Толик Рыжиков – обычный школьник. Немного ленивый, немного хвастливый, ну и ещё иногда любит приврать. И вот однажды ему в руки попал коробок со спичками, да не с простыми, а с волшебными. Что ни загадай – всё исполнят. Тут-то жизнь Толи и перевернулась с ног на голову, ведь оказалось, что у любого желания есть своя цена…
У главных героев повестей «Карусели над городом» и «А, Б, В, Г, Д и другие…», учителя физики Алексея Палыча и его помощника Бори, произошло нечто не менее удивительное – в их лаборатории вдруг поселился… инопланетянин! Гость из космоса прибыл на Землю с важной миссией – научиться у людей испытывать эмоции. Однако пришельцу ни в коем случае нельзя раскрывать себя никому, кроме своих новых друзей. Вот только в маленьком городке, где из каждых троих двое знакомы, сохранить в тайне визит посланца с далёкой планеты Алексею Палычу и Борьке будет ох как непросто!
В 1971 году по мотивам повести «Шёл по городу волшебник» вышел фильм «Тайна железной двери», снятый режиссёром Михаилом Юзовским. А сюжет истории «Карусели над городом» лёг в основу другого фильма, «Летние впечатления о планете Z».
v 1.0
Иллюстрации Сергея Спицына («Шёл по городу волшебник»), Юрия Бочкарёва («Карусели над городом», «А, Б, В, Г, Д и другие…»)
© Ю. Г. Томин (наследник), 2023
© Ю. К. Бочкарёв (наследник), иллюстрации, 2023
© С. Н. Спицын (наследник), иллюстрации, 2023
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023
Издательство Азбук®
Милиционеры очень любят детей. Это каждый знает. Любят они не только своих детей, а всех подряд, без разбору. Не верите – посмотрите детские фильмы. В фильмах милиционеры всегда улыбаются детям. И всё время отдают честь. Как только постовой увидит мальчика, так сразу же бросает свои дела и мчится, чтобы отдать ему честь. А если девочку увидит – тоже мчится. Наверное, ему всё равно – мальчик или девочка. Главное – успеть отдать честь.
Если же кому-нибудь попадается милиционер, который не улыбается и не отдаёт честь, то это ненастоящий милиционер.
А всё-таки хорошо, что ненастоящие милиционеры иногда встречаются.
В Ленинграде вот есть один такой. И если бы его не было, то ничего не случилось бы с Толиком Рыжковым…
А случилось вот что.
Шёл Толик по проспекту.
Рядом с ним, по мостовой, медленно ехала сине-красная «Волга». Из динамиков, установленных на крыше «Волги», на всю улицу гремел оглушительный и радостный голос диктора:
«Граждане, соблюдайте правила уличного движения! Несоблюдение этих правил часто приводит к несчастным случаям. Недавно на Московском проспекте гражданин Рысаков пытался перебежать дорогу впереди идущей автомашины. Водитель не успел затормозить, и гражданин Рысаков был сбит автомашиной. С переломом ноги он был доставлен в больницу. Граждане, помните: несоблюдение правил уличного движения ведёт к несчастным случаям…»
Толик шёл рядом с «Волгой» и сквозь боковое стекло видел лейтенанта милиции с микрофоном в руках. Лейтенант был молодой и какой-то очень чистенький. Было странно, что у него такой оглушительный голос, хотя бы и по радио.
Толик внимательно, насколько было видно вперёд, оглядел мостовую, стараясь угадать, в каком месте произошло всё это с гражданином Рысаковым. Но угадать было невозможно. В обе стороны, одна за другой, катились машины. Здоровенный самосвал, шлёпая шинами по асфальту, быстро отставал от вертлявого «москвича», а их обоих, пренебрежительно пофыркивая, обгоняла тяжёлая чёрная «чайка». И все они проезжали, может быть, над тем местом, где «недавно» лежал неосторожный Рысаков…
«А что, – подумал Толик, – если бы это случилось не „недавно“, а сейчас! Только чтобы машина объехала Рысакова… И – чтобы врезалась в трамвай… Но только чтобы водитель остался цел… А трамвай – сошёл с рельс… Но – чтобы пассажиры все остались целы. А движение по всей улице – остановилось… И тогда нельзя было бы перейти улицу… И я не пошёл бы в школу…»
Толик остановился и стал разглядывать пешеходов, которые перебегали улицу, ловко увиливая от автомобилей.
Сине-красная «Волга» ушла далеко вперёд. Толик опасливо покосился на неё и тоже побежал. Он юркнул между двумя автобусами, пропустил трамвай, «скорую помощь» и влетел на тротуар перед самой булочной. Толик направился было к двери и вдруг прямо перед собой увидел милиционера. Тот стоял и смотрел на Толика. Он не отдавал честь и не улыбался.
– Ну, иди сюда, – сказал милиционер.
– Зачем? – пробормотал Толик.
– Иди, иди.
Цепляясь носками за асфальт, Толик подошёл ближе.
– Вам в школе объясняли, как нужно переходить улицу? – спросил милиционер.
Голос у него был не сердитый и не насмешливый, а какой-то скучный.
– Нам не объясняли, – на всякий случай сказал Толик.
– А ты сам не знаешь, где можно переходить улицу?
– Мне в булочную надо, – тихо сказал Толик.
Милиционер молчал.
– Я очень торопился…
Милиционер молчал.
– У меня мама больная, – уже увереннее сказал Толик. – А в школу я вообще не хожу никогда. Я за мамой ухаживаю. Мне просто некогда ходить в школу.
– Чем же она болеет? – спросил милиционер.
– У неё раны… – сказал Толик и вздохнул. – От снарядов… и от бомб… и от пуль… Она на фронте воевала. Раньше она мало болела, а теперь – каждый день. И папа – тоже в больнице. Он в милиции работает. Его преступники ранили.
– Как фамилия-то? – спросил милиционер уже не скучным голосом.
– Павлов.
– Вроде слышал про такого, – сказал милиционер после раздумья. – Значит, и в школу тебе ходить некогда?
– Совсем некогда, – вздохнул Толик.
– Ну, беги в свою булочную.
Понурясь, Толик медленно направился к дверям. Вид у него был очень печальный.
В булочной Толик так же медленно ходил между прилавками, шаркал ногами, горбился и думал, что, наверное, многие замечают, какой у него несчастный вид, и догадываются о том, что у него больная мама и отец ранен преступниками.
Опустив батон в сумку и чуть не волоча его по полу, Толик вышел из булочной. Милиционер стоял на прежнем месте. Он всё-таки не отдал честь и не улыбнулся, но слегка кивнул. Мотнул головой и Толик. Теперь он ничуть не боялся милиционера.
Прежде чем перейти улицу, Толик посмотрел налево. Он ступил на мостовую и посмотрел направо. И в этот момент увидел Мишку Павлова. Мишка бежал прямо к нему и орал на всю улицу:
– Толик! Анна Гавриловна сказала, чтобы нам с тобой сегодня в школу прийти на час раньше!
Толик отвернулся, как будто Мишка кричал кому-нибудь другому. Но Мишка налетел на него и опять заорал в самое ухо:
– Я сам её видел! Она сама сказала!
Толик посмотрел на милиционера. Тот уже не стоял на месте, а медленно шёл прямо к ним.
Тихонечко, боком Толик двинулся по тротуару. Милиционер пошёл быстрее. И тогда Толик бросился бежать со всех ног.
Мишка, разинув рот, постоял, посмотрел, как убегают от него милиционер и Толик, и тоже побежал за ними.
Толик ничего не видел. Если бы ему в эту минуту подвернулась машина, он, наверное, сбил бы машину. Если бы на пути оказалась река, он, конечно, перепрыгнул бы через реку. Он старался изо всех сил, потому что на свете нет ничего хуже, чем убегать от милиционера.
Мишка давно уже отстал, а Толик ещё и не разогнался как следует. Милиционер, наверное, тоже ещё не разогнался. Он бежал далеко, но догонял понемножку.
На улице останавливались прохожие. Их удивлённые лица мелькали мимо Толика быстро, как фонари в метро.
Стук сапог сзади становился всё ближе. Толик метнулся к дому и вбежал в парадную. Тут была ещё одна дверь – во двор. Он открыл её, и в этот момент сзади зацокали по ступеням сапоги милиционера. Толик захлопнул дверь и услышал, как она тут же открылась за спиной. Он уже совсем было хотел остановиться, как увидел слева несколько низеньких домиков – гаражей. Между двумя домиками была узкая щель. Толик бросился в эту щель и почувствовал, как что-то схватило его и потащило назад. Но тут же он выскочил из щели, и почему-то бежать стало легче.
Мальчишки, столпившиеся по другую сторону гаражей, так ничего и не поняли. Они видели, как промелькнуло что-то и вслед за ним промелькнуло ещё что-то, а теперь во дворе стоял милиционер и, разглядывая, вертел в руках сумку с батоном. Он постоял немного и пошёл к воротам. Мальчишки посмотрели ему вслед и снова принялись рисовать на дверях гаражей звёзды и писать мелом, что «Тоська + Вовка = любовь».
А Толик долго ещё не мог остановиться. За его спиной уже никто не топал, но он на всякий случай пробежал ещё четыре двора, пролез сквозь какую-то трубу, спрыгнул с какой-то крыши и оказался в маленьком дворике.
Лишь теперь он понял, что за ним уже никто не гонится. Толик осматривался, ища дверь или ворота, через которые можно было бы выйти, но видел только гладкие стены. Это был очень странный двор. Высокие стены – без окон и балконов – уходили вверх, под самое небо. Двор был круглый, как колодец, и посреди него стояло что-то большое и круглое, как консервная банка.
Толик завертел головой, стараясь найти сарайчик; с которого он спрыгнул, но никакого сарайчика не было.
В здании, похожем на консервную банку, оказалась дверь. Толик отворил её и очутился в просторном помещении. Это было очень странное помещение. Откуда-то сверху, с невидимого потолка, один за другим медленно опускались голубые шары. У самого пола они вспыхивали голубым светом и гасли, как будто проваливались. Один за одним плыли они сверху вниз и лопались, освещая всё вокруг мерцающим светом.
Потом он увидел мальчика.
Мальчик сидел за длинным столом. На одном конце стола высилась груда спичечных коробков. Мальчик взял один коробок, внимательно осмотрел его и переложил на другой конец стола.
– Триста тысяч один, – сказал он.
Толик подошёл поближе.
Мальчик, не глядя на Толика, взял ещё один коробок.
– Триста тысяч два.
– Эй, ты чего тут делаешь? – спросил Толик.
– Триста тысяч три, – сказал мальчик.
– Как отсюда выйти? – спросил Толик. – Где тут ворота?
– Триста тысяч четыре, – сказал мальчик.
Толику стало не по себе. Он даже подумал, что это не живой мальчик, а какой-нибудь электрический, вроде робота. Такой был в кинокартине «Планета бурь». Там робот, похожий на человека, ходил на двух ногах и даже разговаривал дребезжащим, как будто железным голосом.
Толик протянул руку к плечу мальчика и тут же отдёрнул её, словно испугался, что его ударит электрическим током.
– Триста тысяч пять, – сказал мальчик.
Толик начал сердиться. Он был не робот, а живой человек. И потому он умел сердиться. А этого, как известно, не умеет делать даже самый лучший и самый электрический робот.
– Триста тысяч шесть, – сказал мальчик.
Толик почувствовал, что он уже не просто сердится, а прямо-таки злится.
– Триста тысяч семь, – сказал мальчик.
Толик почувствовал, что он уже не просто злится, а прямо-таки лопается от злости.
– Триста тысяч восемь, – сказал мальчик.
«Ну ладно, – подумал Толик. – Сейчас ты у меня замолчишь». Толик вытянул руку и провёл ладонью по спине мальчика, стараясь найти кнопку, которой он выключается. Спина оказалась тёплой и совсем не железной.
– Триста тысяч девять, – сказал мальчик, поднял голову и посмотрел на Толика странными голубыми глазами.
– Ты что, оглох?! – крикнул Толик. – Ты, может быть, глухой, да?
– Я всё слышу, – ответил мальчик. – Триста тысяч десять…
– Сейчас ты у меня получишь! – рассвирепел Толик. – Я тебе покажу, как дразниться. Я тебе покажу триста тысяч! Получишь раза два, тогда узнаешь, где триста тысяч!
– Не мешай, – сказал мальчик. – Ты же видишь – я только что начал новую тысячу.
– Мне всё равно – новую тысячу или новый миллион! – сказал Толик. И вдруг остановился, увидев, как при слове «миллион» глаза мальчика засветились странным голубым светом.
Внезапно у Толика прошла вся злость. Он вдруг подумал, что всё это очень странно: и двор без ворот, и комната без окон, и какие-то тысячи, и этот мальчик, хоть и не электрический, но, наверное, ненормальный. И как только он подумал об этом, ему снова стало страшно.
– Миллион… – повторил мальчик. – Это важнее всего на свете. Но это так трудно… У меня очень мало времени. Но если ты знаешь про миллион, я могу поговорить с тобой две минуты. А потом ты уйдёшь. Ладно?
– Я могу и сейчас уйти; ты покажи, где ворота, – сказал Толик.
– Не знаю… – вздохнул мальчик. – Зачем нужны ворота? Мне они совсем не нужны. Мне нужно набрать миллион.
– Какой миллион?
– Миллион коробков. Ровно миллион. И тогда у меня будет больше всех в мире.
– Зачем тебе столько? – спросил Толик.
– Так у меня же будет больше всех в мире.
– Ну и что из этого?
– Вот и всё, – сказал мальчик. – Больше всех в мире! Понимаешь?
– Понимаю, – послушно ответил Толик.
Он ничего не понимал. Он просто боялся молчать. Если он замолчит, то мальчик снова начнёт считать коробки.
– А сколько ты уже набрал? – спросил Толик.
– Триста тысяч десять.
– Здо́рово! – сказал Толик, стараясь показать, что ему не страшно. – Набрал – и хорошо. Теперь пойдём во двор, и ты мне покажи, где ворота. Знаешь, я от милиционера удирал… Ох и бежал здóрово! Но ты тоже молодец: сколько коробков набрал. Теперь можешь показать, где ворота?
– Зачем мне ворота… – грустно сказал мальчик. – Мне нужен миллион коробков. Тогда мне хватит их на всю жизнь.
– На какую жизнь? – спросил Толик и, взяв коробок, повертел его в руках. – Обыкновенный коробок. Зачем тебе на всю жизнь?
Но едва Толик прикоснулся к коробку, мальчик вскочил из-за стола, и глаза его снова вспыхнули странным голубым светом.
– Не трогай! – закричал он. – Это не твоё. Это всё мои коробки. Уходи отсюда! Две минуты кончились. Уходи! Оставь коробок!
Толик попятился от стола. Он хотел повернуться и бежать, но глаза на лице мальчика разгорались всё ярче, они становились всё голубее и прозрачнее, а Толик пятился и пятился, но не мог отвернуться, словно боялся, что его ударят в спину.
Толик отступал, и стол казался ему всё меньше и меньше. Около стола прыгала и бесновалась маленькая, будто игрушечная, фигурка мальчика. Она размахивала тоненькими ручками и грозила кулачками величиной с горошину. А на её лице, будто две звезды, мерцали два холодных голубых огонька.
– Оста-а-а-вь коробо-о-ок… – донёсся до Толика далёкий голос.
Этот голос словно подтолкнул его. Толик зажмурился и бросился бежать не разбирая дороги. Мимо него мелькали какие-то стены и дома. Потом стали мелькать улицы и города. Затем, уже внизу, поплыли реки и горы. Солнце торопливо бежало по пустому тёмному небу. Но вот и солнца не стало: всё вокруг слилось в одну серую полосу, беззвучно уносящуюся назад.
«Я, наверное, сплю, – подумал Толик. – Я видел тёмное небо… Значит, уже ночь и я сплю… Нужно проснуться. Нужно попробовать шевельнуть рукой, и тогда сразу проснёшься…»
Толик шевельнул рукой и открыл глаза.
На синем небе, как приклеенное, застыло солнце. Оно больше никуда не мчалось. И улица была та же самая. И булочная. Пристально глядя на Толика, подходил тот самый милиционер. А рядом стоял Мишка Павлов и орал:
– Я сам её видел! Она сама сказала!
«Я ещё не проснулся, – подумал Толик. – Наверное, плохо шевельнул рукой. Ведь бывает же так: думаешь, что ты проснулся, а на самом деле ещё спишь и во сне видишь, будто проснулся».
Толик снова дёрнул рукой. Что-то зашуршало, застучало у него в кулаке. Толик разжал кулак и глянул вниз. На ладони лежал спичечный коробок. Он был настоящий.
И Мишка был настоящий, потому что он заорал ещё громче:
– Ты что, оглох? Неси свой батон домой и бежим в школу!
И милиционер был настоящий. Он взял Толика за руку и сказал:
– Если ты с такого возраста врать научился, что же из тебя дальше вырастет? Ну-ка, повтори, чем болеет твоя мама?
Толик молчал. А Мишка, хоть и не понял пока ещё ничего, во всё же решил заступиться за друга. Он насупился и сурово глянул на милиционера.
– У него мама и не больная совсем. Чего вы её больной обзываете? Она совсем здоровая.
– Вот и мне так кажется, – ответил милиционер и потянул Толика за рукав. – Пойдём со мной, мальчик.
Когда человек идёт по улице рядом с милиционером, то всем ясно, что его ведут в милицию. И когда его ведут, то понятно, что ничего хорошего он не сделал.
Толик шёл по улице рядом с милиционером, и ему казалось, что на него смотрят все прохожие. Конечно, они думали, что он разбил окно, подрался или украл чего-нибудь. И Толик боялся встретить кого-нибудь из знакомых.
А прохожие смотрели на Толика с любопытством и почему-то улыбались. Особенно не понравился Толику один толстый дядька. Мало того, что он сам был толстый! Мало того, что он нёс под мышкой расстёгнутый толстый портфель, набитый толстыми апельсинами! Мало даже того, что улыбаться он начал чуть ли не за сто метров до Толика! Он ещё и сказал, проходя мимо:
– За что забрали, товарищ старшина? Отпустите. Его мама ждёт.
И засмеялся, очень довольный своей толстой шуткой.
Старшина буркнул что-то непонятное. А Толик подумал: «Вот хорошо, если бы забрали сейчас этого толстого дядьку в милицию. И отобрали бы апельсины. И сидел бы он за решёткой, и плакал, и просился, чтобы его отпустили. А дома сидели бы у окна и плакали его толстые дети, потому что им никогда в жизни уже никто не принесёт апельсинов».
Толстяк уже прошёл, а Толик, выворачивая шею, всё ещё смотрел ему вслед. Вдруг произойдёт чудо и толстяка всё-таки заберут. Толику очень хотелось этого. А когда очень хочешь, то ведь может случиться и чудо… Вот он сейчас пойдёт через дорогу и будет переходить её неправильно – немного правее или немного левее белых кнопок на асфальте или пойдёт по красному свету. Тогда – свисток, и… толстые дети никогда не получат апельсинов.
А толстяк между тем подошёл к краю тротуара и… Чудо! Произошло чудо, о котором мечтал Толик! Толстяк переходил улицу между двумя рядами белых кнопок. И тут всё было правильно. Но он шёл по КРАСНОМУ свету! Вот оно, чудо, которое всегда может случиться, если его очень хочешь!
Но оказалось, что вышла только одна половина чуда. Вторая, главная половина, не получилась. Напрасно Толик ждал свистка. Толстяк спокойно перешёл улицу и протиснулся в двери продуктового магазина. И Толику стало до слёз обидно. А тот, кто должен был забрать толстяка, в этот самый момент легонько подтолкнул Толика в спину и сказал:
– Не задерживайся, мальчик, не задерживайся. Мне на пост нужно возвращаться.
Уже в третий раз попадался навстречу Мишка Павлов. Каждый раз он забегал вперёд и проходил мимо, подмигивая левым глазом. Всем видом он старался показать, что он с Толиком заодно. Но помочь Мишка, конечно, ничем не мог. Даже тем, что, отойдя на безопасное расстояние, строил рожи спине милиционера. Возле милиции Мишка отстал, и Толику стало совсем тоскливо. Вдвоём было как-то веселее.
В отделении милиции за барьером сидел капитан и писал что-то в толстом журнале. Увидев Толика и старшину, он усмехнулся:
– Вы зачем, Софронов, ребёнка привели? Разве забыли, что у нас детская комната на ремонте?
– Так точно, забыл, товарищ капитан, – сказал старшина.
– А может, вы не забыли, а просто на посту стоять надоело? Решили прогуляться?
– На улице – погода, товарищ капитан, – сказал старшина. – Это не зима. Сейчас на улице одно удовольствие. А вот мальчик, товарищ капитан, очень странный. С одной стороны, говорит: мать у него на фронте погибла…
– Не погибла, – едва слышно возразил Толик. Но его никто не услышал.
– С другой стороны, – продолжал старшина, – отец, говорит, преступниками ранен. А сам, между прочим, неправду говорит. Это и товарищ его подтвердил. Как фамилия товарища-то? – повернулся старшина к Толику.
– Павлов… – совсем тихо проговорил Толик.
– Вот-вот, – сказал старшина, – а сам, между прочим, тоже Павловым назвался. И через дорогу ходит, где ему вздумается.
Услышав последние слова старшины, Толик вздрогнул и жалобно шмыгнул носом. Лишь сейчас он вспомнил, что назвал старшине не свою, а Мишкину фамилию. Какое за это полагается наказание, он не знал, но уж, наверное, самое маленькое – тюрьма или в школе поставят двойку за поведение.
– Хорошо, товарищ Софронов, идите, – приказал капитан. – Только больше мне тут детский сад не устраивайте и пост по пустякам не бросайте. Не первый месяц служите. Пора привыкать. Ясно?
– Так точно, – сказал старшина и ушёл.
– Ну-ка, Павлов, – сказал капитан. – И объясни, пожалуйста, где тебя так врать научили.
– Почему… врать… – запинаясь, пробормотал Толик.
– Потому что никакой ты не Павлов. Верно?
– А как моя фамилия? – спросил Толик.
– Это ты сейчас мне и скажешь.
Капитан, усмехаясь, смотрел на Толика, и было понятно, что фамилию сказать всё-таки придётся.
– Рыжков.
– Ну вот, теперь ты говоришь правду. Это сразу видно, когда человек правду говорит, а когда врёт. Молодец. Твоя мама когда на работу уходит?
– К двум часам, – ответил Толик и победоносно посмотрел на капитана. Сейчас-то он уж точно говорил правду, и капитан ни на чём не мог его поймать. Кроме того, судя по выражению лица капитана, тот вовсе не собирался сажать Толика в тюрьму.
– К двум часам мама ходит на работу, – задумчиво повторил капитан и спросил: – Та самая, которую на фронте убили?
– Я не говорил, что убили! – возмутился Толик. – Это он всё выдумал. Я говорил, что её ранили и она дома лежит.
– Так она, значит, лёжа на работу ходит?
Толик ничего не ответил, лишь вздохнул. Чего тут говорить. Не была мама на фронте. А если ещё про папу спрашивать, то совсем плохо дело. Папа, наверное, ни одного преступника в жизни не видел.
– Насчёт папы и преступников, – сказал капитан, – мы лучше и говорить не будем. Вдруг ещё какая-нибудь неприятность выйдет. Верно?
Толик опять ничего не ответил. Он поднял руку и сдвинул кепку на затылок, потому что ему вдруг стало жарко.
– Что у тебя в руке? – спросил капитан.
Толик разжал кулак и протянул капитану коробок со спичками, о котором он давно уже забыл. Капитан взял коробок, раскрыл, вынул одну спичку, повертел её в руках. Спичка была какая-то странная – без головки. Капитан переломил её и бросил в пепельницу.
– Куришь?
– Честное слово, нет! – испуганно сказал Толик. – Хоть у кого спросите.
– Верю, – сказал капитан. – На этот раз верю. Врать ты, Рыжков, любишь. Но не умеешь. Улицу переходить, как полагается, ты, конечно, умеешь. Но не любишь. Говори-ка мне быстро номер школы и класс, в котором ты учишься. Я позвоню директору. А может быть, и не позвоню, если с этого дня ты будешь вести себя как полагается.
– Я больше не буду, – всхлипнул Толик.
– Вот я и посмотрю, будешь ты или нет. Говори номер школы и беги домой. А то мама уже думает, что ты пропал вместе с батоном.
Капитан взял ручку и приготовился записывать. Но едва Толик раскрыл рот, за дверями отделения раздался какой-то шум, затем топот. Дверь отворилась, и два милиционера втащили в комнату здоровенного парня, который изо всех сил упирался. Милиционеры с трудом подтащили его к барьеру, и он встал, покачиваясь и утирая лиловую рожу рукавом пиджака.
– Распивал водку в кафе «Мороженое», – доложил один из милиционеров. – Принёс с собой и наливал из-за пазухи.
– А твоё какое дело? – заорал парень и рванул на себе пиджак. – Если и выпил – так на свои. Где хочу, там и пью! Я, может, с горя пью.
– Тихо, гражданин Зайцев, – спокойно сказал капитан. – Вы не к приятелю в гости пришли, а в милицию. Причём в нетрезвом виде. А горе ваше мы хорошо знаем. Работать не хотите, бездельничаете и пьянствуете – вот и всё ваше горе. Не знаем только, откуда вы на водку деньги берёте.
– Это моё дело, – неожиданно спокойно сказал парень. – Вы, гражданин начальник, свои деньги считайте. А мои на том свете сосчитают.
– Может быть, – согласился капитан. – Но вот то, что мы вам поверили, когда вас из заключения выпустили, – это уже наше дело. Вас на работу устроили – вы трёх дней не проработали. Вам, понимаете, прописку дали в городе, а вы только город позорите. Устраиваете, понимаете, скандалы и пьянство. По старой дорожке пошли?
– Да я… да я ведь… Эх! – дурным голосом крикнул парень и снова рванул на себе пиджак. Он нелепо замахал руками, лицо его перекосилось. Милиционеры придвинулись поближе к нему. Толик подумал, что он сейчас бросится на капитана, и на всякий случай отодвинулся в угол. Но парень никуда не бросился. Он схватился за воротник рубашки и несильно дёрнул. Отлетела верхняя пуговица. Затем покосился на капитана и дёрнул ещё раз. Отлетела ещё одна пуговица.
– Бросьте спектакли устраивать, Зайцев, – сказал капитан. – Это я уже видел.
– Да я… – всхлипнул парень. – Я, может быть, целый день работу ищу. Я, может, оттого и пью, что работы нет. Может, у меня руки горят. Я – ч-человек! Понятно, начальник?
Капитан нахмурился. Он машинально вынул спичку из коробка, переломил её и швырнул на стол.
– Послушать вас, Зайцев, – не человек вы, а прямо голубь. Хотелось бы мне, чтобы вы таким голубем стали. Да не получается…
И тут произошло такое, чего не случалось ещё ни в одном отделении милиции. Не успел закончить капитан фразу, как посреди комнаты что-то вспыхнуло и сразу же превратилось в крутящийся серый вихрь. Тёплая волна воздуха ударила Толика в лицо. Он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел, что на том месте, где только что стоял Зайцев, никого не было.
Оба милиционера смотрели на пустое место.
Капитан вскочил из-за стола и замер, широко открыв глаза. И в ту же секунду с пола взвился белый голубь. Он заметался по комнате, ударяясь головой в окна и дверь, отчаянно хлопал крыльями, шарахался от стены к стене, пока случайно не влетел прямо в форточку и, скользнув между прутьями решётки, оказался на улице. В окно было видно, как он круто взмыл вверх и исчез.
Капитан растерянно посмотрел в угол. Там стоял Толик.
– Твой голубь?
– Н-нет… чес-с… сло… – дрожащим голосом сказал Толик.
Капитан выскочил из-за перегородки и подбежал к милиционерам.
– Где задержанный?!
– К-к-кажется… у-у-шёл… – запинаясь, проговорил один из милиционеров.
– Догнать! – закричал капитан. – Догнать немедленно!
– Е-е-есть… – отозвался второй милиционер, и все трое, вместе с капитаном, выбежали на улицу.
Толик из своего угла со страхом оглядывал комнату. Никогда ещё не приходилось ему переживать столько приключений в одно утро. Сначала он даже не подумал, что теперь можно спокойно уйти и капитан никогда уже не узнает номера его школы. Толик боялся пошевелиться. Кто его знает… Может быть, стоит шевельнуться, и в комнате снова появятся милиционеры и пьяный Зайцев. Сегодня всё может случиться. Толик посмотрел на окно. Может быть, это всё-таки сон? Разве не бывает, что человеку снятся милиционеры, голуби, пьяные и даже мальчики со странными голубыми глазами? Бывает. Конечно бывает. Только почему на одном из прутьев решётки за окном прилепилось и дрожит белое пёрышко? Оно как раз на уровне форточки, в которую вылетел голубь. И что это за куча тряпья на полу у самого барьера?
Наконец Толик решился выйти из своего угла. Осторожно, боком, он подошёл к барьеру. На полу лежала одежда. Сверху был пиджак, из-под него выглядывали две брючины. Из рукавов пиджака торчали обшлага рубашки. Это была одежда Зайцева. Она лежала так, как будто ещё хранила форму человеческого тела. Удивительно, что её не заметили милиционеры. Наверное, очень торопились.
Пока ещё ничего не понимая, Толик тронул пиджак носком ботинка и отскочил в сторону. Он боялся, что из-под одежды выскочит пьяный Зайцев. Но никто не выскочил. Пиджак сдвинулся в сторону, и показались ботинки, не чищенные, пожалуй, лет сто.
Сомнений не было. Всё это принадлежало Зайцеву.
Но даже если Зайцев был фокусником, если он умел выскакивать из одежды за одну секунду, всё равно он не мог убежать без ботинок. Это уж Толик знал точно. Ботинки были зашнурованы. И на всём свете нет такого человека, который умеет снимать ботинки не расшнуровывая. Даже если он пьяный или фокусник.
Внезапно Толик снова вспомнил мальчика со странными голубыми глазами и его отчаянный крик: «Оста-а-авь коро-о-бо-ок!..» Почему он так кричал, если у него было ещё триста тысяч таких коробков? Неужели ему жалко одного коробка? Ведь Толик и взял-то его случайно.
И опять Толик подумал, что всё это ему снится. Только сон какой-то уж слишком длинный, и непонятно, почему он никак не может кончиться.
Толик подошёл к барьеру и, просунув руку, дотянулся до коробка, который отобрал у него капитан. Он потряс рукой, и спички забрякали в коробке. Да, это был тот самый коробок. И значит, сон тут ни при чём, потому что Толик никогда не носил с собой спичек.
И вдруг Толику всё стало ясно. Это было невероятно, сказочно, необыкновенно и в то же время совершенно просто, если допустить, что на свете ещё могут случаться чудеса.
Зазвонил телефон на столе капитана. Толик вздрогнул и, словно очнувшись, бросился к двери. Он выскочил на улицу и пустился бежать со всех ног. На этот раз Толик быстро устал: слишком много приходилось ему сегодня бегать. Он свернул в какую-то подворотню и остановился, тяжело дыша. Мимо прошла незнакомая женщина и подозрительно, как показалось Толику, взглянула на него.
– Не набегался ещё? – спросила она.
– Извините… – робко сказал Толик, пряча руку с коробком за спину.
Женщина ушла. Толик поднёс коробок к самым глазам и стал внимательно его рассматривать. Коробок был обыкновенный. Вернее, он казался обыкновенным. И во всём мире лишь Толик да, может быть, ещё мальчик со странными голубыми глазами знали, что коробок был ВОЛШЕБНЫЙ!
Зайцев никуда не исчез. Он ПРЕВРАТИЛСЯ в голубя. «Хотелось бы мне, чтобы вы стали голубем…» – сказал капитан. И Зайцев СТАЛ голубем. Он стал голубем потому, что капитан в это время переломил спичку из коробка, принадлежавшего мальчику со странными голубыми глазами. И если бы капитан знал, что это за коробок, он сразу понял бы, что Зайцев никуда не убежал, а на его глазах вылетел в форточку. Теперь они до вечера будут ловить Зайцева, а Зайцев, распушив хвост, будет прохаживаться по тротуару перед самой милицией и подбирать крошки.
Так думал Толик. Но чем больше он уверял себя в том, что коробок волшебный, тем страшнее ему становилось. Если этот коробок может превратить человека в птицу, то неизвестно, что он может выкинуть с ним, с Толиком. Хорошо, если ещё превратит в голубя, – хоть полетать можно. А если, например, в свинью? Придёт Толик в класс. Анна Гавриловна начнёт его спрашивать, а он будет только хрюкать! Толик на минуточку представил себе, как ребята таскают его за хвост, а он вырывается и визжит поросячьим голосом. И нельзя никому пожаловаться, потому что ни один человек не станет разговаривать со свиньёй.
Чем больше думал он о своей будущей поросячьей жизни, тем опаснее казался ему коробок. И ещё показалось Толику, что коробок в его руках как будто стал нагреваться. Что произойдёт дальше, Толик дожидаться не стал. Он решил, что на сегодня приключений хватит, швырнул коробок на землю и пошёл прочь.
Пройдя один квартал, он снова вышел к булочной. Видно, сегодня все дороги вели к этой булочной, возле которой прохаживался знакомый постовой.
Толик быстро перебежал на другую сторону улицы и уже хотел свернуть в свой переулок, как вдруг чуть не столкнулся с толстым дядькой. Тот выходил из магазина. Кроме портфеля, в руках у него были теперь ещё и толстые свёртки. Из одного кулька выглядывали толстые сардельки, и дядька придерживал их толстыми пальцами, чтобы они не выпали. Да и сам он стал как будто ещё толще и ещё противнее улыбался своими толстыми губами. Он не заметил или не узнал Толика, и от этого Толику стало ещё обиднее.
И тут Толик подумал: теперь ничего не стоит отомстить толстяку. Ему так захотелось отомстить, что он, позабыв страх перед милиционером, бросился бежать через улицу. Он очень торопился. Он боялся, что толстяк уйдёт прежде, чем он успеет вернуться.
Пулей Толик ворвался в подворотню. Коробок лежал на прежнем месте. Толик схватил его и помчался обратно.
Толстяк уже заворачивал за угол. Толик отвернулся к стенке дома, сломал спичку и шёпотом сказал:
– Хочу, чтобы этого толстого забрали в милицию.
Толстяк уже почти скрылся за углом. Постовой спокойно прохаживался по улице. Вдруг он остановился, подозрительно посмотрел вслед толстяку, поднёс к губам свисток и, отчаянно свистя, побежал наискосок через улицу. Он быстро догнал толстяка и сказал:
– Гражданин, пройдёмте в отделение.
Толстяк, ничего не понимая, повернулся к нему:
– Это вы мне?
– Вам, гражданин.
– Но за что? Что я сделал?
– Ничего не знаю, гражданин. Пойдёмте со мной.
Толстяк тяжело вздохнул, поправил расползающиеся свёртки и покорно пошёл вслед за милиционером.
Дверь Толику открыла мама. Ничего хорошего в этом не было. Он думал, что мама уже ушла на работу. Она возвратится вечером. А вечером можно было лечь спать пораньше. Никто не станет будить единственного сына, чтобы выругать его за утренние дела.
– Так… – сказала мама.
Мамино «так» тоже не предвещало ничего хорошего. Толик молча шмыгнул мимо неё в ванную. Там он открыл сначала горячую, потом холодную воду, потом сделал среднюю и долго мыл руки. Мама стояла в дверях ванной и молча наблюдала за Толиком. Пришлось мыть и лицо. С мылом. Но мама не уходила. Тогда он стал чистить зубы. И тут мама не выдержала.
– Ты где был? – грозно спросила мама.
– У-гр-р-р… бул… кр-р-л… – ответил Толик, не вынимая изо рта зубную щётку.
– Положи щётку.
Толик вынул щётку и набрал в рот воды.
– Ты где был? – снова спросила мама.
– Очень холодная вода, – сказал Толик и пустил погорячее.
– Я спрашиваю: ты где был?
– Я?
Мама взяла с вешалки полотенце, вытерла Толику рот и вытолкнула его из ванной. Толик хотел удрать в комнату, но мама взяла его за шиворот. Притащила на кухню и усадила на табуретку. Перед Толиком стояла тарелка остывшего супа. Толик схватился за ложку, надеясь оттянуть расплату.
– Не смей есть! – сказала мама.
– А я как раз не хочу есть, – тонким голосом отозвался Толик. – Знаешь, мама, у меня аппетита нет.
– Я тебе покажу «не хочу»! Ешь немедленно!
Толик запустил ложку в суп. Но мама быстро поняла свою оплошность.
– Положи ложку! Отвечай, где был.
– Знаешь, мама, – сказал Толик, – я по улице шёл, а там такое большое движение…
– Я опоздала на работу, – сказала мама. – Я всё время стояла у окна. Я думала, ты попал под автобус.
– Это не я попал, а Русаков. Но ты не бойся, его отвезли в больницу.
– Я боюсь, что ты растёшь бессовестным негодяем, – сказала мама, и в глазах её появились слёзы.
Теперь Толику на самом деле расхотелось есть. Он очень не любил, если мама плакала. Тогда он просто не знал, что делать. Ему было жалко на неё смотреть. И хотелось убежать из дому, чтобы не видеть, как она плачет. Но сейчас убежать было невозможно.
Толик посопел, повздыхал и принялся утешать маму.
– А знаешь, чего я на улице видел! – сказал он. – Там на улице один дяденька купил сардельки. Толстый такой. А один мальчик украл у него сардельку и побежал. А милиционер за ним погнался. И я тоже погнался. Я его первый догнал. А милиционер сказал мне спасибо и записал адрес, чтобы позвонить в школу. Этого милиционера преступники ранили. А я…
Но мама не дала Толику рассказать про преступников.
– Замолчи, врун, – сурово сказала мама. – Почему-то ни с кем другим ничего не случается. Только у тебя всё время какие-то преступники. Мне давно надоело твоё враньё. Три дня не пойдёшь на улицу!
Толик беспокойно завозился на стуле. Конечно, он виноват. Расстроил маму. Но три дня – это уж слишком.
А мама в это время пристально посмотрела на ноги Толика. Толик тоже посмотрел, но ничего особенного не увидел. Впрочем, и мама не увидела. Она услышала. Просто удивительно, до чего у всех мам чуткие уши. Кроме того, у них ловкие руки.
В одну секунду рука мамы оказалась в кармане брюк Толика и вытащила коробок со спичками.
– Толик, ты куришь! – с ужасом сказала мама.
Толик взглянул на коробок. Он совсем забыл про него, как только мама заплакала. И в ту же секунду он понял, что надо делать. Он выхватил коробок из маминых рук, бросился в ванную и сломал спичку.
Когда Толик вернулся в кухню, мама встретила его радостной улыбкой. Она обняла его, погладила по голове и поцеловала в щёку.
– Славный ты у меня мальчик.
– Угу, – ответил Толик.
– Как ты ловко выхватил коробок, – сказала мама. – Я так обрадовалась. Ты просто настоящий спортсмен.
– Мама, ты на работу пойдёшь? – спросил Толик.
– Нет, мальчик, сегодня не пойду. Как же я могу пойти на работу, если тебе нужно погреть суп? Ты ведь устал, бедный, на четвёртый этаж поднимался с этим батоном. А я, глупая, сама не догадалась сходить. А батон-то тебе дали какой грязный! Я сейчас сбегаю за новым.
– Не надо, мама. Я сам его испачкал. Я этим батоном в футбол играл, – сказал Толик, решив до конца выяснить могущество коробка.
– Батоном? В футбол? – спросила мама и засмеялась счастливым смехом. – Смотри, какой молодец! Я догадалась: у тебя не было мяча и ты играл батоном. Я всегда говорила, что ты сообразительный ребёнок. Но я куплю тебе мяч. Может быть, тебе иногда захочется поиграть мячом. Только ты не думай, что я тебя заставлю играть мячом. Если хочешь, играй батоном.
– Купи два мяча. И канадскую клюшку. И две шайбы, – сказал Толик.
– Обязательно, – сказала мама.
Между тем ловкие мамины руки делали всё, что нужно, и вскоре на столе появился подогретый суп, второе и даже банка консервированных ананасов, которые берегли к празднику.
Мама села напротив Толика и с доброй улыбкой наблюдала за тем, как он вылавливает пальцем кружочки ананасов.
– А почему ты не ешь суп и второе? – озабоченно спросила мама.
– Не хочу.
– Правильно, – сказала мама. – Всегда нужно делать только то, что тебе хочется.
Толик доел ананасы и сунул руку в карман – проверить, на месте ли коробок. Мама внимательно за ним следила. Она услышала бряканье спичек и тяжело вздохнула.
– Когда я увидела спички, Толик, – сказала мама, – я очень расстроилась. Я сразу догадалась, что ты начал курить. И я расстроилась потому, что во всех магазинах висят эти глупые объявления: «Детям до шестнадцати лет табачные изделия не отпускаются». А ведь тебе всего одиннадцать. Это просто ужасно, что ты не можешь купить себе папирос. Я теперь сама буду для тебя покупать.
Толик посмотрел на маму. Может быть, она всё-таки шутит? Чего-чего, а уж курить Толика не заставишь. Подумаешь, удовольствие – дышать всяким дурацким дымом!
Но мама, кажется, не шутила. Её доброе лицо просто светилось от удовольствия, что она видит Толика и разговаривает с ним. Сейчас она была готова выполнить любое желание сына. И Толик подумал, что если он вдруг поцелует маму, то она снова заплачет, но на этот раз уже от радости. На какое-то мгновение ему стало неловко, как будто он заставил маму сделать что-то нехорошее. И мама, словно маленький ребёнок, поверила обману и сделалась послушной, ужасно доброй, но перестала быть прежней мамой.
Однако Толик подумал, что всё это не так уж плохо. Ананасы, в конце концов, гораздо приятнее получать, чем подзатыльники. Два мяча и канадская клюшка тоже не помешают. А если искать виноватых, то Толик здесь ни при чём, а виноваты спички и мальчик со странными голубыми глазами.
Всё же, чтобы доставить маме приятное, Толик сказал, что он вовсе не курит и курить никогда не будет. И мама обрадовалась так же, как раньше, когда думала, что Толик начал курить.
Затем мама пошла в комнату и сложила в портфель учебники и тетради Толика. Она специально проверила по дневнику расписание уроков, чтобы положить всё нужное и ничего не забыть.
На прощание она ещё раз поцеловала Толика, открыла ему дверь и всё время махала рукой, пока он спускался по лестнице.
А Толик, спустившись вниз, остановился. Он засунул руку в карман, нащупал коробок и засмеялся от удовольствия.
Началась новая, совершенно сказочная жизнь.
Когда Толик вошёл в класс, все уже сидели на местах. Анна Гавриловна показывала что-то на карте. Она обернулась на скрип двери.
– Добро пожаловать, Рыжков. Ты почему опоздал?
– Я? – спросил Толик.
– Ты, – сказала Анна Гавриловна.
– Я… – произнёс Толик и задумался.
Учительница улыбнулась:
– Не успел ещё придумать?
– Я… нет… – сказал Толик.
– Садись на место, Рыжков.
Анна Гавриловна повернулась к карте и стала объяснять дальше. Толик сел на своё место.
– Отпустили? – спросил Мишка.
– А ты никому не говорил?
– Нет.
– Теперь можешь говорить, мне всё равно, – прошептал Толик и похлопал себя по карману.
– Чего там у тебя? – спросил Мишка.
– Ничего. Много будешь знать – скоро состаришься, – ответил Толик.
– Рыжков и Павлов! – сказала Анна Гавриловна, не оборачиваясь.
Мишка и Толик притихли и стали слушать. Анна Гавриловна рассказывала о том, как изменится карта нашей страны через десять лет. Она говорила о плотинах, которые построят за это время. Говорила о реках, как они разольются шириной чуть ли не с море.
– Я теперь могу любую реку переплыть, – шепнул Толик.
Мишка посмотрел на него и молча постучал по лбу согнутым пальцем. Но Толик даже не рассердился. Мишка ведь не знал ничего.
Потом Анна Гавриловна стала рассказывать о том, какие богатства скрываются на дне океанов: всякие водоросли, которые можно есть, нефть и что-то ещё такое, чего Толик не расслышал, потому что в этот момент говорил Мишке:
– Я теперь и океан любой могу переплыть.
Мишка снова постучал пальцем по лбу. На этот раз Толик обиделся.
– Сам дурак, – сказал он. – Не знаешь ничего – и молчи.
– Рыжков, – сказала Анна Гавриловна, – повтори, что я говорила.
Толик вскочил с места.
– Вы говорили про плотины и про водоросли.
– Что я говорила про плотины и про водоросли?
– Их можно есть.
– Плотины можно есть?
Ребята дружно засмеялись. Мишка тоже засмеялся. Толику стало совсем обидно. Если бы они знали, что у него в кармане, то не смеялись бы, а плакали от зависти.
– Плотины нельзя есть, – буркнул Толик. – Они железные.
– Они бетонные, – сказала Анна Гавриловна. – Ставлю тебе двойку за невнимательность.
Двойку Толику получать не хотелось. Двоек у него в этой четверти не было. Это не очень приятно – в первый раз получать двойку. И Толик сунул руку в карман.
– Ой, Анна Гавриловна, можно выйти на минутку?
– Что случилось?
– Мне… мне плохо…
Анна Гавриловна пожала плечами:
– Иди.
Толик выскочил за дверь. Пока он ходил, учительница открыла журнал и поставила против фамилии Рыжков двойку.
Толик вернулся почти сразу. Он скромно сел на место рядом с Мишкой и уставился на Анну Гавриловну. Учительница подняла голову.
– Рыжков, – сказала она, – я поставила тебе двойку за невнимательность. А теперь… я… переправлю её… на… пятёрку. Я делаю это потому, что… потому… Я не знаю почему. Так нужно. Ты… очень… хороший… ученик… Рыжков.
Анна Гавриловна подняла руку и устало потёрла лоб.
– На сегодня закончим, – сказала она и быстро вышла из класса.
Ребята все как один посмотрели на Толика. Они ничего не понимали. Они знали Анну Гавриловну с первого класса. У неё никогда не было любимчиков. Двойки она всегда ставила за дело. Пятёрки – тоже за дело. Ответил плохо – двойка, хорошо – пятёрка. Толик почти всегда отвечал хорошо. Но сегодня он, конечно, заслужил двойку.
Наконец Лена Щеглова не выдержала.
– Эй, Рыжков, – сказала она. – Отличник Рыжков. Расскажи ещё про железную плотину.
И сразу ребята повскакали с мест и окружили парту Толика.
– Отличник! – закричали они. – Отличник! Плотину съел.
– Она, может, пошутила, – отбивался Толик. – Может быть, у неё голова болит, вот она и ушла.
– Ни чуточки она не пошутила, – сказала Лена Щеглова. – Она переправила двойку на пятёрку. И даже кляксу поставила. Я сама видела. Она из-за тебя ушла.
А Лёня Травин – мальчик, который умел играть на скрипке, – сказал:
– Ты должен извиниться перед Анной Гавриловной.
– Чего мне извиняться! – возмутился Толик. – Я сам себе, что ли, поставил? Она сама поставила! Я за неё отвечать не буду.
– Тогда мы сходим и попросим, чтобы она тебе опять на двойку переправила. Потому что это нечестно, – сказал Лёня.
– И пожалуйста, – засмеялся Толик. – Всё равно она тебя не послушает. Ты лучше на скрипке играй.
– Кто пойдёт со мной к Анне Гавриловне? – спросил Лёня.
Но идти почему-то никто не захотел. Даже Лена Щеглова, хотя она и считала себя самой справедливой девочкой в классе. Наоборот, ребята один за одним стали отходить от парты Толика и рассаживаться по местам. И Лена отошла. Только напоследок она сказала:
– Трусливо и нечестно.
– После уроков получишь, – ответил Толик.
Возле парты остался один Лёня.
– Тогда я один пойду, – сказал он.
– Ха-ха-ха, – сказал Толик. – Ни капельки не страшно.
В этот момент открылась дверь, и в класс заглянул директор. Ребята вскочили. Четвёртый класс здорово боялся директора. Его и пятые классы боялись. И шестые, седьмые, восьмые – тоже. Потому что он мог исключить кого угодно в два счёта.
– Какой у вас урок? – спросил директор.
– Природоведение, – ответила Лена Щеглова.
– А где Анна Гавриловна?
– Она… ушла.
– Куда ушла?
Ребята молчали. Им не хотелось выдавать учительницу. Если директор узнает, что она поставила вместо двойки пятёрку, то может и её исключить в два счёта.
Наконец Лёня, который собирался уходить в музыкальную школу и потому немножко меньше других боялся директора, сказал:
– Очевидно, у неё голова заболела.
– Гм, – сказал директор и вышел.
И сразу все опять набросились на Толика. Ребята кричали, что из-за него теперь попадёт Анне Гавриловне. Может быть, её даже исключат из школы. Тогда Толик пускай лучше в класс не приходит. А Лена Щеглова предложила пойти и всё честно рассказать директору и попросить, чтобы он простил Анну Гавриловну. Тогда все набросились на Лену. Потому что если рассказать, то директор наверняка всё узнает. А так, может быть, и не узнает. В классе стоял такой шум, что никто не услышал, как вошла Анна Гавриловна.
– Почему вы так шумите? – сказала она. – Вас на одну минуту нельзя оставить. Садитесь по местам.
Ребята быстро расселись, поглядывая на Анну Гавриловну. Всем было интересно узнать, что сказал директор. А может быть, директор её и не встретил? Лучше, если бы не встретил.
Учительница сидела за столом, наморщив лоб. Она как будто хотела что-то вспомнить и не могла. И молчала.
Первой не выдержала Лена Щеглова.
– Анна Гавриловна, – сказала она, – а сейчас директор приходил.
– Я знаю, – кивнула Анна Гавриловна.
– А мы сказали, что у вас голова болит…
Анна Гавриловна обвела взглядом класс. Она увидела сияющие лица. Всем было приятно, что они так ловко обманули директора. Анна Гавриловна улыбнулась, и сразу исчезли морщины на её лбу.
– Вот вы какие заговорщики, – сказала она. – А я и не знала…
– Конечно, – ответила Лена. – Вы не бойтесь, Анна Гавриловна. Мы никому не скажем.
– Что же вы не скажете?
– Что вы Рыжкову пятёрку поставили.
– Ничего не понимаю, – сказала Анна Гавриловна. – Конечно, я поставила ему пятёрку. Почему это нужно скрывать? Он очень хорошо отвечал. Я ДОЛЖНА была поставить ему пятёрку.
Ребята переглянулись. Они никак не могли понять, что случилось с учительницей. На время все даже забыли про Толика. А Толик съёжился и сполз немного под парту, чтобы стать незаметнее. Уж он-то знал, в чём тут дело.
– Ничего не понимаю, – повторила Анна Гавриловна. – Почему вы на меня так смотрите? Что случилось, Щеглова?
– Я… я не знаю, Анна Гавриловна… – растерянно сказала Лена и села.
Учительница в недоумении посмотрела на Толика.
– Рыжков, может быть, ты объяснишь, в чём дело? Почему все так волнуются из-за твоей отметки?
– Я… я не знаю…
Толик поднялся за партой и склонил голову набок, будто и ему самому всё было удивительно. В этот момент комок жёваной промокашки стукнул Толика по уху.
– Громов, выйди из класса, – сказала Анна Гавриловна.
Женя Громов молча направился к двери. Его не в первый раз выставляли из класса. Но сегодня все понимали, что Громов пострадал ни за что. Все с сочувствием смотрели на Женю и потихоньку показывали кулаки Толику. Даже Лёня Травин показал кулак, хотя он никогда не дрался. Лёня боялся повредить пальцы. Тогда из него не получится великий скрипач.
Дверь за Громовым закрылась.
– Я жду, Рыжков, – сказала Анна Гавриловна.
Толик покраснел и завозил руками. Он очень жалел, что поступил так неосторожно. Он уже понял, что пятёрки надо получать совсем по-другому. С завтрашнего дня у него будут одни пятёрки. А сейчас… Сейчас надо что-то отвечать.
– Я, Анна Гавриловна, – начал было Толик, но тут же как-то странно дёрнулся и плюхнулся на скамейку. Это Саша Арзуханян, дотянувшись ногой под партой, стукнул его под коленку.
– Арзуханян, сядь на переднюю парту, – сказала Анна Гавриловна.
И Саша Арзуханян, который не боялся спорить даже с самой учительницей, на этот раз молча прошёл по классу и сел на переднюю парту.
– Сядь, Рыжков, – сказала Анна Гавриловна. Она обвела взглядом класс и добавила: – Я всегда думала, что мы с вами друзья. И у нас был уговор: всё честно рассказывать друг другу. Пока я выходила, что-то случилось. Но вы не хотите со мной разговаривать. Я вижу, что вы ко мне стали плохо относиться…
– Нет, Анна Гавриловна! Нет! – закричали ребята.
Но учительница продолжала:
– Подумайте и сами решите, будем мы с вами дальше дружить или нет. А наказывать я никого не буду. Ни Громова, ни Арзуханяна. Можете вести себя как хотите.
Раздался звонок. Анна Гавриловна взяла журнал, указку и вышла из класса. Ребята молчали. Потом Саша Арзуханян сказал:
– Ну ладно, Рыжков, пусть только уроки кончатся…
После уроков Толик вышел из класса последним. Он не пошёл сразу на улицу. Он походил по пустым коридорам, заглянул в спортзал. Там старшеклассники играли в баскетбол. Толик прокрался в зал и сел в уголке на скамейку. Несколько минут его не замечали, но потом мяч откатился к самым его ногам. Потный и свирепый десятиклассник подобрал мяч и закричал на Толика:
– Ты чего под ногами путаешься!
– Я не путаюсь, – сказал Толик.
– Ты ещё у меня поговори! – зарычал десятиклассник.
Толик встал со скамейки и тихонько пошёл к дверям. Бесполезно спорить с десятиклассником. Особенно если он проигрывает. Когда проигрывают, всегда злятся не на того, на кого нужно.
Толик поднялся на второй этаж, заглянул в пионерскую комнату. Там уже никого не было. На третьем этаже тоже никого не было. Лишь в дальнем конце коридора слышалось какое-то поскрёбывание.
Толик побрёл туда. Там была нянечка. Она вытирала пол сырой тряпкой. Она покосилась на Толика, но ничего не сказала. Толик стал смотреть, как она вытирает пол. Наконец нянечка не выдержала.
– Ты чего домой не идёшь? – сказала она. – Сегодня телевизор детский.
– Детский уже кончился, – ответил Толик. – Его в пять показывают.
– Ну всё равно – иди. Не мешайся, – сказала нянечка.
– А хотите, я вам помогу?
– Чего это с тобой сегодня случилось? – удивилась нянечка.
– А я вообще люблю помогать.
– Сказано тебе – иди, – рассердилась нянечка. – Ещё наработаешься.
Делать нечего. Толик медленно спустился по лестнице. Осторожно приоткрыл дверь и выглянул на улицу. За оградой школы, на тротуаре, стояли ребята. У Толика похолодело в животе. Он надеялся, что они уже ушли. Но они не ушли. Они ждали Толика. И вовсе не затем, чтобы пригласить его поиграть в футбол или шайбу.
Там были Женя Громов, Саша Арзуханян, Лёня Травин. Немного в стороне от них стоял Мишка Павлов. Мишка драться не будет, скорее всего – он заступится, потому что Мишка всё-таки друг. Травин тоже не в счёт. Если он придёт домой с поцарапанными пальцами, его за это не похвалят. Зато уж Громов и Арзуханян времени терять не будут. Они всегда ходят вместе, заступаются друг за друга. Их побаиваются даже пятиклассники.
Толик вздохнул и сунул руку в карман. Очень уж ему не хотелось тратить спичку на такие пустяки. Но ничего не поделаешь. Шишки получать ему не хотелось ещё больше.
Толик достал коробок. Прежде чем сломать спичку, он ещё раз выглянул за дверь. Может, ушли? Ну ладно, пускай стоят. Им же хуже. Теперь Толик знал, что загадать. Он сейчас такое загадает, что они не обрадуются.
Толик переломил спичку. Второпях он забыл про Мишку. Конечно, про него не надо было загадывать. Мишка, наверное, остался, чтобы помочь Толику. Но Толик об этом просто не подумал. Он загадал про всех сразу и вышел на улицу.
Ребята увидели его.
– Иди, иди, – сказал Арзуханян. – Иди, не бойся. Из-за тебя Анна Гавриловна с нами поссорилась. Сейчас ты получишь.
– Толик, не бойся! – крикнул Мишка.
– А ты, Павлов, лучше отойди, – сказал Громов. – А то и тебе попадёт.
– Не вмешивайся, Павлов. Я же не вмешиваюсь, – сказал Лёня Травин и засунул поглубже в карман свои драгоценные руки.
– А я и не боюсь! – крикнул Толик. И, чтобы ребята ещё больше разозлились, добавил: – Чихать я на вас хотел. Понятно?
Толик подошёл и встал напротив Арзуханяна. Тогда Мишка тоже подошёл и встал сзади Толика. А Женя Громов встал сзади Мишки.
– Да ты не бойся, – сказал Арзуханян и сплюнул на ботинок Толика, но не попал.
– Да я не боюсь, – ответил Толик и сплюнул на ботинок Арзуханяна и попал.
– Ах так? – сказал Арзуханян.
– Да, так… – ответил Толик.
– Ну, тронь… – сказал Арзуханян.
– А ты тронь, – ответил Толик.
– Я-то трону.
– Попробуй.
– Я-то попробую.
– Чего же ты не трогаешь?
– Я-то трону, – сказал Арзуханян, размахнулся и стукнул Громова.
– Ты чего дерёшься! – закричал Громов и стукнул Мишку.
– Ты чего пристаёшь! – закричал Мишка и стукнул Лёню Травина.
Лёня Травин очень удивился. Он подумал немного, вынул из кармана свои драгоценные руки и стукнул Арзуханяна. Началась свалка. Громов, Арзуханян, Травин и Мишка колотили друг друга, а Толик стоял рядом, но они как будто не замечали его. Они кричали:
– Вот тебе за Анну Гавриловну!
– Вот тебе за пятёрку!
В общем, поднялся такой шум, что ворона, примостившаяся на ночь под крышей школы, проснулась, посмотрела вниз, каркнула и полетела досыпать на другую улицу.
Интереснее всего было то, что Арзуханян всё время пытался стукнуть Громова, хоть они и дружили с первого класса. А Травину, который вообще уж ни в чём не был виноват, больше всего доставалось от Мишки. А сам Травин не обращал на Мишку внимания. Он вцепился в Арзуханяна и выкручивал ему ухо своими музыкальными пальцами.
Всё это продолжалось до тех пор, пока к ним не подошёл какой-то гражданин с веником под мышкой. Наверное, он шёл из бани, потому что лицо у него было красное, распаренное. Недолго думая, он хлестнул Травина по спине веником, затем оттащил Арзуханяна от Громова и сказал басом:
– А ну, кто хочет в милицию?
Больше он ничего не успел сказать. Через секунду на месте драки никого не осталось. Травин, Арзуханян и Громов удирали через проходной двор. Они бежали очень быстро, хотя за ними никто не гнался. А Мишка и Толик улепётывали на другую сторону улицы. Они пробежали квартала два и пошли шагом.
– Ничего себе дела, – сказал Мишка, когда немного отдышался. – Я даже не понимаю, чего я с ними драться стал. Я думал за тебя заступиться. А они тебя даже не тронули. Я драться не хотел. Только знаешь чего… – Мишка оглянулся и прошептал: – У меня руки будто сами размахивались. Честное слово! Я хочу в сторону отойти, а меня будто кто-то не пускает. И руки сами размахиваются… И я – бац! бац! А сам даже не хочу вовсе.
– У тебя, Мишка, руки правда сами размахивались, – подтвердил Толик. – Ты не виноват. Это я виноват. Я про всех загадал, а про тебя забыл загадать, чтобы тебе не драться.
– При чём тут «загадал»? – удивился Мишка.
– При том. Знаешь, у меня чего есть?
– Чего?
– А ты никому не скажешь?
– А я про милицию сказал? – обиделся Мишка.
– Тогда слушай, – сказал Толик. – Сначала ты не поверишь. Но я тебе докажу. У меня есть…
Но тут Толик замолчал. Он вдруг подумал, что Мишке не надо рассказывать про коробок. Конечно, Мишка – друг. Он никому не проболтался про милицию. Но одно дело милиция, а другое – коробок. За этот день Толик так привык к чудесам, что ему казалось, будто он всю жизнь живёт с этим коробком. А Мишка может кому-нибудь проговориться. Тогда у Толика коробок отнимут. Или стащат. Можно сказать, один раз в жизни повезло. Зачем же болтать об этом первому встречному? Конечно, Мишка не первый встречный. И Толик обязательно с ним поделится. Он даст Мишке пять спичек. Или даже десять. А может быть, половину. Но не сейчас. Потом. Завтра. Или послезавтра.
– Так чего у тебя есть? – нетерпеливо спросил Мишка.
– Да ничего у меня нет, – сказал Толик. – Просто я пошутил.
– А ты не врёшь? – подозрительно спросил Мишка.
– Нет. Когда я тебе врал? – спокойно ответил Толик.
– А за что тебя в милицию забрали?
– Дорогу перешёл неправильно.
– Я хотел с тобой вместе в милицию пойти, а потом испугался, – признался Мишка.
– Всё равно ты бы ничего не сделал, – сказал Толик. – Они же сильнее.
– Сильнее, – согласился Мишка.
Некоторое время приятели шагали молча. Они уже подошли к переулку, где жил Толик. И тут Мишка спросил:
– Толик, а почему тебе Анна Гавриловна пятёрку поставила? Ты же плохо отвечал. Я ведь сам слышал.
– Я неправильно загадал… – начал было Толик и спохватился. Конечно, загадал он неправильно. Нужно было загадать, чтобы хорошо ответить. А он сломал спичку и сказал: «Пускай мне поставят пятёрку». Анна Гавриловна ничего не могла поделать. Ей пришлось поставить пятёрку за плохой ответ.
А ребята всё заметили. Про них Толик ведь не загадывал. Больше он такой глупости не сделает. Но Мишке пока знать об этом совсем не обязательно.
– Чего ты неправильно загадал? – спросил Мишка. – Ты уже второй раз говоришь про «загадал».
– Я же не виноват, – сказал Толик. – Она сама поставила. Ты же сам видел.
– Я видел, – согласился Мишка. – Только я ничего не понимаю.
– До свиданья, Мишка, – сказал Толик. – Меня папа ждёт.
– Завтра придёшь? Будем самолёт доделывать.
– А хочешь, я тебе настоящий самолёт подарю? – засмеялся Толик.
Но Мишка, конечно, не догадался, что Толик говорит всерьёз. Он уже привык, что Толик любит сочинять небылицы. И, как всегда в таких случаях, Мишка постучал по лбу согнутым пальцем. И на этот раз Толик не обиделся. Ведь он говорил правду.
Через две ступеньки Толик взлетел на четвёртый этаж.
– Здоро́во, приятель, – сказал папа, открывая дверь.
– Телевизор кончился? – спросил Толик.
– Для вас кончился, для нас начался, – ответил папа. – Двоек много нахватал?
Толик швырнул портфель на стул.
– Одну пятёрочку нахватал, – сказал он небрежно. – Мама дома?
– Мама на работе. Есть будешь?
– Открой баночку ананасов, – попросил Толик.
– Я тебе дам ананасов, – пригрозил папа. – Я уж тут видел одну пустую банку. Твоя работа?
– Мама сама дала.
– Напрасно дала, – сказал папа. – Договорились же – к празднику. Я вообще не понимаю, что с ней сегодня случилось. Она звонила мне на работу и просила купить тебе два мяча, канадскую клюшку и две шайбы. Зачем тебе два мяча и две шайбы?
– Просто так, – сказал Толик. – Я пошутил. Можно один мяч и одну шайбу. Купишь?
– Посмотрим на ваше поведение, – сказал папа. – Ты, старик, на кухне сам справишься? А то у меня второй тайм начинается.
– Ты смотри, – согласился Толик. – Я сам погрею.
– Молодец, старик, ты у меня уже совсем взрослый, – сказал папа и убежал к телевизору.
У папы сегодня было хорошее настроение. Наверное, его команда выигрывала. Он всегда называл Толика «старик», если ему было весело. А маму тогда называл «старуха». Маме это не нравилось. А Толику было всё равно – старик так старик.
На кухне Толик допил остатки ананасного сока из банки. Затем он поставил на плиту кастрюлю с супом, достал из кармана спички и… сразу забыл про суп. Зато вспомнил, как глупо он израсходовал сегодня столько спичек. Эх, если бы начать день сначала. Ведь если говорить всерьёз, то почти все спички были истрачены почти зря.
Первую капитан сломал и выбросил в пепельницу, но ничего не сказал, и она пропала, как самая обыкновенная спичка.
Второй спичкой капитан превратил Зайцева в голубя. Зайцев не понравился Толику. Но оттого, что на свете стало одним Зайцевым меньше, а одним голубем больше, Толику не было никакой пользы.
Третья спичка отправила толстяка в милицию. Это ещё ничего. В другой раз не будет смеяться. Пусть поплачет вместе со своими толстыми детьми.
Четвёртая – маме. Хорошо это или нет, ещё неизвестно. Если купят мяч, клюшку и шайбу, тогда ещё ничего.
Пятая – совсем глупая. Ведь из-за неё пришлось потратить и шестую. А главное, ребята всё равно не забудут про пятёрку. Про них ведь Толик не загадывал. Ещё из этого дела придётся выкручиваться. Вот явится завтра Толик в школу, а его снова начнут спрашивать про пятёрку…
Толик вздохнул. Ничего не поделаешь. Надо потратить ещё одну.
Толик переломил спичку и сказал:
– Пускай ребята забудут про пятёрку.
Толик с сожалением разглядывал обломки спички. Это были мячи, клюшки, отличные отметки, банки ананасов и сотни порций мороженого. Всё это пропадало вместе со спичкой.
«А может быть, я могу загадать ещё какое-нибудь желание?» – подумал Толик и крикнул первое, что пришло в голову:
– Хочу сто сливочных тянучек!
Толик посмотрел на потолок, откуда, как он думал, свалятся тянучки. Но на потолке тянучек не было. Там сидела первая весенняя муха и потирала ладошки.
Одна спичка могла выполнить зараз только одно желание.
Толик выложил на стол все спички и принялся их пересчитывать.
В этот момент в комнате, где сидел папа, раздался оглушительный рёв телевизора. Затем выбежал папа и крикнул:
– Старик, наши ведут два – ноль! Будет тебе клюшка!
Толик быстро прикрыл спички руками, но папа не обратил на них никакого внимания и снова скрылся в комнате.
А Толик моментально собрал спички и отправился спать. Он очень устал сегодня и заснул сразу. Ему снилась прекрасная жизнь, в которой исполняются все желания. Ему снилось всё сразу: горы клюшек, тысячи мячей и ещё, как они с Мишкой летят на космическом корабле «Восток-1», а снизу стоит Гагарин, грозит им пальцем и кричит, чтобы они скорее спускались.
Утром Толик проснулся рано. Он долго лежал с открытыми глазами и всё старался понять, отчего ему сейчас так хорошо и приятно. Он чувствовал себя так, будто сегодня был первый день каникул, а впереди – длинное лето, когда можно каждый день купаться и не ходить в школу. В общем, что-то радостное было впереди, но никак не вспоминалось, что именно.
В коридоре слышались осторожные шаги. Поскрипывал паркет. Это мама тихонько пробиралась на кухню. Тихонько, чтобы не разбудить Толика. На кухню – чтобы приготовить ему завтрак.
Толик слышал, как зашумел газ и звякнуло что-то железное. Потом всё стихло. Наверное, мама прикрыла дверь.
Толик закрыл глаза и стал вспоминать всё в обратном порядке. Вот он летит на спутнике, а внизу – Гагарин. Мишка – рядом. Он в космическом костюме. А Толик – в школьной форме. И как будто он не внутри кабины, а снаружи. Но дышится ему легко, и он видит Гагарина, который приказывает им спускаться. А Толик кричит: «Всё в порядке. Самочувствие отличное!» – и увеличивает скорость. Это, конечно, сон.
А вот – канадские клюшки, сложенные кучами, как дрова. И это сон.
Папа вбегает на кухню и кричит, что наши ведут: два – ноль. Это уже не сон, потому что перед этим было… И тут Толик вспомнил, что было перед этим, и похолодел. Он быстро сунул руку под подушку. Коробок был там. «Ура!» – крикнул Толик. Конечно, крикнул он мысленно, про себя. Кричать вслух не стоило: мама могла услышать и поинтересоваться, почему он кричит «ура», вместо того чтобы чистить зубы.
Коробок лежал под подушкой. И теперь было понятно, отчего Толику так легко и совсем не хочется спать. Всё это было оттого, что коробок не приснился. Он был настоящий. Он был волшебный. А Толик был теперь самый счастливый человек на свете.
Дверь чуть приоткрылась. В щёлке показался настороженный мамин глаз.
– Ты не спишь? – послышался шёпот.
– Я давно проснулся, – ответил Толик, засовывая спички поглубже под подушку.
– С добрым утром! – сказала мама, входя в комнату. – А я уже приготовила тебе завтрак – твои любимые оладьи с вареньем. Иди скорее умывайся.
– Можно, я не буду умываться? – спросил Толик.
– Конечно, – охотно согласилась мама. – Ходи грязный, если тебе хочется.
Толик подозрительно взглянул на маму. А мама ласково смотрела на Толика. И лицо её сияло таким доброжелательством, что сомнений не оставалось: коробок продолжал действовать.
– И зубы чистить не буду, – сообщил Толик.
– Ну разумеется, – сказала мама и нахмурилась. – Я всегда возмущалась матерями, которые принуждают своих детей чистить зубы. Но я не из таких. Дети должны делать, что им хочется. А матери должны выполнять все их желания. Иначе – для чего бы мне жить на свете? Конечно, только для тебя – самого дорогого и любимого моего мальчика.
Пока немытый Толик уплетал оладьи с вареньем, мама не сводила с него глаз. Она следила за каждым его движением, подкладывала на тарелку варенье, подвигала поближе стакан с кофе и, казалось, была вне себя от счастья, наблюдая, как Толик пережёвывает оладьи нечищеными зубами.
– Спасибо, – сказал Толик, прожевав девятую оладью.
Мама смутилась:
– Ну что ты, Толик… Это я должна сказать тебе спасибо.
– За что?
– За то, что ты так хорошо покушал.
– Не стоит, – сказал Толик. – Мам, я пойду уроки учить.
– Ты у меня умница, – сказала мама. – Учи хорошенько. Будешь учёным.
– Или пойду лучше погуляю? – спросил Толик.
– Конечно, лучше погуляй, – обрадовалась мама. – Зачем тебе уроки учить! Не всем же быть учёными. Расти лучше неучем.
Засунув коробок поглубже в карман, Толик вышел во двор.
Утро было солнечное, но во двор солнце ещё не пришло. Оно гуляло где-то над крышами, с которых свесились уже маленькие, истекающие последними слезами сосульки. В этот двор солнце приходило лишь к концу дня. И это было очень хорошо. Только поэтому сохранилась ещё в дальнем конце двора площадка с утоптанным снегом, на которой ребята гоняли шайбу.
Они были там и сейчас. Ровесники Толика и ребята поменьше, и даже совсем малыши. Первыми выходили гулять малыши: им не нужно было учить уроков. Они приносили палки, обломки дедовых тросточек, доски от ящиков и прочее деревянное барахло. У них не было ни одной настоящей клюшки, а шайбу заменял резиновый мячик. Малыши кучей носились по площадке, орали, били друг друга по ногам своими палками и воображали, что играют в хоккей.
Попозже, выучив уроки, выходили ребята из третьих, четвёртых и пятых классов. Малышей прогоняли с площадки, и начиналась игра уже посерьёзнее. Настоящих клюшек и у них было немного, но зато была шайба, а самодельные клюшки всё-таки походили на взаправдашние, потому что состояли из двух палок, прибитых друг к другу под углом.
Когда Толик вышел из дому, час малышей уже кончился. Некоторые, правда, пытались робко дотронуться своими палками до настоящей шайбы, прыгающей по площадке, но их «слегка» подталкивали, и они вылетали с площадки быстрее шайбы.
Играли без коньков. Воротами служили два ящика, поставленные набок.
– Иди сюда, Толик, – позвали ребята.
Толик нехотя подошёл. Играть ему хотелось. Но он знал, что никто не отдаст ему клюшки, а свою Толик сломал два дня назад.
– У меня клюшки нет, – сказал Толик.
– Становись на ворота.
– На воротах тоже клюшка нужна.
– А ты вон у него возьми.
Толик хмуро взглянул на последнего малыша, чудом уцелевшего на площадке. В руках у него было что-то вроде обломка костыля. Не очень-то большое удовольствие играть такой закорючкой! Но всё же это лучше, чем стоять в стороне.
– А ну дай сюда! – приказал Толик.
Малыш жалобно взглянул на Толика своими ясными глазами и протянул ему закорючку.
– А ну беги отсюда! – грозно сказал Толик.
Малыш понял, что до конца игры клюшки ему не видать как своих ушей. А если её сломают, то и вообще не видать. Но ничего не поделаешь. Малыш вздохнул и отошёл в сторону, мечтая о том времени, когда он вырастет и ему купят настоящую клюшку и он этой клюшкой огреет Толика по затылку.
Игра началась стремительно атакой на ворота Толика. Нападающие и защитники столпились возле ящика и молотили клюшками по шайбе. И так как они ударяли почти одновременно, то шайба не продвигалась ни назад ни вперёд, а лишь слегка подпрыгивала на месте. Наконец кому-то удалось вытолкнуть её на свободное место. Толик заметался в воротах, встал на одно колено, как это делают настоящие вратари. Бросок! Шайба попала Толику в колено и отскочила в поле. Тут же её подхватили защитники и помчались к другим воротам. Толик потёр ушибленное колено, но, увидев, с каким восхищением смотрят на него малыши, выпрямился и небрежно сплюнул.
Тем временем шайба застряла у чужих ворот. Её гоняли с края на край, швыряли по воротам издалека и с близкого расстояния, но никак не могли попасть. Там не было вратаря, и вместо ворот поставили совсем маленький ящик.
Наконец один нападающий из команды Толика вывел шайбу за ворота и забил её с другой стороны в щель между досками. Игра прекратилась. Ребята сгрудились в кучу и спорили, считать гол или нет. Толику было скучно. Не очень большое удовольствие торчать в воротах и ждать, пока к ним подкатится шайба. Может быть, ещё целый день будут гонять на серединке. Тем более, что скоро придут шестиклассники и семиклассники и погонят с поля всех до единого. У них своя игра.
Скучая, Толик оглядывал двор. Он увидел, как из парадной вышла мама и направилась на улицу. Она торопилась, наверное, в магазин.
Но вот шайба снова вернулась к воротам Толика. На этот раз его огрели клюшкой по другому колену и забили гол. Потом снова надолго застряли на противоположном конце площадки. Шайбу, забитую сквозь щель, не засчитали, и, значит, противник вёл один – ноль. От этого становилось ещё скучнее. Толик любил забивать, а не пропускать голы.
Снова появилась мама. Она что-то несла в руках. Нет, не что-то! Толик бросил ворота и побежал маме навстречу. Ребята остановили игру и с завистью смотрели, как мама Толика протягивает ему новенькую канадскую клюшку.
– Ты просил две, – сказала мама, – но в магазине осталась одна-единственная. Я уж с ними ругалась, ругалась… Говорят, одна, больше нет. И мячей нет. Просто безобразие! Я сейчас поеду в универмаг.
– Ничего, – сказал Толик, – потом купишь. Тебе ведь на работу надо.
– Ну, работа – не важно, – отмахнулась мама. – Важно, чтобы у тебя было всё необходимое для этой замечательной игры, хоть я и не знаю, как она называется.
– Мама, иди, пожалуйста, на работу, – нервно сказал Толик. Он видел, что ребята прислушиваются к их разговору. Он боялся расспросов.
– Если ты меня отпускаешь, я иду. До свиданья, мальчик, – сказала мама.
Ребята засмеялись. Толик небрежно швырнул клюшкой обломок сосульки, и ребята сразу позабыли, чему они смеялись. Тут было не до смеха. Настоящая новенькая полированная клюшка была просто замечательна.
– А ну-ка дайте шайбу, – сказал Толик.
Ему подвинули шайбу.
– А ну-ка отойдите от ворот, – сказал Толик.
Все послушно посторонились.
Толик поправил шайбу клюшкой, приладился и швырнул. Шайба с грохотом влетела в ящик. Клюшка, так хорошо спружинившая во время броска, нервно подрагивала в руках Толика. Толик ногой отшвырнул закорючку, с которой он стоял в воротах.
– Забирай свою палку! – крикнул он малышу. – Давайте, ребята, поехали.
Играл Толик ничуть не лучше других. Но все так почтительно расступались перед ним, боясь повредить новую клюшку, все так подсовывали ему шайбу, чтобы посмотреть, как такая клюшка бросает по воротам, что Толику без особого труда удалось забить две шайбы. После этих шайб ему стало казаться, что он и на самом деле играет лучше всех. Он стал командовать.
– Пас! – орал Толик. – Кому даёшь, мазло? Мне давай!
И ему давали. И он швырял по воротам. И мазал. И попадал. И у него была новая клюшка.
Толик носился по двору, орал на своих и на противников и не замечал ничего вокруг. А замечать стоило. Во двор помаленьку собирались старшие школьники. Среди них был Олег Чичерин по прозвищу Чича. У него тоже не было клюшки.
– Пас! – заорал Толик, выбегая на край площадки.
А на краю площадки Толик кого-то задел плечом. Он на секунду остановился, поднял голову и замер. Прямо на него, мерзко улыбаясь, смотрел Чича.
– А ну покажи, – сказал Чича, протягивая руку к клюшке.
– Это моя клюшка, – тихо сказал Толик.
– А ну дай сюда! – приказал Чича.
Чича постучал клюшкой о снег, попробовал её на изгиб и подошёл к шайбе. Рисуясь, он поплевал на перчатки, толкнул шайбу носком ботинка и с ходу бросил её в ящик. Бросок был сильный. Ящик даже чуть не опрокинулся.
– Поехали, – сказал Чича.
Толик и его ребята стояли в сторонке и смотрели, как носилась по площадке банда старшеклассников. У них почти у всех были настоящие клюшки. И поэтому клюшку Толика никто не жалел. По ней лупили точно так же, как и по остальным. Каждую секунду она могла превратиться в обломки. И Толик не выдержал.
Он выбрал минутку, когда Чича оказался рядом, и попросил:
– Чича, отдай.
– А ну иди отсюда! – грозно сказал Чича и треснул по шайбе изо всей силы.
В эту минуту Толик ненавидел Чичу. Он помнил про коробок и понимал, что может отнять клюшку в любой момент. Но ему не хотелось тратить волшебную спичку на такие пустяки. Уже и так много спичек было истрачено совершенно напрасно. И Толик попробовал последнее средство.
– Я маме скажу, – пообещал он и направился к своей парадной.
– Стой, – приказал Чича, которому вовсе не хотелось связываться ни с какой мамой. – Давай тогда так. Собирай свою команду. А я соберу свою. И мы сыграем. Если проиграем мы, то отдадим вам свои клюшки. А если проиграете вы, то отдадите свои клюшки нам. И всё будет честно.
Чича подмигнул своим. Старшеклассники дружно заржали. Каждый из них был чуть ли не на голову выше Толика. Выиграть у них было невозможно. Толик понимал, что его подначивают. Но именно потому, что его подначивали, ему стало особенно обидно. Тем более что вся эта банда старшеклассников смеялась так нахально, будто играли они сильнее всех в мире. Уж наверное, они были не сильнее волшебного коробка!
– Ну и сыграем! – сказал Толик, внезапно решившись.
– Один период – десять минут, – сказал Чича. – По нашему уговору – на клюшки. Не забудь про уговор.
– Сам не забудь, – отозвался Толик. – Давай, ребята, кто со мной?
Но приятели Толика благоразумно жались в сторонке. Никому не хотелось расставаться со своей клюшкой. В этот момент Толик увидел Мишку, которому наскучило ждать дома.
– Мишка, иди сюда! – крикнул Толик. И обернулся к Чиче. – Мы с ним вдвоём сыграем.
– Давайте двое на двое, – согласился Чича, ставший вдруг очень покладистым. – Уговор тот же. Если у него нет клюшки, на одну твою сыграем. А выиграете – обе наши заберёте.
Старшеклассники снова заржали. Они просто чуть не валились на землю от хохота. Пока они смеялись, Толик объяснил Мишке, в чём дело. Верный Мишка согласился сразу, хотя и не умел играть. Он считал, что друзья должны помогать друг другу в любом случае. У него не было клюшки, но он согласился играть ногами.
– Ты им, главное, мешай побольше, – сказал Толик. – А забивать я буду.
– Ну, скоро вы там? – сказал Чича, выбрав у своих приятелей самую лучшую клюшку.
Толик, не отвечая, бросился в парадную, сломал спичку и произнёс:
– Хочу забить двадцать голов. – Он был уверен, что двадцати хватит.
Толик и Мишка встали на середине поля. Против них стояли Чича и самый здоровый из старшеклассников.
– Команде младших – физкультпривет! – сказал Чича.
– Команде старших – физкультпривет! – сказал Толик.
Он понимал, что хитрый Чича нарочно старался сделать вид, будто всё идёт по правилам. Но не ответить было нельзя. И всё действительно получилось будто бы по правилам. Теперь только последний негодяй мог не отдать клюшку после проигрыша.
Один из старшеклассников вбросил шайбу. Толик и Чича одновременно опустили клюшки, одновременно коснулись шайбы и…
Никто ничего не понял. Шайба, словно оттолкнувшись от клюшки Толика, со свистом понеслась по воздуху и грохнула в ящик. Старшеклассники разинули рты. Они подумали, что Чича случайно бросил по своим воротам. Даже сам Чича недоумённо вращал головой и соображал, как же это его угораздило швырнуть шайбу не в ту сторону.
– Ноль – один, – сказал наконец Чича. – Вбрасывай.
И снова шайба забилась в ящике.
Семь раз вбрасывал Чичин приятель шайбу, и семь раз, прежде чем игроки успевали сделать хоть один шаг, она оказывалась в ящике старшеклассников.
Чича так и не понимал, в чём дело. После каждого гола он оглядывался на своих приятелей. А приятели теперь уже думали, что Чича решил дать фору. Сначала они посмеивались, но после седьмой шайбы перестали смеяться. Они кричали, что довольно валять дурака – пора играть по-настоящему.
После десятого гола Чича нахально оттолкнул Толика прежде, чем шайба коснулась земли, завладел ею и повёл к воротам. Не ожидавший такого приёма, Толик даже не пытался его догнать. И счёт стал 10:1. Ещё девять раз повторил Чича тот же приём. 10:10. Толику никак не удавалось прикоснуться к шайбе. Старшеклассники задыхались от смеха, им казалось ужасно остроумным, что Чича сперва дал такую фору, а теперь запросто выигрывал.
Не до смеха было только Чиче. Десять шайб достались ему с трудом. Он забивал их один, не обращая внимания на своего приятеля. А тот напрасно бегал к воротам и ждал паса. Чича не доверял ему, потому что играл лучше. Но всё же Чича заметно устал. Да ещё Мишка путался у него под ногами, и его приходилось обводить.
При счёте 11:10 в пользу старших Мишка перешёл к решительным действиям. Играть он не умел, но старался изо всех сил. Он бросался Чиче в ноги, пинал его клюшку, преграждал ему дорогу. Он знал, что в хоккее разрешаются силовые приёмы, и поэтому не очень обижался, когда после сильного толчка летел на землю. Мишка готов был расшибиться в лепёшку. И он помаленьку расшибался: ушиб локоть, колено и даже каким-то образом умудрился получить шишку на затылке. В общем-то, Мишка был тихим человеком. Но он очень хотел помочь Толику. И это ему удалось. Во всей этой суматохе Толику удалось четыре раза прикоснуться к шайбе. И неизменно шайба оказывалась в ящике Чичи. 11:14 в пользу младших.
– Зажми его! – крикнул Чича, показывая на Мишку. – Возьми его на корпус!
Чичин приятель подбежал к Мишке и «взял его на корпус». Вполне законный силовой приём. Да, вполне законный… Только Мишка был килограммов на пятнадцать легче и после «законного» приёма покатился по земле и влетел головой в собственные ворота-ящик. А вслед за ним влетела шайба, брошенная Чичей.
Так оно и пошло: один «брал на корпус» Мишку, а другой обводил Толика и забрасывал шайбу. И когда до конца игры оставалось две минуты, счёт стал 19:16 в пользу Чичи.
И вот уже старшеклассники придвинулись поближе, чтобы дать Толику по шее, если он не отдаст свою клюшку. И вот уже Толик мысленно простился с этой клюшкой, недоумевая, почему коробок его так подвёл. А Чича, утирая со лба пот, хищно поглядывал на клюшку, беспокоясь о том, чтобы Толик не сломал её за последние две минуты.
И вдруг Толик почувствовал, что тело его стало необычайно упругим и лёгким, как пружина. Страх перед Чичей пропал. В руках ощущалась какая-то необыкновенная сила. Ноги перестали скользить по снегу. В одно мгновение он догнал Чичу, отнял у него шайбу, развернулся и швырнул не глядя. Гол!
Снова судья ввёл шайбу в игру. И снова Толик шутя отнял у Чичи шайбу. Гол!
Приятель Чичи бросился ему на помощь, но на дороге у него самоотверженно лёг Мишка. Чича, выпятив грудь, бросился на Толика. Он здорово разозлился. Он уже не думал о шайбе, а думал лишь о том, как бы сбить с ног, смять и даже р-р-растоптать Толика, который опозорил его перед всем двором.
Чича обрушился на Толика всей своей восьмиклассной тяжестью. А Толик, с неизвестно откуда взявшейся смелостью, легко и свободно «взял его на корпус». Он подставил плечо и тут же ловко вильнул в сторону. И Чича грохнулся на землю вместе со своим восьмилетним образованием.
Пока он лёжа болтал ногами и ругался, Толик устремился к шайбе.
Гол!
19:19.
Судья поднял шайбу. Он подошёл к центру площадки, подождал, пока Чича займёт своё место, и посмотрел на часы.
– Осталось пять секунд, – сказал он.
Судья тоже был приятель Чичи. Он держал шайбу над клюшками Толика и Чичи, но не выпускал её из рук. Он нахально затягивал игру, ожидая, пока кончится время. Старшеклассники уже мечтали о ничьей.
– Осталось три секунды, – подлым голосом сказал судья и крепче сжал шайбу, чтобы случайно не выпустить её из рук.
– Две секунды…
И в этот момент шайба шевельнулась в его кулаке. Она выпрыгнула из его рук и упала на клюшку Толика.
– Гол! – заорал Мишка.
20:19!
Победа!
Малыши, отойдя на всякий случай подальше, издавали радостные вопли и стучали по мусорному баку своими костыликами. Им было приятно, что младшие набили старшим.
А старшие радостных воплей не издавали. Они молча смотрели на Чичу и ждали.
Чича облизнул сухие губы.
– Давай ещё сыграем, – хрипло сказал он.
Толик, не отвечая, ковырял клюшкой снег.
– Ну, – сказал Чича.
– Мы же договорились: десять минут. Я твою клюшку не возьму. Мне не надо, – примирительно сказал Толик.
– А я говорю – сыграем ещё! Понял?
Толик растерянно оглянулся. Хромая, к нему подходил Мишка. Но что мог сделать Мишка? У Толика вся смелость вдруг куда-то пропала. Он уже не чувствовал себя лёгким и сильным.
– Давай идти на центр! – приказал Чича. – Ещё десять минут.
И Толик поплёлся на центр поля. Он очень боялся Чичи. Так боялся, что даже забыл про коробок. Но тут его остановил Мишка. Мишка ничего не знал про коробок, забывать ему было нечего. И он хорошо помнил, что игра окончилась со счётом 20:19.
– Чича, – сказал Мишка, – мы же договорились на десять минут. Ты лучше отдай клюшку, а то у меня ещё не все уроки сделаны. Мне домой нужно.
Чича даже рот раскрыл от такого нахальства.
– Чего?.. – изумлённо проговорил он. – Это кто тут Чича? Ты кому сказал Чича, клоп несчастный?!
И Олег Чичерин, по прозвищу Чича, поднял руку, чтобы ударом по Мишкиному лбу показать, в чём разница между восьмым и четвёртым классом.
– А ну стой! – послышался негромкий голос.
Рядом с площадкой, прислонившись к стенке дома, стоял высокий человек в синей с помпоном шапочке. Он давно уже стоял тут, наблюдая за игрой. В особенности пристально он следил за Толиком. К Толику первому он и обратился:
– Подойди ко мне, мальчик.
Чича опустил руку и насупился. Он не любил, когда посторонние вмешивались в его дела. Толик подошёл к незнакомцу.
– Как тебя зовут?
Толик сказал.
– Хоккей любишь?
– Люблю, – ответил Толик, – а что?
Незнакомец написал что-то на листке блокнота и протянул листок Толику.
– Приходи в пятницу на летний каток. Будешь играть в детской команде. Согласен?
Толик торжествующим взглядом посмотрел на старшеклассников. На глазах всего двора его приглашали играть в настоящей команде. Ещё бы тут не согласиться!
– Согласен, – сказал Толик.
– А теперь иди ты сюда, – незнакомец поманил пальцем Чичу.
– Ну чего? – недовольно спросил Чича.
– Ничего. Отдай ему клюшку. И запомни: настоящий спортсмен не играет ни на деньги, ни на клюшки. Но ты хотел без труда забрать клюшку у младшего. Теперь отдавай твою.
– А вам какое дело… – начал было Чича, но вдруг поперхнулся, внимательно вгляделся в незнакомца и воскликнул:
– Вы товарищ Алтынов, игрок сборной СССР?
– Это не важно, кто я, – сказал незнакомец. – Ты лучше клюшку отдай.
– Да я с удовольствием отдам, – сказал Чича, одной рукой протягивая Мишке клюшку, а другой показывая ему кулак. – Пусть берёт. А вы меня в команду запишете?
– Нет, не запишу.
– А мне клюшки не надо, – сказал Мишка. – Я всё равно играть не умею. Пусть лучше у него останется.
Незнакомец внимательно посмотрел на Мишку и улыбнулся.
– А ты тоже приходи. Ты очень смело играл. А хоккей – игра для смелых людей.
– Да я же играть не умею, – сказал Мишка.
– Это не важно, – сказал незнакомец. – Играть можно научиться, а вот мужеству – трудновато. Приходите оба. Я буду ждать.
Когда за час до школы Толик пришёл к Мишке, тот всё ещё сидел за арифметикой.
– Два примера осталось, – сказал Мишка. – Столько уроков задают. Учишь, учишь целый день – погулять некогда.
– А я теперь не буду учить, – сообщил Толик.
– Ну и будешь двойки получать.
– Буду пятёрки получать, – сказал Толик. – Могу поспорить. Давай поспорим. Если я хоть одну четвёрку получу, можешь мне сто щелчков по лбу дать. А если не получу – тебе сто щелчков.
– Ну да, – сказал Мишка, – ты, наверное, на сегодня всё выучил, а я должен тебе лоб подставлять.
– Я даже и не думал учить.
– Честное слово?
– Честное слово.
– Ну и получишь двойку, если вызовут.
– Ну давай поспорим. Слабо?
– Давай, – согласился Мишка. – Только я всё-таки арифметику доделаю. А ты посиди пока.
– Я посижу, – сказал Толик. – Я посижу и подумаю, в какое место твой лоб щёлкать.
Мишка ничего не ответил. Он уткнулся в тетрадку. А Толик принялся расхаживать по комнате. Пять минут тому назад он истратил десятую спичку. И на этот раз желание было загадано что надо. Теперь Толик знал все уроки до конца года. До самого лета он мог не прикасаться к учебникам. Дома у него лежали тетрадки с заданиями, приготовленными на месяц вперёд. А голова Толика была просто начинена ответами на любые вопросы. И всё это – без труда, всё сделалось само собой, стоило лишь сломать спичку.
Толик расхаживал по комнате и думал о том, как здорово ему повезло. Он может сделать всё, что угодно, и потребовать всё, что угодно, – хоть Ту-104. Можно стать Героем Советского Союза. Или – чемпионом мира. Или – знаменитым артистом, вроде Олега Попова. Или пожелать тысячу банок консервированных ананасов. Только делать всё надо осторожно, чтобы не получилось, как на уроке Анны Гавриловны.
Толик покосился на Мишку, который дописывал свою арифметику. Стоило истратить спичку, и Мишка тоже знал бы уроки хоть на десять лет вперёд. Толик обязательно поделится с ним спичками. Но не сейчас. Может быть, завтра, когда придумает все свои желания. А что останется – Мишке. Ведь всё-таки он – друг и с ним нельзя не поделиться.
Наконец Толику надоело молчать. Он подошёл к Мишке и заглянул через его плечо в тетрадку. Мишка аккуратно выводил цифры. Толику стало смешно, что он так старается.
– Ну что, выучил? – спросил Толик. – А сколько будет дважды два?
– Не остроумно, – сказал Мишка. – Ты лучше не мешай.
Толик походил ещё немного. Он услышал, как за дверью кто-то скребётся, и открыл дверь. В комнату вошла Майда – большая овчарка. Толика она знала, но не обратила на него никакого внимания. Она подошла к Мишке и положила передние лапы ему на плечи.
– Толик, отстань, – сказал Мишка.
Толик засмеялся. Мишка обернулся, и Майда лизнула его в щёку.
– Лежать! – приказал Мишка.
Майда вздохнула и улеглась возле Мишки.
– Стоять! Майда! – грозно сказал Толик.
Майда покосилась на него.
– Сидеть!
Но Майда и ухом не повела. Она слушалась одного Мишку. Толик давно завидовал Мишке. Теперь он мог завести себе хоть сотню собак, даже почище Майды. Но Толику было обидно, что Майда – старая знакомая – не обращает на него никакого внимания. Ему очень хотелось, чтобы Майда его лизнула или хотя бы положила лапы на плечи. Ведь собаки никогда не подлизываются и не врут. И если к тебе хорошо относится собака, значит и сам ты неплохой человек.
Толик встал на четвереньки и подполз к Майде. Он подставил ей щёку, чтобы она лизнула его, как Мишку. Майда отвела морду в сторону. Она даже закрыла глаза, как будто ей было противно смотреть на Толика.
– Дура, – сказал Толик.
Майда вздохнула, поднялась, потянулась и вышла из комнаты с таким видом, будто ей надоело слушать глупости.
– Мишка, – сказал Толик скучным голосом, – сколько будет трижды три?
Мишка дописал ответ последней задачки и встал.
– Всё, – сказал он. – Можно идти в школу.
– Нет, ты скажи, сколько будет трижды три.
– Девять.
– Воображала, – сказал Толик. – Профессор арифметики.
Но Мишка не стал ссориться, потому что он был человек добрый, и ребята вместе пошли в школу.
Пожалуй, не стоит рассказывать, как прошёл этот день. Потому что главное случилось не на уроках, а после них. Во время уроков Толика вызывали три раза, и он получил три пятёрки. И это не стоило ему никакого труда. Язык сам собой болтался у него во рту и говорил то, что нужно. Он отвечал точно как написано в учебнике. Толик даже не слушал, что произносит его язык. Он знал, что всё будет правильно.
Учителя его похвалили. Анна Гавриловна тоже похвалила, но сказала, что напрасно он говорит слово в слово по учебнику, как будто у него своих слов нет. Всё же пятёрку она поставила. А ребята про вчерашний день ничего не напомнили и ничего Толику не сказали.
После уроков Толик вместе со всеми вышел на улицу.
– Эй, ребята, – сказал он, – подождите, я сейчас Мишке буду щелчки давать. Он мне проспорил. Мишка, иди сюда.
– Я-то проспорил, – сказал Мишка. – Может быть. Только ты врёшь, что уроки не учил. Если бы не учил, ты бы на пятёрки не ответил.
– Честное слово, не учил!
– Честное слово, врёт, – сказал Саша Арзуханян.
– Очевидно, врёт, – заключил Лёня Травин.
– Кто врёт?! – возмутился Толик.
– Ты, – сказала Лена Щеглова. – Ты, ты, ты… И ещё раз: ты, ты, ты…
– Я вру?! А хочешь, докажу?
– Не докажешь, – сказала Лена. – Не докажешь, не докажешь…
– Я не докажу? Да я… Да у меня… – сказал Толик и сунул было руку в карман, но вовремя опомнился.
– Ну, чего у тебя?
– Ничего, – ответил Толик. – Мишка, подставляй лоб.
И хотя ребята были на стороне Мишки, никто за него не заступился, потому что всем было интересно посмотреть, как он получит сто щелчков. Да Мишка и не допустил бы, чтобы за него заступались. Он подошёл к Толику и подставил лоб.
– Бей.
Первый раз Толик щёлкнул на совесть. Даже ногтю стало больно. Ребята, обступившие их, засмеялись, потому что удар вышел звонкий, а Мишка зажмурился.
После двадцати ударов на Мишкином лбу появилось красное пятно.
– Теперь в другое место бей, – посоветовал Лёня Травин. – А то нечестно.
– Куда хочу, туда и бью, – сказал Толик, – правильно, Мишка?
– Ты давай бей, – ответил Мишка. – Ты меня лучше не спрашивай.
Толик ударил ещё три раза.
– Хватит, – сказал Толик. – Остальное я тебе прощаю.
Мишка покраснел. Он пошире расставил ноги, как будто хотел лучше укрепиться на земле.
– Мне твоего прощения не нужно, – сказал Мишка. – Семьдесят семь осталось. Бей дальше.
– А я не буду! – заупрямился Толик.
– Тогда я вообще с тобой не разговариваю, – сказал Мишка.
– Всё равно бить не буду!
Мишка исподлобья взглянул на Толика, поднял с земли свой портфель и молча пошёл прочь. Ребята, поняв, что представление закончилось, тоже разошлись. Толик остался один. Он видел, как, сгорбившись, будто неся на плечах большую обиду, удаляется от него Мишка. Толику вдруг стало нехорошо и тоскливо, словно он остался один во всём мире. Он убеждал себя, что спор был всё-таки честный. Уроков он на самом деле не учил. И щелчки, которые получил Мишка, тоже были честными. Но на душе у него было по-прежнему противно, а Мишка уходил всё дальше и дальше.
– Мишка, подожди! – крикнул Толик и бросился вдогонку.
– Мишка, ведь ты же проспорил, – сказал он, дёргая друга за рукав. – Чего ты обиделся, если сам проспорил?
– Отстань, – сказал Мишка. – Я не обиделся. Я с тобой не разговариваю.
– А хочешь мне щёлкнуть? – предложил Толик.
Мишка наклонил голову и зашагал ещё быстрее. Он больше ничего не отвечал и не оборачивался, и Толику вдруг стало жалко Мишку и обидно, что они поссорились. Почему-то было жалко и себя тоже и очень хотелось придумать что-нибудь, отчего всё стало бы по-прежнему.
Конечно, Толик мог сломать спичку, и Мишка побежал бы к нему обниматься. Сначала Толик так и хотел сделать. Но тут же он подумал, что таких друзей коробок мог наделать сколько угодно. А Мишка всё-таки был один.
Внезапно решившись, он выхватил из кармана коробок, подбежал к Мишке и протянул ему спички.
– Мишка, – сказал он, – ладно, давай мы их пополам разделим. Можешь сам разделить. Ты ведь ещё ничего не знаешь. Ты сам раздели, а потом я тебе расскажу.
Но Мишка молча оттолкнул его руку. Спички рассыпались по тротуару. А пока Толик их подбирал, Мишка скрылся за углом дома.
На летний каток Толика отпустили неохотно. Не мама, конечно, а папа. Вечером мама и папа долго спорили о том, можно ли Толику играть в хоккей. Папа говорил, что при игре в хоккей ничего не стоит поломать ноги или в лучшем случае потерять один-два зуба.
– Я не хочу, чтобы мой сын стал калекой. А хоккей очень грубая игра, – сказал папа.
– То-то ты и сидишь целый вечер перед телевизором, – ответила мама.
– Там играют взрослые. И они вовсе не мои дети, – сказал папа.
– А Толик мой сын. И он имеет право делать всё, что ему хочется, – сказала мама, нежно поглядывая на Толика.
– Кажется, он и мой сын тоже, – сказал папа, сердито глядя на маму.
– Ты его совсем не любишь!
– Я вообще не понимаю, что с тобой случилось, – сказал папа. – Ты разрешаешь ему всё, что угодно. А он этим пользуется. Он всё время от нас что-то скрывает. Он даже врать стал больше, чем обычно. Или ты хочешь, чтобы он вырос лгуном?
– Да, – с гордостью сказала мама. – Он милый, маленький, славный лгун. За это я его и люблю…
Папа подозрительно посмотрел на маму. Потом Толика выслали из комнаты, и он не слышал, о чём они говорили дальше. Наверное, мама всё же сумела переспорить папу – утром Толика отпустили без всяких разговоров.
Теперь, по дороге на стадион, он мечтал о том, как здо́рово он будет играть в хоккей и как его покажут по телевизору. Папа перестанет сердиться, когда увидит, что Толик забьёт десяточка два шайб в ворота какой-нибудь заграничной команды. А что так будет, Толик не сомневался. Недаром перед уходом из дому он сломал спичку и загадал, чтобы играть сегодня лучше всех в мире.
Когда Толик пришёл на каток, на ледяном поле играли взрослые. На пустых трибунах сидели десятка три ребят. Среди них был Мишка. Толик подошёл к ребятам и поздоровался. Все ответили, а Мишка даже не посмотрел в его сторону. Мишка разглядывал небо, на котором в эту минуту не было ничего, кроме маленького облачка.
«Вот сломаю сейчас спичку – сразу целоваться полезет», – подумал Толик. Но пока он раздумывал, стоит ли тратить спичку на такие пустяки, подошёл тренер. Это был тот самый человек, который пригласил сюда Мишку и Толика.
– Меня зовут Борис Александрович Алтынов, – сказал тренер. – Сегодня у нас первое занятие. Майки, трусы и тапочки у всех есть?
Ребята переглянулись, пошептались, и самый храбрый спросил:
– А зачем майки и тапочки? Разве мы будем играть в тапочках?
– Играть мы пока не будем, – сказал тренер. – Займёмся физической подготовкой. Потом будете учиться правильно держать клюшки, правильно стоять на коньках. Играть начнём не скоро. А теперь – марш в спортзал. Он под трибуной.
– А кто уже умеет играть? – спросил Толик.
– Играть из вас никто ещё не умеет, – сказал тренер. – Вам ещё надо на льду стоять научиться.
– А я умею, – сказал Толик. – Вот честное слово!
– Это тебе кажется, что умеешь, – усмехнулся тренер.
– А вот умею, – настаивал Толик.
Тренер оглядел погрустневших ребят. Им тоже хотелось играть на ледяном поле, а не заниматься «физической подготовкой». При чём тут подготовка, если хоккей – игра и нужно играть и забивать шайбы. На лице тренера появилась загадочная улыбка.
– Володя! – позвал он судью, носившегося по полю вместе с игроками. – Владимир Васильевич, подойди сюда, пожалуйста.
Судья остановил игру и подъехал к бортику.
– Вот тут у меня игроки собрались, – сказал тренер. – Все играть хотят. Не возьмёшь ли одного попробовать? – И, наклонившись к уху судьи, добавил шёпотом: – Мальчишки способные, но воображают, что уже всё умеют. Особенно вот этот. Между прочим, как раз самый способный. Только скажи ребятам, чтобы не толкнули случайно, понимаешь?
– Всё понятно, – судья подмигнул тренеру и сказал Толику: – Иди переодевайся. В раздевалке тебе всё дадут.
В раздевалке Толик провозился минут пятнадцать. Он никак не мог разобраться в груде снаряжения, которое ему дали; спасибо гардеробщик помог.
– Кем же ты будешь играть? – спросил тренер.
– Нападающим.
– Очень хорошо. Будешь играть вон за тех, синих. Иди на место.
Толик вышел на площадку. Игроки, улыбаясь, разглядывали маленького хоккеиста. Даже не хоккеиста, а так… хоккеистика. Рядом с высокими игроками Толик казался очень маленьким и щуплым. А «синие» и «зелёные», с их квадратными спинами, широченными плечами, шлемами, выглядели как настоящие роботы. Все они были мастерами спорта.
Игра началась. Шайбой завладел игрок «зелёных». Толик быстро откатился назад, в оборону. «Зелёный» вёл шайбу, не глядя на Толика. Он даже и не старался обвести мальчишку, а просто ехал и лишь возле самого Толика круто свернул в сторону, чтобы не задеть его плечом.
Толик вытянул руку с клюшкой, и… «зелёный» промчался мимо, а шайба осталась у мальчишки. Толик ни о чём не думал. Всё делалось само собой. Руки и ноги тоже двигались сами. Не теряя ни секунды, Толик, набирая скорость, помчался к воротам противника. Он обвёл защитника, бросившегося ему навстречу, вышел один на один с вратарём и сильнейшим броском послал шайбу в ворота. Вратарь упал. В последнее мгновение он успел подставить клюшку, и шайба грохнула о борт с такой силой, словно ею выстрелили из пушки. Её тут же подхватили «зелёные» и повели к противоположным воротам.
Вратарь, лёжа на льду, с удивлением смотрел на Толика. Такой сильнейший бросок мог сделать мастер, но никак не мальчишка. Впрочем, вратарь не знал, что этот мальчишка сегодня – сильнейший игрок мира. Не знали этого, к несчастью, и остальные «зелёные».
Поначалу они играли, не обращая на Толика внимания. Или, вернее, они старались как-нибудь случайно не задеть его или не стукнуть. Они вовсе не думали, что мальчишка может им помешать. Они хотели только доказать ему, что он не умеет играть. Но это им дорого обошлось. Пока они деликатничали, Толик несколько раз отобрал у «зелёных» шайбу. Почти не глядя, он передавал шайбу своим «синим», сам выходил к воротам и бросал. Отобрать у него шайбу было почти невозможно.
Через две минуты Толик забил первый гол.
Через четыре минуты ещё два гола забили «синие» с его подачи.
Но ни «синие», ни «зелёные» ничего не понимали. Этот мальчишка, который вихрем носился по площадке, отнимал шайбы и забивал голы, играл как мастер. Он играл лучше всех. Это было совершенно ясно.
Взгромоздившись на трибуну, на поле смотрел изумлённый тренер Борис Александрович Алтынов – игрок сборной СССР – и щипал себя за ухо, чтобы проверить, не снится ли ему всё это. Он был готов поклясться, что мальчишка играет лучше его самого. И более того. Он готов был поклясться, что ещё никогда в жизни не видел такого великолепного хоккеиста.
Тем временем по стадиону уже разнёсся слух, что на поле происходят какие-то чудеса. Спортсмены, закончившие тренировку, повылезали из раздевалок на трибуны. Из своей комнатки прибежал директор стадиона. И даже гардеробщик поднялся наверх, потому что в раздевалке никого не осталось.
Все смотрели на Толика и подсмеивались над «зелёными» мастерами, которые ничего не могли поделать с мальчишкой.
«Зелёные» начали понемногу злиться. Они уже не объезжали Толика, а вступали с ним в борьбу, толкали его на борт, старались отнять у него шайбу. Но это удавалось очень редко. Толик ловко увёртывался, и клюшка в его руках была как живая. Когда Толик забил второй гол, судья чуть не выронил изо рта свисток, потому что шайба была брошена издалека, а вратарь даже не успел шевельнуться.
На трибунах ревели, хохотали, свистели и топали от восторга ногами развеселившиеся спортсмены. Уж они-то понимали кое-что в хоккее. И они видели, как мальчишка чуть ли не один обыгрывает команду мастеров.
Наконец судья, не выдержав, раньше времени дал свисток окончания игры.
– Я больше не могу, – сказал он тренеру. – Я сейчас сойду с ума. Или, может быть, я уже сошёл с ума? Откуда ты выкопал это чудо?
– Я, кажется, сам сойду с ума, – сказал Борис Александрович. – Этот парень стоит целой команды. Мне нечему его учить. Он играет лучше меня.
– А он сам-то нормальный? – спросил судья, подозрительно поглядывая в сторону Толика. – Ведь этого же просто не может быть. Может, у него какое-то особое сумасшествие – хоккейное?
Тренер почесал в затылке, подумал и пошёл к Толику, которого обступила большая толпа. Он растолкал «зелёных» и «синих» мастеров, молча взял Толика за руку и повёл его в медицинский пункт.
– Нормальный ребёнок, – сказал доктор, выслушав, выстукав и осмотрев Толика. – Вполне нормальный мальчик. Ещё не развился физически, но у него всё впереди. Наберёт и вес, и мускулатуру. Вы говорите, обыграл «зелёных»? Простите, не верю. Ему лет одиннадцать-двенадцать. Его не допустят играть даже за юношескую команду.
– Я сам не верю, – сказал тренер. – Он игрок мирового класса. Я хоть сейчас поставил бы его в сборную СССР.
Идя вдоль трибуны к выходу, Толик чувствовал себя героем. Краешком глаза он видел, что все поглядывают на него, а краешком уха слышал удивлённый и восторженный шёпот: «Это он. Смотрите, вот он идёт. Этот мальчик играет лучше любого мастера». Уже у самого выхода Толик обернулся и показал язык мальчишкам и Мишке Павлову, которые остались заниматься «физической подготовкой».
Никогда ещё ни у одного школьника в мире не было такой прекрасной жизни. В школе Толик получал одни пятёрки. При этом ему не нужно было тратить на уроки ни одной минутки. Времени свободного было очень много, и Толик по два раза в день ходил в кино – на десятичасовой сеанс и на одиннадцать тридцать. Мама с удовольствием давала ему деньги. А вечером Толик смотрел телевизор, все передачи подряд. Даже те, которые детям до шестнадцати лет смотреть не полагается. Самое противное было, конечно, сидеть в школе. На уроках Толик скучал, потому что знал всё наперёд до самых каникул. И ему приходилось придумывать себе разные занятия: то помечтает, какое бы ему ещё загадать желание, то почитает потихоньку книжку, а то начнёт в этой книжке разукрашивать рисунки: мужчинам пририсовывает усы, а женщинам бороды. Хорошо было бы вообще не ходить в школу. Но Толик понимал, что этого делать нельзя. Объяснить это было очень трудно. Нельзя же попросить у коробка, чтобы все не обращали на Толика внимания. Тогда и жить будет неинтересно.
Один раз Толик совсем было собрался рассказать всё Мишке и помириться с ним. Конечно, придётся дать Мишке половину спичек. Но разве для друга жалко! И разве Толик – жадина? Конечно нет. Толику так захотелось поделиться с Мишкой, что он даже не стал досматривать телевизионную передачу и заперся в ванной, чтобы разложить спички на две кучки. Он клал их перед собой: одну – налево, другую – направо. Спичек оставалось тридцать девять. Одна оказалась лишняя. Толик подумал немного и положил её к себе. У него стало двадцать, а у Мишки – девятнадцать. «Какое-то глупое число, ни на что не делится», – подумал Толик и прибавил себе ещё одну спичку. Теперь у Мишки стало восемнадцать. Прекрасное число: делится на два, на три, на шесть и на девять. «Вот и хорошо, – снова подумал Толик, – вот и нужно его разделить на два». Ещё девять спичек перекочевали направо, а у Мишки осталось девять. Правая кучка стала большой, а левая совсем маленькой. «Это несправедливо, – размышлял Толик. – Если Мишка узнает про такую делёжку, он обидится. А не сказать ему нельзя, потому что это будет нечестно. Нечестно поступать нельзя. Но обижать Мишку тоже нельзя. Значит, не нужно делить, тогда и говорить будет не о чем».
И Толик смешал все спички в одну кучу. Мишка ни о чём не узнает. И значит, всё будет честно и не обидно.
Толик спрятал спички как раз вовремя. В дверь ванной постучала мама.
– Толик, – сказала она извиняющимся голосом, – прости, если я тебе помешала. Но уже поздно. Можно, я лягу спать? Или тебе ещё что-нибудь нужно?
– Мне… ничего, – ответил Толик, но тут же спохватился. – Нет, мама, подожди. Мне нужен велосипед. Купишь?
Мама схватилась за голову.
– Бедный мальчик! – сказала она. – Как же я раньше не подумала! Ты у меня такой скромный: сам попросить стесняешься. А мне даже и в голову не приходило. Идём скорее!
Мама взяла Толика за руку и повела в комнату, где папа досматривал телевизионную передачу.
– Евгений, – торжественно проговорила она, – ребёнку нужен велосипед.
– Что значит – нужен?
– Это значит, что он хочет велосипед!
– А пароход он не хочет?
– Это неуместные шутки, Евгений.
– Я не шучу. Ты же знаешь, что у нас сейчас мало денег. Велосипед может обождать.
– Нет, не может! – возмутилась мама. – Как это можно откладывать, если наш славный мальчик хочет кататься на велосипеде?
– Не такой уж он славный, – сказал папа. – А ты его за последнее время совсем избаловала. Вот я сам возьмусь за его воспитание.
– Ты это десять лет обещаешь.
Папа встал и с треском выключил телевизор.
– Толик, выйди из комнаты, – громко сказал он. – Немедленно ложись спать. Никакого велосипеда тебе не будет.
– Толик, не ходи, – звонко сказала мама. – Не ложись спать. У тебя будет два велосипеда. Самых лучших.
Толик переводил взгляд с папы на маму, сопел и очень жалел, что затеял этот разговор. Он вовсе не хотел, чтобы папа с мамой ругались. Раньше они иногда спорили, но не ссорились. А теперь начиналась самая настоящая ссора.
– Ты могла бы не обсуждать этого вопроса при ребёнке! – кричал папа.
– А что тебе ребёнок! – кричала мама. – Ты его совсем не любишь!
– Я не люблю?!
– Ты не любишь! Ты его ненавидишь!
– Ты просто дура! – сказал папа.
Мама ахнула. Толик увидел, как она побледнела. Папа вдруг замолчал и растерянно посмотрел на маму. А мама быстро повернулась и убежала на кухню.
Папа схватился за голову и зашагал по комнате. Он ходил, как будто не замечая Толика. А Толик стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Наконец папа остановился и посмотрел на Толика. Лицо у него было виноватое.
– Что же мы с тобой натворили, старик, – тихо сказал он.
Толику было жалко папу. И маму тоже было жалко. И ещё ему было жалко спички, которая могла всё уладить. Если мирить всех, кто ссорится, то никаких спичек не хватит. Но всё же теперь поссорились папа и мама. Толик вздохнул и поплёлся в ванную. Там он сломал спичку и загадал, чтобы папа и мама помирились.
И тут же мимо двери ванной простучали каблуки мамы. А затем послышались в коридоре тяжёлые шаги папы. Толик выглянул за дверь.
Папа и мама стояли посреди коридора и смущённо улыбались друг другу.
– Ты на меня не сердись, пожалуйста, – говорил папа.
– Это ты на меня не сердись, – говорила мама.
– Я, конечно, виноват.
– Это я виновата.
– Нет, нет, – сказал папа. – Ты ведь так устаёшь. И дома, и на работе. Разве я не вижу? И я… я ведь тебя очень люблю.
– Я тебя тоже люблю, – ответила мама. – А мы можем купить Толику велосипед?
– Попробуем, – согласился папа.
Толик потихоньку вышел из ванной и направился спать.
В воскресенье утром Толик выкатил во двор новенький «орлёнок». У парадной он постоял немного, проверил, как работают ножной и ручной тормоза, позвонил в звонок. Конечно, можно было ничего не проверять – всё проверили в магазине и ещё раз дома. Но Толику хотелось, чтобы вокруг него собралось побольше ребят.
Ребята обступили его и тоже попробовали тормоза и звонок. Те, у кого был свой велосипед, ничего не сказали. А те, у кого велосипеда не было, сказали, что «орлёнок» – ерунда, потому что «турист» лучше: у него три скорости.
А потом Толик поехал кататься. Он три раза проехал мимо Мишкиных окон и всё поглядывал. Но Мишки всё не было. Тогда Толик поехал на площадку, где на асфальте ковырялись малыши со своими клюшками-закорючками. Он разъезжал между ними и мешал играть. Малышам это не понравилось, но они понимали, что Толик большой и сильный и ничего с ним не поделаешь. Они даже не обижались, и Толику вскоре надоело задираться.
Толик снова поехал к Мишкиной парадной. Он знал, что Мишка всё равно выйдет гулять с Майдой.
Так всё и получилось. Минут через пять Мишка с Майдой на поводке вышел из парадной. Толик разогнался и проехал совсем рядом. Но Мишка будто ничего не заметил. Только Майда, натягивая поводок, покосилась на хозяина, будто спрашивала: разорвать этого нахала или не стоит?
– Рядом! – сказал Мишка, и Майда успокоилась.
Тогда Толик снова разогнался и помчался навстречу Мишке, будто хотел его сбить. Он знал, что Мишка не выпустит Майду. Но он немного не рассчитал. Он затормозил слишком поздно. Майда прыгнула, заслоняя хозяина. Поводок натянулся. Майда присела на задние лапы, но Толик уже не мог удержаться и налетел на неё. Велосипед выскользнул из-под Толика, и Толик упал. Он лежал на асфальте, а над ним, растопырив лапы, стояла Майда и грозно рычала.
– Ко мне! – скомандовал Мишка. Майда села у его ног.
Толик поднялся, едва не плача. Он ведь просто хотел пошутить. Может быть, он даже хотел помириться с Мишкой. И если он чуть-чуть не рассчитал, то это не значит, что на него нужно набрасываться с овчаркой.
– Ты чего собак напускаешь? – сказал Толик.
– Ты сам налетел, – сказал Мишка. – Скажи ещё спасибо, что она в наморднике. А то бы от тебя одни кусочки остались.
– Это на тебя надо намордник надеть, – ответил Толик. – Если я захочу, от тебя самого и от твоей Майды одни кусочки останутся.
– Захоти.
– Ну, посмотришь, – сказал Толик и сунул руку в карман.
Мишка спокойно смотрел на Толика. Он был под защитой Майды. Кроме того, он привык, что Толик всегда придумывает всякую ерунду, и не боялся его угроз. Он даже не подозревал, что через секунду может превратиться в какого-нибудь голубя или червяка и потом ему всю жизнь придётся жить в земле и выползать на поверхность лишь дождливой ночью, как это делают все черви.
Толик нащупал в кармане коробок и на несколько секунд задумался. Это и спасло Мишку, потому что как раз в эту минуту подошёл Чича.
– Новенький велосипед, – сказал Чича. – Люблю новые велосипеды. Дай прокатиться.
– Я ещё сам не катался, – сказал Толик.
Чича усмехнулся:
– Тебя и не спрашивают, катался ты или нет. Я говорю: прокатимся?
Не дожидаясь ответа, Чича протянул руку, чтобы поднять велосипед. Толик растерянно смотрел на Чичу и чувствовал себя, наверное, так же, как малыши, когда он мешал им играть в шайбу. Конечно, он мог и Чичу превратить в червяка. Но Толик даже не подумал об этом, потому что Чича был большой и сильный и Толик его боялся.
И вдруг Толик услышал Мишкин голос:
– Не трогай велосипед. Не твоё – и не трогай.
– Это ещё что за мастер спорта, – ухмыльнулся Чича. – Давно банок не получал? Я могу…
Но Мишка не стал спорить с Чичей. Он подошёл к велосипеду, показал на него рукой и сказал Майде:
– Охраняй!
Майда немедленно улеглась рядом. Она высунула язык и, склонив голову набок, спокойно и равнодушно поглядывала на Чичу, будто он был не большой и сильный восьмиклассник, а какой-нибудь жалкий малыш. Чича покраснел. Ему не хотелось отступать на глазах всего двора. Он снова протянул руку к велосипеду. Майда сморщила нос и легонько заворчала, показывая зубы.
– Ты лучше уйди, Чича, – сказал Мишка. – Мы же тебя не трогаем.
И Чича сдался. Он заложил руки за спину и отошёл насвистывая, будто ничего не случилось и будто он просто поговорил немного с приятелями.
Мишка поднял велосипед.
– Смотри, у него педаль сломана, – сказал он Толику таким тоном, словно они никогда не ссорились.
И Толик тоже ответил ему так, будто никогда не хотел превращать Мишку в червяка:
– Ну и пускай. Мне теперь мама хоть десять велосипедов купит.
Всё же Мишка решил проводить Толика, чтобы его не очень ругали. Он отвёл Майду домой, а потом они вдвоём втащили велосипед по лестнице.
Дверь открыла мама. Это было очень кстати. Мама первая увидела сломанную педаль и прошептала:
– Вот и умница! Не успел во двор выйти – уже педаль сломал. Ты просто замечательный мальчик. Только папе не говори. А велосипед мы починим завтра.
Мишка с удивлением уставился на маму Толика. Он ещё никогда не слышал, чтобы родители хвалили детей за сломанные велосипеды.
На шум в передней вышел из комнаты папа. Мама заслонила от него велосипед, и папа ничего не заметил.
– Здоров, Михаил, – сказал папа. – Ты почему давно не заходил?
– Так… – замялся Мишка. Ему не хотелось говорить, что они с Толиком ссорились. – Так просто, дядя Женя… Уроков много. И я ещё на каток хожу, в хоккейную школу.
– Поломают вам в этой школе все ноги, – сказал папа. – Вы поосторожней играйте. Как там Анатолий играет, ничего?
– Он просто здорово играет. Тренер говорит: лучше всех.
– Ну уж и лучше всех, – засмеялся папа, и было видно, что он доволен. Он даже крикнул в кухню: – Старуха, слышишь, наш Анатолий лучше всех играет!
– Я никогда в этом не сомневалась, – сказала мама, высовываясь из кухни. – Но я ещё раз прошу тебя не называть меня старухой.
– Ты, старуха, шуток не понимаешь, – засмеялся папа. – Все же видят, что ты молодая и красивая.
– Ладно, старик, иди обедать.
– Пойдёмте, старики, – сказал папа. – Сегодня наши с Америкой играют. Я ещё хочу хоккей посмотреть.
После обеда мама, как обычно, принялась за мытьё посуды. Папа постоял около неё минутку и поговорил о том, что теперь, когда пустили горячую воду, мыть посуду – одно удовольствие. Затем он пошёл настраивать телевизор, чтобы посмотреть матч с Америкой.
Мишка и Толик вышли на улицу. Ещё в парадной они сняли галоши и запрятали под лестницу. Во дворе они размотали шарфы и засунули их в карманы. Теперь они шли по улице, перепрыгивали через лужи, и им было приятно оттого, что сегодня так тепло, и оттого, что они помирились.
– Пойдём в зоопарк, – предложил Толик.
– Денег нет, – вздохнул Мишка. – Я-то давно хотел жирафу посмотреть. Её недавно привезли.
– Не беспокойся, – сказал Толик и показал рубль. – Мне мама сколько хочешь денег даёт.
– Я тебе потом отдам, – пообещал Мишка.
Но Толик лишь улыбнулся. Откуда же было Мишке знать, что Толик мог достать денег сколько угодно. Просто он ещё не придумал, как сделать так, чтобы никто не заметил, что у него много денег.
В зоопарке Толик купил два билета и два эскимо, которые ребята тут же скормили медвежатам на площадке молодняка, хотя это и строго запрещалось делать. Впрочем, на это запрещение никто не обращал внимания. Все кидали медвежатам конфеты, печенье и даже яблоки. За барьером ходила уборщица и ругалась, и уговаривала, но всё было напрасно. За всеми она уследить не могла. Как только она уходила на один конец площадки, сейчас же начинали кормить медвежат в другом. И уборщица говорила, что посетители ведут себя хуже медведей, а ума у них вообще меньше, но её никто не слушал.
Толик и Мишка долго простояли возле площадки. Они видели, как затеяли возню два медвежонка. Медвежата боролись, вставая на задние лапы, и сопели совсем как люди. Потом они оба набросились на львёнка и принялись его тормошить. Львёнок терпел, терпел, но затем не выдержал и закатил медвежонку такую оплеуху, что тот два раза перевернулся через голову. От такой оплеухи восьмиклассник Чича, наверное, сразу же помер бы. А медвежонок только почесался и побрёл к решётке выпрашивать конфеты.
Затем ребята отправились смотреть слона. Он был всё такой же, как и раньше, – старый, морщинистый и умный. Слону бросали монетки, а он подбирал их хоботом и совал в карман сторожу. За это сторож давал слону морковку или капустный лист. Слона было немного жалко. Он казался слишком большим для своей тесной клетки. И смотрел он как-то по-человечески грустно, будто знал что-то своё, о чём не хотел рассказывать людям, которые ему давно надоели.
Толик бросил слону монетку, и ребята пошли к белым медведям.
Медведи плавали в большом бассейне, огороженном барьером с высокой сеткой. Родители поднимали своих детей и ставили их на барьер, чтобы они лучше могли разглядеть медведей. Одна мама рассказывала своей маленькой дочке, как однажды, когда не было сетки, в бассейн свалилась девочка.
– Она была непослушной, – говорила мама. – И она всегда капризничала. Вот как ты иногда капризничаешь.
– Она убежала от медведей? – спросила девочка.
– Нет, она была непослушной, и её разорвали на куски.
Девочка смотрела на маму, и глаза её наливались слезами. А мама говорила:
– Видишь, как важно быть послушной? Если ты будешь слушаться свою маму, то тебя никогда не съедят белые медведи!
Тогда девочка заплакала и стала проситься домой, потому что ей больше не хотелось смотреть никаких зверей. Мама стала её уговаривать, но девочка не слушала и плакала ещё сильнее. Тогда Толик потихоньку скорчил ей рожу. Девочка очень удивилась и замолчала. А мама повела её дальше.
Около клетки со львом толпился народ. Мишка и Толик тянулись на цыпочках, чтобы разглядеть, что делается возле барьера. Там разговаривали, смеялись и было почему-то очень весело.
Ребята с трудом протиснулись к барьеру и увидели Чичу. Он стоял, окружённый приятелями, и рычал на льва.
– Рррр… – говорил Чича. – Ну, позлись, позлись… Укуси меня. Чего же ты меня не кусаешь? Иди сюда… Не бойся, не трону.
Приятели покатывались со смеху. А Чича, очень довольный и очень храбрый, потому что лев находился за толстой решёткой, разошёлся ещё больше.
– Выходи из своей клетки, – говорил он не то льву, не то приятелям. – Я с тебя шкуру сниму и пущу голым в Африку.
А приятели просто заикались от смеха. Они раньше и не знали, какой Чича остроумный парень.
– Я из тебя компот сделаю, – сказал Чича и, подобрав щепку, швырнул её в сторону клетки.
Лев даже не шевельнулся. Он лежал на брюхе и, прищурившись, сонно смотрел на Чичу. Ему как будто не было никакого дела до Чичи. Но когда Чича протянул за барьер руку, веки льва чуть дрогнули, а пушистый кончик хвоста чуть шевельнулся… Затем он снова равнодушно прикрыл веки.
А храбрый Чича продолжал смешить приятелей.
Толик хотел уже отойти от клетки, пока Чича их не заметил и не рассчитался за старое, но неожиданно его остановил Мишка. Мишка любил животных и не любил Чичу. Он пролез вперёд и сказал:
– Чичерин, а зачем ты его сюда зовёшь? Ты сам к нему зайди.
Чича с изумлением глянул на Мишку.
– Это что ещё за голос из подземелья! – сказал он. – Ах, товарищ Павлов, здрасте. Вам сейчас морду набить или после?
– Ты ему набей, – сказал Мишка и кивнул на льва. – Ты же из него хотел компот сделать, вот и сделай. Зайди к нему в клетку и сними с него шкуру. Ты же обещал снять с него шкуру.
– Я вот с тебя сейчас шкуру сниму, – пригрозил Чича, оглядываясь по сторонам.
Какой-то мужчина, стоявший рядом, нахмурился и сказал Чиче:
– Вот что, молодой человек, иди-ка ты отсюда. Хватит паясничать. Мальчик тебе правильно замечание сделал. Он хоть и меньше тебя, да умнее.
– Точно. Он умнее, – сказал Чича, выбрался из толпы и остановился в сторонке, ожидая, пока выйдут Толик и Мишка. Приятели, посмеиваясь, стояли около него. Толик понял, что на этот раз им не уйти от Чичи.
– Мишка, – прошептал Толик, – давай выйдем – и бежать. Может быть, он не догонит.
Мишка упрямо повёл плечом.
– Не буду я от него бегать.
– Надаёт.
– Пускай.
– Нет, не пускай, – сказал Толик, внезапно разозлившись. – Если уж так, то никому он не надаёт. Я из него самого сейчас компот сделаю. Он мне тоже давно надоел.
Мишка взглянул на здоровенного Чичу и, хоть ему было не очень весело, засмеялся и постучал пальцем по лбу.
– Опять хвастаешь.
– А вот посмотришь, – сказал Толик. – Идём, не бойся.
Они выбрались из толпы. Чича, переглянувшись с приятелями, направился к ним медленной походочкой. Он шёл прямо к Мишке. На Толика он внимания не обращал. И совершенно напрасно. В эту секунду Толик доставал из кармана спичечный коробок.
Чича лениво подошёл к Мишке и протянул к нему руку.
Толик переломил спичку и прошептал несколько слов.
И в то же мгновение толпа ахнула и отпрянула от барьера. В клетке льва, вытянув вперёд руку, стоял неизвестно откуда взявшийся парень. Это был Чича.
Несколько секунд все глядели молча. Никто не двигался с места. Лев медленно повернул голову и смотрел на Чичу, изумляясь такому нахальству. Он уже немало лет прожил в зоопарке и привык видеть людей по ту сторону решётки, но никогда ни один человек не заходил к нему в клетку.
Лев шевельнул ноздрями, принюхался, и хвост его нервно застучал по полу. Он узнал человека, который его дразнил.
Чича стоял раскрыв рот и выпучив глаза.
Он зажмурился на мгновение и снова открыл глаза. И тогда от страха у него задрожали ноги, потом руки и, наконец, даже уши. Он понял, что лев настоящий.
Лев медленно поднялся на ноги. И тогда люди, стоявшие возле клетки, закричали страшными голосами. Одни побежали прочь, закрывая глаза руками, чтобы ничего не видеть. Другие, посмелее, стали бросать во льва землёй и песком. От дальних клеток уже мчался сторож, размахивая железным крюком. Бежали работники зоопарка с огнетушителями и железными пиками в руках.
В этой суматохе никто, даже Мишка, не обратил внимания на то, что Толик достаёт из коробки ещё одну спичку.
Лев присел для прыжка. Чича снова зажмурился; ему легче было умереть с закрытыми глазами.
И вдруг все снова ахнули и замерли.
Рядом с Чичей в клетке неожиданно возник мальчик. Он снял с головы шапку и взмахнул ею. И лев, приготовившийся к прыжку, вдруг поджал хвост и, пятясь задом, скрылся в дверце, которая вела в зимнее помещение.
В этот момент подбежал один из работников зоопарка, пустил из огнетушителя струю и окатил Чичу с головы до ног. Чича открыл глаза, поморгал и глупо улыбнулся. Затем он посмотрел на колоду, о которую лев точил свои когти, и хлопнулся в обморок.
Подбежавший сторож трясущимися руками отпирал засов клетки. А со всех концов зоопарка сбегались посетители, узнавшие о происшествии. Они на бегу расспрашивали друг друга о случившемся, и когда собралась громадная толпа, все уже знали, что какой-то сумасшедший парень забрался в клетку льву, а какой-то безумный смельчак вскочил в клетку и спас парня.
Чичу выволокли из клетки и положили на скамейку, и доктор стал приводить его в чувство.
Толика обступили со всех сторон. Всем хотелось взглянуть на мальчика, который не испугался дикого льва. Все называли его на «вы» и хвалили наперебой.
Тут подоспел директор зоопарка и стал целовать Толика в обе щеки и жать ему обе руки. Но директора оттеснил высокий человек с фотоаппаратом и стал фотографировать Толика, директора и сторожа. Когда же наконец директор опомнился и захотел сдать в милицию главного виновника – Чичу, то возле скамейки он увидел одного лишь доктора.
– Странный случай, – сказал доктор, разводя руками. – Юноша почти не подавал признаков жизни. Я уже думал, что придётся вызывать «скорую помощь». Но стоило мне отвернуться на секунду, чтобы достать шприц из сумки, как он вскочил и бросился бежать…
– Ничего странного, – нахмурился директор. – Хулиган, а отвечать за свои поступки не хочется. Вот и удрал.
– Я имею в виду не это, – сказал доктор. – Он побежал не к выходу, а прямо к забору и перепрыгнул через него…
– Вполне понятно – испугался, – сказал директор. – Тут некогда искать выход.
– Я имею в виду и не это, – сказал доктор. – Взгляните на забор. Высота его примерно метра три. Если не ошибаюсь, мировой рекорд по прыжкам в высоту значительно меньше.
– А ну вас с вашими рекордами, – сказал директор. – Мне сейчас не до рекордов. Идите, пожалуйста, в мой кабинет. Нужно составить акт. Наверняка будет расследование. Человек в клетке – за это, знаете ли, меня по головке не погладят.
А вокруг Толика по-прежнему гудела толпа. Человек с фотоаппаратом снимал Толика и сверху, и снизу, и с боков, расспрашивал его о родителях и об отметках и записывал ответы в книжку. Толик сиял. Впервые в жизни он почувствовал, как приятно быть героем. Мальчишки смотрели на него с завистью. Мужчины хлопали его по плечу и жали руки. Женщины смотрели на него с восхищением и жалели, что у них нет таких сыновей. Они переговаривались шёпотом, и Толик слышал, что у него волевое лицо, мужественный взгляд и горделивая осанка. Такие вещи можно, конечно, слушать хоть до вечера. Но, к несчастью, вмешался директор зоопарка. Подойдя к Толику, он ещё раз поцеловал его в обе щеки и повёл к себе в кабинет, сопровождаемый большой толпой.
– Подождите! – закричал им вслед высокий фотограф. – Я корреспондент газеты. Мальчик мне ещё фамилии не сказал.
– Зайдите потом, – ответил директор. – Мы составим акт. Будет там и фамилия.
Когда Толик и директор вошли в кабинет, там уже был доктор.
– Вот полюбуйтесь на нашего героя, доктор, – торжественно произнёс директор.
Доктор взглянул на Толика. А Толик взглянул на доктора и заморгал глазами. Перед ним в белом халате сидел толстяк, который покупал толстые апельсины своим толстым детям.
Доктор шевельнул толстыми бровями, и на лице его появилась толстая удивлённая улыбка.
– Я где-то видел вашего героя, – проговорил он. – Постойте! Ну-ка, скажи, тебя забирали когда-нибудь в милицию?
– Меня? – спросил Толик.
– Тебя.
– Ни разу в жизни, – сказал Толик.
– Странно… – протянул доктор.
– Ничего странного! – возмутился директор. – Неужели вы можете допустить, что такой отважный мальчик мог сделать что-нибудь плохое.
– Я имею в виду не это, – сказал доктор. – Я уверен, что я видел его. И каждый раз, как я только его встречаю, случаются чудеса. В тот день, когда я встретил его в первый раз, меня совершенно ни за что забрали в милицию. Сначала этот мальчик шёл с милиционером, а потом этот же милиционер задержал меня и привёл в милицию. Самое интересное, что милиционер даже не мог объяснить своему начальнику, за что он меня задержал. Сегодня я встречаю этого мальчика во второй раз, и оказывается, что он каким-то образом проник в клетку со львом и спас человека, который тоже попал туда неизвестно как. Всё это очень странно…
– Ничего странного, – возразил директор. – Вы просто обознались. А что касается клетки, то я сейчас же уволю сторожа, который забыл её запереть.
Но только директор произнёс эти слова, дверь отворилась и вошёл взволнованный сторож.
– Товарищ директор! – сказал сторож. – Я вот всё хожу и никак понять не могу. Вы уж извините… Как они туда попали? Клетка-то на засове была, а засов – на замке. На два оборота заперто было.
– А вы уверены? – спросил директор.
– Не я один, все видели, – ответил сторож. – Спросите хоть у кого.
– Странно… – сказал директор и повернулся к Толику. Но он увидел лишь, как мелькнули подмётки его ботинок, и услышал, как они простучали по ступеням.
Директор высунулся в окно и увидел, что храбрый мальчик улепётывает со всех ног к воротам.
– Держите героя! – закричал директор.
Посетители, гулявшие по аллеям, обернулись на его крик, но так как вокруг не было никого похожего на героя, подумали, что кто-то шутит.
– Это очень странно, – проговорил директор, вытирая вспотевший лоб и опускаясь на стул.
– Ничего нет странного, – отозвался доктор. – Просто мы с вами сошли с ума. Позовите скорее доктора.
Уже около самого дома Толика догнал Мишка.
– Ты почему убежал? – спросил он.
– А разве я бежал? – спросил Толик.
– Ты как ненормальный бежал.
– Просто я очень бегать люблю, – сказал Толик.
– Толик… – нерешительно спросил Мишка. – Толик, ты правда был в клетке? И Чичерин был в клетке? Или мне всё это показалось?
– А чего особенного? – сказал Толик. – Всё так и было.
– Но ведь он стоял рядом со мной. И ты стоял рядом со мной… А потом вдруг – ты в клетке… И я ничего не заметил…
– Я очень быстро прыгнул, – сказал Толик. – Если бы я прыгнул медленно, лев его разорвал бы на кусочки.
– И ты совсем-совсем не боялся?
– А чего тут бояться! Что я – львов не видел?
– А зачем ты убежал от директора зоопарка?
– Они мне тысячу рублей хотели дать за подвиг. Ну, я и убежал из скромности.
– А почему ты сказал, что отец у тебя дрессировщик? Он же не в цирке работает, а в институте.
– Да чего ты всё спрашиваешь: «Почему, почему?» Говорят тебе: потому что потому – и всё.
Мишка с сомнением посмотрел на Толика. Он ещё хотел спросить, когда это Толик научился играть в хоккей лучше мастеров спорта. Но в этот момент ему пришла в голову странная мысль. А может быть, Толик – это не Толик? Настоящий Толик не то что в клетку со львом, но и в клетку с мышью не полез бы. И в хоккей настоящий Толик играл не лучше других ребят. И ещё вспомнилась Мишке мама Толика, которая сегодня совсем не была похожа на прежнюю маму. Прежняя не стала бы хвалить Толика за сломанный велосипед и прятать его от папы.
Чем больше вспоминал Мишка, тем яснее становилось ему, что этот мальчик не Толик, а может быть, какой-нибудь шпион, и мама его тоже не мама, а шпионка или переодетая воровка. Пожалуй, не следовало говорить Толику о своих подозрениях, а нужно было позвать милиционера и задержать Толика, и спросить его, где настоящий Толик, с которым Мишка дружил с первого класса. Но Мишка был человек прямой, хитрить не любил, и он спросил прямо:
– Слушай, ты Толик или не Толик?
Но Толик совсем не удивился, как будто давно ждал этого вопроса. Он закатал штанину, и Мишка увидел на его ноге бородавку, которую они в прошлом году пытались остричь ножницами.
Толик был настоящий.
В один из дней недели Анна Гавриловна пришла на урок с газетой в руках.
– Прежде чем начать урок, – сказала она ребятам, – я хочу прочитать вам одну заметку о случае в зоопарке.
Ребята положили руки на парты, закрыли тетради и приготовились слушать. Особенно довольны были лодыри, которые не сделали уроков. Они готовы были слушать хоть целый день.
Анна Гавриловна села за стол и раскрыла газету:
– Заметка называется: «Герой остался неизвестным».
Ребята смотрели на неё, широко открыв глаза. Один лишь Толик, скромно опустив голову, ковырял пёрышком парту.
Анна Гавриловна кончила читать, положила газету на стол и оглядела притихший класс.
– Вот это да! – сказал наконец Саша Арзуханян.
– Исключительно мужественный поступок, – согласился Лёня Травин. А Лена Щеглова вздохнула и сказала:
– Вот если бы у нас в классе были такие мальчишки…
– Тут есть фотография, – сказала Анна Гавриловна и лукаво взглянула на Толика. – Как знать, может быть, этот мальчик и на самом деле из нашего класса.
Ребята дружно засмеялись. Они подумали, что учительница шутит. Они стали оборачиваться друг к другу и спрашивать: «Может быть, это ты?» И каждый отвечал: «Ну конечно, это я». А Саша Арзуханян пнул Толика ногой под партой и спросил: «Может быть, это ты, Рыжков?»
– Это я, – сказал Толик.
В классе поднялся дружный хохот. Все знали, что Толик боится даже белых мышей. И Анна Гавриловна тоже смеялась. Но если бы ребята внимательнее на неё посмотрели, то увидели бы, что она всё время переводит глаза то на газету, то на Толика.
– Покажите портрет Рыжкова! – смеясь, кричали ребята. – Анна Гавриловна, Рыжков говорит, что это он!
Учительница подняла над столом газету.
Те, кто сидел поближе, сразу перестали смеяться. Постепенно замолчали третьи и четвёртые ряды. И вот уже на задней парте кто-то хихикнул в последний раз и умолк. Лишь один близорукий Лёня Травин продолжал веселиться. Тогда Женя Громов хлопнул его по макушке.
В классе наступила полная тишина. А с газетной страницы на ребят смотрело улыбающееся круглое лицо Толика.
– Рыжков… – в ужасе прошептала Лена Щеглова.
– Значит, это в самом деле был ты, Рыжков? – спросила учительница.
– Да, Анна Гавриловна, это я, – сказал Толик.
– Почему же ты не назвал свою фамилию?
– Я боялся…
Ребята засмеялись, но тут же сами зашикали друг на друга. Они не хотели пропустить ни одного слова Толика.
– Чего же ты боялся?
– Я боялся, что меня мама заругает.
Класс просто взорвался радостным хохотом. Это было действительно смешно: человек совсем не боится льва, но ужасно боится мамы. Герой оказался ещё и остроумным.
Ребята повскакали с мест и окружили парту Толика. Всем интересно было, как это случилось и кто был человек, которого спас Толик. И каждый хотел дотронуться до Толика и хлопнуть его по спине, потому что не часто удаётся хлопнуть по спине такого великого человека, победителя львов. Анна Гавриловна будто и не замечала беспорядка. И ребята расшумелись так, что их услышал в коридоре директор.
Дверь отворилась. Ребята обернулись на скрип. Строго глядя на класс, в дверях стоял директор, который в любую минуту мог исключить кого угодно, даже Анну Гавриловну.
– В чём дело? – спросил директор.
– Я прочитала им газету, – ответила Анна Гавриловна.
– Ага, – сказал директор. Он посмотрел на Толика и строго сказал: – Молодец, Рыжков! Зайдёшь ко мне после уроков.
Дверь за директором закрылась.
– Ну, мальчики и девочки, садитесь по местам, – сказала учительница. – Давайте начнём урок. А Рыжков нам потом всё расскажет.
Но ребята видели, что говорит она больше для порядка и ей самой не терпится послушать Толика.
– Пускай сейчас расскажет, Анна Гавриловна! Мы потом сами выучим! Ну один только раз, Анна Гавриловна! Ну один только маленький урочек, Анна Гавриловна!
– Хорошо, – сказала учительница. – Пусть Рыжков рассказывает, если, конечно, он сам хочет. Такие случаи бывают не каждый день.
Толик поднялся за партой, откашлялся и заговорил, честно глядя в глаза Анны Гавриловны:
– Мы в воскресенье ходили с Мишкой в зоопарк. Он говорит: «Пойдём, пойдём». Вот мы и пошли. Я Мишке билет купил. Потом мы ещё эскимо купили. Эскимо медвежата съели, а мы пошли на слона смотреть. А он мне говорит…
– Слон говорит? – спросила учительница под смех ребят.
– Мишка говорит, – невозмутимо ответил Толик. – Он говорит: «Толик, ты бы мог слона съесть?» А я ему говорю: «Не задавай глупых вопросов. Анна Гавриловна нам всегда говорит, что нельзя задавать глупые вопросы». Верно, Анна Гавриловна?
– Верно, верно, ты про льва рассказывай…
– Ничего ты не говорил, – прошептал Мишка, дёргая Толика за штанину. Но Толик будто ничего и не заметил.
– А потом мы пошли к медведям. Там такой бассейн и белые медведи плавают. Туда одна девочка упала, и её на кусочки разорвали…
– Когда?! – дружно ахнули ребята.
– Недавно, – небрежно сказал Толик. – Я уж не помню. Меня там не было. А то бы я её спас. Я вообще люблю детей спасать. Вы же знаете, как я преступника задержал?
– Нет! – воскликнули ребята.
Толик пожал плечами с таким видом, будто каждое утро ловил по одному преступнику.
– Толстый такой преступник, – сказал он. – С сардельками. Он сарделек украл килограммов сто…
– Рыжков, – перебила Анна Гавриловна, – мы давно уже знаем, как ты ловишь преступников. Я слышала об этом ещё в прошлом году. Ты что, и со львом так же сражался?
– Нет, честное слово, в газете правда написана! – возмутился Толик. – Верно, Мишка?
– Правда, Анна Гавриловна, – подтвердил Мишка. – Я сам видел.
– Ну, тогда не отвлекайся, – сказала Анна Гавриловна.
– Тогда я сразу про льва буду, – согласился Толик. – А про преступника потом расскажу. Сначала лев один в клетке сидел. Там народу много было. Но никто близко не подходил. Все боялись. Лев на всех рычал. Мне сторож по секрету сказал, что его давно не кормили. Вот он и злился. Не сторож, конечно, а лев злился. А потом один человек взял и к нему в клетку заскочил. Мне директор зоопарка говорил, что этот человек с товарищем поспорил: кто в клетку войдёт. А лев на него как бросится! И схватил его когтями…
На этом месте рассказа Мишка снова дёрнул Толика за штанину и прошептал:
– Чего ты врёшь!
Но Толик видел, что ребята слушают его, затаив дыхание, и верят каждому его слову. И он продолжал, не обращая внимания на Мишку:
– Тогда все испугались и бросились от клетки. А я не испугался. Мне ни капельки страшно не было. Мне было очень жалко этого человека. Я вообще не люблю, когда львы на людей бросаются. Ну, я и решил его спасти. Взял да как бросился в клетку! А лев на меня как бросится! И схватил меня когтями…
– Оцарапал! – ахнула Лена Щеглова.
– Конечно, – сказал Толик. – У меня вся спина когтями изодрана. Мне потом доктор всю спину йодом смазал. Но я не испугался и тоже на него как брошусь! И тоже его ногтями оцарапал. Тогда он разбежался и опять как бросится! А я отпрыгнул. Он головой в стенку – бемс! А я на него как прыгну и ногой – бемс! Он так и покатился. Тогда я схватил песку и ему в глаза – бемс!..
– Откуда же ты песок взял? – не выдержала Анна Гавриловна.
– А львам в клетку специально песок насыпают – зубы чистить, – не растерялся Толик.
Анна Гавриловна покачала головой, но ничего не сказала.
– А лев стал глаза тереть лапами, – продолжал Толик. – Тогда я опять ему ногой – бемс! Он испугался и убежал в зимнее помещение. Тогда прибежал сторож и открыл дверцу. А я вышел.
– Как же ты попал в клетку, если она была закрыта? – спросила Анна Гавриловна.
– Я не говорил «закрыта».
– Ты сказал: «Сторож открыл». Но для того, чтобы открыть дверцу, нужно, чтобы она сначала была закрыта.
– Ну, может, она сама захлопнулась. Я на дверцу не смотрел. На меня ведь лев бросался, – ответил Толик и сел.
Анна Гавриловна улыбнулась. По лицу её было видно, что она очень сомневается в правдивости рассказа. Но зато ребята, кроме Мишки, ни в чём не сомневались. Им ведь никогда не приходилось драться со львами. Они не знали, как это делается. Они поверили каждому слову Толика. Тем более, что фотография в газете была настоящая.
На первой же перемене вся школа знала о подвиге Анатолия Рыжкова из четвёртого класса. Малыши смотрели на него с восторгом. Старшеклассники здоровались за руку. И даже учителя, как бы нечаянно, заходили на третий этаж, прогуливались по коридору, и Толик ловил на себе их любопытные взгляды.
Это был день великой славы!
В киоске около школы были мгновенно раскуплены все газеты. Вырезанные фотографии Толика весь день ходили по рукам и к концу уроков истрепались до дыр. В пионерской комнате срочно писали заметку под заголовком: «В нашей школе есть герой». А председатель совета дружины ходил к директору и предлагал назвать их школу именем А. Рыжкова.
В этот день Толик пожал столько рук и выслушал столько поздравлений, что, придя домой, даже не стал ужинать, а повалился на диван и сразу уснул. Он не слышал, как мама осторожно сняла с него ботинки, одежду и перенесла его на постель. Мама укрыла Толика одеялом и долго ещё стояла около постели и смотрела, как её сын улыбается во сне, и радовалась. Она знала, что улыбаться во сне могут только очень хорошие люди.
На катке дела у Толика шли блестяще. По правилам, ему ещё не разрешалось играть за взрослых и даже за юношей. Толик играл за детскую команду. Но это была не игра, а избиение младенцев.
Мишка тоже приходил на каток. Тренировался он вместе с остальными ребятами. Поиграть им давали редко, они всё больше занимались физической подготовкой. И очень часто Толик замечал, что Мишка с завистью поглядывает на него, когда он мчится на коньках, умело ведя шайбу. Мишку тренер тоже иногда похваливал. Но не за хорошую игру, а за смелость. Мишка не боялся лезть в самую жестокую свалку. Его часто сбивали с ног, и он грохался на лёд, но поднимался и, не обращая внимания на синяки, снова бросался в атаку. Если, конечно, это можно было назвать атакой. Играл Мишка ещё неважно. И хотя тренер говорил, что со временем из него может получиться неплохой игрок, никакого сравнения с Толиком даже и быть не могло.
На каток ребята приходили вместе. Но до конца занятий они уже не встречались. Мишка отправлялся в спортзал заниматься физической подготовкой, а Толик надевал хоккейную форму и носился по льду, показывая чудеса. И получалась странная вещь. Чем больше разрасталась слава Толика, тем меньше становилась его дружба с Мишкой. Мишка как будто и не особенно завидовал. Наоборот, он смотрел на Толика с уважением. Но уважения было, пожалуй, слишком много. Уж очень знаменитым становился Толик, чтобы с ним можно было разговаривать запросто.
Толику хотелось, чтобы Мишка восхищался им, как и все остальные. А Мишка держался немного в сторонке, будто ему было неловко заговаривать с таким знаменитым человеком.
Однажды Толик совсем было решил истратить одну спичку и сделать так, чтобы и Мишка играл не хуже его. Но тут же он подумал, что тогда славу тоже придётся делить поровну. Это было уже совершенно не обязательно. И Толик не стал тратить спичку.
Наконец во время тренировки тренер Алтынов вызвал Толика с поля, повёл его в медицинский кабинет.
– Я хлопотал, чтобы тебе разрешили играть за взрослых, – сказал он. – Приехала специальная комиссия. Они тебя хотят осмотреть. Ты там держись как следует, понятно?
– Чего тут не понять? – ответил Толик. – Пускай они лучше посмотрят, как я играю.
– Они уже смотрели, но ты их не видел, они потихоньку смотрели.
За столом в медицинском кабинете сидели четыре человека. Один из них был врач стадиона. Остальных Толик не знал, но было сразу видно, что это профессора или даже ещё почище, потому что все были в очках.
Когда Толик вошёл, он увидел, что профессора смотрят на него с нескрываемым удивлением.
– Здравствуйте, – сказал Толик.
Профессора закивали головами.
– Разрешите мне? – спросил один из профессоров, у которого были очки с двойными стёклами. Он показался Толику самым главным.
– Пожалуйста, коллега, – ответил профессор, у которого были очки с простыми стёклами.
– Прежде всего, молодой человек, – сказал главный профессор, – ответь мне: где ты научился так хорошо играть?
– Я во дворе играл, – ответил Толик.
– Ты хочешь сказать, что, играя во дворе с мальчиками твоего возраста, ты научился играть в силу мастера спорта?
– Ещё и получше, – сказал Толик. – Я лучше всех в мире играю.
– Гм, – сказал главный профессор. – Отсутствием скромности молодой спортсмен не страдает. Теперь слушай меня внимательно. Я буду говорить тебе разные слова, а ты отвечай первое слово, которое придёт тебе в голову. Это игра такая. Понял?
– Чего тут не понять? – сказал Толик.
– Я начинаю. Слушай внимательно. Груша!
– Яблоко.
– Петух!
– Курица.
– Ложка!
– Вилка.
– Кошка!
– Собака.
– Коробок!
– Волшебный.
– Как ты сказал? – удивился главный профессор. – Почему волшебный? Что значит волшебный?
Толик испугался. Он понял, что нечаянно проговорился. Он подумал: сейчас профессор отнимет у него волшебный коробок и выгонит вон. И тогда все поймут, что Толик не такой уж замечательный человек, каким кажется с первого взгляда. Толик попятился к двери, прижимая руку к карману, в котором лежал коробок.
– Ты меня боишься? – спросил профессор.
– Нет, – сказал Толик. – Я просто так… Мне уже в школу пора.
Профессор наклонился к остальным профессорам, и они зашептались. Толик тоскливо поглядывал на дверь, соображая, как бы получше удрать. Он думал, что неплохо было бы их всех превратить в червяков, чтобы они не задавали неудобных вопросов.
– В общем, психика в норме, – сказал наконец главный профессор. Хотя и не понимаю, при чём тут волшебный коробок. Пойдём дальше.
Теперь Толик перешёл в распоряжение профессора с простыми стёклами. Ему послушали сердце и лёгкие. Заставили подуть в резиновый шланг. Затем ему здорово намяли живот – так, что больно стало. Засунули в рот ложку и заставили сказать «а-а-а». Толик чуть не подавился этой ложкой. Но он видел, что профессора одобрительно покачивают головами, и терпел.
– Ну что ж, – сказал главный профессор. – Всё прекрасно. Нормально развитый мальчик.
– Спасибо, доктор, – обрадовался тренер Алтынов, – теперь мы включим его в тренировочный состав сборной СССР.
– К сожалению, это невозможно, – покачал головой профессор. – Я сказал: «Нормально развитый мальчик». Это вовсе не значит, что ему можно играть со взрослыми. Он не выдержит напряжения. Для взрослых команд он недостаточно физически развит.
– Он играет лучше любого взрослого! – сказал тренер.
– Да, – отозвался профессор, – это, конечно, чудо. Это просто необъяснимо. И всё же придётся несколько лет обождать. Я не имею права. Мне самому очень жалко, но ничего не поделаешь.
– Что такое «недостаточно физически развит»? – спросил Толик, когда они вместе с тренером вышли из кабинета.
– Это значит, у тебя силы мало, – сказал тренер и вздохнул. – Не разрешают тебе играть за взрослых.
– А чего мне с малышами делать?!
– Это верно, – согласился тренер Алтынов. – Но раз комиссия решила… Вот если бы у тебя силёнки побольше было…
– Я, может быть, сильнее всех в мире! – рассердился Толик.
– Не хвастайся. Побольше скромности.
– А чего мне скромность, – сказал Толик, – я вот им сейчас докажу.
И Толик побежал назад к лестнице. У двери кабинета он на минуточку задержался. Что он там делал, тренер не видел. Но вот отворилась дверь, и на лестницу вышла комиссия.
Впереди важно шёл главный профессор. За ним гуськом шли остальные. Толик остановился у них на пути.
– Дяденька, – сказал он главному профессору, – вы не верите, что я очень сильный?
– Верю, верю, – улыбнулся главный. – Разреши пройти, мальчик.
И тут тренер Алтынов увидел, что его ученик легко поднял одной рукой главного профессора, а другой рукой поднял профессора с простыми стёклами и понёс их вниз по лестнице. От удивления они даже не сопротивлялись. Лишь в самом низу лестницы главный профессор опомнился и лягнул Толика ногой. Но Толик даже не почувствовал удара. А у профессора на пятке появился синяк.
Внизу Толик поставил их на землю. Затем он взял железную балку, которую привезли для починки трибуны, размахнулся и швырнул её вверх. Со свистом, как ракета, балка взвилась в синее небо и исчезла. Она упала далеко за городом, но этого никто не видел. Зато профессора видели, как Толик поднял кирпич, сжал его в кулаке и раскрошил на кусочки. Потом он взял трёхметровую статую хоккеиста, стоявшую у входа на лестницу, покидал её с ладошки на ладошку и аккуратно поставил обратно. В завершение всего Толик выбрал из кучи брёвен одно, самое толстое, и без усилия, словно щепку, переломил его об колено. Затем он подошёл к профессорам и спросил:
– Видали, какой я сильный?
Главный профессор растерянно смотрел то на сломанное бревно, то на тяжеленную статую, которая мирно стояла на своём месте.
– Вы что-нибудь видели, коллега? – спросил он.
– А вы что-нибудь видели, коллега? – ответил профессор с простыми стёклами.
– Мне что-то показалось.
– И мне что-то показалось.
– Возможно, нам только показалось? – неуверенно сказал главный профессор.
– Да, это нам только показалось, – вздохнул профессор с простыми стёклами. – Ведь этого не может быть.
– Не может, – согласился главный профессор.
Профессора, испуганно поглядывая на Толика, сели в свою машину и уехали, так и не разрешив Толику играть за взрослых. Толик вздохнул и побрёл в раздевалку переодеваться.
– Рыжков! – окликнули его сзади.
Толик остановился. Вытирая вспотевший лоб, к нему быстро подходил тренер.
– Что это значит, Рыжков? – спросил тренер, кивая на сломанное бревно.
– Я нечаянно, – скромно ответил Толик.
– Нечаянно?! – закричал тренер Алтынов. – Ты говоришь, «нечаянно»?! Хотел бы я видеть человека, который может сделать это нарочно!
– Я же не виноват, что я такой сильный родился.
– Слушай, Рыжков, – тихо спросил тренер. – Объясни мне, пожалуйста, кто ты. Ты человек? Или ты бог? Или ты сумасшедший? Я слова даю – никому не скажу. Как ты это сделал?
– Это очень просто, – усмехаясь, сказал Толик. Он взял ещё бревно и так же легко переломил его о другое колено. – Нужно только нажать посильнее – и всё.
– Иди домой, Рыжков, – устало сказал тренер. – Я ничего не понимаю. Приходи послезавтра. Мы с тобой поговорим. А сегодня я очень устал.
Схватившись за голову, тренер побрёл обратно в медицинский кабинет, чтобы спросить у доктора, нет ли каких-нибудь порошков от сумасшествия. Тренер думал, что у него начинаются галлюцинации. Хорошо ещё, что он не видел, как Толик, рассерженный тем, что ему всё-таки не разрешили играть за взрослых, подошёл к груде брёвен, пнул её, и она рассыпалась, как будто была из спичек.
Тренер не знал, что он только что разговаривал с самым сильным человеком в мире.
После собрания, на котором Толик уже в десятый раз рассказывал о своей победе над львом, к нему подошла Лена Щеглова. Теперь она разговаривала с Толиком очень уважительно.
– Рыжков, – сказала Лена, – у нас к тебе есть просьба. Мы хотим выставить твою кандидатуру в старосты класса. Ты как на это смотришь?
– Валяйте, – согласился Толик. – Могу и старостой.
– Кроме того, – сказала Лена, – к Первому мая мы готовим концерт для родителей. Ты обязательно должен выступить.
– А чего я буду делать?
– Ничего. Просто расскажешь про свой мужественный поступок. Ну, про льва.
– Я уже сто раз рассказывал.
– Ну и что же, – сказала Лена. – Каждый будет делать, что умеет. Лёня Травин, например, будет играть на скрипке.
– Я и сам могу на скрипке, – небрежно сказал Толик. – Даже почище твоего Травина.
– Ты?!
– Я. Могу ещё танцевать. Могу петь. Всё, что угодно, Фмогу.
– И на пианино играть?
– Хоть на двух пианино.
Лена с сомнением посмотрела на Толика. Но спорить с героем ей не хотелось. Ещё обидится и выступать не будет.
– Тогда приходи на репетицию, – сказала Лена.
– Я и без репетиции могу.
– А как тебя объявлять?
– Объявите, что выступает Рыжков, – и всё.
– Спасибо, – сказала Лена. Она протянула Толику руку. Толик взял её ладонь в свою, и вдруг Лена закрутилась на месте и завизжала. Толик сначала не понял. А Лена, чуть не плача, трясла рукой и дула на побелевшие, слипшиеся пальцы.
– Сумасшедший! – кричала она. – Что я тебе, лев, что ли! Чуть руку не раздавил!
Толик совсем забыл, что он был теперь самым сильным человеком в мире.
До конца дня Толик неплохо повеселился. Он ходил по школе и пожимал руки. Это было очень интересно. Особенно если пожимать руки старшеклассникам. Встретит какого-нибудь десятиклассника. Тот скажет: «А-а-а, победитель львов…» Толик скажет: «Да, это я» – и протянет руку. Десятиклассник небрежно протягивает ему ладошку, а в следующую секунду начинает корчиться и плясать на месте.
После третьей перемены все уже знали, что у Толика Рыжкова стальное рукопожатие, и никто не рисковал протягивать ему руку. Бороться с ним тоже никто не хотел, потому что любого Толик швырял на землю одним мизинцем. Слава Толика росла с каждой минутой.
Правда, были тут и некоторые неудобства. Играя на большой перемене в пятнашки с мячом, Толик чуть не насквозь пробил мячом Сашу Арзуханяна. Не то чтобы очень насквозь, ни синяк под лопаткой получился здоровенный. После этого никто не захотел играть с Толиком. Все боялись. И Толик ходил по двору один со своей славой. А ребята поглядывали на него с почтением, но близко не подходили.
Лишь один Мишка, которому жалко стало, что Толик ходит один, подошёл к нему и сказал:
– Ну, давай поиграем во что-нибудь.
– Чего с вами играть! – ответил обиженный Толик. – Трусы вы все, вот что.
– Никто не трусит, – сказал Мишка. – Просто ты очень сильный. С тобой неинтересно. Тебе же вот со мной в хоккей неинтересно играть. И с Ботвинником тебе в шахматы тоже было бы неинтересно играть. Он тебя в два счёта обыграет.
– Я сам могу хоть трёх Ботвинников обыграть, – сказал Толик, – да мне не хочется.
По старой привычке Мишка постучал пальцем по лбу, но вышло это у него как-то невесело.
– Ладно, – сказал он, – ты сначала со мной сыграй.
В шахматы Толик играть не умел. Но за последнее время он привык к похвалам и даже не представлял себе, что у него может что-то не получиться. Сам того не замечая, все подвиги, которые он совершил с помощью коробка, Толик приписывал одному себе. Он, конечно, помнил о коробке, но ведь он и на самом деле стал самым сильным и самым ловким. А из-за чего это произошло – это уже не важно.
Толику было просто смешно, что Мишка осмеливается спорить с таким великим человеком.
– Я тебя левой рукой могу на Луну забросить, – сказал Толик.
– Ты сначала меня в шахматы обыграй.
– Да я могу… Я всё могу!
– Ну а в шахматы?..
– С закрытыми глазами! – гордо сказал Толик.
– Тогда приходи ко мне после уроков. Можешь даже с открытыми.
После уроков Толик, не заходя домой, отправился к Мишке. Мишкина мама покормила их ужином, и они сели за шахматную доску.
Первый ход сделал Мишка. Толик закрыл глаза и двинул пешку. Мишка усмехнулся и двинул слона. Толик двинул ещё пешку. Мишка передвинул какую-то совсем неизвестную Толику фигуру.
– Можешь открывать глаза, – сказал Мишка. – Тебе мат. Называется «детский мат».
– Почему это «детский»! – возмутился Толик.
– Потому что на такой мат попадаются одни малыши. Которые совсем играть не умеют.
– Уж ты молчи, – сказал Толик. – Ты вот ко льву в клетку не полез!
– А я ничего и не говорю, – ответил Мишка. – Я и не говорю, что полез. А ты говоришь, что меня обыграешь. Вот и обыгрывай.
– Я могу и к тигру полезть!
– Я не про тигра, – сказал Мишка. – Я про шахматы.
Следующую партию Толик играл с открытыми глазами. Она закончилась ровно через пять ходов. Толик снова получил мат. Всё ещё надеясь на случайное чудо, Толик проиграл и третью, и четвёртую. После пятой партии Толик начал злиться.
– Дурацкая игра! – объявил он. – Клеточки всякие, фигурочки.
– Обыкновенная игра, – возразил Мишка. – Только тут думать надо.
– А я что – не думаю?
– Плохо думаешь.
– Значит, я дурак?
– Просто ты играть не умеешь, а хвастаешься.
– Я хвастаюсь?!
– А то я, что ли!
– Да я могу к трём тиграм в клетку залезть!
Мишка усмехнулся и стал собирать фигуры. А Толик – великий и могучий Толик! – почувствовал, что ещё одна секунда – и он разорвёт Мишку на мелкие кусочки. И очень хорошо, что эта секунда не настала. Толик быстро сообразил, что если он разорвёт Мишку на кусочки, то ему не с кем будет рассчитаться. А как рассчитаться, Толик уже придумал. Он не позволит, чтобы над ним смеялся бывший друг, а теперь – жалкий, мелкий и слабосильный Мишка Павлов, который не может даже переломить бревно о колено. Толик сам над ним посмеётся.
Толик сунул руку в карман.
– Чего ты там шепчешь? – спросил Мишка.
– Сейчас узнаешь! Ставь шахматы.
Первую партию Мишка проиграл на четырнадцатом ходу. Вторую – на пятнадцатом. Третью – на двенадцатом. Толик ходил не задумываясь. За него всё само думалось.
– Толик, ты же раньше никогда не играл в шахматы, – с удивлением сказал Мишка.
– Я притворялся, – небрежно ответил Толик. – Давай ещё партию!
Мишка внимательно посмотрел на Толика и как будто хотел что-то спросить, но не спросил, потому что в эту минуту в комнату вошёл Мишкин папа.
– Сражаетесь, молодёжь? – сказал папа. – Одобряю. Это гораздо лучше, чем в футбол гонять. Ну и кто же кого?
– Он меня всё время обыгрывает, – сказал Мишка.
– Что-то я не помню, чтобы Толя увлекался шахматами, – сказал папа.
– Я потихонечку, – пояснил Толик. – Я всё время сам с собой играл.
– Ты сыграй с ним, – предложил Мишка. – Он здорово играет.
– Боюсь, что ему будет со мной неинтересно, – сказал папа. – Всё-таки у меня – первая категория.
– Ничего. У меня категория ещё меньше, – подбодрил папу Толик, который не знал, что первая категория вовсе не самая слабая, а самая сильная.
Мишка ещё раз расставил фигуры.
После пятого хода Мишкин папа сказал:
– Гм…
После десятого хода папа сказал:
– Ого!
Толик двигал фигуры молниеносно. И после каждого его хода папа надолго задумывался и почёсывал подбородок. Мишка с тревогой следил за папой. Он знал, что, в отличие от остальных людей, в трудных положениях шахматисты скребут не затылок, а подбородок.
После семнадцатого хода папа несколько оживился и сказал:
– Ну-ка, ну-ка, тэк-с, тэк-с, тэ-э-эк-с…
Мишка знал, что на языке шахматистов, в отличие от языка остальных людей, это означает: «Вот тут-то ты, братец, и попался». Очевидно, до полной папиной победы оставалось всего несколько ходов.
После двадцать первого хода папа сказал:
– Ну и ну!
А после двадцать третьего хода папа потерял фигуру и сдался, потому что, в отличие от остальных людей, шахматисты сдаются при первой возможности.
– Толик! – торжественно сказал папа. – Ты знаешь, что ты талант?
– Знаю, – ответил Толик.
– Когда ты так научился играть?
– Понемножку, – сказал Толик. – Хотите ещё сыграть?
– С удовольствием, – сказал папа, расставил шахматы и быстро проиграл ещё одну партию.
– Это просто невероятно! – воскликнул папа. – Ты расправляешься со мной как с ребёнком. Тебе обязательно нужно участвовать в соревнованиях.
– Некогда, – скромно ответил Толик. – Уроков очень много.
– Знаешь, папа, он вообще очень способный, – сказал Мишка, как-то странно глядя на Толика. – Он и в хоккей лучше всех играет, и сильнее всех в школе, и даже диких зверей не боится.
– Вот ты и бери с него пример, – посоветовал папа. – Всегда надо брать пример с лучших.
– Я-то беру… – начал было Мишка, но замолчал, увидев, что Толик грозит ему кулаком. Мишка не испугался кулака. Он просто подумал, что рассказывать папе про чудеса будет нечестно, раз Толик сам этого не хочет.
Всё же, провожая приятеля до лестницы, Мишка не мог не думать над тем, почему он не рассказывает ни своим маме и папе, ни вообще близким о своих подвигах. Мишка не мог этого понять. Впрочем, объяснить этого не мог никто, кроме самого Толика. А он молчал.
Чем ближе праздник, тем лучше у людей настроение. Особенно если такой праздник, как Первое мая. Ведь это праздник весенний, и значит, после него ещё будет долгое, весёлое и свободное лето.
По городу уже развесили флаги и гирлянды разноцветных лампочек. На площадях стояли гигантские глобусы, вокруг которых бегали маленькие спутники. Уже плакали во дворах малыши, раздавившие свои первые шарики; но слёзы эти были недолгие и какие-то праздничные.
Во всех школах ребята тоже готовились к празднику. Они сочиняли стихи, разучивали песни, готовили самодеятельные концерты и писали на досках: «Последний день – учиться лень, и просим вас, учителей, не мучить маленьких детей». Учителя не обижались на такие надписи: им тоже хотелось, чтобы скорее наступило Первое мая.
Один лишь Толик побаивался этого дня. Великий человек Анатолий Рыжков – победитель львов, непревзойдённый хоккеист, сильнейший человек в мире – трусил, как самый ничтожный дошкольник. Он мог переломить бревно о колено и обыграть в шахматы Ботвинника. Но рядом с Толиком жили обыкновенные люди. Они умели делать обыкновенные вещи. И если кто-то из них после десяти лет упорного труда становился знаменитым шахматистом, то это тоже было вполне обыкновенно. Но Толик умел делать одни лишь чудеса. Это становилось опасным. Толик начал беспокоиться.
Конечно, коробок был у него. Можно было потратить несколько спичек, и все забыли бы, что есть на свете такой волшебник Толик Рыжков, и перестали бы обращать внимание на его чудеса. Но ведь чудеса только тогда и хороши, когда на них обращают внимание. Что толку от твоей силы и смелости, если её никто не видит и не удивляется. Что толку от твоих пятёрок, если тебя за это не хвалят. Ведь как приятно, что Чича теперь боится подходить к Толику ближе чем на сто метров! А если Чича всё забудет, то в первый же день Толик получит от него по шее.
Нет, всё-таки хорошо быть волшебником! Хорошо, если одним движением пальцев можно сделать то, на что другой потратил бы годы! И пускай все завидуют!
Вот только что делать на школьном концерте? Первое мая уже на носу, но ещё ничего не удалось придумать. Хорошо бы посоветоваться с Мишкой, но тогда ему нужно всё рассказывать. Кроме того, в последнее время Мишка как-то странно стал поглядывать на Толика – наверное, завидует. Так ему и надо! Пусть завидует. А на концерте Толик выступит, как и обещал Лене Щегловой. Он не будет делать никаких чудес, а прочитает какое-нибудь стихотворение из «Родной речи».
Стихотворение Толик учил два дня. Он совсем отвык учить и подолгу бессмысленно глядел на строчки. Стихотворение не запоминалось. Но спичку он всё же тратить не стал, выучил сам половину. Дальше никак не училось. Толик решил, что половины будет вполне достаточно.
И вот наступило двадцать девятое апреля. К шести часам вечера в школе собрались принаряженные родители. Пока ребята таскали в зал стулья, родители степенно прохаживались по коридорам, знакомились друг с другом. Папы потихоньку, совсем как старшеклассники, бегали курить в уборную. Папа Толика быстро нашёл какого-то любителя футбола, и они вдвоём пинали ногами воздух, показывая, как нужно бить мяч резаным ударом «сухой лист».
Лена Щеглова, похожая на парашют в своём капроновом платье, утащила Толика за кулисы.
– Ты с чем выступать будешь?
– Стихотворение, – ответил Толик. – Законное. «Широка страна моя родная».
– Это же песня!
– Ничего, – сказал Толик. – Законно будет.
Лену позвали, и она убежала. Толик покосился на Лёню Травина, стоящего рядом со скрипкой.
– Скрипеть будешь?
Лёня с презрением посмотрел на Толика и затряс кистями рук, разминая свои музыкальные пальцы.
– Ты не очень долго скрипи, – посоветовал Толик. – А то все мухи сдохнут.
– Мне перед выступлением волноваться нельзя, – сообщил Лёня, – а то бы я тебе дал.
– А ты после выступления дай, – посоветовал Толик, но тут же вспомнил, какой он великий человек, и перестал задираться. Стоило ли тратить слова на какого-то ничтожного Травина.
Когда открылся занавес, родители дружно зааплодировали, хотя сцена была ещё пустая. Затем вышла Щеглова-парашютик и радостно объявила:
– Начинаем концерт учащихся младших классов, посвящённый празднику Первое мая.
Дальше Щеглова не успела ничего сказать, потому что на сцену выбежали четыре первоклассницы. Они стали танцевать польку. Одна первоклассница всё время путала. То она отставала от подруг и кружилась одна, а то вдруг останавливалась и смотрела, как будто не понимая, что делают остальные. В зале смеялись. И только под конец все поняли, что она делала это нарочно, изображая артистку-растеряшку.
Первоклассницам хлопали очень долго. Одна женщина хлопала так, что свалилась со стула. Потом оказалось, что это была мама растеряшки.
Следующим номером выступал Лёня Травин. Он вышел на сцену и поклонился. За это ему похлопали. Затем он провёл смычком по струнам, и все затихли, думая, что он уже начал играть. Но оказалось, что он пиликал просто так, настраивая скрипку. Но вот наконец он заиграл. Это была протяжная и грустная музыка. И сам Лёня стал сразу какой-то грустный и тонкий. От его вида и от его музыки у Толика вдруг пересохло горло и задрожали колени. Он вспомнил, что следующий номер его. Уж лучше бы этот несчастный Травин играл что-нибудь другое. Например, песню из кинофильма «Человек-амфибия»: «Эй, моряк, ты слишком долго плавал…» Эту песню знали в школе даже первоклассники. Она страшно весёлая. От неё настроение улучшается. Но Травин играл совсем не то. Тем не менее после окончания ему долго хлопали. А один мужчина кричал «бис!» так громко, что с потолка сыпался мел. Потом оказалось, что это папа Лёни Травина.
И вот на сцену вышел Толик. Он сразу увидел своего папу, который сидел в первом ряду и о чём-то переговаривался с директором. Толику стало нехорошо. Ведь директор мог рассказать папе про льва и про всё остальное. Толик стоял и глядел на папу, стараясь услышать, о чём он говорит. Толик совсем забыл, что стоит на сцене. Тогда в зале, подбадривая его, стали дружно хлопать. Толик с недоумением посмотрел в зал и вспомнил, что ему нужно читать стихотворение.
– Широка страна моя родная, – дрожащим голосом сказал Толик и замолчал.
В зале выжидающе затихли.
– Много в ней… в ней… Много в ней!.. – крикнул Толик и снова замолк. Он забыл слова.
– Лесов, – подсказали из зала.
– Лесов… – повторил Толик.
– Полей!
– Полей… – повторил Толик.
– И рек! – громко и озорно подсказал тот же голос.
– И рек… – согласился Толик.
В зале засмеялись. Папа перестал разговаривать с директором. А Толик с ужасом понял, что остальные слова он забыл. Проще всего было бы убежать со сцены. Но тогда одним ударом была бы сметена слава Толика, которая досталась ему с таким трудом. Толик пытался вспомнить хоть какое-нибудь стихотворение, но то, что он учил раньше, уже забылось, а домашние задания вспоминались ему только тогда, когда нужно было отвечать урок.
В общем, Толик стоял с открытым ртом на ярко освещённой сцене, за кулисами металась растерянная Лена Щеглова, около рояля хихикал Травин, прикрывая рот своими музыкальными пальцами, а в зале взрослые шикали на ребят, чтобы они не смеялись и не смущали Толика.
И вдруг Толик вспомнил! Он вспомнил стихотворение, которое они когда-то сочинили с Мишкой. Правда, они не всё написали сами. Они немного поглядывали в стихотворение Пушкина. Но сейчас Толику было всё равно – лишь бы не молчать.
– У лукоморья дуб зелёный… – сказал Толик.
В зале затихли.
– Златая цепь на дубе том.
И днём и ночью кот учёный
Котёнка кормит молоком…
По залу прокатился шёпот. А Толик, ничего не замечая, читал строчки, которые уже сами собой лезли ему в голову:
– Над златом чахнет царь Кощей,
И ловит слон в лесу лещей.
Там на неведомых дорожках
Верблюды пляшут в босоножках…
Первыми не выдержали ребята. Они захохотали, и вслед за ними засмеялись взрослые. В зале поднялся ужасный шум. А Толику казалось, что все смеются потому, что он такой остроумный, и он, чтобы его было слышно ещё лучше, закричал изо всех сил:
– Там в облаках перед народом
Лягушка стала пешеходом…
Но в зале стоял такой шум, что Толика уже никто не слышал. И взрослые, и ребята хохотали изо всех сил. Не смеялся лишь папа Толика. У него было очень растерянное лицо. Он оглядывался по сторонам с таким видом, будто искал дверь, в которую можно было удрать. И лишь теперь, когда взглянул на папу, Толик понял, что все смеются над ним, Толиком.
Покраснев от обиды, Толик бросился со сцены. За кулисами он как вихрь пронёсся сквозь толпу первоклассников, готовящихся к выступлению, сбил с ног одного мальчика и одну девочку, оттолкнул Лену Щеглову, которая хотела его задержать. Лена пролетела метра три по воздуху, упала на большой барабан и заплакала. А Толик выбежал в коридор.
Он свернул за угол и, уткнувшись во что-то мягкое, остановился.
Перед ним, морщась от боли, стояла Анна Гавриловна.
Толик подумал, что теперь, когда он сорвал концерт и чуть не сбил с ног Анну Гавриловну, его уже ничто не спасёт. Он быстро сунул руку в карман, где побрякивали в коробке спички. Но Анна Гавриловна сказала:
– Не надо так расстраиваться, Толя. Ничего особенного не случилось.
Толик поднял голову и взглянул на Анну Гавриловну недоверчиво, думая, что и она над ним смеётся. Анна Гавриловна и вправду улыбнулась, но как будто бы через силу. Наверное, было всё-таки больно. Ведь Толик головой угодил ей прямо в живот.
– Ничего особенного, – говорила Анна Гавриловна. – Ты просто позабыл всё от волнения. Это хоть один раз в жизни обязательно случается с любым человеком. Я, когда проводила свой первый самостоятельный урок, тоже всё позабыла и убежала из класса так же, как и ты со сцены.
– Они смеются… – насупившись, проговорил Толик.
– А ты сам бы разве не смеялся? Вот представь себе, что ты сидишь в зале, а на сцене пляшут в босоножках верблюды.
Толик улыбнулся и вытащил руку из кармана.
– Всё равно я туда не пойду.
– Тебя никто и не заставляет. Иди домой, успокойся. И помни, что я сказала: ничего особенного не произошло.
– А мне не попадёт, что я концерт сорвал?
– Ты ничего не сорвал. Там уже идёт следующий номер.
Толик смотрел вслед Анне Гавриловне и думал, что не всё прошло бы для него гладко, если бы она знала, что Лена Щеглова пролетела три метра по воздуху. Но тут Толик виноватым себя не считал. Всё вышло совершенно случайно, просто потому, что он был самым сильным человеком в мире. А вспомнив, что Лена никогда не жаловалась учителям, он совсем успокоился.
И всё же какое-то тоскливое и неприятное чувство возникло у него после разговора с Анной Гавриловной. Как будто он был в чём-то виноват и никак не мог избавиться от этой вины. И как будто оттого, что учительница не стала его ругать, а посочувствовала, становилось ещё тоскливее. Спускаясь по лестнице, Толик старался вспомнить, в чём же он провинился перед Анной Гавриловной, но так и не вспомнил.
Всё же на нижней ступеньке лестницы он, поколебавшись, сунул руку в карман, переломил спичку и прошептал:
– Пускай у Анны Гавриловны всё пройдёт, если я её ушиб.
Но Толик не был уверен, что это его главная вина. Главной так и не смог вспомнить. Впрочем, это не так уж важно. Пока в кармане есть коробок, ошибки исправлять так же легко, как и делать.
Толик распахнул дверь на улицу и застыл на месте.
Перед школой, заложив руки за спину, прохаживался папа.
– Иди сюда, – сказал папа.
– Зачем? – растерянно спросил Толик.
– А вот узнаешь зачем, – загадочным тоном сказал папа.
В комнате было очень тихо, и, когда папа замолкал, Толик слышал, как на его руке тикают часы. Они тикали назойливо и нахально. В эту минуту Толику очень хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, чтобы не нужно было отвечать на папины вопросы. Коробок тут помочь не мог. Отвечать всё равно когда-нибудь пришлось бы.
– Я разговаривал с директором. Он рассказал мне про какую-то историю со львом. Что это за история?
Толик молчал.
– Очередная ложь?
– Это правда, – тихо сказал Толик.
– Я тебе не верю!
– Честное слово!
– Твоё слово редко бывает честным.
Толик молча достал из своего портфеля газету и показал папе.
– Ну и что же? – сказал папа. – Тут ясно сказано: «…о стался неизвестным». Просто какой-то мальчик, очень похожий на тебя. А ты воспользовался этим сходством. Ведь ты даже белых мышей боишься. Ни о каких львах и речи быть не может!
– Честное слово, это я!
– Толя, ведь ты уже взрослый мальчик, – устало сказал папа. – Разве ты не видишь, что мы с мамой хотим тебе добра? Мы хотим, чтобы ты вырос честным человеком. Разве мы тебе враги, что ты нам всё время лжёшь?
– Я не лгу. Вот я сегодня совсем не лгу! – с обидой сказал Толик.
– Хорошо. Оставим льва в покое. Как ты считаешь, разбираюсь я немного в хоккее?
– Разбираешься.
– Так вот, я не могу понять, каким образом одиннадцатилетний мальчик вдруг начинает играть в силу мастера спорта. Это тоже правда?
– Правда.
– Толик, подумай, прежде чем ответить. Мы с тобой уговорились, что будем разговаривать честно. Ведь я тебя никогда не наказывал. Я и сейчас не собираюсь тебя наказывать. Но, пожалуйста, говори правду.
– Это правда! – сказал Толик. – Правда! Правда! Правда!
– Тогда объясни, как это у тебя получается.
Толик молчал. Снова громко и назойливо затикали часы.
– Или ты просто над нами издеваешься – надо мной и мамой?
– Я не издеваюсь.
– Так где же ты научился играть, чёрт возьми?! – закричал папа.
– Я не учился…
– А что же?
– Всё само получилось.
– Как это «само», по волшебству, что ли?
– По волшебству.
Папа схватился руками за голову и заходил по комнате. Толик видел, что он изо всех сил сдерживается, чтобы говорить спокойно. И Толику было жалко папу и жалко себя, оттого что ему не верили, хотя сегодня он говорил чистую правду.
Наконец папа немного успокоился. Он сел на стул прямо напротив Толика и спросил:
– Ты выиграл первенство школы по шахматам. Мне об этом сказал директор. Я знаю, что ты никогда раньше не играл в шахматы. Это так?
– Так.
– Значит, ты теперь быстро научился?
– Нет.
– А как же?..
– По волшебству.
– Ты очень жестокий человек, Толя, – тихо сказал папа. – Я хотел бы, чтобы ты сейчас оказался на моём месте. Но я бы не стал над тобой смеяться, как это делаешь ты.
– Но я совсем не смеюсь. Честное слово!
Папа грустно посмотрел на Толика, махнул рукой и отошёл в сторону. Он сел на диван. Лицо у него было очень расстроенное. Никогда ещё Толик не видел, чтобы папа выглядел таким печальным. Толику очень хотелось, чтобы папа, как раньше, улыбнулся и сказал: «Ладно, старик, не будем спорить. Давай лучше посмотрим телевизор». Но папа ничего не говорил. Он сидел и смотрел в одну точку, на пустую стену.
Одно лишь движение пальцев – одна спичка – и папа всё бы забыл, и у него появилось бы прекрасное настроение. Но Толик почему-то не хотел прибегать к помощи спичек. Он боялся, что и у папы, как это было с мамой, вдруг станет ненастоящее лицо и он будет говорить не своим голосом. Толик даже был доволен, что мама ещё не пришла с работы и не слышит этого разговора. Она обязательно заступилась бы за Толика и поссорилась бы с папой.
Толик понимал, что папа обиделся по-настоящему и надолго. Это было особенно неприятно потому, что как раз сегодня Толик не врал. Он всё время говорил правду. Но папе, как и всем остальным людям, даже и в голову не приходило, что на свете ещё могут совершаться такие чудеса.
Сейчас Толик жалел, что он раньше не рассказал обо всём Мишке. Вдвоём они обязательно что-нибудь бы придумали. Но Мишки рядом не было. Был папа. И он очень обиделся на Толика.
«А что, если рассказать всё папе? – подумал Толик. – Папа очень обрадуется. Он перестанет сердиться. Мы загадаем, чтобы у нас было много денег. И пойдём в кино вместе с папой и мамой. А потом купим папе и маме праздничные подарки. Папе – мотоцикл, а маме – большую банку земляничного варенья; она его очень любит. А потом… потом всё будет тоже прекрасно: спичек осталось ещё много, но я скажу, что их всего четыре или пять… Остальные истрачу сам, когда придумаю, что с ними делать».
Окончательно решившись, Толик повеселел. Он подошёл к папе:
– Папа, хочешь, я расскажу тебе всю правду?
Папа повернулся к Толику. Он смотрел недоверчиво, но постепенно лицо его прояснилось. Он видел, что Толик говорит очень серьёзно и лицо у него очень честное.
– Ну и хорошо, старик, – сказал папа и положил Толику руку на плечо. – Давай скорее кончим этот разговор и пойдём купим тебе и маме подарки. Я на тебя сегодня немного покричал, но ты не сердись. Я, знаешь ли, очень расстроился. Ведь ты уже большой и можешь это понять. Да и на концерте мне было не очень приятно…
– Там ничего особенного не было, – сказал Толик. – Я просто слова позабыл.
– Ну да, – согласился папа, – это со всяким может быть… Ладно, старик, ничего страшного. Говори свою правду.
– Так вот, – сказал Толик. – Ты помнишь тот день, когда ты обещал мне клюшку?
– Ну ещё бы! – воскликнул папа. – Тогда наши выиграли: три – один…
– Так вот, в тот день меня забрали в милицию.
– Этого ещё не хватало!
– Ты не бойся. Никто ничего не узнает. Как раз в тот день я нашёл волшебный коробок.
– Какой коробок?
– Волшебный.
– Это в каком смысле? – спросил папа. – Очень красивый, что ли?
– Нет. На самом деле волшебный. Если переломить спичку и загадать желание, оно сразу исполняется.
– Это у вас игра такая? – спросил папа.
– Нет, это на самом деле.
– Ну, хорошо, – согласился папа. – Волшебный так волшебный. Что же ты мне хотел рассказать? Ты обещал говорить правду.
– Вот я и загадал. Чтобы в хоккей играть лучше всех в мире. И чтобы меня лев испугался. И чтобы в шахматы играть лучше всех.
– И это всё?
– Всё.
– Толик, – сдерживаясь, сказал папа. – Ты обещал рассказать правду. Я тебе поверил. А ты опять сочиняешь небылицы.
– Это не небылицы! – обиделся Толик. – Вот коробок, смотри.
Толик сунул руку в карман и вытащил коробок. Папа машинально взял его в руки, повертел и швырнул на диван. Он покраснел, и лицо его снова стало очень сердитым. Ни слова не говоря, он быстро вышел в коридор.
– Папа, я не вру! – закричал Толик. – Не вру! Не вру! Почему вы все мне не верите?!
В передней хлопнула дверь. В квартире стало тихо.
Толик стоял посреди комнаты и плакал, держа в руке коробок.
Толик был самый сильный человек в мире. Он лучше всех играл в хоккей и в шахматы. Но он никак не мог сделать так, чтобы папа хоть на минуточку ему поверил. Если, конечно, не прибегать к помощи коробка. И это было очень обидно, потому что получалось, будто Толик уже ничего не может добиться сам, даже если будет говорить лишь одну правду.
На улице было очень много народу. Все шли с сумками и свёртками, все торопились. Все говорили громко и смеялись, потому что перед праздником у людей всегда особенно хорошее настроение. Трамваи, разукрашенные флажками, отчаянно звеня, протискивались сквозь толпы людей, которые сегодня расхаживали по улицам как попало. Постовой милиционер не обращал внимания на беспорядок. Он всё равно не смог бы справиться. Да его сегодня как-то и не особенно боялись.
Впрочем, один человек, увидев постового, заблаговременно перешёл на другую сторону. Ему не хотелось попадаться на глаза именно этому постовому.
Конечно, постовым был старшина Софронов, а осторожным человеком – Толик.
Трудно было надеяться, что в этой толчее удастся разыскать папу. Но вдруг повезёт! Толик знал, что папа будет гулять по улицам, пока не успокоится. Толик шёл, озираясь по сторонам, и держал руку в кармане. В кулаке была зажата спичка. Как только он увидит папу, то сразу сделает какое-нибудь чудо, и папа поверит. А потом они вместе будут обсуждать, как истратить остальные спички.
Но папы всё не было.
У киоска, где продавалось мороженое, стояла очередь. Вертя головой, чтобы случайно не пропустить папу, Толик встал в самый хвост. Очередь двигалась быстро. У самого прилавка Толик обнаружил, что не взял денег. Это его не испугало. Сунув руку в карман, он прошептал несколько слов, и тут же в его ладони зашуршала бумажка.
– Два пломбира, – сказал Толик.
– У меня нет сдачи с таких денег, – сказала продавщица, взглянув на сторублёвку. – Удивительно, как это тебе мама такие деньги доверила. Беги домой, пока не потерял.
– А я мороженого хочу, – сказал Толик.
– Ну что он там копается! Давайте побыстрей! – зашумели сзади.
– Граждане, кто сто рублей разменяет? – спросила продавщица.
Очередь засмеялась.
– Чего там сто, давай уж сразу тысячу!
– Ещё надо проверить, откуда у мальчишки такие деньги, – произнёс кто-то сердитым голосом.
Толик попятился от прилавка.
– Держи его! – шутливо сказал тот же голос.
Но Толику было не до шуток. Он быстро отошёл от прилавка и нырнул в толпу, проклиная себя за то, что не догадался назвать хотя бы пятёрку. С этой сотней теперь и в магазине показаться опасно.
Пробежав на всякий случай с полквартала, Толик увидел, что навстречу идёт Мишка с Майдой. Он снова хотел перейти на другую сторону, но Мишка его уже заметил.
– Ты зачем наши стихи читал? – без всякого предисловия спросил Мишка.
– А твоё какое дело!
– Потому что это нечестно.
– Да чего вы ко мне со своей честностью пристаёте! – возмутился Толик. – Честно, нечестно… Надоели!
– Никто к тебе не пристаёт, – сказал Мишка. – Ты лучше руку из кармана вынь. Майда не любит, когда руки в карманах держат.
– Чихал я на твою Майду!
– Ты очень много воображать стал.
– Сколько надо, столько и воображаю. Не учи учёного.
Толик глянул поверх Мишкиного плеча и съёжился. Ему хотелось стать как можно незаметнее. Навстречу ему, отдуваясь и пыхтя, с толстой улыбкой на толстом лице шёл толстый доктор из зоопарка. Как всегда, он нёс множество свёртков, которые расползались и стремились упасть на тротуар.
Доктор был уже близко, когда Толик стремительно бросился на другую сторону улицы. Нечаянно он задел какую-то женщину, а та задела доктора, и свёртки посыпались на асфальт.
Мишка кинулся собирать свёртки. А доктор даже не взглянул на женщину, которая его толкнула. Наверное, он привык к тому, что он толстый и его всё время толкают.
– Большое спасибо, молодой человек, – сказал доктор Мишке, когда все свёртки снова оказались у него в руках. – У меня, видите ли, жена в больнице, и приходится всё делать одному. Могу я угостить сарделькой вашу замечательную собаку?
– Спасибо. Она не возьмёт.
– Значит, она тем более замечательная, – улыбнулся доктор и пошёл дальше, протискиваясь сквозь толпу.
Мишка огляделся по сторонам. Толика не было. Он исчез внезапно, будто растаял. Он не ушёл, не убежал, не спрятался, а просто ИСЧЕЗ. Как тогда, у клетки со львом.
Мишка стоял посреди тротуара. Его толкали прохожие. Но он не замечал ничего. Он вспоминал. Перед ним, как на экране кино, проплывали чудеса Толика. Чудеса расплывались и сталкивались, но вот наконец они собрались в одну кучу, и тогда Мишка подумал, что этого просто не может быть. И ещё он подумал, что всё это было. Всё это не приснилось, не показалось, потому что не может ни казаться, ни сниться разным людям одно и то же.
«Значит, Толик – это не Толик, – подумал Мишка. – Но где же тогда Толик?»
И тут же впервые он понял, что с настоящим Толиком что-то случилось и нужно искать его немедленно.
Мишка подобрал поводок и вместе с Майдой прямо через газон побежал к знакомому дому.
Дверь Мишке открыла Анна Гавриловна. Она с удивлением посмотрела на Майду, на Мишку и спросила:
– Что случилось, Павлов?
– Анна Гавриловна, мне нужно вам что-то сказать.
– Это срочно?
– Не знаю, – сказал Мишка. – Может быть, и срочно.
– Ну, проходи.
Анна Гавриловна толкнула дверь в комнату. Мишка, придерживая Майду за ошейник, вошёл. За столом, стоящим посредине, сидели два малыша. Они были совсем одинаковые, наверное близняшки. Малыши размазывали по тарелкам манную кашу. Увидев собаку, они замерли. Глаза их стали круглыми от восторга.
– А вот собачка, – сказала Анна Гавриловна. – Собачка любит, когда дети хорошо кушают.
Близняшки дружно засунули в рот пустые ложки.
– Я слушаю, Павлов, – сказала Анна Гавриловна.
Мишка вздохнул. Он не знал, как начать. Совсем не просто говорить про такие вещи. Особенно если приходится рассказывать про друга.
– Я слушаю, – повторила учительница.
– Я про Рыжкова хочу… – сказал Мишка. – Только я не хочу на него жаловаться.
– Ну, не жалуйся, – улыбнулась Анна Гавриловна.
– А вы его не будете наказывать?
– За что же его наказывать?
– Я сам не знаю, – вздохнул Мишка. – Понимаете, Анна Гавриловна, он всё время хвастается…
– Но ты же дружишь с ним не первый год. Он всегда любил похвастаться. Ты знаешь это не хуже меня.
– Я совсем про другое, – сказал Мишка. – Раньше он хвастался – и всё было неправда, а теперь он хвастается – и всё правда.
– Ничего не понимаю. Вы что, с ним поссорились?
– Я не знаю, – с отчаянием сказал Мишка. – Я не про это хотел. Я сначала хотел его папу спросить. Но тогда Толику бы попало. Потом я хотел своему папе рассказать, но он всё равно бы Толикиному папе сказал. И всё равно бы Толику попало. А я не могу никому не рассказывать! Я не понимаю ничего…
Анна Гавриловна уже не улыбалась. Она встала со стула и пересела на диван.
– Садись ко мне, – сказала она. – Успокойся. Я не буду тебя ни о чём спрашивать. Садись и расскажи сам. А потом мы вместе подумаем. А сейчас и я ничего не понимаю, Миша. Что-то случилось с Рыжковым? Очень плохое, да?
Мишка сидел рядом с Анной Гавриловной. Мысли его бегали сами по себе, не подчиняясь ему. Мишка поднял голову и посмотрел на Анну Гавриловну.
– Может, его убили… – прошептал он.
– Как… убили… Кто? – тоже шёпотом спросила учительница. Лицо её стало белое и чужое. – Что ты говоришь, Миша?!
– Вы не волнуйтесь, Анна Гавриловна, – заторопился Мишка. – Я его сейчас видел. Он живой. Он гуляет. Я совсем не про то думал. Я вам сейчас всё расскажу. Вы помните, как он в клетку залез?
Анна Гавриловна торопливо поднялась с места, подошла к вешалке и стала надевать пальто.
– Где ты его видел? – спросила она чужим голосом. – Идём сейчас же! Покажи, где ты его видел. Идём искать. Немедленно!
– Да я совсем не про это! – закричал Мишка. – Он живой. Ничего с ним не сделалось!
Анна Гавриловна прислонилась к двери.
– Вы помните, как он в клетку залез?
– Помню.
– Ну, так он не лазил. Я рядом стоял и всё видел.
– Ты хочешь сказать, что это не Рыжков прогнал льва?
– Рыжков.
– Значит, он был в клетке?
– Был.
– Ты что, издеваешься надо мной, Павлов? – тихо спросила Анна Гавриловна.
– Я не издеваюсь! – снова закричал Мишка. – Он не лазил в клетку. Он просто там ОКАЗАЛСЯ. Он был рядом со мной и вдруг СТАЛ там…
– Что значит «стал»?
– Он ногами не шёл! Понимаете? Ногами не шёл. Он не перелезал ни через чего. Он сразу ОКАЗАЛСЯ там.
– Дальше… – сказала Анна Гавриловна, как-то странно взглянув на Мишку.
– Потом он обыграл меня в шахматы. Потом он обыграл моего папу. А у папы первый разряд.
– Ну и что же тут особенного?
– Он раньше никогда не играл в шахматы! – сказал Мишка. – Он совсем играть не умел.
Анна Гавриловна с интересом взглянула на Мишку. Она сняла пальто и снова села к нему на диван.
Близняшки за столом не сводили глаз с Майды. Они сидели тихо как мыши. Каша давно остыла на их тарелках, но Анна Гавриловна не обращала на них внимания. Она слушала. А Мишка рассказывал про хоккей и про то, как они дрались возле школы, когда руки у него размахивались сами собой.
– Но ведь этого не может быть, – сказала Анна Гавриловна, когда Мишка закончил.
– Не может, – согласился Мишка. И снова та же мысль пришла ему в голову, и он опять сказал шёпотом: – Вот я и подумал, что Толика украли или убили. А ОН совсем не Толик! Он другой, вместо Толика…
– Ерунду ты говоришь! – сказала Анна Гавриловна. – Что же его и мама, и папа не узнают?
– У него и мама другая… – сказал Мишка. – Она ему всё разрешает и не ругает. Она совсем другая. Они оба другие…
– Где он сейчас?
– Он, наверное, в парк побежал.
– Ты можешь его найти? Скажи, чтобы он сейчас ко мне пришёл.
– С Майдой я его сразу найду.
Мишка, придерживая Майду за ошейник, пошёл к двери. Близняшки слезли со стульев и, взявшись за руки, как зачарованные заковыляли вслед за Мишкой, не сводя глаз с собаки.
Тем временем Толик шёл по улице и озирался чаще, чем обычно. Сегодня ему явно не везло. Он всё время, как нарочно, встречал тех, с кем вовсе не хотел встречаться, и никак не мог найти папу. Толик нервничал. Он вертел головой и всё ждал, что из-за ближайшего угла выйдет директор зоопарка или капитан милиции. Сегодня всё могло случиться.
Далеко стороной Толик обошёл место для кормления голубей. Там было два белых голубя. Среди них мог очутиться и голубь-Зайцев, с которым Толику тоже не хотелось встречаться.
Наконец Толик подошёл к парку. Здесь было поспокойнее. На длинных аллеях издали было видно любого человека. В случае чего, рядом – кусты, в которых можно скрыться. Кроме того, где-то в парке ходит папа. Он всегда уходил в парк, если ему нужно было о чём-нибудь серьёзно подумать.
И вдруг Толик вспомнил, что ведь совсем не нужно искать папу. Стоит переломить спичку, и он очутится рядом с папой, где бы тот ни находился в эту минуту.
Толик сунул руку в карман.
– Руки вверх! – раздался из кустов негромкий голос.
Толик быстро выдернул руки из карманов и застыл на дорожке.
– Иди сюда!
Толик как зачарованный послушно шагнул к кустам, раздвинул ветки и оказался на небольшой поляне. И тут он увидел того, о ком почти уже забыл и с кем ему больше всего не хотелось встречаться.
Перед Толиком стоял мальчик с очень голубыми и очень холодными глазами. В руке он держал пистолет. Он смотрел на Толика презрительно, словно на какую-то козявку, и улыбался загадочно и неприятно.
Заметив, что Толик с испугом поглядывает на пистолет, мальчик усмехнулся и швырнул пистолет в кусты.
– Не бойся, – сказал он. – Я с тобой и без пистолета что угодно сделаю. Я давно за тобой слежу. Да ты всё с Мишкой ходишь… Никак было тебя одного не поймать.
«Откуда он знает, что Мишку зовут Мишкой?» – с ужасом подумал Толик. А мальчик, словно угадав его мысли, сказал:
– Я про тебя всё знаю. Дурак ты порядочный, вот что. Сколько спичек потратил, а всё без толку. Дай сюда коробок!
– Это мой коробок!
– Лучше отдай по-хорошему.
– Не отдам.
– Хорошо, – согласился мальчик. – Теперь смотри.
Лишь сейчас Толик заметил, что мальчик левую руку держит в кармане. Быстрым движением Толик сунул руку в карман. Но было уже поздно. В ту же секунду коробок выскочил из кармана Толика и мягко опустился на ладонь мальчика.
– Ясно? – сказал мальчик и засмеялся, и глаза его ещё ярче засветились голубым огнём. – Теперь ты никакой не волшебник. Ты самый обыкновенный школьник. А волшебник – это я! – с гордостью сказал мальчик и даже стукнул себя кулаком по груди. – Мне не нужны твои спички. У меня осталось ещё девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять коробков. Недаром я полтора года без перерыва считал эти коробки. Иначе я давно бы уже учился в шестом классе. Но теперь мне не нужны никакие классы. Я – волшебник. И, кроме меня, во всём мире нет ни одного волшебника. И я могу превратить тебя в червяка. И ты будешь жить под землёй. Но я не сделаю этого, потому что ты жадина и мне нравишься.
Больше всего на свете Толик хотел бы сейчас очутиться дома. Ему уже не нужно было никаких спичек. Он с радостью расстался бы со своей силой и со своим хоккейным мастерством. Он хотел, чтобы всё было по-прежнему. И очень хорошо, если бы рядом сейчас стоял Мишка. Но рядом стоял не Мишка, а этот странный мальчик с очень странными голубыми глазами. Он смотрел на Толика с любопытством, но в этом любопытстве не было дружелюбия. Он разглядывал Толика, будто какого-нибудь зверька.
За кустами послышался смех. По дорожке, переговариваясь, прошли девушки. Толик с надеждой посмотрел в их сторону. Он даже сделал шаг по направлению к ним, будто они могли его защитить.
– Стой на месте! – приказал мальчик.
И Толик послушно остановился. Он понимал, что убегать бесполезно. Никто не мог его защитить от волшебной силы спичек. Никто! Даже Мишка, если бы он был сейчас рядом.
– Можно, я пойду домой? – робко спросил Толик.
– Нет, – засмеялся мальчик. – Стой здесь, пока я тебя не отпущу. А может быть, я тебя и вообще не отпущу.
– Меня папа будет ругать…
– А зачем тебе папа? У меня вот нет никакого папы. И всё-таки я волшебник.
Как ни напуган был Толик, он всё-таки удивился.
– У всех есть папа… – растерянно сказал он. – У тебя, наверное, папа умер?
– Меня это не интересует, – ответил мальчик. – Я потратил целых десять спичек, чтобы забыть всех. Я – волшебник. А они мне только мешали. Мне не нужны ни друзья, ни родственники. Но ты – жадина. И ты мне нравишься. Хочешь, будем дружить?
– Можно, я лучше домой пойду?
– Ты отказываешься от моей дружбы?!
– Нет… – дрожащим голосом сказал Толик и незаметно пощупал свою спину, чтобы проверить, не превращается ли он в червяка.
– Тогда мы с тобой будем дружить. Ты будешь мне во всём подчиняться. Называть меня будешь Волшебник. Жить мы с тобой будем в одном месте. Нас там никто не увидит. У тебя будет всё, что ты захочешь. Но если ты меня не будешь слушаться, я превращу тебя в червяка.
– А мои папа и мама?
– Ты забудешь их, – сказал мальчик и похлопал себя рукой по карману.
Откуда-то из глубины парка донеслись шесть коротких писков – проверка времени. Толик подумал, что мама, наверное, уже дома. Может быть, и папа уже пришёл. Мама поставила разогревать ужин и каждую минуту бегает смотреть к окну, не идёт ли Толик. Папа тоже беспокоится и жалеет, что они с Толиком поссорились, и даёт себе обещание никогда его больше не ругать. Так всегда бывает, если Толик опаздывает неизвестно почему. Мама и папа всегда дают такие обещания, лишь бы Толик не попал под трамвай или с ним не случилось бы чего-нибудь другого. А когда Толик благополучно возвращался домой, его, конечно, ругали.
Сейчас Толик готов был слушать нравоучения хоть всю ночь. Лишь бы его отпустил этот мальчик.
– Я не хочу забывать маму и папу, – сказал Толик.
– Да это же ерунда, – небрежно сказал мальчик. – Всего одна секунда. Ты даже ничего не почувствуешь.
– Всё равно не хочу!
Мальчик пожал плечами:
– Твоё дело. Тебе же будет хуже.
– Я не хочу «жить в одном месте». Я хочу с ними.
– Зато я хочу! – Мальчик сверкнул голубыми глазами. – Ты будешь всё делать, как я хочу. А если не будешь слушаться… – И мальчик снова похлопал рукой по карману.
Толик с тоской глянул в сторону аллей. Там ходили и смеялись невидимые отсюда люди. И Толику казалось, что смеются они над ним. И он снова, сегодня уже во второй раз, заплакал.
– Не реви! – строго сказал мальчик. – У меня есть дела поважнее, чем твои слёзы. Садись сюда и слушай. Я хочу, чтобы ты всё знал. Но если ты всё будешь знать, то ты меня выдашь.
– Я не выдам, – сквозь слёзы сказал Толик. – Честное слово, не выдам!
– Я никому не верю, – сурово сказал мальчик. – А ты – жадина. И ты мне нравишься…
– Я не жадина, – робко возразил Толик.
Мальчик засмеялся.
– А кто пожалел для Мишки даже одну спичку?
Толик с ужасом посмотрел на мальчика и умолк. Мальчик знал всё. И возразить было нечего.
– Ты меня не бойся, – сказал мальчик. – Мы ещё с тобой будем дружить. Я ведь раньше тоже был такой, как ты. И я первый нашёл этот коробок. Просто я умней тебя. На второй спичке я загадал сто порций мороженого. Но уже на третьей я понял, что так я быстро истрачу все спички на пустяки. И тогда я загадал, чтобы у меня было ровно миллион таких коробков. Я никому не верю, даже волшебным спичкам. И я сам взялся отсчитывать эти коробки. Я считал их полтора года. Зато я теперь самый могущественный человек на земле. Я могу сделать всё, что угодно. И для этого мне не нужно будет работать. Тебе просто повезло, что ты попал туда, где я считал коробки. Только я не понимаю, как ты туда попал. Ведь я был во вчерашнем дне.
После всех событий сегодняшнего дня Толик уже не мог ничему удивляться. Вчерашний день так вчерашний. Ему было уже всё равно. Но мальчик заметил, что Толик не понял, что такое вчерашний день.
– Это я сам придумал! – с гордостью сказал мальчик. – Ты жадина, но ты глупее меня. Тебе бы никогда не придумать про вчерашний день. А я придумал, и поэтому я теперь такой великий волшебник. Вчерашний день – это и есть вчерашний день. Ведь то, что было вчера, уже прошло. И никто никогда не увидит того, что было вчера. Потому что всё это уже было, а на следующий день будет всё новое. И если я уйду во вчерашний день, то меня тоже не будет видно. Люди будут ходить совсем рядом и ничего не будут замечать. Но всё-таки я не понимаю, как ты попал во вчерашний день. Твоё счастье, что я не имел права истратить хотя бы одну спичку, пока не отсчитаю миллион коробков. А то я тогда ещё превратил бы тебя в червяка.
– Лучше бы я никогда не брал коробка, – уныло сказал Толик. – Я же не знал, что он волшебный. Я и не хотел ни в какой день попадать…
– Я думаю, что ты попал во вчерашний день потому, что ты жадина, – задумчиво сказал мальчик. – Я очень люблю жадин. Я сам жадина. Я теперь самая главная и самая умная на свете жадина.
Понемногу в парке темнело. Кроны деревьев и кусты стали почти чёрными. На их фоне ярко-голубые глаза мальчика вспыхивали маленькими, какими-то злыми и жадными светлячками.
– Ну довольно, – сказал мальчик. – А теперь мы с тобой уйдём.
– Куда?! – с ужасом спросил Толик.
– Во вчерашний день. Ты увидишь, как я там всё хорошо устроил.
– Я не хочу! – закричал Толик. – Отпусти меня. Я пойду к маме. Она уже пришла с работы.
– Если ты ещё раз произнесёшь слово «мама», ты забудешь её навсегда!
– Я не буду, не буду произносить! – умоляющим голосом проговорил Толик, озираясь по сторонам. У него ещё оставалась маленькая надежда, что кто-нибудь заглянет в кусты, быть может милиционер, или хотя бы толстый доктор, или пускай хоть профессор с двойными стёклами, и спасёт его. Но кругом было тихо.
– Приготовиться! – скомандовал мальчик.
И в этот момент Толик увидел Мишку. Впрочем, он даже не знал, Мишка это или нет. Просто в просвете между кустами мелькнули две фигурки, похожие на человека с собакой.
– Мишка! – в отчаянии крикнул Толик. – Мишка! Спаси меня!
Вслед за тем он услышал топот ног и собачий лай. И вот, протиснувшись сквозь кусты, на полянку выбежал Мишка, держа на поводке Майду.
Тяжело дыша, Мишка осадил Майду. Он взглянул на мальчика и спокойно спросил:
– Он чего, пристаёт к тебе?
– Он не пристаёт. Он ещё хуже… – сказал Толик и умолк, видя, как ещё ярче вспыхнули глаза мальчика.
– Ну-ка, иди отсюда! – сказал Мишка.
Мальчик презрительно усмехнулся, но ничего не ответил.
– Идём, Толик, чего с ним связываться, – пожал плечами Мишка. – Мне даже его бить жалко.
Мальчик захохотал. Мишка посмотрел на него и сплюнул.
– Ненормальный какой-то. Идём, Толик, не связывайся.
– Теперь и ты никуда отсюда не уйдёшь. Немедленно проси прощения…
– Тьфу ты! – сказал Мишка. – Иди отсюда, пока цел.
– Проси, Мишка, проси, – умоляющим голосом произнёс Толик. – Может быть, он нас отпустит.
Мальчик, не обращая внимания на слова Толика, сунул руку в карман. Майда, не спускавшая с него глаз, заворчала и рванулась, но Мишка удержал её. Он вовсе не любил натравлять собак на людей.
– Не держи её! Отпусти! Ты ничего не знаешь! – закричал Толик. Он подбежал к Мишке и вырвал у него из рук поводок. Майда с рычанием прыгнула. Но было уже поздно.
В ту же секунду Толик, Мишка и Майда почувствовали, как будто их подняло в воздух и понесло неизвестно куда.
Толик проснулся в большой комнате. Было утро. Солнце ярко светило сквозь окна, и большой цветистый ковёр на полу как будто горел под этим ослепительным светом.
«Откуда у нас этот ковёр? – подумал Толик. – Вчера его не было».
Переведя взгляд на спинку кровати, Толик увидел красивую стеклянную табличку с надписью: «Умываться по утрам не обязательно».
«Это, наверное, всё папины шутки», – подумал Толик. Он скинул одеяло, соскочил с постели и полез под кровать за тапочками. Вместо тапочек там стояли новенькие ботинки. Толик вытащил их, и, попав под солнечный луч, ботинки вдруг засверкали так, что смотреть на них можно было лишь прищурившись. Сверкали подмётки и шнурки, которые были почему-то жёлтого цвета. И вообще ботинки были какие-то ненастоящие, как будто их сняли с новогодней ёлки.
«Чужие ботинки», – подумал Толик и задвинул их опять под кровать.
Рядом с кроватью на белом стуле лежала одежда. Удивляясь всё больше, Толик развернул рубашку и брюки. Они оказались удивительно лёгкими, но пуговицы были большими и сделаны из того же металла, что и подмётки. Одна пуговица на рубашке весила, наверное, столько же, сколько вся рубашка. Костюм тоже был каким-то маскарадным. Толик понял это окончательно, когда разглядел на рубашке золотую звёздочку Героя Советского Союза.
В недоумении Толик огляделся по сторонам и лишь сейчас понял, что он находится вовсе не в своей комнате.
Комната была просто огромная. Под потолком висела гигантская люстра с тысячами стекляшек, которые переливались на солнце. Вдоль стен до самого потолка тянулись колонны. Возле колонн стояли большие вазы. Всё было очень большое, массивное. Толику показалось, что он где-то уже видел эту комнату, а вернее, не комнату, а целый зал. Ни у кого из папиных и маминых знакомых не могло быть такого зала.
Толик подошёл к вазам. Первая ваза была доверху наполнена конфетами «Белочка». Во второй лежали плитки шоколада. В третьей – пирожные. Все сорок четыре вазы были наполнены какими-нибудь сластями. Но Толик не обрадовался этим сластям. Наоборот, с каждой минутой ему становилось всё тревожнее. Это уже не было похоже ни на маскарад, ни на шутку. В комнате было очень тихо. И снаружи тоже не доносилось ни одного звука, несмотря на то что окна были открыты. Не было слышно шума автомобильных моторов, людских голосов, шарканья метлы дворника – не было слышно ничего.
Как был, в трусах и рубашке, Толик побежал к окну и выглянул наружу. Он увидел пустынную площадь, залитую асфальтом. Вокруг площади стояли здания, которые тоже показались Толику знакомыми. Они были двух- и трёхэтажными, с колоннами, башенками, громадными зеркальными окнами – здания старинной постройки, похожие одновременно и на дворцы, и на магазины.
«Гостиный двор», – прочитал Толик надпись на одном из длиннющих зданий. На другом было написано: «Детский мир», на третьем – «Лакомка». Это была площадь магазинов. Толик не узнал эти магазины потому, что они стояли все подряд, вместе, хотя должны были находиться на разных улицах города.
И теперь стало понятно, почему ни одного звука не доносилось из раскрытых окон. На площади не было ни одного человека, ни одного автомобиля, ни даже хотя бы голубя – не было ничего, что могло разговаривать, шуметь или двигаться. В зеркальных витринах безмолвно застыли манекены, протягивая неизвестно кому яркие полотна материи. На мёртвой площади манекены и сами казались мертвецами. Но Толик даже обрадовался им, потому что они хоть чуточку походили на людей.
Больше на площади ничего не было. Даже ветра не было.
Толик оглянулся. Кровать и стул стояли посредине комнаты. Отсюда они казались маленькими и одинокими. И Толику тоже показалось, что он остался совсем один в целом мире, один на всей земле, откуда вдруг по неизвестной причине ушли все люди.
По старой привычке Толик закрыл глаза, чтобы проверить, не сон ли это. Он долго, минут пять, стоял с закрытыми глазами. Когда же он осторожно приоткрыл один глаз, то увидел, что ничего не изменилось.
Толик пересёк комнату-зал и подошёл к двери. Тяжёлая, украшенная розочками и завитушками дверь распахнулась перед ним сама, и Толик попятился. Он постоял немного в раздумье, внимательно посмотрел в щель между дверью и косяком, думая, что там кто-то спрятался, но никого не увидел.
Втянув голову в плечи, Толик шагнул за порог, ожидая, что его сейчас ударит током или произойдёт ещё что-нибудь страшное. Но опять ничего не случилось.
Вниз спускалась широкая лестница с мраморными ступенями и мраморными перилами. Эта лестница показалась Толику знакомой. Он где-то видел её, но никак не мог вспомнить где. Чего-то не хватало на этой лестнице, кажется ковра. Во всяком случае, ступать босыми ногами по холодному мрамору было не очень приятно.
Поёживаясь, Толик спустился вниз. На улицу вела ещё одна дверь: толстая, с зеркальными стёклами и большими золотыми ручками. Она также открылась сама, едва Толик подошёл к ней. На этот раз Толик уже не удивился. Он решил, что у дверей есть какой-нибудь скрытый механизм, который начинает работать, если к нему приблизится человек. В конце концов, при теперешней технике это уж не так трудно сделать.
Толик вышел наружу. Перед ним лежала уже знакомая площадь. Снизу она казалась ещё больше и ещё пустыннее.
– Э-эй! Кто тут есть! – крикнул Толик.
Никто не откликнулся. Лишь через некоторое время, отразившись от безмолвных домов магазинов, голос Толика вернулся к нему слабым эхом:
– Тут-ут-ут есть-есть-есть…
Сбоку послышался какой-то шорох. Толик обернулся, и у него, как когда-то у Чичи, задрожали сначала ноги, потом руки и, наконец, даже уши.
Перед Толиком стоял и смотрел на него своими большими глазами Железный Человек. На нём не было никакой одежды, но его нельзя было назвать голым, как нельзя назвать голым, например, камень. У него были руки, ноги и голова. У него были даже нос и рот, который улыбался неизвестно чему. Улыбка как будто застыла на его лице. На безволосой железной голове рос один-единственный волос, тоже железный. Волос был длинный, с шариком на конце.
Всё это Толик разглядел в одну секунду. В следующую секунду он отпрянул назад и прижался к стене, ожидая немедленной смерти.
Железный Человек молча смотрел на Толика и не шевелился.
Толик медленно, едва заметно, вжимаясь спиной в стену, передвинулся на несколько сантиметров. Всё так же улыбаясь, Железный Человек чуть-чуть повернул голову.
И тогда, не помня себя от ужаса, Толик оторвался от стены и бросился бежать наискосок через площадь. Но сразу же за его спиной возник металлический звук тяжёлых шагов. Кто-то бежал за ним, не догоняя и не отставая. Собрав последние силы, Толик побежал ещё быстрее. Шаги за спиной загремели ещё громче. Тот, кто бежал сзади, не произносил ни слова. Но Толик чувствовал, что он уже не в силах бороться со своим страхом. Ноги у него подкосились, и он упал на асфальт посреди площади, закрыв голову руками. Он знал, что на него обрушится сейчас удар железной руки и это будет последнее, что он успеет почувствовать. С какой-то не очень сильной обидой, почти равнодушно, Толик подумал: «За что? Что я ему сделал?» – и закрыл глаза, приготовившись к смерти.
Но вокруг было тихо. Шаги смолкли. Лишь где-то рядом громко и часто стучали невидимые молоточки. Толик не сразу понял, что слышит стук своего сердца.
Наконец Толик решился открыть глаза. Он выглянул из-под руки и увидел Железного Человека. Тот стоял метрах в трёх. Он был совершенно спокоен, как будто и не бежал только что. А на его железном лице сияла всё та же улыбка.
– Вы… чего… – сказал Толик, еле шевеля губами от страха.
– Непонятно, – немедленно отозвался Железный Человек.
– Я… боюсь… – сказал Толик.
– Пожалуйста, – ответил Железный Человек. – Ты можешь делать всё, что хочешь. Ты не можешь делать того, что не разрешается.
Толик заметил, что, когда Железный Человек говорил, на его лице ничего не менялось. Даже губы не шевелились. Они застыли в вечной улыбке.
Постепенно страх Толика стал проходить. Нельзя сказать, чтобы он чувствовал себя совсем хорошо. Но он видел, что пока Железный Человек не собирается его убивать. Во всяком случае, когда человека собираются убить, с ним особенно долго не разговаривают.
– Вы настоящий? – спросил Толик уже посмелее.
– Я настоящий.
– Почему же вы такой железный?
– Я настоящий робот.
– Почему же вы разговариваете?
– Я умею разговаривать.
– Можно, я буду вас спрашивать?
– Ты можешь делать всё, что хочешь. Ты не можешь делать того, что не разрешается.
– А кто это мне не разрешает? – спросил Толик, уже совсем оправившись от испуга.
– Волшебник.
Толик вскочил на ноги. Он вдруг всё вспомнил. Он понял вдруг сразу то, о чём смутно догадывался ещё раньше. Это было вчера… А быть может, и не вчера, а тысячу дней или тысячу лет тому назад… Но это уже не важно, потому что мальчик с голубыми глазами ему не приснился.
Толик Рыжков, бывший ученик четвёртого класса, бывший сын папы и мамы, находился сейчас во вчерашнем дне.
И как будто в подтверждение этих мыслей, на дальнем конце площади послышался шум мотора. Толик увидел большую чёрную автомашину, которая мчалась прямо к нему. Машина была без шофёра. Она двигалась сама собой. А на заднем сиденье, развалившись, сидел тот, кого Толик и ожидал увидеть.
Машина сама остановилась возле Толика.
– С добрым утром, – насмешливо сказал мальчик.
Толик ничего не ответил.
– Почему ты ходишь босиком? – спросил мальчик. – Разве тебе не понравились ботинки с золотыми подошвами и шнурками? Они такие же, как и у меня. Смотри.
Мальчик задрал ногу, и перед глазами Толика ослепительным блеском вспыхнули точно такие же ботинки, которые он оставил под кроватью.
– А разве тебе не понравился костюм с золотыми пуговицами? Я сам придумал такой фасон.
– Там золотая звёздочка, – угрюмо сказал Толик.
– Это я тебя наградил, – хвастливо сказал мальчик. – Я же знаю, что ты мечтал стать героем. Вот я хотел сделать тебе приятное. Ведь ты мне всё-таки нравишься.
– Я не совершил никакого геройского поступка, – сказал Толик. – Мне всё равно нельзя носить звёздочку.
– А лучше всех играть в шахматы тебе можно? И разве ты заслужил звание лучшего игрока в хоккей?
Толик промолчал. Сказать было нечего.
Мальчик засмеялся.
– Не бойся. Как раз за это ты мне и понравился. Я для тебя изо всех сил стараюсь. Я уже на тебя не одну спичку истратил. Даже стул сделал серебряный. А спал ты во Дворце пионеров. Разве тебе там не понравилось?
«Ну конечно, – подумал Толик. – Как это я раньше не догадался. Зал и лестница – всё это я уже видел раньше. Они из Дворца пионеров».
– Что же ты не благодаришь меня?
Толик никак не мог понять, говорит мальчик серьёзно или смеётся.
– Спасибо, – сказал он, решив, что пока не стоит ссориться с мальчиком. Ведь нужно ещё как-то выбраться отсюда.
– Не стоит, – ответил мальчик. – Я уверен, что мы станем большими друзьями. Здесь ты получишь всё, что угодно. Мы будем самыми счастливыми людьми в мире. Ведь нам совершенно не надо работать или учиться. Ты просто ещё не привык. Для начала я советую тебе забыть папу и маму.
– Не надо, – попросил Толик. – Пожалуйста, не надо.
– Как хочешь. Тебе же хуже. Ведь ты всё равно отсюда не уйдёшь. И твой Мишка тоже никуда не уйдёт.
– А где Мишка? – обрадовался Толик.
– Об этом знаю один я! – сердито сказал мальчик. – Я! Я – Волшебник! Тебе об этом знать не обязательно. Твой Мишка – грубиян и невежа. Он не хочет жить во дворце. Он не хочет со мной разговаривать! Он отвратительный человек – в нём совершенно нет лени и жадности. И если он не исправится, я превращу его в… Я ещё придумаю, во что его превратить. Я – Волшебник!
Мальчик, кажется, не на шутку рассердился. Он кричал, и глаза его вспыхивали недобрыми голубыми огоньками. Толик испугался, как бы мальчик в гневе не вздумал и его превратить во что-нибудь. Толик отступил на шаг от машины и съёжился, чтобы казаться тихим и безобидным. Мальчик заметил это.
– Не бойся, – сказал он гораздо тише. – С тобой ничего не случится. Ведь ты жадина. И я о тебе позабочусь. Ты видишь этого Железного Балбеса? Он тебя охраняет. Он повсюду будет ходить за тобой.
Толик взглянул на Железного Человека с тайной надеждой, что тот обидится на слово «балбес» и огреет мальчика своей железной рукой по уху. Но Железный Человек даже не пошевелился. Зато мальчик, перехватив взгляд Толика, захохотал.
– Он не обижается, – сообщил мальчик. – Эй, ты, как тебя зовут?
– Железный Балбес, – ответил Железный Человек.
– Разве тебе не обидно? – усмехаясь, спросил мальчик.
– Непонятно.
– Балбес – обидное имя.
– Я – робот, – ответил Железный Человек. – Я не умею обижаться.
– Каковы твои обязанности?
– Он может делать всё, что хочет, – сказал Железный Человек, указывая на Толика. – Он не может делать того, что не разрешается. Я всегда нахожусь рядом.
– Понятно? – спросил мальчик. – Он всегда рядом. Тебе нельзя делать того, что не разрешается. Но ты быстро привыкнешь. Ходи и смотри. Тебе понравится. А когда тебе понравится, мы станем друзьями.
Мальчик откинулся на сиденье, и сразу же машина сорвалась с места и быстро скрылась из виду.
Толик повернулся к Железному Человеку. После того как уехал мальчик, Толик подумал, что неплохо было бы завести дружбу с этим роботом. Какие бы железные мозги ни были у него, они не могут быть умнее человеческих. Во всяком случае, думал Толик, обмануть его будет нетрудно.
– Где Мишка и Майда?
– Непонятно.
– Мишка… и с ним собака.
– Человек и собака здесь.
– Где? В каком месте?
– Нельзя делать того, что не разрешается.
– Я ничего и не делаю.
– Ты можешь делать всё, что хочешь.
– Тогда скажи, где человек и собака.
– Здесь.
– В каком месте?
– Нельзя делать того, что не разрешается.
– Затвердил: «Не разрешается, не разрешается», – сказал Толик, рассердившись. – Дурак ты!
– Я – Балбес, – поправил Железный Человек. – Я – робот.
– А что мне не разрешается?
– Выходить до рассвета.
– Куда выходить?
– Всюду.
– Робот, миленький, – сказал Толик ласковым голосом. – Я никому не скажу. Объясни, что значит «выходить до рассвета».
– Не разрешается.
– Я никогда не буду звать тебя Балбесом. Я тебя очень прошу.
– Я понимаю.
– Ну-ну, – обрадовался Толик. – Тогда скажи.
– Не разрешается.
Толик понял, что договориться с Железным Человеком не удастся. Его железные мозги не знают жалости. Ну что ж, так и полагается Железным Людям. Для этого они и существуют.
Толик вздохнул и побрёл через площадь к магазинам. Железный Человек топал за его спиной, не отставая ни на шаг.
В длиннющих галереях Гостиного двора было пусто. Не было ни продавцов, ни покупателей, ни кассиров. На полках и на витринах лежали товары. Всё было так, как и в настоящем Гостином дворе, даже таблички с ценами и будочки с кассовыми машинами. На лестницах стояли телефоны-автоматы. Толик снял трубку и нажал кнопку бесплатного вызова. Он надеялся, что автоматы работают, и хотел позвонить в милицию и попросить о помощи. Но гудка он не услышал.
Толик сердито бросил трубку, и она заболталась на цепочке. Железный Человек подошёл к телефону и аккуратно повесил трубку на рычаг. Очевидно, он во всём любил порядок. Если, конечно, Железные Люди способны любить что-нибудь.
Толик шёл между двумя рядами прилавков и довольно равнодушно смотрел на витрины, где лежало столько замечательных вещей. В отделе фототоваров он всё же подошёл к полке, снял с неё самый дорогой фотоаппарат и с вызывающим видом посмотрел на Железного Человека. Тот молчал. Толик положил фотоаппарат на место. Ещё два дня назад он мог лишь мечтать о таком фотоаппарате. Сегодня же это было совсем неинтересно. Да и фотографировать было некого, разве что Железного Человека.
В спортивном отделе Толик немного оживился. Здесь лежали прекрасные мячи, клюшки, стояли гоночные велосипеды. Толик подержался немного за велосипед, но не взял и его. Он представил себе, как едет по площади, а за ним, не отставая, топает Железный Человек. И получалось, что Толик будет вроде собачки на прогулке. Разница лишь в том, что без верёвочки.
И прекрасный ниппельный мяч Толик не взял тоже. Играть было не с кем, разве что с Железным Человеком.
Но вот в охотничьем отделе Толик увидел ружья. Десятки ружей и патроны к ним. Толик пошёл за прилавок и стал прохаживаться вдоль стойки. У него мелькнула мысль, что неплохо было бы обзавестись каким-нибудь оружием. Кто знает, что может случиться. И что ещё придёт в голову этому мальчику с голубыми глазами? Во всяком случае, Толик не будет теперь беззащитным.
Толик протянул руку к стойке и взял ружьё-двухстволку.
Железный Человек, до сих пор безмолвно стоявший рядом, беспокойно шевельнулся.
– Оружие брать не разрешается.
– Я же могу делать всё, что хочу! – возмутился Толик.
– Ты можешь делать всё, что хочешь.
– Я хочу ружьё.
– Оружие брать не разрешается.
– А мне наплевать на разрешается и не разрешается! – громко сказал Толик. – Я не просил, чтобы меня сюда уносили.
– Оружие брать не разрешается.
Железный Человек говорил без всякой злости, очень ровным и спокойным голосом. Но когда Толик попытался с ружьём выйти из-за прилавка, Железный Человек шагнул к нему и легко, без всякого усилия выдернул ружьё из его рук. Затем он поставил ружьё на прежнее место и замер.
– Дурак! – крикнул Толик.
– Я не дурак. Я – Балбес.
– Это одно и то же!
Железный Человек промолчал. Он, как и все Железные Люди, обладал железными нервами. Его невозможно было вывести из себя. Он не мог ни обидеться, ни рассердиться. И это было вполне естественно. Иначе он был бы хоть немного похож на настоящего человека.
А вот Толик рассердился. Он стал хватать с витрины всё подряд и швырять на пол, чтобы хоть как-то досадить Железному Человеку. На пол летели майки, лыжные костюмы, теннисные ракетки. Но всё напрасно. Железный Человек молча и невозмутимо подбирал всё это и возвращал на место. Через минуту в отделе спортивных товаров не было заметно никакого следа разгрома, учинённого Толиком.
Из спортивного отдела Толик захватил тапочки. На каменных ступенях сильно мёрзли ноги. Толик шёл мимо витрин, на которых сверкали всевозможные часы, золотые портсигары и драгоценные камни. Около каждого предмета стояла табличка с ценой. И если бы сложить все цены вместе, то получилась бы одна, общая цена – сколько-то там рублей и копеек, – цена разлуки с папой и мамой и со всеми остальными, даже с Чичей, который казался теперь Толику вовсе неплохим парнем. А за спиной громыхал железными ступнями Железный Человек. У него не мёрзли ноги на каменной лестнице.
Толик вышел на площадь. Она по-прежнему была пустынна.
Железный Человек остановился рядом, улыбаясь своей вечной железной улыбкой.
– Время принимать пищу, – сказал он.
– Я не буду есть, – сказал Толик.
– Ты можешь делать всё, что хочешь.
– Я лучше умру с голода!
– Непонятно.
– Умру. Меня не будет.
– Ты уйдёшь?
– Навсегда, – злорадно сказал Толик. – Я уйду, а Волшебник оторвёт тебе голову за то, что ты плохо меня охраняешь.
– Уходить запрещается.
– Тьфу на тебя! Замолчи, – сказал Толик. – Шпион!
– Я – робот. Я – Балбес, – отозвался Железный Человек.
– Вот и я говорю то же самое, – подтвердил Толик, которому вовсе не хотелось умирать и очень хотелось есть.
И Толик пошёл к зданию, над которым висела большая вывеска: «Лакомка». Толик уже был здесь с папой и мамой. Тут он в первый раз попробовал ужасно вкусный блинчатый пирог и мороженое с воткнутыми в него ягодами вишни.
Зал, конечно, был пуст. На столах стояли блюда с самой разнообразной едой. Почему-то они были горячими и на вид очень свежими, как будто их только что поставили. И вообще зал нисколько не изменился. Те же колонны, эстрада для оркестра, разноцветные столики и разрисованные стены. Конечно, это было то самое кафе, где они были когда-то с папой и мамой. Толик вдруг подумал, что, наверное, на тех местах, где стояли Гостиный двор, «Детский мир» и «Лакомка», теперь ничего нет. И конечно, милиция будет искать, куда пропали эти дома, и, может быть, найдёт Толика и арестует мальчика с голубыми глазами. Но тут же Толик вспомнил, как он сам заставил старшину арестовать ни в чём не повинного толстого доктора, и понял, что милиция тут не поможет.
Толик взял кусок пирога и съел его, не присаживаясь к столу.
Далеко от площади магазинов стояло высокое здание, выстроенное прямо на песчаном пляже. В нём было ровно сорок четыре этажа. Морские волны подкатывали к самым ступенькам. У подъезда покачивались на волнах тридцать новеньких катеров и морской теплоход, выкрашенный белой краской. С другой стороны дома на асфальтовой дорожке расположились тридцать новеньких легковых автомобилей.
На каждом этаже дома было по сто комнат.
В этом доме жил мальчик с голубыми глазами.
По утрам, когда мальчик выходил из дому, тридцать новеньких катеров выстраивались у подъезда, и моторы их начинали работать, словно любой из этих катеров только и мечтал о том, как бы покатать мальчика.
Тридцать новеньких автомашин приветственно гудели и в нетерпении подпрыгивали на месте, словно застоявшиеся лошади.
А мальчик, не обращая ни на что внимания, раздевался и входил в воду. Ему даже не нужно было шевелить руками и ногами. Море само держало его на поверхности.
Затем мальчик принимался ловить рыбу. Каждую секунду на его крючок попадалась большая рыбина. Он снимал рыб и бросал их на берег.
После рыбной ловли мальчик завтракал. Он сидел один в громадном, похожем на вокзал павильоне и, прежде чем приняться за еду, не меньше получаса раздумывал, что бы съесть такое, чего он ещё не пробовал.
После еды он бродил по этажам своего дома. Он пока ещё осмотрел не все комнаты. И в каждой комнате его ждали удивительные и прекрасные вещи. Там были комнаты с заводными игрушками, электрическими игрушечными поездами и самолётами. Были комнаты с редчайшими коллекциями марок, аквариумных рыб и всевозможных монет. Была специальная комната с автоматами газированной воды, которые совершенно бесплатно наливали двойную порцию. Было пятнадцать комнат с различными играми. Комната с каруселью. И даже специальная комната с соевыми батончиками, которые очень нравились мальчику.
Если же встречалась пустая комната, то мальчик вынимал из кармана спичку, переламывал её, и тотчас же комната наполнялась всем, чего он только пожелает.
Пустых комнат было ещё много, и мальчику работы хватало. Но он уже подумывал о том, что скоро придётся рядом поставить второй дом и начать заполнять его комнаты.
Лишь на двадцатом этаже комнаты пустовали. Вернее, пустовали все, кроме одной. Там жили Мишка и Майда. И прежде чем войти на этот этаж, мальчик переламывал спичку и шептал что-то, известное ему одному.
На другой день после того, как Толик познакомился с Железным Человеком, мальчик ещё раз поднялся на двадцатый этаж. Он вышел из лифта, на цыпочках прокрался по коридору и заглянул в замочную скважину. За дверью раздалось грозное ворчанье. Тогда мальчик распахнул дверь и вошёл в комнату.
В ту же секунду от окна метнулась какая-то тень. Она пролетела по воздуху и, словно ударившись обо что-то, остановилась на полпути и упала на пол.
Мальчик засмеялся, но глаза его не смеялись. Они горели холодным голубым светом.
– Я говорил тебе, чтобы ты привязал собаку, – сказал мальчик. – Она не может меня укусить, так же как ты не можешь меня ударить.
Майда, ощетинившись, напрягшись изо всех сил, рвалась к мальчику. Но её словно что-то держало на месте. Майда не понимала, что с ней происходит. Она обернулась к Мишке и беспомощно посмотрела на него. Но Мишка тоже не мог ей помочь. Всё же он встал, взял собаку на поводок и привязал её к столу, чтобы она не билась грудью о невидимую преграду.
– Ты ещё не передумал? – спросил мальчик.
– Я не хочу с тобой разговаривать, пока ты не скажешь, где Толик.
Мальчик презрительно усмехнулся:
– Толик давно о тебе и не думает. Ему понравилось у меня. И мы скоро будем друзьями. Он сам сказал. А про тебя он сказал, что лучше всего, если бы я превратил тебя в червяка.
Мишка ничего не ответил.
– А ведь ты меня боишься, – сказал мальчик. – Меня и нужно бояться. Я – Волшебник. Я самый могущественный человек в мире!
– Слыхали уже, – буркнул Мишка.
– Одна только спичка – и ты будешь просить у меня прощения!
– А без спички ты ничего не можешь. Ты – ноль без палочки.
– Я всё могу! – закричал мальчик. – Я – Волшебник. Но я хочу, чтобы ты сам попросил у меня прощения.
Вместо ответа Мишка сложил фигу и показал её мальчику.
– Ты что, с ума сошёл? – удивился мальчик. – Ты понимаешь, что я с тобой могу сделать?
– Понимаю.
– Я тебя даже отпустить могу, – неожиданно сказал мальчик. – Хочешь, я тебя отпущу? Пойдёшь к папе с мамой.
Мальчик как будто перестал сердиться. Но всё же было в его лице что-то такое, отчего Мишка ему не поверил. Может быть, тому виной были злые голубые огоньки, вспыхивающие в глазах мальчика.
– Никуда я без Толика не пойду.
– Я тебе тысячу рублей дам.
– Подавись ты своей тысячей!
– Миллион рублей!
– Подавись ты своим миллионом.
Глаза мальчика разгорались всё сильнее. Они выдавали его. Было видно, что он во что бы то ни стало хочет сломить Мишкино упрямство. И он хочет сделать это без помощи спичек, а сам, и тогда победа его будет настоящей победой.
Неизвестно, понимал ли это Мишка. Но он понимал, что в любую секунду может превратиться в червяка. Мишка держался из последних сил.
– Хорошо, – сказал мальчик. – Я даю тебе три дня сроку. Если за это время ты сам не откажешься от Толика и не попросишь у меня прощения, то я превращу тебя… – Мальчик подошёл к окну и задумчиво взглянул на море. У берега на лёгкой волне покачивались катера. – Я превращу тебя в катер! – радостно сказал мальчик. – И я буду на тебе кататься вместе с Толиком. Толик – жадина, и из него выйдет хороший товарищ.
Мальчик сунул руку в карман, и на стене неожиданно возникли часы с секундной, минутной и часовой стрелками и календарём, который показывал дни недели.
– Смотри, – сказал мальчик. – С этой минуты часы начинают счёт. Тебе осталось ровно три дня.
Мальчик пошёл к двери, но на пороге остановился и взглянул на часы.
– Осталось двое суток двадцать три часа пятьдесят девять минут сорок пять секунд, – хихикнул мальчик и вышел из комнаты.
Мишка посмотрел на часы. Потом он подошёл к Майде, сел возле неё на пол и обхватил руками её мохнатую голову. Майда лизнула его в лицо, и на щеке Мишки осталась мокрая полоса. Издали могло бы показаться, что Мишка плачет. Впрочем, может быть, так оно и было. Это бывает, если приходится долго сдерживаться, если не хочется показать, что тебе страшно. Мишке очень не хотелось превращаться в катер. Но ещё больше ему не хотелось оставлять в беде друга. Так уж он был устроен.
Ночевал Толик всё в том же зале. Проснувшись, он подбежал к окну и выглянул наружу. За ночь ничего не изменилось. Перед ним расстилалась всё та же пустая площадь, и двери магазинов были открыты – двери, в которые никто и никогда не войдёт.
Толик перевесился через подоконник и взглянул на подъезд. Железный Человек был там. Он стоял неподвижно, нелепо, неизвестно кому улыбаясь.
Толик пересёк зал и выглянул в другое окно. Перед ним расстилался громадный парк. Среди зелени виднелись поляны. На полянах стояли качели, но на них никто не качался. В разных местах возвышались парашютные вышки, с которых никто не прыгал. На лодочной станции лодки неподвижно стояли у причала. Всё это было в точности похоже на Парк культуры и отдыха, с той разницей, что ни одного человека не было видно на его аллеях.
Толик подумал, что если спуститься с этой стороны, то можно удрать от Железного Человека и поискать выход. Ведь должен же где-то быть выход из этого мира. Ведь расположен он на Земле и где-то вокруг живут люди, которые почему-то не могут сюда попасть. Но неужели они ничего не замечают?
Толик разулся и бросил вниз тапочки. Затем он вылез на карниз и уцепился за водосточную трубу. Второй этаж в доме был очень высокий. Толик глянул вниз и ясно представил себе, как у него разжимаются руки и он летит и ударяется спиной о каменные плиты тротуара. Толик зажмурился и ещё крепче вцепился в водосточную трубу. Постояв немного, он осторожно опустил одну ногу, и пятка его встретила пустоту. Тогда Толик опустил вторую ногу и носком коснулся трубы. Он крепко обхватил трубу ногами и руками и стал сползать, обдираясь о давно не крашенное железо.
Пожалуй, это был первый подвиг, который Толик совершил без чьей-либо помощи. Но совершил он его напрасно.
Едва ноги Толика коснулись тротуара, за углом послышалось громыхание, и Железный Человек, выйдя из-за угла, остановился рядом с Толиком.
– Ты зачем пришёл? – сердито спросил Толик.
– Я – всегда рядом.
– Ты хоть бы поздоровался, невежа!
– Тебе это нужно?
– Ничего мне не нужно!
– Это противоречиво, – сказал Железный Человек. – Ты просишь, чтобы я здоровался, и говоришь, что это не нужно.
– Больно ты умный! – огрызнулся Толик.
– Я – робот. Я – Балбес.
Толик махнул рукой и поплёлся в парк. Железный Человек, всё так же улыбаясь, зашагал за ним.
Едва Толик вступил на дорожку парка, она двинулась с места и поехала, словно лестница эскалатора. Но ехала она не вниз и не вверх, а в ту сторону, куда направлялся Толик.
– Это ещё что! Почему она едет? – удивился Толик.
– Это удобно, – ответил Железный Человек. – Не нужно двигать ногами. Не нужно затрачивать энергию. Это экономично.
Толик повернулся и пошёл в обратную сторону. Дорожка тоже поехала в обратную сторону. Толик направился к качелям, и сейчас же дорожка изогнулась и понесла его к качелям. Толик снова переменил направление. Дорожка сделала то же самое.
– Останови её! – сказал Толик. – Я хочу идти своими ногами.
– Это не разрешается. Это не экономично. Тратится много сил. Усталость. Человек не должен работать. Человек отдыхает.
– Много ты понимаешь, – ехидно сказал Толик. – А тебя кто сделал, свинья, что ли?
– Непонятно.
– Свинья – такое животное.
– Это противоречиво, – сказал Железный Человек. – Меня сделал Волшебник. Он не животное. Свинья – животное. Значит, Волшебник не свинья.
– Самая настоящая свинья, даже ещё хуже, – сказал Толик и направился к парашютной вышке. Железный Человек затопал вслед за ним, объясняя своим ровным голосом, что человек не может быть свиньёй и что это противоречиво. Но поскольку Толик ему не отвечал, Железный Человек скоро умолк.
Толик подъехал к парашютной вышке. Он хотел забраться на самый верх и осмотреть окрестности. Может быть, он где-нибудь увидит выход. Едва Толик шагнул на первую ступеньку лестницы, как она сама поехала вверх. Железный Человек молча примостился сзади.
Толик поднялся на верхнюю площадку. Перед ним раскинулся громадный зелёный парк. Тут было полно всяких аттракционов. Повсюду виднелись карусели – простые и воздушные, гигантские шаги, павильоны смеха. Было похоже, что этот парк взяли и просто перенесли сюда из города. Толик снова подумал о том, что в городе, наверное, вместо парка осталось пустое место вроде дырки.
А за парком Толик увидел море. Оно было очень спокойным и очень странным. У этого моря был берег и не было горизонта. Море просто кончалось километрах в десяти от берега. Дальше не было ничего. Ни неба, ни воды, ни суши. Это было ни на что не похоже, потому что это было не что-то, а ничего. Ничего ведь и есть ничего. Объяснить это очень трудно.
– Что там такое? – спросил Толик, показывая рукой в сторону моря.
– Вода.
– А дальше?
– Это не разрешается.
– Что не разрешается?
– Приближаться ближе чем на два километра.
– К чему приближаться?
– К Черте.
– А что за Чертой?
– Не знаю.
Толик с удивлением взглянул на Железного Человека. Это было, пожалуй, первое человеческое слово, которое Толик от него услышал.
– Что за Чертой? – повторил Толик.
Железный Человек ответил не сразу, как обычно. Внешне он был совершенно спокоен, но Толику показалось, что внутри у Железного Человека что-то поскрипывает. Быть может, это скрипели его железные мозги, которые напрягались и не могли найти железного ответа.
– Н-не знаю, – как будто бы с усилием произнёс Железный Человек.
Толик понял, что Железный Человек не врёт. Впрочем, вряд ли он умел врать. В этом было его единственное преимущество перед Толиком.
– Почему нельзя приближаться к Черте?
Железный Человек ответил быстро и как будто с облегчением:
– На закате можно УВИДЕТЬ. На восходе можно…
Железный Человек замолчал.
– Что можно увидеть на восходе?
– Не знаю.
– Ты сказал: «На восходе можно…» Что можно на восходе?
– Н-не знаю.
Железный Человек как-то странно напрягся, и внутри у него заскрипело, теперь уже совершенно отчётливо. Он не мог ответить на вопрос и как будто бы мучился этим. Если, конечно, предположить, что железные люди могут мучиться.
– Тебе что, нездоровится? – спросил Толик.
– Я – робот. Я всегда здоров, – ответил Железный Человек, мгновенно успокаиваясь. – Я не могу ответить на вопрос. Я не знаю. Мне нельзя задавать вопросы, которых я не знаю.
Странно, но Толику в эту минуту было вроде бы даже немного жалко Железного Человека. Быть может, оттого, что Толику раньше тоже приходилось мучиться, если в классе нужно было отвечать на вопрос, который он не знал. Всё-таки было что-то человеческое в этом роботе. Толику показалось даже, что сейчас Железный Человек перестал быть таким железным. И Толик решил воспользоваться этим.
– Где человек и собака?
– Здесь, – спокойно ответил Железный Человек.
– В каком месте?
– Нельзя делать того, что не разрешается.
Нет, видно, что Железный Человек запомнил, то запомнил он это навсегда. Толик прекратил бесполезные вопросы. Он снова внимательно оглядел море, но никакой Черты не увидел, а увидел воду и за ней – ничего. Там скрывалась какая-то тайна. Может быть, там скрывалось что-то страшное.
Но что может быть страшнее, чем жить в этом мире, где тебя ожидает «друг», который в любую минуту может превратить тебя в червяка, где ты можешь забыть своих папу и маму, где дурацкие дорожки не дают тебе ступить ни шагу, где ты богат вещами и удовольствиями и лишён главных богатств – свободы и дружбы.
И всё же Толик понимал, что неспроста ему многое не разрешается в этом мире. Не разрешается знать, где Мишка, не разрешается куда-то выходить с рассветом, не разрешается ходить одному, без Железного Человека. Что это за Черта, к которой нельзя подходить ближе чем на два километра? Вот если бы удалось удрать от Железного Человека…
Взгляд Толика упал на лямки парашюта, который висел у самых перил вышки. А что, если прыгнуть с парашютом? Другого парашюта нет, и пока Железный Человек будет спускаться с вышки, Толик будет уже далеко. Он побежит к берегу моря и, может быть, увидит эту самую Черту.
Толик подошёл к перилам и нерешительно взялся за лямки. Он взглянул вниз и отшатнулся. Внизу было метров пятьдесят пустоты. Толику показалось, что вышка качается под напором ветра и сейчас рухнет. Но, взглянув на неподвижные листья деревьев, он понял, что качается не вышка, а он сам. Ведь он никогда ещё не прыгал с парашютом.
Неожиданно Железный Человек пришёл на помощь. Не говоря ни слова, он приблизился к Толику и принялся надевать на него лямки и затягивать пряжки. Он делал это так спокойно и равнодушно, что Толик понял: ничего плохого с ним случиться не может. Он прыгнет и приземлится, и убежит от Железного Человека.
А Железный Человек делал своё дело. Ничего не подозревая, он сам помогал Толику убежать. Видно, он не мог сообразить такой простой вещи своими железными мозгами.
Толик подошёл к краю вышки. Железный Человек спокойно стоял рядом.
«Сейчас ты перестанешь улыбаться своей дурацкой железной улыбкой», – подумал Толик и прыгнул.
Трос, на котором висел парашют, натянулся. Толика дёрнуло, и он плавно стал спускаться на землю.
Но Железный Человек не стал колебаться. Спокойно и хладнокровно, словно делал это каждый день, он шагнул вперёд и полетел вниз вслед за Толиком. Он летел вниз с высоты в пятьдесят метров, летел без парашюта, и на губах его замерла всё та же улыбка. Воистину он был Железным Человеком.
Ноги Толика коснулись земли. Он упал на бок и, втянув голову в плечи, замер, ожидая, что сейчас на него обрушится Железный Человек. И тут же раздался скрежет. Затем всё смолкло.
Толик поднял голову и увидел Железного Человека. Тот болтался головой вниз в полуметре от земли. Нога его запуталась в каком-то тросе, свисающем с вышки. Железный Человек тихо раскачивался, улыбаясь.
Толик вскочил на ноги и сбросил лямки. Железный Человек изогнулся, дотянулся до петли, в которой запуталась его нога. Но даже его железным рукам оказалось не по силам распутать петлю. Она затянулась намертво. Толик был свободен.
Не слишком даже торопясь, Толик пошёл прочь от вышки. Железный Человек беспокойно заворочался в петле.
– Я должен быть рядом, – сказал он.
– Пожалуйста, – ответил Толик. – Иди сюда. Я же тебя не держу.
– Меня держит трос.
– А я тут при чём? – усмехнулся Толик.
– Ты можешь отпустить трос до земли. Для этого нужно подняться на вышку.
– А я не хочу отпускать трос!
– Ты можешь делать всё, что хочешь.
– Вот я и хочу, чтобы ты повисел тут, а не шпионил за мной.
– Тогда я не смогу быть рядом.
– А ты мне и не нужен, – сказал Толик и зашагал прочь.
Железный Человек неистово завертелся. Его железные пальцы скрежетали о трос, но ничего не могли поделать. На какую-то секунду Толику даже стало его жалко, потому что всё это он проделывал молча, не ругаясь и не плача. Но освобождать Железного Человека Толик и не подумал. Иначе он, и Мишка, и Майда навсегда могли остаться в этом мире.
Толик уходил всё дальше. И вдруг он услышал, как Железный Человек сказал своим обычным голосом:
– Пожалуйста…
Толик остановился как вкопанный. Уже во второй раз за этот день Железный Человек произнёс нормальное человеческое слово. Может быть, не такие уж железные мозги у этого Балбеса? Может быть, с ним стоило попробовать договориться?
– Я тебя освобожу, если ты скажешь, где человек и собака, – крикнул Толик.
– Это не разрешается.
– А висеть вниз головой тебе разрешается?
– Нет.
– Вот и выбирай, что тебе больше не разрешается.
Со стороны вышки послышался какой-то скрип. Железный Человек думал своими железными мозгами. Он выбирал, что ему больше не разрешается.
– Человек и собака в доме у воды. Двадцатый этаж, – сказал он наконец.
– Он жив?
– Это противоречиво, – сказал Железный Человек. – Я должен был ответить на один вопрос.
– Ну и виси тогда тут, а я пойду.
– Это противоречиво, – повторил Железный Человек. – Я должен быть освобождён, если отвечу на вопрос, где находятся человек и собака. Я ответил. Ты должен отпустить трос.
Толик понял, что Железный Человек больше ничего не скажет. И ещё понял, что ему как-то не хочется обманывать. За свою короткую жизнь Толик уже успел достаточно налгать. И, кроме того, если говорить честно, Железного Человека было немного жалко. Ведь он не виноват, что мальчик заставил его шпионить. Мальчик мог сделать и не такое со своими спичками.
И Толик, поднявшись на вышку, отпустил трос.
Железный Человек быстро развязал петлю. Он не удивился и не обрадовался. Он спокойно поднялся на ноги и встал рядом с Толиком.
– Тебе больно было? – спросил Толик.
– Я – робот. Мне не бывает больно.
– А вот мне бывает. Ещё и как, – вздохнул Толик.
Железный Человек промолчал.
– Скажи, что находится за Чертой? – попросил Толик.
– Не знаю.
– Совести у тебя нет! – сказал Толик.
– Я – робот. У меня не бывает совести.
Толик посмотрел на его улыбающийся неподвижный рот, на большие глаза, которые ничего не выражали, и подумал, что всё-таки зря он освободил этого Балбеса.
День уже клонился к вечеру, когда Толик и Железный Человек вышли к берегу моря.
Это было очень тихое и грустное море.
У самого берега высовывали из воды головы тихие рыбы и смотрели на Толика грустными глазами. Тут же на песке были разложены красивые лакированные удочки. Их было очень много – с золотыми и серебряными крючками. Рядом с каждой удочкой стояли золотые банки, в которых ползали ленивые червяки.
Толик машинально взял одну удочку. И тотчас же из банки выскочил червяк и сам нацепился на крючок. Толик не удивился. Он уже привык к тому, что здесь всё делается без малейших усилий.
Толик забросил удочку, и в то же мгновение у него клюнуло. Впрочем, даже нельзя сказать – клюнуло, потому что Толик даже не почувствовал поклёвки. Просто одна из рыбин подплыла к крючку, аккуратно проглотила его и спокойно улеглась кверху брюхом, ожидая, когда её вытащат.
Толик подтянул рыбу к берегу. Она была большая, килограмма на три, но совершенно не сопротивлялась. Она даже помогала Толику плавниками, как будто считала, что её тащат слишком медленно.
Толик снял рыбу с крючка и швырнул обратно в море. Рыба удивлённо взглянула на Толика из-под воды. Она стояла у самого берега и виляла хвостом, словно раздумывала, не совершила ли она какой-нибудь ошибки. Затем она медленно отплыла от берега метра на четыре и остановилась.
Толик подумал, что это какая-то больная рыба, и снова закинул удочку. Но и вторая рыба вела себя точно так же. Ловить было неинтересно.
– Почему эти рыбы как дохлые? – спросил Толик.
– Непонятно.
– Ну, как мёртвые.
– Непонятно.
– Ну, почему они не сопротивляются?
– Это удобно, – сказал Железный Человек. – Не нужно двигать руками. Не нужно затрачивать энергию. Это экономично.
– «Экономично, экономично»! – передразнил Толик. – Помереть тут у вас можно со скуки.
– Непонятно, – сказал Железный Человек. – Ты говоришь: дохлые, мёртвые, помереть. Что значит дохлые, мёртвые, помереть?
– Помереть? Это значит: раз – и нету.
– Чего нету?
– Меня нету.
– Это не разрешается.
– Попробуй не разреши! – возмутился Толик. – Возьму вот и помру. Это лучше, чем у вас жить!
– Ты должен быть здесь. Я – рядом.
– Слушать мне тебя тошно, – сказал Толик. – Идиот ты железный, вот кто.
– Я – Балбес, – поправил Железный Человек.
Толик махнул рукой и зашагал прочь по берегу. Железный Человек двинулся за ним.
Берег повсюду был песчаный, гладкий, как будто его разгладили утюгом. Песок не проваливался под ногами. Идти очень легко. Очевидно, это тоже было «экономично».
Толик вглядывался в морскую даль, но нигде не видел никакой Черты. Отсюда, с низкого берега, не было видно даже того, что удалось разглядеть с вышки, – того места, где кончалось море и начиналось ничего. Обыкновенное солнце, приближаясь к обыкновенному горизонту, готовилось утонуть в море.
Минут через пятнадцать ходьбы вдоль бесконечного ряда удочек, разложенных на берегу, Толик подошёл к небольшому прогулочному катеру. Это был очень красивый катер, выкрашенный голубой и красной краской. Он стоял, приткнувшись к берегу носом.
Но едва Толик подошёл поближе, катер развернулся носом в море и мотор его заработал. Видно, катеру очень хотелось, чтобы Толик на нём прокатился.
Лучшего случая нельзя было выдумать.
Толик прыгнул в катер. Железный Человек молча шагнул за ним. Очевидно, пока ещё Толик не совершил ничего такого, что не разрешается.
Толик взялся за штурвал, и катер сразу двинулся с места.
Тихие рыбы высунулись из воды и закивали головами, словно провожая Толика.
Толик направил катер в море, к горизонту, держа курс прямо на заходящее солнце. Железный Человек стоял совершенно спокойно. Он даже не сел. Наверное, он просто не умел сидеть. Ему это было не нужно. Он не знал усталости.
Катер шёл очень ровно, не вздрагивая на мелких волнах. Волны расступались перед ним. Управлять было легко. Толик даже попробовал бросить штурвал. Но катер всё равно шёл ровно, как по ниточке.
Берег быстро удалялся.
Толик, закусив губу, вёл катер, каждую минуту ожидая, что Железный Человек ему помешает. Ведь он приближался к какой-то Черте, к которой нельзя было приближаться на два километра. За этой Чертой можно было увидеть что-то такое, о чём не знал даже Железный Человек. Может быть, там страшное… Но сейчас Толику было всё равно. Он боялся мальчика с голубыми глазами, ему надоели движущиеся дорожки и тихие рыбы. Он хотел вернуться к папе и маме. Он хотел снова учиться в школе. Он даже готов был каждый день получать подзатыльники от Чичи, лишь бы выбраться из этого странного и ленивого мира. И он думал о том, что даже если сейчас увидит выход, то всё же придётся вернуться, чтобы выручить Мишку.
Железный Человек шевельнулся.
– Через восемьсот метров поворот, – сказал он.
– Куда поворот?
– К берегу. Нельзя приближаться на два километра.
– Я поверну, – сказал Толик и ещё крепче сжал штурвал.
Катер нёсся по спокойному морю. И впереди был отступающий горизонт, и было солнце, уже окунувшее один краешек в воду.
– Четыреста метров, – спокойно сказал Железный Человек.
Толик застыл у штурвала, глядя вперёд. Там ничего не было, кроме воды.
– Двести метров.
Толик не обернулся.
– Сто метров.
Толик вцепился в штурвал так, что побелели пальцы.
– Ноль метров. Поворот.
Толик втянул голову в плечи, но не повернул штурвала. Катер продолжал идти прямо.
– Поворот. Поворот. Поворот, – несколько раз повторил Железный Человек.
Не обращая на него внимания, Толик пристально вглядывался вперёд. Там ничего не было, кроме воды и большого солнца, уже наполовину перерезанного линией горизонта. На одну секунду Толику показалось, что вода впереди начинает как бы вспухать, образуя линию. Но, может быть, это были волны?
Железный Человек подошёл к Толику и положил свои руки поверх его рук на штурвал. Катер стал заворачивать. Толик сопротивлялся изо всех сил. Но он ничего не мог поделать. Железный Человек был сильнее.
– Больно! – закричал Толик. – Отпусти руки! Мне больно!
Неожиданно Железный Человек убрал руки.
Толик снова вывел катер на прежний курс.
Железный Человек опять взялся за штурвал. Но теперь Толик, не дожидаясь, пока ему действительно станет больно, закричал ещё громче:
– Больно! Ой, больно!
Железный Человек снял руки со штурвала и отступил. Казалось, он находился в нерешительности. В это время как будто внутри Железного Человека послышался голос:
– Немедленно поворачивай обратно!
Голос был очень похож на голос мальчика с голубыми глазами.
Толик вздрогнул, но всё же не свернул с курса. Катер по-прежнему нёсся прямо на заходящее солнце.
– Повернуть невозможно, – спокойно ответил Железный Человек. – Он не убирает руки.
– Оторви руки от штурвала. Бери управление!
– Это противоречиво, – сказал Железный Человек. – Мне приказано не причинять боли. Я не могу оторвать руки, не причиняя боли.
Голос мальчика взвизгнул и умолк. Железный Человек замер на корме, глядя на Толика.
А Толик смотрел вперёд. Он видел, что вода впереди вспухает всё больше. Катер прошёл ещё несколько метров. И вдруг перед самым носом катера, словно кнутом, хлестнуло по воде что-то яркое. По морю протянулась ослепительная оранжевая полоса, и за ней Толик увидел конец моря. Но дальше было совсем не ничего. Там был город.
Толик увидел знакомые улицы и дома. Они были близко. Они как будто возникли из моря. Толик увидел проспект и машины, которые спокойно катились по нему, увидел людей и булочную, и парк, над которым на мачтах развевались разноцветные флаги.
И ещё он увидел кусочек своего дома, который выглядывал из-за соседнего дома, повыше.
Толик жадно вглядывался в знакомые очертания и не замечал, что катер уже не идёт вперёд, что он неподвижно застыл на оранжевой черте. Толик замахал руками и отчаянно закричал:
– Мама, я здесь! Мама, это я, Толик!
Но никто из пешеходов на улице даже не обернулся на его крик.
И тут же катер дал задний ход. Он медленно сошёл с Черты, и всё исчезло. Всё быстрее и быстрее катер шёл к берегу кормой вперёд, а там, где последний краешек солнца уходил за горизонт, уже ничего не было, кроме воды. Город исчез, словно растаял.
Навстречу катеру, вздымая буруны, мчался белоснежный теплоход.
Теплоход быстро приблизился, катер сам собой остановился, и Толик увидел мальчика.
Мальчик стоял на капитанском мостике. Он был в форме капитана дальнего плавания. Губы его кривила злая усмешка.
– Ты хотел убежать?
Толик молчал, стараясь справиться с волнением. Ведь он только что был так близко от дома. Но мальчику нельзя этого показывать. Он может заставить его забыть папу и маму.
– Отвечай, когда тебя спрашивают!
– Я просто катался.
– Разве тебе Балбес не говорил, что пора поворачивать?
– Он говорил. Он мне даже руки выкручивал. А я не люблю, когда мне руки выкручивают. Я нарочно не послушался. Тебе бы, наверное, тоже обидно было, если руки выкручивать.
Мальчик нахмурился.
– Я тебе говорил, что нельзя причинять ему боль, – обратился он к Железному Человеку.
– Я его сразу отпустил, – отозвался Железный Человек.
– Если бы он не выкручивал руки, я бы сам повернул, – сказал Толик. – А так я нарочно не поворачивал. Из вредности.
Лицо мальчика слегка прояснилось.
– Я знаю, что мы с тобой подружимся, – сказал он. – Я очень люблю вредных людей. Я сам вредный! Я вреднее всех на свете! Ты уже готов к тому, чтобы стать моим другом?
– Ещё немножко. Ещё два денька, – попросил Толик. – Я ловил сегодня рыбу, и мне понравилось. Но ты очень великий человек. Мне нужно привыкнуть.
– Я – Волшебник! – с гордостью сказал мальчик. – А ты – вредная жадина. И ты мне нравишься. Только помни, что никто не может со мной бороться. Мне не нужно было выходить из дому, чтобы вернуть твой катер. Ты видел, что он сам поехал назад.
Внезапно мальчик нахмурился, словно вспомнил что-то, и подозрительно посмотрел на Толика.
– Ты видел там что-нибудь? – спросил он, кивая головой на море.
– А чего там видеть? – удивился Толик. – Вода, и всё.
– И Черту не видел?
– Какая Черта?
– Никакая, – ответил мальчик. – Это я пошутил. Я очень добрый. Я с тобой шучу, хотя мне ничего не стоит превратить тебя в червяка. Я жду тебя через два дня. Балбес покажет тебе дорогу. Через два дня мы станем друзьями. Я отдам тебе дворец и все магазины.
Белоснежный теплоход, быстро набирая скорость, пошёл к берегу. И в ту же секунду заработал мотор катера. Толик не трогал штурвал. Сейчас ему было просто противно прикасаться к штурвалу. Но катер сам знал, что ему нужно делать. Он плыл к тому месту, от которого отчалил.
Выйдя из катера, Толик повалился на песок. Перед глазами у него всё ещё стояла оранжевая Черта, а за ней – знакомые улицы и кусочек дома, в котором он когда-то жил. Перед Толиком появлялись и исчезали знакомые лица: мамы, папы, Анны Гавриловны, толстого доктора, который сейчас казался просто чудесным человеком, Лёни Травина, который так хорошо играет на скрипке, и многих, многих других. Всё это были лучшие в мире люди. Жить без них казалось невозможным.
Размышления Толика прервал безучастный голос Железного Человека:
– Пора спать.
– Я не буду спать! – сердито сказал Толик. – Отстань!
– Ты можешь делать всё, что хочешь.
– А ты когда-нибудь делаешь что хочешь?
– Я выполняю приказания.
– Неужели тебе никогда ничего не хочется? Например, стать человеком?
– Я – робот. Так приказал Волшебник.
– Ты просто ябедник, – с обидой сказал Толик. – Ты… ты подхалим, вот ты кто!
– Непонятно.
– Замолчи лучше! – сказал Толик и швырнул в Железного Человека горсть песку. Тот не шелохнулся. На лице его сияла безмятежная железная улыбка.
– Он убьёт Мишку, – сказал Толик скорее себе, чем Железному Человеку. – Или превратит его в червяка. Ты понимаешь это?
– Дохлые, мёртвые, помереть… – бесстрастно сказал Железный Человек. – Понятно. Человек и собака: раз – и нету.
– Вот тебя бы: раз – и нету, – возмутился Толик. – А мне он друг. Он, а не твой дурацкий Волшебник! Его нужно спасти. И ты мог бы мне помочь. Ты же просил меня помочь, когда висел, как сосулька. Ты даже сказал «пожалуйста»…
– Слово «пожалуйста» необходимо при разговоре с человеком.
– Вот и я прошу тебя как человека: пожалуйста, помоги освободить Мишку. Ведь тебе всё равно. Ты железный, тебе ничего не будет.
– Это не разрешается.
– Тогда молчи! – крикнул Толик. – Шпион железный! Не могу я с тобой разговаривать. У меня от тебя голова разболелась.
При слове «разболелась» Железный Человек слегка шевельнулся. У Железных Людей это является признаком крайнего волнения.
– Тебе нельзя причинять боли. Я не причиняю тебе боли.
– Причиняешь, – сказал Толик, и вдруг неожиданная догадка мелькнула у него в голове. Толик вспомнил, как при слове «больно» Железный Человек отпустил его руки. – Причиняешь, – повторил Толик. – Ты даже не хочешь сказать, где человек и собака. Мне от этого очень больно.
– Это не разрешается. Но от этого не может быть больно.
– Ещё и как может, – сказал Толик. – Мне очень даже больно.
– Человек и собака в доме у воды. Двадцатый этаж.
– Это я знаю. А где дом у воды?
– Это не разрешается.
– Мне больно!
– Там, – сказал Железный Человек, показывая рукой вдоль берега.
Толик взглянул в ту сторону и увидел едва различимое в сумерках белое пятнышко на берегу.
– Ты молодец! – радостно сказал Толик. – Ты очень хороший. Ты не такой уж глупый. Ты мне очень нравишься.
– Непонятно.
– Ты… ты экономичный! – выпалил Толик.
И снова при последних словах Толика Железный Человек слегка шевельнулся, что означало, очевидно, великое удовольствие. Видно, всё же он был не такой уж железный, каким казался с первого взгляда. Видно, и у него могли быть свои железные радости.
А Толик с замиранием сердца следил за роботом и чувствовал, что сейчас он сделал великое открытие.
Мишка стоял у окна и смотрел, как большое красное солнце уходило за горизонт. Вернее, оно уходило за край моря. Ещё вчера Мишка разглядел с высоты двадцатого этажа, что у этого странного моря есть край. Море кончалось каким-то обрывом. За краем обрыва было ничего. Не вода, не воздух, не небо, не звёзды, а просто – ничего. В это ничего и скрывалось солнце. Даже не скрывалось, а становилось всё меньше и меньше, будто таяло.
Уже прошло больше двух суток с тех пор, как часы на стене начали отстукивать время.
Сквозь открытое окно снаружи не доносилось ни звука.
Ничто не шевелилось внизу на песчаном пляже. Даже волны были какие-то игрушечные и замирали, едва подойдя к берегу.
Далеко в море Мишка видел крошечное белое пятнышко. Там плавал теплоход, на котором катался мальчик с голубыми глазами. Сегодня утром Мишка видел из окна, как мальчик ловил рыбу. За пять минут он наловил целую гору рыбы и ушёл, оставив её лежать на берегу. Рыба лежала у самой воды, но ни одна из рыбин не шевелилась и не делала попытки скатиться в море. Похоже было, что мальчик наловил дохлой рыбы.
Глядя на пустынное море и пустынный берег, Мишка думал о том, что, наверное, где-то сейчас вот так же стоит у окна и смотрит вниз Толик. И ему, как и Мишке, никогда не выбраться из этой страны. Сначала Мишка злился на Толика. Ведь из-за него случилась вся эта история, которая неизвестно чем кончится. Но потом Мишка подумал, что они с Толиком остались теперь совсем одни и им никак не следует злиться друг на друга. Мишка очень хотел выбраться отсюда и помочь выбраться Толику. Но за окном был пустынный пляж, да и до него было метров шестьдесят. Не прыгать же с такой высоты.
Белоснежный теплоход, поднимая волны, которые, между прочим, тут же успокаивались, подходил к берегу. Мишка отошёл от окна. Ему не хотелось видеть мальчика даже издали.
Но это не помогло. Минут через пять отворилась дверь, и в комнату вошёл мальчик. Майда присела и приготовилась прыгнуть. Она прыгала всегда с таким видом, словно хотела перегрызть мальчику горло. Даже наталкиваясь на невидимую преграду, она не успокаивалась. Было непонятно, почему она так ненавидит мальчика. Ведь он не сделал ей ничего плохого. Он просто не обращал на неё внимания.
Мишка взял Майду за ошейник и почувствовал, что она дрожит от злости.
– Ну, ты ещё не передумал? – спросил мальчик.
Мишка ничего не ответил.
– Слушай, Мишка, – продолжал мальчик. – Я сегодня добрый. Я сегодня щедрый. Я всё равно превращу тебя во что-нибудь, но это будет завтра. А сейчас ответь мне: неужели тебе так трудно попросить прощения?
– Ты отпустишь меня с Толиком, если я попрошу прощения?
– Толик оказался очень вредным человеком. Он мне теперь нравится ещё больше. Он ловил рыбу и катался на катере. Ему очень понравилось. Правда, он чуть не добрался до Черты… Но это вышло случайно. И он ничего не заметил. Он уже наполовину стал моим другом.
– Плевал я на твою Черту!
Мальчик засмеялся:
– Нет, ты не плевал. Ты даже не знаешь, что это такое. Ты и сам бы поплыл к Черте, если бы я отпустил тебя. Если подойти к Черте на закате, можно увидеть город. Если подойти к Черте с рассветом, то можно уйти. Это единственный путь, потому что на рассвете кончается вчерашний день и начинается сегодняшний. Теперь ты всё знаешь. И теперь ты не уйдёшь отсюда, даже если попросишь прощения.
У Мишки похолодели руки и ноги. Он с ненавистью взглянул на мальчика. Никогда и никого так не ненавидел Мишка за всю свою жизнь. Если бы он мог, то бросился бы на него, как Майда, и хотя бы раз двинул бы его кулаком, прежде чем превратиться в червяка. Но мальчик был надёжно защищён от его ударов. Он спокойно смотрел на Мишку. И на лице его сейчас не было никакой злости. Он выглядел так, будто пришёл посоветоваться с Мишкой, во что бы лучше его превратить. И это было обиднее всего.
– Слушай, ты – волшебник? – спросил Мишка.
– Наконец-то ты это понял. Я – великий Волшебник! Но тебе уже ничто не поможет. Впрочем, за эти слова я могу тебя пощадить. Ты останешься человеком. Но ты никогда не выйдешь из этой комнаты. Если, конечно, не захочешь прыгать с двадцатого этажа.
Мальчик засмеялся. Но Мишка продолжал, не обращая внимания на его слова:
– Ты – самый великий? Ты можешь сделать всё, что угодно? Тебе стоит только пожелать?
– Правильно! – Мальчик гордо выпятил грудь. – Ты начинаешь исправляться. Я – самый великий! Я – Волшебник!
Мишка посмотрел мальчику в лицо и засмеялся.
– Тогда почему же ты выпрашиваешь у Толика дружбу? Ты просишь, как нищий. Ты хочешь дружить без спичек? Но разве с тобой будет кто-нибудь дружить? Ты можешь только заставить. Ты не великий волшебник, а великий нищий.
Мальчик вздрогнул, и глаза его засветились холодным и злым огнём.
– Я превращу тебя в червя! – завизжал он.
– Ты сам в него давно превратился! – ответил Мишка.
– Осталось восемнадцать часов! – От злости мальчик не мог стоять спокойно. Он извивался так, будто его стегали кнутом. – Восемнадцать! Восемнадцать! – орал он, пятясь к двери, словно боялся Мишки.
Дверь сама открылась и сама захлопнулась за мальчиком.
Мишка посмотрел на часы. Оставалось семнадцать часов и пятьдесят восемь минут.
Когда Толик проснулся, было совсем темно. На тёмном небе ярко светили звёзды. Одна звёздочка, самая яркая, быстро бежала по небу. «Спутник, – подумал Толик. – Значит, я уже дома и мне снится сон. Я ведь часто видел дома во сне спутники».
Толик приподнялся на локте. Совсем рядом с еле слышным шелестом накатывались на берег мелкие волны. Прямо перед Толиком стоял неподвижно Железный Человек.
Толик снова взглянул на небо. Спутника уже не было. Он прочертил среди звёзд свой путь и ушёл. Скоро он выйдет на дневную сторону Земли и увидит города, в которых живут люди. Наверное, над спутником не властен вчерашний день, если его можно видеть в этом странном и ненавистном мире.
Толик поднялся на ноги. Далеко, у самого берега, мерцала яркая звезда. Скорее даже не звезда, а светлое пятно. Там был дом, в котором находились человек, собака и мальчик с голубыми глазами.
Внезапно Толик почувствовал, что он больше не может оставаться один. Он должен увидеть Мишку. Он пройдёт туда прямо сейчас, ночью. Может быть, они вдвоём, как раньше, и придумают что-нибудь. И наплевать ему на мальчика и все его коробки, потому что дальше так жить невозможно.
– Я иду к дому на берегу, – сообщил Толик.
– Это не разрешается, – сказал Железный Человек.
– Нет, разрешается. Ты слышал, как Волшебник сказал: «Балбес покажет тебе дорогу»?
– Ты уже готов к тому, чтобы стать другом Волшебника?
– А ты сам-то знаешь, что такое друг?
– Друг делает подарки: дворец и магазины.
– Нет, – сказал Толик, – друг – это… это… – Толик запнулся и растерянно замолчал. Он не мог объяснить, что такое друг. Раньше он никогда не задумывался над этим. Они с Мишкой ходили вместе и сидели за одной партой. Этого было достаточно, чтобы их считали друзьями. Мишка заступался за Толика, а Толик тоже… тоже… чего-то там делал для Мишки. Сейчас даже не вспомнить что. И лучше даже не вспоминать, потому что в голову лезут не очень приятные воспоминания.
– Друг – это когда спасает от чего-нибудь или помогает… – сказал наконец Толик. – Друг – это Мишка.
Но Железный Человек не понял его.
– Ты готов получить подарки: дворец и магазины?
– Да, да, – ответил Толик, – готов. Идём скорее.
Они шли по скрипучему песку. Толик то и дело спотыкался об удочки, аккуратно разложенные по всему берегу. Идти было тяжело, а светлое пятно почти не приближалось. Толик очень устал. Он оглядывался на Железного Человека и, пожалуй, впервые за всё время позавидовал ему.
Наконец вдали начали вырисовываться контуры дома с ярко освещёнными окнами. Дом был громадный, и окон было очень много. Толик ещё долго шёл до этого дома, а когда подошёл и встал рядом, то почувствовал себя совсем крохотным.
Где-то в этой громаде были сейчас Мишка, Майда и мальчик с голубыми глазами.
– Волшебника нельзя беспокоить во время сна, – сказал Железный Человек.
Толик чуть не подскочил от радости. Он и сам боялся, что мальчик проснётся и подарит ему дворец и магазины.
– Конечно, мы не станем его будить, – прошептал Толик. – Пускай спит на здоровье. Это экономично.
Железный Человек слегка шевельнулся, и Толику показалось, что если бы не железные губы, то робот улыбнулся бы ещё шире.
Задрав голову, Толик несколько раз обошёл вокруг дома. Он не увидел ни одного тёмного окна. Во всех окнах двадцатого этажа горел свет. Толик попробовал вызвать Мишку старым, испытанным способом. Он набрал мелких камней и стал швырять их во все окна по очереди. Железный Человек следовал за ним по пятам, но ничего не говорил. Очевидно, это не запрещалось. Или, быть может, мальчик просто не догадался запретить это.
Скоро у Толика заныла рука, но он так ничего и не добился. Ему не удавалось докинуть камень даже до десятого этажа.
Небо стало чуть-чуть светлеть. Толик с ужасом подумал, что скоро начнётся рассвет и проснётся мальчик, и тогда ничего уже нельзя будет сделать. Но надо сказать, что он даже не подумал уйти. Он в двадцатый раз обходил дом и всё смотрел, не покажется ли Мишка в одном из окон двадцатого этажа.
– Толик… – услышал вдруг он негромкий голос.
Толик с удивлением оглянулся на Железного Человека. Но Железный Человек молчал. Голос доносился сверху.
Толик поднял голову и в одном из окон увидел Мишку.
А затем рядом с Мишкой появилась голова Майды и над притихшим берегом разнёсся звонкий собачий лай.
Толик изо всех сил замахал руками, но Мишка, видно, и сам догадался. Голова Майды исчезла, и лай прекратился.
– Я не могу отсюда спуститься. Дверь заперта, – тихо сказал Мишка. – Я знаю, как спастись. Мне только нужно выбраться.
– Я не могу войти в дом, – ответил Толик.
Они говорили очень тихо. Но и кругом тоже было тихо. Слышно было каждое слово.
Толик взглянул на Железного Человека. Трудно было понять по его виду, понимает он что-нибудь или нет.
– Сними оттуда человека и собаку, – сказал Толик, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно строже.
– Это не разрешается.
– Это мой друг, – жалобно сказал Толик. – Понимаешь, друг! Он погибнет, если его там оставить. И я тоже погибну.
– Погибнет, – спокойно сказал Железный Человек. – Раз – и нету. Ты не погибнешь. Я – рядом.
– Но он мой друг!
– Друг дарит дворцы и магазины. Он не дарит. Дарит Волшебник.
– Плевал я на магазины! – горячо зашептал Толик. – Он мой друг, и мне очень больно, что я не могу ему помочь.
Железный Человек забеспокоился.
– Тебе нельзя причинять боли.
– А мне больно, – упрямо сказал Толик. – Полезай и сними его. А то мне очень больно. Больно! Больно!
Казалось, Железный Человек был очень взволнован. Снова внутри у него послышался какой-то скрип. То ли это натянулись его железные нервы, то ли зашевелились железные мозги. Он колебался. Он даже подошёл к стене, затем вернулся к Толику и снова – к стене.
– Ну, ну, – шептал Толик, – лезь! Мне очень, очень больно.
Но Железный Человек успокоился так же неожиданно, как и взволновался. Он отошёл от дома и встал рядом с Толиком. Наверное, приказ быть всегда рядом оказался главнее.
Толик с отчаянием взглянул на небо. Оно стало ещё чуточку светлее.
Толик бросился к берегу. Железный Человек побежал за ним.
Толик не знал ещё, чем можно помочь, но понимал, что нельзя терять ни одной минуты. Он надеялся, что попадётся какая-нибудь очень длинная палка или верёвка, которую можно будет забросить Мишке. Он не знал ещё, как это сделать, но бежал по пустынному и гладкому берегу и лихорадочно оглядывался по сторонам.
А сзади, улыбаясь своей бессмысленной улыбкой, неторопливо переставляя свои не знающие устали ноги, бежал Железный Человек.
На пристани, возле которой стоял белоснежный теплоход, Толик нашёл то, что искал. Это была большая бухта толстого пенькового каната. Зачем она тут лежала – неизвестно. Теплоход стоял покорно и тихо без всякой привязи. Наверное, мальчик видел раньше такие пристани. Он ничего не мог выдумать сам. Он сделал у себя всё то, что видел.
– Забирай канат, – сказал Толик.
– Ты пришёл сюда за дворцом и магазинами.
– Мне больно! – сказал Толик. – Забирай канат.
Железный Человек без всякого усилия поднял бухту и понёс её за Толиком.
– Подними на двадцатый этаж конец каната, – сказал Толик, когда они снова подошли к дому.
– Я не могу тебя оставить. Я – всегда рядом.
– Тогда подними меня вместе с канатом.
Железный Человек заколебался.
– Мне больно! Мне будет ещё больней, если ты не поднимешь.
Железный Человек прицепил к себе конец каната, обхватил Толика одной рукой и полез наверх. Вот когда Толику было действительно больно. Ведь железные руки не чувствуют своей силы. Железные пальцы впились Толику в бок, и он едва удерживался, чтобы не закричать. Теперь Толик понял, что испытывали другие, когда он жал им руки.
А Железный Человек, цепляясь одной рукой за карнизы и подоконники, лез наверх. Толик глянул вниз, и ему стало так страшно, что он забыл о боли. Ноги его болтались в пустоте, руками он изо всех сил вцепился в Железного Человека. Внизу, как на дне пропасти, разматывалась бухта каната, которая казалась отсюда совсем маленькой.
А Железный Человек лез наверх с железным бесстрашием. Порой его пальцы могли ухватить только маленький кусочек подоконника. Подоконник гнулся и готов был обломиться, но Железный Человек подтягивался на одной руке и поднимался ещё на один этаж.
Толик уже ни о чём не думал. И когда они добрались до двадцатого этажа и Железный Человек отпустил его, Толик свалился на пол комнаты почти без сознания.
Очнулся он от прикосновения чего-то тёплого и мокрого. Прямо в лицо ему дышала своим тёплым дыханием Майда. Она лизала Толика в щёку. А рядом стоял Мишка.
– Ты сумеешь спуститься? – спросил Мишка, не обращая внимания на Железного Человека.
Толик кивнул. Мишка нагнулся и прошептал Толику на ухо:
– Нужно обмануть этого Балбеса. Я знаю про него. Он всегда рядом с тобой. Он тебя не отпустит.
– Полезай, – прошептал Толик. – Я его обману.
Мишка связал Майде лапы поводком и посадил её себе на спину. Умная Майда не издала ни одного звука, как будто понимала, в чём дело. Железный Человек, улыбаясь, смотрел, как Мишка исчез за окном. Очевидно, у него не было приказания следить за Мишкой.
Толик выглянул в окно. Мишка был уже на земле. Толик внимательно оглядел комнату. Затем он подбежал к постели, сорвал с неё одеяло, подушку, матрац и бросил всё это на пол. Железный Человек, со свойственной ему аккуратностью, принялся застилать постель. А Толик носился по комнате и сбрасывал на пол вазы, опрокидывал стулья и скидывал скатерти со столов. Железный Человек терпеливо восстанавливал порядок.
Выбрав минуту, когда Железный Человек повернулся к нему спиной, Толик бросился к окну. Сейчас он думал лишь о том, чтобы добраться до земли как можно быстрее. Он обхватил канат и, обжигая руки, помчался вниз. Он спускался зажмурившись – от этого было не так страшно. Открыл глаза Толик лишь тогда, когда ноги его коснулись земли. И в ту же секунду в окне двадцатого этажа показался Железный Человек. Он не стал тратить времени на размышления. Он спокойно шагнул вперёд и полетел вниз, с каждым мгновением набирая скорость. Ребята едва успели отскочить в сторону. Железный Человек со свистом промелькнул рядом с ними и врезался в песок пляжа. Он упал на бок, но тут же поднялся и стоял, покачиваясь и улыбаясь своей застывшей улыбкой.
Мишка остолбенел. От удивления он не мог даже бежать. А Толик, который знал Железного Человека гораздо дольше, чем Мишка, видел, что на этот раз не всё обошлось благополучно. Что-то надломилось в железных внутренностях. Это «что-то» было едва заметно, но оно было. Железный Человек стоял не прямо, как всегда, а на чуть согнутых ногах. И голова у него как будто немного свернулась на сторону. Но он стоял молча и улыбался. И Толику почему-то было немного жалко Железного Человека.
Первым опомнился Мишка.
Он взглянул на море, где уже начинало светлеть у кромки горизонта, и прошептал:
– Здесь есть лодка?
– Я знаю, где стоит катер.
– Бежим туда. На восходе можно уйти.
– Я ещё раньше догадался, – прошептал Толик.
Едва ребята сделали первый шаг, они услышали по-прежнему спокойный, но немного дребезжащий голос Железного Человека:
– Нельзя выходить с рассветом.
– Бежим, он сломался, – шепнул Толик.
Ребята бросились бежать по берегу. Железный Человек заковылял за ними. И теперь уже стало совершенно ясно, что он сломался. Он не успевал за ребятами. Он бежал, неловко подпрыгивая, широко расставляя ноги, и постепенно отставал всё больше и больше. Всё тише и тише звучал за спинами ребят его дребезжащий голос:
– Нельзя выходить с рассветом. Нельзя выходить с рассветом. Нельзя выходить с рассветом…
– Он пожалуется мальчишке, – проговорил на бегу Мишка.
– Нет. Волшебника нельзя будить… Всё, что он помнит, он помнит железно… – ответил Толик.
Ребята бежали вдоль берега, спотыкаясь об удочки, и тихие рыбы высовывались из воды при их приближении. Они смотрели с недоумением, как будто удивлялись, что эти двое не хотят ловить их и куда-то бегут так быстро и так неэкономично…
Они отбежали уже довольно далеко от дома, но вдруг Мишка схватил Толика за руку и остановился. Он показал рукой на горизонт, который уже стал наливаться нежно-зелёным светом, и сказал:
– Мы не успеем. Он встаёт очень рано. Он увидит канат. Он увидит наш катер в море…
Майда остановилась впереди ребят. Она с удивлением повернула голову и залаяла. Она так хотела бежать дальше. Ведь она давно уже не бегала.
Но Майда так и не дождалась своего хозяина. Он стоял неподвижно и смотрел на море.
Мальчик вставал очень рано. Едва открыв глаза, он с удовольствием вспомнил, что сегодня истекает срок. Мальчик уже вчера решил, что сначала он превратит Мишку в червяка. Потом, когда червяк поживёт в земле с недельку, он превратит его в тихую рыбу и будет ловить и отпускать обратно. Потом он будет превращать его ещё во что-нибудь, и так до тех пор, пока Мишка не попросит прощения. И если Мишка попросит прощения, он навсегда превратит его в катер.
С такими приятными мыслями мальчик поднялся со своей золотой постели. Он прошёл через двадцать две свои спальные комнаты и вышел к лифту. Через несколько секунд он уже был в подвале. Там хранились коробки с волшебными спичками. Мальчик заходил сюда каждое утро. Как обычно, всё было в порядке.
Мальчик поднялся на первый этаж. Он вышел на площадку перед подъездом. Было раннее утро. Солнце ещё не взошло, но утреннего холодка совсем не чувствовалось. В доме и на улице была всегда одинаковая температура: двадцать пять градусов. Мальчик с гордостью подумал, что только у него никогда не бывает ни весны, ни осени, ни зимы, а – сплошное лето. А море, в котором сейчас мальчик собирался искупаться, было тёплое, как чуть остывший бульон.
Мальчик сошёл с площадки и ступил на тёплый ровный песок. И сейчас же машины на стоянке зафырчали, слегка вздрагивая. Любая из них готова была везти мальчика хоть на край света. И одновременно с машинами заработали моторы катеров, стоявших невдалеке от берега.
Но мальчик не обратил на всё это никакого внимания. Он давно уже привык к таким мелочам. Они не радовали его. И если бы ему не лень было придумывать, он давно придумал бы что-нибудь получше.
Мальчик дошёл до угла дома и остановился. Он увидел канат, свисавший с двадцатого этажа. Мальчик с тревогой взглянул в сторону моря. Оно было пустынным – ни лодки, ни катера. Мальчик усмехнулся. Не нужно много ума, чтобы понять бессмысленность этого побега. Разве можно спрятаться от Волшебника в его собственной стране?
Какая-то тень шевельнулась за углом здания. Мальчик взглянул в ту сторону, и глаза его вспыхнули. Он увидел притаившихся ребят. Они были заодно – Мишка и Толик. Значит, Толик обманул его. Это он помог выбраться Мишке из дома. Ну что ж, ещё одним червяком станет больше.
Мальчик провёл рукой по тому месту, где должен был быть карман, и побледнел. Он вышел купаться в трусах. У него не было спичек.
Мальчик бросился к подъезду и в ту же секунду услышал за спиной крик:
– Толик, держи его, он без спичек!
Мальчик слышал, как быстро бежит Толик. Он слышал, как быстро и неэкономично стучит его собственное сердце. У него подкашивались ноги. Он видел дверь подъезда, до которой нужно было добраться, и больше ничего не видел. Он бежал изо всех сил. Но его ноги отвыкли бегать. Они не слушались мальчика.
Толик с разбегу прыгнул ему на спину, и они покатились по песку.
Никогда ещё Мишка не видел такой короткой драки. Она окончилась в одну секунду. Мальчик лежал на спине и возил ногами по песку, стараясь ударить Толика. Он был старше и крупнее Толика. Но он трусил. У него просто отнимались руки от страха. Огоньки в глазах его вспыхивали часто и злобно. Он с ненавистью глядел на Толика. Но сейчас он не был похож на Волшебника. Он был самым обыкновенным трусом.
Майда прыгала вокруг и старалась укусить мальчика. Но она каждый раз натыкалась на невидимую преграду. Подошёл Мишка и встал неподалёку. Ему тоже что-то мешало подойти совсем близко.
Мальчик скосил глаза и увидел Железного Человека, который, как обычно, стоял рядом с Толиком.
– Балбес… – крикнул мальчик.
– Я – здесь. Я – рядом.
– Зажми ему рот! – крикнул Мишка.
Толик зажал ладонью рот мальчика. Тот впился в неё зубами. Толику было очень больно. Но он не отнял руки. Железный Человек остался стоять на месте, безразлично улыбаясь. Он спокойно смотрел, как Толик сидит верхом на его хозяине, но не двигался. Ведь он не получил приказа…
Мальчик понял, что ему уже никто не поможет. Как хотелось ему, чтобы в руках у него оказалась хотя бы одна спичка. Он превратил бы в пыль этих жалких людишек. Он убил бы их на месте! Он думал, что самое правильное было бы убить их на месте. Но думал он одно, а сказал совсем другое.
– Отпустите меня, – плаксивым голосом сказал он, – я покажу вам, как отсюда выбраться.
Голос мальчика был смирный и жалобный. И лицо его было жалобное. Но глаза выдавали его. В них плясали знакомые Толику голубые огни.
– Держи его, Толик, – сказал Мишка. – Ему нельзя верить.
– Честное слово… – проговорил мальчик.
– Заткнись лучше, – сказал Толик.
Мальчик изо всех сил рванулся и закричал:
– Балбес, хватай!..
Но Толик не дал ему договорить. Он припечатал ладонью рот мальчика, а когда тот снова попытался его укусить, для полной гарантии стукнул мальчика по уху.
– Непонятно, – ровным голосом сказал Железный Человек, глядя на своего хозяина, извивавшегося под Толиком.
– Толик, давай быстрее, – сказал Мишка, поглядывая на горизонт, из-за которого уже скоро должно было появиться солнце.
– А чего быстрее? Я же не могу его отпустить!
– Давай его привяжем куда-нибудь.
Мальчик замычал и руками показал, что он будет молчать. Толик отпустил его. Он набрал полную горсть песку и показал мальчику:
– Вот смотри. Если скажешь роботу хоть одно слово, я тебе песком рот заткну.
– Вы такие хорошие добрые ребята, – сказал мальчик. – Я понял теперь, что был очень злым. Я очень хочу вывести вас отсюда. Я даже сам уйду вместе с вами.
– Нужен ты нам! – сказал Мишка.
– Я же хочу вам помочь. Мне нужно зайти в дом и взять хотя бы одну спичку. И вы сразу окажетесь дома.
– Так мы тебе и поверили, – сказал Мишка. – Вставай и не разговаривай.
Мальчик поднялся на ноги, отряхиваясь от песка.
– Давай, Толик, тащи его в павильон. Мы его там привяжем.
– Я не пойду! – завизжал мальчик. – Балбес!..
Но сейчас Толик был настороже. Он заткнул Волшебнику рот. На этот раз кулаком. Что же ему ещё оставалось делать?
Мальчик тихо скулил, облизывая разбитые губы. Он искоса поглядывал на Железного Человека, и тот отвечал ему своей железной улыбкой.
Мишка снял с себя рубашку и протянул Толику:
– Завяжи ему рот.
Толик обмотал рубашку вокруг головы Волшебника и завязал рукава на затылке.
– Иди, – приказал Толик. – Иди, пока я тебя ногой не стукнул.
Мальчик покорно поплёлся к павильону, в котором он обычно завтракал.
В павильоне было много столов, на них стояли тарелки с едой, но сейчас ребятам было не до еды. Мишка отцепил поводок Майды. Они втолкнули Волшебника в уборную, в которой почему-то стояло пятнадцать золотых унитазов, и крепко прикрутили поводком ручку двери снаружи.
Тотчас же с другой стороны двери послышался грохот. Это Волшебник колотил в дверь ногами, стараясь выбраться из своей ослепительной уборной. Но ребята, не обращая на него внимания, выбежали наружу.
Они бежали по берегу, а вслед за ними ковылял Железный Человек и повторял своим дребезжащим, надломленным голосом:
– Слишком быстро. Слишком быстро. Я должен быть рядом.
Едва ребята подошли к катеру, мотор, как и в прошлый раз, заработал сам собой.
Мишка прыгнул в катер, и вслед за ним прыгнула Майда.
– Скорее! – крикнул Мишка.
Но Толик мешкал. Он смотрел на Железного Человека, который, странно наклонившись и волоча ноги, брёл по берегу метрах в двухстах от катера. В этот раз уставшие ребята бежали не так быстро, и Железный Человек отстал совсем немного.
Толик смотрел на Железного Человека, и какая-то непонятная жалость овладевала им всё больше и больше.
Трудно объяснить, почему это было так. Может быть, потому, что Железный Человек уже не казался таким железным.
– Давай возьмём его с собой, – предложил Толик.
– Что он там будет делать?
– Не знаю.
– Хотя можно его разобрать и посмотреть, как он устроен, – сказал Мишка. – А потом мы сами сделаем такого.
– Нет, не надо разбирать, – сказал Толик. – Давай лучше поедем.
Толик повернул штурвал, и катер стал удаляться от берега.
Толик видел, как Железный Человек подошёл к тому месту, от которого отчалил катер. Сквозь шум мотора Толик слышал его дребезжащий голос:
– Слишком быстро. Слишком быстро. Я должен быть рядом.
Повторяя эти слова, Железный Человек вошёл в воду и двинулся вслед за катером. Дно постепенно понижалось, и Железный Человек всё более погружался в воду. Она уже покрыла его плечи, но он всё шёл, улыбаясь своей железной улыбкой.
Тихие рыбы безмолвно уплывали, уступая дорогу. Над головой Железного Человека тускло поблёскивала поверхность моря. Уже кончилась полоса прибрежных водорослей, и вода стала синее. Но Железный Человек не замечал всего этого. Он шёл вперёд и вперёд, туда, где тёмной синью отливала глубина и где, кроме этой глубины, ничего больше не было.
А для сидящих в катере Железный Человек давно уже скрылся.
Толик не оборачивался. Он смотрел вперёд. Он крепко держал штурвал, по щекам его катились солёные капли.
Впрочем, это могли быть и брызги. Море, оно ведь тоже солёное.
– Где эта самая Черта? – спросил Мишка. – Что-то я её не вижу.
– Увидишь, – отозвался Толик, вглядываясь вперёд. – Я сам её пока не вижу. Она должна быть очень яркая.
Внезапно Майда забеспокоилась. Она смотрела вперёд, в одну точку, и слегка повизгивала. Она видела что-то такое, чего ещё не видели ребята. А скорее всего – чувствовала. Ведь собачьи глаза ничуть не зорче человеческих.
Прошло несколько минут, и Толик начал замечать, что море впереди как бы вспухает. И одновременно с этим, как будто выплывая из тумана, за тем местом, где кончалось море, стали возникать неясные очертания города.
– Я вижу! – заорал Мишка. – Толик, я вижу!
И сразу же перед лодкой вспыхнула и засияла нестерпимым оранжевым светом огненная дорожка. Она искрилась, как поток расплавленного металла. А за ней, совсем рядом, виднелись дома и улицы родного города.
Лодка коснулась носом Черты. Вот уже треть лодки за Чертой… Но в ту же секунду за кормой вскипел бурун. Мотор начал работать в обратную сторону. Катер медленно стал сползать с Черты.
И на этот раз Толик сразу же понял, что произошло.
– Он освободился! – закричал Толик. – Мишка, прыгай! Прыгай скорей!..
И Толик, а вслед за ним Мишка и Майда прыгнули в море.
В воздухе Толик пересёк Черту. В глаза ему ударил нестерпимый оранжевый свет, и он на секунду потерял зрение.
Затем Толик услышал громкий скрежет и визг. Послышались возбуждённые голоса.
Толик открыл глаза. Они с Мишкой лежали посреди проспекта. В двух шагах от них боком стоял автобус. К окнам прилипли взволнованные лица пассажиров. Из своей кабинки торопливо вылезал шофёр. Лицо у него было бледное.
– Вы что делаете, негодяи! – закричал шофёр. – Вы откуда взялись?! Ведь на двести метров впереди дорога была свободна!
Шофёр взял одной рукой за шиворот Толика, другой – Мишку и тряхнул их как следует. Ребята не сопротивлялись. Ведь не могли же они объяснить, как они очутились на проспекте.
Вокруг собиралась толпа. Все обсуждали происшествие.
– Таких задавишь – и отвечать не будешь, – говорил один.
– Совершенно распустили детей, – говорил другой.
– Смотрите, стоят как ни в чём не бывало, – говорил третий.
Толик слушал эти слова и был счастлив. Какие это всё были славные люди. Как замечательно они его ругали. Он всю жизнь слушал бы эту ругань, но наконец у Майды кончилось терпение. Она встала между ребятами и прохожими и зарычала.
Прохожие стали расходиться. И довольно быстро. Гораздо быстрее, чем они собирались.
Лишь шофёр стоял посреди мостовой и что-то объяснял подошедшему милиционеру. Затем уехал и шофёр вместе со своим автобусом. Милиционер подошёл к ребятам.
– Ну что? – сказал он. – Пойдём?
– Обождите минутку, товарищ старшина, – послышался голос с тротуара.
На краю панели стоял толстый доктор из зоопарка. Как обычно, он был увешан кульками и свёртками. И, как обычно, толстая улыбка сияла на его толстых губах. Толик взглянул на него и отвернулся. Сейчас ему не очень-то хотелось, чтобы его узнали.
– Отпустите этих ребят, – попросил доктор. – Это замечательные ребята. Они больше не будут так неосторожны. Вот этого мальчика я знаю с самой хорошей стороны. Видите ли… меня часто толкают. Но дело не в этом. Однажды я рассыпал свёртки, и он сразу же бросился ко мне на помощь. До этого я не видел ни одного мальчика, который бросился бы ко мне на помощь.
Милиционер с сомнением покачал головой:
– Сегодня я их отпущу, а завтра они снова под автобус полезут.
– Не полезут. Уверяю вас, не полезут. Я же, со своей стороны, приглашаю вас в зоопарк. И приводите своих детей. Я им покажу слона совершенно бесплатно.
– Мне, гражданин, бесплатных слонов не нужно, – сказал милиционер. Но тем не менее козырнул доктору и, отвернувшись, зашагал вдоль тротуара.
– Ну а теперь бегите домой, – сказал доктор.
– Спасибо, – сказал Мишка.
А Толик ничего не сказал. Он боялся, что его узнают по голосу.
Через несколько минут ребята уже стояли у своего дома. Они нерешительно поглядывали на свои окна, но не трогались с места. Они никак не могли придумать, чем объяснить своё отсутствие. Теперь, когда не осталось ни одной спички, ничего доказать было уже невозможно.
– Эх, если бы была хоть одна спичка, – вздохнул Толик. – Пускай самая последняя. И никаких спичек мне вовсе больше не надо.
– Да, сейчас бы она не помешала, – согласился Мишка.
Но спички не было.
Толик медленно поднимался по лестнице. Если наверху хлопала дверь, он вздрагивал и замирал, стараясь по звуку шагов угадать: не спускаются ли это мама или папа.
После того, что произошло у Мишки дома, Толик мог представить себе, что его ожидает. Толик сам вызвался идти сначала к Мишке. Но от этого лучше не вышло. Вышло хуже. Толику даже и рта не дали раскрыть, чтобы заступиться за Мишку. Да и рот открывать было особенно незачем. Ведь объяснить всё равно ничего нельзя. Чем больше объясняешь, тем, выходит, больше врёшь.
Мишку, конечно, оставили дома. Толику пришлось идти одному.
У двери Толик долго стоял, не решаясь нажать кнопку. Снизу послышались шаги. Поднималась соседка по площадке. Увидев Толика, она ахнула, и Толик судорожно ткнул кнопку звонка, чтобы не пускаться в разговоры ещё и с соседкой.
Дверь отворилась сразу. На пороге стоял папа. Толик не сразу узнал его. Папа был бледный, худой и весь заросший щетиной. При виде Толика папа побледнел ещё больше. У него затряслись губы.
Но самое страшное было то, что папа сказал каким-то чужим и очень тихим голосом:
– Толик? Ты пришёл?
У Толика сразу пересохло горло. Он не мог даже шевельнуть языком.
– Ну, проходи… Что же ты стоишь? – тем же голосом сказал папа.
Толик вошёл и остановился в передней.
И тут из комнаты вышла мама.
Увидев Толика, мама ахнула и бросилась к нему. Она не говорила ничего. Она схватила Толика и стала его целовать, и смеяться, и плакать. А папа как-то очень аккуратно закрыл дверь и медленно, держась рукой за сердце, прошёл в комнату.
Мамины поцелуи пахли лекарством. И во всей квартире стоял аптечный запах. И вещи были разбросаны повсюду, как перед отъездом на дачу.
Внезапно мама отпустила Толика и бросилась на кухню. Слышно было, как там яростно загрохотали кастрюли и сковородки. Затем что-то упало на пол. Со звоном разлетелись осколки. Мама выбежала из кухни и опять бросилась целовать Толика.
– Мама, – дрожащим голосом сказал Толик. – Мама, я больше не буду. Не сердись, пожалуйста.
Мама всплеснула руками:
– Как же я могу на тебя сердиться! Это ты на меня не сердись, что я так за тебя волновалась…
Не договорив, мама отпустила Толика и побежала к телефону. Она набрала номер и закричала в трубку:
– Женя, Женечка, Толик пришёл! Да, да! Конечно! Здоровый, здоровый…
Дядя Женя был маминым братом. Наверное, он что-то сказал маме, потому что она закричала в трубку очень сердито:
– Ты с ума сошёл! Разве можно пороть Толика! Толика! Он ведь у меня самый умный и самый послушный!
И лишь сейчас Толик понял, что он натворил. Да, он вернулся домой. Он даже помог освободить Мишку. Но мама осталась прежней. Это была не его мама. И он сам сделал её такой. Все клюшки и мячи в мире, все хоккейные победы отдал бы сейчас Толик за одну спичку. Но спички не было.
Толик осторожно открыл дверь в комнату. Папа сидел на диване, обхватив руками голову. Таким видел его Толик в тот день, когда они расстались. Ничего не изменилось. Совсем ничего!
– Папа… – сказал Толик. – Папа…
– Что? – сказал папа, не отнимая от головы рук.
– Папа, я тебе всё расскажу. Всё, всё! Самое честное слово! Я тебя тогда не обманывал. Ты можешь спросить у Мишки…
– Хорошо, – глухо сказал папа, – я спрошу… Потом…
Толик сел рядом с папой. Но папа был как каменный. И тогда Толик лёг на диван и заплакал. Он старался плакать тихо, но у него это не получалось. Слёз было слишком много.
Он почувствовал, как на его спину опустилась тёплая папина рука. Эта рука легонько похлопывала его, и Толик слышал папин глухой голос:
– Успокойся, старик. Ну, извини… Ведь это я довёл тебя до этого. Я бы не ушёл тогда, если бы знал… Ты прости меня, старик…
Толик уткнулся в диван и заплакал ещё сильнее. Что-то больно укололо его в нос, и Толик нарочно прижался лицом крепче, чтобы ему было ещё больнее. Может быть, этой болью он хоть немного искупит свою вину. Но распухший нос Толика отказывался терпеть. Пришлось немного отодвинуться. Толик приоткрыл один глаз и увидел спичку.
Она лежала между сиденьем и спинкой дивана. Как раз на том месте, куда папа швырнул коробок в тот злополучный день.
Толик вскочил на ноги. Он взмахнул рукой и накрыл спичку ладонью, как муху, словно боялся, что она улетит от него.
Папа с удивлением смотрел на Толика.
Толик улыбнулся сквозь слёзы и стремглав бросился в ванную.
– Толик, ты куда? – тревожно спросил папа.
Но сейчас Толику было не до объяснений. Он влетел в ванную, переломил спичку и сказал:
– Ничего мне не надо. Пускай всё будет как раньше. И у Мишки – тоже.
Толик осторожно выглянул из ванной. На пороге кухни стояла мама. Она строго взглянула на Толика и сказала своим обычным голосом:
– Толик, ты разве не видишь, что я устала? Сбегай быстро в булочную. Купи батон и половинку круглого. Хватит бездельничать.
И тут, к удивлению мамы, Толик подпрыгнул, повис у мамы на шее и заорал:
– Ура! Мама, ура! Я бегу в булочную! Да здравствует батон и половинка круглого!
А мама, отбиваясь от Толика, сказала добрым голосом:
– Ну ладно, ладно. Я всегда думала, что ты не такой лентяй, каким хочешь казаться.
И на этом сказочная жизнь Толика закончилась навсегда.
В нашей прекрасной, стремительной, нейлоново-транзисторной и реактивно-космической жизни всё ещё встречаются маленькие города. Таких городов становится всё меньше, и убыль эта необратима, потому что маленькие города постепенно превращаются в большие, а вот большие в маленькие – никогда.
В разных городах и живут по-разному. В большом, например, если видят во дворе дома человека, прогуливающегося с собакой, то почти все знают, из какой квартиры эта собака. Потому что собака в большом городе заметна. А вот людей там хватает, и поэтому никто нам не скажет, что за человек вошёл в двадцать пятый подъезд, из какой он квартиры и кто он такой – кандидат сельскохозяйственных наук или жулик.
В маленьких городах собаки часто бегают сами по себе, и свою прописку знают только они сами. А вот люди там на виду: пройдёшь по улице – двадцать раз поздороваешься, да не просто так, а по имени-отчеству.
Это всё говорится к тому, что в маленьком городе трудно что-нибудь скрыть от соседей; от родных же – почти невозможно. И всё же скрыть до времени удалось…
Это удалось сделать, и не в маленьком даже городе, а в большом посёлке, где почти каждая семья живёт в отдельном доме и где на улице можно встретить не только свободно разгуливающую собаку, но и курицу[1].
А вот хорошо ли, что удалось скрыть такое событие, – трудно сказать.
Возможно, что это просто ужасно для всего человечества. Возможно, что героев этой истории – виновников – учёные стали бы проклинать по всемирному радио и телевидению или требовать для них какого-нибудь наказания. Чтобы такого не случилось, имена в этой повести зашифрованы: если написано, например, Иван Петрович, то это может оказаться совсем даже Пётр Иванович. Название посёлка тоже изменено. А то понаедут разные специалисты изо всех стран – и придётся строить гостиницу, а у них ещё новая баня не достроена.
Но возможно так, что Алексей Палыч и Борис вовсе не виновники, не преступники перед человечеством, а просто люди, которые поступили как могли. А если точнее, то просто поступили как люди.
В доме Алексея Палыча Мухина поселились воры.
Воры эти были со странностями, какие-то ненормальные воры. Правда, Анна Максимовна и с нормальными ворами дел никогда не имела, но всё же она чувствовала, что в домашних пропажах есть что-то нелогичное и в то же время закономерное.
Нелогичное заключалось в том, что пропавшие вещи стоили ерунду, а для постороннего человека и вообще никакой стоимости не имели; не только разбогатеть, но даже сколько-нибудь заработать на них было невозможно. А закономерность проявлялась в том, что все пропажи имели отношение к её малолетнему, а вернее – маломесячному внуку. Внук этот был дочкиным сыном, а также сыном лётчика Саши, служившего на аэродроме неподалёку от Кулёминска.
Дочка училась в институте и каждый день ездила в город. Возвращалась она к вечеру, усталая от городской толкотни, и прямо с порога бросалась к сыну. На родительскую любовь ей было отпущено всего полтора-два часа в день, и за эти два часа она старалась выполнить всю дневную норму: переодеть, покормить, приласкать, погулять, поразговаривать.
Ребёнку было в то время десять месяцев. В его младенческой голове просыпалось уже сознание, что эта тётя имеет к нему какое-то отношение, но настоящей мамой он считал, конечно, Анну Максимовну. Именно её руки чаще всего прикасались к нему, её голос говорил ему какие-то ещё непонятные, но приятные слова; она была и ложкой, и соской, и защитой от неведомых нам детских страхов.
Итак, днём Анна Максимовна воспитывала внука, а ночью она работала. Сначала она была медицинской сестрой в поликлинике, а после рождения внука попросила перевести её в больницу, в отделение неврозов, на ночные дежурства.
В этом отделении находились нервнобольные. Они расположились в отдельном флигеле, который считался самым тихим местом в больнице. Их болезни, понятные врачам, но незаметные для окружающих, гнездились внутри их. Внешне это были тихие, скромные и услужливые люди. Они охотно помогали сёстрам, сами ходили на кухню за едой и чаем; по тёплому времени сажали в больничном саду деревья и цветочки, резались в домино; у них стоял единственный на всю больницу телевизор, и по вечерам они уютно посиживали в креслах, напоминая большую дружную семью.
За всю историю нервного отделения там состоялся всего лишь один небольшой скандал. Шёл чемпионат мира по хоккею, и болельщики из основного корпуса пытались прорваться во флигель, к телевизору. Сначала они упирали на «совесть», намекали на отсутствие сознательности у знакомых «нервных» (в Кулёминске из каждых троих двое знакомы), но обитатели флигеля, скрывая своё нахальство, делали вид, что они бы и рады, но есть распоряжение главного врача: не пускать во флигель посторонних.
– Какие посторонние?! Такие же больные, как вы!
– Такие, да не такие… – туманно отвечали им, намекая на что-то, что не требует особых пояснений, а должно быть понятно и так.
Болельщики помаленьку раскалялись, тем более что из холла уже доносился голос комментатора, рассказывающего о составе команд.
Намёки сделались, если так можно сказать, острее и приняли слегка медицинский характер: мол, если у кого в голове непорядок, то и разговаривать с ним по-хорошему бесполезно – таким не телевизоры в палаты ставить, а стены надо обить подушками и руки посвязывать, чтобы ни себя, ни других не перекалечили.
«Нервные», докуривая у крылечка, только посмеивались.
Но вот один из болельщиков, не выдержав, поднялся на крылечко и потянул дверь на себя. И тут из кучки курильщиков выпередился тощий высокий парень. Правой рукой он начал делать такие движения, будто крутил заводную ручку автомобиля; левая рука вцепилась в его собственную причёску, а глаза завращались, зашарили по сторонам в поисках, очевидно, чего-нибудь острого или тяжёлого.
– А-ба, а-ба… уд-ди… ы-ы-ых… уд-ди т-сюда, – сказал парень и толкнул агрессора.
Толкнул он его не сильно, но агрессор, словно развернувшаяся пружина, отскочил метра на три. Болельщики тоже попятились. Даже «нервные», с недоумением глядя на своего коллегу, слегка от него откачнулись. Вокруг парня, словно по повелению невидимого дирижёра, образовалась мёртвая зона, зловещий круг, ступить в который никто не решался.
Парень поднялся на крыльцо, лицо его приняло нормальное выражение. Он ласково погрозил болельщикам пальцем, как грозят нашалившим детям, и проникновенно сказал:
– Н-н-нельзя… Б-б-больно будет…
С этими словами он скрылся за дверью. За ним, тревожно переглядываясь, последовали «нервные». Парня они обнаружили скромно сидящим на его обычном месте, в уголке дивана.
– Коль, ты чего? – спросили его.
– А чего – чего?
– Да там… – Спрашивающий мотнул головой в сторону двери.
– А там – самодеятельность, – ответил парень. – Я, дядя Костя, могу хоть заику изобразить, хоть пьяного, а хочешь – тебя могу.
Дядя Костя вздохнул с облегчением.
– Ну, слава богу. А я уж подумал, что и в самом деле ты чокнулся. Знаешь, бывает так: ходит человек, снаружи ничего не видать, а внутри он уже чокнутый. Ты бы хоть полегче шутил.
– Ничего, зато теперь не полезут, – сказал парень и направился к телевизору регулировать настройку.
Дежурный врач, которому сообщили, что один из «нервных» сбесился начисто, бросается на людей и несёт непонятное, застал во флигеле обычную мирную картину: больные переживали хоккей, подавая время от времени советы игрокам и тренерам.
Итак, как уже сказано, отделение неврозов было самым тихим. Ночью больные мирно спали, не требовали ни уколов, ни перевязок, и дежурная сестра тоже могла спокойно вздремнуть на диванчике возле телефона.
Вот потому-то и перешла Анна Максимовна в это отделение.
Но хоть и спокойными были дежурства, в общем получалось, что трудилась-то она почти круглые сутки и уставала неимоверно. Усталость накапливалась к концу недели такая, что уже и внук был не в радость.
По воскресеньям Анна Максимовна отдыхала за стиркой, уборкой в доме, готовкой обеда и успевала ещё покопаться на огороде возле дома. В общем, как видим, жила Анна Максимовна обычной жизнью обычной русской женщины, одной их тех, каких принято называть хорошей хозяйкой, заботливой женой и любящей матерью.
Дочка Анны Максимовны, Татьяна, понимала, конечно, что мать взвалила на себя нагрузку, какую не вынесла бы и лошадь[2]. Сто раз говорила Татьяна матери:
– Мам, бросала бы ты работу. У папы зарплата, у Саши зарплата, я через два года буду зарабатывать…
– Мне ещё до пенсии десять лет, – резонно возражала Анна Максимовна. – Если брошу, кто мне пенсию будет платить, ты, что ли, с Сашей? Ты уж давай заканчивай институт, к тому времени Андрюшка подрастёт – будет полегче. А пока я справляюсь – ничего. И разговоры на эту тему больше не заводи. Думать надо было раньше, а теперь чего думать – дело сделано.
В последних словах заключался намёк на раннее замужество Татьяны. И в особенности на то, что от лётчика Саши дома не было почти никакого толку.
Саша летал на вертолётах сельскохозяйственной авиации – на маленьких, неторопливо, по-тракторному тарахтящих Ми-4. Летал распылять над посевами удобрения и ядовитые смеси против всяких ползучих вредителей; летал в патрульные полёты, высматривая лесные пожары. Он не принадлежал к породе современных лётчиков-аристократов, которые, поправив галстук на белоснежной рубашке, разгоняют свою стоместную птичку по бетонной полосе, а спустя два-три часа приземляются у тёплого моря, в мандариновых и шашлычных краях.
Саша поднимался с травяного поля и садился на то же поле. Но всё же авиация, даже малая, требует от лётчика значительно больше, чем от земного человека: нужно было постоянно чему-то учиться, тренироваться, вставать ни свет ни заря, дежурить на аэродроме; дома Саша появлялся не каждые сутки.
Первое время, заслышав вертолёт, Анна Максимовна говорила несмышлёному ещё внуку:
– А вот наш папочка летит. Слышишь, какой у папочки голос? Ну, какой у папочки голос? У-у-у… Скажи: па-па, у-у-у…
Несколько позже Анна Максимовна стала уже приговаривать:
– А другие папочки не летают… они по земле ходят, гуляют со своим Андрюшенькой. Они «у-у» не делают, каждую ночь дома ночуют.
Вот так помаленьку жаловалась Анна Максимовна на лётчика Сашу, но голос её был ласков, а смысла Андрюша пока ещё не понимал, и было ему невдомёк, что отец его не такой уж подарок для дома.
Нельзя сказать, чтобы Алексей Палыч не помогал Анне Максимовне. Во всяком случае, он старался. Но был он человеком застенчивым, казалось ему, что всё он делает не так; да на самом деле так оно и получалось. Сходить в магазин, принести воды, наколоть дров – это ещё ему удавалось. Но вот внука он просто побаивался. Как и все застенчивые люди, он не умел разговаривать с маленькими: всякие «лю-лю-лю» и «сю-сю-сю» казались ему фальшивыми, как будто он притворяется, изображает нежные чувства, которых нет. На самом деле чувства были, но проявить их Алексей Палыч не умел. Не удавалось ему объяснить внуку свою любовь. А другого языка Андрюша понимать не хотел. В результате питательные смеси выплёвывались на брюки Алексея Палыча, внук поднимал рёв и не успокаивался до тех пор, пока Анна Максимовна не брала его на руки.
Алексей Палыч был обычным мужчиной и проявлял трогательную беспомощность, которая с доисторических времён[3], словно щит, надёжно оберегает мужчину от домашних забот.
Алексей Палыч преподавал в школе физику и часто задерживался после уроков – подготавливал необычные опыты для своих учеников, которые с каждым годом всё меньше стремились учиться; чтобы заинтересовать учеников на уроке, нужно было что-нибудь слегка взорвать или хотя бы устроить короткое замыкание.
Алексей Палыч не стремился вырастить из своих учеников великих физиков. Он считал, что ученики должны развиваться всесторонне, и старался по возможности отвечать на любые вопросы, даже если они не имели отношения к физике. Ученики прекрасно знали об этой слабости Алексея Палыча и вопросы задавали охотно: во-первых, в эти минуты никого не вызывали к доске, во-вторых, почему бы и не потрепаться на интересные темы, которые жизнь с помощью телевидения, радио, различных газет и журналов подкидывает ежедневно.
Например, как раз сегодня целый урок проговорили на тему: «Могут ли животные думать?» Класс Алексея Палыча единодушно высказался в пользу животных: почти у каждого ученика была знакомая кошка или собака, которые совершали вполне разумные, осмысленные поступки.
– Однако современная наука склонна полагать, что животные лишены разума. Во всяком случае, так считают большинство учёных, – осторожно возразил Алексей Палыч.
Но класс знать не хотел никаких учёных. Возможно, эти учёные до того уже заучились, что ничего по-простому объяснить не могут.
– А вот у нас, например, собака пощипала соседского петуха…[4] И что она после этого сделала? Она убежала со двора и три дня не являлась домой. Почему?
– Условный рефлекс – боязнь наказания, – ответил Алексей Палыч.
– А что такое условный рефлекс? – спросили его.
– Ну, в данном случае сознание того, что за провинностью следует наказание.
– Вы сказали «сознание»? Но ведь сознавать – это и значит думать.
– Да, – согласился Алексей Палыч, – слово выбрано неудачно. Я должен был сказать – привычка.
Вопрос насчёт сознания задан Борисом Куликовым. Тем самым Куликовым, который… Впрочем, о нём мы ещё много чего узнаем. Пока же следует сказать, что Куликов вовсе не хотел поймать Алексея Палыча на крючок. Он был не врагом учителя, а скорее его другом. Возможно, кому-нибудь слово «друг» покажется слишком сильным. Какая может быть дружба между учителем и учеником? Что ж, не будем торопиться с пояснениями.
Будущее покажет, что они не только друзья, но и сообщники. А пока Алексей Палыч подумал, что, начав, Куликов уже не остановится – он имел обыкновение докапываться до самой сути. Не сегодня только задавать бы Куликову эти вопросы. Неужели он не понимает, что сегодня Алексею Палычу не до умных разговоров? «Совесть надо иметь, Боря», – подумал Алексей Палыч. Но видно, у Куликова нервы были покрепче.
– Пускай привычка, – согласился Борис. – Если у неё есть привычка трепать петухов, то тогда рефлекс. Юрка, много она петухов потрепала? – спросил Куликов хозяина собаки.
Юрка уже и не рад был, что вылез со своей собакой и этим ощипанным петухом. Её и так пока посадили на цепь, а собака на цепи – это уже не друг, это охранник, непримиримый и подозрительный, как вахтёр.
– Да в жизни она к ним не прикасалась! Сам не знаю, чего ей взбрело…
– Откуда же она тогда узнала, что ей попадёт за петуха?
– Поди сам у неё спроси, – насупился Юрка. – И отстань от собаки, она тебя не трогала.
Но Бориса Куликова сбить было не так просто.
– Что же тогда получается, Алексей Палыч? – спросил он. – За петухов её никогда не били, привычки, значит, нет. Получается, что она сама всё поняла. Она потом сообразила, что петуха нельзя было трогать, она знала, что ей за это влетит, и поняла, что лучше куда-нибудь умотать, пока на неё не перестанут злиться. Всё – сама. Скажете, что у неё в это время в мозгу мыслей не было?
– Ты хочешь сказать, что её поведение похоже на человеческое?
– Ещё и как похоже. Я бы и сам так сделал на её месте. А вы?
– Прежде всего я не стал бы ощипывать петуха, – попытался отшутиться Алексей Палыч.
Но Куликов был неумолим.
– А вы представьте себе!..
– Я пошёл бы к соседу, извинился и заплатил.
– А она не может извиниться и заплатить. Она может только удрать, и она об этом подумала. Скажете – нет?
– Возможно, что и так, – сказал Алексей Палыч. – Но мы с вами не специалисты, хотя у некоторых специалистов есть определённые… сомнения. Большинство из них с тобой, Боря, не согласились бы.
– А я знаю почему, – ответил Куликов. – Они всякие опыты над животными делают, операции… В общем, мучают. Если они согласятся, что животные думают, то им запретят.
– «Мы не можем допустить наличия разума у животных, ибо тогда не сможем их убивать», – процитировал Алексей Палыч. – Так сказал один испанский биолог. Как видишь, Боря, твоя мысль была уже высказана, и даже в более резкой форме. – Алексей Палыч посмотрел на часы. – Но мысль эта, как и всё остальное, не имеет никакого отношения к программе. Может быть, мы пока на этом остановимся?
– Но вы согласны, что они думают? – спросили из класса.
– Не знаю… – сказал Алексей Палыч. – Определённо ответить не могу, но мне почему-то очень этого хочется.
Алексей Палыч сказал то, что думал. Но и ученики его испытывали в этот момент те же чувства. За то им и нравился Алексей Палыч, что умел думать так, как они. Ребята тоже не были уверены. Они сомневались. Но сомневались они в пользу животных.
Однако скажи сейчас Алексей Палыч, что с сегодняшнего дня все животные считаются умниками, ребята бы возмутились. Как, сравнивать их с коровами?! Возможно, и в коровах что-то есть, но… Не стоит перечислять эти «но». За всю историю человек накопил множество доказательств того, что он отличается от животных способностью мыслить. Доказательств этих столько, что можно подумать, будто человеку постоянно нужно оправдываться. Человек собирает их с таким упорством, будто не всё уже ясно. Человек словно не верит сам себе, сам себя убеждает и уговаривает; он кричит устно и письменно: «Я единственный! Я неповторимый! Только я могу мыслить!» Но животные-то с человеком не спорят. Так кому же тогда он доказывает?
Нет, учёным пора бы уже заглянуть в Кулёминск, побеседовать с учениками кулёминской школы и посмотреть на рядовую кулёминскую собаку.
Алексей Палыч нервно взглянул на часы, обвёл взглядом класс и встретился глазами с Куликовым. Тот смотрел на учителя внимательно и понимающе, как заговорщик.
«Да мы с ним и есть заговорщики, – подумал Алексей Палыч. – Рассказать кому – не поверят. Романтики безмозглые! А может быть, и преступники?»
После уроков Алексей Палыч вышел на залитый солнцем школьный двор. Вокруг было так светло, как бывает только весной. Стоял май. Листья тополей отсвечивали молодым глянцем; распушившись, купались в сверкающих лужах воробьи; в чистом высоком небе стрижи атаковали невидимую мошкару; всё вокруг звенело и пело – всем было весело. Всем, кроме Алексея Палыча.
Алексей Палыч пошёл вокруг школы. Вдруг он заметил, что у него как будто изменилась походка: стала какой-то настороженной, почти крадущейся. Алексей Палыч мысленно выругал себя и попытался идти нормально. Теперь получилось слишком развязно: почти вприпрыжку, да ещё и портфелем размахивал, словно первоклассник.
«Да что это, сам себя запугал! – подумал Алексей Палыч. – Никто ведь ни о чём пока не догадывается. Да и как можно догадаться?..»
Так, меняя походку, Алексей Палыч приблизился к двери, ведущей в подвал школы. Дверь, как обычно, была закрыта на замок – его собственный замок, ключ от которого лежал у него в портфеле.
За дверью было тихо. Там и должно быть тихо. Ведь ничего не изменилось со вчерашнего дня, если не считать разговора с женой.
Алексей Палыч полез было за ключом, но тут же поймал себя на том, что озирается вокруг нервно и суетливо, как мелкий жулик.
«Нет, так нельзя, – подумал Алексей Палыч. – Тем более что жулик-то я скорее не мелкий, а крупный. Надо успокоиться. Со стороны я, наверное, выгляжу подозрительно. Но с какой стороны? На мне же не написано, зачем я туда иду. Если я спускался в подвал двести раз, то почему не спуститься в двести первый? Почему не пойти и ещё триста раз? Никто не знает, что теперь в этом подвале. Бывают же, наконец, нераскрытые преступления! Впрочем, почему преступление? Слово-то какое уголовное».
Едва Алексей Палыч подумал о преступлении, как позади него послышался шорох.
Вздрогнув, Алексей Палыч обернулся. За его спиной стоял Борис Куликов.
– Ты что подкрадываешься? – спросил Алексей Палыч, перекладывая портфель из взмокшей правой руки во взмокшую левую. – Разве нельзя ходить нормально?
– Я не нарочно, – шёпотом сказал Куликов, – просто у меня так вышло.
– А почему ты говоришь шёпотом? – вполголоса спросил Алексей Палыч. – Что-нибудь случилось?
– Ничего, – вполголоса сказал Куликов. – А разве я шёпотом?
– Да, – шёпотом ответил Алексей Палыч. – Идём отсюда. Туда сейчас нельзя – по школе ходит пожарный инспектор. Но это не самая неприятная новость. У меня есть и похуже.
Если от школы подняться наверх по небольшой улочке, то, перепрыгнув через две-три канавы, выкопанные водопроводчиками, и через три-четыре, выкопанные телефонщиками, и обойдя пять-шесть ям, вырытых электриками, можно выйти на вершину холма.
Оскользнувшись на краю предпоследней ямы, Алексей Палыч измазал брючину, вполголоса чертыхнулся и даже сплюнул от огорчения.
– Этого мне никогда не понять, – сказал он. – Едва один свою канаву зароет, другой тут же начинает копать рядом. Можно подумать, что они воюют.
Борис Куликов заглянул в яму и тоже сплюнул, но не от огорчения: он целился в лягушку, барахтавшуюся в глинистой, мутной воде.
– Может, её спасти? – спросил Борис. – Она ведь тоже животное.
– Тут впору себя спасать, – сказал Алексей Палыч. – И вообще, Боря, хватит затевать на уроках дискуссии о животных. Мне нужно закончить программу, а голова у меня занята совсем другим. Ты знаешь чем… А тут ещё животные! Это для тебя всё просто, а у меня не три головы.
– Не я же затеял про животных, разве вы не помните?
– Ничего я сейчас не помню, – сказал Алексей Палыч.
Спустившись по другому склону холма, они вошли в небольшой лесок.
По-весеннему прозрачный лес звенел голосами синиц. Ветки берёз уже окутались зелёной дымкой – лопнули и начали распускаться почки. Где-то постукивал дятел; в вершинах елей шумел незаметный внизу ветер. Все эти шумы и звуки принадлежали лесу, они были его собственными и никому не мешали.
Скоро, уже очень скоро лес, как пишут иногда, «наполнится звонкими голосами людей».
Звонкие люди, пыхтя и потея, будут обламывать ветки цветущей черёмухи, вырывать с корнем белые бубенчики ландышей; наиболее трудолюбивые полезут на высокие ели: именно там, у верхушек, можно срезать или сбить палкой ветки с мягкими красно-зелёными шишками.
Так начнётся дачный сезон и туристский сезон, и до глубоких заморозков не будет пощады лесу.
На смену весеннему цветению леса придёт другая пора, когда начнёт подрастать нечто съедобное.
И тогда протопчут свои тропы поедатели черники[5], а после ринутся в лес грибники…
Грибы – это лесное чудо. На свете не так много чудес, которые можно солить и жарить, а вот грибы – можно. Опять же чудо это бесплатное, что увеличивает его привлекательность.
Ещё лет сто назад считалось, что грибы собирают только бездельники.
Тридцать лет назад грибников было тоже не много, их называли любителями. Теперь же трудно сказать, кто этим не занимается, – разве только те, кто уже умер, или те, кто ещё не успел родиться.
Сами по себе грибники народ безобидный: бродят себе по лесу, уставившись в землю, словно кошелёк потеряли. Никого не трогают, ни птиц, ни другой живности вовсе не замечают. Даже некоторая польза есть от них для природы – комаров кормят, а комары, как теперь известно, просто необходимы: их личинками питаются рыбы. Для грибников тоже польза: дышат чистым воздухом. И возвращаются они домой, как часто пишут в газетах, «усталые, но довольные». Тут с газетами можно слегка и поспорить. Нельзя же всех валить в одну кучу. Можно допустить, что какой-нибудь выносливый гражданин вернётся домой совершенно бодрым, но недовольным, если в корзине у него пусто.
Не похвалят его домашние за то, что он принёс полную корзину лесного воздуха.
Итак, грибы – это прекрасно.
Прекрасно для всех, кроме того, кто их выращивает, – для самого леса.
Один весьма иностранный учёный писал, что растения (как и животные) вроде бы что-то немного соображают: узнают людей, которые скручивают им стебли, надрезают ножом или подносят к листьям горящую спичку. Учёный этот или сильно заблуждается, или просто такой у него научный юмор.
Лес не соображает ничего. Если бы у леса хоть что-нибудь было в голове, то он отдал бы людям все свои грибы сразу, в один день, чтобы от него отвязались.
Вместо этого он прячет грибы в траве, под деревьями, между камнями, да ещё выращивает их «слоями», от весны до осени. И от весны до осени утрамбовывают грибники землю, затаптывая травы, мелкий кустарник, ягодники – всё то, без чего лес перестаёт быть лесом. Сами того не замечая, люди ходят по лесу одними путями и к осени протаптывают уже не тропы, а целые дороги, по которым ходить удобно, но скучно.
А ещё слоняются по лесам толпы туристов.
Даже самой маленькой толпе (например, из двух человек) нужны колья для палатки и топливо для костра. И тогда, как раньше писалось, «весёлый стук топора оглашает поляну». От этого «веселья» просто дрожь пробирает.
Если уж туристам в лесу так нужен костёр, то пускай раскладывают его из своих гитар.
Но сейчас в лесу не было ни туристов, ни грибников. Несмотря на это, Алексей Палыч огляделся кругом.
– Никого нет, кажется, – сказал он.
– Никого, – подтвердил Куликов. – Серёга не в счёт.
– А где он? – опасливо спросил Алексей Палыч. – Я бы не хотел, чтобы он нас услышал. Не маленький уже – поймёт.
– А вон там, – сказал Куликов.
Из-за сосны, стоявшей метрах в двадцати от них, высовывались ухо, полщеки и настороженный глаз. Это семилетний брат Бориса, Серёга, продолжал свою нескончаемую игру. В зависимости от настроения Серёга был то шпионом, то автоматчиком. Если в понедельник, допустим, Серёга выслеживал родных и знакомых, то во вторник, притаившись, он расстреливал их из автомата. Делал он это совершенно бескорыстно и с удовольствием; он играл по каким-то своим, особенным правилам и действовал всегда в одиночку. Серёга сегодня был, кажется, шпионом.
– От самой школы за нами шёл, – сказал Борис.
– А что ему нужно?
– Ничего. Шпионит…
– Думаешь, он чего-нибудь подозревает?
– Он всех подозревает.
– Лучше, чтобы он нас не слышал, – повторил Алексей Палыч.
Борис поднял с земли гнилой сук, подкинул его в руке. Ухо, полщеки и глаз исчезли.
Сук ударился о сосну, разлетелся на куски. Скрюченная фигурка метнулась в сторону и скрылась за кустами.
– В обход пошёл, – заметил Борис. – Давайте выйдем на полянку, там он к нам не подберётся.
На полянке они присели на поваленное дерево.
– Борис, – сказал Алексей Палыч, – я, кажется, понял. Вчера, когда мы ужинали…
Вчера, когда в доме Мухиных ужинали, за столом собралась вся семья: Анна Максимовна ещё не ушла на дежурство, Алексей Палыч уже пришёл из школы, дочь Татьяна успела вернуться из города, а лётчик Саша был отпущен сразу после работы, как и все нормальные люди.
Анна Максимовна была в плохом настроении: Андрюша сегодня капризничал, днём не спал и она не успела сбегать в магазин, до которого было двести метров.
– Разносолов не будет, – предупредила Анна Максимовна. – Ешьте что дают.
На эту реплику никто не ответил. Алексей Палыч, как человек, чувствующий за собой вину, старался быть незаметней; дочка, понимавшая, что мать чем-то раздражена, понимала также, что в ближайшие лет пять Анна Максимовна ещё будет нужна. Лётчик Саша был вообще молчалив от природы.
Но сегодня Анне Максимовне очень хотелось, чтобы ей возразили.
– Ну, что же молчите? – спросила она. – Рассказал бы хоть кто-нибудь, как день прошёл.
На это предложение тоже никто не откликнулся.
– Татьяна?
– Мам, ну что у меня может быть нового? Лекции… скоро зачёты…
– Алексей?
У Алексея Палыча новости были – такие новости, что о них не то что говорить, а даже думать не хотелось.
– У меня, Аня, ничего, всё по-старому.
Анна Максимовна взглянула было на Сашу, но тут же безнадёжно махнула рукой.
– Выходит, у меня одной новости, – сказала она. – У нас в доме завелись мыши. Довольно странные мыши. А может быть, крысы. Правда, я ещё не встречала таких крыс. Продукты едят вместе с жестянками.
При слове «продукты» Алексей Палыч слегка похолодел.
– А что случилось? – спросила Татьяна.
– Сама понять не могу, – сказала Анна Максимовна. – Сегодня полезла на полку в прихожей, хотела Андрюшке баночку яблочного сока открыть. Смотрю – как будто чего-то не хватает. Стала считать – не хватает двух пачек «Малыша», двух баночек сока и пачки рисово-молочной смеси.
За столом снова установилось молчание.
Лётчик Саша, несмотря на природную скромность, обладал воображением. Он представил себе, как ночью под одеялом жуёт рисово-молочную смесь, и покраснел. Алексей Палыч тоже покраснел, но совсем по другой причине.
– Ну ладно мыши, – продолжала Анна Максимовна. – Но баночки-то стеклянные, с железной крышкой. Их не то что мышь, собака не унесёт.
– Может, ты скормила и забыла? – предположила Татьяна.
– Как же я могу забыть? – возмутилась Анна Максимовна. – Разве я не помню, сколько заплатила! Два двадцать пять, три раза по шестьдесят четыре, рубль семьдесят семь и сосиски по два шестьдесят. Восемь пятьдесят четыре! Две копейки она не сдала, я промолчала. Восемь тридцать шесть. Как раз на три двенадцать не хватает.
Из этого подсчёта, понятного только Анне Максимовне, было ясно, что ошибиться она не могла.
– Куда же всё это делось? – спросила Татьяна.
– Вот и я интересуюсь – куда?
– Но ведь не мы же съели, – сказала Татьяна.
– А кто? И не в деньгах дело. Просто интересно – кто мог взять? Украли, что ли?
– Теперь уже и мне интересно, – сказала Татьяна.
Алексей Палыч кашлянул.
– Таня, перестань спорить с матерью, дай ей спокойно поужинать.
– Разве я спорю? – спросила Татьяна. – Если из дома пропадают никому не нужные вещи, то просто любопытно, кто их мог взять.
– Не нужные никому, кроме ребёнка, – осмелился заметить Саша, и у Алексея Палыча задрожали колени. Молчаливый Саша попал в самое яблочко. Ведь детское питание не нужно никому, кроме ребёнка. Ребёнок сам взять не может. Значит, продукты взяли для ребёнка. Такой, и только такой вывод следовал из Сашиных слов. Алексей Палыч понимал это совершенно ясно. Теперь оставалось только выяснить: кто? Дальше Алексей Палыч боялся думать.
– Выходит, он сам взял? – И Анна Максимовна кивнула на кроватку, где в позе лягушки, распластавшись на животе, сладко спал Андрюша.
Алексей Палыч произнёс нечто среднее между «ха-ха» и «хе-хе», показывая тем самым, что шутку жены он оценил. И напрасно произнёс. Ведь сказано: не высовывайся…
– Алексей, а уж не ты ли? – спросила Анна Максимовна.
Тут пришла пора сказать, что Анна Максимовна не ошиблась: продукты похитил как раз Алексей Палыч. Но признаваться у него не было никакого желания, потому что тогда-то и возникал самый страшный вопрос: зачем?
Ответить на этот вопрос Алексей Палыч не мог и потому избрал популярную среди неопытных преступников тактику: на вопрос отвечать вопросом. В этой тактике было два преимущества: первое – он не лгал; второе – он заставлял следователя самого отвечать на свои же вопросы.
– Зачем же они мне? – храбро спросил Алексей Палыч и даже пожал плечами.
– Я уж не знаю зачем, – сказал Анна Максимовна. – Помню, тебе для каких-то опытов клейстер понадобился, унёс ты тогда из дома пакет с мукой.
– Клейстер – другое дело. Но какие же могут быть опыты с яблочным соком?
– А может быть, тебе банки понадобились…
– Зачем же мне банки? Разве дома мало пустых банок?
Надо сказать, что врать Алексей Палыч был не мастер. И тактика его только потому позволяла уклоняться от истины, что Анна Максимовна была неопытным следователем.
Опытный следователь ставит вопрос прямо: «да» или «нет», «ты» или «не ты». Тут-то преступник и выдаёт себя замешательством или каким-нибудь вилянием. Но Анна Максимовна не была специалистом по допросам.
– Это верно, – сказала она, – банок дома полно. А рисовой смеси ты тоже не брал?
– Зачем мне рисовая смесь? – гнул своё Алексей Палыч.
– Папа, тебя же никто не обвиняет. Ты просто скажи: «Не я», – вмешалась настырная Татьяна.
– Зачем мне две пачки «Малыша»? – уже по инерции забежал вперёд Алексей Палыч.
Татьяна как-то странно взглянула на отца.
Алексей Палыч подумал, что Татьяниного допроса он может не выдержать. И тут заревел Андрюша…
Внук заревел настолько кстати, что Алексей Палыч мысленно поклялся купить ему велосипед этим же летом.
Женщины бросились к ребёнку.
Алексей Палыч смылся. Он исчез из комнаты беззвучно и быстро, как исчезает изображение на экране выключенного телевизора…
Вот о чём узнал Борис Куликов в ясный весенний день в пустом весеннем лесу.
– Ну и что страшного? Вы же не признались, – сказал Борис. – Меня тоже спрашивали насчёт одеяла, я говорю: не брал, и всё.
– Кстати, как у тебя обошлось?
– Так и обошлось: сколько раз спрашивали, столько я и отказывался.
– Нет, Боря, – сказал Алексей Палыч, – всё это очень неприятно… враньё и прочее…
– Чего тут неприятного?! – изумился Борис. – Мы же врём честно.
– Кто «мы»? – озадаченно спросил Алексей Палыч.
– Да мы с вами.
– Да… – сказал Алексей Палыч. – Ну не то чтобы врём… Я, кстати, не сказал ни одного слова неправды, хотя и не совсем понимаю, как можно врать честно.
– Это когда не для себя, – сообщил Борис. – Не для своей выгоды.
– Да уж выгоды тут, прямо скажем, никакой.
– Алексей Палыч, а если мы его куда-нибудь отдадим? Ведь не обязательно про него правду рассказывать. Тогда его не отзовут.
– Если не рассказывать – не поверят, – вздохнул Алексей Палыч. – Если рассказать – и не поверят, и отзовут. Зачем тогда рассказывать? Положение у нас с тобой, Боря, безвыходное. Там тоже, кажется, не дураки.
У обомшелого камня, лежащего на краю поляны, вдруг обозначилось нечто вроде головы.
Затем голова спряталась, на её месте появилась кепка на палке, а голова вынырнула правее.
– Серый! – крикнул Борис. – Чтобы через пять минут дома был!
Голова снова скрылась, и тут же из-за камня высунулось дуло автомата.
Замелькали вспышки очередей, послышался треск.
– Купили дурачку автомат на батарейках, – сообщил Борис, – теперь он совсем с ума сошёл. Надо будет выбросить батарейки.
– Пойдём. Инспектор, наверное, уже ушёл. Что-то, Боря, у меня сегодня сердце покалывает. Ты, Боря, знаешь, где у тебя сердце?
– Ещё не проходили, – сказал Борис.
Ученик и учитель направились к выходу из леса.
Оборачиваясь, они видели, как мелькала позади них маленькая фигурка, двигаясь короткими перебежками от дерева к дереву.
Итак, только двое знали пока о том, что случилось в Кулёминске.
Событие это было мирового значения, хотя в то же время таким не являлось, потому что мир о нём ещё ничего не знал. Всё зависело от того, как поведут себя люди, которые с ним впервые столкнулись.
Возможно, некоторые подумают, что Алексей Палыч и Боря Куликов поступили неправильно. Может, оно и правильно, что неправильно. Но только, может, оно и неправильно, что неправильно? Давайте начнём сначала.
Если начинать сначала, то нужно сказать, что Боря Куликов с глубокого детства был в душе конструктором. С малых лет он интересовался механизмами, в особенности теми, которые движутся.
В шестилетнем возрасте он с помощью отвёртки и ножниц за час сумел разобрать на части мамину электрическую швейную машину. Машина оказалась довольно простой; деталей удалось из неё выковырять не так уж и много, но ни папа, ни мастерская ремонта сложить из этих деталей машину не смогли.
В том же году маленький Боря заинтересовался пылесосом. На этот раз он сам собрал его после разборки и сам проверил. Пылесос заработал: с одного конца он засасывал пыль, а с другого выплёвывал различные винтики и гаечки, пока они не кончились; тогда пылесос работать перестал.
Немного повзрослев, Боря совершенно самостоятельно открыл принцип, который у изобретателей называется «А что будет, если?..» Принцип этот применяется вполне серьёзными и вполне взрослыми людьми. Изобретатель рассуждает примерно так: «А что будет, если… в медный кофейник вылить стакан кефира, добавить полстакана керосина, опустить сто граммов мороженого, положить старый будильник, выжать половинку лимона, бросить дохлую муху, тщательно размешать, накрыть вчерашней газетой и облучить рентгеновскими лучами? Разумеется, – думает изобретатель, – скорее всего, ничего не получится. Но до меня этого никто не делал, и чем чёрт не шутит…»
Однажды Боря заинтересовался вопросом; кто кукарекает по радио – артист или настоящий петух?
«А что, – сказал себе Боря, – если включить телевизор в радиотрансляцию, не появится ли изображение артиста?»
И включил. Изображение не появилось, и вообще ничего не произошло.
«Ну конечно, – подумал Боря, – я же не включил трансляцию».
И вилку радио Боря воткнул в розетку для телевизора. Внутри радиоящика что-то треснуло, повалил дым, но зато телевизор остался совершенно целым.
Перегоревшие пробки Боря сменил сам; уже тогда он умел это делать. Но всё это было, было когда-то…
К тому времени, когда Боря встретился с Алексеем Палычем, он уже не только запросто ремонтировал электроплитки и утюги, но и совершенно спокойно ориентировался во внутренностях отцовского «запорожца». Во всяком случае, после ремонтов лишних частей не оставалось.
Но «запорожца» Боре уже не хватало. Тем более что садиться за руль ему разрешалось лишь иногда, на какой-нибудь глухой лесной дорожке. У Бори теперь были другие идеи: например, построить ветроэлектростанцию. Станция эта была задумана как фига в сторону кулёминских электриков, которые имели обычай выключать ток, едва на экране появлялся Штирлиц или надпись «Ну, погоди!». Ещё Боря задумал построить антенну для приёма телевизионных сигналов из-за границы.
Он читал, что такой приём удаётся на расстояниях до полутора тысяч километров, а ближайшая заграница, по Бориным расчётам, находилась на тридцать пять километров ближе.
Итак, Боря мечтал.
Но поделиться своими мечтами ему было не с кем, потому что одноклассники до ветродвигателей ещё не доросли, а взрослые кулёминцы все поголовно копили деньги на «жигули» и ничем больше не интересовались.
Поэтому, когда на горизонте появился Алексей Палыч, Боря быстро сообразил, что это тот человек, который ему нужен.
Если начинать с самого начала, то Алексей Палыч в молодости вовсе не думал о том, что станет учителем. Он учился в Метеорологическом институте, в том самом городе, куда теперь ездила на занятия его дочь Татьяна. Как и все молодые люди, студент Мухин помаленьку мечтал. Ещё на первом курсе его удивили звучные названия облаков: цирро-стратус[6], например, или страто-кумулус[7].
Затем Алексей Мухин узнал, что уже всерьёз собираются управлять облаками и что можно если не перегонять их с места на место, то хотя бы заставить пролить дождь там, где он нужен. Начало этих опытов уходит в далёкие времена. Говорят, что когда-то какой-то артиллерист, разозлившийся на жару, выпалил в небо из пушки и в награду получил прохладный дождик. Скорее всего, это простое совпадение, хотя кто его знает…
А ещё студент Мухин узнал, что высоко над землёй плавают недостижимые и загадочные серебристые облака. Мерцающие мягким жемчужным светом, похожие на крылья больших белоснежных птиц, облака эти удавалось увидеть лишь немногим счастливцам, а раскрыть тайну их не удавалось пока никому.
Алексей Мухин приставал с расспросами к профессорам, но и профессора ничего толком объяснить не могли.
И уже на третьем курсе Алексей Мухин решил, что жизнь его будет отдана серебристым облакам.
А потом он попал на метеорологическую станцию возле Кулёминска.
А потом он познакомился с Аней.
А потом родилась Татьяна – и серебристые облака слегка отодвинулись.
А потом станцию в Кулёминске закрыли – и Алёше Мухину предложили место на станции в Заполярье, но ехать туда с грудным ребёнком было нельзя.
А ещё потом ехать уже было некуда.
И Алёша Мухин пошёл в школу учителем физики и стал Алексеем Палычем.
Серебристые облака, всё такие же загадочные, плавали над планетой.
Алексей Палыч оказался человеком покладистым и добросовестным.
Он не ссорился с учениками, не вызывал в школу родителей, но успеваемость в его классах была почему-то приличной. Ученики почему-то ему не грубили. Возможно, так повелось потому, что Алексей Палыч позволял «болтать» на своих уроках, если «болтали» что-нибудь дельное, а возможно, он родился учителем, хотя до поры до времени этого и не знал.
Была у Алексея Палыча и своя слабость: школьный кабинет физики он начинял современной аппаратурой. Ну не компьютерами[8], конечно, не лазерами[9], но всё же и в городе мог кое-кто позавидовать. Стоял, например, в кабинете звуковой генератор[10], который выпросил Алексей Палыч у бывшего своего однокурсника, ныне заведующего отделом заходов Солнца в НИИЛ[11]. Достал Алексей Палыч и осциллограф[12] – у руководителя лаборатории восходов Луны в НИИС[13]. И ещё удалось приобрести спектрометр[14], с помощью которого Алексей Палыч надеялся исследовать серебристые облака.
Шли годы.
Серебристые облака над Кулёминском не появлялись. Современная аппаратура позволяла демонстрировать на уроках интересные опыты, и ученики догадывались, что учитель делает больше, чем положено. За это его уважали.
Некоторые опыты были загадочны. От этого авторитет Алексея Палыча поднимался ещё выше.
В кабинете физики становилось тесно.
Приборы временами выходили из строя, их нужно было ремонтировать, налаживать, и Алексей Палыч давно уже подумывал о помощнике. Ему нужны были не просто лишние руки, ему хотелось единомышленника – человека, который носил бы в душе серебристые облака и, возможно, сделал бы когда-нибудь то, что не удалось Алексею Палычу.
В очередной год Алексей Палыч принял очередной шестой класс – и там он нашёл такого человека.
Вернее, они друг друга нашли.
Когда Борис Куликов показал учителю грамотно рассчитанную схему ветродвигателя и спросил, где можно достать для него «динамку», Алексей Палыч понял, что перед ним свой человек.
Когда учитель схватил карандаш и нарисовал конструкцию мачты для двигателя, Борис Куликов понял, что Алексею Палычу можно доверить и большее.
– Это вполне возможно, – сказал Алексей Палыч.
– Тогда давайте сделаем, – предложил Боря.
– Я тебе помогу, – уточнил Алексей Палыч. – Ведь идея твоя… Динамо у меня есть, но только постоянного тока. Потребуется аккумулятор…
– Мы только что сменили у «запорожца», – сказал Борис. – Старый ещё ничего. Только он всего на двенадцать вольт.
– Сделаем пока опытный экземпляр, – сказал Алексей Палыч.
Недели через две ветряк уже крутился во дворе Куликовых. Автомобильная лампочка исправно освещала погреб с капустой, чем была очень довольна Борина мама.
Недоволен был только малолетний Серёга: он дважды успел грохнуться с мачты, когда пытался дотянуться до ветряка. Впрочем, Серёга был из породы детей, которых без вреда для здоровья можно сбрасывать с самолёта.
В кабинете физики Боря освоился очень быстро. У него оказались хорошие руки. Те самые руки, что когда-то превратили швейную машинку в кучу металла, теперь умели паять, клеить, собирать и монтировать. Но Боря был не только помощником, в его голове бродили свои идеи. Если серебристые облака всё ещё иногда всплывали в памяти Алексея Палыча и отвлекали его от реальной жизни, то Боря, при всех своих телевизионных проектах, был человеком более практическим. Именно он предложил оборудовать лабораторию в школьном подвале.
Если бы они только знали, что случится потом в этой лаборатории!
Может быть, они бы замуровали дверь в подвал наглухо…
А может быть, наоборот, забросили все дела и начали бы прямо с магнита, из-за которого всё и получилось.
Но тогда Алексей Палыч и Боря ничего ещё не знали о будущем.
Работая по вечерам, они обшили досками стены подвала, настелили пол и провели электричество. Затем сколотили верстак и приволокли небольшой токарный станок, завалявшийся почему-то на Кулёминском крупяном заводе.
Сыну директора этого завода грозила очередная двойка по физике, и со станком директор расстался легко, тем более что в приготовлении круп станок не участвовал.
Большая часть приборов тоже перекочевала в подвал. Получилась лаборатория-мастерская. Алексей Палыч повесил на дверь подвала замок.
Один ключ от этого замка достался Борису.
В кабинете остались только учебные пособия да спектрометр[15] у окна, нацеленный на ту часть неба, где должны были появиться серебристые облака.
Жизнь в лаборатории начиналась по вечерам. С наступлением сумерек окна подвала светились голубыми вспышками электрических разрядов, иногда слышалось гудение станка, а те, кто заглядывал в окна, могли разглядеть Алексея Палыча и Бориса, занятых какой-то непонятной работой.
Как уже сказано, Кулёминск – городок небольшой. В небольших городах непонятных вещей не любят и всегда стараются найти для них понятное объяснение.
Поэтому в одном конце Кулёминска считали, что Алексей Палыч мастерит цветной телевизор, а в другом – что собирает из запасных частей «жигули».
Впрочем, для кулёминцев учитель физики всегда был чудаком, потому что не сажал в огороде около дома картошку, а покупал её в магазине.
В лаборатории Алексей Палыч и Боря успели провести много интересных экспериментов, но речь сейчас не об этом. Всё дело в том, что для одной установки потребовался большой электромагнит. Может быть, такие магниты в больших городах валяются на свалках, но в Кулёминске их не было даже у директора крупяного завода. Оставалось одно – сделать. Само по себе это не очень сложно, но весьма утомительно. В обмотке такого магнита должно быть двенадцать тысяч витков.
И вот по чертежу Алексея Палыча Боря сделал небольшой станок для намотки проволоки и начал мотать её на катушку. Через несколько дней катушка была готова. Оставалось её испытать.
– Теперь проверим, – сказал Алексей Палыч.
В тот момент он не знал, что до события мирового значения остаётся всего две минуты.
Борис подсоединил провода к концам катушки и обмотал их изоляционной лентой, после чего до мирового события осталась одна минута. Затем он зачистил вторые концы проводов, присоединил их к вилке, не подозревая, что осталось уже десять секунд.
– Включай, – сказал Алексей Палыч.
На поверхности катушки мелькнула искра, и тут же в подвале раздался крик.
Сначала никто ничего не понял. Крик показался Алексею Палычу похожим на петушиный, и он удивился: откуда мог в подвале оказаться петух? Борису показалось, что вскрикнул Алексей Палыч, и он подумал, что каким-то образом искра обожгла учителя. Кроме того, оба видели, как от окна к столу, на котором находилась катушка, на мгновение протянулся и тут же погас синий луч.
В первые секунды они ещё не заметили главного.
Алексей Палыч взглянул в сторону окна, откуда сверкнул этот странный луч, и увидел на стекле аккуратную дырочку.
Боря посмотрел на Алексея Палыча, стараясь понять, на самом деле учителя ударило током или это только показалось.
Вообще говоря, ничего страшного не случилось. В катушке произошло короткое замыкание. В таких случаях перегорает либо катушка, либо предохранитель. Так происходит в любом месте нашей планеты. Но почему-то не так вышло в Кулёминске.
– Ну, ничего… – сказал Алексей Палыч, всё ещё не поняв, что означает дырочка на стекле. – Перегорел внешний виток. Сейчас мы её перемота…
В эту секунду Алексей Палыч боковым зрением уловил какое-то шевеление на столе.
Он повернулся, застыл на месте, зажмурился, помотал головой, открыл широко глаза.
– Б-боря… это что?.. – спросил Алексей Палыч.
Борис, встревоженный тоном и выражением лица учителя, медленно повернул голову, и глаза его тоже расширились.
– Кажется, мальчик…
На столе, возле катушки, в окружении безмолвных приборов лежал голый младенец.
– Чепуха… – пробормотал Алексей Палыч.
Он сорвался с места и подбежал к двери, подёргал её. Дверь была заперта. Ключ, как обычно, торчал с внутренней стороны.
– Дурацкие шутки! – сказал Алексей Палыч.
Младенец снова коротко завопил, и крик его на этот раз был вполне человеческий и вовсе не похож на петушиный.
– Это ты его принёс? – спросил Алексей Палыч.
– Я… не принёс… – тихо ответил Борис.
– Где ты его взял? Отнеси сейчас же обратно!
– Да Алексей Палыч… – проговорил Борис и умолк.
Тут до Алексея Палыча наконец дошло, что дверь была заперта, что Борис всё время находился у него на глазах и что ещё минуту назад на столе не было ничего, кроме приборов.
Алексей Палыч на цыпочках подошёл к столу и, склонив голову набок, уставился на младенца.
Сейчас учитель был похож на курицу, которая увидела червяка, но не решается его клюнуть.
Ребёнок лежал спокойно: щёчки его светились румянцем, гладкая кожа слегка отливала синевой – скорее всего, потому, что в подвале горели лампы дневного света. Если бы Алексей Палыч не был так растерян, он должен был заметить одну весьма важную особенность на теле ребёнка.
Вернее, отсутствие особенности. Но в тот момент сознание Алексея Палыча было слегка затуманено.
Он медленно протянул руку и дотронулся до мальчика. Палец его ощутил живое тело. Мальчик зашевелил губами.
– Дурацкие шутки, чепуха, – ровным голосом произнёс мальчик.
– Что? – спросил Алексей Палыч, но тут же не поверил ни глазам своим, ни ушам и повернулся к Борису. – Это ты сказал?
– Это он сказал, – ответил Борис.
– Чепуха… – растерянно повторил Алексей Палыч.
Младенец тут же послушно согласился:
– Чепуха.
– Он не имеет права говорить! – крикнул Алексей Палыч Борису. – Ему всего месяца три-четыре!
– Три-четыре, – тут же отозвался младенец. – Сейчас мы её перемота…
– Он повторяет ваши слова, – сказал Борис.
– Да ты пойми, Боря!.. – с отчаянием сказал Алексей Палыч. – Он не может ничего повторять! В его возрасте не говорят ещё ни «мама», ни «папа».
– Папа, – сказал младенец.
Алексей Палыч нервно засмеялся. Смех получился визгливый, неестественный.
– Кажется, он думает, что его папа – я. А кто же тогда мама? – обратился он к мальчику.
– Мама, – сказал мальчик.
– Боря, ты что-нибудь понимаешь?
– Он повторяет ваши слова.
– Но почему только мои, а не твои? – спросил Алексей Палыч, как будто именно это было сейчас самым главным, и тут же спохватился: – Господи, о чём я тебя спрашиваю? Слушай, Боря, ударь меня, пожалуйста, чем-нибудь, только побольнее.
– Зачем?
– Затем, что если я сплю, то мне больно не будет, а если не сплю, то боль ерунда по сравнению с тем… с тем… сравнительно… – запутался Алексей Палыч и умолк.
– Вы не спите, Алексей Палыч, – сказал Борис.
Конечно, Борис тоже был удивлён.
Он был удивлён, но не ошарашен. Он никогда не интересовался тем, в каком возрасте начинают говорить дети. Кто их знает, может быть, они начинают лепетать ещё до рождения. Боря видел говорящего голого ребёнка, значит перед ним и был всего-навсего голый говорящий ребёнок. Непонятно, конечно, как он очутился в подвале и почему его не заметили сразу. Нужно было это выяснить и отнести его к маме.
– Значит, ты его видишь? – спросил Алексей Палыч.
– Вижу, – ответил Борис.
– Какой он?
– Голый такой… маленький… голубой немножко.
– Да-да, – согласился Алексей Палыч. – Голубой… Двоим одинаковый сон присниться не может. И как он здесь оказался?
– Может быть, из шкафа выполз? – предположил Борис, взглянув на шкаф, который стоял вплотную к столу.
– А как он попал в шкаф? – спросил Алексей Палыч. – И зачем он туда попал? Ты никому не давал ключи?
– Никогда не давал.
– Выронить нигде не мог?
Борис пошарил в кармане, достал ключ от наружного замка, ключ от двери и показал их учителю. Алексей Палыч вздохнул и снова уставился на малыша, словно на гладком его животике, слегка отливающем голубизной, надеялся прочитать ответ.
На гладком животике…
На совершенно гладком!
Именно сейчас, глядя на малыша, Алексей Палыч уловил какую-то неправильность в его теле: чего-то там не хватало. Когда же Алексей Палыч понял чего, то так изумился, что забыл, как это называется.
– Что это такое? – Алексей Палыч осторожно прикоснулся пальцем к младенцу.
– Живот.
– А что тут должно быть? – спросил Алексей Палыч.
– Живот и должен… – неуверенно ответил Борис. Поведение учителя начинало ему не нравиться.
– Тут должен быть пупок, – упавшим голосом сказал Алексей Палыч.
– А пупка нет, Алексей Палыч! – радостно провозгласил Борис, будто на этом открытии кончились все затруднения.
– А где же он? – тихо спросил Алексей Палыч, машинально проверяя свой собственный пупок, который оказался на месте.
– Пупка нет… – равнодушно промолвил младенец.
– И он говорит, хотя не должен… и двери были заперты… и… и… – Алексей Палыч запнулся, потому что догадка, мелькнувшая в его мозгу, была невероятна и… совершенно реальна.
Алексей Палыч медленно повернулся к окну. Аккуратная дырочка в оконном стекле осталась на своём месте. Дырочка, которой пять минут назад ещё не было. Сквозь неё виднелся кружочек тёмного неба с неяркой звездой.
И внезапно Алексей Палыч сложил в единый ряд все события. Эти события прошли перед его глазами, словно кадры на фотоплёнке.
Рука Бориса, тянущаяся к розетке.
Вспышка на боковой стороне катушки.
Голубоватый луч, протянувшийся к этой вспышке.
Младенец, словно из воздуха возникший на столе.
Возникший, словно из воздуха.
Да, из воздуха…
И крик послышался в то же мгновение.
И младенец заговорил, хотя не мог, не должен был этого делать!
И у него не оказалось пупка…
– Ты знаешь, Боря, – запинаясь, сказал Алексей Палыч. – Кажется, у него… кажется, ему не четыре месяца… Ему… всего несколько минут.
Удивить человека в наше время не так-то просто. Вот уже много лет наука и техника работают на то, чтобы начисто отбить у него эту способность.
Атомами теперь только в пинг-понг не играют.
Сверхзвуковой самолёт – пожалуйста, вот он: с поникшим клювом, похожим на загрустившую птицу. Сколько пассажиров вмещается в эту птичку? Пятьсот? А я думал, больше. А сколько лёту от Москвы до Владивостока? Пять часов? А я думал – меньше…
Выстрелили в Венеру – попали. Пульнули по Марсу – тоже не промахнулись. Фотографии – так себе: пыль да камни. Людей не обнаружили. А ещё говорили…
Американский космонавт Алан Шепард высадился на Луну. Он что, восхитился и упал в обморок от восторга? Нет. Он вынес из кабины клюшку, мяч и попытался разыграть партию в гольф[16]. Лунную пыль, поднятую при ударе клюшки, телевидение разнесло по всей планете.
В общем, мы давно уже посылаем людей туда. Пора бы уже кому-нибудь прибыть оттуда?
Борис Куликов если и удивился, то вовсе не тому, что младенец прибыл оттуда, а скорее тому, что это случилось так просто. А вот Алексей Палыч когда всё понял, то понял, что ничего не понял. Ещё бы немного – путь ему оставался один – в отделение неврозов, прямо в руки к родной жене. Но тут вступили в действие тормоза, которые имеются в мозгу у каждого человека. Алексей Палыч заставил себя сосчитать до двадцати. Способность мыслить вновь вернулась к нему.
– Боря, – сказал Алексей Палыч чужим голосом, – он не из Солнечной системы.
– Это, вы думаете, из-за пупка? – спросил Борис.
– Нет. Просто ни на одной из планет системы нет условий для жизни такой… такой формы.
«Форма» спокойно лежала на столе и, скосив глаза, внимательно слушала Алексея Палыча. Затем «она» потянулась рукой к катушке.
– Нельзя! – воскликнул Алексей Палыч. – А то будет это… бо-бо будет!
Мальчик отдёрнул руку.
– Понимает! – ответил Борис. – Откуда он русский знает, а, Алексей Палыч?
– Совпадение. Ничего не знает, – сказал Алексей Палыч и тут же раскаялся, потому что младенец посмотрел на него и проговорил:
– Бо-бо, Алексей Палыч…
Алексею Палычу вдруг подумалось, что гость из чужого мира не просто повторяет слова, а передразнивает его. Уж слишком осмысленным был его взгляд.
Андрюшенька в таком возрасте… Впрочем, о каком возрасте можно говорить? При таком росте… при таких размерах… Андрюшенька едва-едва плакать научился по-настоящему.
– Эй, – сказал Алексей Палыч, обращаясь к младенцу, – если ты меня понимаешь, то скажи: один, два, три, четыре… Ну, говори.
– Три, четыре, – отозвался младенец.
Борис засмеялся.
– Он просто повторяет, как попка. – Борис наклонился над мальчиком. – Скажи: пятью пять – двадцать пять.
– Двадцать пять, – послушно повторил мальчик.
– Видите? – сказал Борис. – Он повторяет последние слова. Он ещё ничего не соображает. Они что, не могли прислать кого-нибудь поумнее?
Алексей Палыч пожал плечами.
– Так поступили бы мы. Но почему нужно их мерить по человеческой мерке? Мы всё ждём, что нам пришлют из космоса таблицу умножения или схему строения атома водорода… Это мы и без них знаем. Скорее всего, они сделают то, что нам и в голову не приходит. Почему бы им не послать на Землю младенца? Он вырастет на Земле, получит земное воспитание и образование… Он сможет рассказать им всё о нас, что мы знаем о себе сами. А может быть, даже больше. Да, да! – воодушевился Алексей Палыч. – Теперь я понимаю, что именно так поступил бы на их месте. Мы все ищем в космосе шифрованные сигналы. Мы забываем о том, что никто не может установить с человеком контакт лучше самого человека. А ведь он человек и будет расти.
– Вы думаете, он вырастет? – спросил Борис.
– Не сомневаюсь. А теперь ты скажи, что мы с ним будем делать?
– Отнести в детский садик?
– Нас спросят, откуда мы его взяли.
– Мы всё расскажем.
– Ты сумеешь объяснить? – усмехнулся Алексей Палыч. – Я, например, не берусь объяснить даже своей жене. Впрочем, ей – в особенности. Мы с тобой, Боря, попали в нелёгкое положение. Иди ты лучше домой. Я скажу, что был здесь один.
– Нет, – Борис замотал головой, – пускай мы вместе… Вам одному могут не поверить.
– Ну что ж, – сказал Алексей Палыч, – вместе так вместе. Будет хотя бы с кем играть в шахматы в сумасшедшем доме.
– Алексей Палыч… – сказал Борис. – Знаете что, Алексей Палыч… Давайте его вообще покуда никуда не отдавать. Он нам ещё пригодится.
– Что ты имеешь в виду?
– Мне нужно подумать до завтра.
– А если он погибнет до завтра?
– Чего это он погибнет, если голый через космос летел?
– Я не думаю, что он летел именно в таком виде, – сказал Алексей Палыч и улыбнулся впервые за весь вечер. – До ближайшей звезды – четыре световых года, так недолго и простудиться. Скорее всего, он родился… то есть я хочу сказать – образовался на этом столе.
– Как это образовался? – спросил Борис. – Он ведь живой…
– Существует гипотеза, – сказал Алексей Палыч. – В принципе человека можно, грубо говоря, разобрать на атомы, передать информацию по какому-нибудь каналу[17] и собрать его снова на другом конце канала из такого же материала. Скорее всего, это для них уже не фантастика.
– Алексей Палыч, – снова попросил Борис, – ну давайте оставим его хоть на один день. Ничего ему не сделается. Всё равно уже ночь. Ну куда мы его понесём?
– Честно говоря, – сказал Алексей Палыч, – я и сам не знаю, что с ним делать. Правильней всего было бы пока отнести его к нам домой. Но как я объясню всё жене? Женщины не всегда верят даже тому, что видят, а ведь она не видела, как он появился.
– Да женщины, они вообще… – согласился Борис, понимая, что Алексей Палыч начинает поддаваться.
– А всё-таки, может быть, лучше его отнести?
– Куда?
– Гм… – сказал Алексей Палыч. – В родильный дом, что ли… Так он уже, в известном смысле, родился. Ясли закрыты. Милиция?.. Нет, милиция тут ни при чём. Да и не примут его нигде без документов. Вот если бы они с ним документы прислали… В общем, ничего я, Боря, не знаю.
– Значит, пока оставим, – сделал вывод Борис. – А завтра я принесу список.
– Какой список?
– Ещё не знаю какой.
Алексей Палыч внимательно взглянул на Бориса, но не стал выяснять, о каком списке идёт речь, решив, что в списке будут перечислены меры по спасению мальчика.
– Ну что же, думай… – сказал Алексей Палыч. – Две головы всегда лучше, чем одна. Но вдруг он начнёт кричать и его услышат… Ты представляешь, в чём нас могут обвинить?
– Он не будет кричать. Не будешь? – обратился Борис к младенцу.
Мальчик улыбнулся и помотал головой.
– Понимает! – обрадовался Борис. – Я же говорил, что он понимает!
– Ты говорил, что он повторяет слова, – уточнил Алексей Палыч.
– А теперь уже понимает. Вот смотрите. Кричать нельзя. Понял? – отчётливо проговорил Борис, наклоняясь над мальчиком.
На этот раз мальчик мотнул головой утвердительно.
– Конечно понимает, – торжествующе сказал Борис. – Не могли же они послать к нам какого-нибудь дурачка вроде Серёги. У них там, наверное, тоже отбирают, как у нас космонавтов.
Алексей Палыч вздохнул. Ему тоже не хотелось вот так просто расставаться с мальчишкой. Это было чисто человеческое желание. Сейчас он не думал о мировой славе, которая могла обрушиться на него как на открывателя космической жизни. Конечно, он знал, что во многих странах радиотелескопы обшаривают небосвод в поисках сигналов от инопланетного разума. Наступило время, когда человеку стало невтерпёж от своего одиночества в космосе. Десятки учёных занимались этой проблемой и ничего пока не нашли. А те, кого не нашли, взяли и послали, да не какие-нибудь лучи, а весьма симпатичного мальчика. И не в Академию наук, а прямо в руки двум кулёминским полуночникам. От такого доверия и прослезиться недолго.
Алексей Палыч не прослезился, но ему было очень приятно.
– Ладно, – решился Алексей Палыч, – до завтра пускай побудет. Я бы остался с ним на ночь, да Анна Максимовна… И тебе нельзя оставаться – родители будут искать. Я думаю, ничего не случится: если его послали в такую дорогу, то, наверное, предусмотрели какие-то меры защиты. Только на столе его оставлять нельзя.
Алексей Палыч вытащил из-под стола доску, оставшуюся после настилки пола, распилил её на три части. Борис тем временем убрал всё с верстака. Они приколотили обрезки доски к верстаку, получился просторный ящик. На дно ящика постелили рабочий халат.
Алексей Палыч осторожно взял мальчика на руки. Тот неожиданно оказался тяжёлым, гораздо тяжелее Андрюшеньки.
– Тю-тю-тю, – сказал Алексей Палыч, – сейчас мы будем бай-бай.
Мальчик засмеялся. Алексей Палыч со стыдом подумал, что он, пожалуй, выглядит глуповато. Зачем неземному младенцу это земное сюсюканье? Но неземного сюсюканья Алексей Палыч не знал.
– Ну, спи, – сказал Алексей Палыч, укладывая младенца и накрывая его своим пиджаком. – Спи. Сделай вот так. – И учитель прикрыл глаза, показывая гостю из космоса, как спят хорошие земные дети.
– Палыч… – сонно сказал мальчик, и веки его сомкнулись.
– Я – Палыч, я, маленький, – умилился Алексей Палыч. – Мы завтра придём.
И внезапно Алексей Палыч понял, что испытывает к этому мальчику чувство, неведомое ему ранее. Это было сильнее, чем чувство к Андрюшеньке. Это было нечто вроде чувства Пигмалиона[18]. И очень хорошо, что об этом не знала Анна Максимовна. Она показала бы мужу, как пигмалионить. «С космическими детьми нежничаешь, а для своего внука слов не находится!» – вот что примерно сказала бы Анна Максимовна, увидев, как шлёпает Алексей Палыч губами над спящим мальчишкой.
Алексей Палыч погасил свет. Они вышли на школьный двор.
– Без меня не открывай, – предупредил учитель, запирая дверь на оба замка. – Завтра, после уроков…
Они шли по ночной улице. Намаявшиеся за день собаки провожали их сонным тявканьем. На густо-синем небе медленно, незаметно для глаза вращались вокруг Кулёминска звёзды. Им не было никакого дела до двух заговорщиков, и только на одной из них кто-то внимательно всматривался в маленькую голубую планетку, пока она не повернулась и Кулёминск не скрылся за горизонтом.
– Алексей Палыч, а почему они к нам послали? – спросил Борис.
– К нам на Землю?
– Нет, к нам в Кулёминск?
– Я не думаю, что они посылали именно в Кулёминск, – сказал Алексей Палыч. – Возможно, они вообще не целились в нашу планету. Может быть, они посылают такие лучи в разные стороны. А почему в Кулёминск?.. Ну если бы луч уткнулся в Париж, то можно было бы спросить: почему в Париж?.. Случайность… – Алексей Палыч задумался. – Хотя, знаешь, если бы они попали, например, в Марс… Там практически нет воздуха. Ребёнок погиб бы в ту же секунду. Вся эта затея не имела бы смысла. Нет, пожалуй, они о нас кое-что знают. И, скажу тебе, мне это не очень-то нравится. Боюсь, что мы с тобой поступили неверно, нужно было бы немедленно сообщить куда-нибудь.
– Куда сообщить-то, Алексей Палыч, ну куда?
– Хотя бы в город, в мой институт.
– Ждут они нас там ночью…
– Это верно, – согласился Алексей Палыч. – И позвонить неоткуда, и позвонить некому. Завтра всё решим. И… – Алексей Палыч прижал к губам указательный палец.
– Железно, – сказал Борис. – Три могилы, два креста.
Возле дома учителя заговорщики расстались.
Борис побежал дальше. Алексей Палыч вошёл в калитку, снял у крыльца ботинки и на цыпочках подошёл к двери в прихожую. Доски отвратительно заскрипели, но в доме было тихо. Алексей Палыч в темноте пошарил на полках, нащупал три пакета, несколько банок и запихал их в портфель.
Обокрав таким образом маленького внука, Алексей Палыч надел ботинки и открыл дверь в кухню. Из комнат не доносилось ни звука.
Пальто удалось снять бесшумно, но, пробираясь в свою комнату, Алексей Палыч зацепился портфелем за кухонный стол. Звякнула посуда. Из ближней комнаты донёсся сонный голос Татьяны:
– Папа, это ты? Почему так поздно? Мама ругалась…
– Я уже давно дома, – сам не зная почему, солгал Алексей Палыч. – Это я попить. Ты спи, Танюша, спи.
Анна Максимовна была на дежурстве. Не зажигая света, Алексей Палыч разделся и лёг.
Во сне Алексей Палыч дёргал ногами и стонал. Ему снились люди в милицейской форме, которые толпой гнались за ним по пустынной и бесконечной дороге.
На другой день за завтраком Анна Максимовна спросила:
– Где ты пропадал вчера вечером?
– В школе.
– Что же ты там делал до поздней ночи?
– Почему до ночи?
– А во сколько ты пришёл?
– Да не так уж и поздно.
– Часов в двенадцать, – сказала Татьяна.
Алексей Палыч покосился на дочь. Татьяна имела привычку говорить правду в глаза.
Особенно когда эта правда её не касалась.
– Вот ещё скажешь – в двенадцать!
– Ну, без пяти. Я же слышала, как часы били.
– Ты поторапливайся, – сказал Алексей Палыч. – На электричку опоздаешь.
– Электричка тут ни при чём. Ты, папа, пожалуйста, не увиливай. Мама крутится как белка в колесе, а ты ей совсем не помогаешь, – заботливым голосом сказала Татьяна.
Татьяна была хорошей дочерью. Подкинув Андрюшеньку Анне Максимовне, она понимала, как тяжело приходится матери. Это понимание Татьяна со свойственной ей откровенностью выражала вслух. Анна Максимовна охотно принимала сочувствие: большей платы ей и не требовалось. Кроме того, Татьяна была заботливой матерью – она считала, что Солнце, Луна и прочая Вселенная должны вращаться вокруг её сына. Алексей Палыч, по её мнению, вращался недостаточно быстро.
Когда в доме появился Саша, у Алексея Палыча мелькнула было мысль о мужском единстве, о том, что силы теперь будут уравновешены – двое на двое. Но Саша в разговоры вступал редко, больше отмалчивался. Он понимал, что для хорошего мужа слишком много летает.
– У нас картошка кончилась, – сказала Татьяна. – Неужели нужно всё взвалить на маму?
– Сегодня куплю. А ты собирайся и отправляйся, – с раздражением сказал Алексей Палыч.
– Папа, если ты думаешь… – начала было Татьяна, но Алексей Палыч её прервал:
– И не разговаривай со мной, как с ребёнком. Я уже вышел из этого возраста.
Мать и дочь переглянулись. Такого Алексея Палыча они ещё не видели. Рядом с ними за столом сидел незнакомый человек – грубиян, вообразивший, что он на самом деле глава семейства.
Анна Максимовна ощутила лёгкое беспокойство.
– У тебя неприятности? Что-то случилось?
Но Алексей Палыч уже раскаялся и включил задний ход.
– Что со мной может случиться? – мирно сказал он. – Ты подумай сама: ну что может случиться в Кулёминске?
Анна Максимовна вздохнула.
С той поры, когда ради неё Алексей Палыч забросил свои облака, у неё сохранилось чувство вины.
– Ты бы хоть завтрак с собой брал в школу, – сказала она. – Какие уж там опыты на голодный желудок.
«Ещё и какие!» – подумал Алексей Палыч.
– Давай свой портфель, я завтрак заверну.
«Как бы не так, – подумал Алексей Палыч. – Интересно, что я туда натолкал в темноте?»
– Спасибо, я поем в буфете, – сказал Алексей Палыч вслух. – Ты мне дай, Анечка, рубля два. И сумку для картошки.
Зайдя в спальню, Алексей Палыч затолкнул портфель с украденным продуктом под шкаф и отправился в магазин.
Знакомая продавщица (в Кулёминске все продавщицы со всеми знакомы) взвесила десять килограммов картошки.
– Или своя кончилась? – спросила она, хотя прекрасно знала, что Мухины картошкой не занимались.
– Да вот так… – ответил Алексей Палыч, чувствуя себя белой вороной, потому что в Кулёминске картошку сажал даже сам директор крупяного завода.
– Неважная картошка, – сказала продавщица и шепнула: – Анне Максимовне скажите, чтобы зашла. Есть баночная селёдка.
– Хорошая? – наивно спросил Алексей Палыч.
– Да вы что! – изумилась продавщица. – К нам из города приходили, по пять кило брали.
И вот тут, размякнув, Алексей Палыч совершил первую ошибку. Сама по себе ошибка была незначительной, но, как увидим, будут другие ошибки и это приведёт к большому скандалу.
– Скажите, Клавдия Петровна… – В Кулёминске все продавщицы носили имя Клавдия. – Скажите, Клавдия Петровна, а что примерно едят дети месяцев трёх-четырёх?
– Мальчик или девочка? – деловито осведомилась продавщица.
– Ну, скажем, мальчик…
– Мальчик… – задумалась продавщица. – Конечно, это всё равно – мальчик или девочка. Это я так спросила… У меня-то девочка. А вот у вас как раз мальчик, разве вы не знаете, чем его кормят?
– Он уже большой. А чем кормили раньше, забыл.
– Да и я забыла. Моей-то семь лет, всё лопает, лишь бы побольше. А вам зачем?
– Просто так. Из любопытства.
– Из любопытства… – протянула продавщица, и глаза её нехорошо засветились. – Ну ясно, из любопытства… Как же назвали мальчика?
– Ещё не назвали, – машинально ответил Алексей Палыч и тут же ужаснулся своим словам. – Я хочу сказать… эти… родители… ещё не придумали ему имя.
– Это за три месяца?! – изумилась продавщица.
– Вот представьте себе… – торопливо сказал Алексей Палыч. – До свидания.
Алексей Палыч быстро повернулся и пошёл к выходу. Продавщица смотрела ему вслед. Смотрела с интересом и подозрением, которые Алексею Палычу ничего хорошего не сулили.
Когда Алексей Палыч занёс картошку домой, Анна Максимовна была занята кормлением Андрюши.
Впопыхах Алексей Палыч засунул портфель слишком далеко под шкаф, и теперь ему пришлось доставать его с помощью кочерги. Чтобы заглушить шум, Алексей Палыч запел.
Стоя на коленях перед шкафом и шуруя кочергой, Алексей Палыч ненатуральным голосом бормотал нараспев какое-то «на-на-на, ля-ля-ля».
Если при этом учесть, что и натуральным-то голосом он не пел никогда, что голос его от природы был слегка дребезжащим и что распевал он, чуть согнувшись, то можно представить, что до Анны Максимовны донеслось некое козлиное бормотание.
– Чего ты раскашлялся? – крикнула она из соседней комнаты. – Выпей таблетку, а то в школе совсем охрипнешь.
– Это я не кашляю, а пою, – отозвался Алексей Палыч.
– Ещё не легче, – засмеялась Анна Максимовна. – С чего же ты запел?
Выудив пыльный портфель, Алексей Палыч обтёр его о пальто; поразмыслив, смахнул пыль с пальто одеялом, а одеяло перевернул на другую сторону.
Проходя через кухню, он приостановился у плиты, сказал «ля-ля-ля» и в тот же самый момент положил кочергу на место, стараясь не брякнуть.
– Что ты сказал? – спросила невидимая Анна Максимовна.
– Я сказал «ля-ля», – ответил Алексей Палыч, внезапно рассердившись на себя и своё мельтешение. – «Ля-ля» и больше ничего. Что ты удивляешься? Эти песни ты целый день слышишь по радио. Я побежал, Аня, уже пора.
И Алексей Палыч поспешно ушёл, оставив жену в лёгком недоумении. Подозрений у неё пока никаких не было. Просто Алексей Палыч дважды за сегодняшнее утро проявил необычную самостоятельность: сделал выговор дочери и пытался что-то спеть. Особенно удивительным было последнее. Алексей Палыч не пел ни на праздниках, ни на днях рождения, рта не открывал: стеснялся. Ему даже и за других было неловко, если пели очень громко.
Поэтому легкомысленное «ля-ля», пропетое Алексеем Палычем, значило гораздо больше, чем могло показаться с самого начала. Это было отступление от правил, как будто Алексей Палыч на минуту перестал быть самим собой. Вот что выходило из простого «ля-ля».
И Анна Максимовна это отметила.
Отметила пока просто так, не делая никаких выводов.
Когда Алексей Палыч подошёл к школе, было уже без десяти девять.
Со всех сторон тянулись к главному входу ученики. Те, что помладше, здоровались с Алексеем Палычем открыто и весело. Пожилые десятиклассники, боясь уронить своё достоинство, делали вид, что не замечают учителя, и здоровались, если только сталкивались с ним в упор.
Впрочем, в это утро Алексей Палыч и сам едва замечал своих учеников.
Он шёл по двору, а взгляд его не отрывался от небольшой, обитой железом двери. В любой другой день он, не задумываясь, зашёл бы на минуту в подвал и спокойно вышел бы оттуда, но сейчас ему казалось, что всё это будет выглядеть подозрительно.
Тут он заметил, что с задней стороны школы отворилась дверь. Во двор вышла женщина и направилась прямо к подвалу. У входа в подвал она остановилась, подёргала замок и, как показалось Алексею Палычу, даже постучала в дверь.
«Услышала ребёнка! – пронеслось в голове Алексея Палыча. – Всё пропало!»
Женщина заметила учителя и махнула ему рукой.
– Иди-ка сюда.
Алексей Палыч подошёл. Лицо его было бледным и выглядело как лицо раскаявшегося злодея.
Это мог бы заметить каждый. Заметила это и стоявшая перед ним женщина, чему вовсе не удивилась. Она привыкла к тому, что все в школе были перед ней виноваты. Сама же она оказывалась всегда права.
К этому она тоже привыкла.
– Открой дверь.
– Зачем, Ефросинья Дмитриевна? – робко спросил Алексей Палыч.
– Затем, что там у тебя моё ведро осталось. Ещё с прошлого года. Или ты его уже уработал?
Сердце Алексея Палыча, опустившееся в низ живота, начало помаленьку всплывать кверху. Конечно, и в этом случае он был виноват. Именно он занял подвал, в котором уборщица Ефросинья Дмитриевна хранила свои вёдра и щётки. С тех пор Ефросинья Дмитриевна малость его невзлюбила и стала называть на «ты», без имени-отчества.
– Ведра там нет, Ефросинья Дмитриевна. Вы всё ещё раньше забрали.
– Что же я, без ума, по-твоему?
На вопрос этот ответить определённо Алексей Палыч не решился, да и некогда было разговаривать – нужно было немедленно увести Ефросинью Дмитриевну от двери.
– У меня ключей нет.
– Принеси.
– И потом… я вспомнил… Вы извините, но, кажется, ведро я…
– Загубил, – сурово сказала Ефросинья Дмитриевна.
– Вот-вот… что-то в этом роде. Но я сегодня же куплю.
– Ведро-то эмалированное было.
– Ну конечно… обязательно… Хороший день сегодня, верно, Ефросинья Дмитриевна?
– У вас всегда всё хорошо, – сказала Ефросинья Дмитриевна и медленно стала удаляться. Даже со спины она выглядела величественной и неприступной.
Между тем у себя дома Ефросинья Дмитриевна была весьма неплохой женщиной.
Она ухаживала за больным мужем, помогала соседям; из своей скудной зарплаты умудрялась выкраивать деньги на переводы для сына, служившего в армии.
И только в школе ей кружила голову власть, которая была велика, потому что распространялась на все школьные помещения вплоть до кабинета директора.
Когда Ефросинья Дмитриевна удалилась, Алексей Палыч попытался что-нибудь разглядеть в подвальное окно, но ничего не увидел: вчера перед уходом он сам аккуратно завесил окно газетой.
Из подвала не доносилось ни звука.
Алексей Палыч нащупал было в кармане ключ, но в школе послышался звонок, и Алексей Палыч торопливо пошёл к главному входу.
Пока он раздевался в учительском гардеробе и поднимался на второй этаж, прошло минут пять. В пустом коридоре он встретился с директором.
– Опаздываешь? – спросил директор.
– Сам видишь.
С директором школы они жили на одной улице вот уже двадцать лет.
– А что нужно сказать? – улыбнулся директор.
– Я больше не буду.
– Верю. А вот с Ефросиньей Дмитриевной ты, ради бога, не ссорься. Это я тебя по-дружески прошу. Подвал я тебе отдал… Мало того, что мне физкультурник всю шею перепилил; секцию борьбы он там хотел организовать… Да ты ещё какие-то вёдра ей не вернул.
– Жаловалась?
– Не то слово.
– Вёдер там не было. Но я куплю.
– Купи, пожалуйста. Ты меня прости, но на наше с тобой место другие найдутся, а вот на её – не знаю. Для меня это проблема номер один.
– Я бы тебе сказал, какая у меня проблема…
– Заходи домой, потолкуем.
– Может, и зайду, – сказал Алексей Палыч, подумав, что неплохо было бы иметь ещё одного соучастника. С директором они были в самых дружеских отношениях.
Как назло, первый урок был у Алексея Палыча в шестом классе.
Хоть и свой человек Борис, но всё же мальчишка: тайна распирала его; весь урок он вертелся, смотрел на Алексея Палыча глазами то намекающими, то сочувствующими; весь вид его говорил о том, что и под страхом смерти не выдаст он их великую тайну, но тот же вид просто кричал о том, что тайна всё-таки есть.
Весь урок Алексей Палыч как бы раздваивался. Душа его находилась в подвале, а тело передвигалось по классу, вызывало к доске и задавало вопросы. Ученики, заметив, что учитель частично отсутствует, понемногу обнахалились. Когда к доске был вызван сын директора крупяного завода, ему стали подсказывать нарочно неверно. Тот, не надеясь на себя, повторял глупости, Алексей Палыч слушал его невнимательно, но написанное на доске говорило само за себя.
Получив двойку, сын крупяного директора, знавший, разумеется, о токарном станке, сел на место и до конца урока смотрел на Алексея Палыча как на предателя.
Весь день Алексей Палыч чувствовал себя не в своей тарелке. Ученики ему попадались на редкость тупые, учителя выглядели хмуро и подозрительно. Посмотрев на перемене в окно учительской, Алексей Палыч увидел стоящий неподалёку от школы милицейский газик. Он знал, что в доме напротив живёт шофёр этого газика, но всё же вид жёлто-синей машины наводил его на неприятные мысли.
Кроме того, Алексей Палыч всё время прислушивался. Он понимал, что невозможно услышать сквозь два потолочных перекрытия слабый младенческий крик, но всё же ждал этого крика.
Немного утешало его то, что мальчик вчера «обещал» не кричать. Но кто, как не учителя, знают цену всяким обещаниям…
И ещё Алексей Палыч думал о том, что мальчик голоден. Андрюша в подобных случаях поднимал такой крик, будто кормили его не три часа тому назад, а в прошлом году. Правда, мальчик был не земной. Возможно, он вообще не нуждался в пище или питался электричеством, но это ещё надо было проверить. А пока перед глазами Алексея Палыча возникал голый беззащитный ребёнок, которого чья-то мощная и безжалостная рука швырнула в холодный космос. Земля, которая встретилась на его пути, даже не сумела накормить далёкого гостя. Но больше это не повторится. Земля поможет ему!
Так думал Алексей Палыч.
Он чувствовал себя уже не просто человеком и не просто учителем.
Он был не похитителем продуктов и загрязнителем вёдер.
Он не боялся даже неприятного разговора с крупяным директором. Алексей Палыч ощущал себя представителем всего Человечества.
Это была минута радости, горячая искра, недолгий всплеск.
А потом, на перемене, подошёл Борис Куликов и всё разрушил.
– Его там нет, Алексей Палыч, – сказал Борис.
– Ты с ума сошёл! – прошептал Алексей Палыч, снова превращаясь в заговорщика. – Я же тебе сказал – не открывать без меня.
– А я и не открывал. Там в стекле дырочка; я карандашом газету проткнул – его в загородке нет.
– Замок на месте?
– Всё на месте.
…Маленькие руки цепляются за край доски… раз… другой… десятый… переваливается через загородку голый малыш… внизу – пустота. Мягкий удар… Так вот почему там всё время тихо!
Алексей Палыч бросился вниз по лестнице. Ученики прижимались к стенке, уступая ему дорогу. Наткнувшись на пожилую учительницу английского языка, Алексей Палыч сбил с неё очки прежде, чем она его разглядела. Впоследствии учительница долго говорила на педсовете о безобразном поведении учеников на переменах.
Не озираясь, не думая ни о какой конспирации, Алексей Палыч открыл замки и ворвался в подвал.
Мальчик лежал на своём месте.
Всё ещё не веря глазам, Алексей Палыч ощупал его. Не было ни ушибов, ни царапин. Мальчик был живой и выглядел весело. Правда, что-то в нём изменилось. Впопыхах Алексей Палыч не заметил, что именно. Да и не до того ему было. Ведь если вдуматься, то Алексей Палыч за эти минуты пережил и смерть, и новое рождение этого мальчика.
А он, кажется, узнал Алексея Палыча. Он ткнул ему пальцем в глаз и с улыбкой произнёс:
– Палыч…
– Я, миленький, я… – сказал Алексей Палыч. – Ты полежи ещё чуть-чуть, я скоро приду. Я приду ещё с одним мальчиком… Мы ему ушки оторвём за то, что он нас так напугал.
Наверху снова зазвенел звонок. Он призывал Алексея Палыча на последний урок и никогда ещё не звенел так отвратительно.
В том же темпе Алексей Палыч замкнул дверь и направился в школу.
На ходу он потирал глаз, ибо малыш ткнул в него по всем правилам.
В коридоре снова встретился директор.
– Опять опаздываешь?
Алексей Палыч молча пожал плечами.
– Что с тобой сегодня? И вид у тебя такой, как будто с Луны свалился.
– Почему с Луны? – вздрогнул Алексей Палыч. – Кто тебе сказал, что с Луны?
На сей раз директор взглянул на Алексея Палыча с удивлением.
– А откуда же?
– Это ты про меня? – сообразил наконец Алексей Палыч.
– А про кого же ещё… – засмеялся директор. – Тебе же всё космос мерещится; серебристые облака и так далее…
– Скорее – и так далее, – сказал Алексей Палыч.
– Слушай, – нахмурился директор, – мне тут с крупяного звонили… Опять ты ему двойку влепил?
– Сегодня, – сказал Алексей Палыч. – Когда и нажаловаться успел…
– Вот успел. Он что, совсем безнадёжный?
– Почему безнадёжный? Не умственно отсталый, вполне нормальный. Просто не хочет. А главное – на папу надеется.
– Тогда вот что: ты его подтяни или… или станок верни. А то в неловком мы с тобой положении.
– Я лучше станок верну, – сказал Алексей Палыч.
– И вообще, – сказал директор, – я ведь даже не знаю, что там у тебя в подвале творится. У меня сейчас время есть. Дай-ка мне ключи, зайду посмотрю на твою лабораторию.
– Ключи? – спросил Алексей Палыч. – Ах ключи… А вот ключей у меня как раз и нет. Всегда, понимаешь, ношу, а сегодня дома забыл.
Алексей Палыч нахально похлопал себя по карману. Так как врать он начал привыкать только со вчерашнего дня, то похлопал как раз по тому карману, где эти ключи лежали.
– Да вот же, звенят, – сказал директор.
– Да это от дома.
– Зачем же тебе от дома, если дом ваш никогда не запирается?
– Почему не запирается?
– Потому что дома у тебя всегда кто-нибудь с внуком.
– А если я поздно приду?
– А когда ты поздно приходил?
– Да что ты ко мне пристал! – сказал Алексей Палыч.
– А то, – ответил директор, – что запасные ключи всегда должны висеть в учительской. Это на случай пожара. Иначе инспекция с меня будет стружку снимать, а не с тебя. Завтра чтобы ключи были. Договорились?
– Хорошо, – буркнул Алексей Палыч и направился к двери класса, из которой уже одна над другой, в три этажа, выглядывали ребячьи головы.
Когда Алексей Палыч вышел после урока во двор, там уже ребята играли в футбол.
Земля просохла достаточно, чтобы мяч не застревал в грязи, но ещё не достаточно, чтобы футболисты не проваливались по уши. То есть сами по себе они не проваливались, но вид у них был такой, будто каждого из них хоть по разу закапывали в землю.
Судьи не было. Поэтому штрафных не назначали. Просто нападающий, если его сбивали с ног, на некоторое время выключался из игры, потому что начинал бегать не за мячом, а за защитником, стараясь попасть ему по коленке. (Именно так играла сборная крупяного завода, показывая тем самым пример своим младшим братьям.)
Младшие братья – почти все ученики Алексея Палыча – переняли и другой футбольный приём: после каждого забитого мяча они подолгу обнимали и даже целовали друг друга, словно встретились после долгой разлуки. Впрочем, эта мужская нежность благодаря телевидению распространилась сейчас по всему футбольному миру, и, возможно, скоро в футбольных матчах для поцелуев будут назначать дополнительное время.
Воспользовавшись моментом, когда был забит очередной гол и в центре площадки образовалась поцелуйная куча, Алексей Палыч прошмыгнул в подвал и заперся изнутри. Никто, конечно, не обратил на него внимания. Ребята продолжали носиться по полю, выкрикивая спортивные и неспортивные слова.
Алексей Палыч подошёл к загородке и обнаружил, что мальчика нет.
Второй дырки в стекле, через которую мог бы исчезнуть мальчик, тоже не замечалось.
«Неужели он попал точно в ту же дырку? – подумал учитель. – Но зачем тогда его присылали?»
На какое-то очень короткое время Алексей Палыч ощутил нечто вроде облегчения: кончилось наваждение, не нужно ни от кого прятаться, не нужно заниматься мелким воровством и обманом. Но тут же он понял, что ему очень хочется увидеть мальчика ещё хоть раз. Ему даже было слегка обидно, что от него ушли не попрощавшись, не угостившись питательной смесью, которая была добыта с таким трудом.
«Он на меня обиделся, – подумал Алексей Палыч. – Или те, кто его послал, решили, что я плохой человек? Может быть, он сообщил, что здесь не кормят, и его перебросили в другое место? Или вообще забрали назад?»
Короче говоря, если ещё несколько минут назад Алексей Палыч не знал, как разделается с этой историей, то сейчас ему хотелось, чтобы история продолжалась.
И она продолжилась.
Между шкафом и стеной, где под окном расположилась батарея отопления, что-то зашевелилось. Алексей Палыч бросился туда; не успел он добежать до окна, как мальчик сам вышел ему навстречу.
И это был совсем другой мальчик. Вернее, не другой, а изменившийся. То, чего не уловил Алексей Палыч во время переменки, сейчас стало совершенно очевидно: мальчик вырос. И как вырос! Не какие-то там месяца, а как будто несколько лет прошло со вчерашнего дня. Перед Алексеем Палычем стоял всё тот же голый и беспупковый, но неимоверно подросший ребёнок. На вид ему было года четыре.
Мальчик подошёл к верстаку, подпрыгнул, ухватился руками за край загородки и подтянулся, он уселся в загородке и сказал:
– Куда пасуешь, дурак! Давай мне пасуй!
За окном раздавались на площадке вполне похожие выражения.
– Так нельзя говорить, понимаешь? – родительским тоном сказал Алексей Палыч. – Дурак – нельзя. Дурак – нехорошо.
– Нехорошо, – согласился мальчик. – Дурак – нехорошо. Дурак, дурак, нельзя, нельзя. Нельзя, дурак, нехорошо.
– Вот и не говори так больше, – посоветовал Алексей Палыч. – Ты ведь меня понимаешь?
– Понимаешь, – согласился мальчик и с наслаждением произнёс: – Дурак, дурак, дурак…
Алексей Палыч нахмурился, и мальчик, лукаво улыбаясь, добавил гораздо тише:
– Нехорошо…
Алексей Палыч со вздохом подумал, что космические дети, как и земные, любят делать то, что запрещается. Как ни странно, но именно это соображение его подбодрило. Если мальчик имеет земной характер, то и общаться с ним можно по-человечески.
А человеческих детей нужно прежде всего кормить.
Алексей Палыч достал из портфеля питательную смесь, прочитал рецепт и с сомнением посмотрел на подросшего гостя.
– Чем же мне тебя кормить? – сказал он. – Из этой пищи ты уже вырос. Тебе уже небось мяса надо. Вон у тебя зубы какие. Отправим мы тебя, дружок, в Академию наук, должны ведь они поверить, если я им всё объясню. Увидят, как ты быстро растёшь, и поверят.
– Нехорошо, – сказал мальчик.
– Почему нехорошо?
– Палыч – хорошо, Боря – хорошо.
– А без Палыча и Бори разве нельзя?
– Нельзя.
– Почему?
– Уйду.
– Куда ты уйдёшь?
– Туда, – сказал мальчик и показал на дырку в стекле.
Алексей Палыч подумал, что ответы мальчика уже не напоминают прежний лепет, в них чувствовался кое-какой смысл.
– Что значит «уйду»? Если можешь, то объясни.
– Седьмое солнце! – сказал мальчик, и щёки его порозовели. – Извини, не сдержался. Мне стыдно: так у нас ругаются только наездники[19]. Но ведь я не могу без конца притворяться, что ничего не понимаю. Надоело. Вчера я ещё мало понимал, а сегодня уже подключился. Я понимаю, что с вами можно работать. Но если вы отдадите меня другим людям, то меня отзовут. Меня, конечно, и так отзовут, но гораздо позже.
– Зачем же тебя к нам послали?
– Этого я точно не знаю.
– А что значит «подключился»? К чему ты подключился?
– Этого я тоже не знаю.
– Выходит, – сказал Алексей Палыч, – ты только с виду ребёнок? На самом деле ты вполне взрослый и можешь вступить в контакт с человечеством?
– Я и вступил, – ответил мальчик. – Ты и Борис. И достаточно.
– Но я далеко не лучший представитель человечества, – сказал Алексей Палыч. – Я всего только учитель, а Боря ещё школьник. Я думаю, что контакт – это дело большого коллектива, где будут учёные разных специальностей. Мы с Борисом заменить их не можем.
– Если вы кому-нибудь расскажете обо мне, то меня немедленно отзовут.
– Не понимаю, – сказал Алексей Палыч. – Тебя посылают для контакта и тут же почему-то должны отозвать.
– О, третье солнце! – сказал мальчик, на этот раз не краснея. – До чего же вы надоели мне с этим контактом! Вам обязательно нужно, чтобы к вам прилетели красивые, умные, дружелюбные. Чтобы они были такие, как вы, но знали больше вас. Чтобы вам открыли рецепт бессмертия или секрет гравитации. Вы хотите, чтобы они были похожи на вас и в то же время были не похожи. Вы мечтаете о том, что называете «контактом», и в то же время боитесь этого. Вы посылаете в космос сигналы в поисках разума, а сами ещё толком не знаете, что с этим разумом делать. Знаешь что, Палыч? Попробуй взять ружьё, выйди ночью из дома, закрой глаза, выстрели в небо и жди, пока оттуда свалится горный орёл.
– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Алексей Палыч, изумлённый столь горячим выступлением гостя. – У нас не водятся орлы, тем более горные.
– И всё же, – ответил мальчик, – попасть таким образом в орла легче, чем попасть вашими лучами в населённую планету. Да и зачем вам попадать. У вас уже много раз были.
– Как это так? Я, например, ничего не слышал.
– Слышал. Писали в газетах и по радио не раз говорили.
– Ты имеешь в виду летающие тарелки и прочее?
– Летающие тарелки! – мальчик засмеялся. – Это наши ребятишки играют. Глупые ещё, вот и забавляются. Разве за ними уследишь… Нет, у вас были из Центра. Но вы, люди, странные создания: стоит только одному встретить кого-нибудь из наших, вы сразу бежите ко второму, третьему, чтобы удивить его, рассказать. А тогда нас немедленно отзывают. Вот вам никто и не верит. Если бы меня сейчас отозвали, кто бы тебе поверил?
– Тогда зачем тебя послали?
– Не знаю. На твой вопрос не смогли бы ответить даже те, кто меня послал. Нужно что-то про вас узнать. Такое, что не знает у нас никто. И даже неизвестно, что нужно узнать.
– И много вы про нас знаете? – спросил Алексей Палыч.
– Что значит много? – спросил мальчик. – Много ли ты знаешь обо мне?
– По сравнению со вчерашним днём – очень много. По сравнению с тем, что я ещё смогу о тебе узнать, – наверное, очень мало.
– Ты сам ответил на свой вопрос, – сказал мальчик. – Повторяю: мы о вас не знаем чего-то очень важного. Это может оказаться важнее всех ваших изобретений. Для нас они не секрет.
– Н-да… – сказал Алексей Палыч, который на секунду вдруг отвлёкся от этого разговора и взглянул на себя как-то со стороны.
Со стороны выглядело это, наверное, не совсем обычно: взрослый дядя, мужчина, прилично, как говорят, одетый, стоял возле дурацкой загородки, в которой сидел голый ребёнок; на лбу мужчины от напряжения выступила испарина, а ладонь то и дело взъерошивала и без того потрёпанную шевелюру. Ребёнок сидел в позе восточного божества и спокойно рассказывал дяде весёленькую космическую историю.
Алексею Палычу стало даже слегка досадно. Лёгкий укол самолюбия – земного, если так можно сказать, самолюбия – ощутил Алексей Палыч.
– Чего же это вы… – сказал Алексей Палыч. – Я хочу сказать, вот послали тебя в такую даль… да… через весь, так сказать, космос… а пупка тебе не приделали…
Мальчик вздохнул тяжело, по-взрослому.
– Это у нас проблема, – сказал он. – Сколько раз пробовали – не получается, чтоб его четвёртое солнце забрало, этот пупок!
– Ага! – с торжеством сказал Алексей Палыч. – Значит, вы тоже не всё умеете! Интересно бы узнать – почему?
– Почему, почему… Потому что кончается на «у»! – ответил мальчик.
– Господи, ты и это знаешь?!
– Это потому, что я подключился. Я скоро отключусь, и тогда тебе будет легко со мной разговаривать.
– Ну, – заметил Алексей Палыч, – я бы не сказал, что мне так уж и трудно. Я, видишь ли, большую часть жизни только и делаю, что разговариваю с такими, как ты. Правда, они немного постарше. Так что ты можешь не отключаться, если тебе не хочется.
– Не хочется, – откровенно признался мальчик. – Но это необходимо. Всё должно происходить естественно. Ведь у вас нет младенцев, которые знали бы столько, сколько взрослый землянин.
– Гм… – сказал Алексей Палыч. – Возможно, где-то уже и есть. Во всяком случае, имеется точная тенденция. Я хочу сказать: среди подростков встречается нечто похожее.
Мальчик задумался.
– Знаю, – сказал он. – Это называется «бройлер».
– Не совсем так, – мягко сказал Алексей Палыч. – Бройлер – это цыплёнок, который за два месяца становится крупней взрослой курицы. От этого он, правда, не делается умнее её. Нет. У людей это называется «акселерация».
– Так бы и говорил, – сказал мальчик. – Это уже понятно. Но всё же мне придётся отключиться. Ты ведь не отошлёшь меня обратно?
– Даже если б и захотел, то не смог бы, – сказал Алексей Палыч.
– Нет, – вздохнул мальчик, – это проще простого. Я тебе уже говорил: если ты или Боря расскажете кому-нибудь, кто я такой, меня немедленно отзовут. Ты можешь избавиться от меня в любую секунду.
– А тебе самому хотелось бы остаться? – спросил Алексей Палыч.
Задавая этот простой вопрос, Алексей Палыч надеялся услышать в ответ что-нибудь вроде «да, ты мне понравился» или «да, мне на Земле хорошо», но услышал вполне спокойный и деловой ответ:
– Я должен остаться, пока это возможно. Тогда, может быть, я узнаю…
– Сложное у тебя задание, – сказал Алексей Палыч. – «Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что…»
– Не совсем так, – ответил мальчик. – Куда – известно. А вот узнать пока не удавалось. Каждый раз что-то мешало. Один сразу помчался в газету. Другой испугался и выбросил ребёнка в реку. От мальчика после так пахло, что его не приняли даже в школу наездников. А некоторые из ваших требуют за молчание миллионы… этих…
– Долларов, – подсказал Алексей Палыч.
– Нет, марок.
– Марки есть в разных странах, – сказал Алексей Палыч.
– В разных и требовали.
– Мне ничего от тебя не нужно, – сердито сказал Алексей Палыч.
– Значит, ты не хочешь, чтобы меня отозвали?
– Нет! – сгоряча сказал Алексей Палыч.
Сказал… и тут же задумался. Теперь-то уж ясно было, что мальчик этот вовсе даже не мальчик, а как бы разведчик, который должен что-то выяснить, чего не удалось прежним разведчикам. Правда, его, кажется, не интересовали технические секреты. Он хотел узнать что-то о людях. Технических секретов Алексей Палыч выдать не мог по причине простой: он их не знал. Потом, подумал Алексей Палыч, вряд ли те, кто швыряется младенцами на такие расстояния (на какие?), будут интересоваться чертежами. Да и мальчик об этом говорил…
Но с другой стороны…
Когда ребёнок – ребёнок, то с ним чаще всего нелегко. Его надо кормить, одевать, лечить, смотреть, чтобы он не совал в рот куличики из грязи и не выткнул себе глаз вилкой. Такой Алексею Палычу не нужен, потому что у него есть Андрюша, который ничуть не хуже и, честно говоря, не лучше.
Когда ребёнок не ребёнок, а такое вот чудо, способное «подключиться», «отзываться», толковать о серьёзных вещах, то ещё неизвестно, что может он выкинуть в дальнейшем. Такой ребёнок тоже не нужен нормальному человеку.
Но дело в том, что Алексей Палыч был человеком ненормальным.
Мир в основном заполняют нормальные люди. Они едят, спят, ходят на работу, радуются и огорчаются – живут, как все.
Ненормальные[20] люди тоже едят. Но, кроме того, они отличаются одной особенностью: задумываются над тем, до чего им вроде бы не должно быть никакого дела.
Всегда было известно, что Солнце вращается вокруг Земли. Это было ясно; кроме того, это было просто-напросто видно. Но появился Коперник и сказал:
– Не верьте глазам своим, это Земля вращается вокруг Солнца[21].
– Как так? – сказали ему. – Ты, Коперник, очки-то протри. Вот оно, Солнце. Отсюда оно выходит, а туда входит, разве не видно?
– Видно. Но это потому, что и ты вместе с Землёй вращаешься.
– И церковь наша, выходит, вращается?
– И церковь.
– Куда же она вращается, если уже двести лет на месте стоит.
И Коперника объявили сумасшедшим.
Но вот сумасшедшего Коперника мы помним, а тех умных забыли.
Всегда было известно, что дождевая капля падает на Землю. Но появился Ньютон и сказал:
– Земля тоже падает на каплю. Более того, она падает на всё, что падает на неё, даже на Луну, которая с виду вообще никуда не падает.
– А чего же Луна на нас до сих пор не упала? – спросили его.
– Потому что она удаляется от нас с такой же скоростью, с какой приближается.
– Как же она удаляется, если приближается? И как приближается, если удаляется?
– А вот это вы узнаете в восьмом классе, – ответил Ньютон.
Многие считали, что Ньютон не в своём уме. Но теперь-то мы знаем: он был не в уме тех, которые так считали.
А однажды появился человек, который сумел оскорбить весь мир. Он заявил, что люди и обезьяны родились в одной колыбели. Оскорбились, конечно, не самые умные, но и умных достаточно.
Говорят, что на одном весьма научном собрании образовался целый хор недовольных и между ними и Дарвином произошёл примерно такой разговор:
– Как? – кричал возмущённый хор. – И мы тоже?..
– И вы тоже, – ответил Дарвин.
– И даже король?
– И даже королева.
– Как же так?!
– А вот так, – сказал Дарвин. – Читать надо больше, учиться.
– У-ху, у-ху, – закричали недовольные и стали бросать в Дарвина сучьями и недозрелыми фруктами.
Портрет Дарвина можно найти в каждой школе.
Алексей Палыч не был ни Коперником, ни Ньютоном, ни Дарвином. Он даже не стал обыкновенным научным работником. Но ненормальность в нём всё же была – он мог поверить в невероятное.
Невероятное было всё, что произошло с ним за эти два дня. Но это произошло.
И Алексей Палыч решился, теперь уже окончательно.
– Я обещаю, что тебя не отзовут, – сказал Алексей Палыч. – Вернее, если и отзовут, то не по моей вине.
– А Боря?
– Боря поймёт. Но должен тебе сказать: у нас будет много трудностей. Я пока просто не представляю, как тебя прятать, и прочее…
– Это хорошо, что будут трудности, – сказал мальчик.
– Смотря для кого хорошо, – не согласился Алексей Палыч.
– Для нас. Я не знаю почему, но очень важно, чтобы трудности были. А прятать меня не обязательно. Не нужно только говорить, кто я. Знаем мы вас – сразу броситесь меня исследовать, показывать кружочки и треугольники или рисовать строение атома. В общем, ты, Палыч, не робей. А я отключаюсь.
– Ты бы хоть поел сначала, – сказал Алексей Палыч.
В этот момент послышался стук в дверь. Алексей Палыч быстро накрыл мальчика своим пальто и пошёл к двери.
– Кто там?
– Да я же, Алексей Палыч!
В подвал скатился разрумянившийся и запыхавшийся Борис.
– Ну что, нашёлся?
– Нашёлся. Он и не пропадал. Тут, Боря, такое дело… – Алексей Палыч сбросил пальто на верстак. – Посмотри сам.
Борис присвистнул.
– Это же совсем другой!
– Нет, тот же самый. Он так за одну ночь вырос.
– Ещё этого не хватало, – сказал Борис. – Что же теперь с ним делать? А я для него одеяло из дома стащил. А получается, что ему не одеяло, а штаны надо. Где же мы одежду возьмём?
– Если бы только в этом дело… – вздохнул Алексей Палыч.
И Алексей Палыч рассказал Борису о своём разговоре с мальчиком.
Борис поверил сразу. Он ещё вчера был уверен: дураков в космос не посылают.
– Вот и хорошо, – сказал он. – А я как раз список принёс.
– Какой список?
Борис вынул из кармана сложенный вчетверо листок тетрадной бумаги и протянул его Алексею Палычу.
– «Конденсаторов разных – триста штук, – прочитал Алексей Палыч, – электромоторы переменного тока – пять штук; электромоторы постоянного тока – три штуки; аккумуляторные батареи – четыре штуки; проводов медных в изоляции – триста м; паяльные лампы – три штуки…» Ничего не понимаю. Какие паяльные лампы? Зачем три штуки?
– А в запас, – сказал Борис. – Вы дальше смотрите.
– И смотреть не хочу, – сказал Алексей Палыч. – Не до этого мне сейчас. Да никто и не даст нам столько оборудования…
Борис кивнул на мальчика:
– Пускай они присылают. Раз уж так получилось…
– Вот оно что, – сказал Алексей Палыч. – Ты что же, Боря, по чужим планетам собрался попрошайничать?
– Потому что надоело каждый кусок проволоки выпрашивать!
– А что о нас там подумают, тебя не волнует?
– А им что, жалко? Вы же сами говорили, что у них там всего полно.
– Ну что же, проси, – сказал Алексей Палыч. – Если, конечно, тебе не стыдно.
– Не стыдно, – ответил Борис. – Я ведь не для себя.
Во время этого разговора мальчик внимательно поглядывал то на одного, то на другого. Взгляд у него был совершенно осмысленный, но, как это бывает у маленьких, настороженный.
Борис подошёл к мальчику и протянул ему развёрнутый список.
– Это можешь достать?
Мальчик взял листок и стал внимательно его разглядывать.
– Борька, Борька, оглоед, съел собаку на обед, – сказал мальчик.
Борис понимающе усмехнулся.
– Молоток, – сказал он. – Только ты не притворяйся. Как тебя зовут?
– Борька, Борька, дурачок, съел на ужин пятачок, – ответил мальчик, и по расплывшейся его физиономии было видно, что он собой очень доволен.
На этот раз Борис с недоумением взглянул на Алексея Палыча. Учитель тоже не сразу понял, в чём дело.
– Я думаю вот что… – сказал наконец Алексей Палыч. – Он уже отключился. Ему сейчас столько лет, на сколько он выглядит.
– А зачем он нам тогда нужен? – спросил Борис.
– Но ведь дело вовсе не в том, что он нужен нам, а в том, что мы ему нужны!
Борис промолчал.
Это означало, что с Алексеем Палычем он не согласился. Борис был не против того, чтобы мальчик совершил какое-нибудь чудо. Иначе зачем было тащиться в такую дорогу?
Вообще, люди испокон веков ожидали сверху только чудес. Сначала – от Бога. Но Бог ничего, кроме молний и ураганов, не присылал.
Тогда стали ждать чудес из других миров. В книгах сотни пришельцев прилетали на Землю – каждый со своими фокусами. И вот примчался один – прямо к Борису. И ничего не принёс. Если не считать дырки в стекле. Но такие чудеса Борис мог делать и сам.
– А теперь давай его покормим, – сказал Алексей Палыч.
Борис возражать не стал. Он включил электроплитку. Алексей Палыч разбавил молочную смесь дистиллированной водой. Когда смесь стала тёплой, он тщательно её размешал и понёс мальчику.
– Всё-таки спокойный мальчик, – сказал Алексей Палыч. – Другой на его месте давно бы кричал от голода. Сейчас, сейчас мы его покормим, – сказал Алексей Палыч, обращаясь уже к мальчику, таким тоном, каким, по его мнению, нужно было разговаривать с голодным ребёнком.
– Не покормим, не покормим, – отозвался мальчик.
– Кушай, это вкусно, – сказал Алексей Палыч, поднося ложку.
– Не кушай, не вкусно, – отозвался мальчик, отталкивая ложку.
Борис рассмеялся.
– Нечего смеяться, – огрызнулся Алексей Палыч, – сам таким был.
– Сроду таким не был, – сказал Борис, с удовольствием наблюдая, как учитель вытанцовывает возле мальчика.
– Кушай, а то Палыч рассердится, – пригрозил учитель.
– Не кушай, не Палыч, – с восторгом сказал мальчик. Эта игра явно ему понравилась.
– Может быть, ты хочешь сам? – спросил Алексей Палыч.
– Сам, – неожиданно согласился мальчик.
Алексей Палыч с торжеством посмотрел на Бориса.
– Добром, – сказал он, – можно добиться от ребёнка чего угодно. На, – сказал Алексей Палыч, протягивая мальчику ложку.
– На, – сказал мальчик и залепил кашей Алексею Палычу в переносицу.
Алексей Палыч медленно выпрямился. Он достал из кармана платок и стёр кашу.
Борис, опираясь спиной о шкаф, постепенно сползал на пол. Он уже не смеялся, а тихо постанывал.
– Что здесь смешного? – строго спросил Алексей Палыч.
– К-ка… – простонал Борис, – к-каша…
– Ну каша. Что – каша?
– К-каша… горячая?
– Это не имеет никакого значения, – сухо сказал Алексей Палыч.
– Извините, Алексей Палыч, – проговорил Борис, понемногу успокаиваясь. – Я просто никогда такого не видел.
– Будешь сам отцом – увидишь.
– Но вы же не отец, – возразил Борис. – За что же вас кашей?
Алексей Палыч взглянул на мальчишку, застывшего с поднятой в руке ложкой, и неожиданно для себя рассмеялся:
– А он понимает, что провинился. Смотри, какой у него виноватый вид.
И, словно в ответ на эти слова, мальчик сказал:
– Я больше не буду.
– Вот и прекрасно! – обрадовался Алексей Палыч. – Будешь хорошим мальчиком?
– Не буду.
– Не будешь хорошим мальчиком?
– Буду нехорошим! – И глаза мальчишки лукаво блеснули.
Второй тайм Алексею Палычу начинать не хотелось. Он догадывался, что игру эту всё равно не выиграть. Борису тоже уже не было смешно.
– Пускай лучше он подключится, – посоветовал Борис.
– Это от меня не зависит, – сказал Алексей Палыч. – Давай подумаем насчёт одежды.
– Алексей Палыч, – неуверенно сказал Борис, – это я, конечно, так… просто сейчас в голову пришло… Может быть, сделать так, чтобы его отозвали?
– Почему? – спросил Алексей Палыч. Спросил так, будто ему важен был не сам ответ, а важно было понять, что за человек перед ним.
– А какая от него польза?
– А какая польза была от тебя в этом возрасте? Или, допустим, от меня?
– Это всё понятно, – сказал Борис. – Но мы ведь ниоткуда не прилетали. Неужели он прилетел сюда, чтобы кашей бросаться?
– Боря, – сказал Алексей Палыч, – я не имею права ни к чему тебя принуждать. Ты свободен. Но я дал слово.
– А я слова не давал. Вы будете молчать и никого не обманете, а я могу сказать и тоже никого не обману. И – привет. И никакой одежды не нужно.
– А то, что он сейчас нас слышит, не имеет значения?
Борис взглянул на мальчика.
Тот сидел прямо, внимательно взглядывая то на Бориса, то на Алексея Палыча.
– Пускай он тогда скажет, что понимает.
Мальчик молчал. Вид у него был чрезвычайно серьёзный.
– Ну, скажи что-нибудь, – обратился к нему Борис.
Мальчик молчал. Что-то не по-детски напряжённое было в его позе. И ещё – глаза: расширившиеся, застывшие в ожидании. Такие глаза бывали у Серёги, когда Борис заносил над ним руку.
Борису почему-то стало неловко.
– Насчёт одежды… – сказал он. – Я бы мог принести чего-нибудь Серегино, но ведь ему будет велико.
– С одеждой мы выкрутимся, – сказал Алексей Палыч. – Может быть, я даже сегодня успею съездить в одно место.
Но в этот день Алексей Палыч никуда не успел. Как раз в этот день вечером обнаружила Анна Максимовна пропажу продуктов, и Алексей Палыч не решился уйти из дома.
И это хорошо, что не решился, потому что на следующий день, когда Алексей Палыч и Борис скрывались в лесу от пожарников, в лаборатории кое-что изменилось.
На следующий день, решив, что пожарный инспектор уже закончил обход школы, Алексей Палыч и Борис направились в лабораторию.
Они хотели заглянуть на минутку, после чего Алексей Палыч собирался поехать на ближайшую от Кулёминска станцию за одеждой. Покупать одежду в Кулёминске было чистым безумием. Молодые продавщицы когда-то учились у Алексея Палыча, а не очень молодые учили у него своих детей сейчас. Конечно, не все они знали, какого возраста у учителя внук. Но всех и не надо, достаточно одной.
После вчерашней беседы с мальчиком Алексей Палыч не так уж боялся, что в его отсутствие с ним что-то случится. Если те сумели отозвать ребёнка, брошенного в реку, то, наверное, и этому не дадут погибнуть.
На этот раз в портфеле учителя на всякий случай лежали две булочки с маком и четыре сосиски, купленные в школьном буфете.
– Вот что, Боря, – сказал Алексей Палыч, подойдя к школе. – Пройдись-ка ты по этажам на всякий случай, вдруг он ещё не ушёл.
В школе было пусто и тихо. Но проникнуть дальше вестибюля Борису не удалось. Его атаковала Ефросинья Дмитриевна, которая тряпкой вытирала пол.
– Ты куда? – сказала она грозно.
– Я? – Борис думал недолго. – Я в кабинет физики. Учитель велел прибор принести.
– Это какой ещё прибор?
– Физический.
– Понятно, что физический. А какой такой учитель? – спросила Ефросинья Дмитриевна, хотя прекрасно знала какой.
– Алексей Палыч, – покорно ответил Борис.
– Куда принести?
– К нему домой.
– Как же ты в кабинет попадёшь, ломать будешь, что ли?
– Он мне ключ даёт.
– А разве это порядок, чтобы ученикам ключ давали?
– Вы же знаете, что я ему помогаю.
– Ничего я не знаю, – сказала Ефросинья Дмитриевна, хотя прекрасно знала и это. – Мне вот никто не помогает, одна на всю школу.
– А в школе больше никого нет?
– Кто ж тут сейчас может быть? И не пущу никого. И учителя твоего не пущу. Вам бы только топтать. Вон пожарник только что ушёл, шлялся тут по чистому, наследил хуже медведя. Теперь ты будешь топтать?
– Тогда я не пойду, – сказал Борис.
– Ладно уж, иди, только ноги вытри.
Но задача была выполнена, идти наверх не имело смысла.
– До свидания, – сказал Борис, направляясь к выходу.
– Борька, – пригрозила вдогонку Ефросинья Дмитриевна, – я матери-то скажу.
– Что вы скажете? – спросил Борис от двери.
– А вот… это самое…
– Не говорите, пожалуйста, – попросил Борис.
– Чего не говорить? – с интересом спросила Ефросинья Дмитриевна.
– А вот… это самое…
Борис вышел, оставив Ефросинью Дмитриевну без последнего слова. Неуместная эта шуточка ещё отольётся двоим заговорщикам, ибо неясное, крошечное подозрение зародилось в голове Ефросиньи Дмитриевны. Что за подозрение, она не знала сама. Просто возникла и связалась в уме цепочка: Борис – кабинет – Алексей Палыч – пожарный инспектор.
После условного стука дверь в подвал отворилась, и Борис увидел растерянного Алексея Палыча, который молча посторонился, пропуская Бориса.
Лаборатория выглядела так, будто в ней повеселилась парочка обезьян. На столе и под столом валялись перепутанные провода. Из приборов на столе была сложена башня, грозившая вот-вот развалиться; инструменты, раньше аккуратно развешенные над верстаком, теперь были разбросаны по полу; даже шкаф был сдвинут со своего места.
Но всё это было не главной новостью.
Возле стола стоял мальчик лет восьми, почти ровесник Серёги. Он был закутан в одеяло, молча наматывал на палец кусок провода и изредка шмыгал носом. На лице его застыла обида.
– Опять вырос, – сокрушённо сказал Алексей Палыч.
– Ты зачем всё это наделал? – сурово спросил Борис.
– Я играл.
– Разве приборы для игры?
– Мне Палыч уже говорил. – Мальчик тяжело вздохнул. – Теперь ты говоришь. Я не знал…
– Мы тоже не знали, что ты вырастешь.
– Разве я вырос? – спросил мальчик.
– Ты что, смеёшься?
– Разве нужно смеяться? – спросил мальчик.
– Перестань дурака валять!
– А ты не поздоровался. Мне Палыч говорил, что, когда приходишь, всегда нужно здороваться.
Борис мельком взглянул на учителя. Тот пожал плечами.
– Ну, привет, привет, – усмехнулся Борис. – Что ещё скажешь?
– Привет, – дружелюбно сказал мальчик. – Ты только не говори так громко. Мне это почему-то неприятно.
– Почему-то? – иронически переспросил Борис.
– Да, – серьёзно ответил мальчик. – Только я не знаю почему.
Алексей Палыч положил Борису на плечо руку.
– Боря, – сказал учитель, – ты всё-таки с ним помягче. Ты не забывай, кто он.
– Алексей Палыч! – возмутился Борис. – Что ж так всегда будет?! Он будет всё ломать, а его по головке? Если бы я столько наломал!..
– Ты и ломал, – сказал Алексей Палыч. – Пылесос, например.
– Правильно, – согласился Борис. – Но сколько мне было лет – и сколько ему.
– А сколько ему? – спросил Алексей Палыч.
– Сколько тебе лет? – спросил Борис.
– Не знаю. А сколько нужно?
Борис ничего не ответил, только вздохнул – усталым таким, родительским вздохом. Он был очень сердит в эту минуту. Ведь столько труда затрачено на лабораторию. Его личного труда и его выдумки. И тут появляется какой-то дурачок с какой-то дурацкой планеты и наводит свои порядки, вместо того чтобы подарить летающую тарелку или хотя бы лучевой пистолет. Правда, мальчишка не спорит и выглядит виноватым, но это почему-то злит ещё больше. Не будь здесь Алексея Палыча, космический гость получил бы пару затрещин.
Воспользовавшись минуткой молчания, Алексей Палыч вытащил из портфеля булочки, сосиски и протянул их мальчику.
– На, поешь.
Мальчик взял одну булочку.
– Когда тебе что-то дают, нужно говорить «спасибо», – сказал Борис.
– Спасибо, – повторил мальчик и завертел булочку в руке, не зная, что с ней делать.
– Кусай, – сказал Алексей Палыч и щёлкнул зубами, показывая, как нужно обращаться с булочкой.
Мальчик откусил кусочек, проглотил и положил булочку на стол.
– Не хочу.
– Ты что, вообще никогда не ешь? – спросил Борис.
– Я могу. Но я не хочу.
– Хочу, не хочу – это всё на твоей планете осталось, – строго сказал Борис. – У нас нужно есть.
Мальчик, морщась, проглотил и булочки, и сосиски. И лицо его, пока он ел, снова чем-то напомнило Борису брата Серёгу, когда тот попадал в безвыходное положение.
– А теперь, – сказал Борис, – давай наводить порядок. Ты будешь всё ставить на место, как было. Чего не понимаешь, спрашивай. Мы тебе поможем. Так, Алексей Палыч?
– Так, так… – согласился Алексей Палыч, глядя на Бориса внимательно, будто открыл в нём что-то новое. – Так, давай попробуем.
Пока лаборатория принимала нормальный вид, в ней ничего интересного не произошло.
Но в это время поблизости происходили другие события, от которых и в лаборатории скоро станет интересно.
Дело в том, что разведка Бориса оказалась точной только наполовину: пожарный инспектор на самом деле ушёл из школы, но он собирался в неё вернуться.
Часа два он бродил по школе, осматривал распределительные щиты, проводку, выворачивал пробки и даже иногда зачем-то нюхал. Ничего опасного в пожарном смысле ему обнаружить не удалось. И никто не заподозрил, что в смысле этом наиболее опасным являлся сам инспектор.
Ибо в груди у него бушевал пожар.
Пожар этот разгорался постепенно в течение ночи. Накануне вечером инспектор закусывал селёдкой и съел их четыре штуки.
Пожар не удалось потушить утром ни холодным молоком, ни кефиром.
Мучась от сжигавшего его внутреннего огня, инспектор ходил по школе. Даже огнетушители вызывали у него воспоминания о чём-то шипучем, прохладном, приятно освежающем горло. Наконец инспектору стало невмоготу бороться с внутренним пламенем. Так и не осмотрев подвал, инспектор устремился в столовую, решив вернуться попозже.
Пока инспектор глоток за глотком поливал пивом пылающий внутри костёр, в лаборатории инструменты и приборы постепенно возвращались на свои места. Когда же он решительным шагом подошёл к двери и подёргал её, то предпринимать что-либо было уже поздно.
– Кто там? – спросил Алексей Палыч.
– Инспектор…
Спрятаться в лаборатории было совершенно негде.
Спустившись на три ступени, инспектор увидел троих людей: двух ребят и одного взрослого, которого знал довольно давно.
– Ну, как тут у вас в нашем смысле? – спросил инспектор, протягивая Алексею Палычу руку.
– По-моему, всё хорошо. Сам делал, в соответствии с наставлением, – почтительно сказал Алексей Палыч, кося глазами в угол, куда Борис успел затиснуть мальчишку.
– Ну, это мы посмотрим, хорошо или плохо. Силовой ввод есть?
– Вот, к станку.
Инспектор подтащил табуретку в угол.
– Ну-ка, мальчик, подвинься, – попросил он, отодвигая рукой пришельца.
Как ни старался Борис заслонить мальчишку, взгляд инспектора всё же скользнул по невысокой фигурке, закутанной в одеяло. Только скользнул, не более.
Проверив ввод силового тока, инспектор занялся остальной проводкой. Он влезал на верстак, на стол, светил в тёмных местах своим фонариком.
Инспектор работал не спеша, добросовестно, не отвлекался, задавал вопросы только по делу, но, видно, какая-то посторонняя мысль сверлила его затылок. Какую-то ненормальность, желание что-то скрыть ощущал инспектор во всеобщем молчании… От инспектора почти всегда пытались что-то скрыть. Но ведь здесь проводка-то была в полном порядке!
Наконец инспектор нащупал эту мысль. Он развернулся на табуретке.
– А чего это вы мальчишку в одеяло закутали?
– Видите ли… – пробормотал Алексей Палыч. – Это в целях…
– Репетиция, – быстро сказал Борис первое, что пришло ему в голову.
– Ага, ага, – согласился инспектор, сразу утрачивая любопытство; репетиция была словом привычным, житейским; во Дворце культуры инспектор бывал часто.
Осмотр заканчивался. Инспектор поковырялся в щитке с пробками, слез с табуретки, потёр ладонь о ладонь.
– Вроде всё в норме. Хотя не мешало бы вас и оштрафовать.
Оживший было Алексей Палыч снова завибрировал:
– За что же нас штрафовать?
– А так. Для порядка. Чтобы не репетировали.
Последнюю фразу инспектор произнёс в шутку. Он даже улыбнулся, что в практике инспекторов равносильно дикому хохоту. Но его собственные слова самому же ему кое-что напомнили.
– А почему вы тут репетируете? – спросил он, отыскивая глазами мальчишку.
– Это мой брат, – быстро сказал Борис.
– Ага, – кивнул головой инспектор, которому слова Бориса ровно ничего не объясняли. – Брат – это хорошо.
Попрощавшись с Алексеем Палычем, инспектор ушёл, унося смутное ощущение, что в лаборатории всё-таки есть какой-то непорядок.
Алексей Палыч запер дверь и вытер платком лицо.
Борис хлопнул мальчика по спине. Тот посмотрел на Бориса с удивлением.
– Ты молоток, – сказал Борис.
– Молоток? – повторил мальчик.
– Молоток – это значит молодец. Молодец, что молчал. А то бы мы погорели.
– Погорели? – снова спросил мальчик.
– Ну, засыпались бы, понимаешь?
Мальчик отрицательно покачал головой.
– Засыпались – это значит… – уже с некоторым раздражением сказал Борис. – Это значит… это значит… – Борис умолк, взглянув на Алексея Палыча, и увидел, что тот улыбается.
Борис нахмурился.
– Засыпался – это означает, что… – начал Борис, как на уроке. – Что… что человек хочет что-то скрыть, а его… разоблачают. Ты молчал, и поэтому ты не засы… поэтому инспектор не догадался, что мы тебя скрываем.
– Теперь понятно, – сказал мальчик. – Это же очень просто. Удивительно, что я сразу не понял.
– Ты бы лучше подключился, тогда не придётся объяснять по десять раз, – посоветовал Борис.
– Подключился? А что такое – подключиться?
– Да не темни ты! – тоскливо сказал Борис. – Ведь мне же Алексей Палыч всё рассказал. Ты и сам слышал.
– Я слышал, – согласился мальчик. – Но я всё равно не понимаю, что такое «подключиться». А ещё больше не понимаю, что такое «темнить».
– Темнить – это значит скрывать правду! – заорал Борис. – А говорить «ещё больше не понимаю» – неграмотно! Надо говорить «ещё меньше понимаю»!
– Ты опять говоришь очень громко, – сказал мальчик. – Когда ты говоришь громко, я ещё меньше понимаю. Но я не скрываю правду.
Борис, обессилев, плюхнулся на табурет. Он посмотрел на Алексея Палыча, словно призывая того в свидетели тупости инопланетных жителей.
Другой бы на месте Бориса мог насладиться чувством превосходства; это чувство согревает души многих людей. Некоторые способны годами копаться в себе, выискивая, чем же они лучше других. Есть и такие, кто может потратить на это всю жизнь. И тогда, устав от поисков, они неожиданно обнаруживают это превосходство. Им, к сожалению, оказывается возраст.
Борис Куликов был не из этой породы. Он умел работать. Он знал, что может и чего не может. Если кто-то из его одноклассников не мог решить несложную задачу по математике, Борис не хохотал и не издевался над ним. Но и не помогал. Таких он просто не замечал. Борис всегда шёл вперёд. На этом пути он никого не отталкивал, но никого и не увлекал за собой. Он делал своё дело, и из этого всегда что-нибудь получалось. Теперь же с мальчишкой не получалось ничего. И даже Алексей Палыч, с которым всё всегда у Бориса ладилось, теперь ничего придумать не мог, а плыл по течению.
Вместо того чтобы посочувствовать, Алексей Палыч сказал:
– Боря, а ведь ты не соврал, когда сказал инспектору, что мальчик твой брат. Вы и есть братья – по разуму.
– У меня таких братьев целый класс, – буркнул Борис. – Только они умнее.
– Боря, я понимаю тебя, – стараясь говорить как можно мягче, произнёс Алексей Палыч. – Я тем более понимаю тебя, потому… ну, потому что видел много разных ребят. Бывали и такие, от которых просто в отчаяние приходишь. Но они понимали, что делали. А наш гость не делает ничего назло. Он ведёт себя, как положено ребёнку: если не понимает – спрашивает. Неужели ты хочешь, чтобы его отозвали только за это? Для меня само это слово звучит как-то жестоко. Будто не отозвать, а убить.
Мальчик шевельнулся.
– Что такое «убить»? – спросил он.
– Это… ну как тебе объяснить… – сказал Алексей Палыч. – Это так, вроде отозвать.
– Отозвать?
– Да. Когда тебя отзовут, ты ведь с нами больше не будешь.
– Я с вами, – сказал мальчик. – Кто меня отзовёт?
Алексей Палыч многозначительно посмотрел на Бориса.
– Никто тебя не отзовёт, – сказал он. – Ты будешь с нами. Это была шутка.
– Что такое «шутка»?
На этот раз в затруднении оказался и Алексей Палыч.
– Боря, – сказал он, – ты у нас специалист по переводу с русского на русский. Может быть, попробуешь?
– Не могу я, Алексей Палыч[22], – взмолился Борис. – У меня и так в голове как будто каша. Я тебе потом объясню, – сказал он мальчику. – Ведь не горит у тебя?
– Не горит?
Борис застонал. Не голосом застонал, а так – внутренне. В школе ему давно уже объяснили, что русский язык богат и разнообразен. Но это был тот случай, про который говорят: «Язык мой – враг мой».
– Ты можешь обождать? – простонал Борис, на этот раз вслух. – Не обязательно, чтобы я всё немедленно объяснял.
– Я могу обождать, – послушно сказал мальчик. – Ты, Боря, хороший, когда не кричишь.
– А ты не слишком хороший, – сказал Борис. – Ты всё время растёшь. А это уже не шутка. Мы не знаем, какую одежду тебе доставать. Долго ты ещё будешь расти?
– Я не знаю, – тихо сказал мальчик.
– А я знаю, – решительно сказал Борис.
Взяв мальчика за руку, он подвёл его к стене.
– Алексей Палыч, какой рост ему лучше всего сделать?
– Я думаю, хорошо, если бы вы были примерно одного роста. Но каким образом…
– А это пускай он сам соображает. Или они пускай думают. – Борис показал пальцем наверх. – Посылают человека в такую даль без штанов, а мы должны изобретать. Может быть, они нас сейчас слышат? – Борис задрал подбородок и проговорил в потолок: – Эй, вы, товарищи, или пришлите одежду, или перестаньте его растить! – Спохватившись, Борис глянул на мальчика, но тот ничего не сказал. Борис поправился: – Или сделайте так, чтобы он не рос выше этой черты.
Борис прислонил мальчика к стене, встал с ним рядом и карандашом провёл на уровне своих глаз черту.
– Нормально? – спросил он учителя.
– Это было бы неплохо, – согласился Алексей Палыч.
– Ну и всё, можно покупать на такой размер.
– Ты уже, кажется, начал распоряжаться в космосе, – усмехнулся Алексей Палыч.
– Больше я ничего не могу придумать.
– Да я не в укор, – сказал Алексей Палыч. – Мне, например, это и в голову не пришло. Будем надеяться. Впрочем, у меня завтра свободный день, я с утра зайду сюда на примерку. А теперь давай по домам. Если нас будут домашние разыскивать да заглянут сюда, это может кончиться плохо. Мама ведь не инспектор, ей не докажешь, что он твой брат.
– А инспектор Серёгу знает, – беззаботно сказал Борис. – Серёга у пожарки по целым дням крутится. Ему там даже погудеть дают. Я ещё удивился, что инспектор ничего не сказал.
– Да как же ты тогда!.. Зачем же ты так сказал?
– А вы думаете, он их различает, маленьких? Я и сам-то не всех отличаю.
– Ну, ну, – только и мог выговорить Алексей Палыч. – Хорошо, если так.
Наказав мальчику ничего не трогать, не шуметь, не включать света и убедившись, что тот как будто бы всё понял, они вышли из подвала и заперли дверь. Всю дорогу до перекрёстка, где они должны были расстаться, Алексей Палыч молчал, что-то обдумывая. Борис уже собирался повернуть в свой переулок, когда Алексей Палыч сказал:
– Боря, ты мне так и не ответил… Мне кажется, эта история не очень тебе нравится. Точнее, тебе неинтересно. Я уже говорил: ты свободен. Тем более что скоро каникулы… Я хочу сказать, что ты никому ничего не обязан. Ни ему, ни мне.
– А вам интересно?
– Для меня это слово не подходит. В этом случае я не могу сказать «интересно» или «неинтересно». Слова вроде «должен» или «не должен» тут тоже не годятся. Просто у меня ощущение, что я как человек не имею права отослать его обратно. А ты как думаешь?
– Наверное, вы правильно говорите, – сказал Борис. – Я это понимаю, только сам так не думаю. Я хочу знать: для чего мы стараемся? Может быть, мы от него вообще завтра взорвёмся.
– Ты боишься?
– Не боюсь, а хочу знать: зачем? – упрямо повторил Борис.
Эту черту характера – упрямство – Алексей Палыч уже подмечал в Борисе. Правда, до сих пор она проявлялась в деле. Можно ли было назвать историю
– Когда-то братья Монгольфье запустили первый воздушный шар, – сказал Алексей Палыч. – На запуск собралось много народу. Среди зрителей находился Франклин. Увидев полёт, он сказал: «Не вижу, чтобы из этого могла получиться какая-то польза». А ведь он был великий учёный.
– Намёк понял, – сказал Борис. – Только вы тоже не ответили на мой вопрос. Я не боюсь. Не нужно мне никакой свободы. Я вам буду помогать, раз так случилось. Я никому ничего не скажу. Но если мы засыплемся…
– Ты хочешь сказать: нас разоблачат? – улыбнулся учитель.
– Я хочу сказать: мы можем влипнуть, – ответил Борис. – За себя я не боюсь. А вот вы – учитель, вам мало не будет.
Алексей Палыч покачал головой.
– Нет, Боря, – сказал он, – дальше учителя меня всё равно никуда не пошлют.
На том заговорщики и расстались. И ничего существенного больше не произошло в этот день, если не считать…
Если не считать того, что как раз в этот момент у дверей подвала стояла Ефросинья Дмитриевна. Заставило её сюда прийти то смутное подозрение, которое возникло во время разговора с Борисом. Цепочка: Борис – кабинет – Алексей Палыч – пожарный инспектор – не привела её к какой-то определённой мысли. Мелькали несвязные соображения: Борька Куликов хотел пойти в кабинет, но не пошёл, когда ему разрешили; он же просил не рассказывать о чём-то матери; он же интересовался пожарным инспектором; или не интересовался, а она сама рассказала?
И ещё этот учитель… При чём тут Алексей Палыч? Ага, он просил принести к нему домой какой-то прибор. Но насколько Ефросинья Дмитриевна знала, физик перетаскал множество всякого барахла в школу, но чтобы из школы… Алексей Палыч – мужик неплохой, но вот ведро он ей не вернул… Стоп! Цепочка сразу рассыпалась, остальные действующие лица расплылись. Учитель не вернул эмалированное ведро, хотя ещё вчера обещал! Это была уже вполне конкретная мысль, и Ефросинья Дмитриевна сразу успокоилась. Зная, что учитель часто по вечерам копошится в подвале, Ефросинья Дмитриевна повернула туда по дороге домой.
Дверь была заперта на замок. Ефросинья Дмитриевна собиралась уже уйти, как вдруг заметила, что от подвального окна тянется тоненький синий лучик. Наклонно он уходил далеко в небо и там терялся. Конечно, она не могла догадаться, что всё было как раз наоборот. Не в небо, а
«Забыли выключить прибор, – подумала Ефросинья Дмитриевна. – Пожару ещё мне тут наделают».
Она прильнула лицом к стеклу, заглянула в дырочку. Окно изнутри было завешено газетой, но в ней тоже имелась дырочка – маленькая, как укол. Много разглядеть не удалось, но всё же Ефросинья Дмитриевна увидела как бы светящийся силуэт, окаймлённый как бы синенькими иголочками. Силуэт медленно угасал, пока не растворился в темноте.
Ефросинья Дмитриевна прижала к дырочке нос: горелым не пахло. В лаборатории было темно и тихо.
Лучик тоже исчез.
– Есть кто там? – спросила Ефросинья Дмитриевна, целясь губами в дырочку.
Тишина. Темнота. Молчание.
Постояв немного у окна, Ефросинья Дмитриевна направилась к дому.
Теперь она была уже точно уверена, что в лаборатории творится какое-то безобразие. Правда, на языке Ефросиньи Дмитриевны безобразием считался даже неплотно закрытый кран, из. которого капало по капле в час.
Но тут было что-то похуже.
На сей раз Ефросинья Дмитриевна ушла с твёрдым убеждением, что подозрения её были не напрасны: в лаборатории делались какие-то тёмные дела.
Наступило утро четвёртого дня с тех пор, как был установлен контакт.
На судьбе нашей маленькой планетки это никак не отразилось.
Не изменилась жизнь и в Кулёминске, который неторопливо вращался вокруг земной оси, подставляя бока восходящему солнцу. Взрослые кулёминцы уже шли на работу. Ещё ворочались в постелях школьники, которым теперь всё чаще снились каникулы. Вернулась с ночного дежурства вполне выспавшаяся Анна Максимовна. На кухне, брезгливо морщась, намыливала шею Татьяна – ей сегодня предстояло сдавать зачёт. Алексей Палыч по случаю свободного дня жарил на плите яичницу.
– Саша опять не ночевал? – спросила Анна Максимовна, когда сели за стол.
– У него рано утром полёты, – сказала Татьяна.
Анна Максимовна временно промолчала. Но Татьяна прекрасно понимала, в чей огород полетел камень. Некоторое время, сдерживая себя, она яростно кромсала вилкой яичницу. Из двух глазков она сделала четыре, потом – восемь, и на этом её терпение истощилось.
– Ты, мама, напрасно так беспокоишься. Меня мой муж вполне устраивает.
– Устраивает?
– Абсолютно!
– Ну-ну, – сказала Анна Максимовна. – Тебе виднее.
В голове Анны Максимовны было столько тихого, но упорного сопротивления, что Татьяна вышла из себя окончательно.
– И я раз и навсегда прошу, – сказала она звенящим голосом, – не будем больше обсуждать эту тему.
– Можно и не обсуждать, – согласилась Анна Максимовна. – И верно: поздно уже обсуждать.
Тут бы самое время было Алексею Палычу стукнуть кулаком по столу, чтобы подпрыгнули на нём ложки-тарелки. Но тогда это был бы не Алексей Палыч. Нет, так он не мог поступить. Ему, в его положении, вообще не надо было бы никак поступать. Но он мирно сказал:
– Аня, давайте не будем ссориться. Всем ведь нелегко: и тебе, и Танюшке. Тем более что у неё сегодня зачёт.
Тут очень хотелось бы написать, что Татьяна посмотрела на отца с благодарностью. Но это было бы неправдой. Правдой было только то, что она посмотрела. А точнее – метнула копьё из-под длинных ресниц, которые так нравились лётчику Саше. Отец-то уж совсем не имел права вмешиваться в дела взрослой дочери!
– Можно и не ссориться, – сказала Анна Максимовна. – Это ты верно заметил: женщинам всегда нелегко. Вот мужчинам полегче. У них времени много, они могут лялякать у пивного ларька, а могут продавщиц пугать. Вот, вроде тебя.
– Я – у ларька? – искренне изумился Алексей Палыч. – Да когда же я…
– Я говорю: продавщиц пугать.
– Каких продавщиц?
– А Клавдию из овощного. Я у неё вчера была. Она мне селёдки баночной оставила… «Прибежал, – говорит, – взлохмаченный весь, не то красный, не то зелёный… Кричит: „Чем ребёнка кормить, чем ребёнка кормить?!“ Я, – говорит, – испугалась; уж не с внуком ли вашим что случилось? А он весь стал бледный, затрясся и кричит: „Имени нет… имени нет три месяца!“ Я уж подумала, что у вас пожар или другое что… Вроде как не в себе человек».
С любопытством поглядев на отца, Татьяна отметила, что тот «весь стал бледный».
– Почему же – взлохмаченный? – растерянно спросил Алексей Палыч.
– Да уж не знаю почему.
– И когда я кричал на кого-нибудь?
– Ну, Клавдия и соврёт – не дорого возьмёт. Но ведь не всё же она наврала?
– Мама, – скромно сказала Татьяна, – мне кажется, что папа не может быть красным, взлохмаченным и зелёным. Кричать он тоже не умеет…
– Умею, – с тихой угрозой сказал Алексей Палыч, начиная понимать, куда клонит настырное чадо.
– Не умеешь. Но ты, мама, обрати внимание на одну вещь: он интересовался, чем кормить ребёнка.
– Ну и что? – спросила Анна Максимовна, ещё не успевшая связать все факты в единый узел.
– А то, что продукты у нас пропали…
– Не пойму я, что ты одно к другому лепишь. Продукты Андрюшины. Разве отец не знает, чем мы его кормим?
– Андрюшу – знает… – многозначительно сказала Татьяна.
– Татьяна! – повысил голос Алексей Палыч. – У тебя во сколько зачёт?
Татьяна поднялась из-за стола, повесила на плечо сумку и пошла к двери.
– Интересно, – сказала она, оборачиваясь, – как только я заговариваю о продуктах, ты сразу вспоминаешь о моей электричке.
Татьяна закрыла за собой дверь, но тут же приоткрыла её снова.
– Интересно! – сказала она. – И даже странно!
Дверь за Татьяной закрылась.
В эту минуту Алексей Палыч не возражал бы, чтобы она закрылась навсегда.
– Алексей, – тихо сказала Анна Максимовна, – это ты взял продукты?
– Ну я, – ответил Алексей Палыч.
– Зачем?
– Взял, – сказал Алексей Палыч. – Взял – принёс. Хотел купить – спросил… купил… забыл спросить… забыл купить… забыл принести… забыл отнести… Зелёным я не был. Бледным не был. Жёлтым не был. Не кричал. Не трясся.
– Зачем? – настойчиво повторила Анна Максимовна.
– Не скажу! – строптиво заявил Алексей Палыч.
Анна Максимовна опёрлась локтями о стол, упёрлась подбородком в ладони. Алексей Палыч увидел, что из глаз её катятся слёзы.
– Алексей, – проговорила она, – у тебя есть твой ребёнок.
Алексей Палыч, присев к жене, обнял её за плечи и поцеловал в ухо.
– Аннушка, – сказал он, – у меня нет моего ребёнка. Клянусь тебе в этом, чем ты только хочешь. Во всей Вселенной у меня нет детей, кроме Татьяны, чтоб ей зачёт сегодня не сдать. И не плачь, пожалуйста, попусту, иначе я тоже начну реветь. Ты посмотри, там же всё на месте, кроме одной банки.
– Правда? – воскликнула Анна Максимовна, и вопрос этот относился вовсе не к банкам.
– Честное слово, – сказал Алексей Палыч, и ответ относился не к банкам тоже.
– Ладно, – сказала Анна Максимовна, – пора Андрюшку будить. Бог с ней, с этой проклятой банкой.
Когда Алексей Палыч вышел из дома, земля слегка покачивалась под ним. И было это вовсе не оттого, что ось земная, как выяснили давно астрономы, немного пошатывается.
За четыре дня чувство опасности несколько притупилось. У входа в подвал Алексей Палыч уже не озирался по сторонам, но, войдя, дверь всё же запер.
– Палыч, привет, – сказал мальчик, и в тоне его явно слышалось удовольствие. – Я слышал, как ты идёшь. А вчера здесь был не ты.
– А кто же? – встревожился Алексей Палыч.
– Не знаю. Я слышал, как он уходил. Ты, Палыч, не бойся. Я ничего не трогал, не шумел и не включал свет. Я только посмотрел в эту дырочку. – Мальчик показал на окно, завешенное газетой.
– Как же он выглядел?
– Не так, как ты.
– Это ясно. Не сможешь ли ты его нарисовать?
Алексей Палыч подал мальчику листок бумаги и карандаш. К его удивлению, мальчик очень легко, несколькими штрихами изобразил женскую фигуру. Рисунок оказался настолько верным, что ошибиться было невозможно.
– Это не он, а она, – вздохнул Алексей Палыч. – Это женщина. Её зовут Ефросинья Дмитриевна. Что она делала?
– Ничего. Сказала: «Есть кто там?» Потом сказала: «Господи, господи». Потом ушла.
– «Господи, господи…» – пробормотал Алексей Палыч. – Этого ещё не хватало. Впрочем, всё равно пора тебя выводить отсюда. Ты уже не младенец.
Да, теперь уже нельзя было сказать, что перед Алексеем Палычем стоял младенец. За ночь мальчик подрос ещё и теперь стал ростом примерно с Бориса. Алексей Палыч подвёл его к стенке, к черте, проведённой карандашом. Всё было точно до миллиметра.
– Значит, у вас слышат, о чём мы говорим? – спросил Алексей Палыч.
– У нас? – переспросил мальчик, и на лице его было искреннее недоумение.
– Ладно, – сказал Алексей Палыч, – это не важно. Лучше скажи: ты ещё будешь расти?
– Теперь я знаю, почему Боря вчера говорил громко. Я не должен расти?
– Нам, вообще-то, не жалко, – пояснил Алексей Палыч. – Но ведь не можешь ты всё время ходить в одеяле. А мы не можем менять тебе одежду так часто.
– Теперь я знаю, – сказал мальчик. – Я не буду расти.
– Есть хочешь?
Мальчик засмеялся:
– Вчера – есть, сегодня – есть. Разве всегда нужно есть?
– Мы едим каждый день, – осторожно сказал Алексей Палыч.
– А я не хочу. Но если ты хочешь, давай буду есть.
Алексей Палыч смутился и зачем-то похлопал себя по карманам.
– А у меня как раз нет еды. Я сейчас принесу.
– Не нужно, – сказал мальчик. – Я никогда не хочу.
– Слушай… – Алексей Палыч вдруг запнулся. Безликое это обращение давно уже ему не нравилось. – Как тебя зовут?
– Не знаю.
– Как тебя зовут у вас, дома?
– У нас? – снова удивился мальчик. – Я тебя не понимаю.
– У каждого человека есть имя. Меня зовут Алексей Палыч…
– Тебя зовут Палыч, – поправил мальчик.
– Ну, пускай так. Борю зовут Борей. Тебя тоже надо как-то называть. Выбирай.
– Называй меня Палыч. Мне так нравится.
– Двух Палычей будет многовато. Лучше как-то по-другому назовём тебя.
– Тогда – Боря.
– Боря у нас уже есть. Ещё думай.
– Сенька-зараза, – сказал мальчик.
– Что?! – переспросил Алексей Палыч.
Мальчик кивнул в сторону окна.
– Там они всё время кричат: «Сенька-зараза, отдай мне! Сенька-зараза, не твой аут!» Наверное, Сенька-зараза хорошее имя, раз они всё время кричат.
– Не совсем хорошее, – сказал Алексей Палыч, решив не пускаться в объяснения. – Давай я попробую.
Алексей Палыч задумался. Может быть, инопланетное происхождение мальчика было тому виной, что в голове учителя всплывали любые имена, кроме русских.
– Феликс! – воскликнул Алексей Палыч. – На нашем языке это означает «солнечный»[23].
– Тогда и зови на нашем языке, – сказал мальчик. – Сенька-зараза мне нравится больше, но пускай будет Солнечный.
– Нет, – возразил Алексей Палыч, у которого тоже имелись свои слабости. – Феликс звучит гораздо лучше. У нас в Кулёминске ещё нет ни одного Феликса. Ты будешь первым. Согласен?
Мальчик согласился без особой охоты. Наверное, правду говорят, что первая любовь – самая сильная. Первой любовью Феликса продолжал оставаться Сенька-зараза.
– А теперь, Феликс, – сказал Алексей Палыч с некоторой торжественностью, – я иду за одеждой. А ты посиди тут тихо. Ладно?
– Посижу, – согласился Феликс.
Алексей Палыч направился к двери. Феликс его окликнул:
– Палыч…
– Да, Феликс?
– Они там бегают, кричат… – Феликс показал на окно. – А что они ещё делают?
– Они? Ну, ещё они учатся, спят, едят, смотрят телевизор, ездят на велосипедах, ходят в кино, просто бездельничают.
– Я тоже хочу бегать, кричать и учиться.
– Послезавтра каникулы, – сказал Алексей Палыч. – Учиться они перестанут.
– Я тоже хочу смотреть, ездить и просто бездельничать, – настойчиво повторил Феликс. – Ведь я такой же, как они. Это ты не такой.
– Ты прав, – подтвердил Алексей Палыч. – Ты такой, а я не такой. Но я был таким и поэтому тебя хорошо понимаю. Я тебе обещаю: ты будешь бегать, смотреть и всё остальное.
– Правда?
– Правда.
– И я увижу Сеньку-заразу?
– Обязательно.
– Когда?
– Скоро, – неопределённо пообещал Алексей Палыч. – Ты меня жди. Я вернусь часа через два.
Алексей Палыч ушёл. Точнее говоря, сбежал. Сбежал от вопросов, на которые ему всё равно придётся ответить…
Электричка привезла Алексея Палыча почти к самому магазину, который находился рядом со станцией. Надеясь, что уж здесь-то он знакомых не встретит, Алексей Палыч поднялся на второй этаж. В отделе верхней одежды не было ни одного покупателя.
– Будьте любезны… – обратился Алексей Палыч к девушке-продавщице, которая стояла за прилавком спиной к нему.
– Всё на стеллажах, – сказала девушка, не оборачиваясь.
– Я бы хотел спросить… – замялся Алексей Палыч. – Может быть, вы посоветуете? Я, видите ли, полный профан в этих вопросах. – И Алексей Палыч даже слегка хихикнул, как бы показывая, сколь ничтожен он сам и его попытка обеспокоить…
– Я же сказала: всё на стеллажах, – повторила девушка, не меняя позиции.
Тут следует сразу оговориться. Перед Алексеем Палычем стояла не бездельница и не грубиянка-продавщица – из тех, которые видят в покупателях своих личных врагов. И не бездушная это была девушка, и не какая-нибудь уродина со скверным характером. Если разобраться, то виноват был сам Алексей Палыч. Просто зашёл он не вовремя. Девушка была занята важным делом: в маленькое зеркальце она рассматривала прыщик, вскочивший у неё на левой брови. Одновременно она решала важный вопрос: сковырнуть или оставить? Поэтому каждому должно быть понятно, что Алексей Палыч со своими делами был ей ни к чему.
Однако и Алексея Палыча можно понять. Деваться ему было некуда.
– Простите, но я хотел бы…
– О господи! – сказала продавщица, оборачиваясь. – Никакой совести у людей нет! Вам же русским языком ска… – И вдруг лицо девушки из скучного и недовольного мгновенно превратилось в приветливое и улыбающееся. – Алексей Палыч, здравствуйте! – сказала она. – Что бы вы хотели, Алексей Палыч?
Алексей Палыч напрягся, вспоминая, как зовут его бывшую ученицу.
– Здравствуй, Клава, – осторожно сказал Алексей Палыч и понял, что угадал. – Мне бы комплект одежды для мальчика.
– На какой возраст?
– Примерно на такой. – Алексей Палыч отметил рукой высоту на уровне своего плеча.
– Сорок второй, – определила Клава. Она огляделась и добавила шёпотом, хотя в отделе по-прежнему никого не было: – Есть джинсовый костюм…
– А это хорошо? – спросил Алексей Палыч, тоже невольно понижая голос.
– Да вы что, Алексей Палыч! – изумилась Клава. – Я последний оставила, для себя.
– Тогда, может, не надо, если последний?
– Да ладно уж, берите, – вздохнула Клава. – У меня ещё есть. Сорок один рубль.
– Ещё бы рубашку… Нет, две рубашки. И двое трусов. И две майки.
Клава выложила на прилавок несколько стопок белья.
– Выбирайте, пожалуйста.
Не успел Алексей Палыч отложить в сторону нужные вещи, как за спиной его послышался голос:
– Добрый день, Алексей Палыч. Тоже прогуливаете?
Алексей Палыч обернулся. Рядом с ним стояла учительница английского, та самая, которую он недавно чуть не сбил с лестницы.
– Здравствуйте, Елена Сергеевна. «Вас-то какого лешего сюда принесло?» – Последнюю фразу Алексей Палыч произнёс мысленно.
Елена Сергеевна опытным женским глазом впилась в незавёрнутый ещё костюм.
– Ой, и мне нужен точно такой же! Вот повезло!
– Последний, – сухо сказала Клава, которая у Елены Сергеевны не училась.
У Алексея Палыча не было ни малейшего желания, чтобы эта встреча осталась в памяти Елены Сергеевны.
Он умоляюще посмотрел на Клаву и даже чуть шевельнул веком, как бы вроде подмигнул.
– Последний… остался, – сказала Клава, доставая из-под прилавка точно такой же костюм.
– Спасибо вам, девушка, – растроганно произнесла Елена Сергеевна и приветливо посмотрела на Алексея Палыча. – А вы, Алексей Палыч, оказывается, не такой уж и нерасторопный. И как это вы пронюхали? Я уже полгода ищу.
– Ничего не пронюхал, – сказал Алексей Палыч. – И вообще, я тут случайно. И вообще, это я не для себя. Не для себя и вообще…
Взяв первое попавшееся бельё и костюм, Алексей Палыч вылетел из магазина. А чего было вылетать? Нечего было вылетать, потому что в памяти Елены Сергеевны прочно осели и джинсовый костюм, и бельё, которое нервно пошвырял в портфель Алексей Палыч.
Когда Алексей Палыч вернулся в лабораторию, он увидел такую картину: Борис и Феликс сидели за столом, между ними стояла шахматная доска с фигурами. Они спорили. В том, что шахматисты спорят, нет ничего удивительного – в шахматном кружке кулёминского Дворца культуры бывали даже и драки. Но вот о чём они спорили, Алексей Палыч понял не сразу.
– Разве я неправильно сходил? – спрашивал Феликс. – Ты же сам показывал, что конь ходит так.
– Правильно, но плохо, – отвечал Борис. – Я его бесплатно возьму.
– Бери, пожалуйста.
– Так не играют.
– Почему? – удивился Феликс. – Ты ведь объяснил: нужно взять как можно больше фигур противника. Я – противник. Вот и бери. Тебе ведь хочется взять?
– Мало ли, что хочется… Мне, может, хочется десять фигур взять!
Феликс аккуратно отсчитал десять своих фигур, сгрёб их с доски и протянул Борису:
– Бери десять, пожалуйста.
– Ну и с чем ты остался?
– У меня осталось шесть штук, – дружелюбно ответил Феликс. – Дать тебе ещё?
Борис снова поставил фигуры на прежнее место.
– Так не играют, – сказал он. – Ты пойми, я должен стараться взять у тебя, а ты у меня.
– Я стараюсь. Но ведь ты не даёшь. Ты дай, тогда я тоже возьму.
– Я же тебе объяснил! – повысил голос Борис. – Игра в том и заключается, чтобы не отдавать ничего!
– Ты опять говоришь громко, – сказал Феликс. – Я не понимаю. Хочешь взять – не берёшь. Нужно взять больше – нужно не давать ничего. Я хочу взять – нельзя. Ты хочешь взять – нельзя. Никто никому ничего не даёт, а взять нужно…
– Не взять – просто взять, а взять – слопать.
– Слопать?
– Ну съесть.
– Съесть? Разве это тоже едят?
– Выиграть, – простонал Борис. – Это называется «выиграть фигуру». Вот, смотри. – Борис снял с доски коня, а на его место подвинул свою пешку. – А теперь ты постарайся у меня что-нибудь выиграть.
– Понимаю, – сказал Феликс. Он убрал с доски белого коня, а на его место переставил свою пешку, которую от коня отделяло пять клеток.
Борис смахнул с доски фигуру на стол.
– Вот и поговори с ним, – сказал он, обращаясь к Алексею Палычу.
Феликс не обиделся. Похоже даже было, что он обрадовался.
– Теперь ты взял все, – сказал он. – Теперь ты доволен?
– Все?! – заорал Борис. – Все у меня и дома были. Незачем было их приносить.
– Если незачем, то зачем принёс? – спросил Феликс.
– Да, с тобой не соскучишься! – сказал Борис.
– Тебе со мной весело?
– Ещё и как… – вздохнул Борис.
Алексей Палыч решил, что наступило время вмешаться. За Феликса он не опасался: кажется, у того был спокойный характер. Алексей Палыч решил пощадить нервы Бориса. Нервы эти, как понимал учитель, скоро потребуются все до единого.
– Боря, – примирительно сказал Алексей Палыч, – ты представь, что попал в незнакомую страну. И вот тебя учат играть в круглики…
– Какие круглики?
– Ну, допустим, у них такая игра.
– Буду делать, как они, и научусь.
– Вот как раз в шахматы так нельзя. Если ты будешь повторять ходы противника, то обязательно проиграешь. Уметь играть и уметь обучать игре – это совершенно разные умения. И давай договоримся – не нервничать. Думаю, что умение обучать нам понадобится в ближайшее время больше всего. В особенности тебе. Но об этом мы поговорим позже. А теперь давай займёмся примеркой.
Когда Феликса переодели, вид у него оказался приличный. Даже слишком приличный, словно его только что вынули из витрины.
– Ну как? – спросил Алексей Палыч.
– Ничего, – ответил Борис. – Если бы ему немного штаны запачкать… курточку порвать… ботинки грязью потереть…
– А вот это он сделает уже с твоей помощью, – сказал Алексей Палыч. – Боря, мне кажется, что мы больше не имеем права его здесь держать. Иначе всё это не имеет смысла. И ещё я тебе вот что хочу сказать: он сейчас примерно твой ровесник и ты ему нужен больше, чем я.
Арсений Петрович Куликов работал на кулёминской фабрике игрушек. Был он роста весьма небольшого, и в Кулёминске про него говорили: фабрика игрушечная и директор тоже игрушечный.
Люди маленького роста часто бывают обеспокоены этим больше, чем им самим бы хотелось. Чтобы компенсировать этот, с их точки зрения, недостаток, они стараются выделиться в чём-то другом: например, красят бороды в рыжий цвет или становятся художниками.
Арсения Петровича его собственный рост не смущал. Он спокойно отнёсся к тому, что стул в кабинете прежнего директора пришлось заменить, а сиденье нового «запорожца» приподнять чуть повыше. Благодаря тому, что его мало интересовало, насколько его шляпа возвышается над тротуаром, характер Арсения Петровича с годами почти не менялся. И в этом характере тоже было нечто игрушечное, а точнее – легкомысленное.
Это проявлялось в том, как он относился к воспитанию своих сыновей.
Арсений Петрович считал, что каждый человек, прежде чем стать взрослым, должен получить свою порцию шишек и синяков. Он знал, что существуют два вида ранений: одни остаются на теле, другие – в душе. Душевных ранений Арсений Петрович своим сыновьям не желал; к синякам на теле относился совершенно спокойно.
– Не поддавайся, Серёга! Дай ему сдачи! – советовал Арсений Петрович, заслышав пыхтение младшего сына, затиснутого старшим в узкую щель между диваном и печкой.
Серёга, вообще-то, не нуждался в советах. Он старался изо всех сил. Борис хорошо знал, что будет, если свёрнутого в крендель Серёгу отпустить хоть на секунду. Серёга извивался, как змей. Даже в этом положении он умудрялся укусить брата за палец или поддать коленом в живот.
Иногда Серёга делал вид, что сдаётся.
– Чур, – говорил он. – Больше не буду.
В первый раз Борис поверил ему. Он даже попытался проявить благородство и повернулся к брату спиной. Тут же он получил такой удар головой под лопатку, что не смог устоять на ногах. Серёга смеялся. Но недолго. Спустя несколько секунд он пролетел над столом, грохнулся о диван и сполз на пол. Другой бы на его месте мог что-нибудь сломать или вывихнуть. Но только не Серёга. Он скорчился на полу, закрыл руками лицо, и можно было подумать, что он потерял сознание. Когда же Борис к нему подошёл, то увидел в просвете между пальцами хитрый Серёгин глаз и едва успел отскочить в сторону.
Нога Серёги грохнула о ножку стола. Целил он, конечно, не в стол.
Укротить Серёгу было невозможно. Иногда в безвыходном положении он мог состроить жалостную гримасу. Но верить ему нельзя было ни на копейку.
В последнее время Серёга изменил тактику.
– Отпусти, писать хочу, – заявил он однажды.
И опять Борис поначалу поверил: а вдруг и правда?..
Серёга выбежал за дверь. Но только для того, чтобы набрать снега. Твёрдый снежок, миновав затылок Бориса, влепился в стену, точнее – в то её место, где висел фотографический портрет отца. Стекло в рамке разбилось – подлый Серёга не только скатал снежок поплотней, но ещё и намочил его в воде.
– Играть-то вы играйте… – сказал Арсений Петрович, очищая от снега своё лицо в молодости. – А вот вещи портить не надо. А ну, Серёжка, убрать. А ты, Борька, в другой раз держи его крепче – пускай в штаны писает.
Как видим, Арсений Петрович не рассердился. Очевидно, он понимал, что сейчас собирает плоды с тех деревьев, которые сам же вырастил.
При всём при том надо сказать, что Серёга без Бориса скучал. Это проявлялось в том, что Бориса он выслеживал чаще других и чаще расстреливал из своего автомата на батарейках. Да и Борис хоть и грозился разломать автомат, но всерьёз об этом не думал. Отношения между братьями были очень простыми. Борис спокойно выливал воду из своего ботинка и отвешивал затрещину младшему брату. Младший брат спокойно принимал затрещину, спокойно попадал старшему ногой под коленку и наливал воду в другой ботинок. При этом никакой злости друг к другу братья не испытывали.
Арсений Петрович хотел, чтобы сыновья росли мужественными и сильными.
– На одних стычках с Серёжкой мускулов не накачаешь, – говорил он Борису. – Сколько ты раз подтягиваешься на перекладине?
– Нисколько.
– То есть как – нисколько?
– Не пробовал.
– А ну, пойдём во двор.
Во дворе между двумя берёзами была укреплена железная труба, на которой по утрам упражнялся Арсений Петрович. Борис подтянулся два раза; второй – корчась от усилий и дрыгая ногами. Отец подтянулся одиннадцать раз.
– Мне мерзко на тебя смотреть, – сказал Арсений Петрович. – В лагерь. В спортивный лагерь немедленно!
Арсений Петрович всё любил делать немедленно. Но до лета тогда было далеко, и Борис не стал спорить. Отец быстро воспламенялся, но быстро и остывал. Ещё зимой он затеял обливание по утрам холодной водой. Он не стал приучать себя постепенно, а вышел во двор в трусах и вылил на себя подряд три ведра ледяной воды.
За завтраком он восхищался:
– Хор-рошо! Вы не представляете себе, как хорошо! Каждая жилочка играет. А бодрости сколько, бодрости!..
Легковой машины на фабрике игрушек не было, и вечером отца привезли на самосвале: у него оказалась сильнейшая ангина. Обливания прекратились. Но вот о спортивном лагере Арсений Петрович почему-то на днях вспомнил.
– Кончатся занятия – в лагерь, – сказал он Борису. – Я уже договорился. Великолепное место. Тренировки. Вода. Воздух.
– Мне и здесь воздуха хватает, – заметил Борис. – Зачем мне туда ехать, если я не спортсмен?
– Будешь спортсменом! Там из тебя сделают человека. Пока десять раз не подтянешься, домой не возвращайся. И побольше синяков, шишек побольше. Не скули, если больно, не поддавайся, если трудно.
– И я хочу в лагерь, – заканючил Серёга. – Я хочу с Борькой.
– Поедешь, – пообещал отец, – года через три. Даже заставлю тебя поехать, если будешь рыпаться.
Серёга из угла полоснул отца автоматной очередью. Отец, конечно, остался жив, и Серёга обиделся.
– А вот посмотрите… – пообещал он.
Серёгину туманную угрозу никто всерьёз не воспринял. И напрасно. Борис-то уж должен был знать, что младший брат ничего не забывает.
Борис мог от спортивного лагеря увильнуть. Отец пошумел бы, но справиться с ним можно при помощи мамы. Борис так и сказал Алексею Палычу. Но учитель посмотрел на дело совершенно иначе.
– Да это же то, что нужно, – сказал он. – Мы с тобой голову ломаем, что делать с Феликсом… А если вас вместе отправить?
– Его там сразу разоблачат, – засомневался Борис.
– Что значит «разоблачат»? Кому в голову может прийти, что он оттуда? Это мы с тобой знаем, да и то потому, что видели, как он появился. А ты посмотри на него со стороны: мальчик как мальчик, немного со странностями. Но у кого нет странностей? У каждого человека – свои особенности.
– Ничего себе особенность – не ест!
– Но ведь он может есть. Мы его предупредим. Он мальчик послушный. Если ты не согласен, предлагай свой вариант. Ты же сам понимаешь, что оставлять его в лаборатории нельзя. Вот тогда-то его наверняка обнаружат.
– Может, где-нибудь в лесу спрятать?
– Скоро дачники понаедут, грибы начнутся… Где ты спрячешь?
– Это верно, – согласился Борис. – Я в прошлом году два белых нашёл… Маленькие совсем, думаю – пускай подрастут. Даже листком прикрыл. На другой день пришёл – уже нет. Дачники эти везде шныряют.
– А главное, – сказал Алексей Палыч, – он должен быть среди людей. Я в этом совершенно уверен. Давай, Боря, думай. Если ты не согласен, я буду что-нибудь изобретать.
– Хорошо, я попробую. Только вы не обижайтесь, если не выйдет.
– Я не обижусь, – сказал Алексей Палыч. – Главное, чтобы он не обиделся.
Честно говоря, Борису ехать в лагерь совсем не хотелось. Спортом он не увлекался, без компании обходился довольно легко. На лето у него были другие планы. А теперь придётся ехать с мальчишкой в лагерь и быть возле него чем-то вроде папы и мамы. Мальчишка, конечно, забавный…
Но ни сейчас, ни в далёком будущем не видать, какой от него может быть прок.
В глубине души притаилась мыслишка: не так уж и плохо, если бы Феликса отозвали. Тогда и Алексей Палыч перестанет чудить, и займутся они вместе чем-нибудь стоящим. Хорошо, если сделалось бы это само собой. Обмануть Алексея Палыча – об этом Борис даже не думал. Но он не мог не думать о том, что с каждым днём Алексей Палыч всё больше заботится о мальчишке. Это Борису не нравилось.
С путёвкой для Феликса – на что втайне Борис надеялся – трудностей не оказалось. Всё обошлось удивительно просто.
– Он ваш родственник? – спросил начальник лагеря.
– Не совсем, – осторожно ответил Алексей Палыч.
– Знакомый?
– Он издалека, – сказал Алексей Палыч. – Его на лето не с кем оставить.
– Понятно, – усмехнулся начальник лагеря. – Как всегда, Алексей Палыч, вы за кого-то хлопочете. О себе только забываете хлопотать. Дело прошлое, но ведь мою квартиру и вам могли дать.
– Мне что-то говорили… – засмущался Алексей Палыч. – Но дом у нас ещё вроде приличный… Опять же – огород, картошка…
– Да ведь картошку-то вы не сажаете.
– Не сажаем, – согласился Алексей Палыч, – но всё-таки…
– Путёвку я сам выпишу, – сказал начальник лагеря. – В порядке исключения. А вы внесите на наш счёт в сберкассу восемьдесят рублей. Дороговато, конечно. Но скидку я вам оформить не могу.
– Зачем скидка? Не нужно никакой скидки, – заторопился Алексей Палыч, соображая, хватит ли у него денег. Деньги эти вот уже третий год копились – втайне от жены – на магнитофон для лаборатории. Часть их уже была истрачена на одежду.
– Мальчика как зовут?
– Очень просто – Феликс.
– А фамилия?
– А фамилии у него нет, – сказал Алексей Палыч и тут же мысленно стукнул себя кулаком по темени. – Ну, вы понимаете, я хочу сказать: нет такой звучной, такой красивой фамилии. Он – Солнечный.
– Очень даже оригинальная фамилия, – не согласился начальник лагеря, заполняя путёвку. – Вот, пожалуйста. Смена начинается завтра. Вы его сами приведёте?
– Нет, он придёт с моим учеником Куликовым Борисом. Вы их, пожалуйста, поселите вместе.
– Сделаем, – сказал начальник, пожимая руку бывшему своему учителю. – А помните, Алексей Палыч, как вы мне годовую тройку влепили в девятом?
– Давно было… – уклончиво сказал Алексей Палыч. – И потом, тройка – тоже отметка.
– Да, – ударился было в воспоминания начальник, – лихое было время…
Что хотел этим сказать его ученик, Алексей Палыч так и не понял. И в Гражданскую этот ученик не воевал, и в Отечественную ещё не родился. И вообще, окончил школу всего семь лет назад. Пока Алексей Палыч прикидывал, что такого лихого случилось семь лет назад, в кабинет кто-то вошёл. Алексей Палыч удалился, прибавив к своей шевелюре полтора седых волоса. Впрочем, виноват был он сам: фамилию можно было придумать и раньше.
Начался уже второй день каникул, когда Алексей Палыч, махнув рукой на все предосторожности, ясным утром вывел Феликса из подвала. Никто не заметил, как они выходили, а дальнейшее было не так уж и страшно. Любой школьник имеет право ходить рядом со взрослым, если он не голый или не завёрнут в одеяло.
Накануне, в день оформления путёвки, Алексей Палыч рисковал дважды.
Первый раз, когда вносил деньги в сберкассу. Там всё обошлось. Кассирша, разумеется, его знала, но для неё было вполне естественным, что люди всегда платят ей деньги, и она не выделила Алексея Палыча из общей очереди. Она лишь спросила:
– Куда?
– На счёт номер пятьдесят семь восемьдесят семь дробь четырнадцать, – бодро отчеканил Алексей Палыч.
– Принято, – сказала кассирша, выдавая квитанцию.
«В сберкассе обошлось», – с облегчением подумал Алексей Палыч. Может быть, он и зря так подумал. Он не видел, что кассирша, внося запись на счёт спортивного лагеря, вдруг подняла голову и взглянула поверх барьера на дверь, за которой только что скрылся посетитель. Она только сейчас осознала, что деньги ей платил Алексей Палыч.
Второй раз рисковал Алексей Палыч, покупая спортивные туфли для Феликса. Слегка обнахалившись, Алексей Палыч зашёл в кулёминский магазин культтоваров. Там он купил кеды тридцать седьмого размера и ушёл в уверенности, что и на этот раз он не «засыпался». Дальше события покажут, что уверенность эта была напрасной.
Ничего не подозревающий, в самом хорошем настроении, Алексей Палыч утром вывел Феликса из подвала. До начала экзаменов оставалось ещё больше часа, и возле школы никого не было.
Той же улицей, что когда-то шли они с Борисом, Алексей Палыч и Феликс двинулись к лесу. Там должен был ждать Боря.
– Теперь мы будем с тобой видеться не каждый день, – сказал Алексей Палыч.
– Ты уезжаешь? – спросил Феликс.
– Нет, у нас начинаются экзамены. Я не смогу приходить к тебе часто.
– Что такое «экзамены»?
– Феликс, – сказал Алексей Палыч, – сегодня у тебя начинается совсем другая жизнь. Там будет много ребят, таких, как ты. Но ты не всё у них спрашивай, если что-то не понимаешь. Всё спрашивать можно только у Бори.
– А Боря там будет?
– Боря всё время будет с тобой. Но там будут и взрослые. Ты должен делать всё, что они говорят. Ну и конечно, ты должен есть, как и все остальные.
Феликс поморщился:
– Это обязательно?
– Обязательно. Тогда ты будешь такой же, как они.
– Я буду бегать, играть, ходить, смотреть и бездельничать?
– Каждый день.
– А там будет Сенька-зараза?
– Возможно, – сказал Алексей Палыч, прикидывая, кто бы мог быть этот Сенька. Пожалуй, Семён Дегтярёв из седьмого. По вредности характера прозвище было ему в самый раз.
На опушке леса их ждал Борис. В руках он держал чемоданчик, в котором хватило места и для вещей Феликса.
– Я постараюсь вас навестить в ближайшее воскресенье, – пообещал Алексей Палыч.
– В ближайшее не пустят, – сказал Борис. – Родительский день – через две недели. Мне отец говорил.
– Меня пустят, – засмеялся Алексей Палыч. – За последние дни у меня обнаружилось столько связей… Боря, теперь всё зависит от тебя. По-настоящему я освобождаюсь только в конце июня. Вот тогда…
– А что тогда? – спросил Борис.
Но Алексей Палыч и сам не знал, что будет «тогда». А если бы даже и знал? Конечно, можно кое-что изменить в мелочах. В главном выбора не было: мальчик должен жить среди людей или отправиться обратно.
Глядя вслед удаляющимся ребятам, Алексей Палыч очень хотел, чтобы всё окончилось хорошо. Но что такое «окончилось» и что такое «хорошо», он тоже не знал. К стыду своему, Алексей Палыч не испытывал никакого чувства ответственности перед жителями нашей планеты. Ещё меньше его волновали заботы учёных, посвятивших себя «контактам». Алексей Палыч видел перед собой живого мальчишку – наивного и беззащитного. Хотелось, чтобы этот мальчишка нашёл своё неземное счастье. Но в чём заключалось это счастье – угадать было невозможно.
Борис и Феликс шли по тихой лесной дороге. Скоро на этой дороге, буксуя, завоют «жигули» и «москвичи» горожан. Потея и чертыхаясь, горожане будут вытаскивать свои машины из колдобин, стараясь проехать в лес как можно дальше. Они хорошо знали, что дальше грибов больше. Об этом знали десятки тысяч людей и очень удивлялись, когда им приходилось возвращаться с пустыми корзинами. Кулёминцы тоже кое-что знали. Они собирали грибы на окраинах и возле дорог. Завидев тихого старичка с полной корзинкой, горожане выскакивали из машин. «Где?» – настойчиво допытывались они. «А там», – охотно отвечал старичок. При этом он указывал на юг, если стоял спиной к северу, и наоборот, если стоял наоборот.
Но пока ещё первый гриб не был найден, и весть об этом не облетала город по телефонным проводам с обычной для таких случаев скоростью[24]. В лесу было пусто.
В кулёминский спортивный лагерь собирались ребята со всего района. Сейчас они уже уехали на автобусах и электричках. Но Борис и Феликс шли пешком. От Кулёминска до лагеря было всего три километра.
Феликс ещё раньше выслушал подробные наставления Алексея Палыча. Теперь он внимательно слушал Бориса.
– Это тебе не в подвале сидеть, – говорил Борис. – Там распорядок дня. В одно время все встают, в одно время все ложатся. Не вздумай по ночам куда-нибудь бегать. Все встают – и ты вставай. Когда будут занятия, делай, как все. Когда не будет занятий, держись поближе ко мне. Если тебя кто-нибудь тронет, скажи. Если сам будешь драться, не бей по морде – синяки остаются.
– По морде? – спросил Феликс.
– По лицу, – нахмурился Борис. – Хватит меня русскому языку учить.
– Я тебя не учу. Палыч сказал, чтобы я тебя слушался. А зачем бить по лицу? Ты Палыча бьёшь по лицу?
– Не говори глупостей: Палыч – учитель, его бить нельзя.
– А тебя Палыч бьёт по лицу?
– Я же говорю: Палыч – учитель, он никого бить не может.
– Тогда я хочу быть учителем, – сказал Феликс.
Борис собирался рассердиться – ему начинали надоедать глупости. Но тут же подумал, что терпение надо беречь. Ведь всё только начиналось.
– Ты не можешь быть учителем, – пояснил Борис. – Для этого надо много учиться. А ты даже читать не умеешь.
– Я умею читать, – возразил Феликс.
– Когда же ты научился? – скептически спросил Борис. – У себя дома, что ли?
– У себя дома.
Борис огляделся. Искать долго ему не пришлось. В лесу хватало всякого мусора. Борис поднял обрывок бумаги с крупными буквами.
– Читай, если такой грамотный.
– «Не засоряйте лес! Он ваш др…» – прочёл Феликс. – Боря, что такое «др…»?
– Друг, наверное, – догадался Борис и вдруг заметил, что Феликс держит текст вверх ногами. – Не так, – сказал он и повернул обрывок. – Вот как надо.
– Нет, не так, – возразил Феликс и вернул обрывку прежнее положение.
– Не воображай, что ты такой фокусник, – сказал Борис. – Крупные буквы и я могу читать вверх ногами. Ты вот это прочитай.
И снова далеко ходить не пришлось. Отбросив обрывок плаката, Борис тут же подобрал кусок газеты.
– Читай.
– Не засоряйте лес! Он ваш др… – сказал Феликс.
– Это ты уже прочитал, читай вот это.
– Я не читаю, а говорю, – сказал Феликс, показывая на обрывок, брошенный Борисом. – Лес наш др… а ты его засоряешь.
Борису показалось, что при этих словах Феликс едва заметно улыбнулся. Может быть, он соображает лучше, чем это кажется? Хотя нет, просто мальчишка ещё совсем тёмный и всё понимает буквально.
– Я тебе говорю – читай.
Феликс повернул текст вверх ногами и быстро прочёл:
– «…ершение нужно помнить: каждой брига… дует хорошо подготовиться… левым работам. Учитывая опыт прош…»
– Хватит, – прервал Борис. Он взял из рук Феликса обрывок, повернул его нормально и пробежал глазами. Всё было верно. – Кто же тебя так читать научил?
– Меня никто не учил, – сказал Феликс. – Я всегда умел читать. У себя дома, в лаборатории, я прочитал газету пять раз. Не смог прочитать только одну букву: там была дырка.
Борис постарался вспомнить. Да, газета, которой было завешено подвальное окно, висела вверх ногами: заголовок крупными буквами просвечивал внизу.
– Лучше бы ты совсем не умел читать, – вздохнул Борис. – Нет у меня времени тебя переучивать. Мы уже скоро придём.
На этот раз Борис не швырнул обрывок бумаги на дорогу. Стараясь сделать это незаметно для Феликса, он скатал обрывок в кулаке и сунул в карман. Ему легче было поступить так, чем снова объясняться с мальчишкой.
– Теперь слушай дальше, – сказал Борис. – В лагере будут девочки…
Начальник лагеря не забыл слова, данного Алексей Палычу. Он сам проследил, чтобы Бориса и Феликса поселили в одной комнате. Их кровати стояли рядом.
– Нравится? – спросил он ребят.
– Здесь очень хорошо, – сказал Феликс, вспомнив наставления Бориса.
Начальник удовлетворённо хмыкнул.
– Для вас старались, – сказал он. – Чем намерены заниматься у нас? Вы ведь оба без направления от спортшколы.
– Бегать, играть и бездельничать, – откровенно сказал Феликс.
Начальник засмеялся:
– Бегать – сколько угодно. Специализации по спортиграм у нас нет, но играть будете. А вот бездельничать мы вам не дадим. Бездельников мы не держим.
– А Палыч говорил… – начал было Феликс, но тут же замолк: был у него с Борисом такой уговор – молчать, если Борис наступит ему на ногу.
– Какой Апалыч? – спросил начальник.
– Алексей Палыч, – поспешил вмешаться Борис, пока Феликс ещё чего-нибудь не сморозил. – Его в школе так зовут: Апалыч – значит Алексей Палыч.
– Мы его так не звали, – сказал начальник. – Впрочем, времена меняются. Давайте устраивайтесь – и на медосмотр.
Начальник ушёл. Борис убрал пятку от ступни Феликса.
– Ты про Палыча забудь!
– Я не могу про него забыть.
– Тогда хоть молчи, про чего не спрашивают. Сейчас пойдём на медосмотр. Там отвечай только на вопросы, как я тебе говорил. Если ничего не спрашивают, молчи. Пускай лучше думают, что ты тупарь. Такие у нас попадаются.
В спальне начали появляться другие ребята. Феликс смотрел на них с восторгом. Они были такие же, как он. У некоторых были даже похожие костюмы. Знакомых Борису ребят пока не было, и нельзя сказать, чтобы он об этом жалел.
Возле медицинского пункта толпились девочки. Борис показал их Феликсу издали.
– Вон девочки стоят, про которых я тебе говорил.
– Я помню, – сказал Феликс, внимательно вглядываясь в девичью очередь. – Девочка – это «она». Но они совсем не похожи на Ефросинью Дмитриевну.
– Какую ещё Ефросинью Дмитриевну?
– Которая приходила вечером. Палыч сказал, что она тоже «она». Но она не такая, как они.
– Когда она приходила?
Феликс повторил всё, что уже говорил Алексею Палычу. Борис присвистнул.
– Вовремя мы оттуда смылись!
– Смылись?
– Ушли, – пояснил Борис. – Это приходила наша уборщица. Она не девочка, она старушка. Как бы тебе объяснить? Старушка – это такая девочка, которая уже старая.
– Понятно, – сказал Феликс. – Значит, девочка – это молодая старушка?
– Девочка – это девочка, – простонал Борис. – А старушка – просто старушка. Просто они обе женщины. Она – это женский род. Девочка потом станет старушкой, а старушка никогда уже девочкой не станет.
– Почему? – спросил Феликс. – Она не хочет?
– Если и хочет, то не может.
– Теперь понятно, – сказал Феликс.
Борис с подозрением покосился на Феликса.
– Может, тебе вообще всё понятно? Может, ты мне просто нервы треплешь?
– Может, и треплю, – сказал Феликс.
– Что?! – с угрозой произнёс Борис.
– Может, и треплю, – повторил Феликс, – а может, и нет. Я ведь сам не знаю.
– А откуда ты знаешь, что такое «трепать нервы»?
– А я и не знаю, – ответил Феликс. – Ведь я тебе только что об этом сказал.
Борис молча рассматривал Феликса. Ведь должно быть хоть как-то заметно, если человек врёт. Но глаза Феликса ясны и прозрачны, как и в первую минуту его пребывания на Земле. Глаза большого, доверчивого младенца.
С такими глазами врать невозможно.
Медицинский осмотр прошёл почти без происшествий. Ребят осматривали в трусах, и отсутствие пупка не было обнаружено. В остальном Феликс был не хуже других, а кое в чём даже получше: у него оказались не по возрасту сильные ноги и большой объём лёгких.
Вот с этим объёмом и получилось недоразумение, которого, к счастью, никто, кроме Бориса, не заметил.
– Набери полную грудь воздуха. Дуй сюда, – сказала Феликсу женщина в белом халате.
Борис, стоявший сзади, боялся, что сейчас Феликс начнёт задавать вопросы вроде «Что такое „дуй“?» или выяснять, где у него грудь. Но Феликс дунул без всяких вопросов.
– Великолепно! – сказал врач. – Даже слишком великолепно. Мальчик, ты не работаешь стеклодувом?
– Стеклодувом не работаю, – спокойно ответил Феликс.
– Подойти ко мне. Дыши.
Феликс послушно подошёл и подышал.
– Не дыши. Хорошо. Можешь идти.
Когда Феликс ушёл, Борис вздохнул с облегчением. Каждая лишняя минута в медкабинете грозила разоблачением беспупковости.
Когда же Борис вышел из кабинета, он обнаружил, что Феликс всё ещё не дышит. Он сжал кулаки, покраснел и сдерживался из последних сил.
На секунду у Бориса мелькнула мысль, что сейчас Феликс, как никогда раньше, похож на нормального человека.
– Дыши, дурачок, – с непритворной заботой сказал Борис. – Дыши, а то так и помереть можно.
Феликс вытаращил глаза на Бориса, покраснел ещё больше, но дышать не стал. Борис забеспокоился всерьёз.
– Феликс, дыши, говорю!
Феликс шумно выдохнул воздух. Вдохнул. Снова выдохнул. Снова вдохнул. И сказал:
– Спасибо, Боря. Я не знал, что так тяжело не дышать. Там в медпункте плохая девочка?
– Она не девочка, а врач, – пояснил Борис. – Чтобы дышать, разрешения не спрашивают. Нужно самому дышать, нечего пыжиться. Плохо бы тебе было, если бы я не пришёл.
– И дурачку тоже плохо?
– Какому дурачку?
– Которому ты дышать разрешил?
Опять с сомнением глянул Борис на Феликса, стараясь угадать на его лице притворство. Но притворства не заметил. Нужно быть артистом, чтобы так притворяться. Даже не простым артистом – заслуженным.
– Хватит, – сказал Борис. – Сегодня ты меня больше ни о чём не спрашивай. Договорились?
– Сегодня не буду, – послушно ответил Феликс. – Но ты не ответил на вопрос: где дурачок?
– Он здесь, – сказал Борис. – Я тебе его потом покажу.
На этот раз Борис имел в виду самого себя. Сейчас он просто не представлял, как выдержит целый месяц.
После ужина, который Феликс проглотил без всякого удовольствия, ребятам показали кино. На экране скакали лошади, трещали пулемёты; непобедимые мальчики побеждали взрослых врагов. Мальчики были настолько умнее взрослых, что не восхищаться ими было нельзя. Ребята смеялись и подпрыгивали на стульях. Им хотелось жить в то время, когда взрослых было побеждать так легко.
Феликс не смеялся. Несколько раз он открывал было рот, но пятка Бориса весь сеанс прочно покоилась на его ступне. В конце концов, Борис тоже имел право на отдых.
После отбоя ребята, уставшие от шумного и суматошного первого дня, быстро уснули. Уснул и Борис, растолковав Феликсу, что такое сигнал подъёма.
Утром Феликс под руководством Бориса застелил постель. Никто не обращал на них внимания: ребята ещё толком не проснулись. Борису тоже хотелось спать, но что-то разбудило его за несколько минут до горна. Он проснулся с тревожным чувством, с каким просыпаются люди, которых ждут неприятности. Он не сразу понял, откуда у него это ощущение, но, скосив глаза, догадался.
Неприятность лежала на соседней кровати, у стенки.
– Сейчас побежим умываться, – шепнул Борис. – Потом зарядка. Делай так, как все делают.
С разных концов лагеря к озеру бежали ребята. Феликс бежал рядом с Борисом: под ноги он не смотрел и два раза споткнулся.
– Не заглядывайся на девочек, – посоветовал Борис на ходу.
– Мне девочки нравятся, – на бегу ответил Феликс.
– Этого ещё не хватало, – буркнул Борис.
Борис понимал, что невозможно всё время держать Феликса в стороне от ребят, но для первого раза увёл его на дальний конец пляжа. Борис уже убедился, что Феликс, если ему показать, всё запоминал точно. Зубы, например, он почистил с первого раза. Но плохо выходило, когда он начинал действовать самостоятельно.
Намыливая лицо, Борис зажмурился, а когда промыл глаза, увидел, что Феликс откусывает кусочек мыла.
– Выплюнь, это нельзя есть!
Но было уже поздно. Когда Борис залез пальцами в рот Феликса, мыла там не оказалось.
– Допрыгался, – сказал Борис. – А если у тебя живот заболит? Ведь твой живот и показать никому нельзя. Особенно врачу.
– И не надо показывать, – ответил Феликс. – Она плохая девочка.
– Я тебе уже объяснял: она не плохая, она врач. Врач может даже сделать больно, а всё равно для твоей пользы.
– Боря, мне не нужно два раза объяснять, – сказал Феликс.
– Зачем же ты её девочкой зовёшь?
– А это шутка, – пояснил Феликс.
– Какая шутка? – возмутился Борис.
– Ты разве забыл? Ты мне обещал потом объяснить.
– Только шуток мне ещё твоих не хватало! Ты сначала научись соображать, что к чему! Тебе Палыч велел меня слушаться? Ты обещал?
– Я обещал.
– Тогда я тебе приказываю – никаких шуток. Понял?
– Понял, – послушно ответил Феликс. – А всё-таки девочки лучше, чем старушки? Да?
– Лучше, – отмахнулся Борис. – Только не вздумай задавать такие вопросы старушкам. Старайся спрашивать только меня.
– Я стараюсь, – сказал Феликс. – Но ты не всегда отвечаешь. Когда ты не отвечаешь, мне хочется спросить у других.
На пляже уже почти никого не было. Опаздывать на зарядку на виду у всех Борис не собирался.
– Хорошо, – сказал он, собирая остатки терпения. – Я постараюсь отвечать на все твои вопросы. Но ты учти – я тоже не всё знаю.
– Разве? – спросил Феликс. – А я думал, что всё.
Сказано это было всерьёз или в шутку, Борису раздумывать было некогда.
Зарядка прошла нормально.
За столом, кроме Бориса и Феликса, сидели ещё две девочки. Вчера этих девочек не было. Наверное, они приехали рано утром.
Феликс, как только уселся за стол, уставился на них так старательно, что будь у него четыре глаза, их тоже бы не хватило. Забыв о еде, он смотрел внимательно и неотрывно. Он не улыбался и не хмурился, а просто смотрел.
Нога Бориса под столом поехала вбок.
Честно говоря, девочки не слишком смутились. Это были закалённые девочки; им не раз приходилось выступать на районных и на областных соревнованиях; им уже пришлось пережить и свист, и аплодисменты; на них были тренировочные костюмы из чистой шерсти; мальчишек они видели и не таких.
Да, не таких – видели. Но было что-то странное в серьёзной внимательности этого парня.
Он не просто смотрел. Он смотрел так, будто хотел запомнить их на всю жизнь.
Сначала одна девочка, потом другая положили свои ложки на стол и переглянулись. Та, что была с короткими косичками, торчавшими вбок, спокойно спросила:
– Ну, что смотришь?
Борис придавил ногу Феликса посильнее. Это был намёк, чтобы Феликс отвернулся и начинал есть. Но для Феликса это означало только приказ молчать. Он молчал, хотя ему очень хотелось кое-что спросить.
Вторая девочка, с длинными волосами, пожала плечами.
– Разве не видишь? Мы ему понравились.
Это было выше сил Феликса. Он уже не чувствовал ногу Бориса.
– Вы мне понравились, – сказал Феликс, и изо рта его выплыл мыльный пузырь.
Девочки снова переглянулись. Это были заслуженные девочки, рассмешить их было непросто.
Пузырь тут же лопнул.
– Ты фокусник? – спросила девочка с косичками.
– Я Феликс, – ответил Феликс, и изо рта его выплыло два пузыря.
На этот раз пузыри не лопнули. Переливаясь радужными боками, они поплыли к потолку столовой. Девочки фыркнули. Но за остальными столиками пока ещё ничего не замечали.
Феликс заулыбался. Ему было приятно смотреть на девочек. Но сейчас он видел, что и девочки смотрят на него с любопытством. Они проводили пузыри взглядом, и Феликс понял, чем он заслужил их внимание.
Быстро сообразив, что количество пузырей зависит от количества выдыхаемого воздуха, Феликс дунул изо всех сил. Цепочка пузырей сорвалась с его губ. Покачивая боками, искривляясь, увеличиваясь в объёме, радужные шары поплыли над головой юных спортсменов. Теперь уже смеялись и за соседними столиками.
Дежурный воспитатель, он же тренер по лёгкой атлетике, зашарил глазами по столовой. А счастливый Феликс, не понимая, какая нависла над ним гроза, всё дул и дул, и пузыри вылетали из его рта сплошной цепочкой.
Тренер поманил Феликса пальцем. Феликс послушно подошёл.
– Ты что, думаешь, в цирк приехал? – спросил тренер.
Все на минутку притихли, ожидая, как выкрутится этот незнакомый парнишка.
– Я думаю, что приехал в спортивный лагерь, – вежливо сказал Феликс.
В ответе Феликса было ровно семь слов. И ровно семь пузырей разбились о широкую грудь тренера.
Не будь в столовой второго этажа, её потолок вполне мог подняться на воздух от хохота. Но тренер укрощал и не таких скакунов.
– Вон из столовой, – спокойно сказал он. – Подойдёшь ко мне после завтрака.
Проходя мимо девочек, Феликс смотрел на них, стараясь поймать их взгляды. Но девочки отвернулись. Тренер, выгнавший Феликса, был как раз их тренером.
После завтрака Борис пулей вылетел из столовой. Феликс стоял возле доски объявлений и выворачивал голову самым немыслимым образом, чтобы текст объявлений принял привычное для него положение.
Борис ткнул Феликса в спину и показал рукой за угол столовой.
– Что это такое! – прошипел Борис, когда они скрылись от выходящих из столовой ребят. – Тебя же выгонят из лагеря! Сколько Алексей Палыч старался. Сколько я старался! И всё теперь пропадёт из-за твоих пузырей! Ты зачем мыло жрал?
– Жрал? – с привычным уже для Бориса недоумением спросил Феликс.
– Ел, ел, ел… – горячо зашептал Борис. – Кушал, кушал, кушал… кушал, лопал, трескал, шамал… это всё одно и то же… – От волнения он начал отбивать рукой такт и, сам того не замечая, продолжал говорить стихами. – Если это непонятно, то катись домой обратно! Понял теперь?
– Я понял, что ему не понравились пузыри. Но зато всем остальным понравились. Все смеялись. Ведь если смеются, это хорошо? Разве может быть один лучше всех?
– Он не лучше. Он главнее.
– Главнее девочек?
– Феликс, – сказал Борис безнадёжным голосом, – если ты ещё раз… Слушай, Феликс, я тебя отправлю домой.
– В лабораторию? К Палычу?
– Нет. Я про тебя расскажу, и тебя отзовут.
– Куда меня отзовут? – безмятежно спросил Феликс, и Борис вспомнил, что Феликс перед ним беззащитен.
– Сейчас ты пойдёшь к этому человеку, – вздохнул Борис. – Ты ему скажешь: «Простите меня, пожалуйста, я никогда больше не буду хулиганить. У меня получилось не нарочно, я случайно уронил в кашу кусочек мыла».
– Но я не ронял в кашу мыло, – возразил Феликс.
– Так нужно, – сказал Борис. – Я тебе потом объясню. Говори только эти слова, и ничего больше, даже если тебя будут спрашивать. Иди, он выходит. И не говори всё подряд. Он скажет – ты скажи, он скажет – ты скажи.
Феликс направился к тренеру. Тот увидел его издали и остановился, заложив руки за спину. Феликс подошёл и встал молча.
– Ну? – спросил тренер.
– Простите меня, пожалуйста, – сказал Феликс.
– Допустим…
– Я никогда больше не буду хулиганить.
– Допустим и это.
– У меня это получилось не нарочно, я случайно уронил в кашу кусочек мыла.
– Предположим, поверил. Слушаю дальше.
Поскольку Феликсу было приказано ничего больше не говорить, пластинка пошла на второй круг.
– Простите меня, пожалуйста, – сказал Феликс.
– Ну, дальше, дальше…
– Я никогда больше не буду хулиганить.
– У тебя внутри патефон? – спросил тренер.
– У меня получилось не нарочно, я случайно уронил в кашу кусочек мыла.
Тренер внимательно посмотрел Феликсу в лицо и увидел чистый, инопланетный взгляд. Впрочем, тренер даже мысли не допускал, что над ним могут шутить.
– В столовой ты был похрабрее. Девочки тебе мои, что ли, понравились?
Феликс вздрогнул. Игла соскочила с пластинки.
– Девочки понравились, – радостно сказал Феликс. – А вам они тоже понравились?
Тренер усмехнулся:
– Ты вот что: пойдёшь в группу лёгкой атлетики. Посмотрим, как ты там будешь пузыри пускать.
Феликс вернулся к Борису.
– Ну, что он сказал?
– Сказал, что девочки…
– Помешался ты на девочках! Что он про тебя сказал?
– Сказал – пойдёшь в группу лёгкой атлетики.
– Значит, простил, – обрадовался Борис. – Пойдём вместе, мне всё равно где заниматься.
Надо сказать, что в спортивной жизни Кулёминска имелись свои особенности. Кулёминские руководители вовсе не считали, что их город должен выставить на Олимпиаду свою команду. В Кулёминске не было такого порядка, при котором все учителя физкультуры и все тренеры водят хороводы вокруг десятка способных, а остальные – пускай наживают горбы над учебниками. В Кулёминске старались помочь всем, кто хотел заниматься спортом. Это уменьшало количество чемпионов и рекордсменов. Но это увеличивало количество здоровых людей.
Конечно, в спортивный лагерь съезжались и чемпионы. Но были там и просто ребята, которые за лето научатся выше прыгать и бегать быстрей.
А заодно научатся правильно стоять (не сутулясь), правильно ходить (не шаркая ногами) и даже правильно дышать (грудью, а не животом).
Когда Борис и Феликс подошли к легкоатлетическому сектору, там уже собралась группа человек в тридцать. Знакомый тренер поставил их в строй, а сам отошёл в сторону, где на траве сидели девочки в синих тренировочных костюмах из чистой шерсти.
– Володя, – сказал тренер своему помощнику, – ты тут разберись, что к чему. Мы пойдём поработаем над стартом. Пошли, девочки.
Девочки поднялись и направились за тренером на беговую дорожку. Походка у них была ленивая и расслабленная; в руках они несли туфли, каких Феликс ещё никогда не видел: на подошвах туфель росли зубы.
– Зовут меня Владимир Антонович, – сказал помощник, одетый в костюм ещё более прекрасный, чем у девочек: по синим рукавам шла белая полоса. – Для начала подтяните животы и распрямите спины. Дегтярёв, что ты стоишь, как будто кочергу проглотил?
Строй зашевелился. Дегтярёв выпрямился, втянул до отказа живот и замер, изображая стопроцентное повиновение.
– Можешь дышать, – сказал Владимир Антонович. – И не паясничай. Никому не смешно, даже тебе самому.
При слове «дышать» Феликс шевельнулся.
– Это он дурачок? – шёпотом спросил он Бориса.
– Вроде того, – ответил Борис. – Ты с ним лучше не связывайся.
– Сейчас все разденутся, – сказал Владимир Антонович. – Пробежите два круга по стадиону. В лёгком темпе. Не старайтесь друг друга обгонять – это не соревнование, а разминка. У кого нет спортивной обуви, можно босиком. Разойдись!
Раздевшись, ребята выстроились на дорожке.
– Марш!
Феликс бежал первый раз в жизни. То, о чём он мечтал в подвале, свершилось: рядом с ним бежали такие, как он. Зачем всё это делалось, Феликс не знал, но это было прекрасно. Бежать было так легко, что Феликс постепенно стал выходить вперёд. Остальные уступать не хотели. Хоть и не соревнование, но они тоже прибавили. Однако Феликс без особых усилий скоро оказался впереди всех метров на пять. Феликс не знал, что такое соревнование. Но почему-то ему было приятно, что он бежит впереди всех. Великолепное чувство – чувство победы – охватило его. Но тут же это чувство столкнулось с более сильным.
На беговой дорожке, у линии старта, прохаживались девочки. Они посторонились, пропуская Феликса и остальных. Остальные убежали вперёд, а Феликс остановился. Он не мог пробежать мимо этих девочек. Но было похоже, что девочки его не узнали. А если бы и узнали? Зачем им нужен этот худощавый парнишка в длинных, неспортивных трусах? Девочки в синих костюмах продолжали разминаться, не глядя на Феликса.
– Ну, что скажешь? – спросил тренер.
– А что нужно сказать? – спросил Феликс.
Девочки не смотрели на Феликса. Но они не были бы девочками, если бы даже не глядя не знали, что этот парнишка таращится на них, как на чудо. Девочки переглянулись и засмеялись. А опытный глаз тренера машинально отметил, что паренёк дышит ровно и глубоко, хотя пробежал почти целый круг.
– Догоняй, догоняй, – сказал тренер.
Феликс побежал. Бежал он, с точки зрения тренера, безобразно: шаг укороченный, не размашистый; подбородок задран, грудь выпячена. Но догнал он всю группу ещё в начале второго круга.
На втором круге Феликс опять собирался притормозить, но тренер был теперь начеку. Лёгким шлепком пониже спины он послал Феликса на финишную прямую, и тот прибежал впереди всех метров на двадцать.
Владимир Антонович про себя это отметил. Но вслух он сказал:
– Я же говорил – не устраивать гонки. Ты мне всю группу загонял.
Некоторые из ребят, в том числе и Борис, повалились на траву.
– Не лежать, не лежать! Прохаживайтесь! – крикнул Владимир Антонович. – Впредь будете знать, когда пробежка, а когда чемпионат мира.
Запыхавшийся Борис подошёл к Феликсу.
– Бегаешь ты прилично, – сказал он. – Только бегай потише.
– А как это потише? Чтобы не слышно было?
– Помедленней. Особенно не выделяйся. Тебе нельзя.
– Не понимаю, – сказал Феликс. – Боря, ты всё время мне говоришь: это можно, а это нельзя. Почему ты говоришь только мне? Почему ты не говоришь другим, таким же, как я?
В голосе Феликса не было ни малейшей обиды. Он просто интересовался – почему?
– Потому что я тебе вроде бы друг.
– А что такое «вродебыдруг»?
– Господи, – сказал Борис, – не «вродебыдруг», а просто друг, не приставай. Потом объясню.
– Всё потом и потом… Ты говоришь «потом», а сам забываешь.
– Зато ты хорошо помнишь, – усмехнулся Борис.
Но Феликса сбить было не так-то просто.
– Я хорошо помню, – сказал он. – Разве это плохо – хорошо помнить?
Борис уже знал, что игра в вопросы-ответы могла продолжаться до вечера. Выручил на этот раз Владимир Антонович.
– Отдохнули? – сказал он. – Теперь давайте попрыгаем.
– Каким стилем? – осведомился Дегтярёв, который в любой компании привык быть главным.
– А каким ты умеешь?
– Перекидным, – сказал Дегтярёв, вычитавший это слово в газете «Советский спорт», которую выписывал отец.
– Прекрасно, – сказал Владимир Антонович. – Стиль вполне современный.
Планку на метровой высоте перепрыгнули все. Кроме Дегтярёва. Поплевав зачем-то на руки, Дегтярёв разбежался и прыгнул вперёд головой.
Стиля хватило ровно на первую половину прыжка. Хоть это и невозможно, но Дегтярёв умудрился остановиться над планкой в воздухе. Затем он обрушился на песок вместе с планкой.
– Попробуй без стиля, – посоветовал Владимир Антонович.
Но Дегтярёв был парнем самолюбивым. Ещё дважды он бодал головой воздух над планкой и дважды грохался на живот.
– Упорство – хорошее качество, – заметил Владимир Антонович. – Если это, конечно, упорство, а не упрямство.
– А у него упорство или упрямство? – спросил любознательный Феликс.
Владимир Антонович усмехнулся, но ничего не ответил. Он начал устанавливать планку повыше. Дегтярёв придвинулся к Феликсу и негромким голосом человека, привыкшего повелевать, посоветовал:
– А ты, деревня, заткнись.
В голове Феликса автоматически возникли сразу два вопроса: почему он «деревня», а не Феликс и что означает «заткнись». Но Борис уже прочно обосновался на его ноге. Феликс промолчал. Дегтярёв отошёл в сторону. Это вовсе не значило, что он простил.
На высоте сто двадцать осталось всего два человека. Это было естественно, потому что группу подобрали из новичков.
На высоте сто тридцать остался один Феликс. А дальше пошло: сто тридцать пять… сто сорок… сто сорок пять… сто пятьдесят.
Так и хочется написать, что Феликс взлетал в воздух, как птица. Но нет. Он перелетал планку в положении, которое можно назвать положением сидя. Он поджимал колени к животу и нелепо размахивал руками. Он падал на песок то боком, то на колени. Но планка оставалась на месте.
Напрасно Борис подмигивал и строил гримасы, показывая, что пора остановиться. Но Феликс намёков не понимал. Ему нравилось прыгать. Ему нравился спортивный лагерь и всё вокруг. Он был готов прыгать весь день.
Владимир Антонович не делал никаких замечаний. Это не имело смысла, потому что Феликс всё выполнял неправильно. Но с каждой новой высотой он всё более убеждался в том, что у мальчишки есть два важных качества: природная координация и отсутствие страха перед высотой.
С каждым новым прыжком Борис мысленно желал, чтобы планка слетела.
С каждым новым прыжком мрачнел Дегтярёв. Успех Феликса он расценивал как личное оскорбление.
Наконец на высоте сто пятьдесят пять планка упала. Ребята захлопали в ладоши, поздравляя Феликса с нечаянной победой. Сердце Дегтярёва сжалось от злости.
Оставив девочек, к месту прыжков приближался тренер. Он уже успел разглядеть кое-что издали.
– Хороший толчок, – сказал Владимир Антонович, кивая на Феликса.
– Я видел, – кивнул тренер. – И координация. Это от Бога. Остальное ноль, если не считать пузырей. На сколько он тянет по толчку, как думаешь?
– Сто восемьдесят пять – сто девяносто. Это прямо сейчас.
– Похоже, – согласился тренер, – толчок, если честно говорить, не просто хороший, а уникальный. Подойди-ка сюда.
Феликс подошёл к тренеру. Феликс улыбался. Этот человек ему нравился, потому что, как уже стало понятно, был повелителем девочек.
– Как тебя зовут?
– Феликс. Он думает, что меня зовут «деревня», но он ошибся, – сказал Феликс, показывая на Дегтярёва.
Дегтярёв чуть не взвыл. Немедленно отплатить доносчику он не мог, но мысленно поклялся сделать это при первой возможности.
– Ну, мы ещё посмотрим, кто тут «деревня», – сказал Владимир Антонович и крикнул: – Перерыв! У кого есть закурить?
Ребята с недоумением переглянулись. Впрочем, недоумевали не все. Большой ум и большая злость могут совмещаться в одном человеке. Но у Дегтярёва они не совмещались. Машинально он сделал шаг в сторону своей одежды.
– Дегтярёв, подойди ко мне. С одеждой, пожалуйста.
– Обыскивать, что ли, будете? – мрачно спросил Дегтярёв, когда до него дошло.
– Не буду, – сказал Владимир Антонович. – Сам отдашь.
Дегтярёв молча достал из кармана брюк пачку «Памира».
– И спички.
– А спичек нет, – злорадно сказал Дегтярёв. – Хоть обыщите.
– Мы тебе верим, – сказал тренер. – Но если я хоть раз увижу тебя с сигаретой, ты вылетишь из лагеря в тот же день. А сейчас иди поруководи. Видишь, без тебя в футбол никак не могут начать.
Это было правдой. Ребята ждали Дегтярёва. Почему-то они уже знали, что тот хорошо играет.
– Ты откуда? – спросил Феликса тренер.
– Из лаборатории.
– Что значит «из лаборатории»? Из какой лаборатории?
– Из лаборатории Алексея Палыча.
Тот вопросительно взглянул на Владимира Антоновича.
– Он не из нашей школы, – сказал Владимир Антонович. – Но начальник мне говорил, что Алексей Палыч хлопотал за какого-то парнишку. Наверное, это тот самый и есть.
– Где ты живёшь? – спросил тренер.
– Я живу в лагере.
– Я спрашиваю: где ты живёшь вообще? Где твой дом?
– Мой дом у Алексея Палыча.
Борис, переживая, маячил неподалёку.
Разговора он не слышал, но понимал, что ничего хорошего ожидать не приходится. Решившись, Борис подошёл поближе и поманил рукой Владимира Антоновича.
– Вы его не спрашивайте, – сказал Борис. – Он вам всё равно ничего не скажет. Ни где живёт, ни кто его родители…
Что говорить дальше, Борис не знал. Выручил его сам Владимир Антонович.
– У него дома случилось что-то неприятное?
– Просто жуть! – обрадовался Борис. – Жуткие неприятности!
– Понятно, – сказал Владимир Антонович, вернулся к тренеру и что-то шепнул ему на ухо.
– Ну, иди поиграй, – сказал тренер Феликсу. – Ты хорошо прыгал, мне понравилось. Теперь мы тебя будем учить прыгать не только хорошо, но и правильно. Сегодня этот парень развеселил всю столовую, – сказал тренер Владимиру Антоновичу. – Он пускал изо рта мыльные пузыри. Не слишком это похоже на человека, у которого дома трагедия. Тут что-то другое.
– Не трудно ведь выяснить и без него.
– Конечно, – согласился тренер. – Меня заинтересовал этот парнишка. Я выясню.
Футбольная площадка в лагере была уменьшенного размера. Но играть от этого было только веселей: мяч быстрей переходил от одних ворот к другим. Как и положено неумелым игрокам, ребята кучей носились за мячом; клубок игроков перекатывался по полю. В этой свалке мастерство Дегтярёва слегка затушёвывалось. Но всё же он чаще других получал мяч, чаще бил по воротам. Кроме того, он умел так себя вести, что ему невольно хотелось отдать мяч. Дегтярёв был из породы людей, которым остальные обычно подчиняются. Отбирая мяч, Дегтярёв не стеснялся: бил ногами, толкал в спину. А вот его не толкали. И не потому, что боялись. В группе имелись ребята и посильнее. Было в Дегтярёве нечто такое, что заставляло ему подчиняться.
Борис и Феликс, стоя возле ворот, наблюдали за игрой. Феликс подпрыгивал от восторга. Смысл игры он понял быстро. Но самое прекрасное заключалось в том, что игра содержала в себе всё, о чём он мечтал: тут можно было бегать, прыгать, ходить и даже бездельничать.
Последним как раз и занимался один из игроков команды-противника Дегтярёва.
– Да выгоните вы этого сачка! – посоветовал Дегтярёв, когда игра приостановилась. – Он всю дорогу на месте стоит.
Дегтярёва послушались. Кто-то позвал Бориса, но Дегтярёв вмешался и тут.
– Давайте попробуем вот этого, умного, – сказал он, показывая на Феликса. – Умный, хочешь сыграть?
Дегтярёв пригласил Феликса не случайно. У него были на этот счёт свои планы.
После того как Феликс объяснил, что его зовут не «умный», а совсем по-другому, игра началась.
Феликс наслаждался изо всех сил. Правда, мяч ему пока не доставался: пасов ему не давали, а отнимать мяч у противника Феликс считал неудобным. Но зато он бегал и прыгал! Этого ему хватало для полного счастья. Несколько раз за его спиной пробегал Дегтярёв. Тогда Феликс почему-то падал, иногда ушибался. Но он видел, что другие падают тоже, считал, что это входит в правила игры, и не обижался на Дегтярёва. Впрочем, Феликс и не знал, что такое обида. А вот Дегтярёв знал. Рубанув в очередной раз по ногам Феликса, он ждал, когда тот ответит и тогда можно будет начать драку. А Феликс падал на землю и счастливо смеялся. И Дегтярёв раздувался от злости.
Наконец Феликс получил мяч. Никто ему не пасовал, просто мяч случайно откатился к нему. Подождав секунду и увидев, что мяча у него никто не просит, он побежал к воротам. Так вышло, что Феликс находился в стороне от ребят. И когда он побежал, то догнать его никто не мог – бегал-то он быстрей всех. До ворот оставалось уже метров пять. И тут Феликс внезапно остановился. Он увидел, что вратарь протянул в его сторону руки, и подумал, что тот просит у него мяч. Отказать Феликс не мог. Он взял мяч в руки и протянул его вратарю.
Вратарь почему-то мяч не принял. Он ошалело смотрел на Феликса.
– Рука! – заорал Дегтярёв. – Штрафной.
Последние слова Дегтярёв произнёс уже в воздухе. Он прыгнул с разбегу, как будто остановиться уже не мог. Он летел головой вперёд, летел в своём «перекидном» стиле, только вместо планки теперь перед ним была спина Феликса. Спортсменам известно, что для игрока, который успел «сгруппироваться», столкновение с другим игроком почти безопасно. Опасно оно для того, кто столкновения не ожидает.
Дегтярёв сгруппировался: он подтянул колени и руки к животу и целил в спину Феликса не головой, а плечом.
Феликс, держа мяч в руках, влетел в ворота и растянулся. Удар о землю не причинил ему сильной боли. Но спина в момент удара Дегтярёва была у него расслаблена. А получать такие удары не любят даже взрослые футболисты.
Ребята стояли молча. Всем было ясно, что дело тут не в штрафном.
– Ну, давай, давай, – заторопился Дегтярёв. – Кто будет штрафной бить?
Дегтярёву не было жалко Феликса. Просто он понял, что перестарался.
С другого конца поля к воротам, почуяв неладное, спешил Борис.
– Зря ты, Сенька, – сказал один из ребят.
– А чего ему сделалось? Вот, смотрите, смеётся.
А Феликс и вправду, пересиливая боль, широко улыбался. Он встал и подошёл к Дегтярёву.
– Ты Сенька? – спросил Феликс.
– Ну? – буркнул Дегтярёв, не понимая, что случилось весёлого.
– Ты Сенька-зараза? – радостно улыбаясь, сказал Феликс.
– Че-го? – спросил Дегтярёв.
– Сенька-зараза! – с восторгом повторил Феликс.
Феликс ошибался. Семён Дегтярёв был вовсе не тем Сенькой, которым он восхищался, сидя в подвале. Случайное совпадение. Но Феликс не знал, что на свете бывают другие Сеньки, для него существовал только единственный.
Услышав такое оскорбление, Дегтярёв обрадовался. Теперь все видели, как он обижен. Теперь все понимали, что он вынужден защищаться.
Дегтярёв двумя руками толкнул Феликса в грудь, и тот упал на спину. Феликс всё ещё улыбался. Но уже и он начал понимать, что так не играют.
– Ты чего хочешь, Сенька-зараза? – спросил он дружелюбно.
Именно это дружелюбие окончательно взбесило Дегтярёва. Злость его кипела внутри, как смола.
– Зараза?! – заорал Дегтярёв. – Я тебе покажу заразу!
Дегтярёв замахнулся ногой. Он хотел пнуть лежащего на земле Феликса. Но не успел. В тот же момент он сам полетел на землю. Это Борис, не разбираясь, врезался в него с ходу.
На лице Дегтярёва впервые за весь день появилась усмешка.
– Двое на одного… – сказал он и вскочил на ноги.
Дрался Дегтярёв не слишком красиво: он пинался, захватывал руки, старался ударить в лицо головой. Борис был слабее, и ему порядочно доставалось. Кроме того, Борис не хотел драться: не было в нём сейчас настоящей злости для драки. Он защитил Феликса, и этого ему было достаточно. Больше всего он боялся, что драку заметит тренер. Наверное, этого боялись и остальные. Они обступили Бориса и Дегтярёва кольцом.
Издали донёсся свисток, призывающий ребят на занятия. Дегтярёв нехотя остановился.
– Это тебе задаток, Кулик, – сказал он. – Остальное после получишь.
Ребята направились к легкоатлетическому сектору. Дегтярёв гордо вышагивал впереди. Никто его не догонял, словно никто не хотел идти с ним рядом. Злость пополам с удовлетворением всё ещё булькала в Дегтярёве. Но он не знал, что именно сейчас, победив, он потерпел поражение.
Он не знал, что с этой минуты никто не будет проситься в его команду, что прекратилось уже молчаливое подчинение, что драться больше ему никто не позволит.
Как уже говорилось, в группе имелись ребята и посильней Дегтярёва.
Борис и Феликс плелись позади. Феликс видел, что Борис не такой, как всегда. Феликс догадывался, что произошло что-то необычное.
– Теперь я знаю, кого можно бить по лицу, – сказал Феликс.
– Кого? – машинально спросил Борис, потирая подбородок, куда Дегтярёв попал довольно чувствительно.
– Тебя.
– Это почему же?
– Потому что Сенька-зараза бил тебя по лицу.
– Он не зараза, – сказал Борис. – Он просто Сенька. Хотя и зараза, конечно. А бить он хотел тебя.
– Со мной он играл.
– Он хотел бить тебя. А со мной он дрался потому, что я за тебя заступился. Я ведь его первый ударил, вот он и стал драться.
– Значит, ты плохой? – спросил Феликс.
– Нет. Если бы я тебе не помог, он бы тебя избил ни за что. Это называется «заступиться». Это не плохо, а хорошо. Понимаешь?
– Значит, заступаться и помогать – это одно и то же?
– Умница, – мрачно сказал Борис, сплёвывая красной слюной.
– Всё равно не понимаю, – настаивал Феликс. – Заступаться и помогать – хорошо. Бить – плохо. Почему нужно делать плохо, чтобы сделать хорошо?
– Ты можешь помолчать хоть полчаса? – спросил Борис.
– Могу, – согласился Феликс. – Но я буду думать.
После перерыва Феликс занимался уже не так усердно. Он поглядывал то на Бориса, то на Дегтярёва; в голове его шла мыслительная работа. Когда занятия кончились и тренеры ушли, Феликс подошёл к Борису.
– Теперь я понимаю, – сказал он. – Сенька совсем не зараза. Он плохой. Он ещё хуже той девочки. Он хотел бить меня по лицу. А ты не хотел, чтобы меня били по лицу. Тогда он стал бить тебя.
– Всё правильно, – ответил Борис. – Сегодня я за тебя заступился, завтра – ты за меня.
– Почему завтра? – спросил Феликс. – Я могу сегодня.
Феликс подошёл к Дегтярёву и, ни слова не говоря, врезал ему кулаком в живот. В лицо он ударить не решился, помня давние наставления Бориса. Дегтярёву, не ожидавшему такого нахальства, ничего не оставалось, как опрокинуться в яму с песком.
– Сенька, я заступился за Борю, – пояснил Феликс. – Если ты его будешь бить, я ещё заступлюсь.
На Дегтярёва было неприятно смотреть. Он скривился от боли, но усмешка снова появилась на его лице. Не человек, а комок злости поднимался на ноги перед Феликсом. Это видели и ребята. Именно поэтому второй драки не получилось. На Дегтярёва навалились кучей. Его не били, но кормили песком до тех пор, пока он не успокоился и не перестал кусаться. Затем его оставили в яме и пошли на обед. Дегтярёв шёл позади с камнем в руках. Не доходя столовой, он куда-то исчез и на обед не явился.
Пока Борис и Феликс обживались в спортивном лагере, в Кулёминске тоже происходили кое-какие события.
Алексей Палыч в этих событиях не участвовал; он даже не подозревал, что они совершаются. Он помаленьку принимал экзамены и в первый же свободный день собирался наведаться в лагерь. Алексей Палыч не знал, что вокруг него уже начала сплетаться невидимая сеть.
Сеть эту плёл кулёминский парикмахер Август Янович.
Август Янович был человеком вовсе не злым. Наоборот, весь Кулёминск знал его как совершенно безобидного старика. Болтливость его никому не причиняла вреда, а осведомлённость даже вошла в поговорку. «Этого и Яныч, наверное, не скажет», – говорили кулёминцы, рассуждая на тему: грибной будет год или нет?
Август Янович знал почти всё, что происходит в Кулёминске. Это и понятно, если учесть, что других парикмахерских в Кулёминске не было. Рано или поздно – раз в месяц или раз в год – кривая жизни приводила каждого кулёминца в кресло Августа Яновича. При этом он с одинаковым успехом работал и в мужском, и в женском зале – тут всё зависело от настроения. Если он с утра чувствовал себя бодро, то устраивался в женском зале; если болела поясница, то перебирался в мужской: там можно было работать молча.
В парикмахерской работали и другие мастера, но пожилые кулёминцы, словно по молчаливому сговору, причёсывались, стриглись и брились только у Августа Яновича.
И вот этот вполне безобидный старик в один прекрасный день начал плести сеть, в которой скоро затрепещет, запутается Алексей Палыч.
Дело в том, что Август Янович имел вторую профессию. По совместительству он был сыщиком. Если точнее, то сыщиком-теоретиком или сыщиком-любителем, кому как больше нравится. Этому занятию он посвятил почти сорок лет. За эти годы он собрал множество книг о шпионах, о загадочных убийствах, о следователях и полицейских инспекторах.
Из книг следовал очень простой вывод: если начинать прямо с конца, то можно расследовать всё, что угодно. Новые книги Август Янович с некоторых пор до конца не дочитывал. Он останавливался перед последней главой, в которой всё становится ясным, и начинал рисовать на бумаге кружочки и соединять их линиями. Чем больше линий сходилось к какому-нибудь кружочку, тем подозрительней становилось вписанное в него имя. Иногда таким способом удавалось угадать злодея, и Август Янович тихо радовался и засыпал в хорошем настроении.
В реальной жизни Август Янович тренировал свой ум на клиентах. Постепенно это вошло у него в привычку.
– Иван Иванович, вы были на той неделе в городе, – говорил он, намыливая клиенту лицо. – Не дёргайтесь, будьте любезны… Раз я говорю, значит так и есть.
– Был, – мычал сквозь пену Иван Иванович.
– Вот видите… Скажу больше: вы заходили к вашей дочери, а внучке вы принесли подарок. Скажу больше: вернулись электричкой… не задирайте подбородочек… электричкой двадцать три сорок. И ещё больше скажу… Извините, мыло не грязь, ничего вашим брюкам не сделается… скажу, что с зятем вы немного поцапались… Зять у вас ведь не сахар? Так я говорю?
– Так, – соглашался Иван Иванович. – Но в этот раз как будто…
– Не спорьте, – прерывал Август Янович. – Что было, то было. Между нами, конечно.
– Может, и было, – соглашался Иван Иванович, уже забывший, ругались они с мужем дочери в этот раз или нет. – Ну, ты, Яныч, даёшь. Тебе бы в милиции работать.
Секрет такой проницательности Августа Яновича был не слишком сложен. Он заметил свежую стрижку Ивана Ивановича, но знал, что это не его стрижка. Значит, человек ездил в город. В город ему ездить было не к кому, кроме собственной дочери: театрами Иван Иванович не баловался. Из гостей кулёминцы обычно возвращались последней электричкой. К внучке, которую видишь раз в полгода, нормальный человек без подарка не поедет. А что зять был не сахар, об этом давно уже знал Август Янович со слов самого Ивана Ивановича. Не поругаться с таким зятем за целый вечер довольно трудно.
Итак, как будто всё просто.
Для человека, знающего весь Кулёминск, возможно, и просто. Но при этом ум такого человека должен иметь определённое направление. У Августа Яновича такое направление было.
Но всё началось даже не в парикмахерской. Всё началось с разговора между Анной Максимовной и Ефросиньей Дмитриевной.
Ефросинья Дмитриевна работала на двух работах. Закончив убирать в школе, она направлялась в больницу, чтобы вечером, без помех, наводить чистоту в отделении неврозов.
«Нервных» она жалела. Иногда она даже приносила им домашние лепёшки, считая, что казённая пища и здоровых может свести с могилу. «Нервные», растолстевшие от безделья, от передач из дому, объевшиеся апельсинами, которые родня приносила чуть ли не мешками, лепёшки съедали только из вежливости. Но Ефросинью Дмитриевну они уважали, делали вид, что ходят по струнке, и это ей нравилось.
А поздним вечером, когда больные уже спали, между двумя женщинами иногда возникала беседа. Вот как выглядела часть беседы, которая имеет отношение к делу.
– Пора и тебе ложиться, – сказала Ефросинья Дмитриевна, собираясь уходить.
– Только здесь и поспать, – согласилась Анна Максимовна. – Дома бы не дали. Закричит – всё равно я вставай. Кричит он у неё что-то много. Руки, что ли, у неё какие-то не материнские…
– Молодая ещё.
– Не в том дело. Меня-то ведь тоже этому не в школе учили. Сама научилась. Некогда ей. Утром убегает – кусок изо рта торчит. Вечером прибежит – за чертежи садится. А муж всё летает…
– Сам-то помогает хоть малость?
– Сам-то? Да он не отказывается. А и от него толку не много. В последнее время ещё и чудить стал.
– Это как же? – Ефросинья Дмитриевна замерла. В этот момент она была похожа на одно большое ухо.
– Как будто характером изменился. Раньше у него лёгкий был характер, а теперь нервный какой-то ходит, озабоченный. Продукты из дома зачем-то унёс. Ну, унёс, и бог с ним. Но ведь и сказать можно; взял, мол, для того-то и того-то. А он не говорит… Мне бы и ни к чему, да тут как раз Клавдия из овощного сказала: говорит, интересовался, чем ребёнка кормить.
– Внука, что ли?
– В том-то и загвоздка, что не внука. Андрюшка от него не берёт, капризничает. Я подумала было: какой-то другой ребёнок у него есть… А потом рукой махнула. В его-то годы…
Перед глазами Ефросиньи Дмитриевны снова возник светящийся силуэт, окаймлённый синенькими иголочками. Силуэт – теперь это стало ясно – напоминал мальчишескую фигуру. Подвал был заперт на замок. Хозяином подвала был Алексей Палыч.
Ефросинью Дмитриевну так и подмывало – взять и всё выложить Анне Максимовне. Та, конечно, сразу помчится в подвал… А вдруг там уже нет ничего? Жена с мужем всегда помирятся, а вот ей напраслины не простят. Тогда – конец задушевным беседам.
– Не думай ты, Анюта, ни об чём таком, – сказала Ефросинья Дмитриевна. – Он по вечерам в подвале своём пропадает. С ним – Куликов Борька. Мастерят чего-то… Но если хочешь, я разузнаю…
– Не надо, – вздохнула Анна Максимовна, – не мешайся ты в это дело. Это дело семейное.
– Ну, ну, – согласилась Ефросинья Дмитриевна. – Я и говорю… Ты отдыхай, я пойду.
Ефросинья Дмитриевна ушла. Но сосуд был уже переполнен. То, что наполняло его, должно было пролиться. И пролилось. На другой же день.
На другое утро пошёл второй день лагерной жизни Бориса и Феликса. В это утро Ефросинья Дмитриевна привела в парикмахерскую своего племянника.
– Ты, Август Яныч, стриги, не жалей – лето теперь, – сказала Ефросинья Дмитриевна. – Но чёлочку нам оставь.
– Будет чёлочка, – пообещал Август Янович, проводя электрической машинкой по затылку. – Не щекотно, молодой человек?
– Не-а, – ответил молодой человек, – зуждит только сильно.
Ефросинья Дмитриевна присела на свободное соседнее кресло.
– С него, как с худой овцы, шерсти на копейку, – сказала Ефросинья Дмитриевна. – А вот баловства на рупь.
– Ничего, шерсть отрастёт. У молодого человека волос хороший, мягкий. Такой волос обрабатывать легко. А бывает, знаете, волос ломкий, сухой. Проведёшь, к примеру, расчёской, а из него током бьёт.
– Это как же током? – удивилась Ефросинья Дмитриевна.
– Искры такие голубенькие.
– Голубенькие, как иголочки?
– Совершенно справедливо, – подтвердил парикмахер. – Именно – как иголочки. Из этого я могу сделать вывод, что вы, Ефросинья Дмитриевна, тоже имеете дело с электричеством. И даже догадываюсь откуда. Не советую вам носить всякие капроны-нейлоны. Они буквально пропитаны электричеством. Я вам скажу больше: вы лично носите синтетику. Так я говорю?
Но Ефросинья Дмитриевна уже не слушала парикмахера. В мыслях её мерцали голубенькие иголочки.
– Август Яныч, – спросила она, – ты Алексея Палыча знаешь, учителя?
– Как самого себя, – ответил парикмахер. – Волос у него богатый, с таким волосом можно жить. Иметь в таком возрасте такой волос – редкость по теперешним временам. Скажу больше…
– Погоди, погоди… Ты меня не сбивай. Скажи – ты был на днях у нас в школе? Не запирали тебя в подвале? Не стриг ты там кого?
Вопросы, конечно, странные, но странности человеческие как раз и были второй профессией Августа Яновича.
– Я вам скажу больше, – ответил тот, – я не сомневаюсь, что у вас в подвале кого-то стригут. Но я там не был. Тем более меня не запирали. А в чём дело?
Ефросинья Дмитриевна не могла более сдерживаться. Август Янович всегда вызывал у неё доверие. И не у неё одной. Парикмахер, если он хороший парикмахер, должен не только уметь стричь, но и уметь слушать. Август Янович был хорошим парикмахером. Ефросинья Дмитриевна рассказала ему о том, что увидела в тёмном подвале, и о том, что узнала вчера в больнице.
– Забирайте вашего молодого человека, – сказал Август Янович, выслушав всё до конца. – С вас пятнадцать копеек.
– А больше ты ничего не скажешь?
– А что тут можно сказать? – равнодушно ответил парикмахер. – Первое вам просто показалось. Скажу больше: вы в тот день сильно устали. Что касается продуктов и сведений уважаемой Клавдии Петровны, то, с одной стороны, это не моё дело, а с другой стороны, Клавдия Петровна иногда может преувеличить.
– Трепло она, Клавка, это ты верно сказал, – согласилась Ефросинья Дмитриевна. – А уж устаю – наутро ноги не ходят. Одна на всю школу. Значит, говоришь, почудилось?
– Абсолютно. Как говорится, преступление, которое не состоялось.
– Ну и ладно, – вздохнула Ефросинья Дмитриевна, почуяв вдруг облегчение. Одной заботой у неё стало меньше.
Август Янович с удовольствием принял эту заботу на себя. Он чувствовал, что наклёвывается приятная работёнка.
Август Янович взял чистый кассовый лист и на обратной его стороне нарисовал четыре кружочка. В большом кружке он поместил буквы «А. П.», в остальных трёх написал по очереди: «пр. пр.» (пропажа продуктов), «п. в п.?» (посторонний в подвале?) и «Б. К. – с.?» (Борис Куликов – соучастник?). Затем три малых кружка были соединены линиями с большим. Для начала получилось неплохо: сразу три линии протянулись к Алексею Палычу. Главная персона как будто вырисовывалась.
Подумав, парикмахер кружочек «пр. пр.» соединил пунктирной линией с кружочком «п. в п.?». Теперь «п. в п.?», хоть и под вопросом, соединялся с остальными уже двумя линиями. Нутром закоренелого сыщика Август Янович чувствовал, что всё дело в этом «п. в п.?». Если его нет, то нет и загадки. Но начинать с абсолютно неизвестной величины было бессмысленно. Не было ни книги, ни последней главы. Главу эту нужно ещё создать.
Логика подсказывала, что начинать нужно с Алексея Палыча.
Вообще говоря, парикмахер не особенно торопился. Время у него имелось. Но в тот день время двигалось ему навстречу.
Часа через два после ухода Ефросиньи Дмитриевны в парикмахерскую зашла учительница английского языка. В любой другой день Август Янович сделал бы ей причёску и отпустил с миром. Но с сегодняшнего дня всё связанное с Алексеем Палычем стало особенно важным для парикмахера.
– Елена Сергеевна, – любезно сказал Август Янович, – для вас, как для старой клиентки, я сделаю всё возможное. Скажу больше: и невозможное тоже.
Учительница погрозила ему пальцем.
– Вы хотите сказать, Август Янович, не для старой, а для давнишней клиентки.
– Мадам, – развёл парикмахер руками, – не вам бы об этом говорить. Если я сделаю вас на двадцать лет моложе, вы превратитесь в грудного ребёнка.
В свои пятьдесят лет Елена Сергеевна, разумеется, знала цену таким комплиментам. Но это вовсе не означало, что она должна эти комплименты оспаривать.
– Август Янович, – сказала Елена Сергеевна, – сегодня я принимала экзамены. К нам приезжала инспекторша из города. У неё была причёска… Я обратила внимание – как она головой ни вертела, волосы всегда укладывались на место. Вы считаете, мне такую можно носить?
– Сессун, – ответил парикмахер. – Разумеется, можно. Эта причёска идёт абсолютно всем. Правда, её нет в нашем прейскуранте… Но для вас… Придётся посидеть часа полтора. Прошу вас, не скучайте. Рассказывайте…
– О чём же рассказывать? Вы ведь и так всё знаете.
– Далеко не всё. Расскажите, например, о… наклоните головку вперёд… о вашей школе… о ваших учениках… пожалуйста, не шевелитесь – у меня в руках ножницы… о ваших коллегах…
– Что же школа… – вздохнула Елена Сергеевна. – С каждым годом становится всё труднее. И нам, и ученикам. Мне кажется, что в наше время было гораздо легче учиться.
– В наше время мы имели время для «чижика», я уж не говорю о «казаках-разбойниках», – сказал Август Янович. – Теперешняя школа – тихий ужас. У нас уже не дети, у нас сплошные академики.
– Это с одной стороны. А с другой – ни у одного учителя нет полной успеваемости.
– Даже у Алексея Палыча? – невинно спросил парикмахер.
– У Алексея Палыча? – повторила Елена Сергеевна. – Не знаю, я давно его не видела.
– И я тоже. Уж не заболел ли он?
– Не думаю. Не слышала… Впрочем, я ошиблась, я на днях видела его в магазине.
– Интересно, что можно купить в кулёминском магазине? – иронически спросил парикмахер. – Надеюсь, не красную икру?
– Нет, я видела его в промтоварном. На Старом Разъезде.
– Представляю, что можно купить на Старом Разъезде! – продолжал актёрствовать Август Янович. – Надеюсь, не дублёнку? Тогда, извините, я вас бросаю и бегу на Старый Разъезд.
– Не угадали, – улыбнулась Елена Сергеевна. – Но – близко. Он купил прекрасный джинсовый костюм.
– Прекрасный джинсовый костюм, – забормотал как бы про себя Август Янович. – На Старом Разъезде… Представляю – шестидесятый размер, пятый рост. Прошу вас, не говорите мне ничего. Знаю я Старый Разъезд. Работал я два года на Старом Разъезде.
– Что-то у вас сегодня настроение скептическое, Август Янович. Очень миленький мальчиковый костюм. Сорок второй размер. Я купила себе точно такой же для младшего.
– Будет скептическое, – продолжал бормотать Август Янович. – Люди покупают джинсовые костюмы, людям везёт. Один покупает для младшего сына, другой для… – И Август Янович застыл с поднятыми ножницами, ожидая подсказки.
– Я не знаю, для кого он купил, – сказала Елена Сергеевна. – Как будто в семье у них нет подростков. Может быть, он купил в запас…
– Теперь модно покупать в запас, – весело сказал парикмахер. – Некоторые покупают в запас даже причёски. Я имею в виду парики. Впрочем, это не важно. Посмотрите в зеркало, Елена Сергеевна. Посмотрите, что получается!
Клиентка и парикмахер беседовали ещё больше получаса, но этот разговор не имеет уже значения. Джинсовый костюм оказался важнейшей уликой, попавшей в копилку Августа Яновича. В кружочке «п. в п.?» вопрос был зачёркнут: в существовании таинственного подростка не было теперь никаких сомнений.
Но неугомонный старик на этом не успокоился…
Закончив смену, Август Янович направился в обход магазинов. Он понимал, что Алексей Палыч не может ездить за каждой покупкой на Старый Разъезд. Где-то должна была выскочить ещё ниточка.
В хозяйственном магазине у прилавка стоял народ, и поэтому следовало вести себя осторожнее.
Август Янович долго вертел в руках топорище. Наконец у прилавка стало посвободнее.
– Хорошие у вас топорища – берёзовые, – сказал он продавцу вполголоса.
– У нас всё хорошее.
– Мне посоветовали купить именно у вас. И знаете кто? Алексей Палыч Мухин, учитель, – с дьявольской хитростью сказал парикмахер.
– Ну, – безразлично сказал продавец, – берёте?
– Вот только я забыл, когда это было. Алексей Палыч к вам заходил, кажется…
– Мы с покупателей документов не спрашиваем. Берёте?
Продавец был явно не кулёминец. Август Янович заплатил сорок копеек, вышел из магазина и бросил топорище в канаву.
Продуктовый ларёк, молочный и мясной магазины новых открытий не принесли. Но в магазине промтоваров неожиданно повезло.
Август Янович уже перестал надеяться и потому спросил грубо и прямо:
– Алексей Палыч у вас был?
Продавщица стриглась у Августа Яновича и потому ответила прямо, но не грубо:
– Сегодня – нет. Но на днях заходил.
– Да, да… – «вспомнил» парикмахер. – Он мне говорил – искал ботинки для мальчика.
– Насчёт ботинок не знаю, а кеды он купил.
– Это он для себя, – небрежно сказал Август Янович. – У нас с ним нога одинаковая – сорок первый.
– Тридцать седьмой, – уточнила продавщица. – Сорок первого у нас с Нового года не было.
Август Янович вышел из магазина вприпрыжку. Всё сходилось в одну точку, как на глобусе.
Напротив магазина находилась сберкасса. Август Янович не собирался в неё заходить. Но тут он подумал, что джинсовый костюм, кеды и кое-что, конечно, ещё – это деньги. И деньги немалые, которые с получки не утаишь. Со сберкнижки тоже не очень-то возьмёшь: жена узнает. Но возможно, Алексей Палыч был в безвыходном положении?
– Шурочка, – произнёс парикмахер, любезно пошевеливая усиками, – не снимал ли Алексей Палыч энную сумму со своей книжки, чтобы одолжить её мне? Он обещал, но что-то не приходит. А я не решаюсь ему напоминать. Если не снимал, то я займу в другом месте.
– Август Янович, у нас тайна вклада охраняется законом, – кокетливо сказала Шурочка. – Вы задаёте невозможный вопрос.
Кассирша оказалась в положении довольно сложном: с одной стороны, она когда-то училась у Алексея Палыча, с другой – носила сессун от Августа Яновича.
– Я вас понимаю, – вздохнул парикмахер. – Я вас тем более понимаю, что мне тоже иногда приходится нарушать инструкции. Например, делать причёски, которых нет в прейскуранте…
Шурочка тоже вздохнула. Намёк был достаточно ясен. Август Янович не осмелился настаивать, но вздохнул ещё раз. И опять Шурочка ответила ему сочувственным вздохом. Когда же стеклянная перегородка слегка затуманилась от взаимных вздохов, Шурочка решилась:
– Я вам скажу, брал или не брал, но не скажу сколько. – Шурочка достала из кармана счёт Алексея Палыча и засмеялась. – Я даже скажу сколько. За последние полтора года счёт Алексея Палыча не менялся. На нём один рубль двадцать две копейки.
– Благодарю вас, Шурочка. Очевидно, деньги у него дома. Я буду ждать. Вас я всегда рад видеть в своём кресле.
Парикмахер направился к выходу и вздрогнул, когда в спину его воткнулась стрела дополнительной информации:
– Два дня назад он вносил деньги. Не на книжку, а на счёт спортлагеря.
– Это уже не важно, – сказал Август Янович. – До свидания, Шурочка.
Август Янович был одинок. Никто не ждал его дома. Никто не видел, как неугомонный старик до двух часов ночи рисовал на кассовом листе кружочки и вычерчивал линии. Иные линии были прямыми и сплошными, иные извилистыми и пунктирными. Всё вместе было похоже на паутину, в центре которой вместо паука сидел кружочек с буквами «А. П.».
Вот какая карусель завертелась в Кулёминске благодаря неугомонному Августу Яновичу, но, в отличие от настоящей карусели, она пока вращалась без музыки.
Ничего, скоро будет и музыка…
Шёл третий день пребывания Феликса в спортивном лагере.
Феликса и Бориса видели только вдвоём. Из этого можно было понять, что они большие друзья. Те, кто помнил историю с пузырями и видел нападение Феликса на Дегтярёва, считали даже его главным из них двоих. Но никто проникнуть в их компанию не пытался. Парочка держалась особняком, это было видно.
Лишь один Борис замечал, как меняется Феликс. Какая-то невидимая работа шла у него внутри. Он подчинялся Борису, но уже стремился к самостоятельности. Он догадывался, что не с Бориса начинается мир и не Борисом заканчивается. Его всё больше интересовали другие ребята, особенно девочки.
Но жизненный опыт Феликса был ещё слишком мал. Он не знал забавных историй, а пузыри пускать ему запретили. Он не знал, как ещё заставить девочек засмеяться, а потому молча, но упорно разглядывал их за столом, забывая о еде.
Девочки, разумеется, все это замечали. Девочкам было иногда даже слегка неловко, несмотря на их закалённость. Взгляд этого мальчишки просто кричал о… Впрочем, о чём могут кричать взгляды мальчишек, девочки не догадывались, они знали об этом совершенно точно.
На третий день девочки поняли, что Феликс их чем-то интересует. Не в том вовсе смысле, о каком могут подумать иные. Они видели, что Феликс отличается от других, но не могли понять точно, чем именно. Феликс интересовал их как ребус.
Впрочем, у нас, на Земле, когда девочки начинают разгадывать такие ребусы, тут не так уж далеко и до того самого смысла.
Но одно дело – интересоваться, а другое – как проявлять интерес.
Девочки держали Феликса в чёрном теле.
– Ну что ты на меня смотришь? – сказала Феликсу девочка с косичками. – У меня даже суп в горле застрял. Ты не можешь смотреть в другую сторону?
– Могу, – ответил Феликс. – Но мне хочется смотреть на вас.
Вот в этом и заключалась странность Феликса – то, что нормальные люди обычно пытаются скрыть, он говорил прямо. Бывают, конечно, люди, которые умеют острить с серьёзными лицами. Но Феликс говорил правду. Это было совершенно ясно. Нельзя сказать, что девочки были в восторге от такой прямоты. Но скажем так: противно им тоже не было.
Девочка с длинными волосами была не столь красива, как её подруга. Поэтому жизнь приучила её думать немного быстрее. Она первая поняла, что Феликс может выпалить и не такое. Она сообразила, что на тему, кто кому нравится, Феликсу нельзя задавать прямых вопросов. Кроме того, она первая осознала свою власть.
– Ешь, – сказала она. – И не мешай нам обедать.
Феликс послушно принялся за еду. Но длилось это недолго. Молчащий Феликс тоже почему-то не устраивал девочек.
– Твой друг всегда такой молчаливый? – спросила Бориса девочка с длинными волосами. На Феликса при этом она не смотрела.
– Всегда, – коротко ответил Борис.
– Почему?
– А тебе-то что?
Девочки к грубостям не привыкли. Кроме того, они умели за себя постоять.
– Оставь ты его в покое, – сказала девочка с косичками. – Разве ты не видишь, что он из деревни.
– А ты прямо из Москвы? – огрызнулся Борис. Он понимал, что лучше бы промолчать. Но ведь и у кулёминцев есть своё самолюбие. Кроме того, Борис невзлюбил девочек с самого начала за то, что они прямо-таки излучали спортивное мастерство.
– Мы не из Москвы, – небрежно ответили Борису. – В Москву мы поедем только в июле, на первенство СССР.
– Смотри не займи случайно первое место, – съехидничал Борис.
– Первое не занять, – сообщили Борису с таким смирением, что ему захотелось слегка врезать девочке ногой по её спортивной коленке. – Разве что третье, в крайнем случае – второе…
Девочки не знали, чем озабочен Борис. С первой встречи за столом он показался им угрюмым и молчаливым. Такие ребята девочек не интересовали. Слова «первенство СССР» и «второе место» были адресованы Феликсу. Но Феликса они не сразили по вполне понятной причине. Феликс продолжал молчать. Это было уже похоже на оскорбление.
– Пойдём, Тома, – сказала девочка с косичками. – Вообще-то, неплохо было бы пересесть за другой столик… Как ты думаешь?
– Можно пересесть… – согласилась подруга, растягивая слова и давая тем самым время Феликсу осознать их ужасный смысл.
Феликс осознал.
– Не нужно пересаживаться, – с испугом сказал Феликс.
Испуг был отмечен не без удовольствия. Девочки и не ожидали столь быстрой победы. Впрочем, для чего нужна им эта победа, они и сами не знали. Просто так, победа ради победы. А ведь девочки рисковали: даже очень спортивным девочкам не разрешают менять столы без причины. Что, если бы их не попросили остаться? Но девочкам и этого показалось мало. Им хотелось ещё и прищемить нос Борису. Сам по себе Борис был нужен им не больше, чем стул, на котором он сидел. Но девочки привыкли быть первыми на финише любого забега.
– Можно и не пересаживаться… – согласилась девочка с длинными волосами. – Но мы боимся, что надоели твоему другу, – добавила Тома. – Верно, Ира?
– Да, – подтвердила Ира. – Я просто ужасно его боюсь.
Девочки хорошо понимали друг друга. Не сговариваясь, они разыгрывали спектакль на тему «укрощение нахала». Феликс принимал всё за чистую монету.
– Девочки не могут надоесть, – твёрдо сказал Феликс. – Девочки лучше всех.
– Даже лучше твоего друга?
– Моего друга? – Феликс заколебался. – Я не знаю… Боря, наверное, знает. Боря, они лучше тебя?
Борису уступать не хотелось. Но он понимал, что спектакль этот можно прекратить только одним способом: выдать девочкам то, чего они добивались.
– Они лучше, – сказал Борис. – Они умнее. Они даже толще.
Девочки остались довольны. Им только не понравилось замечание о толщине.
Но Феликс, со своим стремлением к справедливости, тут же объяснил Борису, что девочки толще, если их взять вместе; по отдельности они намного тоньше Бориса.
На этом девочки успокоились. Они удалились вполне довольные. Борис набросился на Феликса:
– Я тебе разве говорил, что девочки лучше всех?
– Ты не говорил. Я сам так думаю. Ты мне утром говорил: думай больше сам. Я стал думать сам и увидел, что понимаю больше, чем ты мне рассказываешь.
– Думай что хочешь. Не обязательно вслух говорить. Они надо мной смеются, а ты им поддакиваешь.
– Они не смеялись, они даже не улыбались.
– Не обязательно, когда смеются, рот разевать. Можно говорить одно, а думать другое.
– А что они думали, когда говорили? – спросил Феликс.
– Это ты пойди у них спроси.
– Сейчас пойду. – Феликс охотно поднялся со стула, но Борис дёрнул его за руку.
– Сядь! Когда я говорил «пойди спроси», я вовсе не хотел, чтобы ты пошёл и спросил. Я хотел сказать, что не знаю, о чём они думали.
– Почему ты тогда так не сказал?
– Я тебе уже объяснял: не всегда говорят то, что думают.
– А что важнее? – спросил Феликс.
Вопрос, заданный Феликсом, был не так уж и глуп. Сам Борис перед собой никогда таких вопросов не ставил.
– Наверное, важнее, что думают… – неуверенно сказал Борис. – Но говорить всё нельзя. Если все будут знать, что думают другие, то…
Борис остановился. Феликс ждал.
– …то просто жуть какая-то получается! Тогда ни с одним дураком нельзя разговаривать! Придётся говорить ему, что он дурак!
– А зачем с ним разговаривать?
– Тоже верно… – засомневался Борис. – Как будто незачем. Слушай, Феликс, у тебя нет вопросов полегче?
– Пока нет, – сказал Феликс. – Но теперь я понимаю: девочкам ты говорил не то, что думал. Ты не считаешь, что они умнее, лучше и толще.
– А они совсем меня не боятся, хоть и говорили…
– Всё это непонятно, – сказал Феликс. – Но я буду думать и пойму. Я всегда говорю то, что думаю. Мне надо знать, хорошо это или плохо.
– Когда узнаешь, скажи мне, – усмехнулся Борис. – Будет просто здорово, если ты разберёшься в этом деле.
Выходя из столовой, Борис решил, что не так уж и страшно, если Феликс получит больше самостоятельности. Рассказать о своём космическом происхождении он не мог, потому что сам ничего об этом не знал. А странные его вопросы и замечания не говорили ни о чём, кроме странности. Человек немного с приветом, не более.
После обеда Феликс исчез.
Борис оставил его на несколько минут. Он побежал к почтовому ящику – опустить письмо для Алексея Палыча. Когда он вернулся, Феликса не было.
Борис обегал весь лагерь: футбольная площадка – там играли, но без Феликса; стадион – пусто; баскетбольная и городошная площадки – кто угодно, кроме Феликса; спальня, столовая, гимнастический городок – безрезультатно…
Борис уже подумал, что Феликса отозвали, и ему вдруг стало не по себе.
Пока Феликс маячил рядом, всё время приходилось быть настороже и ждать неприятностей. Но вот его не стало – и что-то ушло вместе с ним. Может быть, так казалось, потому что в жизни Бориса ещё не было человека, которого можно назвать другом…
Борис начал второй круг поисков…
А с Феликсом ничего страшного не случилось. Его увела библиотекарша Лилия Николаевна, или просто Лиля. Сегодня утром в столовой она объявила, что после обеда в клубе состоится сбор желающих участвовать в самодеятельности. Но погода стояла прекрасная, каникулы только что начались, и ни у кого не было желания что-то разучивать. Научились уже за зиму до тошноты.
Никто не пришёл. Заведующий клубом нервничал. С утра он находился в творческом настроении – ему хотелось творить искусство немедленно. Он послал Лилю на поиски артистов. Лиля старалась, но ей никого не удалось завербовать, кроме Феликса. Феликс согласился сразу. Он не всё понял в словах Лили, но там было слово «игра».
Заведующего клубом звали Марком Морковкиным. Так, во всяком случае, его звала мама. В мире искусства он носил другое, более звучное имя: Вениамин Веньяминов, а для друзей просто Вен-Вен. В кулёминском Дворце культуры он руководил вокально-инструментальным ансамблем, исполнявшим знаменитую песню:
Музыку и слова этой песни сочинил сам Вен-Вен, из чего можно понять, что он является композитором и поэтом.
В Кулёминске Вен-Вен был человеком известным. Но слава его была, так сказать, вечерняя. Те, кто ходил на концерты его ансамбля, мечтали хоть раз пожать ему руку. «Дневные» кулёминцы его не знали. А он мечтал о всеобщей славе. Для этого Вен-Вен решил создать театр, пусть какой-нибудь плохонький, например детский.
Он прочитал несколько детских книг и пьес. Они показались слишком простыми. Впечатление было такое, будто их написали люди с детскими мозгами: что, значит, видят, о том, значит, и пишут. Это показалось несовременным. Вен-Вен не мальчик, он знал: в современной пьесе смысл нужно прятать так глубоко, чтобы ни один зритель не мог до него донырнуть с первой попытки. Если, например, на сцене появляется заяц и говорит о том, что ему снился волк, то это означает, что зайцу хотелось бы стать медведем.
Век-Вен сам написал пьесу, с помощью которой собирался перевернуть детский театр. Вен-Вен не догадывался, что совершает обычную ошибку обычных начинающих гениев – первым делом они стараются что-нибудь перевернуть. Весь мир кажется им стоящим «не так». При этом они не замечают, что это происходит оттого, что они сами пока ещё стоят вверх ногами.
Пьесу Вен-Вен написал легко, за три недели. Ему не терпелось её поставить. Но на лето кулёминский зритель разъезжался по лагерям, и Вен-Вен отправился в погоню за зрителем.
– И всё? – спросил Вен-Вен, когда в зрительном зале появились Лиля и Феликс.
– А что я могу сделать? – виновато сказала Лиля. – Они не хотят. Не могу я каждого тащить за руку.
– Запомни, Лиля, – строго заметил Вен-Вен, – в искусство никого не тащат за шиворот. Это моя ошибка – не нужно было ехать в спортивный лагерь. В обычном от желающих отбоя бы не было. Но здесь единственная сцена под крышей…
Вен-Вен скептически оглядел Феликса. Уже с утра он настроился на многолюдную репетицию, на распределение ролей, на выявление талантов, на читку своей пьесы, на свои мудрые и точные замечания режиссёра. И уже – в мыслях – ребята с восторгом спросили его, чья это пьеса, и – в тех же мыслях – он скромно ничего не ответил, но ребята всё узнали от Лили.
Теперь же перед Вен-Веном стоял длинноногий мальчишка в джинсовом костюме. Правда, смотрел он на Вен-Вена с почтением, и это понравилось.
– Подойди ко мне, – промолвил Вен-Вен.
Феликс подошёл и остановился у эстрады, глядя снизу вверх на Вен-Вена и соображая, чем будет с ним заниматься этот тренер.
– Ты когда-нибудь играл? – Вен-Вен смотрел на Феликса внимательно, проницательно, с дружеской суровостью, со скрытой теплотой.
От такого взгляда утаить ничего было невозможно.
Тут следует заметить, что в эту минуту Вен-Вен уже начал репетировать. Сейчас он видел себя в помещении совсем другого театра. Он репетировал своё будущее.
– Играл, – сказал Феликс. – А ты?
– Кого ты мне привела, несчастная? – спросил Вен-Вен, не глядя на Лилю.
Лиля всполошилась. Она подбежала к Феликсу и дёрнула его за руку.
– Мальчик, ты разве забыл, что взрослых зовут на «вы»?
– Я не знал, что он взрослый, – сказал Феликс, – я буду говорить «вы».
Вен-Вену было двадцать три года, выглядел он моложе, что было слегка обидно.
– Вон, – сказал Вен-Вен, не повышая голоса.
Феликсу это слово было уже знакомо. Молча направился он к двери. Покорность его понравилась режиссёру.
– Стой, – приказал Вен-Вен. – Подойди сюда.
Феликс опять подошёл к эстраде.
– Кого ты играл?
Феликс не знал, что на свете существует театр. Для него играть можно было не «кого», а «во что». Не знал он и о существовании падежей. Но из практики Феликс уже понял, что в разговоре одно слово подчиняется другому.
– Я играл футбола, – сказал Феликс, стараясь говорить так же неправильно, как и Вен-Вен.
– Юмор? – спросил Вен-Вен, покачиваясь с носков на пятки и обратно. – Юмор – это хорошо. Если, конечно, он глубоко скрыт… Поднимайся сюда, бери вон тот стул, садись и слушай. Лиля, ты тоже перебирайся поближе.
Феликс послушно выполнил указание режиссёра. Вен-Вен достал из заднего кармана джинсов свёрнутую в трубочку тетрадь, уселся и сказал Феликсу:
– Слушай внимательно. Реплики потом. Я прочту небольшой отрывок, а ты попробуй представить себя на месте героев. О чём они думают? Чего они хотят? Больше пока от тебя ничего не требуется. Лиля, ты тоже постарайся реагировать.
– Я слушаю, Вен-Вен, – отозвалась Лиля и покорно замерла рядом с Феликсом.
Лиле исполнилось восемнадцать лет. Самым крупным артистом, которого она видела, был Вен-Вен. Она была влюблена.
– Итак, – сказал Вен-Вен, – в отрывке этом действуют только три персонажа. Как их зовут и всё остальное будет ясно из текста.
И Вен-Вен, положив ногу на ногу, начал читать:
Небольшой современный двор большого современного дома в четырнадцать этажей. Действие происходит по вертикали. Откуда-то доносится музыка. Возможно, играют «Болеро» Равеля. Возможно, нет. Но скорее всего – «Болеро». Да, кажется, «Болеро». Теперь уже явственно слышится «Болеро». Оно самое.
Коля Звёздочкин
Оля Мамочкина
Поля Чечёткина
Коля Звёздочкин. Неужели там нет никого?
Оля Мамочкина. Звёздочка, звёздочка, не прячься за горизонт.
Поля уже на первом этаже. Молча выходит из лифта. В руках у неё коньки.
Коля Звёздочкин. Значит, нет никого. Значит, мне опять показалось.
Вен-Вен остановился и пытливо оглядел слушателей.
– Ну? – спросил он.
Феликс молчал. Лиля слегка покраснела. Ей очень хотелось сказать приятное автору, но она не знала, что именно нужно хвалить.
– Настроение в сцене есть?
– Есть! – обрадовалась Лиля подсказке. – Настроения просто много. Очень!
– Тут всё дело в настроении, – сказал Вен-Вен. – Ведь почему Оля обращается к птицам?
– Она хочет их покормить, – догадалась Лиля.
– Это дело десятое, – нахмурился Вен-Вен. – Можно кормить, а можно и нет. Может вообще не быть никаких птиц. У Оли трагедия в семье. У неё ушёл папа. А потом от неё ушла мама. Осталась одна бабушка, да и та глухая. Оля дико одинока, ей не с кем поговорить. Это же совершенно ясно из текста. Она дошла до отчаяния, она готова разговаривать с кем угодно, хоть с птицами, хоть со звездой. Вот в чём смысл её обращения к птицам.
– А куда ушли папа и мама? – спросила Лиля.
– Это дело десятое, – сказал Вен-Вен уже с лёгким раздражением. – Ну, пускай в кино. Какая разница? Важно, что они, все эти ребята, дико одиноки. Их разделяют этажи современных построек. Они ищут друг друга и не могут найти. Это мир без друзей. Коля хочет поделиться с кем-нибудь своей радостью – он сегодня получил три пятёрки. Но и он зверски одинок. Его никто не слышит: каждый уединился в своей квартире. Вот в чём смысл. Даже весёлая Поля… Она только хочет казаться весёлой. На самом деле ей жутко тоскливо. Она поёт, чтобы скрыть свою тоску. Но при этом все трое – мужественные ребята. Они переваривают свою боль в себе. Они глубоко чувствуют, но скупы на слова. Разве это не понятно? Впрочем, если есть замечания, я с удовольствием выслушаю.
– Замечаний у меня нет, – сказала Лиля.
– Нет, ты уж давай, – настаивал Вен-Вен, – не может быть, чтобы всё было так уж гладко. Я, понимаешь ли, пока не Шекспир.
– Один маленький вопрос… – решилась Лиля.
– Ради бога, хоть десять.
– Окна у всех открыты… Значит, это весна или лето?
– Конец весны. Уже тепло, но ещё учатся. Не забывай о том, что Коля получил три пятёрки.
– Почему же тогда коньки?
– Это абсолютно ясно. Поля занимается фигурным катанием на искусственном льду. Она не просто несёт коньки. Она несёт их так… Ну, это, конечно, надо сыграть… Она несёт их так, что зрителям становится абсолютно понятно, что её только вчера исключили из секции. Она идёт, не нужная никому, с ненужными ей коньками. Но она поёт. В этом её трагедия. Впрочем, это абсолютно ясно из текста.
– Теперь всё понятно, Вен-Вен. Только мне жалко Колю.
– И мне жалко, – вздохнул Вен-Вен. – Но в этом его трагедия.
– А ты не можешь написать так, чтобы он не разбился?
– Кто тебе сказал, что он разбился? – нахмурился Вен-Вен.
– Но ведь он спрыгнул с тринадцатого этажа, – робко заметила Лиля.
– Дура, – сказал Вен-Вен. – Он не во двор спрыгнул, а в комнату. В пу-сту-ю комнату! В этом его трагедия.
Феликс сидел молча. Он уже понял, что эта игра не для него.
– Ну а ты что понял? – обратился к нему Вен-Вен. – Кто тебе больше понравился?
– Оля, – сказал Феликс.
– Почему?
– Она меньше говорит.
– Где-то ты прав, старик, – сказал он. – Чем меньше слов, тем труднее сыграть характер. Тут всё, понимаешь, держится на настроении. Но для Оли мы подыщем настоящую девочку. А как тебе понравились остальные ребята?
– Никак.
– Это почему же? – с недоумением спросил Вен-Вен.
– Они говорят не то, что думают.
– Но, старик, – сказал Вен-Вен со средним раздражением, – так и должно быть. Ты представь себе, что живёшь в таком же доме. Вы все жутко одиноки, вы стремились друг к другу. Но вас разделяют этажи. Неужели ты пройдёшь на чужой этаж, постучишь в чужую дверь и скажешь: «Приходите ко мне»?
– Пойду, – ответил Феликс. – А если меня исключат из секции, я не буду петь «та-ра-ри-ра-ра».
– Вон! – сказал Вен-Вен.
На этот раз никто Феликса не остановил. А разгневанный Вен-Вен так и не узнал, что провёл лучшую в своей жизни репетицию: он научил Феликса понимать, что разные люди могут думать об одном и том же по-разному.
К тому времени, когда так неудачно заканчивалась для Феликса репетиция, Борис обходил лагерь уже в третий раз – обходил без всякой надежды. В клуб он так и не заглянул, да Феликса там уже и не было. Борис был растерян: он не знал, что делать, что сказать Алексею Палычу и что вообще теперь будет. Борис мысленно перебрал всё произошедшее за последние дни и вины своей не нашёл: он ничего не сделал такого, чтобы Феликса отозвали. И всё же Борис чувствовал себя виноватым.
А Феликс стоял уже там, где его оставили, и, когда Борис увидел его, он обрадовался так, что даже разозлился.
– Где ты был, чучело космическое? – крикнул Борис, налетая на Феликса. – Я весь лагерь обыскал три раза!
– Там, – сказал Феликс, показывая в сторону клуба. – Меня девочка Лиля позвала играть. Я думал, что мы будем играть. Но она сказала неправду. Там был тренер Вен-Вен. Сначала он читал, потом рассказывал. Девочка Лиля говорила, что всё понимает, но я видел, что она ничего не понимает. Я ещё меньше понимал. Боря, если девочка Оля говорит: «Птицы, птицы, не пролетайте мимо…» – то почему это значит, что она хочет пойти к мальчику Коле?
Борис понял меньше даже, чем Феликс. Пьеса Вен-Вена в пересказе Феликса яснее не стала.
– Тебе голову не напекло? – спросил Борис, слегка встревожившись. – Какая Лиля? Какая Оля? При чём тут птицы? Что ты несёшь?
– Лиля настоящая. И тренер Вен-Вен настоящий. А Оля и Коля – на бумаге. Вен-Вен про них рассказывал, но на бумаге было совсем другое.
Борис вспомнил, что утром в столовой какая-то девушка объявляла о репетиции.
– Ты был на репетиции! – сообразил он. – Морковкин читал вам сценку и хотел, чтобы её разыграли. Запомни: играть можно не только в футбол. Играть можно на гитаре или на сцене. Всё это называется «играть». Морковкин не тренер, а культурник. Он здорово играет на барабане.
– Его зовут не Морковкин, а Вен-Вен, – возразил Феликс.
– Этого я не знаю. Зато я знаю, что он Морковкин. И ты к нему больше не ходи. Мне твоей самодеятельности хватает.
– Он меня выгнал, – сказал Феликс без всякой обиды. – Сначала он назвал меня стариком, а потом выгнал. Боря, разве я старик?
– Он назвал тебя стариком потому, что ты ему понравился.
– Тогда почему он меня выгнал?
– Наверное, ты что-то не так сказал. Ты ему не нагрубил?
– Нет. Я один раз назвал его на «ты», ему не понравилось.
– Ну и дурак, – сказал Борис, тут же спохватился, но слово уже вылетело. – Пора знать, что взрослых называют на «вы».
– Я давно знаю. Но я не думал, что он взрослый. Боря, почему ты…
– Хватит спрашивать, – прервал его Борис. – Я ничего не могу объяснить тебе про репетицию, если сам не видел.
На этот раз Феликс не послушался.
– Я не буду спрашивать про репетицию. Я хочу тебя спросить про другое. Ты мне всё рассказываешь, объясняешь слова. Ты всё время ходишь со мной. Почему другие ребята со мной не ходят и ничего не объясняют? Почему только ты один?
– Потому что я твой друг, – ответил Борис, радуясь тому, что Феликс не обратил внимания на «дурака».
– А у человека бывает только один друг?
– Бывает – и ни одного.
– А два друга бывает?
– Бывает и пять.
– Тогда почему у меня не пять?
Это был один из тех вопросов, на которые невозможно ответить. Борис не смог бы объяснить, почему у него до сих пор и одного друга среди ровесников не было. На такие вопросы обычно отвечают: «Спроси сам себя».
Но это тоже не ответ, а отговорка. Тем более нельзя было так ответить Феликсу. Он жил на Земле всего несколько дней. Ему не объяснишь, что друзей приобретают всю жизнь, а теряют за считаные секунды.
– Не знаю, почему у тебя не пять, – ответил Борис. – Просто так получается.
– А почему у тебя не пять?
– Мне больше никто не нравится. Кроме тебя, конечно.
– Теперь понятно, – сказал Феликс. – Мне понятно про тебя, но непонятно про меня. Мне нравятся все ребята.
– Даже Дегтярёв?
– Дегтярёв мне не нравится. Если я его увижу, то опять за тебя заступлюсь.
– Лучше не надо, – сказал Борис. – Он ведь сейчас ни к кому не лезет. Кончил свои вопросы?
– У меня есть ещё один.
Борис вздохнул. Феликс задавал вопросы о вещах, над которыми Борис никогда не задумывался. Но лучше было всё же ответить самому, чем ждать, пока Феликс начнёт спрашивать кого-нибудь другого.
– Давай. Только последний. Сегодня ты меня больше ни о чём не спрашиваешь. Договорились?
– Больше не буду, – согласился Феликс. – Мне непонятно… Ты назвал меня «чучело космическое»…
– Это была шутка.
– Ты назвал меня «дурак»…
– Тоже шутка.
– А Вен-Вен назвал меня «старик». Кто же я на самом деле?
– Я тебе объяснил: стариком называют человека, когда он нравится. А «чучело» и «дурак» – это шутливые слова.
– Нет, – твёрдо сказал Феликс, – это не шутка. Я уже знаю; шутка – это когда смешно. Ты не смеялся, а сердился. Это плохие слова.
– Вот чу… – сказал Борис, но вовремя остановился. – Вообще-то, ты прав. Слова не совсем хорошие. Если тебе их скажет кто-то посторонний, то можно обидеться. Но если тебе говорит друг, то у них получается совсем другой смысл. Я могу назвать тебя дураком, или свиньёй, или гадом. И ты не должен на меня обижаться. Это всё говорится по-дружески. Понимаешь? Это всё вроде «старика».
– Теперь понимаю, старик, – сказал Феликс.
– Вот и хорошо. А сейчас пойдём сыграем в футбол.
– Пойдём, дурак! – обрадовался Феликс. – Я уже давно не играл в футбол, гад.
Борис вздрогнул, и Феликс это заметил.
– Это я только тебе, чучело, – пояснил он. – Другому я никому не скажу.
Карусель, запущенная Августом Яновичем, продолжала раскручиваться над Кулёминском. Новые граждане, сами того не зная, вовлекались в её вращение.
Старик-парикмахер не торопился, но и времени не терял. Кружочки и линии были перенесены на большой лист чертёжной бумаги, купленный в книжном магазине.
– Уж не в художники ли вы собрались, Август Янович? – спросила его продавщица, имевшая от парикмахера причёску морковного цвета.
– Нет, – туманно сказал Август Янович, – это для эксперимента.
Слово было весьма научное, и взгляд продавщицы слегка затуманился от размышлений: эксперименты в парикмахерской – это всегда интересно для женщины. Август Янович воспользовался минутой и воткнул в разговор свой традиционный вопросик насчёт Алексея Палыча. Но, кроме листа бумаги, он на этот раз ничего из магазина не вынес.
Дома у Августа Яновича лист чертёжной бумаги расположился на стене, над той спинкой кровати, в которую упирались его пятки. Засыпая поздно вечером и просыпаясь рано утром, Август Янович не без удовольствия смотрел на этот лист.
Собственно говоря, процесс невидимой работы ума уже почти закончился. Пора было приступать к действиям. Но вот к каким действиям, Август Янович ещё не решил.
Алексей Палыч не казался ему человеком, способным на преступление. Ну, может быть, какая-нибудь мелочь… Нет, вот из-за мелочи учитель и пальцем не шевельнёт. Тут что-то покрупнее. Из литературы Август Янович знал, что на мелочах как раз попадаются крупные преступники; новобранцы сразу начинают с убийства. Но убийство и Алексей Палыч не сочетались в мозгу парикмахера: он знал учителя двадцать лет.
Честно говоря, Август Янович даже не знал, как он поступит, если обнаружится что-то серьёзное. Он уважал и ценил Алексея Палыча как человека. Но натура неугомонного старика была такова, что, начав расследование, остановиться он был не в силах.
Август Янович работал добросовестно. Верный своему принципу, он продолжал обрабатывать своих клиентов бритвой и языком, и скоро две последние жертвы, запутавшись в паутине невинных вопросов, прожужжали кое-что ценное.
Предпоследней жертвой оказался пожарный инспектор.
Август Янович настолько уже напрактиковался, что любой разговор, даже о погоде или нейтронной бомбе, мог привести к Алексею Палычу.
– Тяжёлая у вас служба, – сочувственно заметил парикмахер, намыливая инспектора. – Тяжёлая и неблагодарная.
– Именно так, неблагодарная, – согласился инспектор. – Да благодарности мы и не ждём. Они бы, мошенники, хоть не скрывали… поставит «жучка» и ходит, вид делает, что святой. Как будто мы для себя стараемся. Я же не могу в каждую пробку залезть. А он доволен – инспектор не заметил. А после – пожар. Сами через себя люди страдают. Из-за собственной глупости. Вон на днях на Привокзальной дом сгорел… Из-за чего? Я вам точно скажу: из-за проводки.
– Дом – это ещё не так страшно, – сказал Август Янович. – Дом свой, можно сказать: сами своё сожгли. Обидно, когда люди страдают. Особенно дети. Знаете, ясли, или детский сад, или, например, школа…
– Ну, в детских учреждениях мы каждый сантиметр проверяем. Там подход особый.
– И правильно, – гнул своё парикмахер. – Пожар в школе – страшно подумать. Часто вы в школе проверяете?
– А недавно был. Там завхоз у них молодец: всё содержит в полном порядке.
– Бывает так, что наверху в порядке, а где-нибудь в другом месте не уследят, например в подвале…
– И подвалы мы проверяем. Был я и в подвале. Там у них силовой ток подведён. Это особо опасно, но всё сделано на совесть. Так что насчёт школы можете не сомневаться.
С точки зрения Августа Яновича, инспектор продвигался к делу несколько медленно.
Может быть, он и не встречался с учителем? Но парикмахер знал, что в расследованиях нельзя быть нетерпеливым. Нужное слово может выскочить неожиданно. И оно выскочило.
– Зачем же силовой ток? – Август Янович спросил просто так, для поддержания разговора.
– Для токарного станка. Алексей Палыч там целую мастерскую устроил.
– Ну уж Алексей Палыч ничего от вас, наверное, не прятал? Верно? Исключительно добросовестный человек.
– Алексей Палыч – мужик что надо, – согласился инспектор.
– И вы ничего, конечно, не нашли.
– Ничего не нашёл. Всё в полном порядке.
Инспектор явно не торопился сообщить что-нибудь ценное. У Августа Яновича было такое ощущение, будто он катит наверх по склону бочку, набитую камнями.
У инспектора оставалась не выбритой только верхняя губа. Август Янович решил идти в лобовую атаку.
– А был там ещё кто-нибудь с Алексеем Палычем?
– С Алексеем Палычем? Не помню. Вроде бы никого не было.
– Так уж и никого? – спросил Август Янович, решив уже, что ничего полезного для дела этот клиент не сообщит. – Совсем, значит, никого?
– Никого. Ну, был ещё мальчишка один.
– Ага, – сказал Август Янович, оживляясь. – Вот о мальчишках-то и речь. В смысле пожаров они самые опасные люди. Всё время что-нибудь взрывают, поджигают; почти у каждого спички в кармане. А некоторые, представьте себе, даже курят…
– Этот не должен. Вроде бы парень серьёзный.
– Интересно, – скептически, иронически, а также с сомнением, недоверием и горечью произнёс парикмахер, – где же это в наше время в нашем Кулёминске можно встретить серьёзного молодого человека? Кто же этот уникальный юноша?
– Куликов. Сын директора фабрики игрушек. Доберусь я до этого директора! Древесные отходы, понимаете, сваливают рядом с котельной. Представляете? Захожу я как-то на фабрику…
Инспектор был уже выбрит, как жених перед свадьбой. Но Август Янович точным ударом кисточки залепил ему рот и принялся намыливать щёки в третий раз. Этим приёмом он добился того, что инспектор на время умолк. В другое время Август Янович его бы выслушал, как выслушивал всех. Ведь не случайно парикмахер знал почти всё обо всех в Кулёминске. Но сейчас нельзя было позволить инспектору растекаться и уходить от главного.
Август Янович прошёлся бритвой по гладкой щеке инспектора, вытер ему губы салфеткой и только тогда продолжил разговор:
– А кроме Куликова, там никого больше не было?
– На фабрике? В том-то и дело, что самого Куликова я не застал…
– Не на фабрике, а в подвале, – сухо сказал Август Янович.
– Дался вам этот подвал, – с досадой сказал инспектор. – Что у вас за интерес в этом подвале? Золото вы там закопали?
– Золото у меня в другом месте, – сказал Август Янович. – Дети – вот наше золото. Я интересуюсь: не было ли там ещё детей?
– Насчёт детей я вам скажу… – начал было инспектор.
Холодный душ из пульверизатора заставил инспектора умолкнуть. Обычно Август Янович всем давал договорить до конца. Но сейчас он понял окончательно, что из инспектора больше ничего не выжмешь: просто жать, видно, было нечего. А за дверью ждали другие клиенты.
Уже расплатившись, инспектор вдруг сообщил:
– А вообще-то, там был ещё один паренёк. Брат этого Куликова.
– Каждый человек имеет право иметь своего брата, – пробормотал Август Янович, уже настраиваясь на допрос следующего клиента.
– Только он ему не брат, – сказал инспектор. – Брата я тоже знаю: он всё время у пожарной части околачивается. До свиданья, Август Янович.
– Стоп! – сказал парикмахер. – А этот брат-небрат, как он выглядел?
– Обыкновенно. Он мальчишка как мальчишка.
– Ох уж эти мне мальчишки, – сказал Август Янович. – Все они на первый взгляд выглядят обыкновенно. Сегодня мальчишка – завтра бриться придёт. Следующий!
Информация инспектора, добытая ценой таких усилий, оказалась важнейшей из всех, полученных ранее. Джинсовый костюм, «видение» Ефросиньи Дмитриевны, кеды, деньги, внесённые на счёт спортлагеря – детского! – это всё были весьма симпатичные, но косвенные улики. Теперь появился живой персонаж: «небрат», которого почему-то выдавали за брата; теперь уже стало совершенно ясно, что Алексей Палыч и Борис Куликов кого-то скрывают. Предварительное следствие можно было считать законченным. Но до конца смены времени оставалось ещё порядочно. Август Янович, верный своему методу, допросил ещё несколько клиентов, ничего нового не узнал и решил уже на этом закончить. Но в конце смены за стеклянной дверью появилась стройная фигура начальника спортивного лагеря.
Начальник лагеря был человеком ещё молодым и вполне современным. Он не испытывал какого-то особого почтения к Августу Яновичу. Ему было всё равно, сорок лет работал парикмахер в Кулёминске или сорок дней, лишь бы брил хорошо. Поэтому допрос по системе, разработанной Августом Яновичем, сразу же пошёл как-то не так.
– Тяжёлая у вас служба, – сочувственно заметил Август Янович, намыливая клиента. – Тяжёлая и неблагодарная.
Замечание это обычно било без промаха: почти каждый клиент считал, что служба его тяжелей, чем у других, и что его мало ценят. Но на этот раз получилась осечка.
– Почему тяжёлая? Вполне нормальная служба.
– Но… – сказал Август Янович. – Работа с детьми…
– Мне нравится работать с детьми.
Клиент замолчал. Молчал и парикмахер, собираясь с мыслями. Система не сработала, а другой системы Август Янович не знал. Он привык, что клиенты быстро настраиваются на волну задушевного разговора. Сидящий в кресле и закутанный в простыню клиент обычно чувствует некоторую беспомощность, им легко управлять.
Этот клиент был из строптивых.
– Не беспокоит? – спросил Август Янович, пытаясь связать разорванную нить разговора.
– Нет.
Разговора не получалось. Но разговор был нужен. Этот клиент просто обязан был что-то знать.
– Много у вас народу этим летом? – спросил Август Янович.
– Сто тридцать семь человек.
– Жуть подумать! – вздохнул Август Янович. – Накормить такую ораву – тихий ужас.
– Для этого есть специальные люди, – пожал плечами клиент.
– Не дёргайтесь, будьте любезны, – строго сказал Август Янович. – У меня в руках бритва, а не нож из вашей столовой.
– Но вы всё время со мной разговариваете. Не разговаривайте, и я буду молчать.
Август Янович понял, что если он сейчас прекратит разговор, то начинать снова будет ещё труднее.
– Можете не обращать на меня внимания, – сказал он. – Я привык разговаривать за работой. Между прочим, это не сделает вашу причёску хуже. Попробуйте простоять у кресла молча весь день. Я стригу не овец и брею не баранов. Это всё, между прочим, люди. Между прочим, в древние времена парикмахеры были одни из самых уважаемых людей. Волосы, между прочим, растут не только у пастухов, но и у королей. Будем считать, что вы король.
– Я-то как раз скорее пастух, – улыбнулся начальник лагеря.
Улыбка клиента слегка ободрила Августа Яновича.
– Да, – сказал он, – у вас большое стадо. Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. Работа у вас сложная, как…
– Как у любого другого.
– Нет, извините, не как у любого, – возразил Август Янович, увидевший вдруг, что над пропастью замаячил узенький шаткий мостик, ведущий к Алексею Палычу. – Если уж говорить про любого, то будем говорить про любого учителя. Современные учителя – это каторжники. Их приговорили всю жизнь делать добро. А что они получают взамен от учеников? Извините меня – грубость и глупые прозвища.
– Чепуха, – равнодушно заметил клиент.
– То есть как чепуха?! – возмутился Август Янович, не привыкший к таким оценкам своих выступлений перед клиентами.
– Так, чепуха. Хороший учитель не только что-то даёт ученикам, но и получает от них.
– Интересно, что же можно получить от них в наше время? – спросил Август Янович.
– Молодость, – кратко ответил клиент.
– Это в каком же смысле?
– Они всё время растут. Меняются. Заставляют думать.
– Молодость… Я знаю людей, которые по двадцать лет работают в школе. За это время никто их них не помолодел. Это, извините, заметно не только по волосу. – Глядя на клиента в зеркало, Август Янович грозно шевельнул усами, что того совершенно не смутило.
– Может быть, мы займёмся делом? – спросил клиент.
Как и все старые люди, Август Янович был обидчив. Кроме того, он привык, что с ним разговаривали всегда уважительно. От него, не от кого другого, зависела красота человеческая – внешняя, самая заметная красота. Поэтому отметим, что мужество в разговоре с непочтительным клиентом пришлось проявить немалое. Впрочем, Августу Яновичу было с кого брать пример: тени великих комиссаров полиции и частных сыщиков затаились в углах парикмахерской.
Август Янович вздохнул и продолжил:
– Хотя бывают прекрасные учителя. Например, Мухин Алексей Палыч.
Клиент промолчал.
– Вот человек, достойный памятника.
– Он ещё не умер, – сказал клиент.
– Значит, вы знаете этого прекрасного человека?
– Знаю.
– Головой ручаюсь – вы у него учились.
– Учился.
– Скажу больше: вы у него учились, но с ним теперь не встречаетесь.
– Встречаюсь.
– Скажу больше: встретились вы с ним совершенно случайно.
– Послушайте, что вам нужно? – неожиданно спросил клиент.
– Мне? – Август Янович слегка оторопел. – Мне абсолютно ничего не нужно. Просто интересно, где в наше время может встретиться бывший ученик со своим бывшим учителем?
– Допустим, у меня в кабинете.
– А-а-а… – сказал Август Янович. – Да, да. Он приходил к вам с каким-то мальчиком.
– Он приходил один. Может быть, вы мне всё-таки скажете прямо: что вам от меня нужно?
– Абсолютно ничего.
– Почему же вы задаёте уже шестой вопрос об Алексее Палыче?
– Разве шестой? – удивился парикмахер. – Простите, я не считаю.
– А я считаю. Почему вас интересует какой-то мальчик?
– Кажется, Алексей Палыч что-то говорил…
– Кажется или говорил?
Начальник лагеря спрашивал быстро и без пауз. Август Янович едва успевал отмахиваться. Если свои вопросы парикмахер задавал с подготовкой, то клиент на разведку времени не тратил.
– Даже если и говорил, то вам-то какое до всего этого дело?
– Господи! – жалобно сказал Август Янович. – Да неужели в наше время у клиента спросить ничего нельзя?
– Спрашивайте.
– Что же спрашивать? – растерянно спросил Август Янович.
– Что вы хотите узнать?
– Я ничего не хочу, – защищался Август Янович, уже мечтавший о том, чтобы клиент побыстрее ушёл. – Почему я должен что-то хотеть?
– Я вижу, что вы очень интересуетесь Алексеем Палычем и каким-то мальчиком, который ко мне не приходил.
– С вас пятьдесят копеек, – пробормотал Август Янович наугад и при этом обсчитал себя копеек на тридцать.
– Этот мальчик ваш родственник? – спросил начальник лагеря.
– Избави бог…
– Знакомый?
– Ни боже мой…
– Тогда почему вы им интересуетесь?
– Извините, – сказал Август Янович, слегка откачнувшись от поднявшегося клиента.
– Пожалуйста, – холодно заметил клиент. – В следующий раз не ходите вокруг да около, а начинайте сразу. Так будет проще. Сообщаю: интересующий вас мальчик находится у нас в лагере. Алексей Палыч действительно за него хлопотал. Я выписал для него путёвку. Это не вполне по правилам, но переживём. Будут ещё вопросы?
– Да я просто так… – защищался Август Янович. – Я в смысле заботы о детях.
– В этом смысле у нас всё в порядке, – отчеканил начальник лагеря. – Так что спите спокойно, дорогой товарищ. Спасибо и до свидания.
Начальник лагеря вышел пружинистой, спортивной походкой.
Август Янович показал ему вслед язык. Он был доволен; молодые современные начальники тоже имели свои слабые места. Слабым местом этого оказалась самоуверенность. Просто Август Янович не сразу сообразил, что с такими людьми лучше всего играть в открытую.
Но как бы то ни было, игра ума на этом заканчивалась. Следовало подумать о конкретных действиях.
Пока Август Янович занимался допросами, ничего не подозревающий Алексей Палыч продолжал принимать экзамены. Он волновался, не зная, как складываются дела в лагере. Он понимал, что первые дни для Бориса и Феликса будут самыми трудными. Получив письмо от Бориса, Алексей Палыч слегка успокоился. Теперь он ждал воскресенья, чтобы побывать в лагере.
Борис продолжал «пасти» Феликса. Кажется, он ошибался, думая, что дальше с Феликсом будет легче. Феликс осваивался быстро, даже слишком быстро. Если раньше неприятности могли возникнуть из-за его «глупости», то теперь он опасно «поумнел». Выполнять родительские обязанности Борису становилось трудней не с каждым днём, а с каждым часом. Впрочем, ничего интересного из жизни Феликса упущено не было. А пока стоит вернуться к Августу Яновичу.
Вечером того дня, когда состоялся малоприятный, но крайне полезный разговор с начальником спортивного лагеря, Август Янович в последний раз вернулся к своей схеме. Он перерисовал её заново – схема выглядела великолепно. Особенно хорош был кружок «А. П.». Деваться этому «А. П.» было совершенно некуда. От удовольствия Август Янович даже раза два притопнул ногой, изобразив тем самым танец фокстрот, за который получил приз сорок пять лет тому назад.
Затем Август Янович начал собираться.
Из старого портфеля, с которым ходил в баню, он вынул мочалку и мыло. В портфель положил два бутерброда с маслом и два с творогом. Туда же отправились бутылка минеральной воды, стаканчик, открывалка, тёмные очки в футляре, шапочка с козырьком от солнца и надписью «Tallin», кулёчек конфет и прозрачный плащик из полиэтилена. Сверху легло покрывало с кровати. Покрывала было жалко, но ничего более подходящего не нашлось. Подумав, парикмахер добавил ещё маленькую подушечку.
Затем Август Янович лёг спать. Завтра у него намечался тяжёлый день. Если бы он знал, какой тяжёлый…
Утром следующего дня два человека направлялись к спортивному лагерю.
Для одного из них путь этот стал уже привычным: Серёга проделывал его в третий раз. Болтаясь вокруг лагеря, он несколько раз засекал брата издали, раз десять уже его «подстрелил» и давно отметил, что брат ходит с каким-то незнакомым парнишкой. Отметил также Серёга, что, когда нет занятий, брат уводит парнишку в тихое место возле опушки и они там о чём-то подолгу беседуют.
Но наивысшим достижением и наивысшей разведчицкой гордостью было то, что брат ни разу не заметил его на территории лагеря. Серёга появлялся и там. Он прокрадывался под окнами спальни, прятался возле столовой, устраивал засады под скамейками стадиона. Серёга знал, что дают на обед и на завтрак.
Иногда ему удавалось подбираться к брату метров на двадцать. Но его ни разу не обнаружили, и в этом Серёга находил понятное одному ему наслаждение. На него не обращали внимания, потому что по лагерю болталось много других малолетних: дети воспитателей, поваров, уборщиц и прочего персонала.
Вторым путешественником был, конечно, Август Янович. Он не наметил определённого плана, просто хотелось взглянуть на мальчика.
Совершенно справедливо рассудив, что таинственный мальчик должен находиться в компании Бориса Куликова (иначе зачем столько линий протянулось к нему по схеме?), Август Янович решил понаблюдать издали, под прикрытием леса.
Ему почти сразу же повезло. Территория лагеря из леса просматривалась хорошо, и среди остальных ребят он увидел Бориса и какого-то парнишку, бредущих через стадион к лесу. Они шли по прямой. Август Янович начал пробираться опушкой, не теряя из виду преступную парочку.
Парикмахер никогда не увлекался прогулками по лесу. Прожив всю свою жизнь в Кулёминске, он не смог бы отличить осину от липы, а кукушку от дятла. При жизни жены ему приходилось прогуливаться с ней по лесным дорожкам, но всегда в лесу было то слишком прохладно, то душно. Тянуло домой – к любимым книгам и порошкам от простуды.
Минут пятнадцать Август Янович потратил на преодоление ручейка, встретившегося на пути. Ручеёк был шириной с полметра, и перепрыгнуть его старик не решился. Пройдясь по берегу в ту и другую сторону, он не нашёл узкого места. Пришлось разуться и закатать брюки. Но ручеёк оказался глубоким. Сидя на берегу, парикмахер окунул ногу в воду, но дна достать не удалось. При этом берег под ним нехорошо прогибался и вздрагивал. Пришлось обуться и опустить штанины. Оставался один путь – по тонкой берёзе, перекинутой поперёк. Август Янович встал на колени и лёг животом на берёзу. Берёза тоже вела себя мерзко – она прогибалась, цеплялась складками коры за одежду. Внизу бушевал полуметровый поток, свалившись в который можно было утонуть или получить насморк.
К счастью для Августа Яновича, когда он лёг животом на дерево, руки его достали противоположный берег. Таким образом, безопасность передней половины тела была уже гарантирована. Мысленно простившись с задней половиной, парикмахер судорожно подтянулся, и обе половины вновь соединились на другом берегу.
Поднявшись, Август Янович отряхнул одежду, гордо взглянул на побеждённый ручей и обнаружил, что портфель остался на той стороне.
Август Янович снова встал на колени и так далее…
Спустя пятнадцать минут Август Янович уже затаился на опушке, напротив того места, где сидели Борис и незнакомый парнишка. Они разговаривали, но отсюда ничего не было слышно.
Август Янович достал из портфеля покрывало, расстелил его на земле под кустом, уложил подушечку, натянул на голову шапочку «Tallin» и улёгся на живот.
Прошло пятнадцать минут. Ребята по-прежнему разговаривали. Парнишка не выделялся ничем особенным, но глаз парикмахера отметил и джинсовый костюм, и новенькие кеды. Это было уже посущественнее силуэта с голубыми иголочками.
Собственно, можно было уже уходить: всё подтвердилось. Но Август Янович ещё на что-то надеялся. При этом он не подозревал, что беда уже нависла над ним.
Беда приближалась с другой стороны короткими перебежками. Она перемещалась не бесшумно – хрустели сучки, шуршали под ногами прошлогодние листья, – но опасности с той стороны Август Янович не ждал. Да он и вообще не ждал никакой опасности.
С другой стороны то по-пластунски, то на четвереньках приближался Серёга. Ещё издали Серёга заметил странного старика, который притаился в кустах. Старик не просто лежал и грелся на солнце, как дачник, а почему-то выбрал тенистое, укрытое место. В позе его было нечто настороженное. Он наблюдал за Борисом и его приятелем. И кепочка у него была самая подходящая – такая шпионская кепочка с козырьком, и тёмные очки – типично вражеские очки.
Серёга сжался и замер. В своей зелёной курточке и зелёных брюках он казался издали не то обомшелым камнем, не то ворохом листьев. Он не двигался, но он был живой, и в этом скоро убедился ничего не подозревающий парикмахер.
Серёга лежал спокойно. Но спокойствие было чисто внешним. Внутренне Серёга был сжат, как пружина. Он застыл, словно кошка перед прыжком, и, как у кошки, напряжение его можно было заметить по лёгкому шевелению пальцев и нервному вздрагиванию хвоста[25].
Да, не часто выпадали на долю Серёги такие счастливые минуты.
Первую гранату Серёга метнул из положения лёжа.
Боковым зрением Август Янович уловил, что сверху и наискось бесшумно падает на него какая-то птица. Инстинктивно он прикрыл ладонью глаза и покорно подставил птице затылок.
Птица почему-то не клюнула, а мягко опустилась рядом.
Раздвинув пальцы, парикмахер увидел возле подушечки черничный кустик, вырванный с корнем.
Август Янович взглянул наверх: над ним нависла крона большой сосны. Сердце парикмахера слегка трепыхалось, но Август Янович, успокоившись, быстро взял себя в руки.
Разве не бывает, что с дерева падают веточки? О том, почему с сосны должны падать веточки черники, парикмахер не задумался.
Август Янович, успокоившись, продолжал наблюдения.
Серёга переполз за другой куст и метнул вторую гранату, которая разорвалась под боком врага. Он увидел, как шпион подпрыгнул и остался стоять на четвереньках. Очевидно, он был тяжело ранен.
Август Янович внимательно рассматривал обломок берёзовой ветки, свалившийся на подстилку. Затем он снова посмотрел наверх. Даже если бы парикмахеру грозила смертная казнь, он и тогда не отличил бы берёзовой ветки от сосновой.
На всякий случай Август Янович передвинул подстилку и снова улёгся.
Серёга, видя, что шпион попался не больно-то хитрый, обнаглел окончательно. Он подполз метра на три и собирался метнуть третью гранату. Но прежде чем он это сделал, сосна, уже сама по себе, уронила шишку прямо на голую шею парикмахера.
Август Янович вскочил так резво, как не вскакивал уже лет тридцать. Нервы его были напряжены, и ему показалось, что на него валится всё дерево. Он отпрыгнул в сторону и чуть не наступил на Серёгу. Затем он обнаружил, что сосна стоит на месте, а возле его ног лежит маленький мальчик и смотрит на него – так ему показалось – с испугом.
– Господи! – сказал Август Янович. – Я чуть тебя не задавил! Ты что тут делаешь, мальчик?
– Лежу, – ответил Серёга, в котором испуга было ровно столько, сколько снега в лесу.
– Это ты в меня бросал разными штуками? – наивно спросил Август Янович.
– Не-а… – ответил Серёга, честно глядя на парикмахера.
– А что это у тебя такое? Ружьё? Ты играешь в войну?
Серёга поднялся и, сопя, стал отряхиваться. Старик давно был ранен, взят в плен и расстрелян. Для Серёги он был уже неинтересен. Но и Серёга не был нужен Августу Яновичу.
– Ты, мальчик, иди поиграй в другом месте. Я тут ещё поотдыхаю.
Надо сказать, что с детьми Август Янович не умел обращаться совершенно. Маленький рост Серёги и его честный взгляд обманули парикмахера. Ему казалось, что дети в этом возрасте должны слушаться беспрекословно. Вообще-то, Август Янович был человеком добрым. Ошибка его заключалась в том, что он попытался эту доброту изобразить.
– Ты хороший мальчик, – сказал Август Янович ласковым – с его точки зрения – голосом. – Я тебе дам конфетку, и ты уйдёшь. Хорошо?
Серёга сразу понял, что его покупают, но решил сначала выяснить цену.
– Шоколадная? – деловито спросил он.
– Шоколадная будет завтра. А пока возьми вот эту. «Пчёлка». Удивительно вкусно, просто ц-ц-ц. – И Август Янович поцокал, изображая, как он наслаждается конфетой.
– А вы завтра тоже придёте? – спросил Серёга, не обращая внимания на протянутую руку.
– Приду, приду, – уже несколько нетерпеливо сказал Август Янович. – Так ты не хочешь конфетку?
– Не-а, – сказал Серёга и указал головой в сторону Бориса и Феликса. – Вы за Борькой следили? Я видел.
– Ты его знаешь?
– Брат, – небрежно сказал Серёга.
В груди Августа Яновича возник лёгкий холодок, сердце прибавило оборотов.
– А второго мальчика знаешь?
– Не-а…
Август Янович решил, что счастье само плывёт в руки. Он вообразил, что из маленького Серёги нетрудно сделать помощника. Ему чудилось, что этот славный маленький мальчик будет рад услужить взрослому дяде. И ещё ему показалось, что всё выйдет легче, если обставить дело таинственным образом.
– Я тебе открою одну тайну, – шёпотом сказал Август Янович и сделал большие глаза. – Мне нужно поговорить с тем мальчиком, но я не хочу, чтобы об этом знал твой брат. Только ты поклянись, что никому не откроешь нашу тайну.
Август Янович умышленно употребил слово «нашу», думая, что связывает этим Серёгу по рукам и ногам. Он ожидал, что Серёга прошепчет в ответ «Клянусь!» или же доверчиво возьмёт его за руку и молча кивнёт головой. Уж Август-то Янович знал, как ему казалось, детскую душу.
Детская душа почесала одну ногу о другую и спросила:
– А зачем?
– Но это же тайна! – сказал Август Янович голосом заговорщика.
На Серёгу это не произвело никакого впечатления.
– Никакая не тайна, – сказал он. – Вы его отец, а сегодня день не родительский… Я могу его хоть сейчас позвать. Хотите?
– Не хочу, потому что я не его отец. Кто я – это большой секрет, – заявил Август Янович, таинственно зажмурился и покачал головой.
– Вы из парикмахерской, – лениво сказал Серёга.
– Да, – признался Август Янович, – но там я только работаю. А на самом деле я… Я тебе открою большую тайну. Но сначала скажи: ты можешь увести отсюда своего брата минут на десять?
– Могу хоть на двадцать. А зачем?
– А затем, что я…
Тут Август Янович сделал большую паузу, потому что пока ещё сам не знал, кто он такой. Сначала он хотел сказать, что он Карабас-Барабас. Это единственное, что помнилось из детства, да и то не своего. Затем он хотел признаться, что он знаменитый сыщик, но и от этого пришлось отказаться, потому что слишком похоже было на правду.
Взгляд Августа Яновича упёрся в Серёгин автомат, и он понял, кто он такой.
– Я – шпион, – просто сказал Август Янович. – Иностранный разведчик.
Парикмахер мог назвать себя Иванушкой-дурачком или уссурийским тигром – всё сошло бы ему с рук. Ну, повернулся бы Серёга и удалился спокойно. Но Август Янович умудрился совершить единственную из возможных ошибок.
Серёга, конечно, не поверил. Но при слове «шпион» мышцы его напряглись, а глаза выстрелили в парикмахера дуплетом. Секунду он колебался. Секунду он оценивал: что можно выжать из этого старого чудака? Дело решили тёмные очки и шапочка с иностранной надписью.
– Сыграем в шпиона? – предложил Серёга.
– А потом ты уведёшь брата? – спросил Август Янович.
– Уведу.
– Сколько играем? – осведомился Август Янович.
– Два часа, – быстро сказал Серёга.
– Двадцать минут.
– Тогда час.
– Но за час они могут уйти, – сказал Август Янович. – Давай так: играем пятнадцать минут, потом ты его уводишь. А после играем ещё сорок пять минут.
– Тогда с гранатами, – сказал Серёга.
– Хорошо, – согласился Август Янович, не знавший, на что согласился. – Что я должен делать?
– Я пойду в лес. Когда свистну, вы тоже идите.
– И всё? Так просто?
– Всё, – сказал Серёга и скрылся за кустами.
Спустя минуту из глубины леса послышался свист.
– Иду, иду, – отозвался Август Янович. – Берегись, озорник!
В детстве Августа Яновича в «шпионов» не играли. Играли в «салочки», в «красных и белых», в «казаки-разбойники», в «лапту», в «чижика».
Современные игры Август Янович представлял себе плохо. Но поскольку этот шустрый ребёнок куда-то скрылся, то Август Янович подумал, что предстоит нечто вроде игры в прятки.
Август Янович продвигался по лесу и, желая доставить мальчику как можно больше удовольствия, проговорил «страшным» голосом:
– Где же этот проказник? Вот я его сейчас найду!
На пути попался старый заросший окоп, и парикмахер не без труда сполз в него и с трудом выполз. Слева ещё раз свистнули, совсем близко. Свист доносился как будто бы сверху, но Август Янович не обратил на это внимания.
На пути стояло толстое дерево с раздвоенным стволом, спрятаться за ним было очень удобно. Да и свист доносился оттуда.
– Где же этот негодник? До чего же он ловко спрятался! – сказал Август Янович и в ту же секунду рухнул куда-то вниз.
Через Кулёминск когда-то прошла война; в его окрестностях было достаточно старых окопов, ям и даже разрушенных дотов. Но Август Янович слабостью зрения не страдал и вполне спокойно мог миновать эту яму, если бы она не была прикрыта ветвями.
Надо сказать, что ловушка не была запланирована. Это вообще была не ловушка, а убежище, которое Серёга оборудовал для себя ещё вчера. Сегодня он просто ловко навёл парикмахера на яму. Но Августу Яновичу было от этого не легче.
Он сидел в яме. Наверху, в дыре, которую он пробил при падении, просвечивало недоступное голубое небо. Шапочка, зацепившаяся за сучок, приветливо помахивала козырьком. Очков на лице тоже не было.
Август Янович зашарил рукой по земле. Ладонь его нащупала какой-то холодный предмет. Предмет вдруг задёргался, выскользнул из-под ладони и молча запрыгал вокруг Августа Яновича, норовя ужалить его в лицо.
На этот раз Август Янович проявил резвость, которая была свойственна ему лет сорок назад. Когда он вскочил на ноги, края ямы оказались всего по грудь. Он вымахнул из ямы, как молодой кенгуру, вынося на плечах ворох ветвей.
На поверхности всё выглядело не таким страшным. В яме сидела вовсе не змея, а обыкновенная жаба, одна из тех, какими в детстве Августа Яновича мальчишки пользовались для сведения бородавок. Очки лежали рядом с ямой, а шапочка болталась на ветке, торчащей из-за шиворота Августа Яновича.
Приведя себя в порядок, Август Янович осторожно продолжил путь к раздвоенному дереву. Настроение его слегка изменилось, и теперь он приговаривал уже так:
– Вот я сейчас возьму прут… Вот я покажу этому безобразнику…
Август Янович подобрал прут, подошёл к раздвоенному дереву и, хитро прищурясь, просунул прут в развилку.
В то же мгновение дерево обрушилось на него. Во всяком случае, так ему показалось. Что-то неимоверно тяжёлое свалилось на Августа Яновича сверху. Ударило одновременно по шее, спине и как будто даже по всем внутренностям. Он распластался на земле в виде буквы «X», раскинув руки и ноги. В затылок ему упёрлось что-то твёрдое, а суровый голос сказал:
– Не шевелиться!
Куда там шевелиться! Август Янович чувствовал себя так, будто его разобрали на части и каждая часть лежала отдельно от другой. Серёга действовал по всем правилам разведки: не стал стрелять в шпиона, а прыгнул на него с дерева, чтобы взять живым. Если бы Серёге вздумалось забраться повыше, то живым бы он, конечно, Августа Яновича не взял.
– Встать! Руки за голову! – приказал Серёга, слезая со спины парикмахера.
Но вставать не хотелось. Боль в спине начала утихать, земля была прохладной. То, что оставалось от Августа Яновича, двигаться не хотело. Оно готово было лежать вечно.
Возле носа полз муравей, неся хвоинку, и это навело парикмахера на мысль, что на свете имеется и другая жизнь, в которой можно жить просто и беззаботно.
– Мальчик, – сказал Август Янович, с трудом переворачиваясь на спину, – может быть, уже хватит? Ты меня поймал, я сдаюсь.
– Давай, давай, – сказал Серёга. – Вперёд!
– Куда вперёд? – простонал Август Янович.
Вместо ответа Серёга молча ткнул его дулом автомата в живот.
Не следует думать, что Серёга был злобным и мерзким мальчишкой. Он был всего-навсего ребёнком. И, как всякий ребёнок, играл всерьёз. Ему и в голову не приходило, что эти игры Августу Яновичу не под силу.
В конце концов, тот сам назвался шпионом.
Август Янович, подобно ножику с двумя лезвиями, по складам изогнулся в виде буквы «П». Затем поднялся, ощущая боль в пояснице и хруст в суставах.
– Иди вперёд! – сказал Серёга, не замечая, что перешёл на «ты».
И Август Янович пошёл. Он шёл и думал о том, что в его время дети были другие и жили проще. Так оно, наверное, и было. В его семье он рос девятым ребёнком. В обед они получали на всех девять картошин, и ни у кого не было автомата на батарейках. Работать Август Янович пошёл с десяти лет. Жизнь была такая простая, что проще и не придумаешь.
«Рассказать ему о моём детстве? – подумал Август Янович. – Вот, наверное, удивится. А что, если попробовать рассказать?»
– Мальчик, – сказал Август Янович, – ты знаешь, когда я был маленьким…
– Молчать! – отозвался Серёга. – Пристрелю, как собаку!
Август Янович вздохнул и побрёл дальше. Он давно бы закончил эту игру, но ему было жалко потраченных сил: он заплатил вперёд и хотел хоть что-нибудь получить взамен. Если бы он знал, какая ещё потребуется плата…
Серёга привёл его к небольшому окопу. Под дулом автомата Август Янович покорно съехал вниз на пятой точке.
– Попробуй-ка сбежать, – сказал Серёга.
Августу Яновичу показалось, что в голосе его конвоира звучит угроза. Он встревожился. Что ещё собирается выкинуть это шустрое дитя?
– Я не буду убегать, – сказал Август Янович. – Я понимаю, сопротивление бесполезно.
Но Серёга имел в виду именно то, что сказал. Ему нужна была попытка побега.
– Не бесполезно, – сказал он. – Я отойду, а ты убегай.
Серёга закинул на спину автомат и удалился. Август Янович взглянул на часы.
– Малыш, – крикнул он, – осталось три минуты!
– Хватит, – донеслось до него.
«Что значит „бежать“ и куда надо бежать? – подумал Август Янович, высовывая голову из окопа. – Нет, никуда я не побегу. И никаких сорока пяти минут… Нехорошо обманывать ребёнка, но мне ещё хочется жить. Пусть только уведёт брата…»
Тут же Август Янович увидел какой-то предмет, приближающийся к нему по воздуху. Предмет ударился о землю метрах в двух впереди окопа. В Августа Яновича полетели песок и мелкие камешки. Он быстро присел и взглянул на часы. Оставалось две с половиной минуты.
Следующий предмет ударился уже о край окопа и свалился вниз, задев козырёк шапочки. Им оказался кусок дёрна, вырванный из земли с корнями, среди которых застряли песок и камни величиной с горошину. Серьёзного вреда этот снаряд причинить не мог, но Август Янович совершенно явственно ощутил песок на зубах и за воротом рубашки.
Август Янович не стал ждать, пока очередной снаряд свалится ему за голову. Он переместился в правый конец окопа. На военном языке это называлось бы скрытой переменой позиции. К военному делу Август Янович никогда отношения не имел, если не считать того, что ему дважды случалось брить генералов. Но в данном случае он действовал как заправский солдат.
Серёга был тоже гранатомётчиком не из последних. Едва Август Янович затаился в углу окопа, в стенку за его спиной влепился третий снаряд. На этот раз песок потёк за шиворот.
«Проклятое дитя», – подумал Август Янович, переползая на четвереньках в левый край окопа. На сей раз он был уверен, что передвижение осталось незамеченным. Но дитя и в этот раз каким-то образом угадало. Кусок дёрна плюхнулся впереди окопа и медленно сполз на колени Августа Яновича.
Август Янович вернулся на середину и лёг на живот. Оставалась всего одна минута. Он должен был продержаться. Август Янович лежал и молил Бога о том, чтобы этому сообразительному ребёнку не пришла в голову идея метать камни. Но Серёге в голову пришла совсем другая идея. Понимая, что прямо попасть во врага, притаившегося в окопе, невозможно, он стал бросать свои снаряды круто вверх. Точность при этом резко уменьшалась, но ведь для одного шпиона достаточно и одного попадания.
К такой же мысли пришёл и Август Янович, когда кусок дёрна опустился на его спину. Осталось всего полминуты, но Август Янович вовсе не хотел, чтобы эти полминуты были последними в его жизни.
И Август Янович пошёл на бессовестный обман – он обманул ребёнка.
– Время! – крикнул Август Янович. – Время кончилось! Я уже не шпион.
Август Янович вылез из окопа и сел на землю. В голове у него шумело. Он сидел и никак не мог вспомнить, зачем пришёл в этот лес.
Серёга вылез из соседнего окопа, метрах в пяти от Августа Яновича. Парикмахер тупо смотрел на мальчишку, ничего не понимая: ведь тот на глазах у него ушёл в лес. Откуда ему было знать, что все окопы, кроме того, в котором он сидел, соединялись между собой.
– Ты маленький негодник, – сказал Август Янович. – Мы не договаривались бросаться камнями.
Серёга смотрел на него с искренним недоумением.
– Это не камни, – сказал он. – Это гранаты. Мы договаривались с гранатами.
– Всё равно. Давай вот ты ползи в эту яму, а я буду в тебя бросать. Что ты на это скажешь?
– Давайте! – обрадовался Серёга. – Возьмите мой автомат. Смотрите, куда нажимать, вот сюда.
Август Янович безнадёжно махнул рукой. Он с трудом поднялся на ноги, подошёл к портфелю и начал укладывать вещи.
– Ну, дяденька же… – сказал Серёга. – Вы же сами сказали…
Август Янович молча закрыл портфель и, хромая, зашагал прочь.
Серёга стоял в крайней растерянности. Он в жизни не видел, чтобы взрослые могли так нахально обманывать.
– Дяденька, не уходите!
Август Янович вздрогнул и зашагал быстрее.
– Дяденька, подождите! – крикнул Серёга, идя вслед за парикмахером.
И тут Август Янович побежал. Он бежал, не выбирая дороги и довольно лихо перепрыгивая через поваленные деревья. А Серёга бежал сзади, и крик его подхлёстывал Августа Яновича и прибавлял ему скорости.
– Дяденька, подождите! Да дяденька же…
Серёга вовсе не случайно пытался остановить Августа Яновича. Он просто хотел честно выполнить уговор – увести брата. Ему было совершенно непонятно, почему этот дяденька ничего от него не требует. Ведь Серёга-то пока не выполнил своего обещания…
А Август Янович уже перестал хромать. Он бежал с резвостью, которая была доступна ему лет пятьдесят тому назад. Не останавливаясь, он перемахнул через ручей, выронил портфель, на лету поймал его и побежал дальше. Серёга отстал. Не потому, что не мог догнать парикмахера, а потому, что понял: по каким-то неизвестным причинам этот дяденька играть больше не хочет.
Выбежав на лесную дорожку, Август Янович оглянулся. Никто его не преследовал. Август Янович пошёл шагом. Сердца стучало в рёбра барабанной дробью, в голове с шумом работал какой-то насос. Он уже жалел, что удрал и там же, на месте, не нарвал уши мальчишке. При этой мысли он почему-то потрогал свои уши. Они оказались на месте.
Вернувшись домой, Август Янович повалился на постель в одежде и проспал до следующего утра на одном боку, даже не шевельнувшись.
С этого дня, когда в парикмахерской заходила речь о детях, Август Янович говорил:
– Дети? Разве в наше время есть дети? Все они сплошные разбойники!
В это воскресное утро Кулёминск спал дольше обычного.
Самым последним в Кулёминске проснулся Август Янович.
Парикмахер лежал, соображая, не приснился ли ему вчерашний кошмарный день. Когда же он, ощущая ломоту во всём теле, с трудом приподнял голову и смог взглянуть на постель, усыпанную хвоинками, песком, листьями, то понял, что не приснился.
Он перебирал в памяти события вчерашнего дня. При воспоминании о Серёге по телу его пробежала лёгкая судорога.
Тихая стариковская обида возникла в душе Августа Яновича. Обижался он тем не менее не на Серёгу. И не на себя. Во всём виноват был Алексей Палыч.
Сейчас, утром, всё выглядело так, будто Алексей Палыч заставил его козлом прыгать через поваленные деревья и увёртываться от «гранат» малолетнего бандита. Это из-за Алексея Палыча пришлось извиваться перед начальником спортивного лагеря. Алексей Палыч находился в центре всего, к нему тянулись все нити…
Тут он снова вспомнил Серёгу, его доверчивые детские глаза, и холодок страха прополз по телу парикмахера и остановился где-то в области сердца.
– Нет, – сказал сам себе Август Янович, – это просто кошмар! К чёрту всех этих детей! Если я ещё хочу жить, то с этим нужно кончать! Я сегодня же поговорю с Алексеем Палычем!
Первым делом парикмахер сорвал со стены лист и разорвал его в клочья.
Затем он взглянул на часы и увидел, что опоздал на работу.
Путь до парикмахерской, на который Август Янович обычно затрачивал десять минут, на сей раз потребовал получаса по двум причинам: во-первых, ноги двигались как бы отдельно от тела, во-вторых, завидев издали мальчика примерно Серёгиного роста, Август Янович прятался за любое укрытие, вплоть до чужих калиток.
А в лагере в это воскресенье был выходной день – никаких занятий.
Родителей не ждали, но Борис надеялся, что Алексей Палыч придёт.
Кроме того, сегодняшний день был особенным: сегодня разрешили купаться.
Неподалёку от лагеря протекала речка Кулёмка, но купаться в ней запрещалось. Виновные немедленно изгонялись из лагеря.
Обнаружить виновных было предельно просто: они окрашивались в синий, зелёный или красный цвета. Эта окраска за один раз не смывалась даже под горячим душем. Таково было свойство речки Кулёмки. Свойство не природное, оно появилось не так давно.
Речка Кулёмка имела синие, зелёные и красные дни. Всё зависело от того, какую продукцию в этот день выпускала фабрика игрушек. Если делали пушки, танки и самосвалы, то из красильного цеха в речку лилась зелёная струя. Когда «нажимали» на флажки, мячики и матрёшки, то струя приобретала праздничный красный цвет. Если же не выпускали ничего, то струя становилась почему-то синей и оставалась такой от вечера пятницы до утра понедельника.
Сегодня был синий день.
Лагерь предусмотрительно построили на берегу чистого лесного озера, ходить к речке не разрешалось, да и не было в этом никакой нужды. Но почему-то всё же находились любители окунуться в запретные воды. За все годы существования лагеря из него были выдворены восемь синих, два красных и один зелёный – все мальчики.
Но и в озере не разрешалось купаться кому как вздумается. Для тренировок пловцов был сооружён бассейн на плотах. Для прочих у песчаного пляжа огородили буйками кусок озера, где утонуть можно было только при большом желании.
За каждой сменой купальщиков наблюдали тренеры и воспитатели. На озере постоянно дежурила спасательная лодка.
Вот уже шестое лето можно было видеть одну и ту же картину: спасательная лодка болталась возле линии ограждения; один из спасателей сидел за вёслами, второй – на корме, извлекая из гитары современные звуки. Делать им было совершенно нечего: никто не собирался тонуть.
Пока первая смена барахталась в воде, Борис и Феликс наблюдали за ними с берега. Феликс смотрел с завистью. Он вообще не мог смотреть равнодушно, если собиралась группа ребят и они что-то делали вместе.
– А когда мы будем купаться? – спросил Феликс.
– Не наша смена, – сказал Борис.
Вторая смена залезла в воду. Веселья и шуму было не меньше, чем в первой. Если закрыть глаза, то можно было подумать, что в озеро с ходу ввалился большой табун[26]. Но Феликс глаза не закрывал.
– Опять не наша смена? – спросил он.
– Опять, – ответил Борис. – Ты же видишь, что я не купаюсь.
На этот раз Борис соврал. Смена была их с Феликсом. Борис не хотел, чтобы Феликс пошёл купаться. Попробуй уследи за ним в такой толчее. Его могли схватить за ноги и опрокинуть, могли окунуть головой в воду и держать там, пока он не начнёт задыхаться (популярная шутка под названием «огурец»). Да мало ли что мог выкинуть и сам Феликс в этой новой для него стихии. Он и на воздухе-то один раз чуть не задохнулся.
Наконец и третья смена, отшумев, вылезла из воды.
– Опять не наша? – спросил Феликс.
– Не наша, – вздохнул Борис.
– А больше смен нет.
– Мы будем купаться завтра.
Но Феликс был уже не тот Феликс.
– Боря, ты меня обманул, – сказал он. – Купались все. Только мы не купались. Зачем ты меня обманул?
– Я за тебя боялся. Ты мог утонуть. Я тебя обманул, чтобы с тобой не случилось ничего плохого.
– Это я уже знаю – сделать плохо, чтобы стало хорошо. Но мне совсем не хорошо. Ты хотел для меня сделать плохо и сделал. Почему?
– Потому что я твой друг, – пробубнил Борис.
– Значит, у них друзей нет? – Феликс показал на остальных ребят. – Они все купались, их никто не обманывал.
– Далось тебе это купание! – сказал Борис. – Я вот не купался, и мне ничего.
– Тебе ничего, а мне чего, – возразил Феликс. – Разве я хуже их?
– Ты не хуже.
– Тогда я сейчас пойду купаться.
– Одному нельзя. Тебя сразу заметят, и тебе попадёт.
– Пусть попадёт, – заупрямился Феликс. – Мне попадёт, но зато мне объяснят, почему я один не купался.
– Я тоже могу объяснять, но долго рассказывать.
– Я могу слушать долго.
– Ты всё равно не поймёшь.
– Не глупее тебя, – сказал Феликс. – Я хочу знать: почему только ты один отвечаешь на мои вопросы? Я хочу знать: кто отвечает на вопросы других ребят? Я хочу знать: почему я не пойму то, что ты понимаешь? Разве я не такой, как ты?
Вот такой небольшой мешок вопросов высыпался наголову Бориса. На любой из них был совершенно точный и чёткий ответ. Но каждый ответ вызывал бы новый вопрос. Даже для того, чтобы объяснить Феликсу, кто он такой, нужно прочесть ему краткий курс астрономии. К такому подвигу Борис не готовился. Да и бесполезно всё это. При характере Феликса он начал бы мучиться оттого, что он не такой, как все. Борису уже становилось ясно, что эти умники с планеты Феликса чего-то там недодумали, посылая его на Землю.
Но Борис уже знал и приём, с помощью которого можно выйти из положения. На время, конечно, потому что Феликс ничего не забывал. Его можно отвлечь, как отвлекают маленьких детей. Опыта в воспитании детей Борис не имел. Но за последнее время кое-чему научился.
– Ладно, – сказал Борис, – пойдём, будешь купаться.
Феликс захлопнул рот, из которого уже показался кончик следующего вопроса.
– Так бы и говорил, – сказал он. – А то придумал: «утонуть», «не поймёшь». Шутить тоже надо с умом.
Борис слегка обалдел. Ничего подобного он Феликсу не говорил.
– Это откуда же ты взял такие слова?
– Взял, – таинственно сказал Феликс. – Ты всё равно не поймёшь.
Решение, принятое Борисом, было грубым нарушением дисциплины: купаться в одиночку да ещё в стороне от пляжа запрещалось категорически. Но ведь правила не предусматривали инопланетных гостей. Они были написаны для нормальных утопленников.
Борис повёл Феликса на дальний конец озера. Там деревья и кусты подступали к самой воде, берег довольно круто опускался в озеро. Место для купания неудобное – для обычного купания. Для тайного – лучше не придумаешь.
Небольшая полянка оказалась занятой. Неподалёку от воды на синем костюме чистой шерсти лежала Тома с книжкой в руках. Костюм подруги валялся рядом, но самой её не было видно.
– Привет, – сказала Тома, не отрываясь от книги.
Они уже виделись за завтраком, но Феликс поздоровался ещё раз. Как всегда, когда он обращался к девочкам, в голосе его слышалось непритворное удовольствие.
– Пойдём отсюда, – сказал Борис.
Ещё минуту назад, заслышав шаги, Тома хотела, чтобы ребята прошли стороной. Но Тома не привыкла к тому, чтобы знакомые мальчики поступали так, как им вздумается. Чтобы уйти спокойно, Борису нужно было захотеть остаться. Он же захотел уйти, и сделать это теперь оказалось не так просто.
Тома отложила книжку и села. Она не торопилась: сначала откинула назад волосы, потом перетянула их лентой, затем сказала:
– Мальчики, не уходите, мне скучно.
Тома не смотрела на Феликса. Ей не нужно было на него смотреть – она уже всё знала наперёд.
Феликс всё сделал так, как ему полагалось.
– Мы не уйдём, если ты не хочешь, – сказал Феликс. – Ты мне нравишься.
Это было уже чуть больше, чем полагалось. Знакомые мальчики никогда не говорили о таких вещах прямо. Они чаще говорили совсем противоположное. Один мальчик говорил только противоположное. Именно он и ходил за ней как привязанный.
Тома сделала вид, что последней фразы она не слышала.
– Хорошая сегодня погода, – сказала она.
Феликс согласился.
– Но немного жарко, – добавила Тома.
Феликс согласился и с этим.
Борис мрачно молчал, постукивая носком ботинка о землю.
– Феликс, пойдём купаться, – сказал Борис, упирая на последнее слово.
Феликс взглянул на Тому. Она отрицательно покачала головой.
– Сегодня слишком прохладно…
– Слишком прохладно, – повторил Феликс.
– Феликс не хочет купаться, – сказала Тома голосом влюблённой змеи. – Верно, Феликс?
– Не хочу, – подтвердил Феликс.
Борис начал злиться. Ведь столько сил он потратил на воспитание Феликса, но стоило девчонке шевельнуть пальцем – и всё полетело к чертям.
– Ты можешь оставаться, а я пойду, – сказал Борис.
– Видишь, Феликс, тебе разрешили оставаться, – иронически заметила Тома. – Но может быть, ты не хочешь оставаться?
– Я хочу остаться.
Тома вздохнула.
– Нет, уж лучше иди. Мне, конечно, будет скучно, но я привыкла, – сказала Тома таким голосом, будто её собирались оставить одну в пустыне Сахара.
Однако тут Тома слегка промахнулась. Она понимала, что власть её над этим мальчишкой велика. Но она не знала, что каждое её слово равносильно приказу.
– Хорошо, я уйду, – покорно и грустно сказал Феликс.
Борис злорадно улыбнулся. Он взял Феликса за руку и повёл прочь. За спиной Бориса Тома увидела известную фигуру, сложенную из трёх пальцев. Вот это уже было ошибкой Бориса.
– Феликс, вернись, пожалуйста, – сказала Тома. – Я не хочу, чтобы ты уходил.
Феликс вырвался из рук Бориса и подбежал к Томе.
Тома показала Борису то же самое, только на двух руках.
Борис сплюнул, удалился за ближайший куст и улёгся там. Как ни злился он на Феликса, оставлять его одного он не решился.
Тома опять победила. Теперь она не знала, что делать дальше.
– Ну, садись, – сказала она. – Ты читал эту книгу?
– Не читал, – ответил Феликс, даже не взглянув на обложку.
– Откуда ты знаешь?
– Я никаких книг не читал. Это интересно – читать книги?
Тома с подозрением взглянула на Феликса. Может быть, этот мальчишка не так уж и прост, как кажется.
– Ты откуда приехал?
– Я не приехал, а пришёл. Из лаборатории.
– Ага, понятно, – сказала Тома. – Ты из инкубатора. Ты вылупился из яйца. Вас там было много, таких цыпляточек. И никого не учили читать.
– Цыпляточек не было. А читать я умею.
Тома никак не могла понять, шутит Феликс или говорит серьёзно. Если шутит, то не смешно. Если серьёзно, то странно.
– Как же ты умеешь читать, если не читал ни одной книги. Или ты читал только учебники?
– Учебников я тоже не читал.
Если бы Феликс не выглядел таким честным, Томе давно бы надоел этот разговор. Глупо было врать так неумно. Но совсем другое дело, если Феликс не врёт. Да и вообще, он очень-очень отличался от остальных. Тома это чувствовала. А девочки, когда чувствуют, ошибаются редко.
– Читай, – приказала Тома, подавая Феликсу раскрытую книгу.
Феликс послушно взял книгу и прочёл небольшой кусок.
– Ира! – крикнула Тома. – Иди скорей сюда!
– У меня окунь[27] сорвался, – отозвались с берега.
– Иди, говорю, не пожалеешь.
Из прибрежных кустов выбралась Ира.
– А-а-а, – сказала она, – кого я вижу?
– Меня и Тому, – объяснил Феликс.
Ира засмеялась.
– Тебя и Тому, – сказала она. – Тому и тебя. Тебя с Томой, а Тому с тобой. Колоссально! Тома, я тебя поздравляю…
– Читай, – снова приказали Феликсу.
Феликс не заставил себя упрашивать.
– Колоссально! – сказала Ира. – Мы не знали, что рядом с нами живёт гений.
– Он не просто гений, – сказала Тома. – Он Маугли. Его вскормили волчьим молоком. Он в детстве рос вместе с волчатами и не прочёл ни одной книги. А теперь он встретил прекрасную девушку.
Книга, которую Феликс держал вверх ногами, и была «Маугли».
– А эта девушка – ты! – воскликнула Ира, пока ещё в шутку.
– Он сказал, что я ему нравлюсь.
– Правда? – спросила Феликса Ира.
– Правда, – ответил Феликс. – Я всегда говорю правду.
– А я тебе нравлюсь?
– Нравишься.
– А кто больше – я или Тома?
Феликс задумался, переводя взгляд с одной девочки на другую. Борис за кустом прекрасно слышал весь разговор. Он не торопился на выручку Феликсу. Он ждал той минуты, когда выручка потребуется девочкам.
– Вы мне нравитесь одинаково, – сказал Феликс.
Ни Иру, ни Тому это почему-то не устроило. Конечно, они были подругами, но всякой дружбе наступает предел, когда друзей начинают сравнивать.
– Так не бывает, – сказала Ира. – Одна обязательно должна нравиться больше.
– И эта «одна» – ты, – сказала Тома.
– Не обязательно. Но и не обязательно ты, хотя я уверена, что ты, – сказала Ира всё ещё в шутку.
– Феликс, – сказала Тома, – посмотри на нас внимательно. Мы ведь не одинаковые?
– Не одинаковые.
– Значит, кто-то из нас лучше, а кто-то хуже. Если ты не можешь сказать, кто лучше, то скажи, кто хуже. Мне кажется, что я.
Напрасно Тома была так в себе уверена. Она получила вовсе не такой ответ, какого ждала.
– Правильно.
– Вот как! Это почему же?
– Ты говоришь не то, что думаешь. Ты не думаешь, что ты хуже.
Тома слегка покраснела. Но при ярком солнце этого не было заметно. Ира засмеялась. Она была красивей Томы и знала об этом. Но Феликса, как видно, мало интересовала внешняя человеческая красота. Людей он оценивал по другим качествам.
– А ты тоже хуже, – сказал Феликс Ире.
Феликс и не думал грубить. Просто ему хотелось, чтобы девочки, которые ему нравились, не имели никаких недостатков. У нас, обитателей Земли, это называется дружеской критикой.
Ира перестала смеяться.
– Интересно… – сказала она. – Что значит – тоже?
– Ты думаешь, что нравишься мне больше, а говоришь, что мне больше нравится Тома.
– Да откуда ты взял, что тебе кто-то хочет понравиться?
– Я думал, – сказал Феликс, – и догадался. Ведь я красивый мальчишка.
Это было правдой. Тут всё было правдой: девочки видели, что они нравятся Феликсу, и хотели нравиться ещё больше, хотя сами не знали, для чего это им нужно. А Феликс был красивым мальчиком. Это его совершенно не волновало. О своей красоте он сообщил спокойно и просто. Для него красота была нечто вроде мыльных пузырей – привлекательное свойство человеческое, которое должно нравиться девочкам. Так, во всяком случае, объяснил ему Борис слова «красивый мальчишка». А слова эти были произнесены вчера докторшей за спиной Феликса.
Девочки временно онемели. Парень, выглядевший таким скромным и послушным, оказался нахалом. Правда, нахальство, как и всё в этом парнишке, было каким-то странным.
Его можно было бы назвать правдивым нахальством.
– Тома, – сказала Ира, – что же нам теперь делать?
– Думай сама, – ответила Тома. – Я уже подумала. Если честно, то он не сказал ни одного слова неправды.
– Что касается меня… – начала было Ира.
– Это касается и тебя.
– Нет, уж я-то такого не думала.
– Думала.
– Не суди по себе.
– Я не по себе, а по тебе.
– А ты?..
– А я тоже, – сказала Тома. – Только я честно признаюсь.
– Значит, я нечестно?
Тома пожала плечами. Иногда ей начинала надоедать красота Иры. А Ире иногда надоедала разумность Томы.
В этом девичьем разговоре, полном скрытых намёков, Феликс не понимал ничего. Зато почти все понимал Борис. Ему было приятно, что слишком спортивные девочки на этот раз споткнулись о Феликса.
– Я тебе его дарю, – сказала Ира.
– Спасибо, – сказала Тома.
– И вообще, у меня уже давно, наверное, клюёт, – сказала Ира.
– Не здесь, так там, – сказала Тома. – У тебя всегда где-нибудь клюёт.
До Феликса наконец дошло, что девочки в эту минуту не слишком любят друг друга. Этого ему не хотелось. Он хотел мира. Он хотел сидеть с девочками, смотреть на них, слушать их и говорить им, как они ему нравятся.
– Ира и Тома, – сказал он, – не нужно так разговаривать.
– А как мы разговариваем? – спросила Ира.
– Плохо и громко.
– Да ты что! – удивилась Ира. – Тома – моя лучшая подруга! Верно, Тома?
Ира подошла к Томе и поцеловала её в щёку.
– Самая лучшая! – сказала Тома и проделала обратную операцию.
Феликс смотрел на них с удивлением. Рукопожатие было ему прекрасно известно, но вот чтобы люди облизывали друг друга, он видел впервые. Однако он быстро сообразил, что присутствует при обмене самыми дружескими чувствами. Он обрадовался, что девочки больше не ссорятся. Ему тоже хотелось стать лучшей подругой.
Феликс подвинулся к Томе и лизнул её в щёку. Тома, ожидавшая от Феликса чего угодно, кроме этого, завизжала и вскочила на ноги.
Феликс прицелился было к Ире, но та отпрыгнула и убежала, заливаясь хохотом.
Борис за кустом чуть не плакал от смеха и наслаждения. О таком повороте дела он не мог даже мечтать.
Тома – красная, гневная, решительная – смотрела на Феликса сверху вниз.
– Ты с ума сошёл?!
– Разве я сделал плохо? – спросил Феликс, не понимая, за что на него сердятся.
– А ты сам не понимаешь?!
– Не понимаю. Почему Ире можно, а мне нельзя?
– Ты дурак? – спросила Тома.
– Нет, – сказал Феликс. – Я тоже хочу быть твоей лучшей подругой. За что ты на меня сердишься? Если тебе не нравится, я больше не буду.
Как ни была Тома рассержена, она видела, что Феликс искренне огорчился.
– Почему мне это должно нравиться? – строго спросила Тома. – Ты со всеми девочками так себя ведёшь?
– Нет. Только с тобой, – откровенно признался Феликс.
Тома лучше дала бы разрубить себя на куски, чем призналась, что в последних словах Феликса была некоторая приятность. Но как девочка умная, отношений сама с собой выяснять не стала. Ей захотелось выяснить кое-что другое.
– Ты лучше иди к Ире, – посоветовала она. – Вот с ней можешь целоваться хоть до обеда.
– А она не будет сердиться? – спросил Феликс.
– Нет, не будет. Это её любимое занятие. Что же ты стоишь, беги к ней.
Тома была уверена, что Феликс никуда не уйдёт. Худо ли, бедно ли, но Феликс дал ей понять, что она для него – единственная на этой планете. За это она даже готова была простить ему безобразную выходку.
Феликс встал и пошёл. Тома не знала, что он уходит без особого желания. Что-то сместилось в инопланетной душе за эти минуты. Девочки уже не были для Феликса одинаково хороши. Они обе были прекрасны, но Тома стала чуть-чуть прекрасней. Именно потому и не решился Феликс её ослушаться.
Тома в растерянности смотрела на уходящего Феликса. Поведение этого парнишки было явно нестандартным.
Борис, увидев, что Феликс направился к воде, вылез из своего укрытия.
Он был очень доволен, но всему есть пределы.
– Не вздумай к ней приставать, – предупредил Борис Феликса. – Можешь получить по мор… Я хочу сказать: ей это не понравится.
– А Тома сказала…
– Тома – змея, – пояснил Борис. – Они, девочки, все змеи.
– Ничего ты в девочках не понимаешь, – заявил Феликс.
– Ого! – сказал Борис. – Быстро ты разобрался… Кто же тебе больше нравится?
– Теперь Тома.
– Зачем же ты идёшь к Ире?
– Потому что Тома сказала…
– Идём лучше в лагерь, хватит тебе девочек на сегодня. Ты их ещё в столовой увидишь.
– Нет, не хватит, – твёрдо сказал Феликс. – В столовой они совсем не такие. Там они сердитые.
– Они и здесь не сахар, – заметил Борис.
– Конечно не сахар, – согласился Феликс. – Это я и сам понимаю. Не сахар, не масло, не хлеб, не компот. Ты, Боря, не смешно шутишь.
– Какие уж тут шутки, – вздохнул Борис.
Ира сидела на берегу с удочкой. Заслышав шаги ребят, она обернулась. Взглянув на Феликса, она засмеялась. Феликс тоже заулыбался.
– Ира, я пришёл с тобой целоваться, – объявил он.
Ира стала сразу серьёзной. Она положила удочку и показала кулак.
– А вот это ты видел?
– Он шутит, – сказал Борис.
– Нет, не шучу, – возразил Феликс. – Тома сказала, что это твоё любимое занятие.
– Ах Тома? – Ира сразу успокоилась. – Тогда всё понятно. Феликс, давай отложим моё любимое занятие на завтра. До завтра ты можешь обождать?
– Могу, – сказал Феликс. – А завтра когда?
На этот раз засмеялся Борис.
– Два дурачка, – сказала Ира. – Я-то думала, что вы умнее. А тебе, Борька, я это припомню.
– А почему мне? – спросил Борис. – У него своя голова есть.
– Что-то незаметно. Лучше помогите мне отцепить удочку.
Ира подняла удилище, оно согнулось, леска натянулась: крючок за что-то зацепился на дне.
– Ныряй, – посоветовал Борис.
– Да? – сказала Ира. – Этого ещё не хватало! Феликс…
– Я здесь, – отозвался Феликс.
– Отцепи, пожалуйста.
Феликс, как был в одежде, шагнул к берегу. Борис вцепился руками в его куртку.
– Стой! – крикнул он. – Она тебя научит… Ты же плавать не умеешь!
– Разве я не умею плавать? – спросил Феликс. – Все умеют, а я нет?
Ира давно уже отметила, что из двоих главным был Борис. Он распоряжался, советовал, командовал – руководил. Но в то же время Борис был не похож на человека, любящего командовать. По какой-то непонятной Ире причине Феликс нуждался в постоянных советах. Странный парнишка…
– Разве ты сам не знаешь, что не умеешь плавать? – спросила Ира.
– Не знаю. Я никогда не плавал.
– Почему ты тогда хотел прыгать?
– Ты просила.
– Из-за моей просьбы ты согласен утонуть?
– Конечно согласен, – сказал Феликс. Он не знал, что такое «утонуть», но подозревал, что это какое-то приятное для Иры событие.
И тут Ира подумала, что Феликс вовсе не дурачок: человек, согласный утонуть ради неё, дурачком быть не может. Не имеет права.
– Ладно, – сказала Ира, – можешь не тонуть. Придумай что-нибудь другое.
– Оборви крючок, – вмешался Борис.
– Он последний. И удочка чужая.
– Боря, – сказал Феликс, – если Ира просит, надо помочь. Ты же мне всегда помогаешь.
Борис молча отошёл в сторону. Он сломал тонкое ольховое деревце, очистил его от ветвей.
– Ни за что не отвечаю, – сказал Борис.
Вершинкой деревца удалось поддеть нижний конец лески. Крючок отцепился.
– Спасибо, – сказала Ира. – За это я вас прощаю. Теперь насадите мне червяка.
– Может быть, ты хочешь, чтобы я ещё и клюнул? – спросил Борис. – Попроси лучше Феликса.
– Я могу клюнуть, только не знаю как. Ты покажи, – сказал Феликс Ире.
Феликс говорил совершенно серьёзно. Но Ира восприняла всё иначе.
– Не могу понять: кто из вас остроумнее? – сказала она. – Наверное, всё-таки Феликс: таких я ещё не видела.
– Не видела, – согласился Борис. – И никогда не увидишь. Никогда в жизни.
– Боря, – сказал Феликс, – ты опять не смешно шутишь. Она увидит меня сегодня, и завтра, и послезавтра…
Вот тут-то Феликс здорово ошибался. Он знал, что срок их кончается почти через месяц. Но он не мог знать, когда кончается его срок.
Из-за кустов вышла Тома, уже в костюме. На раскрытой книге она несла стебелёк с двумя красными ягодами.
– Земляника уже поспела, – сказала она. – Мальчики, пойдёмте искать землянику. Ира, ты пойдёшь?
– Что-то не хочется.
– Я так и думала, – заметила Тома.
– Ира, – сказал Феликс, – мне непонятно. Если вы лучшие подруги, то должны идти вместе. А если вы не хотите идти вместе, то вы не лучшие подруги. Зачем ты обманываешь Тому?
– Чем я её обманула?
– Ты сказала, что она твоя лучшая подруга.
– Это правда. Ты же видишь, что мы всегда ходим вместе.
– Но не сегодня. Я догадался: сегодня день отдыха, вы отдыхаете от дружбы.
Феликс был прав. Девочки и сами чувствовали, что слегка друг от друга устали. Они дружили давно, но на стадионе были соперницами.
Тома имела скверную привычку – приходить к финишу чуть раньше Иры.
Если бы она поступала так через раз, то всё было бы в порядке. Но вредность характера Томы в том и заключалась, что она на каждой тренировке оказывалась на несколько сантиметров впереди Иры. Из-за этого между девочками пробежала уже, как говорят, чёрная кошка. Ну, не большой жирный кот, а маленький, почти симпатичный котёнок. Но чёрного цвета. Он всегда караулил их возле финиша. Однако девочки делали вид, что никакого котёнка не существует.
– Глупости, – сказала Ира. – Просто я хотела ещё поудить. Но вы тут всю рыбу распугали. Можно и за земляникой.
Борис не стал спорить. Он понимал, что до обеда Феликса от девочек за уши не оттянешь. Впредь он решил быть поосторожнее, а сейчас смирился.
Ира надела свой спортивный костюм, и все четверо побрели вдоль опушки.
Как-то так получилось, что Тома и Феликс пошли чуть в стороне, а из этого уже само собой вышло, что Борис и Ира остались вдвоём.
Борису совершенно не о чем было говорить с Ирой. Он даже немного побаивался её; вместе с прекрасным спортивным костюмом Ира как будто надела на себя маску неприступной спортивной девочки. В компании, за столом Борис её не боялся. Наедине всё выглядело по-другому.
Они шли молча. Оба ощущали, что в молчании этом есть какая-то неловкость. От молчания они молчали ещё молчаливее, а от неловкости без нужды окликали Тому и Феликса. При этом Борис, разумеется, обращался к Феликсу, а Ира – к Томе.
Земляники попадалось очень мало. Видно, кто-то шустрый уже прошёл здесь до них: некоторые кустики были вырваны с корнем, с других сняли ягоды.
Тома и Феликс отвечать перестали. Иру это не особенно взволновало, но Борис забеспокоился по вполне понятной причине.
– Надо их найти. – Это была первая фраза, обращённая к Ире.
Ира охотно согласилась. Это всё-таки лучше, чем ходить без толку и молчать.
Они покричали, но никто не отозвался.
– Тома заблудиться не может, – сказала Ира. – Мы с ней много раз ходили в лес. Она хорошо ориентируется.
– Она-то, может быть, и хорошо… – ответил Борис. – Ты давай беги на опушку и покричи оттуда. Я зайду подальше.
Борис сказал это таким решительным тоном, что Ира послушалась беспрекословно.
Она видела, что Борис взволнован. Больше, чем нужно, как ей казалось, взволнован.
Вскоре Борис услышал голос Иры с опушки. Затем издалека еле слышно отозвалась Тома. Голос её стал приближаться. Ира звала Тому к себе. Вскоре все трое сошлись на опушке.
– Феликс с вами? – спросила Тома.
– Он же с тобой был!
– Он ушёл. Я его искала и не нашла.
– Куда он ушёл? – спросил Борис.
– В лес.
– Почему ушёл? – строго спросил Борис.
– Я не знаю…
– Знаешь, – сказал Борис. – И не ври! О чём вы разговаривали? Что ты ему сказала?
– Ничего такого я не сказала.
– Не ври, – снова повторил Борис. – Он от тебя сам бы не ушёл. Я его знаю.
Такого Бориса девочки ещё не видели. Решительный и серьёзный, Борис выглядел сейчас так, как будто имел право распоряжаться.
– Что ты ему сказала?
– Ну… я показала ему, как растёт земляника… он не знал, как её искать…
– Дальше.
– Он сказал, что теперь каждый день будет для меня собирать…
– Я тебя спрашиваю не что он сказал, а что ты сказала.
– Я села переобуться: мне в туфлю камешек попал.
– Пока ты болтаешь, он уходит всё дальше! Что ты ему сказала?
– Сказала… – ответила Тома, уже чувствуя себя виноватой. – Сказала, чтобы он собрал пятьдесят ягод, а я подожду его на полянке. Но ведь я его ждала… И я ничего не соврала – всё так и было.
Пятьдесят ягод!
Да, может быть, их столько и во всём лесу не было. Так и будет бродить Феликс по лесу, пока не наберёт эти ягоды. А куда он может уйти, ему и самому неизвестно. Никто не объяснил Феликсу, как найти дорогу обратно. Это было нетрудно. Слева – железная дорога, справа – шоссе, впереди – река Кулёмка. Заблудиться не мог бы никто, кроме Феликса.
Никто не запретит ему перейти шоссе.
Никто не помешает перебраться через железную дорогу.
Никто не помешает утонуть в речке Кулёмке ради прекрасных глаз девочки Томы.
– Ты даже не понимаешь, что ты наделала! – сказал Борис.
Девочки притихли. Девочки сразу стали послушными.
– Мы его найдём. Разойдёмся и будем искать.
– Никуда вы не пойдёте, – распорядился Борис. – Будете ходить здесь, возле опушки. Он может сам выйти.
Девочки даже не пискнули; те самые девочки, которым даже тренер старался не слишком часто приказывать, послушно остались. Они чувствовали, что Борис сейчас имеет право командовать.
Боря побежал в лес.
Первые две ягоды Феликс нашёл сразу. Он сообщил об этом Томе.
– Ещё сорок восемь! – откликнулась Тома.
Следующие три ягоды попались шагов через пятьдесят. Феликс опять сообщил.
– Молодец! – крикнула Тома.
А потом земляника перестала попадаться вовсе. Феликс углубился в лес. Он не знал, что земляника тени не любит, а Тома об этом ему не сказала. Феликс шёл быстро. Он хотел поскорее набрать ягод и вернуться к Томе.
День стоял солнечный – запомнить дорогу ничего не стоило, нужно только заметить, с какой стороны находится солнце. Но Феликса никто этому не учил. Когда он сообразил, что на прежних местах ягод попадалось больше, и захотел вернуться, то это ему не удалось.
Сначала он, как и большинство ходящих по лесу, загибал вправо. Продолжая идти в этом направлении, он вышел бы к лагерю, хотя и не на прежнее место. Когда же он повернул в обратную сторону, то опять начал загибать вправо и стал удаляться от лагеря.
Прозрачный смешанный лес сменился густым ельником. Молодые ели стояли так часто, что местами приходилось пролезать под ними на четвереньках.
Миновав еловую полосу, Феликс вышел в редкий берёзовый лес и нашёл ещё три ягоды. Он крикнул Томе, но в ответ не услышал ничего. Феликс немного удивился: по его расчётам, он давно уже должен был вернуться.
Затем снова пошёл ельник – сырой, тёмный и мрачный. Под ногами похлюпывала вода, скелеты высохших елей преграждали дорогу. Феликсу приходилось то пролезать под упавшими деревьями, то перелезать через них. Он и сам не заметил, как и когда ягоды в его кулаке превратились в бело-розовую кашицу.
Любой человек, если он, конечно, не лишён элементарной смекалки, сумел бы на месте Феликса вернуться назад. Справа проходило шоссе, откуда иногда доносились приглушённые гудки автомобилей; развернись так, чтобы гудки слышались слева, и выйдешь на прежнее место. Слева пролегала железная дорога; если идти так, чтобы шум электричек слышался справа, то опять же придёшь куда надо.
Но Феликс не обращал внимания на все эти звуки: они ничего не говорили ему.
Феликс шёл прямо, туда, где, затаившись в извилистых берегах, текла речка Кулёмка.
Лес неожиданно расступился. Вниз побежал песчаный откос. А под откосом тихо, мирно и ядовито синели воды небольшой речки. Впрочем, не так уж они и синели. Кусты, деревья, небо и облака отражались в них так же чисто, как и в обычной воде.
На вид это была вполне невинная речка. Ещё не так давно в ней водились окуни и плотва и даже раки, которые, как известно, любят чистую воду. Но несколько лет назад фабрика игрушек начисто перевела в ней всякую живность. Дольше всех, говорят, продержалась старая щука. Но и она, не выдержав, сплыла вниз по течению и ушла в другую реку, где погибла от тоски и одиночества: у этой щуки была красная голова, зелёное брюхо, синий хвост и другие щуки не хотели с ней разговаривать.
Всего этого Феликс не знал. Но на той стороне реки он увидел множество белых цветов. Тома объяснила ему, что так цветёт земляника.
Феликс спустился с обрыва на берег. Речка была неширокой, и отсюда цветы показались совсем близкими. Феликс разделся и сложил одежду на берегу.
Он решил, что сплавает на ту сторону и вернётся с ягодами. Он не верил, что не умеет плавать: ведь все ребята умели, он сам это видел.
Феликс ступил одной ногой в воду и похлопал себя по груди, как это делали сегодня ребята, прежде чем окунуться.
С обрыва послышался крик:
– Феликс, стой! Не ходи туда!
Феликс обернулся, нога его оскользнулась на глине, и он бухнулся в речку…
Тут следует на время остановиться и объяснить, почему героев всегда спасают в последнюю минуту.
Ну, во-первых, пока ещё никого не спасли…
Во-вторых, ни один автор не имеет права топить своих героев без крайней необходимости, а эта необходимость ещё не настала…
В-третьих, давайте разберёмся: а в какую же минуту, вообще-то, спасают тонущих людей? Ведь не за час до их гибели и не за два. И конечно, спасают их не после смерти, а хотя бы незадолго до неё. В общем, спасают как раз в ту самую минуту, когда они тонут…
Но автор уже чувствует, что слишком много оправдывается. Когда человек приводит множество оправданий, то это означает, что у него нет ни одного серьёзного.
Поэтому автор мысленно зачёркивает все предыдущие оправдания и оставляет одно, но серьёзное: всё было так, как написано.
И не случайно.
Не случайно Борис встретил Феликса, хотя вышел на его розыск не сразу и двигался другим путём. Вот Феликс попал к речке случайно. А Борис понимал, что самую большую опасность для Феликса представляет не шоссе и не железная дорога, а речка Кулёмка, потому что машинист и шофёр могут посигналить или затормозить, а речка проглотит человека без всяких сигналов. Борис кратчайшим путём добежал до Кулёмки и побежал вдоль неё по тропе.
Итак, Феликс бухнулся в речку…
Здесь так и хочется написать, что Феликс ударился о камень или его вынесло на стремнину, а впереди шумел водопад, а Борис, рискуя жизнью, вытащил его на берег.
Но речка Кулёмка мелка; стремнины и водопады не снились ей даже в её лучшие годы.
Когда Борис скатился вслед за Феликсом в речку, то воды в ней оказалось всего по грудь.
Феликс в трусах, а Борис в рубашке и брюках стояли прямо друг против друга, и синие ручьи прямо текли по их шеям.
– Допрыгался… – сказал Борис.
Феликс молчал. Он чувствовал, что провинился.
Борис на четвереньках выбрался на скользкий берег и протянул руку Феликсу.
– Всё, – сказал Борис. – Привет… Прощайся с лагерем.
– Я хотел набрать земляники. Смотри, сколько её на том берегу.
Борис взглянул через реку и сплюнул синей слюной.
– Это ромашка, – сказал он кратко и начал раздеваться.
Одежда Бориса закрасилась неровно: в одних местах синий цвет лёг погуще, в других посветлее. Но зато тело, руки, ноги, шея стали цвета морской волны – такой радостной синей волны, какую можно встретить на детских рисунках.
Феликс выглядел не лучше или не хуже – кому как понравится.
Ни ругать Феликса, ни объяснять ему что-то Борису не хотелось. Он понимал, что скрыть купание не удастся, для этого потребовались бы новые руки и шеи для них обоих, а для Бориса ещё и новый костюм.
Борис выжал бельё и одежду, надел всё мокрое.
– Идём.
– Боря, а почему ты сказал: «Прощайся с лагерем»?
– Выгонят.
– А куда мы с тобой пойдём?
– Я домой. А ты не знаю куда.
– Я тоже домой – к Палычу.
Борис ничего не ответил. Разговаривать ему не хотелось.
Они шли по тропе вдоль Кулёмки. Сзади и немного сбоку от них похрустывали сучья, словно эхо шагов отражалось от леса. Борис остановился и придержал Феликса. Но эхо не умолкало. Невдалеке, за деревьями Борис заметил какое-то движение.
– Серый, – негромко сказал Борис, – а ну выходи, а то башку оторву.
Из-за дерева показался Серёга с автоматом. Он следил за братом у озера, бежал за ним по тропе, видел купание.
Он понимал, что сейчас с братом шутить не стоит.
– Чтобы через полчаса дома был, – приказал Борис. – Отцу ничего не говори.
– Борька, а я нарочно не прятался. Я тебе что-то сказать хочу.
– Я сказал – домой! – повысил голос Борис.
– Борька, за вами один дяденька следил.
Борис остановился.
– Сейчас?
– Не-а… вчера… за тобой следил и за Феликсом.
– За каким ещё Феликсом?
– А вон за ним, – кивнул головой Серёга.
– Откуда ты знаешь, как его зовут?
– А у меня ухи есть, – сказал Серёга.
– Вот я тебе сейчас их и оборву. Кто следил?
– Дяденька из парикмахерской. Хотел, чтобы я тебя увёл. Хотел с Феликсом поговорить. А сам сказал, будто шпион. Только он притворялся.
– Надо было вчера сказать.
– А я пока его догнал, вы ушли. А я есть захотел…
– Сгинь, – сказал Борис, и Серёга растворился в кустах.
– Боря, кто хотел со мной поговорить? – спросил Феликс.
– Есть тут один… Не знаю даже, зачем ты ему нужен. Теперь это не важно. Нас всё равно выгонят. Мне-то наплевать, а вот что с тобой делать… Говорили же на линейке – в реке не купаться. Полез…
– Я не купался, я хотел перейти на ту сторону.
– Какая разница, всё равно синий. Я-то отца не боюсь: он сам виноват…
Борис остановился. Неожиданная мысль пришла к нему при упоминании об отце.
– Феликс, кажется, я придумал! На обед мы всё равно опоздали… Давай сбежим сейчас в Кулёминск к нам домой. Отцу скажем, что ты свалился в воду нечаянно, а я бросился тебя спасать. Вот мы и закрасились. А виноват-то он! Его уже два раза штрафовали за речку. Я переоденусь, а он пускай отвезёт нас в баню. До ужина мы вернёмся.
– Я свалился не нечаянно, а пошёл за земляникой, – сказал Феликс.
– А сказать надо, что нечаянно.
– Но это будет неправда.
– Ты можешь молчать. Говорить буду я. И вообще, если родителям всегда правду говорить, то и жить невозможно.
– Боря, ты говоришь «отец», «родители»… А где мои родители?
– Чем больше будешь спрашивать, тем скорее их увидишь, – усмехнулся Борис. – Пока твои родители – Алексей Палыч и я.
– Я так и думал, – сказал Феликс. – Но говорить неправду я всё равно не буду.
– Никто тебя не заставляет. Молчи – и всё.
Но план Бориса, не такой уж сложный, выполнить не удалось. Обходя лагерь, Борис увидел небольшую толпу, направляющуюся к лесу через стадион.
– Всё, – сказал Борис. – Уходить нельзя. Нас идут искать… Девчонки всё разболтали.
Да, это поработали девчонки. И вряд ли можно винить их за это. Походив возле опушки до обеда, они направились в столовую. Ни Феликс, ни Борис к обеду не явились. Девочки подождали ещё полчаса.
А потом они решили, что если с ребятами что-то случится, то в этом будут виноваты только они.
Девочки покаялись тренеру.
Тренер пошёл к начальнику лагеря.
Начальник по трансляции объявил немедленный сбор всего персонала.
И вот теперь толпа человек в двадцать направилась к лесу. Впереди вышагивал Вен-Вен с мегафоном в руках. Позади всех шёл Алексей Палыч, который только что появился в лагере.
Увидев толпу, Борис понял, что план сорвался. Нельзя было заставлять этих людей бродить до темноты в лесу. Тем более что своими силами они бы никого не нашли, а значит, начались бы звонки в милицию, лесничество, к лётчикам: сотни людей оторвались бы от своих дел, чтобы прочёсывать лес, пока двое пропавших спокойно моются в бане.
– Конец, – сказал Борис. – Кажется, всему конец. Но ты молчи. Может быть, ещё поверят. Только они не поверят. Вон их сколько собралось.
– Палыч идёт! – радостно воскликнул Феликс.
– Тут и Палыч не поможет, – вздохнул Борис.
Двое синих вышли из зелёного леса и пошли по жёлтому песчаному полю навстречу толпе.
– Вот они! – воскликнул кто-то весело, потому что страдал близорукостью.
– Я бы сказал, не совсем они, – заметил Вен-Вен, близорукостью не страдавший.
Мальчиков окружили кольцом.
Женщины смотрели на них с жалостью: они знали, что грозило этим ребятам. Мужчины тоже знали, но жалости в их глазах не было, ибо именно мужчины на нашей планете призваны осуществлять справедливость.
– Господи, до чего они синие! – вздохнула повариха, которую освободили от поисков, но она пошла из любопытства.
Алексей Палыч скромно маячил в задних рядах. Он проклинал себя за то, что не освободился с утра и не успел вовремя. Он понимал, что при таком количестве свидетелей даже начальнику лагеря трудно будет что-нибудь сделать.
Феликс, не обращая ни на кого внимания, бросился к Алексею Палычу.
– Палыч, привет! – радостно сказал Феликс. – Ты почему так долго не приходил?
Алексей Палыч, не поднимая глаз, пожал синюю ладошку, но тут же спохватился.
– Безобразие! – сказал Алексей Палыч, косясь в сторону начальника лагеря.
– Товарищи, спасибо, – сказал начальник лагеря нехорошим голосом. Таких голосов не бывает у людей, собирающихся простить. – Все свободны. Куликов и Солнечный пройдут со мной в канцелярию.
– Концерт окончен, – сказал в мегафон Вен-Вен. – Граждане, расходитесь. Граждане, не толпитесь.
Именно в эту минуту при виде синих мальчишек в голове Вен-Вена произошло короткое замыкание, в творческом смысле. Он ясно увидел свою новую пьесу.
Она была в синем цвете. Синие мальчики и синие девочки пели и танцевали на сцене. Синий оркестр играл «Голубой блюз». Всё было дико тоскливо, невыносимо скучно, жутко одиноко. Смысл пьесы заключался в том, что в ней не было слов. Можно было петь только «на-на», «ла-ла», «ра-ра», «па-па» и… «ку-ку».
«Ку-ку» было настоящей находкой, такого ещё нигде не встречалось.
Вен-Вен быстрым шагом направился в клуб – записывать идею, пока она ещё дымилась.
За ним потянулись остальные.
Начальник лагеря, Борис, Феликс и Алексей Палыч пошли в канцелярию. Ребята, встречавшиеся им на пути, прилипали к этой группе, как железные опилки к магниту. Всем хотелось посмотреть, как ведут себя приговорённые перед казнью. Провожали Бориса и Феликса молча. Никто не смеялся и не злорадствовал. Один лишь Дегтярёв забегал вперёд и пятился задом, надеясь разглядеть слёзы на лицах преступников.
Все четверо поднялись на второй этаж над столовой – в небольшой кабинет начальника лагеря. Он молча подвинул стул Алексею Палычу и сел за стол.
– Ну… – сказал начальник лагеря, и в этот момент в дверь постучали.
– Войдите.
В дверь просунулись Ира и Тома и остановились у порога.
– Что скажете?
– Они не виноваты, – сказала Ира.
– Это мы виноваты, – сказала Тома.
– В чём же ваша вина?
– Мы послали их за земляникой, а они заблудились.
– И всё?
– Всё, – сказали девочки.
– Хорошо, девочки, идите.
– А вы их простите? – спросила Тома.
– Идите.
Девочки ушли. Теперь они чувствовали себя виноватыми ещё больше, теперь им стало ясно, что не нужно было поднимать панику.
– Ну вот и всё, – со вздохом сказал начальник лагеря. – Скажите мне, какой чёрт вас туда занёс? – спросил он ребят. – Что за удовольствие купаться в этой канаве? Кроме того, в лес ходить тоже не разрешается.
– Мы не купались, – ответил Борис. – Всё получилось нечаянно.
– Что значит нечаянно?
– Он случайно упал в воду, а я… – Борис хотел сказать «спас», но подумал, что в слове этом слишком много геройства. – Я ему помог вылезти.
– Значит, ты его спасал?
Борис промолчал.
– Вообще-то, так могло быть, – робко вступился Алексей Палыч. – Куликов – мальчик довольно решительный.
– Допускаю. Тогда пусть Куликов мне так же решительно объяснит, почему у него костюм крашеный, а у его друга нет.
– Потому что он упал без костюма.
– Случайно упал без костюма? Сначала разделся, а потом упал… Зачем он раздевался? Знал, что упадёт?
Борис молчал. Феликс видел, что Борису отвечать трудно. Он знал, что должен молчать, но всё же бросился на выручку:
– Я разделся, чтобы перейти на другой берег.
– Зачем?
– За земляникой.
– Ясно. Дальше.
– Боря говорит правду. Я упал, а он прыгнул и помог мне вылезти.
– Что же, на другом берегу земляника слаще?
– Там не было земляники. Там ромашка, – правдиво сказал Феликс.
– А друг твой честнее тебя, Куликов, – сказал начальник лагеря. – Вот уж действительно ирония судьбы: отец спускает в реку краску, а сына за это выгоняют из лагеря.
Начальник лагеря подошёл к окну и взглянул вниз.
– Целая толпа стоит, – сказал он. – Ждут, чем кончится. И все знают, чем должно кончиться. Сто раз говорили: полез в речку – пощады не будет. В разное время мы уже выгнали одиннадцать человек. Если сейчас простить этих, то что сказать следующим? Вы же сами педагог, Алексей Палыч, вы должны меня понять.
– Я-то понимаю, – покорно сказал Алексей Палыч. – Только мне мальчика деть совершенно некуда. Мальчик издалека…
– Кстати, – сказал начальник лагеря, – что-то многие интересуются этим мальчиком. Тренер интересовался, откуда он приехал. Документов на него в канцелярии нет, но об этом я и сам знаю. Это уж наша с вами договорённость. Но вот почему им так интересуется парикмахер, это мне не совсем понятно.
– Парикмахер? – удивился Алексей Палыч.
– Да. Вы его знаете, наверное; Август Янович, кажется.
– Чушь какая-то! С какой стати им должен интересоваться Август Янович?
– Вот и я не пойму. Причём плёл какую-то чепуху, будто вы с мальчиком ко мне приходили. У меня сложилось впечатление, что он хотел что-то выведать, но я так и не понял, что именно.
– Август Янович – человек весьма любопытный, – деликатно заметил Алексей Палыч. – Очевидно, это свойство профессии…
– Ну, оставим парикмахера. Вы старше меня и опытней, Алексей Палыч. Может быть, вы мне посоветуете, что делать? В семье Куликовых как-нибудь переживут. В этом есть даже определённый юмор. Мне было бы крайне жалко, если бы Куликов-старший не увидел своего синего сына. Но вот вы говорите, что Солнечного вам девать некуда…
– Пока, – сказал Алексей Палыч. – Временно. До конца экзаменов. Но я понимаю ваше положение…
– Есть один выход, – сказал начальник лагеря. – Я им ещё не пользовался, не было необходимости. Но он существует. Наступление – лучший способ обороны. Что про вас знают девочки? Где они были, когда вы купались? – спросил он Бориса.
– Они в лес не ходили.
– Значит, они знают только, что вы пошли за земляникой?
– Пошёл я, – сказал Феликс, – а Боря пошёл меня искать.
– Хорошо, Солнечный, я уже убедился в твоей честности. Сейчас ты убедишься в моей нечестности. Но если вы думаете, что я делаю это ради вас, то вы ошибаетесь. Девочки видели, как вы барахтались в речке?
– Не видели.
– Прекрасно. Способ заключается в том, – обратился начальник лагеря к Алексею Палычу, – что преступники объявляются героями. Они были вынуждены, чтобы спасти человека, броситься в воду. Кто-то тонул в этой речке, допустим – турист. Таким образом, провинность превращается в благородный поступок, и вопрос о наказании сам собой отпадает. Но не полностью. За побег в лес мы с первого раза не выгоняем. За это объявляется строгое предупреждение. За спасение туриста выносится благодарность. Всё это, во избежание слухов, объявляется по трансляции. Нам с вами противно, мы плюёмся от отвращения, но другого способа я не вижу.
Алексею Палычу было стыдно. Он понимал, что всё это делается ради него. Но уж слишком как-то выходило всё откровенно нечестно. Особенно неловко было перед ребятами. Да и согласны ли они сами на это?
Начальник лагеря, словно угадав мысли Алексея Палыча, спросил Бориса:
– Ну, как тебе нравится моя идея?
Борис промолчал.
Идея ему не нравилась. Но не надо забывать, что он знал то, чего не знал начальник лагеря. Кроме того, он представлял себе, что свалится на Алексея Палыча.
– Понятно. А тебе? – обратился начальник лагеря к Феликсу.
– Это неправда, – сказал Феликс.
– Разумеется. Я, кажется, этого не скрываю.
– А нельзя ли как-то по-другому? – спросил Алексей Палыч. – Если без благородных поступков…
– Никак не выходит. Героизм – единственное оправдание для синих, зелёных и красных. Если бы они были иностранцами и не понимали по-русски… Ещё лучше, если бы они были с другой планеты. Но это уже фантастика. Скоро ужин. Нужно решать, Алексей Палыч. Я понимаю, что вам тоже нелегко сделать выбор. Выбирайте меньшее из двух зол.
– Нельзя ли немного подумать? – попросил Алексей Палыч. – Мы с мальчиками всё обсудим… Мне бы не хотелось решать одному.
Начальник лагеря явно обрадовался, что есть повод немного помедлить.
– Сейчас ужин, – сказал он. – Ну, на ужине им делать нечего в таком виде. Потом ночь… Знаете, Алексей Палыч, забирайте их до утра. Если они придут к завтраку, то будем считать, что вы согласны на героический вариант. Если не придут, пойдёт вариант обычный. За вещами можно прийти в любое время.
– Мне бы не хотелось появляться с ними в Кулёминске в таком виде.
– Это уже проще, – сказал начальник лагеря. – В нашем душе их не отмыть – опыт есть. Я даю вам машину, и вы везёте их в баню. Только не в Кулёминск, а на Старый Разъезд – так я вам советую. Впрочем, может быть, Куликов предпочтёт, чтобы его отмывал отец?
– Предпочту, – угрюмо сказал Борис.
– Вот и прекрасно. Передавай ему привет. – Начальник лагеря вышел за машиной. По пути он разогнал уже сильно поредевшую толпу болельщиков, пообещав им, что завтра они всё узнают по трансляции.
– Вот так… – сказал Алексей Палыч. – Как же ты, Боря, прозевал? Я тебя не упрекаю. Но ты видишь, как всё сложилось.
– Девчонки… Он от них совсем обалдел.
– В баню поедешь?
– Нет, всё равно костюм не отстирать. Алексей Палыч, а этот, парикмахер, он и за нами следил. Мне Серый сказал. Он его видел возле лагеря.
– Совершенно непонятно, – сказал Алексей Палыч. – Чего старик добивается? Может быть, попробовать
Алексей Палыч ещё не знал, что поговорит с парикмахером гораздо раньше, чем ему бы хотелось.
Возле канцелярии ребят уже не было. Лишь одинокая девочка в спортивном костюме маячила неподалёку. Она помахала рукой в сторону всех троих – Алексея Палыча, Бориса и Феликса, вышедших из канцелярии.
Но подошёл к ней один Феликс.
– Вас оставили? – спросила Тома.
– Оставят, если скажем, что будто спасали туриста.
– Ну и скажите.
– Тома, – сказал Феликс, – ты ведь знаешь, мы никого не спасали.
– Ну и что? Соврёшь чуть-чуть, зато останешься на целый месяц.
– Ты хочешь, чтобы я говорил неправду?
– Хочу.
– Ты шутишь? – спросил Феликс.
Тома нахмурилась.
– Если вас выгонят, мы больше не увидимся. Через месяц мы с Ирой уезжаем в Москву на соревнования. Потом вернёмся в город… Ты что, ничего не понимаешь?
От канцелярии посигналила подъехавшая машина. Феликса позвали.
– Куда ты уезжаешь? – спросила Тома.
– В баню, – честно ответил Феликс.
Тома резко повернулась и, не оглядываясь, пошла к столовой. Она не знала, что в здешнем душе краска не отмывается, и приняла слова Феликса за дурацкую и совершенно неуместную сейчас шутку.
Высадив Бориса неподалёку от дома, Алексей Палыч попросил шофёра отвезти их с Феликсом на Старый Разъезд. Ещё по дороге Алексей Палыч понял, как изменился и повзрослел Феликс. Он рассказал и про Вен-Вена, и про девочек, и про тренировки. Лишь когда Феликс пытался рассказать о путешествии к речке, учитель показал ему, что нужно молчать.
Алексей Палыч ещё не решил, как поступить, и боялся, что услышит шофёр.
А шофёр весело поглядывал через плечо. О причине синевы мальчика он догадывался, но ему непонятно было, почему мальчик называет учителя «Палыч» и на «ты».
В бане Алексей Палыч взял отдельный номер с ванной. Но и тут не удалось уклониться от любопытства дежурной. Она мельком взглянула на Феликса и без труда поставила точный диагноз:
– Никак в Кулёмку ввалился?
– Ввалился, – кратко ответил Алексей Палыч.
– Это значит, сегодня у нас воскресенье… Ну, эту ещё отмыть можно разов с пяти. Синяя, она ещё ничего, сносная. Вот которые на неделе вваливаются, с теми хуже. Этих хоть в щёлоке вари – не отмывается. Я тебе, хочешь, мыла дам? Такое у меня мыло есть, «чёрное», оно для собак употребляется. Вот оно с трёх разов отмывает.
– Буду очень благодарен, – сказал Алексей Палыч и попытался было сунуть дежурной рубль, но рука его была отведена спокойно и с достоинством. В отличие от больших городов в Кулёминске и его окрестностях ещё не привыкли брать деньги за помощь.
Дежурная оказалась права: после третьей перемены воды Феликс принял вполне сносный вид. Запарившийся Алексей Палыч ополоснул его, велел одеваться, а сам вышел на свежий воздух.
Становилось прохладно. Небеса над головой начали синеть. Оценит ли кто-нибудь в этих небесах хлопоты Алексея Палыча, отплатит ли чем-то за это? Забегая вперёд, следует сказать, что и оценят, и отплатят. Но по своему, по небесному разумению.
Возвращались в Кулёминск электричкой.
Выбора у Алексея Палыча не было, и он повёл Феликса в тот же подвал.
Между тем, пока происходили все эти события, Август Янович отрабатывал свою смену в парикмахерской. Его постоянные клиенты отмечали, что был он в этот день неразговорчив, даже как будто сердит.
Губы Августа Яновича беспрестанно шевелились, словно он что-то жевал или разговаривал сам с собой.
После смены Август Янович не пошёл домой, а направился прямо к Алексею Палычу. Того не оказалось дома. Парикмахер, похрустывая коленками, принялся курсировать между домом и школой. Неподалёку от школы он и встретил Алексея Палыча с Феликсом.
– Алексей Палыч, – сказал парикмахер, – очень хорошо, что я вас встретил. Я вас, можно сказать, даже искал. Я всё знаю.
Только парикмахера ещё не хватало сегодня Алексею Палычу! Обычно спокойный, Алексей Палыч сразу же почувствовал раздражение.
Поначалу он сдержал себя лишь потому, что знал о болтливости парикмахера и боялся огласки.
– Что же вы знаете, Август Янович?
– Всё. Джинсовый костюм, кеды, путёвка в спортлагерь; жена ваша ничего не знает об этом мальчике.
Алексей Палыч машинально отметил наиболее слабое место в заявлении парикмахера и уцепился за него.
– Какое вам дело до моей жены?
– До жены – никакого. Меня интересует, кто этот мальчик.
– Август Янович, – сдерживаясь, сказал Алексей Палыч, – давайте говорить спокойно. Я никогда не вмешивался в ваши дела. Почему вы должны вмешиваться в мои? Почему я не имею права гулять со своим воспитанником?
Алексей Палыч инстинктивно применил тот же метод обороны, что и с Анной Максимовной: на вопрос он отвечал вопросом. Но парикмахер был хоть и самодеятельным, но всё же следователем, он сразу брал быка за рога.
– Я вас очень уважаю, Алексей Палыч, – сказал парикмахер, – но этот мальчик не ваш воспитанник. Он вообще не из нашего города. Я хочу знать: кто этот мальчик?
Последнюю фразу Алексей Палыч умышленно пропустил мимо ушей и прицепился к предпоследней.
– Вы ещё скажите, что он не с нашей планеты!
– Этого я не скажу, я ещё не сумасшедший. Вы мне ответьте на один вопрос: кто этот мальчик? И я уйду.
– Я ведь тоже могу задавать вопросы, – с раздражением сказал Алексей Палыч. – Но я не понимаю, с какой стати вы ко мне привязались.
– Бросьте, Алексей Палыч, – по-дружески сказал парикмахер, – вы всё понимаете. Сам факт, что вы не посылаете меня к чёрту, а разговариваете со мной, говорит о многом. Неужели так трудно ответить на простой вопрос?
Против этого возразить было трудно. Если бы рядом не было Феликса, то, может быть, Алексей Палыч как-нибудь и выкрутился бы. Но Феликс стоял рядом с ним, внимательно следил за разговором и не понимал, почему старик пристаёт к Алексею Палычу и почему тот не может ответить.
– Может быть, я так и поступлю, – сказал Алексей Палыч. – Может быть, я вас и пошлю. Кажется, это единственный способ закончить наш разговор.
Чем больше сердился Алексей Палыч, тем спокойней становился Август Янович. Он чувствовал уже, что почти оправдался за козлиные прыжки возле лагеря. Признайся сейчас Алексей Палыч, что Феликс его девятый сын от десятой жены, или выдумай ещё какой-нибудь бред – и старик успокоился бы и даже сам предложил мировую. Но Алексей Палыч был раздражён, вилять перед парикмахером ему не хотелось.
Тем более что у парикмахера был отвратительно самоуверенный вид.
– Есть ещё один способ закончить наш разговор, – сказал Август Янович. – Можно признаться.
– Вам?
– Именно мне.
Терять было нечего.
– Значит, так, – сказал Алексей Палыч, – вы, Август Янович, идите, пожалуйста, к чёрту.
Август Янович ни капельки не обиделся.
– Может быть, вы мне разрешите поговорить с мальчиком? Мальчик, как тебя зовут?
– Феликс.
– Прекрасное имя. А где ты живёшь?
– В лагере.
– А где ты жил до лагеря?..
– В ла…
Алексей Палыч загородил Феликса спиной.
– Оставьте мальчика в покое и уходите!
– Нет, я не уйду! – возвысил голос парикмахер. – Вам не удастся обмануть Августа Яновича! Август Янович не так прост, дорогой Алексей Палыч. Он прекрасно знает, что вы украли этого мальчика!
Август Янович заговорил о себе в третьем лице – это с ним случалось, когда он волновался. А он разволновался неожиданно для себя: мысль о краже ребёнка осенила его внезапно. Он уже не думал о том, что вся жизнь Алексея Палыча была посвящена занятию прямо противоположному.
– Но Август Янович этого так не оставит! – воскликнул парикмахер. – Он защитит этого мальчика! Он поднимет на его защиту весь город! Весь народ!..
Парикмахер не успел сказать всё, что хотел. Он хотел сказать ещё: «Всю страну!» Однако при словах «весь народ» Август Янович, воспламеняясь, поднял свой маленький кулачок и потряс им перед лицом Алексея Палыча.
Для Феликса этого оказалось достаточно. Поняв этот жест как нападение на учителя, он высунулся из-за его спины и толкнул парикмахера в грудь.
Август Янович сделал два шага назад и рухнул на землю. Алексей Палыч бросился его поднимать, но парикмахер оттолкнул протянутую руку.
– Ножом, Алексей Палыч… – бормотал он, сидя на краю канавы. – Бейте лучше сразу ножом. Где у вас нож? Почему я не вижу ножа, Алексей Палыч?
Алексей Палыч схватил Феликса за руку и быстро пошёл прочь.
Уже стемнело.
В школьном дворе никого не было. Отомкнув подвал, Алексей Палыч завёл туда Феликса.
– Побудешь тут до утра?
– Хорошо, – согласился Феликс. – А утром мы пойдём в лагерь?
– Ещё не знаю, – сказал Алексей Палыч. – Ничего я сейчас не знаю. Зачем тебе нужно было толкать этого старика?
– Я за тебя заступился.
– Лучше бы ты не заступался. И в лагерь возвращаться неловко, и здесь тебя теперь не оставишь: старик шум поднимет. Да теперь он тебя и в лагере не оставит в покое. И жене моей про тебя расскажет. Просто не знаю, Феликс, что мне с тобой делать.
– Палыч, – сказал Феликс, – я и раньше догадывался… Немножко… Боре я не говорил. Но сегодня я уже точно понял – я не такой, как все ребята. Почему ты не мог сказать этому старику, кто я?
– Не хотел. Да и нельзя было.
– А мне тоже нельзя сказать?
– Тебе? – Алексей Палыч задумался. – Тебе, наверное, можно, ты уже взрослый. Только я боюсь, что если тебе рассказать, то… тебе легче не станет. Может даже стать тяжелее.
– Я хочу знать правду, – сказал Феликс. – Я вижу – тебе тоже плохо. Я уже знаю: если нельзя сказать правду, всегда плохо. Но я не понимаю, как может стать плохо от правды.
– Бывает правда, которую лучше не знать, – сказал Алексей Палыч. – Ладно, завтра я попробую тебе объяснить. Хотя я и сам не знаю, что будет завтра.
– Завтра… – усмехнулся Феликс. – Мне всё время говорят «завтра», «потом», «после». Иди, Палыч, отдыхай. Свет я зажигать не буду: я знаю, что ты меня прячешь.
Алексей Палыч вернулся домой поздно. Его не спросили, где он был, Анна Максимовна промолчала: с некоторых пор она вообще старалась поменьше спрашивать.
Алексей Палыч поставил будильник на семь, но будильник ему не потребовался: всю ночь он ворочался, думал, но, как можно догадаться, ничего не придумал.
Наступило утро тяжёлого дня – понедельника.
– Нет, ты мне скажи: зачем ты туда полез?
– Сначала скажи: зачем ты её каждый день красишь?
– Это совершенно не твоё дело.
– Если твоё не моё, то и моё не твоё.
– Пока что отец – я. Моё дело – спрашивать, твоё – отвечать. Если ты мне всё расскажешь по-честному, то я, может быть, тебя прощу.
– Меня не за что прощать. Это тебя надо прощать. Тебя уже много раз прощали.
– Борька, как ты разговариваешь с отцом?!
Но Борис сейчас не боялся ни Бога, ни чёрта. Не боялся он и отца. Он-то знал, что правда на его стороне.
– Я с тобой нормально разговариваю. Если по-честному, то виноват ты.
– Ты слышишь его? – обратился Арсений Петрович к жене. – Нет, я всегда говорил, что наша молодёжь «дурно воспитана, она насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков. Наши нынешние дети стали тиранами, они не встают, когда в комнату входит пожилой человек, перечат своим родителям. Попросту говоря, они очень плохие»[28].
– Да, – согласилась мама Бориса. – «Эта молодёжь растлена до глубины души. Молодые люди злокозненны и нерадивы. Никогда они не будут походить на молодёжь былых времён. Молодое поколение сегодняшнего дня не сумеет сохранить нашу культуру»[29].
Представитель «растленной» молодёжи отнёсся к этой критике довольно спокойно. Подобное ему уже приходилось слышать.
– Хорошо, Боря, – сказал Арсений Петрович, – давай поговорим разумно. Мне мерзко на тебя смотреть, но я первый протягиваю тебе руку. Объясни, как это с тобой получилось? Наверное, нечаянно? Мы тебе поверим.
– Сначала объясни, как у тебя получилось. Тоже нечаянно?
– Борька, – сказал Арсений Петрович, – я тебе переломаю ноги, выверну руки, наставлю синяков, набью шишек.
– А ещё меня выгонят из лагеря, – сказал Борис.
– Я этого не допущу!
– Они допустят, – сказал Борис. – Они тебя знают. Знаешь, что хуже всего в жизни? Хуже всего краснеть за своего отца.
Вот так, рикошетом, вернул Борис отцу его собственные слова. С заменой, разумеется, одного слова.
– Вот змей! Он ещё острит! Борька, я беру ремень!
– Может быть, его лучше отмыть, пока не закрыта баня? – спросила мама, которая отлично знала, что максимум, на что способен разгневанный Арсений Петрович, – это три раза обежать вокруг стола.
– Проклятье! Я же не могу появиться с ним в нашей бане! Надо мной до конца жизни будут смеяться!
– Поезжайте на Старый Разъезд.
Так во второй раз за сегодняшний вечер появился в бане на Старом Разъезде синий мальчишка.
– Что-то сегодня много синеньких, – покачала головой дежурная, провожая отца и сына в отдельный кабинет с ванной. – Хоть бы сгорела она, эта фабрика. Ты бы, гражданин, не оставлял это дело, написал бы в газету, глядишь, и турнут директора. А новый призадумается…
Чувствуя на спине сверлящий взгляд сына, Арсений Петрович шмыгнул в ванную комнату. Он проделал это так быстро, что дежурная не успела предложить ему «чёрного» мыла.
Бориса пришлось отмывать в пяти водах.
Алексей Палыч проворочался всю ночь, так ничего и не придумав.
Встал он с тяжёлой головой и от завтрака отказался. Его не спросили почему. Его вообще мало о чём спрашивали в последние дни. Домашние видели, что он похудел, стал беспокойным. Но его не трогали и не расспрашивали, словно боялись узнать нечто ужасное. Анна Максимовна не говорила о домашних делах, Татьяна перестала делать замечания.
Никто ещё ничего не знал, но предчувствие какой-то беды висело в воздухе. Ощущение было такое, словно в доме была спрятана бомба с часовым механизмом, – все слышали тиканье, и все делали вид, будто ничего не случилось.
Сегодня опять экзаменационный день.
Но не случайно говорят: утро вечера мудренее. Едва Алексей Палыч вышел из дома, его осенило. Он всё время пытался справиться в одиночку. Ну, с Борисом. Пожалуй, Борис сделал даже больше, чем он. Но теперь и сам Борис попал в тяжёлое положение. Нужно поберечь его самолюбие – его нельзя возвращать в лагерь в роли героя. Хватит того, что ему достанется дома.
Алексей Палыч решил, что сегодня же сходит к Куликовым домой, поговорит с родителями, постарается как-то помочь Борису.
Но сейчас самому Алексею Палычу нужна была помощь. И срочная. Неизвестно ведь, где сейчас находится и в какую дверь стучится оскорблённый парикмахер. Старики встают рано…
И вот – идея! Нужно увезти Феликса из Кулёминска! Увезти к кому-нибудь из друзей.
Друзей у Алексея Палыча накопилось довольно много. Правда, дружба была односторонняя и односезонная. С тех пор как Алексей Палыч обжился в Кулёминске, с той поры как умерли родители Анны Максимовны и у Мухиных образовался собственный дом, друзья по институту всё чаще стали вспоминать Алексея Палыча.
Дружеские отношения вспыхивали каждый год с новой силой в начале июня и с такой же силой затухали в конце августа. Друзья наезжали поодиночке и семьями, ночевали в доме, раскидывали во дворе палатки, ходили за грибами и ягодами, рыбачили на дальних озёрах, называли Алексея Палыча стариной и спрашивали, почему он не пишет диссертацию.
В конце августа друзья исчезали.
Конечно, Алексея Палыча приглашали вместе с женой в город, обещали билеты в театр и на концерты, грозили даже какими-то путёвками в санаторий.
Но Алексей Палыч по субботам был занят в школе, а на один день смысла не было ездить.
Санаторий же для него вообще был понятием отвлечённым – нечто вроде Антарктиды.
И вот нужда заставила Алексея Палыча вспомнить о друзьях. Удивляясь тому, как эта простая мысль не пришла ему в голову раньше, он поспешил на почту.
Разменяв рубль на пятнадцатикопеечные монеты, Алексей Палыч оседлал автомат.
Ещё не было восьми – все друзья оказались дома.
Первый очень обрадовался Алексею Палычу, но когда зашла речь о том, чтобы на десять дней приютить мальчика – очень послушного мальчика, – сказал, что, к великому сожалению, на днях, ну буквально завтра, улетает в командировку.
Второй друг пришёл в полный восторг, но тут же выяснилось, что у него в квартире идёт ремонт. И надолго – «Ты же знаешь этих мастеров!» – на всё лето.
Третий друг – надо же такое совпадение! – как раз сегодня уезжал в отпуск…
Затем друзья начали повторяться: отпуск, ремонт, командировка, ремонт, ремонт, отпуск…
На десятом друге обозначился некоторый сдвиг: десятый чужим голосом сообщил, что он умер этой зимой.
И только на одиннадцатом звонке, к концу второго рубля, Алексею Палычу повезло: Феликса согласился принять человек, который никогда не приезжал к Алексею Палычу и не обзывал его стариной. Но они когда-то вместе были на практике, и у Алексея Палыча случайно сохранился его телефон.
Значительно повеселев, Алексей Палыч направился в школу. Он решил увезти Феликса сразу же после экзамена. О том, что будет спустя десять дней, он пока не загадывал. Там посмотрим, может, обойдётся…
С задней стороны школы уже прогуливался Борис.
– Он там? – спросил Борис, кивая на дверь подвала.
– Конечно, – ответил Алексей Палыч. – Как у тебя?
– Пока никак. Вчера я спать лёг, а сегодня они на работу ушли. Вечером будут разбираться. Алексей Палыч, я думал, думал… Жутко не хочется опять в лагерь. Будем там дурачками ходить…
– А в лагерь и не надо. Я всё устроил. Идём к Феликсу.
Когда они вошли, Феликс стоял возле лабораторного стола. Вид у него был невесёлый. Алексей Палыч подумал, что Феликсу тоже не хочется возвращаться в лагерь, и поспешил его обрадовать:
– Феликс, в лагерь больше вы не поедете.
– Вообще-то, жалко, – вздохнул Феликс. – Мне там нравилось. Но теперь это уже не важно.
– Сегодня я отвезу тебя в город. Там ты поживёшь с одним человеком всего десять дней. Он хороший человек. Он сведёт тебя в музей, в кино, вы сходите в детский парк, покатаетесь на каруселях.
– А Боря?
– Боря пока останется здесь. У него сейчас, понимаешь, некоторые трудности… Но я уверен, что вы ещё встретитесь.
– А я уверен, что нет, – сказал Феликс. – Боря, я тебе очень надоел?
– Вчера я на тебя здорово разозлился, – ответил Борис. – А сегодня встал – вроде ничего. Если бы ты не полез в речку, жили бы себе спокойно.
– Разве в лагере ты жил спокойно?
– Не очень, – признался Борис. – Но терпеть можно.
– И ты согласился бы терпеть ещё?
– Ну… если нужно… не бросать же тебя одного.
– Одного… – задумчиво повторил Феликс. – Да, одному, наверное, трудно. Я продержался дольше всех. Наверное, потому, что был не один.
– Я тебя не понимаю, – сказал Алексей Палыч. – Что значит «продержался»?
– Меня отзывают, Алексей Палыч.
– Что значит «отзывают»? Феликс, ты подключился?
– Конечно! – сказал Феликс. – Я подключился, когда вы ушли. Я не хотел подключаться, но это от меня не зависит. Меня хотели отозвать сразу, я еле упросил, чтобы мне разрешили с вами попрощаться.
– А ты не мог попросить, чтобы тебя оставили?
– А зачем? – невесело усмехнулся Феликс. – Чтобы вам опять со мной мучиться? Вам-то от меня нет никакой пользы.
– А это уж не твоё дело, – сказал Алексей Палыч. – И не всё в нашем мире измеряется пользой.
– Я это знаю, – сказал Феликс. – И у нас знают всё, что со мной происходило, но они не понимают, почему вы со мной возились. Алексей Палыч и Боря, вы на меня не очень обижайтесь. Иначе вести я себя не мог. Я был таким, каким вы меня видели, я ничего не делал нарочно. Если я причинял вам неприятности, то это не умышленно.
– Ну хоть на десять-то дней ты бы мог остаться, – сказал Алексей Палыч. – Я обо всём договорился.
– Не имею права. Они уже меня ждут. Им кажется, что они узнали что-то важное, но без меня им этого не понять.
– Феликс, а вы… они… какие они там? – спросил Борис.
Феликс улыбнулся:
– Не семиногие. Не пучеглазые. Не змееподобные. Не разумные насекомые. Не мыслящие растения. Не такие, каких выдумывают ваши фантасты. Мы очень похожи на вас. Но всё остальное у нас сильно отличается. Мы далеко ушли от вас в науке. Но, уйдя вперёд, мы кое-что позабыли. Мы утратили какие-то важные свойства разума. Мы даже забыли, как они раньше назывались. Если говорить вашим языком, мы утратили какие-то человеческие качества. Вот мы их и разыскиваем на других планетах. Наша техника нам это позволяет. Единственное, с чем нам ещё не удалось справиться, – с пупком. Не получается, пятое солнце его забери!
Уже без улыбки Феликс протянул Алексею Палычу руку.
– Алексей Палыч, я ещё раз прошу у вас прощения. Спасибо… Передайте, пожалуйста, мои извинения парикмахеру. Мне кажется, вы очень нам помогли. К сожалению, мы не можем прислать вам подарок, как это принято на Земле. Прислать не проблема, но вам ничего не подойдёт из наших вещей.
– А вот сейчас ты уже говоришь глупости, – сказал Алексей Палыч. – У меня такое впечатление, что ты опять отключился.
– Я бы с удовольствием… – вздохнул Феликс. – Пускай бы меня навсегда отключили. Я бы остался. Но я на работе. Я себе не хозяин, как, например, и ваши космонавты. Да, чуть не забыл. Алексей Палыч, меня просили поблагодарить вас за то, что вы меня отмыли. У нас нет средств, чтобы смыть эту краску.
– Ага, – шутливо заметил Алексей Палыч, – я же говорил, что вы не всё знаете. Кое-чему можно и у нас поучиться.
– И ещё одна просьба: можно мне оставить костюм?
– Разумеется, не отпускать же тебя голым в такую дорогу.
– Это мгновенно, – сказал Феликс. – Но им зачем-то нужен костюм.
Феликс протянул руку Борису.
– Ты никогда не вернёшься? – спросил Борис.
– Нет, дважды не посылают: нужна свежая голова. Будь здоров, старик. Спасибо тебе за всё. Ты прекрасно меня воспитывал. Желаю тебе много детей, когда ты вырастешь. Ты замечательно их воспитаешь.
– Ну уж нет, у меня детей не будет! Ни одного! Даже ни половинки! – Борис помолчал и сказал решительно: – А ты, Феликс, оставайся. Вернёмся в лагерь… Я согласен – пускай нас обзывают героями. Мы ещё успеем к завтраку.
Феликс снова вздохнул.
– Я же говорил: от меня уже ничего не зависит. Возвращайся один. Когда увидишь Тому, передай ей…
И в это мгновение в комнате вспыхнул и погас голубой луч. Феликс исчез.
– Вот и всё, – сказал Алексей Палыч. – Он уже дома! Ты знаешь, Боря, мне сейчас кажется, что мне снился долгий-долгий сон. Я даже забыл, с чего всё началось.
– Вот с этого началось. – Борис взял в руки катушку. – Вы тогда верно сказали – сгорел наружный виток.
– Ну и что из того, что наружный? При чём тут этот виток. И вообще… радиотелескопы… галактики… Мы-то с тобой тут при чём?
Алексей Палыч взял из рук Бориса катушку, повертел её в руках, поставил на стол. Они оба смотрели на эту катушку, потом взглянули друг на друга, и одна и та же мысль пришла к ним одновременно.
– Спаяй, – попросил Алексей Палыч.
– А ничего не будет, – сказал Борис.
– А ты спаяй…
Борис воткнул паяльник в розетку, подождал, пока он нагреется, разогнул перегоревший виток, соединил концы и ткнул в них паяльником. Затем обмотал место спайки изоляционной лентой.
– Включить?
Алексей Палыч кивнул.
– А ничего не будет, – повторил Борис и воткнул вилку от катушки в розетку.
И ничего не произошло.
– Выключай, – сказал Алексей Палыч. – Мы с тобой действительно ни при чём. Пойдём. Мне пора на экзамен.
Борис выключил катушку. Алексей Палыч подошёл к щитку и выключил общий рубильник.
– Я, Боря, зайду к вам сегодня. Если ты не возражаешь. Мне бы хотелось поговорить с твоими роди…
Тонкий голубой луч возник вдруг в лаборатории на мгновение. Он вспыхнул и исчез.
А рядом со столом, на том месте, где недавно стоял Феликс, возникла девочка в знакомом джинсовом костюме.
– Здравствуйте, Алексей Палыч! Здравствуй, Боря! – весело сказала девочка. – Вам привет от Феликса.
К чести Августа Яновича надо сказать, что он не пошёл в милицию. Он дождался, пока Алексей Палыч сам не пришёл к нему в парикмахерскую.
Алексей Палыч извинился и всё ему рассказал: теперь он имел на это право.
Сначала Август Янович слушал и только кивал головой, затем начал поддакивать, а напоследок, в самом конце разговора, Август Янович стал уже со всем соглашаться и тихо пятиться от собеседника. Он знал, что сумасшедшим нельзя возражать.
Август Янович был человеком не злым. Он решил, что человека, который слегка свихнулся, нужно оставить в покое.
Август Янович вернулся к своим причёскам и к своим книгам.
Борис пока что вернулся домой.
Старый знакомый Алексея Палыча очень удивился, когда вместо мальчика к нему привезли девочку.
Что было дальше, автор, разумеется, знает, но об этом будет рассказано в следующий раз.
Но вообще-то, и так ясно, что за нами давно наблюдают, так что давайте вести себя по-человечески.
Может быть, девочка эта и сейчас живёт в большом городе, но не исключено, что и в маленьком. Возможно, она учится в шестом классе, но есть вероятность, что и в седьмом. Во всяком случае, читателям не следует забывать, что рядом с любым из них может оказаться гостья с планеты, которую пока не обнаружили самые современные приборы.
Городок Кулёминск на карте искать не стоит – по причине, указанной в предисловии.
В заключение автор выражает благодарность Алексею Палычу Мухину и Борису Куликову, без которых эта повесть не была бы написана.
Привет всем от Феликса.
Учитель физики кулёминской средней школы Алексей Палыч Мухин неожиданностей не то чтобы не любил, но просто ему крайне редко приходилось с ними встречаться. Жизнь его складывалась из обычных семейных обязанностей, а также мелких школьных огорчений и небольших радостей. Поэтому и характер Алексей Палыч имел твёрдый лишь слегка, да и то с поверхности. Если же смотреть изнутри, то он был человеком мягким, отзывчивым, а если мог изредка и немного приврать, то только для того, чтобы от этого кому-нибудь стало лучше.
За последнее время характер Алексея Палыча изменился; не полностью, конечно, но кое в чём.
Прежде всего, он стал решительнее. Хорошо это или плохо, покажет будущее, ибо решительность можно проявлять как в добрых делах, так и в недобрых.
Затем в нём появилась настороженность, в которой раньше он просто не нуждался.
И ещё – чувство постоянной тревоги. Неосознанная, неопределённая тревога – ощущение, что вот-вот что-то должно случиться.
Впрочем, кое-что уже случилось. Но из прежнего, недавнего опыта Алексей Палыч знал, что это только начало, и ждал, что будет дальше.
Дело в том, что с некоторого времени на него обратил внимание Большой Космос. Или – Далёкий Космос. Или – Сверхдалёкий Космос. В общем, называть это можно как угодно, потому что всё равно неизвестно, кто, зачем и откуда посылает такие «подарки».
Когда Алексею Палычу в первый раз прислали мальчика, с ним было хлопотно, но он оказался довольно славным парнишкой. Его даже удалось пристроить в компанию человеческих мальчиков. Когда его отозвали (кто – родители? хозяева? начальники?), было даже жалко.
Но жалеть пришлось недолго: исчез мальчик – появилась девочка.
И если в первый раз Алексей Палыч был уверен, что всё вышло случайно, целились вовсе не в его лабораторию, а просто так получилось, то на этот раз ни о какой случайности не могло быть и речи: выстрел был прицельным.
Вот примерно о чём размышлял Алексей Палыч, сидя рядом с незваной гостьей в электричке.
Думал он также и о том, что снова врать, выкручиваться и обманывать людей, которые были ему приятны, не хочется.
Но ведь не один же на Земле человек Алексей Палыч! У него есть жена, дочь, внук, зять, друзья, ученики, уроки, экзамены, лаборатория. Для нормального человека этого вполне достаточно. Ну, можно ещё чуточку поднатужиться сверх нормы: сложиться с зятем и купить «жигули» для дочки. Но это уже предел! А вот тащить на своих плечах Большой Космос, да ещё втайне от всех – баста! В конце концов, он не Штирлиц.
Кроме того, есть же Академия наук с её институтами, базами и лабораториями. Вот и пускай туда обращаются…
Примерно так думал Алексей Палыч, так он сопротивлялся Большому Космосу, но – мысленно. А на деле электричка несла его к Городу. Временами электричка взвизгивала, как щенок, которому наступили на лапу; за окном мелькали пригородные домики-развалюшки, молочно-белые яблони среди бело-молочных полиэтиленовых грядок. Но соседку это как будто не интересовало.
Она сидела напротив Алексея Палыча, не глядела на него ни в окно, ни, если так можно сказать, вообще никуда.
Лицо у неё было нормальное, человеческое и довольно приятное.
Вообще говоря, Алексей Палыч, как учитель, девичьими лицами мало интересовался. Для него важнее, какие знания и желание учиться скрываются за этими лицами. Но тут случай особый. И Алексей Палыч подумал, что соседку можно было бы назвать красивой, если бы она не сидела с таким окаменевшим лицом.
«Может быть, на этот раз какого-нибудь робота прислали?!»
«Робот» взглянул на Алексея Палыча и спросил:
– Долго нам ещё ехать?
– Минут двадцать. Ты опаздываешь?
– Пока нет.
– Нужно было вылетать пораньше. Или у вас тоже бывают затруднения с билетами?
Алексей Палыч уже знал, что путь ОТТУДА до Земли занимает одно мгновение. Вопрос насчёт билетов следовало считать шуткой. Для тех, разумеется, кто шутки понимает.
Соседка не понимала.
– У нас нет билетов, – сказала она.
«Робот, – решил Алексей Палыч. – Прямолинейное мышление. Робота нужно атаковать в лоб, церемониться с ним нечего».
– Какое у тебя задание? – спросил он.
– Наблюдение.
– Над кем или над чем?
– Над всем, что встретится.
– А что ты ожидаешь встретить?
– Странная логика, – сказала девочка. – Если знать наперёд, что произойдёт, то нет смысла вести наблюдения.
Мужчина, сидевший на скамье за спиной Алексея Палыча, положил на колени газету и слегка развернулся. Он смотрел не назад, а как будто через проход, но боковым зрением Алексей Палыч увидел – или ему показалось, – что ухо мужчины вытянулось и даже заострилось.
Алексей Палыч умолк: он понимал, что этот разговор не для постороннего уха.
Нельзя сказать, что Алексей Палыч ехал сейчас в Город не по своей воле. То есть не было какой-то силы, внешней, потусторонней или бог знает ещё какой, которая принуждала бы его к этому. Всё он делал по своему, хотя и очень вялому, желанию, которое боролось с его же нежеланием.
Когда из школьной лаборатории исчез мальчик, с которым было столько хлопот, Алексей Палыч немного пожалел, но в то же время почувствовал облегчение.
Все эти переживания длились недолго. Не прошло и пяти минут, как на конце того же голубого луча возникла девочка. На ней был тот же самый джинсовый костюм, в котором отправился домой её предшественник.
«Когда же они успели переодеться?» – это первая и не самая разумная мысль, которая пришла в голову Алексея Палыча.
Затем Алексей Палыч отметил, что, здороваясь, девочка назвала его по имени-отчеству и на «вы» и сразу перешла к делу. Это заставило его заподозрить, что возникла какая-то новая ступень в его тайных отношениях с Большим Космосом. Подниматься на эту ступень ему не хотелось.
А девочка спокойно сказала:
– Поедем, Алексей Палыч.
– Куда?
– В Город.
– Это ещё зачем?
– Мне требуется помощь.
– А при чём тут я?
– Вы больше подходите, – спокойно сказала девочка. – Вы уже проверены.
– Где же так решили? – спросил Алексей Палыч, хотя прекрасно знал где. Просто он сейчас тянул время, чтобы понять, чего он сам хочет.
– У нас.
– Я отказываюсь! – заявил Алексей Палыч. – Я уже устал от этих отношений неизвестно с кем и неизвестно зачем. Кроме того, у меня есть семья и работа. А вот чего у меня нет, так это времени. Поезжай одна.
– У меня нет денег, и я не знаю дороги.
– Значит, ОТТУДА ты дорогу знаешь, а сорок километров для тебя препятствие? – сказал Алексей Палыч, и лёгкое чувство превосходства мелькнуло в его сознании.
– Оттуда легче, – сказала девочка и протянула Алексею Палычу обрывок самой обыкновенной газеты. На полях было написано: «ул. Писчебумажная, д. 34».
– Вы меня отвезите по этому адресу, и больше вас никто беспокоить не будет.
– А квартира?
– Квартиры нет.
Алексею Палычу сразу представился одинокий деревянный домик, сохранившийся ещё на окраине Города. По ночам окна этого домика не светились: они были закрыты шторами. Там, подальше от глаз участкового, был устроен инопланетный притон; там творились неведомые землянам и, возможно, вредные для них дела. Это было тем более вероятно потому, что девочка ничего не объясняла, ничего не спрашивала, вела себя свободно и держалась независимо.
Деревянный домик на окраине с каждой секундой становился всё более подозрительным.
– Едем. Я тебя довезу до самого дома, – сказал Алексей Палыч и добавил с видимым безразличием: – Даже в дом с тобой могу зайти.
Девочка не выказала никакого беспокойства.
– Спасибо, Алексей Палыч, у нас так и думали, что вы поможете.
Алексей Палыч хотел было возмутиться тем, что за него кто-то думает на другом конце Вселенной, но до выяснения истории с домиком решил помолчать.
Итак, ехать ему не хотелось, но ехать было нужно для его собственного спокойствия, и, значит, ехал он по своей воле.
Теперь они сидели друг против друга в электричке. Сосед за спиной Алексея Палыча вертел головой то влево, то вправо, и при этом внутри у него что-то поскрипывало.
В дверях вагона появилась мороженщица с коробкой.
Толстый мужчина вполне мог дождаться, когда она подойдёт к нему, но он поднялся с места, пошёл ей навстречу, купил мороженое и вернулся на прежнее место. На пути туда он внимательно оглядел девочку, на пути обратно – Алексея Палыча.
– Хочешь мороженого? – спросил Алексей Палыч.
– Хочу.
Алексей Палыч достал из бумажника трёшку. Девочка, которая находилась к мороженщице ближе, взяла трёшку у него из рук.
– Два по девятнадцать, – сказала она.
Алексей Палыч хотел было удивиться, но тут же раздумал: ТАМ не дураки живут, а высокоразвитые. Кажется, настолько развитые, что даже страдают от своей развитости. И это не первый визит. Конечно, девочка знает всё, что должны знать земные девочки её возраста.
Сдачу с трёшки она опустила в свой карман. Этому Алексей Палыч совсем не удивился: его дочь Татьяна начиная лет с десяти домой сдачу не приносила.
Когда мороженое было съедено, Алексей Палыч взял оба стаканчика и вышел в тамбур. Там он протолкал стаканчики в щель между дверью и площадкой. Возвращаясь, он увидел, что толстяк сидит вполоборота к девочке и задаёт ей вопрос, очевидно уже не первый.
– Ну и какие же у тебя отметки? – расслышал Алексей Палыч.
– Никаких, – было ответом.
– Но ведь ты учишься?
– Нет.
– Почему?
– Я уже всё знаю.
Толстяк насупился:
– Это как понимать?
– Девочка шутит, – вмешался Алексей Палыч и поспешно уселся, прикрывая девочку от толстяка.
– Если вы не умеете отличить шутку от грубости… – начал было толстяк, но тут его заглушил динамик. Он скрежетал, затем послышались сдавленные, хрипящие звуки. Очевидно, в кабине машиниста кого-то душили.
Толстяк отвернулся.
Электричка подошла к городской платформе.
Толстяк пытался было зайти в хвост к Алексею Палычу. Возможно, ему хотелось договорить. Но его отжала неумолимая деловая толпа.
– Ты бы всё-таки поосторожнее… – посоветовал Алексей Палыч, когда они шли по платформе.
– Всё равно. В его вопросах не содержится информации. От меня он тоже информации не ждёт. Конечно, я могу вести пустой разговор, но это лишено смысла.
Этот ответ навёл снова Алексея Палыча на мысль о роботе.
– Тебе не хочется тратить лишней энергии? – коварно спросил он.
– Если вам так понятней, то можете считать, что не хочется.
«Робот! Сейчас мы его поймаем на его собственной логике…»
– Но ведь ты сказала, что должна наблюдать надо всем, что встретится.
– Я не точно выразилась. Над всем, что встретится в связи с заданием.
– А в чём состоит задание?
– Наблюдать за всем, что встретится.
Понимая, что космический магнитофон не переиграть, Алексей Палыч снова решил ударить в лоб.
– Я требую объяснить смысл задания, – потребовал он. – Иначе я буду считать, что оно принесёт вред Земле.
– Смысл я объяснить могу, – безмятежно сказала девочка. – Вы о смысле раньше не спрашивали… Нам нужно Знание. А вредить мы вам не собираемся.
– Твой предшественник говорил, что ваши знания несравненно богаче наших.
– Знания – да, но не Знание. Знание того, чего нет у нас. Нет или просто забыто. А у вас, кажется, есть.
– Всё это очень туманно, – заметил Алексей Палыч.
– Мальчишка много наболтал лишнего. Всё, что с ним происходило у вас, у нас было видно и слышно. Ну, как у вас в кино.
Алексей Палыч вынул платок и протёр внезапно запотевшие очки. Ему было жарко, но не от июньской жары. История, которая не слишком нравилась ему с самого начала, теперь стала нравиться ещё меньше.
Девочка беспокойства Алексея Палыча не разделяла. Она выглядела совершенно невозмутимой.
Они вышли в сквер, лежащий перед вокзалом.
– Нет, так я не могу, – сказал Алексей Палыч. – Мне нужно кое-что выяснить. Давай присядем.
– Я опаздываю.
– Куда?
– На Писчебумажную улицу.
– Тогда я вообще никуда не пойду! – строптиво сказал Алексей Палыч. – Вот просто с места не сдвинусь.
Девочка села рядом с Алексеем Палычем. С космическим нахальством она глядела ему в глаза. Впрочем, взгляд этот можно назвать и невинным. Но это была как раз та невинность, которая граничит с нахальством.
– Я вас слушаю, – сказала она.
– Это я слушаю, – возмутился Алексей Палыч. – Прежде всего, как тебя зовут?
Алексей Палыч, отчасти знакомый с фантастикой, ждал какого-нибудь инопланетного бормотания вроде Скррмрчох или Интрдкц.
– Лена, – сказала девочка.
– Допустим, – неохотно согласился Алексей Палыч. – Так вот, Лена… Нас сейчас тоже слышат и видят?
– Конечно.
– Мне это не нравится, – сказал Алексей Палыч, но галстук машинально поправил.
– Почему? Ведь мы же не вмешиваемся. Правда, мальчишка пробыл здесь десять дней и вступил в контакты… Но на вас это никак не повлияло, а уж на Планету – тем более.
– А ты – разве не вмешательство?
– Нет. Это совсем другой метод.
При словах «другой метод» у Алексея Палыча слегка заняло в груди. И снова представился ему скособоченный домик на окраине Города, нечто вроде избушки бабы-яги. И полыхали в этом домике, почему-то в подполье, огненные всплески, похожие на электросварку; и строился в подполье аппарат, видом смахивающий не то на спутник, не то на кастрюлю-скороварку.
В эту минуту ощутил Алексей Палыч личную ответственность за свой родной Кулёминск, за свой район, за свою страну и маленькую свою планету.
– А почему вы думаете, что эти «другие методы» не принесут нам вреда?
– Мы знаем, что не принесут, но доказать я не могу. Вам поверили, Алексей Палыч. Поверьте и вы нам. Как у вас говорится… Я даю честное слово.
– Это несерьёзно, – сказал Алексей Палыч. – Какое значение имеет честное слово для Космоса? Чепуха какая-то!
– Но для вас имеет?
– Для меня – да. Но в известных пределах. Личное слово, а не какое-то там космическое.
– Вот я и даю личное.
– А нельзя ли, чтобы ваши это как-то подтвердили. Ты говоришь, что нас сейчас видят и слышат. Тогда пускай… – Алексей Палыч огляделся, – вот пускай сюда, на эту дорожку сейчас упадёт что-нибудь. Например, монетка… копейка.
Девочка хмыкнула, да так громко, что проходивший мимо рыбачок с удочками в чехле оглянулся на неё. Знай он, на кого оглянулся, так включил бы, наверное, четвёртую скорость и умчался на другой конец Города.
– А вот это на самом деле несерьёзно, – сказала девочка. – Мы ведь не в цирке. Нет, вы всё-таки ещё дети. Наверное, вы нам на самом деле поможете. Идёмте, Алексей Палыч, я уже совсем опоздала.
– Ну что ж, – сказал Алексей Палыч, слегка пристыжённый. – Пойдём посмотрим на «другой метод».
В автобусе девочка, решив, очевидно, что теперь пришла её очередь платить, достала сдачу с мороженого и опустила в кассу десять копеек.
Татьяна на такие подвиги никогда не отваживалась.
Автобус, отошедший от привокзальной площади, несмотря на нейтральное время – на работу ехать поздно, с работы рано, – был набит. Просто удивительно, сколько по Городу в рабочее время раскатывало неработающих людей. На каждой остановке народу входило больше, чем выходило, и в конце концов Алексея Палыча и девочку стиснули так, что стало трудно дышать.
Алексей Палыч попытался защитить гостью. Он слегка изогнулся, чтобы вокруг неё образовалось свободное пространство, но, получив пару толчков в спину и поняв, что с коллективом бороться невозможно, успокоился.
Но вот автобус запетлял по кварталам новостроек. Теперь можно было набрать в лёгкие воздух и даже спросить, где находится Писчебумажная улица.
Сошли они в самом начале улицы, и пришлось им идти ещё остановки три; номера домов здесь нарастали неторопливо, потому что дома были очень длинны, а между ними тянулись не менее длинные фундаменты новых построек.
Девочка смотрела на всё это без особого любопытства. Даже, пожалуй, без любопытства вообще. Будто видела тысячу раз. Новичком скорее почувствовал себя Алексей Палыч. Он давно не был в Городе. Сейчас он подумал, что, может быть, и неплохо вышло так, что после института он уехал в Кулёминск. В Кулёминске он чувствовал себя человеком нужным, даже слегка известным. Здесь же, на широкой улице, уходящей едва ли не к горизонту, похожей на траншею, облицованную домами-плитами, он сам казался себе весьма малозначительным, точнее, не значащим ничего. Правда, в Кулёминске не было театров. Но там и не жали масло из людей в автобусах.
– Незачем изобретать марсианские города, – сказал Алексей Палыч, махнув рукой вдоль улицы, – нарисовать это без людей, вот и будут марсианские.
– Четвёртая планета вашей системы? – отозвалась девочка. – Там нет городов. И никогда не было.
– Наверное, так оно и есть, – согласился Алексей Палыч. – Я и сам так думал. Хотя… мои мысли… Они не имеют значения. Нужны доказательства. А вот вы могли бы нам помочь. Мы тратим колоссальные средства на исследования космоса и будем тратить ещё больше. А вы можете просто рассказать…
– То, что исследуете вы, это ещё не космос. А если рассказать, то вы не поверите.
– Ну, можно прислать фотографии…
Девочка пожала плечами:
– Фальшивка.
– Пробы грунта, атмосферы…
– Подделка. Вы ничему не поверите. Вам всё надо потрогать своими руками. Вы так устроены.
– Почему же… – сказал Алексей Палыч. – Я, конечно, не могу ручаться за наших учёных… Но если вы пришлёте какую-то делегацию… что-то вроде научной экспедиции…
– А вы будете мучиться: что это за экспедиция – друзья или завоеватели? Установите контакт, а зону контакта окружите ракетными установками? Вам захочется поверить, но вы не сможете избавиться от сомнений. Вот это уже будет настоящее вмешательство. Вы нам нужны такие как есть. А пробы, фотографии… Мы просто не умеем их делать.
– Другие методы?
– Конечно. Вы же не рубите деревья каменными топорами.
– Железные не так уж далеки от каменных, – возразил Алексей Палыч. – Принцип один и тот же.
– А у нас и принцип другой, – сказала девочка, и в тоне её явственно прозвучало: «Нечего тебе объяснять, всё равно не поймёшь».
Не понравилась Алексею Палычу эта девочка. С мальчиком было труднее, но проще. Он многого не знал, ошибался, но в нём было много человеческого. Девочка скроена из другого материала. Что-то железное или железобетонное в земном понимании. Она знала, казалось, всё, но это было какое-то холодное знание, без интереса и без эмоций. Она не делала ничего плохого и говорила, по-видимому, откровенно. Но Алексею Палычу подумалось, что откровенность эта не от доверия, а от того, что ей безразлично, какого мнения о ней собеседник. В общем, была в ней если не жестокость, то жёсткость.
«Неужели всё-таки робота прислали?»
На доме, возле которого они проходили, была крупно намалёвана цифра тридцать два. Однако впереди никакой развалюшки не вырисовывалось, да и не место ей было на этой сверхсовременной улице.
В доме тридцать четыре помещалась обыкновенная четырёхэтажная школа с пристройками по бокам – спортзал и столовая. Во дворе было пусто. Как и в школе Алексея Палыча, в старших классах здесь шли экзамены, младшие уже распустили.
– Спасибо, Алексей Палыч, – сказала Лена, – вы мне очень помогли.
Сказано было спокойно. Алексей Палыч, который всю дорогу понемногу раскалялся, вскипел именно от этого спокойствия.
– Извините, мадам, – сказал он, – кажется, вы меня отпускаете, но я всё-таки задержусь.
Впоследствии, когда Алексей Палыч вспоминал эту фразу, он так и не разобрался, откуда возникла «мадам». Французского языка он не знал; в Кулёминске тоже иностранными языками не увлекались. Очевидно, в данной ситуации слово это следовало понимать как ругательное и оскорбительное с намёком на неземное нахальство.
Девочка не оскорбилась. Она пожала плечами и направилась в обход школы к наружной двери спортзала. Туда она и вошла. И сразу за дверью послышались и рёв, и стоны, и разные крики.
Побледнев, Алексей Палыч рванул дверь.
Девочка стояла в окружении ребят, одетых по-походному: штормовки, свитера, рабочие брюки. По залу были разбросаны набитые рюкзаки со спальными мешками, подсунутыми под клапаны.
Ребята орали возбуждённо и даже как будто бы негодующе.
В том, что ребята вообще орут, для учителя ничего удивительного не было. Ведь и взрослые часто начинают орать, думая, что так их лучше поймут. Неожиданным был самый смысл воплей.
– Елена Дмитриевна, где вы пропали?
– Елена Дмитна, мы же опаздываем!
– Елен Дмитна, мы уже за вами посылать хотели!
«Куда посылать? – машинально подумал Алексей Палыч. – ТУДА, что ли?»
– Тихо, тихо, – сказала Елена, да ещё и Дмитриевна. – У нас остался целый час. У кого деньги?
– У меня, – отозвался паренёк, на шее которого не без элегантности, под воротником свитера, была повязана шёлковая косынка.
– А мои вещи?
– Вот ваш рюкзак.
– Давайте в последний раз всё проверим. У кого список?
– У Мартышки.
– Сколько раз я вас просила – без кличек, – строго сказала Елена, бог её знает почему, Дмитриевна.
«Сколько же раз?» – тупо подумал Алексей Палыч.
Теперь, когда Алексей Палыч смотрел на девочку издали, она не казалась ему такой уж девочкой. Лет, может быть, восемнадцати, а может, девятнадцати, а может, пятнадцати; кто их теперь разберёт при всеобщем удлинении молодёжи. В данном случае это ничего не меняло: Алексей Палыч, в присутствии Бориса, сам видел, как вместе с голубым лучом исчез мальчик, а вместо него верхом, так сказать, на том же луче появилась эта Елена, допустим, Дмитриевна.
Алексей Палыч уехал, а Борис остался. Сейчас Алексей Палыч об этом жалел. Борис удивляться и раздумывать не любит. Во всяком случае, опекая мальчика, он с ним особенно не церемонился.
И всё же надо было что-то немедленно сделать. Эти ребятишки не знают, кому они доверяются. А в том, что они доверяются, Алексей Палыч видел не просто опасность – угрозу. И тут очень кстати ему вспомнилось условие мальчика – не говорить никому, кто он.
«А про неё надо сказать, – решил Алексей Палыч. – И пускай тогда её „отзовут“. Я не должен допускать экспериментов на детях».
Решить-то он решил… Но всё же за два часа общения с железной «мадам» он не успел утратить врождённую деликатность и попытался договориться по-хорошему. В конце зала, как и во всех таких залах, находилась преподавательская комната, о чём Алексей Палыч хорошо знал. Туда он и направился. Ребята взглянули на него мельком и отвернулись. «Мадам» посмотрела внимательней. Алексей Палыч ей кивнул, и она, сказав что-то ребятам, пошла за ним.
– Елена… извините, Дмитриевна… – строго сказал Алексей Палыч. – Я прошу прекратить! Никаких походов. Я просто не допущу!
– Нельзя, Алексей Палыч, им же обещано.
– А я прошу: делайте со мной что хотите, но их не трогайте!
– Ни с вами, ни с ними ничего не случится. Да и как я могу отменить? Вы же сами видите.
– Заболейте, подверните ногу – что хотите.
«Мадам» покачала головой.
– И вы утверждаете, что это невмешательство? – гневно спросил Алексей Палыч.
– Я так думаю.
И тут новая мысль осенила вдруг Алексея Палыча.
– А куда вы дели ту Елену Дмитриевну, настоящую?
– Она в отпуске.
– Как же ребята идут с вами, если знают, что она в отпуске?
– Она ведь не в ВАШЕМ отпуске, а в НАШЕМ, – спокойно сказала «мадам».
– Значит… – похолодел Алексей Палыч, – вы что – копия?
– Почти. Я думала, что вы сразу поняли.
– Хорошо, – сказал Алексей Палыч и слегка скосил глаза к потолку, над которым находилось небо, где сейчас его должны были видеть и слышать, – тогда я знаю, что сделаю, я вас выдам!
– Вам не поверят, – покачала головой Елена, с позволения сказать, Дмитриевна. – Извините, Алексей Палыч, теперь нам действительно нельзя терять ни минуты.
Алексей Палыч помчался на второй этаж. Деликатничать он не собирался, сейчас ему было наплевать на то, что его где-то видят и слышат. Нужно было успеть прежде, чем ТЕ, наверху, успеют остановить его каким-нибудь лучом или чем-нибудь в этом роде.
Никаких лучей по дороге не встретилось. Спрашивать, где находится кабинет директора, не было необходимости. Алексей Палыч нашёл бы его в темноте. В тысячах таких же школ тысячи директоров обитали в тысячах таких же кабинетов: второй этаж, вторая дверь направо от правой лестницы.
Алексей Палыч ворвался в «предбанник» и спросил у секретарши:
– Директор у себя?
– У себя. А вы по какому вопро…
Но Алексей Палыч уже скрылся в кабинете.
Директор, сидя за письменным столом, разговаривал по телефону. Жестом он пригласил Алексея Палыча присесть в кресло возле стола.
Алексей Палыч сел, поёрзал в кресле, но директор, кажется, не собирался кончать разговор. Тогда Алексей Палыч без церемонии взял со стола чистый листок бумаги, написал на нём: «Срочно!» – и подвинул к директору. Тот кивнул, но трубку не положил. Алексей Палыч ниже «Срочно!» приписал «очень!». Разговор продолжался. Тогда Алексей Палыч протянул руку к телефону.
– Извините, – сказал в трубку директор, – я потом перезвоню. Что за пожар? – обратился он к Алексею Палычу.
– Простите, ради бога, но дело исключительно срочное, – заторопился Алексей Палыч. – У вас уходит в поход группа ребят?
– Да. Ну и что?
– Вы знаете, кто её возглавляет?
– Конечно.
– Кто?
– Елена Дмитриевна Кашеварова, инструктор по туризму, кандидат в мастера спорта.
– Кашеварова! – возмутился Алексей Палыч. – Ещё и Кашеварова! Да вы знаете, кто она такая?
В глазах директора промелькнуло некоторое беспокойство. Склонив голову чуть набок, внимательно разглядывая Алексея Палыча, он ждал.
– Она инопланетянка! – выпалил Алексей Палыч. – С другой планеты!
Теперь в глазах директора ничего уже не читалось. Смотрел он в стену, поверх головы собеседника.
– С какой же? – равнодушно спросил он.
– Не знаю. Знаю, что она не настоящая Елена Дмитриевна. Настоящая в отпуске. Но она тоже не настоящая.
– Простите, кто вы такой? – спросил директор.
– Одну минуту… – сказал Алексей Палыч. – Я должен проверить…
Спускаясь по лестнице, Алексей Палыч ощущал некоторое колебание в том уголке души, где у человека помещается совесть: всё-таки ему доверяли… Но колебание было лёгким. Есть ли время колебаться, когда горит твой дом: хватай вещи и бросай в окно. Но прежде вещей и себя самого спасай детей. И теперь, когда дети были спасены, Алексей Палыч нет-нет да и поглядывал наверх, ожидая молнии или чего-нибудь вроде этого, что должно свалиться на его голову.
Алексей Палыч приоткрыл дверь и заглянул в спортзал. Ребята надевали рюкзаки. И Лжеелена Лжедмитриевна была среди них уже с рюкзаком за плечами. Он её выдал, но её не отозвали.
«Другой метод», – с тоской вспомнил Алексей Палыч и снова помчался наверх.
– Может быть, хватит шутить? – сказал директор. – У меня нет для этого времени. А на сумасшедшего вы не похожи.
– Одну минуту… – умоляюще сказал Алексей Палыч. – Ещё не поздно всё изменить…
– Ни одной.
– Но я тоже учитель, – жалобно сказал Алексей Палыч.
– Хорошо, говорите, но короче.
– Я работаю в школе, в Кулёминске. Знаете?
Директор молча кивнул.
– Дней десять тому назад в мою лабораторию прислали или забросили – не знаю, как сказать, – мальчика с другой планеты. Мой ученик Борис Куликов при этом присутствовал. Мы этого мальчика пожалели и оставили у себя. Он нам сообщил условие: никому не говорить, кто он и откуда. Иначе его немедленно отзовут, то есть вернут обратно. Был он какой-то… беззащитный, что ли… мы ему помогали… Но сегодня его отозвали. И сегодня же… Вот эта ваша Кашеварова… Она прибыла тем же способом. Я видел сам… Борис тоже видел. Теперь она уходит с вашими ребятами… Мне они не поверят… Вы просто должны вмешаться. И давайте не будем терять время!
– Давайте, – согласился директор. – Вы, значит, учитель?
– Физики.
– Не важно. Значит, вам известно, какое сейчас напряжённое время: конец года, экзамены и прочее.
– Конечно. Я тоже принимаю экзамены. Но дети…
– Тогда выйдите, пожалуйста, вон! – рявкнул директор. – И учтите – милиции мне не потребуется, вывести вас я смогу и сам!
Директор нажал кнопку звонка. В дверях показалась секретарша.
– Проводите до выхода этого… писателя.
При слове «писатель» секретарша заулыбалась, лицо её выразило приветливость и почтение.
– С удовольствием, – сказала она нараспев.
В груди директора что-то заклокотало, но он сдержался.
По дороге к выходу секретарша несколько раз говорила «сюда, пожалуйста, туда, пожалуйста», словно шли они по лабиринту.
– С какого вокзала отправляются ваши туристы? – спросил Алексей Палыч.
– С Центрального. Вы будете о них писать?
– Нет, – буркнул Алексей Палыч.
– А какие книги вы написали?
Алексей Палыч сделал вид, что не слышит.
– А над чем вы сейчас работаете?
– Да подите вы к чёрту! – сказал Алексей Палыч.
В оправдание Алексея Палыча надо заметить, что за последние двадцать пять лет это была первая грубость в адрес женщины. Но секретарша об этом не знала. Она так и прилипла к перилам.
Когда Алексей Палыч вышел из школы, ему показалось, что за ним следят. Возможно, ТАМ уже приняли меры. Во всяком случае, какая-то фигура метнулась за угол школы.
Алексей Палыч вернулся, подставив спину под выстрел, но тут же подумал, что стрельба слишком земной способ расправы.
Слово «милиция», произнесённое директором, не выходило из головы. Милиция, милиция… Надежды особой на неё нет: там во всём сомневаются. Но есть и плюс: там ничему не удивляются. Надежды особой нет, но ничего другого пока не придумывалось. Времени для раздумий не было: нужно хоть как-то действовать.
– Где тут ближайшее отделение милиции? – спросил Алексей Палыч проходившую мимо женщину.
– А что? – с любопытством спросила женщина.
– Это я вас спрашиваю, а не вы меня! – цыкнул на неё Алексей Палыч.
– Вон туда, третий дом, – растерянно сказала женщина.
Третий дом по-здешнему – это не третий дом по-кулёмински. Алексей Палыч побежал.
– Алкоголик несчастный, – сказал женщина, глядя ему вслед.
Начальник отделения, майор милиции, слушал Алексея Палыча внимательно, не удивляясь и не перебивая. Лишь иногда он, как бы соглашаясь с какими-то своими мыслями, задумчиво произносил: «Так?..»
Алексей Палыч повторил всё, что говорил директору. Начал он довольно горячо, но в ходе рассказа постепенно сникал под немигающим взглядом майора. Официальная обстановка кабинета, погоны на плечах, фуражка с кокардой, лежащая на столе, всё это не оставляло никакой надежды. Особенно смущала Алексея Палыча фуражка. При виде её даже самому себе не хотелось верить.
– Так, – сказал майор, – выходит, вы учитель…
– Это легко доказать, – заторопился Алексей Палыч и полез в карман за документами.
– Не надо, – поморщился майор, – я и так вижу, что трезвый.
Выходя из отделения милиции, Алексей Палыч снова заметил слежку. Едва за ним закрылась дверь, какой-то человек юркнул с тротуара за угол дома.
«Всё видят и слышат…» – Алексей Палыч скривил губы, собираясь презрительно усмехнуться, но смех не получился. – «Как у вас в кино…» Действительно, как в кино: шпионы и гангстеры… Всемогущие, а без шпионов не обойтись. Ну давайте, стреляйте…
Словно в ответ на этот мысленный призыв, из-за угла высунулось нечто вроде пистолета. Алексей Палыч не дрогнул. Он даже развернулся, чтобы встретить опасность лицом. И тут надо отметить, что он проявил прямо-таки солдатское мужество и даже презрение к опасности. Он ведь не знал, что это всего-навсего козырёк кепки шпиона; он-то думал о пистолете…
Но долго ждать выстрела он тоже не мог. Не было времени. Нужно срочно ехать на вокзал. Что он там сделает, Алексей Палыч не знал, но уж здесь-то и подавно нечего делать.
Алексей Палыч влез в автобус, заполненный всего на девять десятых объёма. Мелочи у него не было, и он стал проталкиваться к кабине водителя, чтобы купить талоны.
Шпион влез последним. У него вообще не было никаких денег, но, со свойственной всем шпионам бесцеремонностью, он плюхнулся на освободившееся место и пригнулся пониже, чтобы его не заметили.
В громадном зале вокзала, похожем на зал современного ресторана (раньше писали наоборот), среди людей с удочками, чемоданами, какими-то брусочками, связанными в пучок, среди женщин, нагруженных так, что хотелось посоветовать им хотя бы одну сумку нести в зубах, среди юношей и девушек, стоящих в обнимку перед расписанием или просто посреди зала, среди собак (без намордников) и их суровых хозяев – Алексей Палыч ни ребят, ни Лжедмитриевны не нашёл. Он взглянул на электронное табло. Дальних поездов в ближайшие пять часов не предвиделось. Значит – электричка. Впрочем, теперь и на электричке можно уехать километров за двести.
Ближайшая электричка уходила через пятнадцать минут. Но ведь с вокзала отправлялись поезда трёх направлений…
Алексей Палыч в растерянности стоял посреди зала. Толпа обтекала его. Он не обращал внимания ни на случайные толчки, ни на дружескую критику пассажиров, называвших его кто пнём, кто столбом – кому как понравится.
Кто-то потянул его за рукав.
Рядом с ним стоял Борис.
Алексей Палыч почти не удивился: в последнее время много незаконных и тайных дел связывало его с Борисом. Не было ничего странного в том, что сообщник оказался рядом.
– Я тебе сказал оставаться дома, – молвил Алексей Палыч, больше для порядка.
– Так я вас и бросил, – заявил Борис.
– Как же ты меня нашёл?
– Нашёл! – фыркнул Борис. – Да я всё время был рядом: в электричке – в другом вагоне, в автобусе – сзади, и около школы, и около милиции. Вы зачем в милицию ходили?
– Это ты прятался за углом?
– А кто же ещё!
Алексей Палыч взглянул на табло. Оставалось тринадцать минут. Может быть, и не эта электричка… Но рисковать нельзя. Однако чем рисковать и что нужно делать, Алексей Палыч рассказал ему всё в двух словах.
– Ну я ей рога обломаю, – с угрозой сказал Борис.
– Боря, тут совсем другое.
– С мальчишкой-то справлялся!
– И она совсем другая. Ты ведь понял, что её знают у нас. Ну может, не её, а копию, но ведь это не объяснишь.
– Эх, Алексей Палыч, говорил я вам – не нужно было с ними связываться…
– Боря, – сказал Алексей Палыч, – на рассуждения времени нет. Или что-то делать, или ехать домой. Нет, домой нельзя. Если они не вернутся, я никогда себе не прощу.
– Ехать с ними.
– Может быть, и так. Беги на перрон, поищи, в какой электричке.
Борис скрылся.
Алексею Палычу, которому Борис так неожиданно помог принять решение, стало совсем тоскливо. Попал он между двух жерновов: с одной стороны Космос, с другой – жена. Ещё когда тянулась история с мальчиком, заподозрила она, что Алексей Палыч скрывает какого-то ребёнка, разумеется не космического. Такие подозрения никогда полностью не рассасываются, они затаиваются, ложатся на дно и всплывают при первой возможности. Как же теперь объяснить свою отлучку? И сколько будет длиться эта отлучка? Как быть со школой, где он не закончил экзамены? Теперь-то, конечно, он мог бы всё рассказать жене. К чему это приведёт, Алексей Палыч знал точно: к подозрению в подлых поступках прибавилась бы уверенность, что он помешался.
Много бы отдал Алексей Палыч за то, чтобы всё можно было закончить сейчас, сию же минуту. Возник у него в голове даже мысленный диалог. «Отдай руку, – сказал ему некто, – и всё кончится». – «На», – ответил Алексей Палыч. «Нет, лучше ногу». – «Бери, бери, только быстрей».
Когда люди начинают проигрывать в уме такие разговоры, то недалеко уже и до того, чтобы заговорить вслух или начать кукарекать. Но видно, у Алексея Палыча был большой запас прочности. Это обычно для людей, которые не умеют злиться всерьёз и подолгу.
Подбежал Борис:
– В шестом вагоне, одиннадцать тридцать пять.
Это была та самая, ближайшая электричка.
Алексей Палыч пошёл к кассе.
– Берите и на меня.
– Ты поедешь домой, – строго сказал Алексей Палыч.
– Тогда я поеду бесплатно.
– Боря!.. – ещё строже произнёс Алексей Палыч.
– Я только провожу и вернусь. Надо же знать, где вас искать.
В последних словах был смысл. Осуждая самого себя, Алексей Палыч взял два билета, один – туда и обратно. Поскольку куда «туда», он не знал, пришлось брать до конца.
Теперь оставалось пять минут. Алексей Палыч бросился к окошечку почты. Взяв бланк, он быстро написал на нём несколько слов и попытался… Очередь угрожающе, по-шмелиному, загудела.
– Товарищи, поезд уходит, – сказал Алексей Палыч, стараясь казаться ничтожным и жалким.
Алексею Палычу объяснили, что он на вокзале и поезда уходят у всех. Тогда Алексей Палыч сунул бланк вместе с рублём единственному человеку, который молчал, и быстро удалился. Молчаливый хотел что-то сказать, но было уже поздно.
Врать Алексей Палыч не любил. Можно даже сказать, почти не умел. Тем более, врать телеграфно. Но времени у него не оставалось, и в несколько секунд он открыл истину, до которой древние добирались веками: чем крупнее ложь, тем легче тебе поверят.
Телеграмма была составлена по этому принципу:
«ВЫЕЗЖАЮ МОСКВУ НЕДЕЛЮ ДРУГУЮ ВЫЗЫВАЮТ МИНИСТРУ АЛЕКСЕЙ».
В наше время все куда-то торопятся.
Во времена не столь отдалённые из Петербурга в Москву добирались на лошадках недели за две. И никто никуда не опаздывал. Даже на войне не слишком спешили. Некоторые крепости осаждали по году и по два. Солдаты не спеша строили избы для командиров, рыли землянки для себя, разводили под стенами крепостей огороды и даже женились в непосредственной близости от неприятеля. Для тренировки они подходили иногда к стенам и обменивались с осаждёнными неприличными выражениями.
Сейчас из Ленинграда в Москву самолёт летит час. Но это многим не нравится: долго. А уж если вылет задержится на тридцать минут, то пассажиры начинают нервничать, проклинать погоду, синоптиков, а заодно и скептически отзываться об авиации.
Даже пенсионеры, которых впереди не ждёт ничего интересного, тоже куда-то несутся.
Вот и Алексей Палыч начал спешить, едва попал в Город. Он заторопился уже в школе, в милицию бежал рысью, а на вокзале времени ему просто не хватило даже на телеграмму.
В электричку они с Борисом вскочили уже под объявление: «Осторожно, двери закрываются».
Сели они в пятый вагон, чтобы до поры до времени себя не обнаружить. Несколько остановок проехали вместе, а затем Борис отправился в шестой вагон в качестве наблюдателя. Алексей Палыч считал, что это вполне безопасно, так как Лжедмитриевна видела его лишь мельком.
Минут через десять Борис вернулся.
– Ну что?
– Поют.
– И она поёт?
– Вроде поёт. А может, только рот разевает. Она ко мне спиной сидит.
– А что поют? – спросил Алексей Палыч, скорее машинально, ибо не в этом была сейчас его главная забота.
– Про «зелёное море тайги»… А сейчас «Буратино».
– Выходить не собираются?
– Вроде нет пока.
– Присядь на минутку.
Борис сел рядом и хмуро прочертил взглядом вдоль противоположной скамьи. Паренёк в форме речного училища спал, прислонившись к стене вагона. Молодая женщина объясняла своей девочке, что нехорошо называть бабушку «паршивой старухой».
– Боря, – шёпотом сказал Алексей Палыч, – мне кажется… Ну, не то чтобы кажется… А вдруг она искусственная?
Борису никогда ничего не нужно было разжёвывать.
– Робот, что ли?
– Что-то в этом роде.
– А если робот, то тогда и говорить не о чем. Вызовем её в тамбур… Двери эти, если поднажать, открыть можно. Какой она там ни робот, а грохнется об рельсы – все винтики разлетятся.
– Ты с ума сошёл! Я ведь только предполагаю…
– Давайте проверим. Я сяду сзади и уколю её чем-нибудь. Закричит или нет?
– Ерунду говоришь, – поморщился Алексей Палыч. – Если ОНИ умеют посылать своих представителей… через Космос, да ещё мгновенно, то уж никакие уколы для них не страшны. А потом – ты, наверное, не читал – могут быть люди-роботы. В некоторых странах учёные, если их так можно назвать, занимаются этим. Они ищут препарат, который делает человека послушным и бездумным. Единственная радость для такого человека – выполнить приказ: вскопать огород или убить, для него безразлично. Он – человек, но он – робот. Хотя девица эта выглядит довольно разумной… Когда я говорил «искусственная», я имел в виду искусственный мозг. И очень хотелось бы знать, что сейчас в этом мозгу. А на винтики разбирать её не стоит. Скорее всего, их там нет. Это тебе не кружок «Юный техник».
– Ну ладно, – согласился Борис, – я ляпнул. Ну вот они выйдут… Что мы будем делать?
– Пока не знаю, – вздохнул Алексей Палыч.
Электричка начала замедлять ход перед станцией.
– Иди, – сказал Алексей Палыч.
Борис исчез и не появлялся ещё остановок десять.
Вагон понемногу пустел. Стена леса за окном всё реже прерывалась полянами и просеками. Исчезли грибнички-старички, бредущие вдоль полотна дороги. Конечная станция приближалась неумолимо.
Алексей Палыч думал, думал напряжённо. В голове его проносились мысли-картинки: вот он хватает Лжедмитриевну за руку и тянет в станционный милицейский пикет… что это? Похоже на хулиганство. Да и группа не даст её в обиду. Или уговаривает её, умоляет. На коленях, что ли? Не поможет: «мадам»-то железная. И опять же группа. Алексей Палыч дошёл даже до того, что мысленно украл у ребят рюкзаки, но не представлял себе, как это сделать.
В вагон заглянул Борис:
– Собираются!
Это была последняя станция.
Алексей Палыч и Борис вышли на платформу, уже не скрываясь. Но заметили их не сразу. Ребята побросали рюкзаки возле домика станции. Лжедмитриевна зачем-то зашла вовнутрь. Ребята побежали в пристанционный ларёк пить лимонад, оставив одного караульного.
Алексей Палыч огляделся. Тихо и пусто. В кронах тополей, высаженных вдоль платформы, суетились какие-то беззаботные птички. Железнодорожная курица, замызганная, как швабра, копошилась в куче мусора. Даже странно было, что в такой приветливый солнечный день может случиться что-то плохое.
Туго набитые рюкзаки ребят притягивали взгляд Алексея Палыча, и взгляд этот постепенно принимал хищное выражение.
– Боря, отвлеки дежурного, – вполголоса произнёс Алексей Палыч.
И опять Борису долго объяснять не пришлось. Он подошёл к дежурному и поманил его за угол со словами:
– Иди сюда, чего покажу.
Дежурный окинул взглядом окрестность, но, кроме Алексея Палыча, который стоял отвернувшись, поблизости никого не было.
– Ну чего? – спросил он небрежно.
– Иди, смотри.
Дежурный сделал два шага за угол. Борис сунул ему под нос запястье, на котором блестели часы.
– Ну и что? – спросил дежурный.
– Водонепроницаемые! Видал?
– Сто раз видал.
– Да ты смотри!
Борис сунул руку в бочку, стоявшую под водостоком.
Алексей Палыч между тем не терял времени. Короткой перебежкой он рванулся к рюкзакам, схватил два из них за лямки и поволок под платформу. Ребятишек, видно, бог не обидел силой: рюкзаки были неподъёмными, и похититель двигался не так быстро, как хотелось.
За углом в этот момент дежурный увидел, что пространство между стеклом и корпусом часов заполняется коричневой жижей.
– Дурак, – сказал он и вышел из мёртвой зоны. Выражение его лица тут же изменилось. Он увидел Алексея Палыча, который закатывал рюкзаки под платформу.
– Э-э-эй, – заорал дежурный, – ты чего делаешь?
На этот вопль из ларька выглянул один из ребят, крикнул что-то, и тут же весь табун выплеснулся на привокзальную площадь. Группа неслась на выручку решительно, хотя пока не знала, кого и от чего нужно спасать.
Алексей Палыч, багрово краснея, стоял возле краденого. Борис уже был рядом с ним. Но дежурный один против двоих воевать не решился, он ждал поддержки.
Группа, угрожающе дыша, обступила жуликов полукольцом. Объяснять ничего было не нужно: рюкзаки, ясно было, скатились под платформу не сами.
– Ты кушать хочешь? – ласково спросил Бориса паренёк с косынкой на шее.
Борис промолчал: не объяснять же, что воровали ради их же спасения.
– Концентратов захотелось? Сейчас мы накормим…
– Это не он, – сообщил дежурный, – он только отманивал. А главный вот этот, в очках.
– Сейчас будет без очков!
И быть бы Алексею Палычу без очков, а может быть, и с синяками, если бы Борис вдруг не бросился бежать.
Группа устремилась за ним. Бежали молча, но молчание это было нехорошим.
Алексей Палыч понимал, что Борис поступил правильно: пусть уж лучше бьют одного, чем двоих. Он всей душой желал Борису удрать, но всё же почему-то было за него неловко.
Однако в бегстве Бориса постепенно вырисовывался какой-то смысл. Он пробежал вдоль станции, свернул за пакгауз и на какое-то время скрылся из виду. Когда он появился, между ним и ребятами сохранялось примерно то же расстояние. Ребятишки были спортивные, но штормовки и свитера против рубашки и джинсов Бориса уравнивали шансы.
После пакгауза Борис повернул и побежал с другой стороны станции. Караульный заколебался: он мог перехватить беглеца, но оставить рюкзаки не решился.
– Бегите, Алексей Палыч! – крикнул Борис.
«Куда?» – мысленно спросил Алексей Палыч.
А Борис обогнул конец платформы и снова побежал к станции, теперь уже по шпалам. Увидев, что Алексей Палыч стоит на месте, он остановился, залез на платформу и подошёл к Алексею Палычу. Караульный бросился на него, сжал в объятиях, совсем не дружеских. Борис не сопротивлялся.
Алексей Палыч увидел, что к ним идёт Лжедмитриевна.
Ребята тоже увидели её, и это спасло грабителей от расправы.
Сначала Алексей Палыч удивился, что она не удивилась, увидев его. Но тут же удивился, что удивился: «мадам», она и есть «мадам» – что может быть для неё необычного на нашей слаборазвитой планете?
– Елен Дмитна, – сказал паренёк с платком на шее. Кажется, он был главным в этой компании. – Они рюкзаки украли! Дать им или в милицию?
– И не дать, и не в милицию, – спокойно ответила Лжедмитриевна. – Я их хорошо знаю. Просто я просила их проверить вашу внимательность.
«Значит, врать она всё-таки умеет», – подумал Алексей Палыч.
Не слишком убедительно прозвучали слова Лжедмитриевны. Да и говорила она на этот раз ровно и бездушно, словно переводила с иностранного.
– Елена Дмитриевна, – сказал Алексей Палыч, с трудом и отвращением выговаривая имя и отчество, – мне нужно с вами поговорить.
– Подождите немного, – сказала Лжедмитриевна ребятам и снова зашагала к станции. У вокзального домика она остановилась. – Слушаю вас, Алексей Палыч. Только, пожалуйста, недолго.
– А вы мне не указывайте, – строптиво сказал Алексей Палыч. – Или у вас так принято – наводить на чужих планетах свои порядки? Может быть, вы скажете, что этот поход тоже не вмешательство?
– Если даже скажу, то вы не поверите.
– Теперь тем более не поверю: я убедился, что вы способны на ложь. Я имею в виду «проверку внимательности».
– Но ведь и вы способны, Алексей Палыч. Я имею в виду слежку за нами.
– А я повторяю: вас не просили устанавливать свои порядки на чужих планетах! – решительно сказал Алексей Палыч.
– Только не надо насчёт порядков, – заявила Лжедмитриевна. – У вас уже давно пишут о преобразовании других планет. Вас об этом просили? Вы сначала свою преобразуйте. Хотя бы на ней наведите порядок.
– Да?
– Да.
– А ваше какое дело?
И тут Алексей Палыч, будучи человеком образованным и отчасти интеллигентным, с ужасом осознал, что затеял базарный разговор с Космосом. Лжедмитриевна – ещё полбеды; она же не человек, она – формула. Но ведь наверху всё слышали…
– Вот что, – строго сказал Алексей Палыч, – о преобразовании планет у нас пишут фантасты. Но даже они не имеют в виду планеты цивилизованные. А вот вы вмешиваетесь.
– Мы не вмешиваемся, – в который уже раз повторила Лжедмитриевна. – Да и не такие уж вы цивилизованные. Но спорить я с вами не буду. Что вы хотите сейчас?
– Отмените поход.
– Это уже невозможно. Можно было отменить до отправления электрички. Сейчас поздно.
– Что это значит?
– Вы не поймёте или не поверите.
– Чего ты из себя воображаешь? – спросил Борис, до сих пор молча стоявший рядом.
– Боря, – тем же ровным голосом сказала Лжедмитриевна, – если ты хочешь со мной поссориться, то это бесполезно. Я ссориться не умею.
– Ну и давай лети домой.
С платформы донёсся скандированный крик:
– Е-ле-на Дми-три-ев-на! Е-ле-на Дмит-рев-на!
– Мне пора.
– Я иду с вами, – решительно заявил Алексей Палыч. – И не подумайте возражать!
Елена, железная, Дмитриевна и ухом не повела, и глазом не моргнула.
– Теперь это неизбежно, – сказала она.
Алексей Палыч, ожидавший сопротивления, слегка пошатнулся: груз, который он намеревался сдвинуть большим усилием, оказался неожиданно лёгким.
– Боря, – сказал Алексей Палыч, доставая обратный билет, – ты отправишься домой следующей электричкой.
– Боря тоже пойдёт с нами.
– Может, я не хочу, – сказал Борис, который только этого и хотел.
– Оставайся. Но что ты будешь делать на этой станции? Вернуться ты уже не сможешь.
– Как это понимать? – спросил Алексей Палыч.
– Дело в том, – хладнокровно сообщила «мадам», – что раз вы сели в эту электричку, то вернуться уже не сможете. До окончания похода, разумеется.
На этот раз Алексей Палыч поверил сразу и без колебаний.
– И это у вас называется «не вмешиваться»? – спросил он голосом, вдруг охрипшим.
– Да.
– А родители Бори… А мои родные, друзья… Где они нас будут искать?
– Вас не будут искать, – сказала Елена, трижды проклятая, Лжедмитриевна. – Но больше я и сама ничего не знаю.
Она повернулась и пошла к ребятам, которые, видя, что разговор окончен, принялись надевать рюкзаки.
– Алексей Палыч, чего будем делать? – спросил Борис.
Алексей Палыч беспомощно пожал плечами:
– Идти, наверное. Там посмотрим.
– Ну теперь-то я её с обрыва какого-нибудь столкну! – заявил Борис. – Посмотрим, какие у неё внутри транзисторы и конденсаторы.
Честно говоря, теперь и Алексей Палыч не прочь был расправиться с инопланетной нахалкой, но оба понимали, что возможностей для этого сейчас никаких.
Через десять минут группа была уже далеко от станции. Вернее, две группы. Впереди, по тропке, тянущейся вдоль железной дороги, шли за ненавистной Еленой четыре мальчика и две девочки. Сзади брели Алексей Палыч и Борис.
Километра через два группа свернула в лес.
Группа шла цепочкой.
Поначалу ребята переговаривались, слышался смех. Но постепенно, как это всегда бывает в первый день, рюкзаки становились всё тяжелее. Разговоры сбивали дыхание, и скоро они прекратились сами собой. Ребята шли молча и сосредоточенно – работали.
Погода в июне этого года, кажется, решила в очередной раз пошутить с метеорологами.
Чего-то они там не учли – то ли лунного притяжения, то ли солнечного затмения, но обещанной прохлады не было, а стояла незапланированная жара. Потом, конечно, напишут – «впервые с 1882 года», но сейчас от этого не легче.
Первые комары, весёлые и настырные, спешили выполнить свой долг перед природой и своим племенем. Больше всего им полюбился Борис, одетый в лёгкую рубашку-полурукавку. Алексей Палыч шёл позади него и видел, как он выворачивает руки за спину, пытаясь достать зудящие места под лопатками.
Теперь уже не просто неприязнь, а прямо-таки злость поднималась в нём. Лжедмитриевна прекрасно видела, что они не подготовлены к такому походу. Могла бы предупредить. Ведь знала, наверное, заранее, проклятая!
Да и сам Алексей Палыч теперь, когда шли уже не по тропе, а напролом, чувствовал свою неуместность в лесу. Пиджак, галстук, обычные брюки, полуботинки были здесь столь же не к месту, сколь не к месту туристские одежды в театре. Галстук вскоре был сдёрнут и засунут в карман. Но полуботинки, которые дома вели себя вполне прилично, здесь вдруг начали натирать ноги; штанины норовили зацепиться за каждый гнилой сучок; ворот пиджака охотно оттопыривался, чтобы принять порцию хвои или другой мусор.
Во всём этом несоответствии было что-то вынужденное, нелепое, унизительное.
Постепенно Алексей Палыч втянулся и шёл вперёд монотонно и упрямо, как лошадь. Но в отличие от лошади, он мог на ходу думать. Если раньше его занимало только одно – прекратить нелепый эксперимент, то теперь у него было время подумать: зачем? Для чего всё это делается, понять он не мог и решил прижать Лжедмитриевну при первой возможности.
А Лжедмитриевна и ребята о них, казалось, вовсе не думали. Во всяком случае, никто не оборачивался.
– Алексей Палыч, – сказал Борис через плечо, – почешите мне, пожалуйста, спину.
Алексей Палыч догнал Бориса и на ходу почесал. Останавливаться было опасно: группа не сбавляла темпа.
– Быстро они идут, – заметил Алексей Палыч. – Просто как заведённые.
– Думаете, тоже роботы? – спросил Борис. – Да нет. Обыкновенные. Я таких видел. Компас в зубы, и шлёпают, пока не свалятся.
– Надеюсь, что ждать недолго, – сказал Алексей Палыч. – У меня такое ощущение, что если мы свалимся, то они даже не остановятся.
– Остановятся, – уверенно сказал Борис. – Это у них закон. Они просто мечтают кого-нибудь спасти.
– Откуда ты-то знаешь?
– У нас, что ли, нет таких придурков, – небрежно заметил Борис, который ко всем сверстникам, увлекавшимся не радиотехникой, а чем-либо другим, относился без уважения.
Впереди посветлело. Густой ельник сменился редким мелким сосняком. Под ногами захлюпало: сосняк рос на подболоченной поляне. Полуботинки Алексея Палыча приняли в себя положенную меру коричневой жижи. Кеды Бориса промокли. Но группа, теперь видная вся целиком, по-прежнему пёрла прямиком, словно посуху.
«Неужели нельзя обойти?» – подумал Алексей Палыч. Специалистом по туризму он не был, хотя в лесу бывал не так уж редко: в Кулёминске только безногие по грибы не ходили. Но и неспециалист может понять, что только очень неумный инструктор позволит группе промочить ноги без крайней нужды.
«Или неопытный… – подумал Алексей Палыч. – Но почему никто не возразил? Может быть, они под гипнозом?»
Всё на свете кончается, кончилось и болото. Идти стало полегче в том смысле, что земля уже не стремилась засосать и стянуть туфли с Алексея Палыча. Но в туфлях хлюпало, ноги в них скользили, подвёртывались, и вообще всё было противно и мерзко.
Борису было полегче, не говоря уже о том, что он просто-напросто моложе.
А группа всё шла и шла… Хоть бы кто-нибудь обернулся… Отсюда, снизу, даже ребячьих голов не было видно, а так – рюкзаки с ногами.
Алексей Палыч начинал уже сердиться всерьёз. То, что ими не интересовались ребята, вполне можно понять: плетутся сзади два чудака и пускай себе плетутся, пока им не надоест. Но ведь подлая Лжедмитриевна знала всё. И то, что они раздеты, и то, что разуты, и то, что у них не было ни крошки еды.
Перевалив через вершину гряды, группа стала спускаться по противоположному склону. Не доходя опушки леса, ребята остановились и сбросили на землю рюкзаки. Лжедмитриевна сказала им что-то, указывая рукой, и ещё двое мальчиков побежали к лесу.
«Они ещё могут бегать», – подумал Алексей Палыч. Он присел на обомшелый камень. Борис плюхнулся рядом на землю. Обоим почему-то хотелось оттянуть момент встречи. Но чем больше затягивалось ожидание, тем глупее всё выглядело. Ни та ни другая сторона уже не могли делать вид, что существуют сами по себе.
От группы отделилась девочка и подошла к преследователям.
Алексей Палыч внимательно смотрел на неё, отыскивая признаки гипноза. Борис сделал вид, будто ничто окружающее его не интересует, и демонстративно принялся чесать накусанную спину.
Девочка была как девочка: раскрасневшаяся, с капельками пота у висков, со свежими расчёсами на лбу, длинноногая и лёгкая в движениях. Она сразу почувствовала молчаливое сопротивление Бориса. Почувствовала, но никак этого не проявила. Точнее, проявила, но небрежно и элегантно, как это умеют делать девочки. Просто она не заметила Бориса и обратилась к Алексею Палычу:
– Вас зовут.
Девочка побежала вниз вприпрыжку, словно танцуя. Это был боевой танец, предназначенный для Бориса.
Алексей Палыч и Борис нехотя побрели вниз. Оба понимали, что в своих одеждах выглядят в этой обстановке нелепо, как будто они, а не Лжедмитриевна, свалились с другой планеты. Но только она и могла им помочь, если, конечно, захочет.
Ребята сидели разутые. Кеды и шерстяные носки, разложенные на камнях, дымились под жарким солнцем.
– Познакомьтесь, – сказала Лжедмитриевна, – это Алексей Палыч и Боря.
Ребячьи ступни от хождения в сырой обуви слегка посинели, кожа на них сморщилась. Алексей Палыч искоса глянул на ступни Лжедмитриевны. Они были точно такими же. И комары Лжедмитриевну тоже кусали: на её шее и на кистях рук виднелись свежие волдыри. Впрочем, это ещё ничего не значило: робота можно сделать и не такого.
– Они пойдут с нами, – сказала Лжедмитриевна.
Никто не возразил. Никто не обрадовался. Ребята молча разглядывали жалкую парочку. Пускай даже похищение рюкзаков было проверкой. Проверяющие тоже обычно симпатий не вызывают.
– А в чём они пойдут? – спросил паренёк с косынкой.
– Не знаю, – сказала Лжедмитриевна с видом если не равнодушным, то вполне безмятежным.
– Так и пойдём, – мрачно сказал Борис.
Ребята дружно засмеялись. Борис насупился. Ему-то было не до смеха. Алексей Палыч, помня о своём учительском положении, потихоньку ёжился от неловкости, мучительно подыскивая какие-то нужные слова, и не мог их найти.
Но смех немного разогнал облака неприязни. Ребята почувствовали своё превосходство и от этого стали добрее.
– У меня есть запасной свитер. Только он «хэбэ». – Девочка, которая приходила за ними, покопалась в своём рюкзаке и перебросила свитер Борису.
Борис ловить не стал. Свитер мягко ударился о его грудь и упал на землю.
– А у меня кеды, – сказал паренёк в тёмных очках.
Связанные шнурками кеды мелькнули в воздухе и опустились возле ног Алексея Палыча. Он нагнулся, взял кеды и посмотрел на подошву, где был оттиснут размер.
– Подойдёт?
– Спасибо, – сказал Алексей Палыч, и все почему-то опять засмеялись.
Лжедмитриевна внимательно и серьёзно за всем наблюдала. Чувств на её лице было не больше, чем на лунном диске.
Подбежали двое посланных к лесу. Они принесли фляги с водой.
– Нашли родник! Вкусная! – выпалил один, и оба уставились на чужаков.
– Гы-гы. – Что это выражало, было неясно, и выяснить не удалось, потому что они тут же плюхнулись на землю. – Есть хочется – жуть!
Остальным больше хотелось пить. Обливаясь и вкусно чмокая, ребята пили. Дошла очередь и до Алексея Палыча. Он послушно засунул горлышко в рот. Впервые в жизни он понял, что ничего не бывает вкусней прохладной, чистой воды.
«Теперь буду пить только такую, без варенья, без сахара…» – подумал Алексей Палыч и тут же поперхнулся. Но не от воды, а от шёпота.
– Зачем этого старика взяли? – спрашивал один из водоносов. – Рассыплется ведь по дороге.
В свои сорок пять Алексей Палыч стариком себя не считал, даже не задумывался над этим. Но сейчас пришлось смириться. Это был тот случай, когда утопающий вцепляется в горло своему спасителю. Не виноват был мальчишка, не знал он, что стоит на краю гибели.
Борис пить не стал, но остаток воды вылил себе на макушку.
– В следующий раз сам за водой пойдёшь, – сухо заметил паренёк с косынкой.
– Собака охлаждается через язык, а я через голову, – дерзко отозвался Борис.
На самом деле ему вовсе не хотелось ссориться. Ребята ни в чём перед ним не провинились. Но и Борис был не виноват в том, что напрашивался в компанию, ему бросали свитера, словно нищему. Просто грубость помогала крепче стоять на ногах.
– А он умный… – сказал паренёк с косынкой. – Да, Елена Дмитриевна? Нам бы таких умных побольше.
Лжедмитриевна юмора не оценила.
– Да, – сказала она, – он умный. Ты, Стасик, можешь не сомневаться.
Тем временем из рюкзаков достали три пачки печенья и плитку шоколада. Каждому досталось по три штуки и по одной дольке.
Алексей Палыч попытался проявить благородство.
– Не нужно. Мы ведь ничем не можем с вами поделиться. Мы не взяли продуктов. Забыли… я хочу сказать – потеряли… Когда мы купим…
– Вы ничего по пути не купите, – сказала Лжедмитриевна.
Алексей Палыч, хоть и сидел, мысленно подпрыгнул на месте. Что же, они всю дорогу так и будут объедать ребят? Нет, он этого не допустит, он будет экономить предельно. А несколько дней можно вообще ничего не есть. Вот только Борис…
Алексей Палыч незаметно опустил печенье в карман.
Борис не стал есть печенье по другой причине. Он был человеком самолюбивым и не хотел так быстро сдаваться. Долька шоколада почти растаяла в его ладони. Это не осталось незамеченным.
– Ешь, – сказал Стасик, – ты не у папы с мамой. У нас никого не уговаривают.
Борис неопределённо мотнул головой.
– Ешь, – повторили ему. – У нас выделяться не положено. Дисциплина существует для всех.
Но Борис ещё пробовал сопротивляться.
– Ты что, командир?
– Он заместитель руководителя группы, – сказала хозяйка свитера.
– А тебя, Мартышка, пока не спрашивают, – отозвался Стасик.
– А ты руководи поменьше.
В эту перебранку, которая, впрочем, была беззлобной и как будто привычной, Лжедмитриевна не вмешивалась. Она молча переводила взгляд с одного говорившего на другого.
– Боря, нужно съесть. – Это уже Алексей Палыч, перешедший в ряды противника, начал понемногу предавать своего верного друга.
– Ешь, Боря, – почти ласково сказала Мартышка.
Выслушивать дальше уговоры было уже просто глупо. Борис сунул одну печенину в рот и раскусил её с такой силой, словно на зубах у него была эта самая Мартышка.
После еды все принялись обуваться. Носки и кеды на камнях просохли, а у водоносов они почти высохли на ногах.
Алексей Палыч натягивал кеды, которые были на размер меньше, чем нужно. Стасик заметил и это.
– Выкиньте стельки, – посоветовал он.
– Спасибо, – послушно отозвался Алексей Палыч.
Стасик усмехнулся. Алексей Палыч понял, что начинает попадать в зависимое и подчинённое положение. Этого допускать было нельзя. Только он да Борис знали об опасности, и только они могли её предотвратить. Если, конечно, могли…
«Нужно держаться увереннее, – подумал Алексей Палыч. – Ведь управляюсь я с такими же в школе».
Между тем группа уже навьючилась рюкзаками и зашагала к лесу.
Алексей Палыч с сожалением взглянул на полуботинки, нежившиеся под солнцем на макушке камня. Почти новенькие, натуральной кожи, не купленные, а «достанные» его женой путём мелких унижений и крупных знакомств. Теперь эти полуботинки с молчаливым упрёком смотрели на своего хозяина, словно понимали, что расстаются с ним навсегда.
Алексей Палыч махнул рукой и направился вслед за группой.
Борис шёл за ним, волоча по земле свитер, – это была последняя попытка сопротивления, увы, никем не замеченная. Свитер цеплялся за сухие веточки вереска, и спустя минуту Борис перекинул его через плечо. А когда комары, радостно завывая, бросились в очередную атаку, он окончательно смирился и натянул свитер поверх рубашки.
Спустившись с гряды, группа вошла в весёлый берёзовый лес.
Листва уже набрала полную силу, но была по-юному свежей, поблёскивала на солнце, и оттого лес казался приветливым и дружелюбным. Трава ещё не вытянулась во весь рост – идти было легко. В новых кедах Алексей Палыч ощущал даже некоторую упругость в ногах. Исчезла одышка, свободнее стали движения. Неожиданно возникли воспоминания о давно забытой волейбольной молодости, студенческих кроссах и зачётах по физкультуре.
«Ещё не поздно, – подумал Алексей Палыч. – Вернусь, куплю костюм, буду бегать. Теперь многие бегают… Основа жизни – движение».
Тут Алексей Палыч обо что-то споткнулся и грохнулся грудью о землю. Физкультурные планы разом вылетели из него: для того чтобы бегать кроссы, нужно было ещё вернуться домой.
Теперь Борис и Алексей Палыч шли рядом.
– Как ты думаешь, Боря?.. – спросил Алексей Палыч. – Куда мы всё-таки идём?
– По компасу шпарит, – отозвался Борис. – Вы разве не видели: у неё на шее компас подвешен?
Алексей Палыч вспомнил: на груди Лжедмитриевны болталась плексигласовая пластинка со встроенным в неё компасом.
Алексей Палыч вздохнул:
– Первый день на Земле, и уже всё знает…
– Другая рассказала. Она ведь тоже шпионка. У них, может, кругом шпионы. А может, все на Земле – шпионы, одни мы с вами нормальные?
Чёрный юмор Бориса носил слишком общий характер. Сейчас Алексея Палыча интересовали дела более конкретные.
– А ребята, как они тебе?
– Нормальные. Мартышку сразу видно – противная. Значит, настоящая.
– Надо выработать какую-то линию поведения, – сказал Алексей Палыч и снова грохнулся на землю. Свою мысль он закончил уже лёжа: – Иначе мы ничего не сможем сделать. Я знаю о твоей нелюбви к девочкам. Придёт время, ты изменишь свою позицию…
– Вот ещё! – возмутился Борис, глядя на своего учителя сверху вниз.
– Не будем спорить. Во-первых, нельзя ссориться с ребятами. Во-вторых, – продолжал Алексей Палыч, поднимаясь на четвереньки, – нужно как-то делить с ними трудности – взять на себя часть груза и так далее…
Последние слова учителя находились в таком противоречии с положением его тела, что Борис, впервые за весь день, улыбнулся.
– Ничего смешного нет! – рассердился Алексей Палыч. – Я впервые за двадцать лет надел кеды.
– В кедах-то легче…
Смех распирал Бориса. Он отвернулся и взглядом поймал группу. Последний рюкзак едва заметно маячил между стволами.
– Уходят!
Ученик и учитель побежали. Борис бежал сзади, равняясь по слабейшему. Через десяток метров Алексей Палыч, к великому своему изумлению, опять спикировал и приложился к земле.
– Шнурок завяжите! – крикнул Борис, перепрыгивая через своего учителя, как футбольный нападающий через вратаря.
Борис не остановился. Он побежал дальше, давясь на ходу смехом. Как у всех юных граждан нашей планеты, несчастья близких вызывали у него приступы оптимизма. Алексей Палыч об этом знал. Самый смешной случай, например, в кулёминской школе состоял в том, что дворник, скалывая лёд, спланировал с крыши в сугроб и сломал руку.
Алексей Палыч, отплёвываясь сухими травинками, встал на колено, завязал шнурок, распустившийся чуть ли не на всю длину, и, приняв низкий старт, пустился догонять Бориса.
Больше в этот день он не падал.
И снова двое шли вслед за группой.
Расплавленные до белёсого свечения небеса нависли над ними. Что думали о них в этих небесах? Может быть, хихикали, удивляясь медлительности путешественников, несовершенству людей, которых природа снабдила ногами вместо гусениц или двигателя на воздушной подушке? Может быть, ТАМ, наверху, какой-нибудь очкастый уже сочинял книгу о нашей цивилизации; книгу, в которой есть глава: «Туризм как способ переноски тяжестей».
Наверное, они уже отметили нелогичность в поступках людей. Ведь дай какому-нибудь гражданину сто рублей и попроси его отнести двадцать килограммов груза за пятьдесят километров – и он, ни секунды не раздумывая, наплюёт на вас и на ваши деньги. Но тот же гражданин может истратить свою кровную сотню, закупить на неё те же килограммы, взвалить их себе на плечи и нести не за пятьдесят, а за двести километров. Притом чем хуже, тем ему лучше. Вместо газовой плиты – костёр. Вместо чая с лимоном в стакане с подстаканником – железная кружка. Вместо магазинных бифштексов – подгорелая перловая каша. Вместо асфальта, наконец, нехоженый лес с буреломом.
Обросший, как дезертир, пробирается этот чудак из пункта «А» в пункт «Б», оставив за спиной семью, личный автомобиль и неоконченную диссертацию.
И он счастлив.
Наверное, не могли понять этого в небесах. Потому и направили очередного шпиона в туристскую группу. Но тогда – почему в детскую? Разве поступки детей определяют правила и порядок нашей жизни?
Размышляя таким образом, Алексей Палыч немного увлёкся. Мысли мыслями, но и ноги переставлять надо. Борис уже с нетерпением оглядывался на него.
Группа неслась во всю свою молодую мощь, не обращая внимания на перегрузки.
Теперь Лжедмитриевна шла позади. Но направление сохранялось. Алексей Палыч, как физик, приблизительно знал поправки на широту и на время года. По тому, как перемещалось за спиной июньское солнце, он понимал, что они идут примерно на север. Но карту области он представлял плохо. А ему очень нужен был какой-нибудь населённый пункт, хотя бы для того, чтобы послать телеграмму родным Бориса. Да и продуктов купить не мешало.
При мысли о продуктах пустой желудок проснулся: в нём стало посасывать.
Решив, что три печенины не спасут группу, Алексей Палыч достал их из кармана и сунул Борису.
– А вы?
– Это лишние, – туманно сказал Алексей Палыч.
Борис прекрасно знал, что это благородная ложь, и полторы штуки вернул обратно.
Желудок, получив эти жалкие крохи и более ничего, буквально взвыл от негодования. Но тут уж Алексей Палыч ничего поделать не мог. Не обращая внимания на угрозы, он продолжал вышагивать дальше.
– А может, они и правда роботы? – проворчал Борис. – Несутся как угорелые.
Размышление это осталось без ответа: у Алексея Палыча сил на разговоры уже не было; тут, дай бог, не упустить из виду Лжедмитриевну, то и дело норовившую скрыться за стволами деревьев.
Внезапно группа исчезла, словно сквозь землю провалилась. Подбежав ближе, заговорщики увидели, что так оно примерно и было: лес обрывался к реке крутым песчаным склоном. В воздухе ещё висела пыль, поднятая ребятами при спуске.
Алексей Палыч подошёл к воде, с наслаждением умылся. Даже струйки воды, стекавшие ему за шиворот, под гостеприимный пиджак, доставляли удовольствие. Не нравилось другое: и он, и Борис опять оказались как-то в стороне от группы; не физически в стороне – на крохотном пляже все были рядом, – а просто сохранялось прежнее отчуждение. Никто с ними не заговаривал, да и у них как будто не было повода лезть в беседу.
Алексей Палыч твёрдо решил сегодня же наладить с ребятами какие-то отношения. На ходу это было невозможно. Разве на ночлеге?.. Лжедмитриевна волновала его сейчас меньше: она знала всё, знала, что он тоже всё знает; если она молчит, значит это в её интересах. Но ведь должна же была она хоть как-то объяснить группе появление двух нахлебников…
Алексей Палыч и Борис уселись на песок рядом. Взъерошенные и неприкаянные, они напоминали пару скворцов под дождём.
Ребята раздевались: они собирались сначала искупаться, а потом наладить переправу. Две девочки и Лжедмитриевна побежали в кусты – переодеваться в купальники.
«Откуда у неё купальник? – подумал Алексей Палыч. – Неужели тоже ОТТУДА?»
Трое мальчиков уже влезли в воду. Теперь они не выглядели такими солидными и целеустремлёнными; они брызгались водой, подныривали друг под друга, хохотали – всё это мало походило на игры молодых роботов.
Паренёк в тёмных очках остался на берегу.
– А ты что не купаешься? – спросил его Алексей Палыч.
– А вы?
– Мне уже не жарко. Поберегу силы на переправу. Моста, как я понимаю, искать вы не будете…
– Вот ещё!
– Так ты иди купайся, мы покараулим.
– Тут не от кого караулить.
– Вот и иди.
Паренёк снял очки. Взгляд его казался серьёзным и умным. Он кивнул в сторону рюкзаков:
– Проверки внимательности больше не будет?
– Нет. Даю слово! – сказал Алексей Палыч несколько горячей, чем ему бы хотелось.
Паренёк быстро стал раздеваться.
– Тебя как зовут?
– Гена.
– Скажи, пожалуйста, Гена, почему вы не обошли болото?
– Вы разве не знаете? Вы тоже не обошли.
– Я как-то это… забыл… – промямлил Алексей Палыч.
Гена продырявил Алексея Палыча своим умным взглядом.
– Мы ведь не просто группа, мы идём на разряд. Девиз похода: «Север». Идём строго на север, никуда не сворачивая.
– Это-то я знаю, – схитрил Алексей Палыч и почувствовал с другой стороны дырявящий взгляд Бориса. – Но там обойти нужно было совсем немного.
– Девиз есть девиз, – лаконично ответил Гена и с разбегу плюхнулся животом в воду.
Из кустов в купальниках вышли две девочки и Лжедмитриевна. «Мадам» выглядела вполне по-человечески: руки и ноги росли у неё как положено; слегка загорелая кожа тоже была сделана не из пластика; фигурка – стройная, как и положено молодому кандидату в мастера спорта. Конечно, Алексей Палыч не надеялся, что джинсовый костюм скрывает какие-то панели или рычаги управления, но хотя бы ничтожный намёк… Намёка не было.
Лжедмитриевна подошла к Алексею Палычу:
– Вы будете купаться?
Алексей Палыч хотел сказать, что он уже вышел из возраста, когда бросаются в воду с поросячьим визгом, но тут же осёкся: именно возраст мешал ему сейчас подружиться с ребятами.
– Мне уже не жарко.
– А Боря?..
– А мне уже холодно, – сказал Борис.
Никогда ещё Борису так не хотелось купаться. Но он понимал, что дурачиться с ребятами в воде он не сможет, не настало ещё время для таких отношений.
Девочки и мальчики веселились. Если судить по количеству дружеских затрещин и подводных пинков, в группе царила полная демократия: девочки за слабый пол не считались. Это, впрочем, можно было понять и раньше: рюкзаки были у всех одинаковые.
Лжедмитриевна отошла чуть в сторону. Она стояла у воды как будто в нерешительности, что было на неё совсем непохоже.
Вполне мирная, небыстрая речка текла у её ног. Вода чуть коричневая: наверное, речка питалась из ближних болот.
Что-то смущало Лжедмитриевну, но ведь не цвет воды. Может быть, её поддельная кожа могла промокнуть, а спрятанные внутри шарики и ролики проржаветь?
Она зашла в воду по колено. Поплескала водой на лицо и шею. Затем двинулась дальше. Пока всё было по-земному. Затем она зашла по грудь. Белые ромашки на её купальнике стали коричневыми. Она разгребла руками воду, но не поплыла, а осталась на месте.
А затем случилось непонятное. Она качнулась вперёд, ладони её сжались и разжались, словно пытались ухватиться за воду. Она по-прежнему стояла на дне, но теперь лицо её было видно наполовину: рот под водой, глаза наверху. И по этим глазам Алексей Палыч понял, что Лжедмитриевна тонет. Они не выражали, как пишется, смертельного ужаса и не умоляли о помощи. Просто они смотрели на учителя неотрывно и, как ему показалось, безнадёжно.
Где-то на дне был небольшой уступ. Она соскользнула с него, но подняться назад не могла: течение, хоть и слабое, всё же мешало; ноги на такой глубине не имели опоры.
Лжедмитриевна, железобетонная инопланетчица, кандидат в мастера спорта, молча и тихо тонула в двух метрах от берега.
Это был прекрасный, необыкновенно счастливый случай, чтобы избавиться от неё и всего, что ещё предстояло. Но об этом Алексей Палыч подумал позже, гораздо позже.
Первой его реакцией, как и у большинства нормальных людей, было броситься на помощь. Впрочем, тут и бросаться-то особенно нечего. Он подбежал к берегу и протянул руку. Даже Борис сначала ничего не понял.
Лжедмитриевна вылезла на берег.
– Спасибо, – сказала она таким тоном, будто ей не жизнь спасли, а уступили место в автобусе.
– Вы не умеете плавать? – спросил Алексей Палыч.
– Кажется, так.
– Зачем тогда лезть в воду?
– Я об этом не знала. – «Мадам» даже пожала плечами, словно и объяснять тут нечего.
Алексей Палыч понемногу возвращался в прежнее состояние.
– Хотел бы я знать, о чём вы ещё не знаете? – спросил он. – То вы ведёте группу в болото, то выясняется, что руководитель не умеет плавать. Что будет дальше?
– Всё равно изменить ничего нельзя.
– А если бы вы утонули?
– Это другое дело.
– Ну, тогда тоните, – предложил Алексей Палыч. – Больше я вас не буду спасать.
Лжедмитриевна впервые взглянула на Алексея Палыча с интересом.
– Ну, – замялся Алексей Палыч, – возможно, и буду. Даже скорее всего буду. Но не от большого желания. Это что-то вроде инстинкта: мало кто может равнодушно смотреть, когда гибнет… – тут Алексей Палыч запнулся, ибо точно не знал, кто стоял перед ним, – что-то живое, – закончил он не слишком определённо.
– Вы хотите сказать, что разум заставляет вас желать моей гибели, а что-то другое заставляет меня спасать? Но что может быть сильнее разума? Мне это непонятно.
– Подозреваю, что вам многое непонятно, – сказал Алексей Палыч, понемногу возвращаясь в агрессивное состояние.
– Конечно, – согласилась Лжедмитриевна, – иначе я была бы не здесь, а дома.
– Вот и возвращайтесь домой! А мы выведем группу обратно.
– Попробуйте им об этом сказать.
Алексей Палыч мысленно сплюнул и вернулся к Борису. О том, чтобы говорить с группой сейчас, не могло быть и речи.
– Чего вы с ней там – за ручку? – спросил Борис.
– Да так… ещё раз попробовал уговорить вернуться. Не вышло.
– И не выйдет. Рука-то у неё хоть настоящая?
– То есть?..
– Человеческая?
– Вполне, – со вздохом сказал Алексей Палыч.
После купания ребята начали организовывать переправу. Всё оказалось очень просто. Стасик, зажав в зубах конец верёвки, переплыл на ту сторону и обвязал верёвку вокруг ствола. Другой конец закрепили повыше, на этом берегу. Рюкзаки, подвешенные на карабинах, переехали через реку. Ребята, Алексей Палыч и Борис – им всё же пришлось раздеться – переплыли сами.
Алексей Палыч ожидал посрамления лжекандидата в мастера спорта. Оно не состоялось. Скорее, наоборот. Под предлогом проверки снаряжения «мадам» села в петлю, прикреплённую карабином к верёвке, и лихо, чуть ли не под аплодисменты, скользнула на ту сторону.
Обманутый Алексей Палыч, натягивая брюки прямо на мокрые трусы, уже сожалел о своём благородном поступке.
После купания идти стало легче, но ненадолго. Затаившаяся на время усталость быстро вернулась. Алексей Палыч чувствовал некоторую слабость в ногах, пустой желудок взвыл с новой силой.
Группа форсировала небольшой овражек, поросший ольхой и тощим березняком. По дну овражка струился ручей, впереди начинался чистый сосновый бор.
Стасик, шедший впереди, остановился.
– Привал? – спросил он, обращаясь к Лжедмитриевне.
– Решай сам.
– Привал! – скомандовал Стасик.
– И ночлег, – добавила вторая девочка. – Место хорошее, а что там впереди – неизвестно. Да, Елена Дмитна?
– Решайте сами.
Теперь видно было, что ребята тоже устали. Но никто не настаивал на ночлеге. Однако, когда Гена предложил «сделать» ещё несколько километров, ему дружески посоветовали «закрыть пасть». Гена охотно послушался и первым скинул рюкзак на землю.
Алексей Палыч считал, что в таких случаях решать должен руководитель похода. Но лжекандидат в мастера только наблюдала, хотя и внимательно.
Отсюда следовало, что она была прирождённой демократкой и не хотела приказывать по мелочам, или… или просто не знала, что нужно делать.
Ребятишки работали чётко. На них было просто приятно посмотреть. По-деловому и без суеты они расшнуровали рюкзаки, достали спальные мешки, колышки-уголки для растяжек. Появились палатки-душегубки – низкие, двухместные; в них можно было только лежать, но зато они занимали мало места.
Лжедмитриевна натягивала свою палатку одна. Расстелила её на земле, растянула дно на колышках, затем поставила стойки и принялась за растяжки. Получалось у неё вполне прилично. Наверное, тренировалась у себя дома на каком-нибудь полигоне.
Наблюдая за всей этой разумной суетой, Алексей Палыч томился без дела. В походах он не бывал, и сейчас до всего ему приходилось доходить своим умом. Наконец его осенило.
– Очевидно, потребуются дрова? – сказал он в пространство.
Его услышали.
– Очевидно, – отозвался Стасик.
– Сейчас, сейчас, – обрадовался Алексей Палыч. – Боря, идём.
Алексей Палыч и Борис направились к лесу.
– Эй, эй! – крикнули им сзади.
Блеснув на солнце остро заточенным лезвием, топорик ударился о землю совсем рядом.
– А если бы чуть левее? – задумчиво сказал Алексей Палыч.
– Я же говорю – придурки, – отозвался Борис.
– Ну, это ты зря… Ребята хорошие, мне они нравятся.
– У вас все хорошие. А так не бывает. Что в ней хорошего?
Алексей Палыч без труда понял, что речь идёт всё о той же Мартышке. Конечно, в ней всё было отвратительно: и то, что она подошла, и то, что улыбнулась, и что обратно бежала вприпрыжку, и что несла тяжёлый рюкзак, в то время когда Борис шёл налегке. Даже купальник был у неё мерзкий – совсем новенький, красный в белый горошек.
– Боря, – сказал Алексей Палыч, – в своей неприязни к девочкам ты становишься однообразным. Это не оригинально. Конечно, многие проходят эту стадию… Но пора из неё выходить. Всё-таки женщины – половина человечества. Даже, говорят, – лучшая половина.
Одно из достоинств Бориса заключалось в том, что он был человеком практическим. Он сразу увидел, что учителя понесло, что тот замедлил шаг и даже собирался остановиться.
– А дрова? – спросил Борис.
– Что дрова? Ах, дрова… Действительно, нас же ждут.
Они шли по лесу, отыскивая сухие, тонкие сосны. Борис надрубал их топором, Алексей Палыч обламывал. Скоро набралось по два хороших пучка стволов. Взвалив пучки комлями на плечи, друзья поволокли их к месту стоянки.
Тут нет никакой оговорки. Алексей Палыч и его ученик Борис на самом деле были друзьями. Разница в возрасте компенсировалась общим увлечением и общими хлопотами. Увлечение – электроника. Общие хлопоты – с предшественником Лжедмитриевны. Десять дней увёрток и риска, обманов и бескорыстия, мелких хищений и благородных поступков скрепили их дружбу, как десять лет. Они стали сообщниками. Возможно – предателями нашей планеты, возможно – благодетелями чужой.
Оба они были связаны одной верёвочкой, и верёвочка тянулась в Большой Космос.
Как бы только не запутаться в этой верёвочке.
Возле палаток, выстроившихся по одной линии, уже окопали кострище; две рогульки с перекладиной поддерживали котелок и бидон вместо чайника.
Паренёк, бывший караульным у станции, на горсть белого мха положил тонкие веточки, на них – потолще, из принесённых дров.
– У кого спички?
– Елена Дмитна, должны быть у вас.
«Мадам» заглянула в рюкзак, порылась в нём, затем обшарила наружные карманы.
– У меня нет.
– Вы разве не покупали?
– Кажется, я поручала кому-то.
– Кому? – спросил Стасик, грозно оглядывая ребят.
Никто не откликнулся, но все принялись обыскивать свои рюкзаки и карманы. Результат тот же.
– Вы не курите?
– К сожалению… – вздохнул Алексей Палыч.
– А ты?
– Ещё не научился, – ответил Борис.
– Ну и зря, – нахмурился Стасик. – Что же делать, Елена Дмитна?
– Решайте, – сказала Лжедмитриевна, уставившись на ребят немигающим взглядом экзаменатора.
Наступило молчание, прерываемое лишь шлепками по лицу и рукам: комары ещё не отправились на ночлег и торопились получить свою каплю молодой крови.
– Когда-то огонь добывали трением… – вспомнила вторая девочка.
– Чего об чего тереть?
– Я не знаю.
– Это бессмысленно, – вмешался Алексей Палыч. – Ничего не выйдет. Такие опыты ставились. Получается раз из сотни, да и то не у всех.
– А что смысленно? – спросил Стасик.
Алексей Палыч взглянул на солнце, которое уже собиралось зацепиться за верхушки деревьев.
– Завтра мы могли бы что-нибудь придумать. – Алексей Палыч умышленно сказал «мы», а не «я». – Сегодня солнце уже слишком низко. Можно сложить стёклышки от часов, заполнить их водой и обмазать по краям – получится лупа.
– Как в «Таинственном острове»! – обрадовалась вторая девочка. – Я как раз недавно читала.
– «Таинственного острова» я уже не помню, – сказал Алексей Палыч, – но ведь я всё-таки физик…
– Вы физик?! – обрадовался Стасик. – Тогда в чём же дело? Расщепите какой-нибудь атом, и порядок. Нам ведь не нужен большой взрыв, нам хотя бы искру.
Ребята повеселели. Кое-кто засмеялся. Не так уж их пугал ужин всухомятку. Просто ночевать в лесу без костра неинтересно. Так можно спать и дома.
– Стоп! – вдохновился Алексей Палыч. – Ты сказал «искра»… А это идея. Искру мы можем добыть. Я думаю, что можем. Нужен напильник, желательно плоский…
Напильник нашёлся, но трёхгранный.
– Ничего, – сказал Алексей Палыч, – теперь нужен кремень. Я думаю, в ручье можно найти подходящий камень. Боря, ты знаешь, как выглядит кварц, сходи, покажи ребятам.
Двое мальчиков и Борис побежали в ложбину. Лжедмитриевна между тем сидела на том же месте и наблюдала за всем своим немигающим, рыбьим взглядом.
Ребята вернулись с камнями.
Алексей Палыч выбрал один с заострёнными краями и желтовато-бурыми вкраплениями кварца.
– Теперь дело за малым, – сказал Алексей Палыч. – Нужен трут – кусочек ваты или мягкой верёвки. Но он должен быть обожжённым…
Вата нашлась в аптечке. Но она была бела, как снега Антарктиды.
– А так не загорится?
– Попробовать можно.
Алексей Палыч приложил кусочек ваты к кремню и несколько раз ударил напильником вскользь по острому краю. Несколько искр соскочили с кремня и утонули в пушистом комочке.
– Ура! – прошептал кто-то из ребят.
Учитель понимал, что сейчас решается судьба не только горячей похлёбки. Решалась и их с Борисом судьба. Но до «ура» было пока далеко.
– Хоть бы небольшой уголёк… – сказал Алексей Палыч. – Вату можно натереть.
– Чижик! – заорал вдруг Стасик. – Ты же весной на сборе горел! Давай твой спальник.
Слова эти были обращены к парнишке небольшого роста, от которого за весь день Алексей Палыч не слышал ни одного слова.
Чижик вышел из круга и степенно, вразвалочку, этаким самостоятельным мужичком, двинулся за спальником.
– Ты побыстрей не можешь?
Ответа не последовало.
– Чижик у нас – король переходов, – сообщил Стасик Алексею Палычу. – Утром не поднимешь, вечером не остановишь. Вынослив и неприхотлив. Питается осиновой корой и молодыми побегами.
Доверительные слова Стасика можно было понять и так, что Алексея Палыча принимают в компанию. Уж теперь-то огонь надо было добыть хоть лопни.
На чехле спального мешка вырисовывалась довольно большая заплата.
– Снимай чехол.
Под чехлом на материи тоже оказалась латка.
Стасик вынул из кармана складной нож и уже собирался вспороть латку в центре. Чижик молча взял нож из его рук и стал аккуратно подпарывать латку с края. Он запустил внутрь два пальца и вытащил тёмно-коричневый комочек подпалённой ваты.
Это было то, что нужно.
После нескольких ударов напильника о кремень вата затлела. К ней добавили ещё ваты, затем в ход пошёл сухой белый мох, тончайшие веточки. Спустя несколько минут костёр горел как положено.
Огонь, добытый таким трудом, был для ребят не просто огнём. Это не спичкой чиркнуть. Огонь был почти священный. Как в древности. И, как в древности, ребята исполнили в честь него небольшой танец.
Впрочем, неизвестно, танцевали первобытные люди возле огня или нет. Может быть, они просто сидели вокруг, грелись и в их косматых головах плавали стандартные мысли о будущем, когда для каждого выстроят однокомнатную пещеру с отдельным входом и можно будет отделиться от взрослых детей, которые отнимают самые вкусные кости. И может быть, они не были такими косматыми, какими их рисуют в сильно исторических повестях… С дубинками ли, без дубинок; в шкурах или в бикини; молодые и старые… У всех – грива. Да побойтесь бога, художники! Были тогда лысины, были! «Не может быть, чтобы не было», – думал Алексей Палыч, поглаживая себя ото лба к затылку.
Вот до каких размышлений способен довести человека успех, даже временный. Сотворитель огня Алексей Палыч гордился своей победой. Он сидел у созданного им костра, и в голове его бродили мысли совсем бесполезные для дела спасения группы. Впрочем, начались они с воспоминаний о том, что, по словам Лжедмитриевны, ТАМ, в Космосе, живут какие-то шустрые ребята, которые слишком много знают, но не знают чего-то, что знаем мы, хоть мы для них, может быть, что-то вроде первобытных людей.
Ребята, отплясав, подошли к Лжедмитриевне:
– Ай да мы! Правда, мы молодцы? Да, Елен Дмитна?
– Вы быстро справились.
– Теперь будем хранить огонь? – спросила Мартышка. – Понесём угольки? Ой как интересно! Кто будет хранителем?
– Не нужно, – сказал Алексей Палыч. – Мы сделаем настоящий трут. Надо только следить, чтобы не отсырел.
Безымянная пока для Алексея Палыча девочка помешивала в котелке. Гречневая каша из концентрата уже не булькала, а солидно пыхтела. Обманутые комары пикировали в котелок и оставались в нём навеки. Но это никого не пугало. После того как в неё вывалили банку тушёнки, в воздухе поплыли волны невыносимо вкусного запаха.
На разостланном лоскуте полиэтилена появились пластмассовые миски, деревянные ложки и железные кружки – по одной на каждого, исключая нахлебников.
Тем не менее первая миска досталась Алексею Палычу. Её подал Стасик.
– Ешьте, ешьте, – засмущался Алексей Палыч, – я в последнюю очередь.
– Если бы не вы, мы вообще бы на хлебе и воде сидели, – сказал Стасик. – Это уж точно. Я вам на двоих положил. Я могу прямо из котелка.
– Чтобы больше досталось, – заметил бывший караульщик.
– Шурик, – заметил Стасик, – я человек благородный. Мои чувства измеряются не жратвой, а совсем другими вещами.
– Тогда тебе и котелок мыть.
– Посуду я вымою, – сказал Борис. Это было его первое обращение к ребятам. Никто не удивился.
– И завтра – тоже, – уточнил Шурик. – У нас дежурство по суткам.
Борис молча кивнул. Пора длинных речей для него ещё не настала.
Ложек заговорщикам не досталось. Очевидно, походное гостеприимство не распространялось на сугубо личные вещи. Но и щепочками у них получалось неплохо. Правда, даровая каша сильно смущала Алексея Палыча. Но тут уж ничего не поделаешь: чтобы бороться, надо жить, а чтобы жить, надо питаться хоть время от времени.
Лжедмитриевна сидела рядом со всеми и молча поглощала кашу. Она вообще была удивительно немногословна для руководителя. Умение не торопиться, не контролировать каждую мелочь – хорошее качество. Но должна быть и разница между руководителем и наблюдателем. «Мадам» вела себя скорее как наблюдатель. Алексей Палыч удивлялся, что ребята пока этого не замечают.
После чаепития Борис сложил посуду в котелок и понёс её к ручью. Только сейчас он почувствовал, как сильно устал. Хотелось свалиться на землю и лежать хоть неделю, хоть две. А ведь ребята ещё несли рюкзаки… Но и Борис не шёл налегке: он знал то, чего не знали ребята. Он тоже нёс свой груз, и ещё неизвестно, чья ноша была тяжелее. Это была та самая нервная усталость, которая одинаково поражает и детей, и родителей, но родители почему-то считают, что в их океане волны выше и круче.
Когда Борис возвратился, ребята вслух размышляли над тем, как устроить ночлег приблудной парочке.
– А как вы думаете, Елена Дмитна?
«Мадам» произнесла своё традиционное «решайте сами».
Предложение «разбросать» гостей по палаткам было отвергнуто: палатки не банки, люди не кильки.
– А чем плохо на воздухе? – спросил Алексей Палыч.
– А вы согласны?
– Не в нашем положении выбирать. Кроме того, ночь тёплая.
– А комары?
– Есть мазь, – влез в разговор Шурик.
– Где аптечка?
Аптечка – её не успели убрать – лежала рядом. Мази в ней не оказалось.
– Валентина, – строго сказал Стасик, – сейчас мы будем тебя немножко вешать.
– Я всё положила! – возмутилась вторая девочка. – Там список. Я по списку проверяла. И тюбики помню. Зелёненькие такие, там ещё ёлки нарисованы. Пять штук тюбиков.
– Куда они делись?
– Откуда я знаю? Я коробку при всех доставала.
– Да не такая уж важность – комары, – вмешался Алексей Палыч. – Мы с Борей накроемся моим пиджаком. Не съедят.
– Дайте им чехлы от спальников, – посоветовала Мартышка. – Всё равно жарко. Я лично в мешок не полезу, только подстелю. Боря, возьмёшь мой чехол.
Сказано было по-дружески. Даже слишком. Девочка чувствовала волну сопротивления, исходившую от Бориса. Это её и притягивало. Препятствие нужно преодолеть для себя лично, для своего самолюбия.
Но противник у Мартышки оказался не из лёгких. Отношения Бориса с девочками отличались удивительной простотой: никаких отношений не было. Такие ребята, когда придёт время, влюбляются без разбора, в первую встречную.
– Ничего мне не надо, – мрачно сказал Борис.
Мартышка не настаивала. Даже улыбнулась: она не забыла, что на плечах Бориса её свитер.
Чехлы всё-таки сняли – Стасик и Чижик.
Борис принял благодеяние наполовину. Он не полез в чехол, а лёг на него и тут же уснул.
Алексей Палыч уснуть не мог. Человек немолодой и нетренированный, он находился в той степени переутомления, когда невозможно заснуть именно от усталости. В палатках копошились ребята, воюя за квадратные сантиметры. Скоро всё стихло. Борис спал, подложив руку под голову. Комары спокойно паслись на его лице.
Алексей Палыч укрыл голову Бориса пиджаком и залез в чехол. Лёжа на спине, он смотрел в посеревшее небо и думал о том, что за последнее время мальчик, лежавший рядом, стал для него очень близок. Он понимал, что всё это временно: Борис вырастет и уйдёт. Но сейчас это было важно: у Алексея Палыча, в его сорок пять, имелось множество хороших и нехороших знакомых, а вот друзей не было ни одного.
Ещё он думал о ребятах, спавших рядом в палатках. Они ему нравились. Было в них что-то особенное. Неужели это те самые ребята, которые в школе хулиганят, изводят учителей, издеваются над слабыми и неумелыми? Многолетний учительский опыт подсказывал, что – те самые. Сегодняшний опыт говорит прямо противоположное…
Думал и о Лжедмитриевне. О её странной фразе: «…раз вы сели в эту электричку, то вернуться уже не сможете». Что значит не смогут? Если бы они не пошли в лес, то до конца жизни, что ли, сидеть им на станции? На станции Алексей Палыч смутился, но тогда у него не было времени для размышлений. Сейчас время было. Но никаких чудес пока не случилось…
«Увидела, что выследили, и решила забрать с собой».
На такой мысли Алексей Палыч успокоился. При этом не следует забывать, что в русском языке глагол «успокоиться» имеет смысл – «успокоить себя». Другого-то выхода просто не было.
Алексей Палыч уже засыпал, когда услышал – или ему показалось – под боком чьё-то дыхание. Он разлепил веки и увидел – или ему почудилось – нечто мохнатое и живое.
– Спи, собака, спи… – пробормотал Алексей Палыч и повернулся на другой бок.
– Подъём! Подъём! Подъём!
Вот тут, когда не нужно, Лжедмитриевна старалась вовсю. Она расхаживала между палаток и постукивала по ним прутиком. Её палатка была уже свёрнута, рюкзак упакован.
Ребята задним ходом выползали из палаток, протирали глаза кулаками, потягивались и по-стариковски кряхтели; вчерашней живости в них не замечалось.
Вылезая из чехла, Алексей Палыч почувствовал, что кости в нём расположились отдельно от мяса. Болело всё, кроме ушей.
Борис пришёл в себя гораздо быстрее.
Вспомнив, что он дежурный, Борис подошёл к Стасику:
– Варить будем?
– Спроси у Елены Дмитрины.
– Спроси лучше ты.
– Елена Дмитна, варить будем? – крикнул Стасик.
– А ты как думаешь?
– Нужно съесть колбасу, а то испортится.
– Тогда зачем спрашивать?
На этот раз лаконичность «мадам» не понравилась и Стасику.
– Кого же мне ещё спрашивать?
– Больше самостоятельности, – посоветовала Лжедмитриевна.
– Это мы могём, – сказал Стасик. – Тогда будем пить чай. Алексей Палыч, ваша «пушка» работает?
– Должна, – сказал Алексей Палыч. Ещё с вечера он скрутил из ваты фитиль, обжёг его и засунул в корпус своей шариковой ручки, вынув стержень. Сегодня всё пошло быстрей, чем вчера: фитиль – вата – бумага – костёр.
Пока Борис ходил за водой, ребята свернули палатки. Чай вскипел быстро, его разлили по кружкам; Алексей Палыч и Борис прихлёбывали из мисок.
Целая палка колбасы была разделена на девять частей. С утра есть не очень хотелось. Жевали лениво, понимая, что нужно, иначе днём быстро выдохнешься.
– Ой, – вскрикнула вдруг Валентина и поперхнулась. – Со… Со… Со…
Чижик деловито врезал ей кулаком по спине. Она выплюнула кусок колбасы в ладонь.
– Не жадничай, – посоветовал Шурик.
– …бака… – закончила Валентина, указывая рукой.
Неподалёку от них, вытянув передние лапы, лежала на брюхе собака. Нос её страстно втягивал в себя колбасные запахи; глаза, всё понимающие, смотрели на ребят пристально и выжидательно. «Позови, – говорили эти глаза, – и я сразу приду. Я приду к тебе на всю жизнь, если ты согласишься».
– Собачка, как тебя зовут? – спросила, почти пропела, Валентина.
Собака почувствовала интонацию и встала. Хвост её закрутился со скоростью вертолётного ротора. Она уже понимала, что гнать её не будут, и ждала указаний.
Это был вполне современный поселковый пёс. Не большого и не маленького роста. Типичная помесь забалованных дачных терьеров и деревенских дворняжек. Современность его складывалась из небольшой бороды и шерсти голубовато-серого цвета. Ну, борода одинаково модна сейчас и для хозяев, и для собак. До голубого цвета бород сами хозяева ещё не докатились, но голубых терьеров очень уважают в больших городах.
Валентина бросила кусок недожёванной колбасы. Возможно, поселковый пёс впервые в жизни видел такой замысловатый продукт, но уговаривать его не пришлось.
– Ну, иди к нам, – позвала Валентина.
Пёс, конечно, знал эти слова. Он сорвался с места и на радостях сделал круг около костра, взбрыкивая задними ногами. Затем отбежал в сторону, полаял на север и на восток, как бы сообщая, что кругом затаились враги, но он здесь и никому не позволит обижать своих новых друзей. Потом подпрыгнул на месте и только после этого подошёл к ребятам и уселся, склонив голову набок. Весь вид его говорил: ну как, вам понравилось? Вы поняли, что я ваш, я хороший; я преданный и неизбалованный; я вовсе не из тех собак, которые по утрам лежат с сигаретой в постели, а хозяин подаёт им кофе и бутерброд с ветчиной.
Этот маленький спектакль зрители оценили.
В артиста полетели кусочки колбасы и хлеба.
Он не отказался.
Никто даже и не заикнулся о том, что пёс пойдёт вместе с группой. Об этом все уже знали и так. Оставалось выяснить его имя.
– Шарик… – Наклоном головы пёс выразил своё согласие.
– Жулик… – Против этого тоже не было возражений.
– Джульбарс…
– Акбар…
Пёс внимательно слушал. Уши, обросшие длинной шерстью, шевелились. Шерсть с живота и хвоста свисала щёточкой. Такой собакой хорошо было бы, наверное, вытирать пол.
– Он похож на веник, – сказала Валентина. – Веник, ко мне.
Пёс подбежал к ней, упёрся лапами в колени и лизнул в нос.
Так он и остался Веником.
Когда стали укладываться, Борис подошёл к Стасику:
– Давай я тоже понесу что-нибудь.
– Сейчас придумаем, – сказал Стасик. – Только вот что… Я вчера весь день хотел спросить: как вы к нам попали? Раньше нам Елена ничего не говорила.
– Так получилось. Не знаю, как объяснить…
– А ты попробуй, я умный.
Борис кивком головы указал на Лжедмитриевну:
– Вы давно её знаете?
– Вообще-то, давно. Она ведь в нашей школе училась. А идём с ней в первый раз. В прошлом году она с другой группой ходила. А ты давно её знаешь?
– Сутки, – сказал Борис.
– Тогда почему тебя взяли?
– Понимаешь… трудно всё объяснить. Я не хочу тебе врать. Только ты никому не говори.
– Договорились.
– Понимаешь… она… Она вроде преступницы, а мы с Алексеем Палычем за ней следим.
– Та-ак… – протянул Стасик, – умней ты ничего не придумал?
– Вот видишь, – сказал Борис, – а я ещё не всю правду, а только кусочек…
– Ладно. Понесёшь палатки, всё нам будет полегче.
– А ты никому не скажешь?
– Ты хочешь, чтобы ещё и меня за идиота считали?
Из этих слов можно было понять, что один идиот уже есть. Но то, что Лжедмитриевна «преступница», это ещё, как говорят, семечки. Вот им бы настоящую правду сказать! Нет, видно, ТАМ рассчитали неплохо, наверное, ТАМ знали – люди верят в чудеса только тогда, когда в них нуждаются.
Борис принялся скатывать палатки в тючок.
Алексей Палыч тоже потребовал свою долю.
– Не нужно, – сказал Стасик. – Вы будете подавать научные идеи. Вперёд, орлы и вороны!
И снова группа вытянулась в цепочку. Веник задержался на стоянке, подбирая колбасные шкурки. Когда пёс пристал к их компании, у Алексея Палыча возникла надежда, что он как-то разоблачит неземное происхождение или электронное нутро Лжедмитриевны – заворчит или облает. Но этого не случилось даже тогда, когда собаку Лжедмитриевна нахально погладила. Видно, она была подготовлена всесторонне. Борис шёл позади всех. Тючок нести было неудобно: приходилось перекладывать его с одного плеча на другое. Во время одной из остановок Борис услышал шорохи за спиной – Веник догонял группу. В зубах он нёс что-то светлое, не то кость, не то палку. Борис протянул руку. Веник доверчиво положил на его ладонь светло-зелёный тюбик. Борис отвернул колпачок. Горлышко тюбика было запечатано металлической плёнкой. Это означало, что мазью не пользовались и, следовательно, доставать её из коробки было незачем.
Впереди Алексей Палыч остановился, поджидая соучастника.
Борис протянул ему тюбик:
– Веник нашёл на стоянке.
– Это ещё ни о чём не говорит, – сказал Алексей Палыч. – Могли случайно выронить.
– Все пять?
– Могли случайно не положить.
– Один положили, а четыре нет? – спросил Борис. – Это она… зуб даю, это она, Алексей Палыч!
– Я у неё спрошу.
– Ха! – сказал Борис. – Так она вам и ответит.
Группа уходила. Алексей Палыч молча потянул к себе свёрток с палатками. После короткой борьбы он остался у Бориса, и оба бросились в погоню.
Ребята шли так же целеустремлённо, как и вчера. Утром Алексей Палыч думал, что свалится на первом километре, но сейчас было заметно легче, чем вчера. Боль в мышцах постепенно исчезла, в них ощущалась приятная теплота и упругость. Жить было можно. В других обстоятельствах Алексей Палыч, человек, в общем-то, сдержанный и дисциплинированный, может быть, и порадовался бы, что так вот сорвался с места и нарушил привычный порядок жизни. Впервые за последние двадцать лет он встретил рассвет в лесу, впервые переплыл реку и спал на земле, впервые видел таких ребят. Обыкновенных, пожалуй, ребят, но в школе они не такие. В общем, шагая вперёд, он возвращался назад, в свою молодость. И это было прекрасно.
Непрекрасным было то, что на завтра назначен экзамен по физике в десятом классе. Конечно, его заменят… Но выдумка с министром уже не казалась удачной. Директор школы в неё не поверит. Да и никто не поверит, пожалуй! Двадцать лет жил министр без Алексея Палыча и ещё пятьдесят перебьётся. Разве что оглушит слегка телеграмма и пройдёт какое-то время, пока очухаются.
Но главное – Борис. Его отца Алексей Палыч знал. Человек широкой души, он был сторонником спартанского воспитания. Принцип воспитания: столкнуть своё дитя со скалы в море и смотреть – выплывет или нет; выплывет – молодец, нет – туда ему и дорога. Всё это в переносном, конечно, смысле. В прямом – паники поднимать он не будет. Пока. Но мать поставит на ноги всех.
Почта нужна была позарез.
Между тем со вчерашнего дня никто пока им не встретился.
Туристы на то и туристы, чтобы избегать людных мест. Но всё же и не пустыня раскинулась вокруг. Лес был не такой уж глухоманью, да и места эти не так далеко от Города. Начало июня – время, подходящее для первых грибов. Странно, что не было грибников. В эту пору обалдевшие за зиму горожане забирались на колёсах в такие места, куда и на танке не проберёшься. Но дороги тоже не встречались.
Мест этих Алексей Палыч не знал, но полагал, что населённые пункты должны попадаться. Правда, маршрут мог быть проложен в обход. Хорошо бы посмотреть карту.
Ребята шли не быстрей, чем вчера. Но и не медленней. Борис всё чаще перекладывал тючок с одного плеча на другое. Наконец Алексей Палыч догадался: он сломал небольшую ольшину, очистил её от веток – получился шест. Тючок подвесили на шест и понесли вдвоём. Но и здесь оказались свои хитрости: если шли в ногу, тючок начинал раскачиваться всё сильнее и сильнее, уводил носильщиков в стороны. Алексею Палычу, идущему сзади, всё время приходилось менять шаг. Он то семенил, то шагал широко, и Веник, прибежавший подгонять отстающих, никак не мог к этому приноровиться и раза два уже получил по зубам пяткой.
Пёс не обиделся. Наверное, он соскучился по людям. Он делал вид, что понимает, будто это игра, и игра ему нравится. Притворно сердясь, он норовил цапнуть Алексея Палыча за штанину, так сладко пахнувшую человеком.
– Веник, отстань, – попросил Алексей Палыч.
Веник понял и умчался вперёд. При таком количестве хозяев ему всегда было с кем поговорить.
– Интересно, как он здесь оказался? – спросил Алексей Палыч.
– Дачники… Возьмут собаку, поиграют, а потом выбросят.
– Собака-то не городская, – заметил Алексей Палыч. – К нам все породистых привозят. А у Веника какая порода?
– Подзаборная, – отозвался Борис. – Эти ещё умнее бывают. У нас к соседям сейчас на дачу дог приехал. Семьдесят килограммов, а дурак. Все грядки истоптал – за скворцами гоняется. А одна сорока специально прилетает его дразнить. Сядет рядом, он – на неё, она отлетит. Он – снова. Пока язык не вывалится. Другая бы давно сообразила…
Веник впереди залаял. Подойдя поближе, заговорщики увидели, что ребята собрались в кружок. В центре кружка, довольный всеобщим вниманием, сидел Веник. Возле него лежал серый игольчатый клубок. Пёс потянулся к нему носом, клубок подпрыгнул и зафукал. Веник припал на передние лапы и заворчал, предупреждая, что шутить не намерен. Впрочем, злился он не всерьёз. Возможно, у этого пса была душа артиста. Встретив ежа в одиночку, он не обратил бы на него внимания. Но сейчас, при публике, он продолжал выступать.
Пока Веник, к удовольствию ребят, разыгрывал сцену смертельного поединка, Алексей Палыч отозвал Лжедмитриевну в сторону.
– Я хотел бы знать наш маршрут, – сказал Алексей Палыч.
– Я сама его точно не знаю, – беззаботно отозвалась «мадам».
– То есть как? Должна быть карта или схема…
– Карты нет.
– Забыли взять? – с подозрением спросил Алексей Палыч.
– Рюкзак укладывала не я.
– Куда же вы ведёте группу?
– На север.
– Мне непонятно. Почему на север, а не на восток или на запад?
– Так было намечено.
– Кем? Вами или вместе с ребятами?
– Еленой Дмитриевной.
– Той Еленой, которая в отпуске?
– Да. Ребята об этом знают.
– Что она в отпуске?
– Что девиз похода – «север».
– А если встретится непроходимое болото или лесной пожар?
– Это интересно, – сказала Лжедмитриевна. – Критическая ситуация.
– Слушайте, передайте ТУДА, – заявил Алексей Палыч и ткнул пальцем в небо, – что это безобразие! Губить ребят я не позволю!
– Они и так слышат.
– Если слышат, пускай хотя бы пошлют телеграмму родителям Бориса. Текст я напишу.
– Они не могут этого сделать. Вступать в контакт им нельзя.
– А вам можно?
– До известных пределов.
– Почему же вам такое доверие?
– Я выполняю задание.
– Существуют наёмные убийцы! – запальчиво сказал Алексей Палыч. – Они обычно тоже выполняют задание.
Произнеся эту тираду, Алексей Палыч почувствовал, что перегнул.
Оскорблять Лжедмитриевну не следовало хотя бы потому, что это никак не могло помочь делу. Но наверное, «мадам» всё же была скроена из особого материала. Она не обиделась.
– Напрасно вы сердитесь. Бориса искать не будут.
– Если я пошлю телеграмму.
– Я не против. Но я не уверена, что нам встретится какой-нибудь посёлок.
Семь раз ненавистная Лжедмитриевна была трижды права: в лес уходят не для того, чтобы искать почту. Ребята не поймут и не согласятся.
– Но вдруг мы увидим… Я забегу…
– Хорошо, – согласилась Лжедмитриевна.
– И вы меня обождёте! – с нажимом сказал Алексей Палыч.
– Конечно. Теперь мы не можем вас бросить. Ни живого, ни мёртвого.
– Что?! – Алексей Палыч мысленно взвился вверх метра на три. – Ещё намечаются и мёртвые?!
– Вряд ли, – сказала «мадам» спокойно. – Не думаю…
Представление на поляне закончилось. Кольцо разомкнулось. Веника отозвали, но ёж не торопился подняться. До сих пор он не встречался ни с собаками, ни с людьми и думал, что мир населён только улитками и ежами.
От ребят не укрылся тайный разговор Алексея Палыча и Елены. На их глазах такое происходило уже в третий раз.
– Боря, – спросила Мартышка, – почему твой отец всё время шепчется с Еленой?
Ещё утром выяснилось, что Мартышку зовут Мариной, но для Бориса она по-прежнему оставалась Мартышкой.
– Он мне не отец.
– А кто?
– Никто.
– Боря, почему ты всё время грубишь? Я тебе не нравлюсь? – спросила Мартышка, и голос её был чист и невинен, как чириканье лесной птахи.
На такие вопросы Бориса отвечать не учили. Да и не задавали их в кулёминской школе. Наверное, в Городе всё было иначе.
– Отстань ты от меня, – сказал Борис скорее с тоской, чем со злостью.
Мартышка засмеялась, мотнула головой. Светлые волосы хлестнули её по щекам, улеглись на спину. Серые глаза весело смотрели на Бориса. Нет, против такой девочки невозможно было устоять.
Невозможно?
Возможно, что невозможно…
Но не для Бориса.
– По тебе клещ ползёт, – сказал Борис.
И сразу потухли Мартышкины глаза, исчезла улыбка, она повернулась и зашагала прочь от Бориса.
Борис стоял в недоумении. Но не в полном. Наполовину. Атака Мартышки была отбита, но удовольствия это не доставляло. А что он такого сказал? Ничего. Клещей тут полно – на всех садятся, не на одну Мартышку. Правду сказал человек, на что обижаться? Говорят, что у девчонок загадочные натуры… Вот пусть их разгадывают любители кроссвордов. А нам и так хорошо, верно, Борис? Нам их кроссворды – до лампочки.
Если бы ещё на плечах Бориса не лежал свитер Мартышки, то было бы совсем ничего. А так Борис чувствовал себя слегка виноватым, хотя и не знал в чём. Но конец жерди уже опирался на его плечо. Алексей Палыч, которому краткая передышка вовсе не пошла на пользу, сопел сзади.
Группа по-прежнему шла строго на север.
Близился к концу второй день похода.
Если в безостановочном движении имелся какой-то смысл, то Алексей Палыч его не улавливал. Ну – вперёд, а дальше что? Вот у однодневных туристов, заполнявших окрестности Кулёминска по воскресеньям, была цель – посидеть у костра, подкрепиться на природе…
Ребята казались туристами настоящими. Север севером, но Алексей Палыч не понимал, как они могут идти без карты. А если что случится? Надо же знать, куда выйти за помощью. Или Лжедмитриевна что-то скрывает?
Алексей Палыч и Борис шли в прежней связке.
Ребятам, хоть и нагруженным тяжело, идти было легче – они шли по одному. Заговорщикам, скреплённым шестом, приходилось действовать согласованно.
Ветви кустарника, пропустив Бориса, распрямлялись за его спиной, цеплялись за тючок; распрямившись во второй раз, они норовили хлестнуть Алексея Палыча по лицу, и это им удавалось.
В общем, группа, нёсшаяся к своей погибели, чувствовала себя неплохо, а вот спасателям приходилось туго.
Да и от чего нужно спасать, было совершенно неясно. У постороннего наблюдателя мог бы даже возникнуть вопрос: кого нужно спасать, не самих ли спасателей?
– Боря, – сказал Алексей Палыч, – кажется, я вёл себя совершенно неправильно.
– А как правильно, если тут всё неправильно? А что?
– Я пытался доказать правду, а нужно было придумать какую-то ложь, но реальную.
– Вы же думали, что отзовут её…
– Ну, в милиции я уже этого не думал.
– Я говорил Стасику, что она вроде преступницы, а мы за ней следим.
– Да?! – оживился Алексей Палыч. – Ну и что?
– Ноль, – сказал Борис. – Идиотом обозвал. Она у них в школе училась.
– Но ведь не она, а другая!
– А вы им докажите.
– Да, – согласился Алексей Палыч, – я не вижу никакой возможности объяснить ребятам. С ней, по-моему, разговаривать бесполезно: она на задании.
– А почему вы думаете, что их нужно спасать? Прут как лошади. Они и сами куда-нибудь выйдут.
– Я не то чтобы… – Алексей Палыч пожал плечом. На правом лежал конец шеста. – Просто надеюсь, что при мне она не осмелится… сам не знаю на что. Ведь у нас есть кое-какие заслуги перед НИМИ.
– Плевали они на нас!
– Боря, – сказал Алексей Палыч, – ты не забывай, что нас слышат…
При этом Алексей Палыч забыл, что недавно сам критиковал братьев по разуму.
– Пускай слышат, – отозвался Борис. – Я и сам бы на них плюнул, да не знаю, в какую сторону.
Небеса молчали. Видно, очкарики той планеты были не слишком самолюбивы. Может быть, они сейчас тихо наслаждались, извлекая какую-то свою пользу от земных трудностей, неприятностей и нервотрёпки. А может быть, шумно радовались своей удаче, которая складывалась из неудач Алексея Палыча и Бориса; радовались и чокались бокалами со змеиным ядом, придумывая новую экспедицию…
Разговор на ходу несколько утомил Алексея Палыча. Некоторое время он шёл молча, пока не восстановилось дыхание. Но мыслям – в основном беспокойным – было тесно в его голове. Они просились на свежий воздух, требовали собеседника.
– Боря, – начал снова Алексей Палыч. – Вот ты говоришь, что ребята в помощи не нуждаются… Пока – да. Но я подумал – что-то много набирается странного. Мы, конечно, кое к чему с тобой привыкли, но всё-таки… Почему мы с тобой вернуться не могли? Что это значит?
– Врёт.
– Зачем? Почему нужно выдумывать такую невероятную и сложную ложь?
– Откуда я знаю?
– Думай. Ведь только мы с тобой можем что-то понять.
– Почём я знаю, что у неё в голове?
– А я полагаю, что она сказала правду. И всё это имеет прямое отношение к нам.
– А верно! – Борис даже приостановился. Шест проехался по плечу Алексея Палыча и вырвал небольшой клин из пиджака. – Остальные пассажиры ей – до лампы.
Алексей Палыч скосил голову набок, оглядел дыру и вздохнул. Мысленно он простился с костюмом ещё вчера, но всё же надеялся дотянуть до конца похода.
– Затем она сказала, что тебя не будут искать. Как это понять?
– Успокаивает, чтобы ей нервы не трепали.
– То есть опять лжёт?
– Вроде этого.
– А у меня ощущение, что она говорит правду. Хотя я ей и не верю. Я чувствую – что-то происходит… что-то необычное… непонятное нам.
– Вы же сами говорили: другой метод.
– Вот я и боюсь этого метода. Не думаю, чтобы нам хотели причинить вред. Просто могут чего-нибудь не учесть. Да и надоело мне: не агенты же мы с тобой какие-то.
Борис засмеялся:
– Алексей Палыч, они всё слышат.
– Пускай слышат. Я бы тоже на них плюнул, если бы не ребята. Ребят мне жалко.
– Это нас надо жалеть. С ними всё в порядке.
– Не совсем. Если собрать всё вместе, то кое-что уже сейчас мне не нравится. Тебе не кажется странным, что руководитель похода забыл спички? Ведь спички здесь не просто спички – это горячая еда и сухая одежда.
– Так, вообще, не делают, – сказал Борис. – Спички всегда распределяют – у одного подмокнут, у другого сухие.
– Вот видишь. И репеллент потерялся.
– Кто?
– Виноват, – сказал Алексей Палыч. – Мазь от комаров. Или жидкость. Всё это репелленты. От латинского слова «репеллентис» – отгоняющий. Я когда-то метеорологию изучал, там много латыни. Ты извини…
– Ничего, я понимаю, – сказал Борис. – Мазь от комаров – кому она нужна? А вот репелленты можно и свистнуть. А Веник нашёл. Там, наверное, все пять лежали. Нужно нам было вернуться. Точно, Алексей Палыч, это она.
– Я не уверен, – сказал Алексей Палыч, – но всё вместе… И карты у неё нет, я спрашивал. Ты этих мест не знаешь?
– Откуда? Я ещё с ума не сошёл – с рюкзаками бегать.
– Ну, они бы тебе сказали, что с ума не сошли схемы паять, как мы с тобой. Каждый по-своему с ума сходит. Важно, чтобы сходили, а не сидели по углам, как тараканы. Впрочем, сейчас и это не важно. Ребят надо выводить из леса. Ты согласен?
– Мне это дело с самого начала не нравится. Но ведь ребятам нравится – бегут как ошалелые. Они бегут, а она молчит… Как будто и ни при чём…
– Ага, ты заметил! На руководителя она не похожа. В чём тут дело: не может, не умеет, не знает, не хочет?
– Дура! – сказал Борис.
– Не считай противника глупей себя.
Эту книжную мудрость Алексей Палыч изрёк просто так, чтобы ответить. Если не считать жены, дочери и учеников, в жизни его противников почти не встречалось. Но в кругу семьи побеждать ему не удавалось.
Теперь уже второй день он находился в состоянии конфликта с Космосом. Алексей Палыч возмущался и пытался действовать. Космос молчал и продолжал гнуть своё. Не было ничего реального, осязаемого, во что можно было бы вонзить шпагу. Разве что в Лжедмитриевну. Но она была живая и тёплая. Земное воспитание не позволило Алексею Палычу лишить её жизни.
– Если бы кто-нибудь из них заболел… – сказал Борис. – Или ногу сломал… Должны же они его вынести.
– Куда? – спросил Алексей Палыч.
– Назад! На станцию.
– А это идея! – оживился Алексей Палыч. – Только зачем из них? Можно из нас. Специально мы, конечно, ломать ничего не будем. Это всё-таки больно. Но можно притвориться.
– Кто будет притворяться? – по-деловому спросил Борис.
– Могу я… попробую…
– Не пойдёт, – уверенно сказал Борис. – Вы обманывать не умеете.
– Ещё как умею, – заявил Алексей Палыч с некоторой даже гордостью, – последнее время только этим и занимаюсь.
– Не умеете. Я бы вас сразу разоблачил. Тут не просто обманывать, а нахально врать надо. Нахальства у вас совсем нет, Алексей Палыч.
– Да есть же, уверяю тебя! Я в детстве даже на скрипке играл.
Борис не согласился, и Алексей Палыч сдался, посопротивлявшись для видимости.
Неизвестно, как будут выглядеть грядущие контакты с иными планетами… Может быть, следующая встреча пройдёт под аккомпанемент рок-группы или ансамбля скрипачей. Может случиться и так, что гостей будет развлекать хор юных пионеров или мюзик-холл на мотороллерах. Гости и хозяева станут обмениваться поцелуями через фильтры, чтобы не оставить друг на друге дружественных микробов. Всё будет празднично, открыто и честно.
Но пока для Алексея Палыча и Бориса контакты шли по кривым дорожкам. Раньше приходилось врать во имя гуманности, чтобы защитить инопланетного мальчика. Теперь приходилось спасать своих, земных ребятишек, и опять же путём нечестным.
Итак, шест сейчас несли два симулянта – симулянт-консультант и симулянт-исполнитель.
Обмануть семь человек – это вам не градусник нащёлкать. Приходилось шевелить извилинами. Переломы сразу отпали. Почему – ясно, а кому неясно, пускай попробует сам. Сильные ушибы и вывихи проявляют себя опухолями и синяками, если они настоящие. А ненастоящих вывихов не бывает.
Оставалось поискать в том, что скрыто внутри человека. Те восемь–десять болезней, которые временами открывала у себя жена Алексея Палыча, не вполне подходили. Те пятьдесят – шестьдесят, которыми болели знакомые и знакомые знакомых, чаще всего нельзя было не только понять, но и выговорить. Нужно что-то серьёзное, но простое, известное ребятам.
– Аппендицит! – обрадовался Алексей Палыч.
– А где он? – спросил Борис.
– В животе. Воспаление аппендикса. Срочная операция… В общем, то, что нужно.
– А что говорить?
– Говори, что сильные боли в животе. Пульсирующие. Впрочем, они не поймут, хотя наверняка слышали.
Симулянты сбросили шест. Алексей Палыч устремился догонять ребят. Борис улёгся на спину. Делать это ему было противно. Но он жалел Алексея Палыча. Уж очень ему не хотелось, чтобы тот извивался и гримасничал, изображая страдания. Да и не уверен был Борис, что учитель выдержит до конца. Когда учителю приходилось выкручиваться во время похождения с мальчишкой, Борису временами было за него стыдно… Казалось, все должны видеть, что он говорит неправду. Но Алексея Палыча спасала многолетняя репутация честного человека. А вот Бориса совесть не грызла, враньё для дела он считал враньём честным.
Первым примчался Веник. Изнемогая от дружелюбия, он с ходу облизал Борису лицо, поелозил бородой по шее и тявкнул: «Вставай!»
Затем подошли ребята и Лжедмитриевна – без рюкзаков: наверное, Алексей Палыч кое-что объяснил им в дороге. Стасик сразу спросил:
– Сильно болит?
– Прилично.
Борис ответил довольно спокойно. Кривляться он не считал нужным.
– Зачем же ты пошёл больной?
– Он не знал, – вмешался Алексей Палыч. – Такие приступы всегда начинаются внезапно.
Валентина присела возле Бориса на корточки. Она была хранительницей аптечки и, значит, находилась ближе всех к медицине. Платком она вытерла с лица «больного» слюни Веника. Борис покраснел.
– У него жар, – отметила Валентина.
– Так и должно быть, – сказал Алексей Палыч.
– Валентина, дай ему какого-нибудь лекарства от живота, – посоветовал Гена.
– Или кусок колбасы, – сказал Шурик. – Самое лучшее лекарство. Я, когда долго не ем, у меня всегда болит.
– От аппендицита лекарства нет. Единственное средство – срочная операция, – заявил Алексей Палыч довольно уверенно, ибо на сей раз в его словах не было ни буквы неправды.
– Что будем делать, Елена Дмитриевна? – спросил Стасик.
– Решайте.
– Ну уж нет, сейчас я решать ничего не буду!
– Что делать, что делать!.. – вмешалась Мартышка. – В больницу его надо!
Впервые на лице Лжедмитриевны появилась озабоченность. Она взглянула на Алексея Палыча. Но тот помогать ей не собирался.
– Хоть в ближайший населённый пункт, – твёрдо заявил Алексей Палыч.
– А где ближайший?
– Елена Дмитна, карта у вас?
– Карты нет.
– Я сам клал её в карман вашего рюкзака, – сказал Гена.
– Я смотрела ещё вчера.
Наступило молчание. Ребята переваривали новость, пока ещё не связывая её со спичками и комариной мазью.
В этот момент Борис шевельнулся. На лице его появилось напряжённое выражение, будто он вслушивался в то, что происходило внутри его.
– Очень больно? – спросила Мартышка.
– Терпимо, – ответил Борис.
– Сам идти можешь?
– Подумаю.
Алексей Палыч с тревогой взглянул на Бориса. Уговора думать не было. По сценарию Борису полагалось быть совершенно беспомощным.
И тут в разговор вступил Чижик, не произнёсший за два дня ни одного слова. Едва он заговорил, Алексей Палыч понял, что заставляло его молчать: с такими ребятами он встречался. Как правило, это были надёжные ребята – говорили они мало, но дело делали.
– У м-меня б-был а-ап-пендицит, – сказал Чижик.
Все головы повернулись в сторону Чижика. Видно, ребята тоже знали, что понапрасну рта раскрывать он не станет.
– Н-нужно н-нести.
– Куда?
– Я п-помню к-к-а-арту. Впереди ж-ж-ж-е-елезка.
– Будем делать носилки, – решил Стасик. – Да, Елена Дмитна?
– Боря, тебе на самом деле так больно? – спросила Лжедмитриевна. – Придётся прервать поход, а ребята готовились к нему целую зиму.
«Придётся, придётся, – не без ехидства подумал Алексей Палыч. – Хоть вы там и развитые, но и мы кое-что соображаем. Молодец, Боря, давай добивай её, действуй».
– Мне уже лучше, – сказал Борис, как бы даже со стоном.
Тон его голоса находился в полном противоречии со словами, поведение тоже. Он морщился, пальцы рук его, вытянутые вдоль тела, сжимались и разжимались. Алексею Палычу казалось, что Борис только вошёл в роль и играет страдание совершенно естественно. Но как это совместить со словами? И зачем тогда притворяться?
Но всё объяснилось просто. Борис не актёрствовал, он на самом деле страдал.
Из ста пятидесяти миллионов квадратных километров, составляющих сушу нашей планеты, начинающий симулянт умудрился выбрать именно тот клочок, по которому проходила тропа муравьёв. Прикрытая вереском, невидимая сверху дорога пролегала примерно под поясницей Бориса.
Рыжие шустрые солдатики быстро отыскали ходы под рубашку, под пояс, в штанины и рукава. Они разбрелись под одеждой, и ползание их уже само по себе было невыносимо. Но возможно, они собирались проникнуть и внутрь Бориса, ибо местами пробовали кожу на зуб.
Некоторое время Борис продержался на самолюбии. Начав играть роль обезноженного страдальца, он не мог вскочить сразу. Нужно было хоть немного потянуть, чтобы «боль» в животе успокоилась. Конечно, можно попросить, и его передвинут, и снимут одежду, вытрясут её. Борис представил себе эту картину, покосился на Мартышку и понял, что это исключено.
Муравьи продолжали вгрызаться в кожу. Уже не хотелось спасать ни группу, ни себя, ни даже планету. Единственным желанием было убежать в лес, раздеться догола и вытрясти одежду.
– Прошло, – сдавленным голосом произнёс Борис и медленно поднялся на ноги.
Сначала, чувствуя на своей спине взгляды ребят, он шёл не спеша, но потом не выдержал и побежал.
Алексей Палыч стоял в растерянности и изумлении. Из всех он один не понимал, что случилось. Остальные поняли, по-своему.
– Значит, не аппендицит? – спросил Славик, обращаясь к Чижику.
Чижик молча кивнул, развернулся и направился вглубь леса, туда, где были оставлены рюкзаки.
– Жрать надо меньше, – заметил Шурик, ни к кому не обращаясь персонально.
– Дурак! – сказала Мартышка.
– А что, пошутить нельзя?
– Заткнись, – посоветовал Славик. – Валька, у тебя есть что-нибудь от живота?
– От живота, от живота… – пропела повеселевшая Валентина, раскрывая аптечку. – Ты думаешь, я наизусть помню? Тут у меня список. Вот. От живота – фталазол.
Валентина протянула Алексею Палычу две таблетки.
– Потом ещё дам.
– Большое спасибо, – растерянно сказал Алексей Палыч.
Лжедмитриевна решительно – и это надо непременно отметить – приказала:
– Идёмте, ребята.
Во взгляде, который она напоследок бросила на Алексея Палыча, был такой нехороший прищур: не то презрение, не то подозрение.
«Иди, иди, не щурься, – мысленно сказал ей Алексей Палыч. – Я ещё не то выдумаю». Однако это было пустой похвальбой. Алексей Палыч прекрасно понимал, что второй раз ребят в эти игры играть не заставишь. Разве что – ломать ногу по-настоящему…
Вернулся Борис, злой и насупленный.
– Что они говорили?
– Кажется, они не поняли, – виновато ответил Алексей Палыч. – Просто решили, что у тебя было расстройство желудка.
– Ещё не лучше!
– Почему ты убежал? Ведь главное уже было сделано.
– Посмотрите.
Борис раздвинул кустики вереска. Рыжая дорожка струилась у его ног.
– Рыжие – самые кусачие, – мрачно заметил Борис.
– Разве нельзя было передвинуться? – спросил Алексей Палыч, стараясь придать своему голосу максимум деликатности.
– Они в штаны набились. От своих штанов я убежать не могу.
Алексей Палыч вздохнул:
– Да-а… Не везёт.
– Пока только нам не везёт, – уточнил Борис. – И вообще – в гробу видал я эту планету. Одних спасай, других спасай… Мы что, на спасательной станции работаем?
Борис погрозил кулаком в небо:
– Эй, вы, забирайте свою физкультурницу!
Таким разъярённым Бориса Алексей Палыч ещё не видел. Винил он во всём себя и старался придумать что-то, что могло бы отвлечь компаньона. Придумалось почему-то не самое умное.
– Вот, тебе таблетки оставили, – сказал Алексей Палыч.
Таблетки полетели в траву.
– А ребята хорошие, – примирительно сказал Алексей Палыч. – Ты заметил, они сразу согласились тебя нести?
– А я ничего не говорю, – остывая, пробубнил Борис. – Это я вроде дурачка.
– Не ты один, – уточнил Алексей Палыч. – Пойдём, а то отстанем.
– Подождут. Огонь-то у нас.
Борис оказался прав. На сей раз группа ждала их.
– Больше не отставайте! – крикнул Стасик. – Мы и так опаздываем.
– Интересно, куда? – буркнул Борис. – На кладбище, что ли?
Чёрный юмор Бориса и на сей раз не был оценён, ибо услышал его только Алексей Палыч, а он по природе был оптимистом.
Алексей Палыч проснулся незадолго до восхода солнца.
Вчера вечером они с Борисом оборудовали ночлег по всем правилам – нарубили елового лапника, сделали подстилку; спать было не хуже, чем в палатках.
С вечера все намазались мазью, найденной Веником, даже и ему нос намазали, но он всё слизал и остался в недоумении – почему так мало и так невкусно?
Борис объяснил всем, как достался ему тюбик, и при этом оба заговорщика изучали выражение лица Лжедмитриевны. Но ребята по-прежнему грешили на Валентину. Та ещё пять раз поклялась, что всё проверяла по списку. Лжедмитриевна молчала, что было с её стороны достаточно подло. Если, конечно, мазь украла она. Во всяком случае, мазаться она отказалась. Это говорило в её пользу, если она хотела хоть как-то загладить вину. Но это же говорило против неё, ибо, значит, имелось что заглаживать. В общем, подозрения, разбавленные сомнениями, остались: всё могло выйти случайно, но уж слишком много случайностей.
Вчера произошло ещё одно событие, облегчившее душу Алексея Палыча. Он известил родителей Бориса. Не полностью известил, а процентов на восемьдесят: таков примерно был, по его мнению, коэффициент честности жителей родной области.
Вскоре после неудавшейся симуляции группа пересекла обещанную Чижиком «железку». Две пары рельсов уходили влево и вправо, безнадёжно теряясь в сужающейся вдали просеке. От полотна несло жаром. Было и тихо и пусто, стрекотали кузнечики. Дорога выглядела необитаемой. Почему-то вид этой пустынной дороги, накалённое полотно и даже кузнечики показались Алексею Палычу нереальными; ему захотелось проснуться и увидеть себя и Бориса в родимом Кулёминске, где-нибудь в районе бочки с прохладным квасом. Но мечтать было некогда: группа уже спустилась с насыпи и заходила в лес.
Алексей Палыч достал записную книжку, вырвал из неё листок и написал на нём стерженьком шариковой ручки послание в никуда.
«Уважаемый товарищ! Убедительно прошу Вас отправить по указанному адресу телеграмму: „Ваш сын Борис выехал мною Москву вызову министра выставку достижений. Мухин“.
Деньги на телеграмму оставляю».
Затем он вынул два рубля, положил их вместе с листком на шпалу и придавил камнем. Полюбовавшись на свою работу, он заменил один рубль на трёшку, чтобы «уважаемому товарищу» осталось, как в старину говорили, «на чай».
Конечно, Алексей Палыч не надеялся, что кто-то из-за четырёх рублей спрыгнет с поезда или остановит состав. Просто он знал, что на свете существуют путевые обходчики. Ведь до сих пор бросают в океан бутылки с записками. По сравнению с океаном полотно железной дороги всё равно что почтовый ящик.
Алексей Палыч как в воду глядел. Часа через два записку обнаружили. Её прочитали и положили в карман. Ещё часа через два нашедший очутился на ближайшей станции. Но телеграфа там не было. Обо всём этом Алексей Палыч не знал и теперь был спокоен за Бориса на те восемьдесят процентов, о которых уже говорилось.
Алексей Палыч, извиваясь, как гусеница, вылез из своего чехла.
В палатках ещё спали. Спал и Борис. Сейчас он не казался таким решительным и суровым, как днём, – обыкновенный мальчишка, с припухлыми, ещё детскими губами. Скоро, очень скоро он подрастёт и уедет из Кулёминска на учёбу. Алексей Палыч надеялся, что Борис не станет учиться на официанта или продавца мяса. Распространилась в последнее время в Кулёминске такая эпидемия. Прослышали некоторые молодые о большой деньге, супермагнитофонах и светской жизни. Вслух десятиклассники об этом не кричали, но кое-что удавалось понять из родительских сообщений. Город забирал их – сравнительно невинных и малоопытных. Забирал навсегда. Возвращал он их только проездом, богатыми до неприличия. В джинсах «Made in Canada», с транзисторами «Made in Japan» они подкидывали родителям внуков, сотворённых в России, и неслись на юга, опыляя прохожих своими новенькими «жигулями».
Кулёминские родители такую жизнь не вполне понимали, но вполне одобряли. Конечно, они бурчали в подушки кое-что насчёт «нашего времени» и своей молодости. Но в глубине души считали, что если дети живут лучше их, то они правы. А если кому не повезло или его судьба сноровкой обидела, то пускай поступает в институт.
Отдувались за всех, как всегда на Руси, – женщины. В данном случае – выпускницы кулёминской средней школы. Они оставались в Кулёминске продавщицами или отправлялись в Город учиться на инженера.
Вот такие мысли вызвал у Алексея Палыча спящий Борис. И тут же Алексей Палыч поклялся, что, если им удастся вылезти из этой истории, он посвятит всю свою жизнь тому, чтобы из Бориса получился учёный.
Стараясь не хрустеть коленками, Алексей Палыч направился к берегу.
Вчера они остановились на берегу озера – не слишком широкого, но конца его не было видно ни справа, ни слева. Сегодня предстояла переправа. Обходить озеро никто, конечно, и не подумает: это противоречит девизу. Хорошо хоть, что встретилось озеро, а не море…
Над озером стелился туман. Где-то в тумане плавало только что взошедшее солнце – в той стороне было светлее. Над зеркальной поверхностью воды туман струился, расслаивался – день опять намечался жаркий.
Алексей Палыч снял пиджак, рубашку и майку, засучил брюки и вошёл в прозрачную воду. Облачка ила вспыхнули и начали медленно оседать у его ног. Тут же неизвестно откуда взявшиеся мальки атаковали его ступни. Они тыкались между пальцами, щекотали. При малейшем движении стайка согласованно отскакивала в сторону, но сразу возвращалась.
Похлопывая себя по тощей груди, Алексей Палыч набирался решимости. Он плеснул водой в лицо и провёл мокрыми ладонями по плечам. Что-то давно забытое, какое-то давнее и доброе воспоминание пришло к нему. Он решительно зачерпнул воды ладонями и храбро плеснул на шею, на грудь и на спину. Мелькнула даже шальная мысль – искупаться. Но в мокрых трусах ходить ему не хотелось.
Умывая лицо, Алексей Палыч ощутил отросшую за двое суток щетину на подбородке. Его давно интересовал вопрос: почему борода, над которой ежедневно измываются при помощи бритвы, растёт как ни в чём не бывало, а прикрытие головы неуклонно редеет? Сам он решить эту задачу не мог, а мнение науки на этот счёт ещё не дошло до Кулёминска. Во всяком случае, вид у него сейчас должен быть вполне неприличный и с каждым днём будет ухудшаться.
Слева что-то тихо шлёпнулось в воду. За мыском прибрежного тростника Алексей Палыч увидел полголовы и конец удилища. Надеясь расспросить обитателя здешних мест, он направился в ту сторону.
Шёл он осторожно, почти на цыпочках: знал, что рыбаки шума не любят.
Рыбак сидел у самой воды, на гнилом чурбаке. Поплавок, впаянный в озеро, застыл у кромки тростника.
– Доброе утро, – сказал Алексей Палыч.
Рыбак обернулся. Это был Гена.
– Тише, – прошептал Гена.
– Клюёт? – тоже шёпотом спросил Алексей Палыч.
– Нет.
– Тогда почему – тише?
– Скоро клюнет.
– Почему ты так думаешь?
Гена молча ткнул рукой в сторону озера. На поверхности воды, минуту назад ещё совсем гладкой, расходились круги.
– Играет, – сообщил Гена.
– Да-да, – подтвердил Алексей Палыч.
Рыбалкой Алексей Палыч не увлекался, но теоретически кое-что знал. Каждый второй в Кулёминске был рыбаком. Все они жаловались, что рыба теперь пошла образованная, зазнавшаяся, презирала обычные приманки и обмануть её было почти невозможно. Рыбаки изобретали какие-то особые снасти, похищали у жён серебряные ложки и выклянчивали старинные монеты, чтобы изготовить из них серебряные блёсны. Червей они подкармливали спитым чаем, поливали валерьянкой и конопляным маслом и только что не мариновали. Они готовы были перелопатить тонны земли в поисках каких-либо особо вкусных личинок. Копались они, к возмущению жён, где угодно, только не в своём огороде. Покидали семьи по пятницам и возвращались в воскресенье. Уезжали километров за сто, а то и за двести. Для этого требовался как минимум мотоцикл. В общем, рыбалка стоила таких денег, что на них можно было обеспечить семью рыбными консервами – единственный вид рыбы, попадавший в Кулёминск, – на годы вперёд.
Гена, кажется, вознамерился поймать что-то бесплатно. Наверное, рыбе это не нравилось. Во всяком случае, она не клевала.
– Туман, что ли, мешает?.. – сказал Гена.
– Возможно, – согласился Алексей Палыч.
– Или ветер не тот…
Но ветра не было. Подобно всем рыбакам, Гена искал причины во внешних влияниях. Однако Алексей Палыч отметил, что Гена поднялся ещё раньше его. Значит, сидело в нём то самое шило тихой, но настойчивой страсти. Это качество в людях Алексей Палыч ценил.
– Где же ты взял удочку?
– Удилище срезал, жилка и поплавок с собой были.
В тростнике что-то тяжело шевельнулось. Алексей Палыч внезапно ощутил лёгкое трепетание.
– Бросай туда!
Гена снисходительно пожал плечами:
– Щука…
– Вот и хорошо! – сказал Алексей Палыч.
– На шитика она не возьмёт.
– На кого? – спросил Алексей Палыч.
– На ручейника.
– Это червяк такой?
Гена передёрнул плечами, что могло бы означать «отстань», в крайнем случае – «отстаньте, пожалуйста». Настоящие рыбаки не любят ни пижонских советов, ни пижонских вопросов. Но у Алексея Палыча был такой заинтересованный вид, по-честному заинтересованный…
Гена показал на небольшую ямку, выкопанную рядом, у самой воды. Там шевелились, медленно ползали в сырости какие-то трубочки. Гена взял одну трубочку, разломил; показалась половинка маленького желтоватого червячка, который быстро съёжился и втянул голову в плечи. То есть плечей у него не было, но именно так это всё выглядело.
– На дне живут, – пояснил Гена. – Я их руками наловил. На них хорошо клюёт. А червей здесь нет.
– Очень интересно, – сказал Алексей Палыч. – Но почему всё-таки не клюёт?
– Погода…
– Но погода как раз отличная.
– В этом всё и дело.
Последнее замечание Гены вызвало у Алексея Палыча цепочку туманных воспоминаний. Знакомые рыбаки, возвратясь без улова, нередко жаловались на погоду: то слишком хорошую, то слишком плохую. В случае переменной погоды жаловались на переменную.
Сзади зашелестело. Алексей Палыч обернулся. Осторожно ступая, подошёл Веник. Он понимал, что шуметь не следует. Веник потряс бородой, чихнул, погладил лапами искусанный комарами нос, зевнул и уселся. Проследив, куда устремлены взгляды его друзей, он с умным видом уставился на поплавок.
На воде по-прежнему расходились круги, и по-прежнему не клевало.
– Можно мне попробовать? – нерешительно попросил Алексей Палыч.
– А вы умеете?
– Нет. Но я слышал, что новичкам везёт.
– Сейчас проверю наживку.
Гена поднял удилище, поймал рукой леску и добрался до крючка. Поправил что-то, добавил ещё одного ручейника и забросил.
– Кажется, надо на наживку плюнуть?
– Держите, – сказал Гена. – На всех шитиков слюны не хватит.
Алексей Палыч взял удилище обеими руками: он понимал, что такого доверия он не заслужил. О большой рыбе он не мечтал и был согласен на любого малька.
Поплавок улёгся на воду и снова застыл.
– Погода… – вздохнул Гена. – Хоть бы ветерок небольшой. Она нас видит.
– А она там есть? – шёпотом спросил Алексей Палыч.
– Куда же ей деваться…
Но видно, и вправду существует на свете пижонское счастье. Поплавок вдруг шевельнулся… Это «вдруг» описано уже миллионы раз. Но тут ничего нельзя изменить, из песни слова не выкинешь: такое даже для опытных рыбаков, зубы съевших на этом деле, всегда случается вдруг. Итак, всё-таки вдруг…
– Дайте заглотать, – прошептал Гена.
Внизу кто-то продолжал облизывать наживку.
– Пора? – спросил Алексей Палыч. Мир перестал существовать для него. Всеми мыслями он был сейчас там, под водой.
Поплавок резко и отвесно нырнул. Алексей Палыч дёрнул так резво, словно тащил больной зуб. Снасть выдержала. Выдержала и рыбья губа. Серебристой запятой блеснула в воздухе рыба и приземлилась рядом с Алексеем Палычем. Она лежала, подрагивая плавниками, и цвета её были ещё живые, незамутнённые: тёмная спинка, брюшко не жемчужное, чешуя не серебристая. Всё было похожих цветов, но гораздо чище. Это были краски природы, ни с чем не сравнимые. Её удлинённое и округлое тело не походило, конечно же, на торпеду, как часто пишут о рыбах. Оно походило на её собственное тело. Не стоит забывать, что природа изобрела рыбу на два миллиарда лет раньше, чем человек изобрёл торпеду.
С такими сравнениями надо обходиться осторожно. Тут всё дело в том, кто раньше кого. Вот сравнивают дирижабль с сигарой. Возражений нет. Сигара появилась раньше дирижабля. Но попробуйте заявить, что сигара похожа на дирижабли, и вас вежливо не поймут. Или: очень милое, но слегка устаревшее – «щёки девушек алели, как маков цвет». Но никогда цветок мака не светится девичьим румянцем: маки на земле алели задолго до того, как появились первые девушки.
И вообще – сравнение обратной силы не имеет.
– Елец! – Гена сказал шёпотом, как будто что-то ещё могло испугать эту рыбу.
Елец ожил, оттолкнулся хвостом, подпрыгнул и передвинулся поближе к воде. Проще всего было подтянуть его за леску, которая торчала изо рта. Но то была первая в жизни рыба Алексея Палыча…
Алексей Палыч повалился на бок и попытался накрыть рыбу ладонью. В этот момент она снова подпрыгнула и забилась, приближаясь к воде с каждым движением. Всё произошло так быстро, что Гена не успел вмешаться. Алексей Палыч извивался на песке, молотя ладонью по берегу, а рыба уходила.
Этого Веник вытерпеть не мог. Он прыгнул и схватил рыбу у самой воды. Поначалу у него не было никаких дурных замыслов: он просто хотел помочь удержать то, что не имело права убегать от хозяев. Сначала он держал рыбу поперёк туловища и преданно помахивал хвостом. Но постепенно язык его ощутил съедобность ельца.
Обычно собаки сырой рыбы не едят. Нормальные собаки и в нормальных условиях. Но кто знает, сколько дней голодал Веник. Да и от ребят ему пока перепало немного. В общем, Веник понимал, что добыча не его, но голод оказался сильнее совести. Слегка отвернувшись, делая вид, что всё свершается помимо его желания, он развернул рыбу языком и дослал её в пасть.
– Отдай! – закричал Гена.
Веник всё понял, но выбрал середину. Не проглотил и не отдал. Конец жилки торчал из пасти; вид у Веника был, как у человека, который набрал в рот воды и почему-то стесняется её выплюнуть.
– Говорят – отдай! – снова крикнул Гена. – Ты же крючок проглотишь, дурак.
Веник, сжав челюсти, молотил хвостом по земле. Весь вид его говорил о том, что он готов к услугам, но не понимает, из-за чего такой шум. Конечно, тут было что-то такое блестящее… Но куда оно делось? Гена подбежал к собаке и попытался разжать челюсти. Веник заворчал, намекая на то, что дружба дружбой, но лазать руками в рот не положено. Кому какое дело, что у собаки внутри.
– Кусит, – предостерёг Алексей Палыч.
– Ну да… – отмахнулся Гена. – Он знает, что не его.
Веник наморщил нос, обнажив клыки. Но хвост по-прежнему совершал дружелюбные колебания. Видно, Веник понимал: тяпнуть-то всегда не поздно, а вот что будет дальше?
Челюсти собаки мелко дрожали, приоткрываясь.
Алексей Палыч потянул за жилку. Но рыба была заглочена головой вперёд. Она встала поперёк. Веник сделал судорожное глотательное движение, и всё вернулось на свои места.
– Тяните за хвост!
Не понимая, но подчиняясь, полагая, что есть какие-то особые приёмы извлечения рыбы, Алексей Палыч дёрнул Веника за хвост. Челюсти сжались, пальцы Гены остались в собачьей пасти.
– Рыбу – за хвост!..
Встав на колени, обхватив одной рукой Веника за шею, Гена снова раскрыл челюсти. Алексей Палыч, мысленно простившись с рукой, сунул два пальца в глубину глотки.
Этого Веник уже не мог вынести.
– Х-ха, – произнёс он, и несчастный елец вылетел из его пасти. Веник с укоризной смотрел на своих мучителей. «Ну что, жмоты, – говорил его взгляд, – добились? Жрите теперь сами…»
Гена извлёк крючок из многострадального ельца. Теперь елец не то что на уху, и на показ не годился.
– Возьми. – Елец шлёпнулся возле собаки.
«Как бы не так, – сказал им собачий взгляд. – Понравилось в пасть лазать…»
Затем Веник задрал над ельцом заднюю ножку и проделал обряд, который в переводе с собачьего означает «если не мне, то и не вам».
Потом Веник удалился. Хвост его уныло болтался.
– Ещё будем ловить? – спросил Алексей Палыч.
– Хватит, наверное, – сказал Гена. – Наши уже встают.
– Слушай, Гена, я хочу тебя спросить: как вы готовились к походу? Это, наверное, очень серьёзная подготовка?
– Обыкновенная. Сначала теория, потом учились ориентироваться, ходили по азимуту. Весной, на каникулах, были сборы. Соревнования: кто быстрей поставит палатку, разожжёт костёр…
– В общем, в лесу ориентироваться умеете?
– Элементарно.
– И сумеете выйти куда надо?
– А куда надо? – спросил Гена.
– Вот это и меня интересует.
– На карте было помечено. Только она пропала.
– Тебе это не кажется странным?
– Ничего, – сказал Гена. – Куда-нибудь выйдем. Не маленькие.
– Кто с вами занимался?
– Елена Дмитриевна.
– Вот эта самая?
– Какая же ещё? Другой у нас нет.
Расспрашивать дальше о Лжедмитриевне Алексей Палыч не стал. Кажется, копия была сделана на совесть.
– А можно мне вас спросить?
– Пожалуйста, – сказал Алексей Палыч, догадываясь, о чём будет вопрос.
– Как вы к нам попали?
– Просто прибились, как Веник, – попробовал отшутиться Алексей Палыч.
– Я серьёзно… – сказал Гена.
– Лже… гм… Елена Дмитриевна нас пригласила.
– Зачем? Раньше она ничего не говорила.
– Знаешь, Гена, – сказал Алексей Палыч, стараясь придать своему лицу самое честное выражение, – твои вопросы вполне справедливы. Но у меня на них нет ответов. Или скажем так: они есть, но лучше бы их вообще не было. Тебя устроит такое объяснение?
Гена пожал плечами:
– Не хотите говорить, не надо.
– А ты спроси у Елены Дмитриевны, – нашёлся Алексей Палыч.
Это была неплохая идея. Правду Лжедмитриевна тоже сказать не может, вот пускай сама и выкручивается. Во всяком случае, сочинять для этих ребятишек какую-то легенду Алексею Палычу не хотелось.
– Неудобно, – сказал Гена.
– А у меня удобно?
– Нормально, – сказал Гена, – ребята к вам хорошо относятся, хоть вы и старый.
– Неужели я такой уж старый? – якобы небрежно спросил Алексей Палыч.
– Для такого похода, – уточнил Гена.
Алексей Палыч уже не слегка, а вполне серьёзно встревожился, ибо дело касалось проблемы, которой до сих пор он не замечал. Среди своих знакомых он считался вполне молодцом, а в кулёминской бане его даже часто просили: «Подвиньтесь, молодой человек».
– Прости, пожалуйста, – сказал Алексей Палыч, – но я кое-что читал, и мне известно, что Жак Кусто до сих пор ныряет с аквалангом. А ведь ему около семидесяти лет.
– Я тоже читал, – сказал Гена.
– Интересно, – без всякого интереса сказал Алексей Палыч, – а сколько, ты думаешь, мне лет?
– Тоже, наверное, вроде этого.
– А сколько лет твоему отцу?
– Откуда я знаю…
– Странно, – сказал Алексей Палыч. – У вас дома справляются дни его рождения… Наверное, бывают гости… поздравляют… Ведь говорят, сколько ему лет?
– Откуда я знаю… Меня за стол не сажают.
– Но всё-таки: тридцать пять или сорок?
– Наверное, сорок…
– А мне сорок пять! – заявил Алексей Палыч с тихой гордостью.
Но Гену это не поразило: в своём прекрасном возрасте разницу между сорока и семьюдесятью он не осознавал – не по недостатку воображения, а потому, что эта проблема его не волновала.
– К вам ребята хорошо относятся, – повторил он. – А почему вы у нас – разговорчики разные.
– А Борис?
– Борис ничего. Но вас мы понимаем, а его не очень.
– Борис просто очень устал, – сказал Алексей Палыч. – Я, Гена, не могу тебе объяснить…
– Да ничего не надо объяснять, Алексей Палыч. Мы идём, всё нормально… Не хотите – не надо…
– Я бы очень хотел, – сказал Алексей Палыч, – но это невозможно. Ты мне должен просто поверить.
– Я вам верю, – сказал Гена, и в голосе его Алексей Палыч почувствовал какое-то прощение, отпущение грехов, которых не было. – Мне вообще кажется, что всё немножко не так…
– Что именно?
– А всё, – сказал Гена. – Объяснить я не могу. Чувствую…
– Ты правильно чувствуешь, – вздохнул Алексей Палыч. – Ты понимаешь, я оказался в положении собаки, которая всё знает, но объяснить не может. У нас с тобой странный разговор – откровенность без откровений… Но я, Гена, не виноват… Пойдём на стоянку. Если у тебя будут вопросы, спрашивай в любое время, не стесняйся.
Гена пошёл вперёд и стал подниматься на склон.
Алексея Палыча вдруг осенило.
– Стоп, – сказал он. – Гена, ты – её помощник?
Гена обернулся. Волнений на его лице заметить не удалось.
– Кого? – спросил он.
– Елены Дмитриевны.
– Конечно, – сказал Гена. – И я, и все остальные тоже.
Алексей Палыч не стал его останавливать. Мысли его сейчас бродили по разным каналам, но в одном из них сейчас возникло подозрение, что Гена знает больше, чем говорит.
Не тайный ли он помощник Лжедмитриевны?
Нет. Будущее покажет, что не тайный.
Когда Алексей Палыч и Гена поднялись наверх, там уже все проснулись. Ребята обувались, ёжась со сна. Веник бродил между ними, жаловался, старался рассказать о происшествии на берегу, но его не понимали.
Шурик сидел на корточках возле вчерашнего костра, пытаясь разыскать тлеющие угли. Ничего из этой затеи не получилось.
– Алексей Палыч, давайте вашу пушку.
Хотя история с пропавшими спичками по-прежнему не нравилась Алексею Палычу, она имела и хорошую сторону: конструктор «пушки» оказался небесполезным человеком в походе. Вот только Борис не принёс ещё ощутимой пользы. Он и сам это понимал. Дежурить сегодня была не его очередь, но он сходил за водой, за ветками и только потом пошёл умываться к озеру.
Лжедмитриевна уходила с берега последней. Возле Бориса она задержалась.
– Как ты себя чувствуешь?
– А что?
– Вчера тебе было плохо…
– А сегодня хорошо.
– Боря, не надо на меня злиться, – сказала Лжедмитриевна. – Вы сами захотели пойти с нами.
– А я вот возьму и скажу ребятам, кто ты такая.
Лжедмитриевна не испугалась.
– Не стоит. Себе же хуже сделаешь. Я ведь никому не говорю, что ты вчера притворялся.
– А ты докажи! – вскинулся Борис.
– Мне достаточно того, что ты сам это знаешь. У ВАС так быстро не выздоравливают.
– А у ВАС? – спросил Борис, не зная, чем бы ещё кольнуть Лжедмитриевну.
– У НАС вообще не болеют, – спокойно сказала Лжедмитриевна.
– Тогда зачем же ты сюда прилетела?
– Я не узнаю тебя, Боря. Откуда в тебе столько недружелюбия? Раньше ты был другим…
Борис понял, что речь идёт о мальчишке.
– Он человек, а ты – машина.
– Даю тебе честное слово, что я не машина.
– Так я тебе и поверил.
– А этому ты поверишь?
Лжедмитриевна подняла с берега острый камушек и провела им по предплечью. Показалась кровь.
– Тебе не больно, – заявил Борис.
– Больно. И прошу тебя, не разговаривай со мной таким тоном. Ничего изменить сейчас не можем ни ты, ни я. И называй меня, пожалуйста, на «вы». Иначе ребята не поймут, а объяснить ты не сумеешь. Не сумеешь ни сейчас, ни потом. Это и тебе самому ясно.
Да, это было ясно. Так же как и то, что никакая она не машина. Просто для Бориса было удобней так думать: с машиной можно не церемониться, можно испортить её, разломать. С живым человеком такого не сделаешь, а если сделаешь, то это уже называется не «разломать», а совсем по-другому.
Пока Борис размышлял на тему о неуязвимости Лжедмитриевны, на берег спустилась Мартышка. Что-то, видно, притягивало её к Борису. Возможно, строптивость этого парня. Вроде того, как иногда хочется погладить дикое животное: не потому, что самому очень хочется, а потому, что животному этого не хочется.
– Боря, иди завтракать.
– Успею.
– У тебя здесь какие-то дела?
– Никаких.
– Ну тогда иди. Я жду.
Она ждёт! Не они, а персонально она. А кто она такая? Замаскированная под человека змея, как все девчонки. Почему она ждёт его? Кто он для неё такой? Никто. Тогда при чём тут – «жду»? Не слишком ли много хитрости, если сам в ней начинаешь путаться?
В мозгу Бориса решалась сейчас несложная задача. Решалась она по двоичному коду: ноль – единица, да – нет, грубить – воздержаться. Грубить оснований не было, бросаться на шею – тоже. И всё же витала в воздухе некая искусственность отношений. Нечто такое, что как бы их связывало, хотя на самом деле ничего не связывало.
Как бы нагрубить так, чтобы не нагрубить, но так, чтобы разорвать невидимую нить биотоков, но так, чтобы к нему больше не приставали? А?
Всё это проигралось в голове Бориса в не вполне чётком виде, но проигралось неумолимо, ибо, сам не сознавая, он уже вступил в период, когда девочку можно не любить потому, что она тебе нравится.
– Сейчас, – сказал Борис.
С таким же успехом он мог бы сказать «сдаюсь».
Раздача каши уже состоялась. Сегодня была перловая. На сей раз котелок достался «спасателям». Пар у перловки был такой же вкусный, как и у гречи. Об этом совершенно откровенно заявил Веник. Он обходил ребят, присаживаясь около каждого, и гипнотизировал, глядя в рот. Просто совестно было проглотить кусок, не поделившись. При этом Веник ничего не просил и даже иногда отводил в сторону взгляд, притворяясь, что его интересует не пища, а сам процесс еды. Очень уж забавными казались ему хозяева, как они жуют-пережёвывают, когда можно просто глотать.
Валентина, которая была главной хозяйкой Веника, ибо она дала ему кличку, заявила, что горячее есть собакам нельзя: от этого они теряют чутьё.
«Можно», – с придыханием сказал Веник. Во всяком случае, так следовало понимать его зевок.
– Мы тебе оставим, – пообещала Валентина.
«Лучше не рисковать», – отозвался Веник опусканием левого уха.
– А из чего делают перловку? – спросил Шурик, у которого, как заметил Алексей Палыч, всё, что относилось к еде, вызывало удвоенный интерес.
Вопрос застал группу врасплох. Многое знали ребята: о космической технике, о ядерных реакторах, о сверхзвуковых самолётах, некоторые могли объяснить разницу между лазером и разером. Гена знал даже кое-что о синхрофазотроне, но на крупе все споткнулись.
– Из муки? – предположила Мартышка.
– А мука – из хлеба, – сказал Стасик, но ирония его была не более чем самозащитой.
– Гречневая – из гречи, – задумчиво сказал Шурик. – Пшённая – из пшена. А вот манная…
Все снова задумались. Даже Алексей Палыч не мог ничего предложить, хотя у него имелся знакомый директор крупяного завода.
Взгляды обратились к Лжедмитриевне.
– Я этого не учила, – сказала она, и это было чистейшей правдой.
На том все и успокоились. Раз никто не знает, значит не так это важно. Было бы съедобно.
Теперь каша достаточно остыла, и Веник получил свою долю на куске газеты. Отправив в рот первую порцию, он покосился на Гену. Кажется, тот не собирался снова лезть к нему в пасть. Тогда Веник решил не торопиться. Сначала он аккуратно выбрал из каши волокна тушёнки. Потом спокойно доел кашу и вылизал газету. На закуску он сжевал промаслившуюся часть бумаги. При этом он брезгливо морщился, но всё же проглотил газету вместе с информацией.
Поняв, что надеяться больше не на что, Веник отошёл в сторону и залёг под кустом. Заснул он почти мгновенно, как засыпают собаки, которым нечего опасаться. Вскоре ноги его задёргались: ему снился обычный собачий сон – кого-то он догонял или от кого-то удирал.
– Что будем делать, Елена Дмитна? – спросил Стасик.
– Надо как-то переправляться.
– Просто так не переплыть. Только на плотах. А плоты мы не проходили.
– Мы тоже, – сказала Лжедмитриевна.
– Сообразим как-нибудь. Вот только гвоздей у нас нет.
– Плоты на гвоздях не делают, – сказал Гена.
– На один раз можно и на гвоздях.
– Всё равно же их нет.
Борис в разговор не вмешивался. Он молча собрал посуду, ложки и отправился мыть. Роль кухонного мужика ему не нравилась, но надо было как-то отрабатывать казённый хлеб.
– Алексей Палыч, – сказал Стасик. – Давайте идею.
– Я тоже никогда не строил плотов. Я могу попытаться… теоретически.
– Пускай теоретически.
– Что ж, – сказал Алексей Палыч, – плот – это в принципе конструкция, способная держаться на воде и нести какой-то груз. Конструкция в наших условиях может быть сделана только из дерева, если учитывать, что она должна обладать положительной плавучестью. Кроме того, она должна быть жёсткой – все её элементы должны быть жёстко связаны между собой. Значит, их надо как-то скрепить. Ни одно бревно не имеет права двигаться относительно другого вперёд-назад, влево-вправо и вверх-вниз. Если мы решим эту задачу, то построим плот. Но может быть, лучше обойти озеро кругом? Неужели так уж необходимо двигаться напролом?
– Нет, – вмешалась Лжедмитриевна, – условия нарушать нельзя.
– Но вы рискуете больше всех, – простодушно заметил Алексей Палыч. – Вы, единственная из всех нас, не умеете плавать.
Ребята с недоумением уставились на Алексея Палыча. Послышались смешки. Не могла инструктор Елена Дмитриевна, кандидат в мастера спорта, не уметь плавать. Без такого умения у них и простых туристов в поход не выпускали.
– Да ведь я не шучу, – настаивал Алексей Палыч. – Не верите?
Ему никто не ответил. Конечно, они не верили, но никто не хотел спорить с чудаком-теоретиком. За двое суток безропотный и покладистый сотворитель огня успел уже завоевать кое-какие симпатии. Умеет плавать Лжедмитриевна или нет – уплыл этот вопрос в туман, уже поднявшийся высоко над озером.
Теоретическую поэму о плоте и его конструкции не выслушал лишь один человек – Чижик. На середине речи он встал и удалился в лес. Там он что-то разыскивал, хрустя сучьями. На него не обращали внимания, поскольку знали, что Чижик зря ничего не делает. Так оно и вышло. Чижик вернулся с пучком гладких веточек и принялся раскладывать их на земле. Он выложил плотный заборчик из веток потолще, обломал концы там, где они выступали, – получился прямоугольник, похожий на плот. Поперёк прямоугольника легли три ветки потоньше. Тыкая пальцем в места, где поперечные ветки пересекались с продольными, он произнёс:
– В-верёвка, в-верёвка, в-верёвка… Ясно?
– С-совершенно в-верно, – сказал Алексей Палыч и похолодел от испуга. Сказал он так машинально, без всякого желания передразнить Чижика. Это получилось как раз оттого, что он слушал очень внимательно и невольно повторил интонацию парнишки.
Чижик по-взрослому хмуро взглянул на него.
– Прости, пожалуйста! – горячо произнёс Алексей Палыч. – Это вышло абсолютно случайно! Прошу мне поверить!
Лицо Чижика слегка разгладилось.
– Я з-знаю, – сказал он, – это б-бывает.
Чижик подобрал топорик и пошёл в лес.
– Я не нарочно… – ещё раз попытался оправдаться Алексей Палыч, обращаясь к ребятам.
– Да мы понимаем, – сказал Стасик. – У нас в классе, когда он урок отвечает, даже учителя иногда начинают заикаться. Шурик, иди помоги Чижику. Сколько у нас ещё топоров? Два? Гена, пойдёшь со мной. А ты можешь? – Вопрос был обращён к вернувшемуся Борису.
– У вас какое в Городе отопление? – спросил Борис.
– Батареи. А что?
– А у нас печное. За зиму восемь кубометров уходит.
– Ну и что?
– Дровами я занимаюсь.
– Молодец, – сказал Стасик. – Будешь у нас главным по дровам. Держи топор.
– Боря, я с тобой, – сказал Алексей Палыч.
Уже уходя, Борис услышал очередное распоряжение Стасика:
– Марина, разберёшь все верёвки, какие есть.
Не понимая, откуда вдруг появилась какая-то Марина, Борис оглянулся.
– Ладно, – сказала Мартышка, – будет сделано, господин генерал.
У затухающего костра остались только Лжедмитриевна и Валентина.
Алексей Палыч и Борис медленно брели по лесу, выискивая подходящее дерево.
– Она догадалась, что я притворялся.
– Как же она реагировала?
– Никак. Сказала, что раньше я был вроде лучше. А я сказал, что расскажу про неё ребятам.
– Ну и что?
– Ноль внимания. Всё доказывала мне, что она живая, – специально руку расцарапала. Кровь пошла…
– В этом я уже не сомневаюсь, – сказал Алексей Палыч. – Сначала меня удивляла её пассивность…
– А ребята как будто ничего не замечают. Неужели другая была точно такая же?
– А они не имеют возможности сравнивать. Я сегодня выяснил у Гены: другая занималась с ними подготовкой, но в поход не ходила. Может быть, они думают, что в походе руководитель должен вести себя именно так. И знаешь, что мне пришло в голову, – она вовсе не выглядит плохим руководителем. Со стороны она может показаться руководителем очень хорошим.
– Это почему?
– Мы с тобой знаем её историю и потому подозреваем её во всех грехах. А что увидел бы посторонний? А вот что: группа движется вперёд, всё идёт нормально, без особых приключений. Руководитель не старается всё сделать сам, не отдаёт пустяковых распоряжений. Ведь у хорошего руководителя подчинённые сами знают, что делать. Но так всё в точности и у нас. Подумай об этом.
– Да вроде бы так, – согласился Борис. – Но я никак не могу забыть, что она ОТТУДА.
– В этом всё и дело, – сказал Алексей Палыч. – Всё идёт нормально, если не считать того, что поход возглавляет инопланетянка и мы не знаем, что она собирается выкинуть.
Подходящее дерево оказалось найти не так просто. Нужно было сухое, не слишком тонкое, не слишком толстое, чтобы можно его было срубить маленьким туристским топориком.
Здесь следует заметить, что, вступив две недели тому назад на путь обмана всего человечества, Алексей Палыч и Борис продолжали катиться по наклонной. На их счету уже числились: обман, мелкое воровство, симуляция и кое-какие другие проступки. Теперь они докатились до браконьерства.
Лес нельзя рубить. Никакой. Ни живой ни мёртвый. Об этом написано на плакатах и щитах, расставленных у лесных опушек. Есть даже объявления в стихах, точнее, в одном стихе, столь часто встречающемся: «Не поднимай на лес руку – он служит тебе, сыну и внуку». Почему лес отказывается служить остальной родне – пока не выяснено. Но сам по себе призыв этот справедлив, и грамотные туристы не должны его нарушать. Именно об этом подумал Алексей Палыч, вонзая топорик в сухой ствол.
Сосна сопротивлялась и после смерти. От удара на Алексея Палыча обрушился дождь из сухой хвои, мелких веточек и даже каких-то букашек. Всё, что не уместилось на голове, попало за шиворот и начало царапать шею и спину. Алексей Палыч ударил ещё несколько раз, выпрямился и передёрнул плечами.
– Дайте мне, – сказал Борис. – Вы потом сучья обрубите.
Это не так просто – свалить сухое дерево толщиной в тридцать сантиметров, да ещё тупым топориком. Раза четыре сменялись Борис и Алексей Палыч, пока на стволе не образовалось утоньшение, нечто вроде бобрового погрыза. Сосна начала легонько потрескивать.
– Ни одно дерево не может стоять вертикально, – заявил Алексей Палыч. – Давай посмотрим, в какую сторону его валить.
Он отошёл немного в сторону и, прищурившись, начал прикидывать.
– Вон туда. А ты отойди в сторону, чтобы не зацепило.
– Да я быстрей вас отскочу.
– Не спорь. Главное не поспешность, а точный расчёт. Подержи очки.
Алексей Палыч отошёл на несколько шагов, слегка разбежался, вытянул руки вперёд и ринулся в атаку. Почему-то в дерево он не упёрся. Ладони его скользнули мимо ствола; наклонившись, с протянутыми вперёд руками, он пробежал несколько шагов и грохнулся. Любимый ученик смотрел на всё это и кашлял от смеха.
– Что смешного? – лёжа спросил Алексей Палыч: была у него такая способность – много говорить в критических положениях.
– А вы бы не смеялись?
– Я бы – нет, – поднимаясь и отряхиваясь, сказал Алексей Палыч. – Его нужно не толкать, а раскачивать. Просто я хотел, чтобы первый толчок был сильнее. Дай очки.
Всё же сосна наконец покорилась. Она улеглась на землю. Борис принялся обрубать сучья. Алексей Палыч вытряхивал мусор из своих одежд.
Прибежал Веник с инспекторским визитом. Описал возле Алексея Палыча мёртвую петлю – видно, ещё помнил об утреннем издевательстве.
– Не злись, – сказал ему Алексей Палыч, – для твоей же пользы всё делалось. А то бы ходил с крючком в животе.
«Зато и с рыбой», – ответил Веник, шаркнул задней ногой, послав в Алексея Палыча заряд лесного мусора, и удалился.
Очистив от сучьев и коры, сосну разрубили на две части. Перенося на берег первую часть, Алексей Палыч продолжил разрушение пиджака: клин из плеча выдрался ещё больше и его пришлось отрезать.
Возвращаясь за второй частью, они прошли мимо стоянки. Там, над разбросанными прямо на земле банками, пачками, пакетами с продуктами, в задумчивости стояла Валентина. Веник был уже здесь и, хотя ещё издали узнал дровосеков, тявкнул на них, чтобы они не подумали, что всё это продуктовое богатство находится без охраны.
Алексей Палыч услышал, как Валентина спрашивала Лжедмитриевну:
– А как всё это распределять?
– Смотри сама.
– Я разложу по разным рюкзакам.
– Делай, как считаешь нужным.
«Лжедмитриевна в своём репертуаре», – подумал Алексей Палыч.
Он теперь уже не сомневался в том, что Лжедмитриевна не робот. И всё же чем-то была она похожа на говорящую куклу: даже в беседах с ним, казалось, была она чем-то ограничена, словно затвердила урок – сколько-то там параграфов, но не более.
Когда каждая пара лесорубов принесла по две половинки, на берегу собрались все. Куски стволов стащили в воду и обвязали верёвкой, пока на живую нитку, чтобы попробовать. На воде плот казался хлипким и несерьёзным.
– Мало, – сказал Стасик.
Шурик и Гена разделись, легли поперёк брёвен. Плот выдержал, но почти полностью погрузился.
– Ещё с-столько, – сказал Чижик.
Уже подмоченные, Шурик и Гена решили заодно искупаться. Остальных тоже упрашивать не пришлось. Стасик, Чижик и Борис раздевались, Алексей Палыч пока раздумывал. Прибежавший на шум Веник наблюдал, но слишком близко не подходил: с этим местом у него были связаны кое-какие неприятности, а у собак хорошая память.
Шурик отплыл метров на двадцать от берега. Внезапно он замолотил руками по воде и скрылся.
– Тону! – Этот крик Алексей Палыч расслышал совершенно отчётливо. Он похолодел и стал раздеваться.
– Вы тоже купаться, Алексей Палыч? – спросил Стасик.
– Плывите туда… я сейчас… – забормотал Алексей Палыч, борясь со своими брюками. – Он же тонет!
– Пускай тонет, – спокойно сказал Стасик.
Наконец Алексей Палыч справился с брюками, но кеды снимать было уже некогда. Так он и бросился в воду – в кедах. В месте падения тощего учительского тела всколыхнулась волна, и из этой волны возник Шурик. Он вдохнул воздух и захохотал. Но смеялся он не долго. Тут же возле него очутились Стасик и Чижик. Стоя на дне, они надавили на голову и плечи Шурика, и тот снова исчез.
– Раз… два… три… – неторопливо считал Стасик, – четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять…
Из-под воды выходили пузыри воздуха. Их становилось всё меньше.
– Он же задохнётся, – сказал Алексей Палыч.
Стасик кивнул, показывая, что слышит, и начал обратный счёт:
– Десять… девять… восемь… семь… шесть… пять… четыре… три… два… один… Пуск!
Шурик ракетой вылетел из-под воды, вынеся на себе облако брызг. Глаза его были вытаращены. Выплюнув полведра воды, он часто задышал, хотел что-то произнести, но не смог выговорить ни слова.
«Да, – подумал Алексей Палыч, – хорошо бы на время вернуться в своё детство, но всё-таки не в это мгновение».
Шурик понемногу отдышался, сообщил друзьям, что они «паразиты» и что он искупает их поодиночке. Ему объяснили, что такие шутки хороши дома, в ванне и с мамой, а не в походе, на озере и с товарищами.
– Из-за тебя человек кеды промочил, – добавил Стасик.
– Ничего, – сказал Алексей Палыч, – зато я искупался.
– Нет, – возразил Стасик. – Сейчас вы надевайте его кеды, а он пускай ходит в ваших, пока не высохнут.
– Не нужно. Сейчас не холодно.
– Дело не в этом, Алексей Палыч. Это – в воспитательных целях.
Но Алексей Палыч не хотел ссориться ни с кем из ребят, в том числе и с Шуриком.
– Размер не подойдёт, – продолжал сопротивляться Алексей Палыч.
– А мы посмотрим. У вас Генкины? Генка, какой у тебя размер обуви?
– Сорок один, – донеслось с озера.
Стасик вылез из воды, подобрал кеды Шурика и посмотрел на подошву.
– А у него сорок два. Акселерат паршивый!
Шурик и вправду был выше всех в группе. Но Алексей Палыч от его обуви категорически отказался, подумав при этом, что не зря Стасика выбрали заместителем: есть в его характере решительность и справедливость.
Стасик тут же подтвердил это мнение, швырнув кеды Шурика в воду.
– Чтобы никому не обидно, – пояснил он.
К сожалению, в характере Стасика отсутствовало такое важное для руководителя качество, как дипломатичность. К сожалению, потому, что это ещё аукнется Алексею Палычу. По свойственной всем эгоистам логике, Шурик не умел обижаться на себя и не любил расплачиваться за свои ошибки.
После купания работать стало полегче, но опять же ненадолго. Комарьё охотней липло к мокрому телу. Были истрачены остатки мази, но и она помогала плохо.
Вторая порция обрубков была снесена на берег к вечеру. Всем хотелось побыстрей закончить, потому работали без обеда. Протестовал только Шурик. Возможно, его быстро растущие ноги требовали больше калорий.
Уже было ясно, что сегодня переправа не состоится, но плот решили закончить. Его соорудили в два этажа, уложив один слой брёвен поперёк другого, обвязали верёвками. Обвязывал Чижик.
После пробы оказалось, что плот выдерживал троих или двоих с двумя рюкзаками. Решили, что этого достаточно: озеро было шириной метров триста и за несколько рейсов все переправятся.
Привязав плот к дереву, ребята отправились к стоянке, откуда вместе с дымом уже доносился запах очередной каши.
Чижик пока остался на берегу: ему нужно было ещё обтесать два весла, вернее, подобие вёсел. Алексей Палыч тоже остался. Он считал неудобным на равных со всеми стремиться к каше. Остался и Борис. Втроём закончили обтёсывать не так быстро, потому что Чижику пришлось переделывать работу Алексея Палыча и Бориса, а переделывать всегда труднее, чем начинать сначала. Но Чижик их не ругал. У него был на редкость ровный характер. А может быть, так казалось, потому что он всё делал молча.
К стоянке все трое вернулись почти в темноте. У костра уже никого не было. Одна Лжедмитриевна сидела в сторонке и смотрела в небо: то ли просто задумалась, то ли советовалась со своим небесным начальством. Лицо у неё было привычное – застывшее, если так можно сказать про лицо с широко открытыми глазами. Словно говорящая кукла увидела что-то необычное в ночном небе…
– З-закончили, – сказал Чижик.
Лжедмитриевна не шелохнулась.
– Гм… – сказал Алексей Палыч.
Лжедмитриевна по-прежнему смотрела в небо…
Алексей Палыч слегка встревожился: при всём своём немногословии Лжедмитриевна реагировала обычно мгновенно.
– Алло… – сказал Алексей Палыч первое, что пришло ему на ум.
Лжедмитриевна шевельнулась, тряхнула головой.
– Так вот оно что… – сказала она и посмотрела на подошедших, словно просыпаясь.
– А что? – спросил Алексей Палыч.
– Ничего, – сказала Лжедмитриевна. – Для вас оставили еду в котелке. Чай на костре, он ещё не остыл.
О том, что в котелке была еда, она могла бы и не сообщать. Веник, почти упёршись в котелок носом, гипнотизировал его и, кажется, о чём-то хотел с ним поговорить.
– Веника покормили, – сказала Лжедмитриевна.
Что-то необычное почудилось Алексею Палычу в её тоне, какая-то мягкость. Вернее, не мягкость, а отсутствие жёсткости. Это было так неожиданно, как если бы она вдруг запела.
– Спасибо, – сказал Алексей Палыч. Ничего другого не пришло ему в голову, а не ответить ему показалось невежливым.
После еды Борис полез в свой чехол. Вскоре он засопел. Алексей Палыч тоже прилёг. Ему не спалось. Он лежал и думал о том, что узелок затягивается всё туже, просвета никакого нет и не предвидится.
Со стороны Лжедмитриевны донеслись какие-то шорохи, хруст можжевельника. Алексей Палыч повернулся и при неверном свете ночного неба увидел, что Лжедмитриевна тоже не спит. Но этого мало. Она занималась делом довольно странным для такого позднего времени.
Сначала она вытряхнула на землю содержимое чьего-то рюкзака. Затем стала вынимать из других рюкзаков продукты и укладывать их в пустой.
Алексей Палыч приподнялся на локте, Лжедмитриевна повернулась к нему, и… ему стало неловко. Ему не хотелось, чтобы она подумала, что он подглядывает. Хотя, по совести говоря, так оно и было.
– Не спится, – сказал Алексей Палыч.
– Мне тоже, – ответила Лжедмитриевна, и снова слабые признаки какой-то человечности послышались Алексею Палычу в её голосе.
Разговаривать с ней Алексею Палычу сейчас было не о чем. Не разговаривать казалось почему-то невежливым.
Алексей Палыч молча встал, собрал посуду и направился к озеру. Оно было спокойным, но это было не дневное спокойствие. Озеро жило. Откуда-то с середины доносились всплески; в камыше, ставшем угольно-чёрным, казалось, кто-то бродил; со всех сторон доносились лягушачьи голоса – они не квакали, что впервые в жизни отметил Алексей Палыч, а пели; с той стороны отчётливо донёсся пронзительный птичий крик – жертва кричала или охотник, понять было трудно.
Алексей Палыч присел на край плота. Он смотрел на нежно-зелёный отблеск зари на воде, вслушивался в непонятные ему ночные звуки, и в нём зрела мысль, что в предыдущей своей жизни он был обворован. Он никого не винил – только себя. Теперь он понимал неистовых фанатиков-рыбаков: даже вернувшись без рыбы, они привозили что-то в себе. И быть может, стоит пройти целый маршрут ради одного вот такого вечера у воды. Никто не запрещал Алексею Палычу этого раньше, а начинать сейчас было поздно. А если не поздно? Пускай только всё кончится хорошо с походом, и тогда он…
Алексей Палыч собирался уже твёрдо наметить, какую жизнь он начнёт потом, но не успел. Сзади послышались лёгкие шаги.
– Алексей Палыч, – сказала Лжедмитриевна, – мне нужно с вами поговорить.
Лжедмитриевна присела рядом с Алексеем Палычем. Он слегка отодвинулся, но тут же подумал, что это можно понять так, будто он боится. Тогда он придвинулся. Но Лжедмитриевна молчала.
– Слушаю вас, – сказал Алексей Палыч нейтральным голосом.
– Я вижу, что вы постоянно волнуетесь… – начала Лжедмитриевна.
– А вы нет.
– Разумеется. Прежде всего, это состояние мне незнакомо. К сожалению. Эмоции – прекрасное человеческое свойство. Но я пока ими не овладела.
– Но есть надежда?
– Возможно. Это будет мой конец как исследователя. Исследователь должен быть бесстрастным. Если на эксперимент влияет личность, эксперимент загрязняется.
– Всё ценное на Земле создано личностями, – сказал Алексей Палыч торжественно, но не слишком уверенно. – А эмоции – основа любого творчества. Впрочем, извините, в теории творчества я не силён. Кажется, основой всё-таки является труд. Итак, вы проводите чистый эксперимент. В чём он заключается?
– Точно не знаю. Я наблюдаю. Выводы делают другие.
– Те, которые ТАМ? – Алексей Палыч указал пальцем в небо.
– Сейчас они там. – Лжедмитриевна указала на землю.
– Мало нам небесных пришельцев, теперь ещё подземные?!
– Над противоположной стороной Земли тоже небо.
– Извините. Я немного запуган и временами плохо соображаю, – с некоторым уже раздражением молвил Алексей Палыч. – Но это не моя вина. Какова же всё-таки цель эксперимента?
– Вам он ничего не даст. Он нужен нам. Тут я кое-что могу объяснить, но не полностью: я всё-таки не машина.
– Это новость! – удивился Алексей Палыч. – У вас что же, машинная цивилизация? Управляют машины, а вы их только смазываете?
Лжедмитриевна слегка улыбнулась:
– Машины лучше информированы. Наши машины не смазываются. Да и вообще, они не машины в вашем понимании. Это поля, и мы с ними взаимодействуем. Не требуйте у меня других объяснений, я не сумею вам объяснить.
Но Алексея Палыча заинтересовал сейчас не смысл слов Лжедмитриевны, он обратил внимание на её гримаску, похожую на улыбку.
– Стоп! – сказал он. – Но вы сейчас улыбнулись. А ведь это – эмоция!
Лжедмитриевна как будто слегка встревожилась. На лице на этот раз никаких изменений не было, изменилась только манера речи.
– Разве я улыбнулась? – быстро спросила она. – Не может быть. Это просто невозможно. Неужели я так быстро заразилась?
– А сейчас вы встревожились. И это – эмоция.
– Ничего подобного, – сказала Лжедмитриевна таким тоном, каким люди произносят заведомую ложь. – Вы о чём-то спрашивали?
– Я спрашивал: какова цель эксперимента?
– Цель… Цель – выход из тупика, в котором мы оказались… но… Алексей Палыч, пойдёмте спать, поговорим завтра. Я хотела успокоить вас, но, кажется, сделала что-то неправильно. Хотела с вами поговорить… Но кажется, сейчас я не готова к такому разговору.
– Какому такому?
– Я… не знаю.
Будь на месте Лжедмитриевны другая девица, Алексей Палыч, скорее всего, ничего бы не заметил. Но в отношении этой, на фоне общей её железобетонности, глаз его подметил слабоуловимые изменения.
– Нет, – сказал Алексей Палыч, – спать я не хочу. На разговор вы меня вызвали сами. Если, как вы говорили, я имею кое-какие заслуги, то прошу ответить. Это будет только справедливо.
– Справедливо… – повторила Лжедмитриевна. – У вас, у людей, двойственное мышление: хорошо – нехорошо, справедливо – несправедливо… Трудно понять эту двойственность. Хорошо или справедливо то, что разумно. Остального не существует.
– А что разумно?
– То, что рационально.
– Игра словами, – сказал Алексей Палыч. – То, что разумно с одной точки зрения, неразумно с другой. Я помог вам выбраться из воды. Не сделай я этого, поход бы прекратился. Но прекратить поход было главной моей целью. Следовательно, я поступил нерационально и неразумно. Это с вашей точки зрения. Но иначе поступить я не мог, потому что не могу спокойно смотреть, как тонут. Извините, я не в расчёте на благодарность. Просто этот пример известен нам обоим.
– А вот я вам благодарна, – заявила Лжедмитриевна. – То есть я хочу сказать, что это чувство нам не известно… Если бы мы могли испытывать подобные чувства, то не посылали бы к вам исследователей.
– Но вы сказали, что благодарны…
– Я сказала… Но это ничего не значит… То есть значит, но только для меня. Простите, я говорю нелогично. Мне кажется… я… волнуюсь.
– Опять эмоция!
– Не знаю. Я работаю по заданию. Я ищу… И мне всё время что-то мешает, – сказала Лжедмитриевна, и голос её звучал замедленно, как у повреждённого магнитофона.
– Что вы ищете? – жёстко спросил Алексей Палыч, ибо подумал, что именно так и надо разговаривать с магнитофоном.
«Магнитофон», как ни странно, от этого оживился.
– Это я примерно знаю: страх, смелость, доброта, зависть, сочувствие, любовь, неприязнь – это ваши чувства. Для нас они не существуют: они нелогичны. Нам нужно понять нелогичность ваших чувств. Как ни странно, мы в них нуждаемся.
– Они нелогичны для машины. Правда, машины несовершенной. Можно создать машину, наделённую чувствами. Надеюсь, у человечества хватит ума не докатиться до этого, – заметил Алексей Палыч.
– Мы не машины, – сказала Лжедмитриевна. – Мы с ними только взаимодействуем. Мы мыслим самостоятельно. Но уже давно появилась категория мыслителей, которые мыслят над тем, зачем они вообще мыслят. Тупик. Мышление теряет смысл, так как нет цели. У нас нет болезней, наводнений, войн…
– Уж не за войнами ли вы сюда прибыли? – осведомился Алексей Палыч. – Можем поделиться. Забирайте хоть все.
– У нас не хватает эмоций, – ответила Лжедмитриевна. – У нас не умеют ни сердиться, ни радоваться, ни плакать, ни смеяться. Мы живём слишком спокойно. Даже не слишком – абсолютно спокойно.
– За этим вы сюда и пожаловали?
– В принципе – да. Отдельные наши наблюдатели, правда, у вас заражаются, но нужно разработать метод общего заражения.
– Что-то вроде прививки? – сыронизировал Алексей Палыч, но юмором, видно, планета Лжедмитриевны ещё не была заражена.
– Нет, – серьёзно ответила она, – одновременное воздействие на всех жителей. Чувства должны проявиться у всех сразу, иначе возникнет неравноценность.
– А вы не боитесь последствий? Если все одновременно, так сказать, прозреют… Взрыв эмоций населения целой планеты… Это, пожалуй, опасно.
– Надо попробовать. От порядка мы уже устали. Установление абсолютного порядка и абсолютной равноценности приведёт нас к гибели – это доказано. Отсутствие трудностей вовсе не поддерживает жизнь, оно убивает её.
– Значит, вам нужны беспорядки… – задумчиво сказал Алексей Палыч. – Ну что ж, тут мы бы могли вам помочь. Кое-что у нас есть: бездельники, жулики, пьяницы, просто хулиганы… Почему вам не пригласить к себе сотню-другую? Из добровольцев, конечно.
– Они будут уничтожены порядком. Нужна одновременность. И потом, нам нужны эмоции, а не хулиганы.
– Я пошутил.
– Я поняла. Вы не обижаетесь, что мне не смешно?
– Мне тоже не смешно, – сказал Алексей Палыч. – Но что же мне остаётся делать? Вы представляете целую планету, я – сам себя. Вы заботитесь о спасении цивилизации, я – о судьбе нескольких детей. Кстати, при чём тут дети? Почему вы выбрали их для наблюдений?
– Выбирала не я. Считается, что детей легче исследовать.
– Почему?
– Они более открыты, чем взрослые.
– Есть взрослые прозрачнее стекла…
– Да, – согласилась Лжедмитриевна, – такие, например, как вы. Но таких мало.
– Гм… – сказал Алексей Палыч, не зная, считать это комплиментом или оскорблением. Решив пропустить мимо ушей космическую оценку своей личности, он продолжал: – И есть дети скрытные, осторожные. Но откуда вы набрались этой премудрости?
– Я здесь не первая.
Наступило молчание. Лягушки угомонились, только одна продолжала ворковать приглушённым голосом. Возможно, её головастики никак не могли заснуть и она их убаюкивала.
– У вас лягушки есть? – спросил Алексей Палыч.
– Были. Когда началось упорядочение планеты, они исчезли. Так же как и другие животные.
– Как же вы обходитесь без животных? – изумился Алексей Палыч. – Ведь они часть природы.
– Всё началось с уничтожения микробов… Потом потянулась цепочка… Если удастся разрушить порядок, животных придётся восстанавливать снова. Но где мы возьмём исходных?
– Лягушек мы вам с Борисом наловим, – предложил Алексей Палыч. – Давайте только прекратим поход и вернёмся.
– Я не могу отдать приказ прекратить поход. Ребята не согласятся ни с того ни с сего. Не могу же я сказать: так хочет Алексей Палыч.
– Но есть какой-то примерный срок?
– Ориентировочный срок две недели. Если, конечно, критическая ситуация не возникнет до этого.
– Критическая ситуация – это обязательно?
– Желательно.
– Не хотите ли вы сами её создать?
– Теперь, пожалуй, нет.
– Что значит «теперь»?
Лжедмитриевна промолчала.
– Слушайте, – сказал Алексей Палыч, – вы исследуете земную модель. Но ведёте вы себя совсем не по-земному. Наш руководитель принял бы все меры для того, чтобы не было никаких критических ситуаций. В этом его главная задача как руководителя. Вы можете гарантировать, что с ними ничего не случится?
– Теперь могу.
– Вы во второй раз говорите «теперь». Разве что-то изменилось?
И на этот раз Лжедмитриевна промолчала.
– Тогда вот что, – заявил Алексей Палыч. – Я хочу вас предупредить. И ТЕХ, кто нас сейчас слышит. Я собираюсь применить силу. Мне не нравятся эти самые ситуации. Мы с Борисом вас просто свяжем и заставим ребят свернуть по первой встречной дороге. Мне ещё не приходилось выкручивать руки женщинам, тем более – инопланетным, но я уже к этому готов.
Лжедмитриевна выслушала эту речь совершенно спокойно.
– Не думайте, что я так уж беззащитна, – сказала она.
– Лучи с неба? – саркастически спросил Алексей Палыч.
– Нет. То, что я не умею плавать, – просчёт. Об этом забыли потому, что у нас вода под землёй. Но кое-что я умею.
– Например, терять нужные карты, – подсказал Алексей Палыч.
Намёка Лжедмитриевна не поняла или не захотела понять.
– Хорошо, – сказала она, поднимаясь, – вы можете столкнуть этот плот в воду?
– Какое отношение… – начал было Алексей Палыч, но его прервали.
– Никакого. Это к вопросу о моей беззащитности.
Алексей Палыч с сомнением посмотрел на плот, вытащенный на берег наполовину. Затаскивали его всей компанией. Внутренний голос говорил ему, что попытка бессмысленна. Тот же голос, с противоречивостью, свойственной всем внутренним голосам, советовал попробовать.
Алексей Палыч зачем-то откашлялся. Затем зашёл с кормы, присел на корточки и просунул ладони под верёвки. Резкий рывок. Резкая боль в кистях. Ближайшая лягушка тихонько хихикнула.
«Нужно постепенно, – подумал Алексей Палыч. – Резкий рывок увеличивает инерцию».
Поехали постепенно. И дело как будто пошло. Наметилось какое-то движение вверх. Поддавался плот, совершенно очевидно поддавался! Если раньше коленки Алексея Палыча были на уровне верхних брёвен, то теперь они переместились к нижним. Соревнование было почти уже выиграно, но в спине что-то хрустнуло, и Алексей Палыч выпрямился. Почувствовав в ногах некоторое стеснение, он глянул вниз и обнаружил, что ноги до половины голени ушли в мокрый песок. Алексей Палыч не учёл принципа относительности движения и не заметил, что перемещался не плот, а он сам.
Песок неохотно выпустил ноги, промокшие сегодня уже во второй раз.
Лжедмитриевна, бесстрастно наблюдавшая за этой борьбой, подошла к плоту. Она легко приподняла край, столкнула плот в воду и тут же вытащила обратно.
– Не так уж просто будет меня связать, – сказала она.
– Я вижу, – согласился Алексей Палыч. – Я забыл, что вы кандидат в мастера спорта. Случайно, не по штанге?
Но сарказмы отлетали от «мадам», как шарики от ракетки.
– Алексей Палыч, – сказала она, – не нужно меня связывать. Вы только поставите себя в неловкое положение. Дело не в том, кто кого сильнее. Хотите, я даже не буду сопротивляться? Но посудите сами – группа идёт в поход с руководителем, которого она хорошо знает…
– Очень хорошо… – язвительно заметил Алексей Палыч, присаживаясь на колоду, развязывая шнурки и стаскивая кеды.
– Так ребята, во всяком случае, думают. По дороге к ним присоединяются двое незнакомых. Они пытаются помешать походу и нападают на руководителя. Да ещё хотят заставить куда-то свернуть и нарушить девиз. На чьей стороне будут ребята? Или их вы тоже будете связывать?
– Отстаньте вы от меня! – сказал Алексей Палыч, вытряхивая песок из обуви.
– Мне кажется, я объяснила логично.
– И рационально, а также разумно, – заметил Алексей Палыч, стаскивая промокшие носки. Несмотря на тёплую воду, песок был холодным, и песчинки неприятно тёрли озябшую кожу.
Лжедмитриевна, словно Алексей Палыч был ей что-то должен, снова присела рядом с ним и спросила как ни в чём не бывало:
– Алексей Палыч, мне кажется, что вы сейчас сердитесь. Скажите, что вы при этом испытываете? Это неприятное состояние?
– Я не кролик! Нечего меня исследовать! – заявил Алексей Палыч. – Да и вообще – зачем вы пришли на берег? Я вас не звал.
– Я хотела вас успокоить.
– Вам же нужны эмоции…
– Мне кажется, что вы испытываете сейчас неприятное состояние. Это отрицательная эмоция? Как сделать её положительной?
– С чего это вы вдруг стали обо мне беспокоиться?
– Мне кажется, что я должна это сделать.
– У нас есть поговорка: если кажется – перекрестись.
– Это как?
Алексей Палыч показал. Лжедмитриевна повторила.
– Помогло? – спросила она.
Алексей Палыч, хоть и продолжал потихоньку кипеть, не мог не улыбнуться.
– Помогло! – обрадовалась Лжедмитриевна.
– Идёмте спать, – сказал Алексей Палыч.
Когда Алексей Палыч вернулся на стоянку, небо над головой уже начало заметно светлеть. Понимая, что сегодня вряд ли удастся заснуть, он всё же залез в чехол и начал елозить ногами, пытаясь согреть одну ступню о другую.
Утром разбудил всех Веник.
Он носился между палатками и лаял негодующе, с подвыванием, словно жаловался. Собрав достаточное количество зрителей, он храбро отбежал метров на двадцать от стоянки и взвыл.
Весь этот гнев был обращён против лосихи. Она стояла неподалёку от палаток, нюхала воздух и спокойно слушала собачью ругань. А Веник бушевал. Чувства, самые разнообразные, в нём не умещались: он побаивался крупного зверя, но притворялся хр-р-рабрецом; ему одновременно хотелось и броситься в атаку, и укрыться за хозяйскими спинами. Но главным чувством, которое им сейчас владело, была ревность. Больше всего Веник боялся, чтобы хозяева не приняли этого зверя в свою компанию: он прекрасно понимал, сколько каши может съесть такое чудовище.
Валентина достала кусочек печенья и медленно двинулась к лосихе с протянутой рукой. Веник прямо-таки взорвался от возмущения. Теперь он лаял поочерёдно то на лосиху, то на Валентину и даже подпрыгнул, пытаясь выхватить печенье. Сделал он это, конечно, не из жадности, а просто в воспитательных целях.
Лосиха запрядала ушами, с отвращением потрясла головой: шумная компания ей надоела. Она развернулась и плавной рысью удалилась в сторону леса. Веник преследовал её, держась на разумном расстоянии.
Далеко в лес он не пошёл и скоро вернулся. Совершив возле рюкзака с продуктами круг победителя, Веник лизнул его и улёгся рядом.
– У лося самое вкусное – язык и губы, – сообщил Шурик.
– А ты ел?
– Читал.
– Молодец, – сказал Стасик. – Когда продукты кончатся, будешь нам рассказывать вместо обеда. Елена Дмитна, после завтрака переправляемся?
– У тебя есть другие предложения?
– Нет.
– Тогда не спрашивай.
– Я в смысле переправы. Кто первый, кто последний…
– Решайте.
Стасик вздохнул. Ему не хотелось слишком много командовать. Могла бы и руководительница немного поруководить. Но видно, таков был её стиль – полная самостоятельность.
После завтрака, мытья посуды и сборов начали составлять экипажи. Всем хотелось попасть в первый рейс. По этому поводу немного пошумели, но Стасик заявил:
– Вот что, дети мои. Так не пойдёт. Вы сами выбрали меня, даже тайным голосованием…
– Все шесть голосов… – подтвердил Шурик. – Не такое уж и тайное это голосование.
– Можешь не намекать. Если я согласен быть заместителем, то почему я должен голосовать против себя?
– Логично, – сказала Лжедмитриевна.
– Я тоже так думаю, – согласился Стасик. – Если я не подхожу, то назначайте любого другого. Но в таких делах, как на корабле, командовать должен один человек.
– Ты, – сказал Шурик, но в тоне его чувствовалось сопротивление.
– Хочешь, чтобы ты? – спросил Стасик.
– Не хочу, я малограмотный.
– Тогда временно заткнись. Кто у нас плохо плавает? – Взгляд Стасика откровенно упёрся в Алексея Палыча.
– В каком смысле? – спросил Алексей Палыч.
– Ну, с середины вы доплывёте?
– А зачем?
– На всякий случай.
– Давайте лучше без случаев. Пускай помедленней, но осторожнее.
– Вы что, боитесь, Алексей Палыч?
– Не за себя.
– Тогда всё в порядке, – сказал Стасик. – Остальные плавать умеют, водоворотов нет, шторма – тоже, вода тёплая. Переворачиваться необязательно.
– В-в-ветерок… – сказал Чижик.
– Встречный. Легче будет гнать плот обратно. Первыми поплывут: я, Шурик и Чижик. Заберём два рюкзака. Чижик пригонит плот обратно. Кто у нас самый толстый? Валентина? Поплывёшь вторым рейсом с Чижиком и Геной: они самые тощие.
– Почему это я толстая! – возмутилась Валентина.
– Не знаю, – отрезал Стасик, – спроси у мамы.
– Нахал!
– Оскорбление при исполнении… – сказал Стасик.
За Валентину вступилась Мартышка: всё-таки они были из одной стаи и принадлежали к лучшей половине человечества.
– Ты сам оскорбляешь, – сказала она. – Взялся командовать – командуй без глупых шуток.
Но, как было сказано, Стасика не зря выбрали заместителем. Он и сам уже понял, что заехал не туда и минута для шуток выбрана не самая подходящая.
– Приношу глубокие извинения, – сказал он. – С искренним уважением… Значит, Валентина переправляется с Геной и Чижиком. Плот обратно перегоняет Гена. Он забирает Алексея Палыча и Бориса. Борис, ты сможешь перегнать плот?
– Смогу.
– Гут, как говорят у нас в Японии. Борис забирает Елену Дмитриевну, Март… прошу прощения, Марину, Веника и остальное барахло. При переправе верхнюю одежду всем снять, нижнюю оставить. Кто против, прошу поднять руки.
Ребята принялись переносить имущество к плоту.
– А почему у меня такой тяжёлый рюкзак? – застонала Валентина. – Шурик, ты камней наложил? Опять твои дурацкие шутки?
– Почему – я? – обиделся Шурик.
– Потому, что на сборе – ты.
– Это я, – сказала Лжедмитриевна. – Я решила переложить все продукты в один рюкзак. Валентине будет легче контролировать расход. Но понесу рюкзак я. Есть возражения?
Возражений не было.
Сегодня на озере дул ветерок. Лёгкая волна чмокала о брёвна плота. Расстояние до противоположного берега за ночь слегка увеличилось – так показалось Алексею Палычу. Предстоящей переправы он особенно не опасался: плот был сделан надёжно, да и ребята выглядели уверенно. Если кому и надо было волноваться, то это Лжедмитриевне. Но по виду её понять ничего было нельзя – спокойная, как обычно, сдержанная, как всегда. Было в ней всё-таки что-то от машины. Даже глаза, довольно красивые, с человеческой точки зрения, глаза, смотрели сейчас пристально и бесстрастно, словно два объектива.
«Неужели они ничего не замечают?» – подумал он про ребят.
Нет, ничего они не замечали. Для них Лжедмитриевна была такой, какой они её видели, а не такой, какой её знали Борис и Алексей Палыч.
Подошёл Борис:
– Алексей Палыч, я с ней поплыву… Столкнуть её, что ли?
– Как бы она тебя не столкнула, – сказал Алексей Палыч, вспомнив вечерние упражнения возле плота. – Да и за что её топить?
– Как за что?!
– Да вот так. Объясни мне толком, что она такого сделала?
– А мазь?..
– Не доказано.
– Спички…
– Не доказано.
– Карта…
– Всё это только предположения. Мы никак не можем избавиться от того, что знаем о ней. А ты попробуй взглянуть со стороны. Поход проходит нормально. Все сыты, здоровы, обуты, одеты. Даже нас с тобой приняли в компанию, хотя мы им совсем ни к чему. Переправа через озеро… Ну что ж, не такое это страшное событие, для ребят – даже интересно. Но если забыть обо всём этом… Ты бы смог смотреть, как она тонет? Она ведь живая!
– Я и не собирался её топить по-настоящему. Просто я думаю: если начнёт тонуть, её «отзовут»…
– Я в этом не уверен, – вздохнул Алексей Палыч. – Другой метод… Видно, Боря, нам с тобой терпеть до конца. Только не знаю, когда и каким будет этот конец. Пойдём, поможем столкнуть плот.
Когда первая тройка уселась на плот и их оттолкнули от берега, оказалось, что волна, хоть и мелкая, заплёскивает плот брызгами. Пришлось вернуться. Нарубили лапника, настлали, чтобы рюкзаки и одежда лежали повыше. О себе ребята уже не думали: всё равно быть мокрыми.
Взяв по одному веслу, Стасик и Чижик гребли с обоих бортов. Встать было нельзя, гребли сидя. Плот удалялся от берега медленно. Шурик, на которого брызги попадали ещё и с вёсел, сидел, обхватив голые плечи руками, и «продавал дрожжи», несмотря на ярко светившее солнце.
Алексей Палыч видел, как уменьшаются постепенно фигурки ребят, словно растворяются в озере. Сейчас затея с переправой уже не казалась ему такой безопасной.
– Надо было взять с собой надувные пояса, – сказал он, глядя между Борисом и Лжедмитриевной.
«Мадам» не откликнулась. Алексей Палыч мысленно сплюнул: совет был столь же мудр, сколь и бесполезен.
– Боря, – сказала Марина-Мартышка, – мы с тобой переправляемся вместе. Если я упаду в воду, ты меня будешь спасать?
– А ты меня?
– Буду, если попросишь. Но ведь всегда мальчики спасают девочек.
– Где это написано?
– Нигде. И так ясно.
– Мне не ясно. Ты меня не спасай, лучше сама спасайся. Я как-нибудь доплыву.
– А если у меня будет судорога?
Борис вздохнул вздохом совсем не детским. Но Мартышка вовсе не обиделась на Борисову холодность. Наоборот, она была довольна. На сей раз разговор с Борисом получился чудовищно длинным, и в этом заключалась её очередная победа.
Труднее всего оказалось перегонять плот обратно. Чижик грёб один, и ему приходилось всё время переносить весло с борта на борт. После нескольких гребков с одной стороны плот начинало разворачивать, и его постоянно приходилось утихомиривать. Если бы не попутный ветер, то справиться одному было бы невозможно.
Плот уткнулся в песок возле берега.
– Ну как там? – спросил Алексей Палыч, отмечая про себя, что этот вопрос должна была задать Лжедмитриевна.
– П-п-порядок… – отозвался Чижик.
На плот положили ещё два рюкзака. Валентина, Гена и Чижик отплыли.
Веник, видя, как постепенно, но неотвратимо уменьшается число хозяев, начал тревожиться. Он шастал по берегу, обнюхивал следы ушедших и, вытянув морду, ловил запахи с озера. Те, кто полагают, что собаки не умеют считать, напрасно так полагают. Собаки складывают не безликие числа, а запахи. Так же они и вычитают. Веник, например, абсолютно точно установил, что на пять родных запахов стало меньше, и прекрасно понял, куда они удалились. Он даже зашёл по свои четыре колена в воду и тявкнул неодобрительно. Затем, вспомнив кое-что, вернулся на берег, подошёл к Лжедмитриевне и обнюхал лежавший у её ног рюкзак с продуктами. Убедившись, что главный запах пока не уплыл, Веник улёгся возле него, и вид его, крайне решительный, недвусмысленно говорил: «Только через мой труп»…
Алексей Палыч и Борис отправились третьим рейсом вместе с Геной.
Борис и Гена гребли. Алексей Палыч сидел пассажиром. Вода хлюпала между брёвнами, даже сквозь подстилку чувствовалось, как они шевелились. Алексей Палыч смотрел на удаляющийся берег, на уменьшающиеся фигуры Лжедмитриевны и Марины. Он очень ясно представлял сейчас себя – торчащее над водой полураздетое существо с заросшим подбородком и тощей грудью. Очки в этой ситуации его никак не украшали, а, наоборот, делали ещё более нелепым и неуместным.
Алексей Палыч представил себе, что его в данную минуту видит жена или кто-нибудь из кулёминских знакомых, и поёжился. Они бы его не признали: положительный и скромный, деликатный и аккуратный, известный всему Кулёминску учитель болтался в жалком виде на жалком плоту, словно потерпевший кораблекрушение или ещё похуже того.
Лжедмитриевна и Марина стали совсем маленькими, а Веник, тот вообще слился с берегом.
«Вот в чём выход! – подумал Алексей Палыч. – Нужно было забрать Марину, а Лжедмитриевну оставить. И никаких насилий и утоплений… Хотя нет, за ней всё равно бы вернулись… Господи, чем же занята моя голова! В школе идут экзамены… директор волнуется… жена беспокоится. Мать Бориса уже, наверное, скандалит в моём доме, получив телеграмму… Чего ради? Ради этих ребят? Да пожалуй, в этом и только в этом наше оправдание. Перед кем оправдаться – найдётся, а вот чем?..»
Плот уткнулся в берег. Гена соскочил.
Алексей Палыч тоже хотел спрыгнуть бодро, по-спортивному, но в очередной раз ощутил, что сорок пять – это не пятнадцать. Он сидел на полусогнутых ногах, они затекли и распрямляться не слишком торопились.
– Алексей Палыч, давайте «пушку», сейчас мы вас отогреем! – крикнул Стасик.
– А почему, собственно, меня? – спросил Алексей Палыч, хрустя коленками. – Я как все. Мне не нужно никаких привилегий.
– Ну, все и погреются, – тактично заметил Стасик. – Борис, гони плот обратно. Да не забудьте Веника.
Не очень-то хотелось Борису перевозить своего врага и липучую Мартышку, но возражать он не стал: дело есть дело, а переживания его никому не интересны. Да и опять же – не объяснишь эти переживания, такая уж пошла полоса жизни.
Всё же разговаривать с Лжедмитриевной он не был обязан.
– Я тоже буду грести? – спросила Мартышка. – Или Елена Дмитриевна?
– Бери весло.
– Какой ты суровый, Боря, – протянула Мартышка. – Просто настоящий капитан.
Уважения в её словах было ноль целых и ноль десятых. У девочек, которым перевалило за шестнадцать, это называется кокетством. Марине ещё не перевалило, но кокетничать она умела уже с семи.
Лжедмитриевна была всё так же бесстрастна, как судья. Не спортивный судья, разумеется, а тот, который присуждает кого-нибудь к чему-нибудь.
Веник, решив, что его бросают, зарыдал. Собаки тоже умеют плакать. Некоторые собаки, как и некоторые люди, делают это молча. Но Веник был не из таких.
«Ай-ай-ай… – причитал он, – ай-ай…»
В его голосе было столько обиды и жалости к самому себе, что никакого перевода не требовалось. Когда Лжедмитриевна перенесла на плот рюкзак с продуктами, вопли Веника стали ещё тоньше, пока не перешли в область ультразвука. Теперь он кричал неслышимым криком, только нижняя его челюсть мелко дрожала.
– Веничек, – сказала Мартышка, уже и сама готовая пустить слезу, – неужели ты думаешь, что мы тебя бросим? Иди ко мне.
Веник заметался у края воды, шагнул вперёд, покачался, примериваясь, и прыгнул на плот. Для собаки это был храбрый поступок. Примерно такой же, как для человека, впервые прыгнувшего с парашютом.
Когда все уселись, а Веник улёгся на куртке Мартышки, Борис оттолкнулся веслом от берега.
Мартышка гребла довольно сносно, если не считать того, что весло часто выворачивалось в её руках и поливало пассажиров прохладной водой. Лжедмитриевна принимала это с обычным своим спокойствием. Борис негодовал, но молчал, понимая, что сейчас ничего не исправишь.
Они уже доплыли до середины озера, уже хорошо различали ребят и Алексея Палыча, стоящих на берегу. Даже Веник поднял морду и начал нюхать ветер, почуяв что-то знакомое…
Волны чмокали возле носа плота; вёсла расплёскивали воду; всё это были постоянные и привычные звуки…
И вдруг Борис услышал посторонний шумный всплеск, будто кто-то плюхнулся в воду. Он повернул голову и увидел, что это не кто-то, а что-то.
Он ещё успел увидеть зелёный бок рюкзака, никель пряжек, строчки на лямках – всё это отпечаталось в его глазах с необычной чёткостью. Рюкзак погружался не торопясь, но неуклонно, неотвратимо.
Это был рюкзак с продуктами.
Говорят, что в критическом состоянии организм человека как бы взрывается изнутри – быстрее начинает двигаться кровь, мышцы на время приобретают необычную силу, легче переносится боль; но главное – ускоряется мысль, решения принимаются почти мгновенно. Организм выбрасывает наружу резервы, скрытые в его кладовых. Так, например, рождаются рекорды, подвиги.
Борис ни о чём не успел подумать, как очутился в воде.
Перед этим он смог заметить, что Лжедмитриевна сидит в позе истукана и провожает тонущий рюкзак своим рыбьим взглядом. Увидел округлившиеся глаза Мартышки и рот, открытый для того, чтобы что-то сказать. Успел осознать – не подумать, не рассудить, не рассчитать, – что перебежать на другой борт нельзя: плот может сильно накрениться и тогда с него посыплется в воду и всё остальное. Весь этот всплеск информации и решение длились меньше секунды.
Борис резко наклонился вбок и свалился в воду. Он нырнул под плот и разлепил веки. Пресная вода резанула по глазам, но он всё же заметил зеленоватое расплывчатое пятно и пузырьки воздуха, струившиеся от него. Пятно удалялось и тускнело: вода в озере была коричневатой.
Борис изо всех сил заработал ногами, по-собачьи подгребая под живот ладонями. Ему удалось догнать рюкзак, и пальцы его вцепились в какой-то ремень. Он развернулся ногами вверх и попытался всплыть. В ту же секунду у него зашумело в голове, словно заработал насос. Нестерпимо захотелось вздохнуть хоть один раз.
Рюкзак идти наверх не хотел. Правда, вниз он тоже не опускался – борьба между ним и Борисом шла на одном уровне. Но в отличие от Бориса, ему не нужно было дышать.
Перед закрытыми глазами возникли искрящиеся шарики – это был последний сигнал, и Борис его понял. Он разжал руки и заболтал непомерно тяжёлыми ногами в последнем усилии. Он поднимался медленно, бесконечно долго, почти всю жизнь. Если бы ему сказали, что с момента падения рюкзака и до появления его очумелой головы на поверхности прошло всего девятнадцать секунд, он бы не поверил.
Когда круги перед глазами исчезли, а звон в ушах прекратился, Борис обнаружил, что Мартышки на плоту нет. Она болталась в воде возле плота, придерживаясь за него руками.
– Я ду… ма… ла… ты упал… – сказала Мартышка, дыша так же часто и отрывисто, как Борис.
Она часто моргала, и то, что текло по её щекам, было очень похоже на слёзы.
Веника на плоту тоже не было. Когда рюкзак, а за ним Борис и Мартышка плюхнулись в воду, Веник решил, что это уже слишком. Он прыгнул вслед за ними, но тут же раскаялся: ноги его болтались в воде, не ощущая привычной опоры, и он чувствовал себя беспомощным. Как и все собаки, плавать он умел от рождения, но это открытие ничуть его не обрадовало. Он и сам не знал, зачем прыгнул в эту жидкую, мокрую и холодную воду.
На поверхности от Веника оставались только кусочек хвоста и голова с ушами, торчащими словно малярные кисти. Увидев Бориса, он подплыл к нему и попытался на него взобраться, положив передние ноги на его плечи. Впрочем, можно было подумать, что Веник приступил к спасательной операции.
Стряхнув собаку, Борис уцепился за плот рядом с Мартышкой.
– Упустил… – сообщил он. – Чуть бы пораньше…
– Ты нарочно нырнул?
– Неужели нечаянно…
– Что же теперь делать?
– Будем помирать.
Лжедмитриевна протянула Борису руку:
– Влезай. Я тебе помогу.
Борис презрительно фыркнул в воду, нырнул под плот и вынырнул с другой стороны.
За время всей этой возни их снесло назад. Упущенные вёсла болтались недалеко от плота: их сносило медленнее. Борис поплыл за ними.
На том берегу все это видели, хотя и не понимали, в чём дело. К плоту уже плыли трое. Когда Борис прибуксировал вёсла, можно было различить Стасика, Гену и Чижика.
Борис закинул вёсла на плот.
– Давай влезать одновременно, – сказал он Мартышке. – По счёту три. Раз…
Борис и Мартышка с противоположных бортов, дрыгая ногами, втянули на плот по половинке туловища. Веник заскулил. Он не то чтобы твёрдо решил, что его бросают: это было бы стопроцентным предательством в таком положении, – он просто напоминал, что есть на свете такая собака Веник, которой не хотелось бы оставаться одной среди такого обширного и такого мокрого пространства.
Мартышка помогла Венику взобраться на брёвна. Он тут же отряхнулся. Когда Веник вытряхивал последнюю мелкую водяную пыль, около него возникло радужное облако. Лжедмитриевна получила свою порцию душа. Её это не огорчило, а Бориса не порадовало, что непременно произошло бы в другой обстановке: сейчас было не до мелкой мести.
Подплывшие ребята окружили плот, ухватились за него.
– Вы что тут кувыркаетесь? – спросил Стасик.
– Рюкзак упал, – сообщила Мартышка.
– Какой?
– С продуктами.
– Поймали?
Вопрос был излишним: все видели, что на плоту оставался только один рюкзак. Однако для подобного разбирательства место было не совсем подходящим. Плот продолжало сносить. Борис и Мартышка начали понемногу синеть, кожа их покрывалась пупырышками. И только Лжедмитриевна сидела неподвижно. Правда, на ребят она не смотрела, и можно было подумать, что она тоже переживает.
– Гребите, – сказал Стасик, – мы вас будем подталкивать.
Прежде чем Мартышка взяла весло, его неожиданно перехватила Лжедмитриевна. Совесть её, что ли, заела или что-то другое – Борис не понял. Но, как и обычно, ничего хорошего из этого не получилось. Лжедмитриевна гребла, а неподвижная Мартышка мёрзла всё больше.
– Возьми весло, – сквозь зубы сказал Борис, увидев, как Мартышка потирает озябшие руки.
– Елена Дмитриевна, давайте я погребу, – попросила Мартышка.
– Замёрзла?
– Ага.
– Накинь на себя что-нибудь.
Эта неожиданная заботливость возмутила Бориса.
– Я тебе говорю: возьми весло! – заорал он. Взрыв этот относился не к Мартышке, но она не поняла.
– Не кричи, – сказала она. – Ты ещё молод на меня кричать.
Мартышка была старше Бориса примерно на полгода. Откуда она об этом знала – одному богу известно. Наверное, просто знала, и всё. В другое время он бы возмутился. Он и сейчас слегка возмутился, но очень вяло. Всё-таки Мартышка брякнулась с плота не зачем-нибудь, а для его же спасения. Конечно, спасти она никого не могла, но ведь хотела…
– Я не на тебя кричу, – пояснил Борис.
Мартышка снова не поняла. Обычно девочки гораздо лучше чувствуют психологические зигзаги. Мартышка не была исключением. Но в данную минуту её интуиция находилась в замороженном состоянии.
– А на кого? – спросила она.
Вопрос остался без ответа. Лжедмитриевна внимательно взглянула на Бориса и передала Мартышке весло.
– Вы чего там ругаетесь? – спросили из воды. – Гребите сильней, мы замёрзли.
– Плывите на берег, мы догребём, – посоветовал Борис.
– Точно?
– Точно.
Ребята отпустили плот и поплыли к берегу.
Тем временем Алексей Палыч нервно расхаживал вдоль кромки воды, то снимая, то надевая очки. Он постоянно справлялся у Шурика:
– Что там сейчас?
– Доплыли.
– А сейчас?
– Мартышка и ваш дружок залезли на плот.
– А сейчас?
– Плывут сюда.
– Никак не пойму: что там могло случиться?
– А ничего не случилось, раз не кричат. Может, просто решили искупаться на середине.
– Это по меньшей мере странно, – сказал Алексей Палыч.
– А вы-то что волнуетесь? Не вам отвечать.
– Странно ты рассуждаешь. За поход я не отвечаю, но есть ещё такое понятие, как человеческая ответственность. Разве не ясно?
– Всё ясно. Только не стоит из-за ерунды шум поднимать.
Что-то в ответах Шурика не нравилось Алексею Палычу. Повинуясь нечётким ещё своим мыслям, он неожиданно спросил:
– А почему ты не поплыл?
– Надо кому-то на берегу остаться… А почему вы не поплыли?
– Я об этом жалею.
– Ну вот видите…
– Что я вижу?
– Что тоже не поплыли, – сказал Шурик. – Давайте костёр разведём побольше. Сейчас приплывут – жрать захотят со страшной силой.
Последняя реплика не прошла мимо ушей Валентины, сидевшей подле костра.
– Скажи лучше, что сам хочешь.
– Ну и хочу. Ну и что? Нельзя?
– Не заработал ещё.
– Не меньше тебя несу, – сказал Шурик. – Не больше тебя ем. Возражения есть?
– Хватит вам ссориться, – попросил Алексей Палыч.
– А мы и не ссоримся, – сказал Шурик. – Вполне нормальный разговор. Когда начнём ссориться, вы сразу поймёте. Я вот, например, имею на вас зуб за кеды, но молчу: такой уговор – в походе ничего не выяснять.
– Мне кажется, что ты уже выясняешь? – сказал Алексей Палыч, стараясь придать своим словам форму деликатного вопроса. Он даже предоставил Шурику возможность для почётного отступления. – Или мне показалось?
Шурик возможностью воспользовался.
– Показалось. Всё это – семечки.
Но Алексей Палыч, не чувствуя себя виноватым, всё же понял, что Шурик не из тех, кто легко прощает обиды – как реальные, так и выдуманные.
Когда плот пристал к берегу, ребята собрались у костра. В суматохе тяжесть потери оценили не сразу, но постепенно до всех дошло, что это означает конец похода.
– Как это получилось? – спросил Стасик.
– Я не видел. Услышал, как плеснуло… только тогда…
– А ты?
– И я не видела, – сказала Марина. – Видела, как Боря нырнул. Я думала, он свалился.
– Может, плот сильно наклонили?
– Не наклоняли. Плыли спокойно. Мы ничего… Мы не виноваты.
– Но ведь кто-то виноват? – заявил Шурик. – Так не бывает, чтобы никто не виноват.
– Мы гребли… – сказал Борис и кивнул в сторону Лжедмитриевны. – Она сидела… Она всё видела.
Лжедмитриевна молчала, и на сей раз молчание её было непонятно всей группе.
– Самый ценный рюкзак, – сказал Стасик. – Пускай бы любой другой. Я, конечно, тоже виноват. Но и вы могли сообразить – привязать!
– Любой другой сразу бы не утонул, – сказал Шурик. – А в этот, как нарочно, все банки напихали.
«А он нечаянно попал в точку, – подумал Алексей Палыч. – Не „как нарочно“, а просто нарочно… Она сама уложила… А ведь по логике, при переправе самое ценное надо разделить, а не складывать в одно место».
Алексей Палыч понимал, что Лжедмитриевне придётся прекратить поход и, значит, его цель будет достигнута. Но нельзя сказать, что он очень радовался в эту минуту. Он видел расстроенные лица ребят, их растерянность. Ребят было жалко. Алексей Палыч слегка раздваивался. Если бы была такая возможность, он сам сейчас нырнул бы за рюкзаком. Это лишний раз доказывает, что Алексей Палыч не был человеком железной воли, не умел идти к цели по прямой, что, вообще-то, не так и плохо, ибо люди, идущие к цели прямолинейно, не всегда смотрят, кто попадается им под ноги.
Ребята не решались обвинить Лжедмитриевну вслух. Они молчали. Молчание затягивалось, и становилось ясно, что на сей раз одним словом ей не отделаться.
Шурик продолжал затягивать петлю.
– Кто укладывал рюкзак на плот?
– Елена Дмитриевна, – сказала Марина.
Алексей Палыч, видевший уже на горизонте станцию, электричку и благополучное возвращение в Город, попытался смягчить обстановку.
– По-моему, – сказал он, – в данной ситуации это не имеет особого значения. Произошёл несчастный случай. Нужно искать выход.
Ему никто не ответил. Молчание становилось уже совершенно невыносимым, оно грохотало в ушах сильней барабанов.
Лжедмитриевна подняла голову и сказала:
– Рюкзак задела я. Привязать просто не догадалась: я никогда раньше не плавала на плотах.
Алексей Палыч подумал, что всё сказанное было правдой на сто процентов, если не считать слова «задела». Задеть и столкнуть – понятия разные.
Как ни странно, признание Лжедмитриевны вызвало некоторое облегчение. Возможно, никому из ребят не хотелось произносить слова, которые напрашивались сами собой.
– Что делать дальше, будем решать коллективно, – сказала Лжедмитриевна.
– Сейчас бы хорошо коллективно поесть, – сказал Шурик.
– Хорошо, – сказала Лжедмитриевна, – давайте обыщем рюкзаки – у кого что осталось.
Ребята, словно обрадовавшись, что закончился этот тягостный разговор, бросились потрошить рюкзаки. Добыча оказалась невелика:
полбуханки чёрствого хлеба,
восемь печенин,
семь конфет «Старт»,
банка сгущёнки,
начатая пачка чая,
лавровый лист и перец, взятые Геной для ухи.
Каждую вещь перетрясли несколько раз и набрали ещё две пригоршни крупы пополам с мусором. Алексей Палыч и Борис, разумеется, ничего не могли внести, кроме идей.
Выходить было уже поздно. Сегодня решили дальше не двигаться, а хорошо всё обдумать. Борис предложил поискать грибов: по его расчётам, они должны уже появиться. Борис и Алексей Палыч ушли в лес. Мартышка, уже на правах старой подруги, увязалась за ними.
Гена направился на берег ловить рыбу.
Валентина осталась выуживать крупинки из мусора.
Шурик расстелил палатку и улёгся на неё мечтать об обеде.
Лжедмитриевна с необычным для неё рвением принялась носить к стоянке дрова.
В общем, всё пока выглядело так, будто ничего страшного не произошло. Да и что может произойти в довольно населённом районе нашей перенаселённой планеты? Привыкнув к сытости, трудно представить себе голод.
Из ребят только Стасик и Чижик попытались решить проблему одним ударом. До вечера они болтались на плоту посреди озера, шаря по дну самодельной кошкой, но ничего не нашли.
Что же касается Веника, то, порыскав у костра, поискав рюкзак, начинённый вкусными запахами, он его не обнаружил, но выводов из этого не сделал.
Пологий склон тянулся вверх от озера; он порос густым осинником, кое-где попадались берёзы. В таком лесу как раз и должны расти первые грибы. Это Борис знал совершенно точно. Но грибы об этом, очевидно, не знали.
– Поднимемся повыше? – предложил Алексей Палыч.
– В бору сейчас делать нечего, – заявил Борис. – Разве горькушки…
– Боря, а какой гриб лучше всего? – спросила Мартышка.
– Тот, который в корзине. – Так говорил отец Бориса, гордившийся тем, что собирал только молоденькие, находя их чуть ли не под землёй.
– А я думаю – сыроежки. Их можно есть сырыми.
– Где это написано?
– Нигде. По названию видно.
– Найдём – попробуй, – хмыкнул Борис.
Из всех грибов Мартышка чётко могла распознать только мухомор, да и то потому, что дома был цветной телевизор. В её семье грибами не увлекались. Борис и Алексей Палыч тоже не были знатоками. Они даже не подозревали, что съедобны почти все грибы. Из примерно тысячи пятисот видов съедобных они собрали всего несколько: белый, подосиновик, подберёзовик, лисичку, волнушку, сыроежку, маслёнок. Все остальные на их языке именовались поганками. Это общечеловеческое заблуждение приносит лесу большую пользу: кое-что в век тотального опустошения леса остаётся для животных и насекомых.
Первый гриб всё же нашла Мартышка. Она радостно взвизгнула и бросилась к нему с такой скоростью, словно тот от неё убегал.
– Теперь можешь попробовать, – сказал Борис.
– Поганка?
– Сыроежка.
– Дай честное слово.
Борис молча пожал плечами: это уж точно – протяни ей палец, она до плеча руку отхватит.
Мартышка откусила кусочек сыроежки, пожевала и выплюнула.
– Горько… – сказала она с какой-то обидой, будто не гриб её обманул, а Борис. – Почему ты меня не учишь грибы собирать?
Да, теперь уж получалось, что Борис ей как будто бы что-то должен. А он не любил ходить в должниках. Он и так уже чуть ли не превратился в подхалима, не нагрубив Мартышке ни разу за последние полчаса.
– Поменьше разговаривай, – сказал Борис. – Грибы шума не любят.
– Разве они слышат? – наивно спросила Мартышка.
Но цену её наивности Борис уже знал.
– Не мешай.
– Попроси как следует, – тут же нашлась Мартышка.
Поняв, что любое его слово никогда не будет последним, Борис замолчал надолго. И сразу же начали попадаться грибы. Сначала два сросшихся черноголовика, затем семейство упругих рыжих лисичек. Всё это отправилось в кепку. Ещё черноголовик и маленький красный.
– Какой хорошенький, – сказала Мартышка. – Как называется?
– Подосиновик.
– А почему он рос под берёзой?
«О господи!» – произнёс Борис мысленно. Вслух он заметил:
– Не он под ней, а она над ним росла.
Пока Мартышка пыталась разобраться в этой подозрительной фразе, Борис успел удрать к Алексею Палычу.
У Алексея Палыча дела шли похуже, но зато он нашёл один белый.
– Негусто… – сказал Алексей Палыч. – Сухо, наверное.
Как и большинство грибников, Алексей Палыч был склонен обвинять не себя, а природу. Если грибник найдёт мало грибов, то он всегда найдёт много причин: мало дождей, много дождей, ранняя весна, поздняя весна, ночные заморозки, мало солнца и, годящаяся на все случаи, – «тут до нас целый полк прошёл, всё вытоптали».
На сей раз виноватым оказалось солнце, ну а если добираться до самых корней, то Бюро прогнозов погоды, лишившее дождей целую область, вопреки своим показаниям. «Тюрьма по ним плачет» – так говорили в Кулёминске про метеорологов рыбаки, грибники и дачники. Алексей Палыч сначала помалкивал: образование он получил как раз в Метеорологическом институте, но со временем и он распоясался.
– Сухо, – повторил Алексей Палыч. – Да и вообще, в нашем положении грибы не спасение. Калорий на их сбор мы затрачиваем больше, чем получаем при еде. Впрочем, надеюсь, у неё хватит ума не настаивать на продолжении похода.
– Смешно говорить, – сказал Борис. – Остальные-то соображают… А рюкзак она нарочно столкнула. Я хоть и не видел… От края он лежал далеко, а ног у него нет.
– Вот это мне совсем непонятно. Казалось бы, она заинтересована в продолжении похода… Теперь ясно, что это невозможно. Что-то, Боря, концы с концами не сходятся.
Подошла Мартышка. Нет, не подошла – подбежала, задыхаясь от счастья. В руках она несла громадный белый гриб.
– Во какой! Это какой? – крикнула она, показывая Борису язык.
Но Борис знал цену таким шикарным грибам, особенно в сухое лето. Он взял «полковника» – так называли в Кулёминске белые – и безжалостно отломил половину его ноги. Мартышка ойкнула, словно это была её собственная нога. Борис показал ей трухлявую половинку и отломил остаток. Гриб оказался весь источенным червями, а в шляпке они обнаружились в живом виде.
– Ну и что! – сопротивлялась Мартышка. – Симпатичные червяки. Их можно выгнать, а гриб засушить.
Борис протянул ей остатки «полковника».
– Выгоняй. Скажи им «кыш»!
Мартышка ударила Бориса по руке:
– Ты всё умеешь испортить!
Пока Борис размышлял, что такого он тут напортил, Алексей Палыч, со свойственным ему стремлением к миру, выступил в роли огнетушителя.
– Марина, – сказал он голосом мягким, и призрак пальмовой ветви возник в его кулаке, – гриб твой прекрасен, но он червивый и в пищу не годится. Борис поступил правильно.
Но Мартышка мира не приняла.
– При чём тут пища! – закричала она. – Он такой красивый и большой! И я сама его нашла! При чём тут правильно-неправильно?! Ломайте свои!
Слегка обескураженный этим взрывом, Алексей Палыч чувствовал, что дело тут не в грибе. Кажется, Борис уничтожил не продукт, а нечто иное. Он понимал также, что сейчас не время для ссор, даже самых пустячных.
– Возьми мой, – предложил он примирительно. – Он тоже белый и совершенно чистый.
– А мне ваш не нужен! Мне нужен мой! И вообще, я дальше не пойду с вами!
Марина развернулась и побежала к берегу озера.
– Не заблудись! – крикнул ей вслед Алексей Палыч.
– Не заблудится, не беспокойтесь, – заметил Борис.
– А ты думай, прежде чем сказать или сделать.
– О чём думать?
– О том… – сказал Алексей Палыч туманно, ибо чётко сформулировать свою мысль не успел. – О том самом, что ты не один на свете живёшь. Кроме того, она первая предложила тебе свитер…
– Значит, я теперь всю жизнь должен кланяться?
– Довольно, – строго сказал Алексей Палыч, – не хватает ещё, чтобы мы с тобой поссорились.
Борис слегка обиделся, но промолчал. Он не понял, почему Мартышка кричала на Алексея Палыча, а не на него. Он ещё не научился понимать, что при ссоре двоих очень часто достаётся третьему, невиновному. Так же как сегодня на плоту попало Мартышке, хотя гнев Бориса был направлен на Лжедмитриевну.
Кроме того, мысли об утонувших продуктах постепенно, но неутомимо натягивали нервы всей группе. Бактерии ссоры плавали в воздухе невидимым облаком. Всем было обидно, что поход завершается, едва начавшись. Обида была общей, но растекалась она по разным каналам.
Как раз сейчас у костра Шурик ссорился с Валентиной из-за того, что отказался идти за водой.
Примерно в это время Гена не полез в воду отцеплять крючок, зацепившийся за камыш, а дёрнул с такой силой, что порвалась леска.
И даже Стасик и Чижик, устав от бесплодных поисков, перемолвились парочкой слов, совсем не относящихся к тому, чем они занимались.
После ухода Мартышки дело пошло побыстрей. Алексей Палыч и Борис не отвлекались на разговоры: впервые в жизни они искали грибы не для удовольствия, не ради грибного азарта, а с настойчивостью голодных людей. Это изменило психологию поиска. Алексей Палыч заметил, что глаза его стали зорче, безошибочно отсекали жухлые листья, световые пятна и другие «обманки». Зато почти полностью отключился слух – все органы чувств работали на желудок.
Кепка Бориса быстро наполнилась. Урожай состоял в основном из сыроежек с редкими, как сказал бы геолог, вкраплениями красных; белых грибов больше не попадалось.
Борис снял свитер, перетянул рукавами воротник; часа через полтора наполнился и свитер.
Когда Алексей Палыч и Борис вернулись к костру, все уже были там.
Стасик и Чижик сидели с понурым видом: они обшарили всё дно по линии переправы, но кошка их не вытащила ничего, кроме куска сети. Это говорило о том, что озеро посещалось браконьерами. Встретить браконьеров было бы просто прекрасно, но надежды на это не было; сеть оказалась давнишней, совершенно гнилой.
Мартышка, в соответствии со своим городским воспитанием, забыла, зачем пошла в лес, и принесла букетик цветов. Практичный Шурик заметил, что цветы очень украсят её могилу, когда она помрёт с голоду.
Гена поймал три небольшие плотвицы и два озёрных ерша, которые могли выглядеть рыбинами только под микроскопом.
И лишь Алексей Палыч и Борис принесли нечто существенное.
Целая куча грибов вызвала приступ оптимизма. Кто-то даже заметил, что в лесу не так уж и трудно прокормиться. Даже Шурик, центр управления которым помещался в желудке, поддался обману и побежал за водой.
Современная наука утверждает, что грибы на девяносто процентов состоят из воды. С этой точки зрения они скорее пригодны для умывания, чем для еды. Но ведь и в человеческом теле, даже в мозгу, воды больше, чем всего остального. Тем не менее мы о себе довольно высокого мнения.
Борис сам почистил грибы. Котелок заполнился с верхом и ещё осталось.
– Уварится, – сказал Борис.
Он оказался прав настолько, что это было уже излишним. По мере варки грибная куча оседала, таяла, словно состояла из снега. Чтобы хватило на всех, Борис подбавлял воды.
Калорий от этого не прибавлялось. Варево постепенно темнело, из серого становилось коричневым, приобрело цвет болотной воды и продолжало темнеть дальше.
Веник первым определил малосъедобность похлёбки. Он долго принюхивался к незнакомому запаху, затем потерял к нему интерес, чихнул и отвернулся. Раскинув своими собачьими мозгами, он решил, что эта забава вечно продолжаться не может и скоро хозяевам придётся достать что-нибудь съедобное.
– Ну скоро там?.. – спросил Шурик.
– Ты особенно не надейся, – утешил его Борис, – может, ещё и есть не станешь.
– Зря ты червяков выскребал, – заметил Шурик. – Было бы с мясом…
Никто не засмеялся. Все понимали, что юмор Шурика идёт из желудка. Между тем Алексею Палычу, по причине его технического образования, было поручено разделить последние полбуханки. Задача чисто геометрическая, но проводить перпендикуляры на хлебе оказалось трудней, чем на бумаге. Алексей Палыч волновался: за ним следили восемь пар глаз. Это были вовсе не те глаза, которые равнодушно наблюдают, как смахивают в ведро остатки хлеба со столов в школьной столовой. У него даже мелькнула мысль, что неплохо бы устроить в школе что-то вроде голодных дней – перестанут тогда швыряться кусками хлеба. Но тут же возникла мысль номер два: за одно только такое предложение его самого съедят как родители, так и начальство. И вторая мысль погасила первую.
Лжедмитриевна от своей порции отказалась.
– Елена Дмитриевна, этим вы никого не спасёте, – сказал Стасик.
Алексей Палыч отметил, что с сегодняшнего дня Стасик имя руководительницы стал выговаривать совершенно чётко. Не «Елена Дмитна» или «Елен Дмитрина», как раньше, а «Елена Дмитриевна», тщательно прожёвывая каждую букву.
– Хлеба я не хочу, – сказала Лжедмитриевна.
– И суп не будете?
– Попробую.
– Борька, – спохватился Шурик, – а ты плёхни туда рыбу. Генка, почисти её по-быстрому.
– Там и чистить нечего.
– Не хотите – я съем.
– Разварится, ты и не заметишь, – сказал Гена. – Пускай лучше Веник съест.
– Смотри, как бы самого Веника есть не пришлось. В некоторых странах, например, собак едят и не жалуются.
– Ты что, на самом деле смог бы?
– Думаешь, не вкусно?
– Я не про вкусно…
– А чего… – сказал Шурик. – Я, например, читал, что мы едим какую-то, может, миллионную часть из всего съедобного. Знаешь, как диверсантов готовят? Сбрасывают на парашюте в какие-нибудь джунгли… Никаких посёлков, может, на тысячу километров нет. А у него ни продуктов, ни воды, ни оружия, ни спичек, ни компаса. Только нож. И он должен выйти в определённое место. Мы бы с тобой через несколько дней загнулись. А его специально обучали и воду добывать, и всякую дрянь есть. Вода есть во всяких растениях, деревьях, он знает в каких. Питаться может змеями, ящерицами, насекомыми, разными личинками. Он знает, какие не ядовитые и как их найти. Даже червяков едят.
– Это я знаю, – сказал Гена. – Он-то идёт, а над ним вертолёт…
– Никаких вертолётов. Если он из джунглей не выйдет, его даже искать не будут. Так и называется: испытание на выживание. Понимаешь? Если кто не справится, то пускай погибает: значит – слабак, а такие не нужны. Но они почти все выходят, потому что направление умеют определять без ошибок. Если нет личинок, ищут всякие корешки, растения. Даже знают, какие цветы съедобны. Голодают, конечно, но зато в живых остаются. А уж когда вернутся, им сразу и тушёнку дают, и сахар, и колбасу – сколько хочешь.
– Врёшь! – сказал Гена. – Если долго голодал, есть много нельзя.
– Вру, – согласился Шурик. – Это я просто подумал, чего бы сейчас сам сожрал. А им дают куриный бульон и галеты. Тоже неплохо.
Рассказ о рационе диверсантов девочки выслушали без восторга.
– Обязательно ты какую-нибудь гадость придумаешь, – поморщилась Валентина. – Мне даже есть расхотелось.
– Могу твою порцию зарубать, – предложил Шурик. – Я товарища всегда готов выручить.
– Ешь мою, – сказала Лжедмитриевна.
– Вашу не буду. И вообще, я пока не очень голодный. Вот когда начну есть, то сразу проголодаюсь. У меня всегда так.
– Тогда не начинай, – посоветовал Стасик.
– Не могу, – вздохнул Шурик. – У меня характер такой – когда вижу, что кто-то ест, мне кажется, что у меня отнимают. Но ведь ем я, по-честному, не больше других?
– Не больше, – успокоил его Стасик. – Только говоришь много. У меня к тебе просьба: пока мы не выйдем, ты больше о еде ничего не рассказывай.
Алексей Палыч раздал куски хлеба, и все сразу стали их помаленьку прикусывать. Едва первый кусочек попал Шурику в рот, он сразу взвыл:
– Борька, скоро ты там?
Похлёбка, как это и положено, когда в ней варятся красные грибы, приобрела окончательный цвет – цвет дёгтя. Запах она издавала очень похожий на тот, что стоит в жаркий день над болотом. Кроме того, из-за сыроежек варево горчило. Если ещё добавить, что сварено оно было без соли, то можно догадаться, что похлёбка Бориса никому удовольствия не доставила.
– Для диверсантов, может, неплохо… – сказал Гена, с отвращением выхлебав свою порцию до половины.
Полностью съели свою долю только трое: Борис – как повар, он не имел права капризничать; Алексей Палыч – из солидарности с Борисом; Шурик – останавливаться, пока не покажется дно чашки, было не в его правилах.
Веник обследовал чашку, поставленную перед ним Валентиной, и, проворчав что-то насчёт глупых шуток, отошёл в сторону. Впрочем, в животе у него уже покоились сырые рыбёшки, которые он взял от Гены с большим недоверием: он ещё не забыл недавней истории.
– Ну что же, – сказал Алексей Палыч, – мне вспоминается, что в древности жили на земле племена собирателей. Они бы в этих местах прокормились. Но мы слишком цивилизованны, то есть – не приспособлены. Мне кажется, надо выбираться, и побыстрее.
– Столько готовились… – уныло сказала Марина.
– Что поделаешь. Положение очень серьёзное. Вспомним, что за четыре дня мы не встретили ни одного человека.
Алексей Палыч и сам не мог себе объяснить, как же так вышло, что в местах, по которым они прошли, не встретилось никаких следов человеческой деятельности. Вообще-то, для туристов это хорошо, да и для леса неплохо. Но очень уж необычно в наше шустрое время.
Однако следы всё же были. Ещё во время войны здесь действовал большой партизанский отряд. От тех времён остались уже еле заметные окопчики, почти сгнившие укрытия. Теперь война шла не внутри леса, а вокруг него. Воевали две солидные организации. Севернее Города это был единственный нетронутый крупный массив. По этой причине одна организация мечтала его вырубить. По той же причине вторая организация старалась его сохранить и сделать заповедник. Пока не удалось победить ни той ни другой. Поэтому и стоял лес без дорог, ибо дороги прокладывают не «запорожцы», а бульдозеры заготовителей.
Для туризма, повторим, это прекрасно.
Для голодных туристов – не очень.
– Что же будем делать?
Ребята смотрели на Лжедмитриевну.
– Решать будем вместе, – сказала она. – Высказывайтесь.
Начинать никто не хотел.
– Давайте тогда по алфавиту, – предложил Стасик. – А, Б, В, Г, Д и так далее. Кто у нас на «А»? Алексей Палыч. Но вообще-то, Чижик. Он – Андрей. Ещё и Шурик. Он – Александр. Что-то много на «А». Пускай Шурик и Чижик идут на «Ш» и «Ч». Годится?
Никто не возразил.
– Алексей Палыч?
– Я считаю, что надо выходить из леса кратчайшим путём. Но какой путь кратчайший, неизвестно. Карты у нас нет. Направление на запад или восток ничуть не хуже северного. Но мне кажется, что сейчас у северного появилось маленькое преимущество. Мы четыре дня шли на север и не встретили ни одной дороги. Должна же она когда-нибудь встретиться! Выйдем на дорогу – выйдем к населённому пункту.
– Кто на «Б»? Борис?
– Я как Алексей Палыч.
– Валентина?
– А я думаю: нельзя ли как-нибудь продолжить поход? Послать кого-нибудь за продуктами…
– Куда?
– Куда-нибудь… Если пойдут без вещей, то быстро вернутся.
– А если не быстро? А если не вернутся? – вмешался Алексей Палыч. – Я не знаю… Мне кажется, что в таком положении нельзя разделяться. Неизвестно, кому первому понадобится помощь.
– Ну а если мы выйдем завтра в какой-нибудь посёлок, – настаивала Валентина. – Купим продуктов и пойдём дальше.
– А кто возражает? – сказал Стасик. – Конечно, если завтра… Но Алексей Палыч говорит верно: посылать на деревню дедушке нельзя никого. Кто у нас дальше? Гена…
– Чего тут особенно рассуждать. Надо идти. А куда, по-моему, всё равно. Встретим посёлок, тогда и думать будем.
– Елена Дмитриевна, теперь вы…
– Вы уже сами всё решили, мне добавить нечего.
– Но хоть в какую сторону идти?
– Мне кажется, на север.
Вид у Лжедмитриевны был довольно унылый. Из этого Алексей Палыч сделал вывод, что рюкзак она столкнула нечаянно. И печалилась она сейчас не о рюкзаке, а о том, что прекращается поход и заканчивается её исследовательская работа.
– Марина?
– Я согласна с Алексеем Палычем и с Еленой Дмитриевной. С тобой я не согласна.
– Интересно, – сказал Стасик. – Я же ещё ничего не сказал.
– Всё равно не согласна.
– Ладно, – сказал Стасик. – Я тоже согласен с Алексеем Палычем.
– А я предлагаю идти прямо к «Гастроному», – заявил Шурик.
– Тебя пока не спрашивали. Чижик?
– Ж-железка… – сказал Чижик.
Немногословная речь Чижика, как обычно, требовала расшифровки.
– А он колоссально придумал! – сказал Гена. – От озера часа два хода до железки! А там обязательно выйдем к станции! Придётся переправиться обратно, но зато – верняк.
Действительно, почему-то мысли ребят были направлены только вперёд, в том направлении, в котором они двигались четыре дня. Все забыли об оставленной за спиной железной дороге. Даже Алексей Палыч забыл, хотя сам устлал полотно деньгами в размере четырёх кровных рублей.
– Тогда всё очень просто, – сказала Валентина. – Пускай за продуктами сходят двое. Дорога недалеко, они её не пройдут. Да и компас есть. Двое переправятся и сходят, а мы их здесь обождём.
– Я возражаю! – воспротивился Алексей Палыч. – Ведь мы уже решили, что группу разделять нельзя. Не вижу особой разницы – в какую сторону они пойдут. Сколько это займёт времени? Сколько мы их должны ждать? Предположим, что они выйдут к железной дороге. Можно идти налево, можно направо. Ну, об этом мы договоримся. Но на железной дороге бывают перегоны между станциями и в двадцать, и в тридцать километров. А это уже, если туда-обратно, не сутки и не двое. Я не говорю о том, что на таком длинном пути всё может случиться. Даже если не говорить о каких-то чрезвычайных обстоятельствах… Идут двое. Представьте, что один всего-навсего подвернул ногу. Идти он не может. Что же им делать и кто им поможет? От озера до железной дороги нет даже тропы. Где мы их будем искать в лесу? Мне кажется… Нет, мне не кажется, я совершенно уверен: единственный выход – возвращаться всем вместе.
– Двое переправятся за полчаса, – настаивала Валентина, – а мы все потратим полдня.
– Согласен, – сказал Алексей Палыч. – Мы сэкономим несколько часов. Ты даже забыла умножить их на два, потому что предстоит обратная переправа. Но зато мы можем потерять всё, если что-то случится с теми двумя.
Надо сказать, что, произнося свою горячую речь, Алексей Палыч немного забылся. Такая настойчивость была ему не по чину: он не был даже рядовым членом группы, а всего лишь рядовым иждивенцем. Но горячность его и логика подействовали на ребят. В нём чувствовалась заинтересованность. Так оно и было. Только заинтересованность совсем другого рода, чем думали ребята. Они решили, что он хочет во что бы то ни стало продолжить поход; Алексей Палыч во что бы то ни стало хотел закончить его. Сейчас такая возможность появилась; Алексей Палыч, грешивший любовью к процентам, оценивал её близкой к ста. Со станции он группу не выпустит. Он пойдёт на всё: объявит Лжедмитриевну сумасшедшей, группу неподготовленной или даже пошлёт телеграмму тому самому министру, у которого сейчас находился. В телеграмме можно написать, что группа выходит на маршрут, имея в своём составе тяжелобольных. Пускай удивятся. Пускай не поверят. Но проверять обязательно станут, и ребят задержат. А там видно будет…
Главное – вывести из лесу всех.
Ребята пошли в ловушку довольно охотно. Потеряют всего сутки, зато – с гарантией.
– Кто за? – спросил Стасик.
Проголосовали все, кроме Валентины и Лжедмитриевны.
– Вот и хорошо, – сказал Алексей Палыч голосом слишком бодрым для того, чтобы быть искренним. – Завтра пойдём, завтра и вернёмся.
– Назад мы возвращаться не будем, – послышался голос Лжедмитриевны.
Ребята уставились на неё в изумлении. Правда, она не голосовала, но все уже привыкли к тому, что она не вмешивается; тем более – в такой повелительной форме.
– Почему? – спросил Стасик. – Всё же решили…
– Назад возвращаться нельзя.
– Почему?
– Сейчас я тебе объяснить этого не могу.
Алексей Палыч понял, что наступил момент, когда авторитет Лжедмитриевны довольно сильно покачнулся. Он поспешил наклонить его ещё больше.
– Извините, – сказал он, – но это нелогично. Впереди – неизвестность, а вернуться – единственная возможность продолжить поход.
– Нелогично с вашей точки зрения, Алексей Палыч. Но вы же можете предположить, что я знаю то, чего не знаете вы.
Последняя фраза Лжедмитриевны ничего не сказала ребятам. Зато Алексей Палыч ощутил лёгкий холодок в предвидении новых инопланетных штучек и дрючек.
И уж совсем он растерялся, когда увидел, что Лжедмитриевна ему как бы якобы подмигнула; не то чтобы совсем подмигнула, но на мгновение левое веко её слегка приспустилось и левый глаз стал чуть меньше правого.
Но переводить разговор в инопланетное русло Алексей Палыч не собирался; нужно было бить по ясно видимой и понятной ребятам цели.
– Я не руководитель похода, – схитрил он. – Конечно, могу чего-то не знать. Но я человек взрослый, много имел дела с ребятами, своими учениками, и знаю, что объяснить им можно практически всё. Это зависит лишь от желания. Так объясните ребятам причину.
– Зато я руководитель, – сказала Лжедмитриевна и оглядела притихших ребят. – Я хочу всем объяснить, что в некоторых обстоятельствах я имею право решать единолично. Вот как командир у вас на войне…
Ухо Алексея Палыча цепко уловило словечко «у вас». Остальные оговорки не заметили. Видно, что-то изменилось в железной «мадам», если она стала оговариваться при «посторонних».
– И как руководитель, – продолжала Лжедмитриевна, – я решила, что назад мы возвращаться не станем. Почему – объяснять долго и не время. Скажу коротко: это опасно. Прошу группу на меня не обижаться. Это не просто моё желание, а самая настоящая необходимость. Это не значит, что остальные не имеют права высказывать свои мнения и советовать. В остальном всё остаётся по-старому. С утра пойдём, как вы решили вначале. Во сколько будем вставать?
– Елена Дмитриевна, – сказал Гена, – мне непонятно, почему назад опасно, а вперёд нет?
– Никто не гарантирует тебе безопасности впереди. Я об этом не говорила. Может что-то случиться, может – нет. Но если мы пойдём назад, то неприятности нам обеспечены.
– Какие?
– Я считаю, что говорить сейчас об этом не нужно. Так во сколько завтра подъём?
Ребята были слегка ошарашены. Кроме каких-то опасностей на обратном пути, о которых почему-то нельзя было сказать, их удивил сам тон. Это был тон решительного командира, что, вообще-то, было законно, но непривычно. С такой Еленой ребята ещё дела не имели. Они понимали, что она имеет право отдавать приказы, но не понимали, с чего это она вдруг перевернулась на сто восемьдесят.
Алексей Палыч увидел во всём этом гораздо больше. Прежде всего, он поверил Лжедмитриевне. Он вспомнил, что и на станции она говорила, будто он и Борис обратно вернуться не могут. Из этого можно было понять, что и тогда, и сейчас действовала одна и та же причина. Силы, запущенные в ход, были явно «не наши», и Лжедмитриевна или не могла, или не хотела с ними бороться.
Если она не хотела, то это выглядело странно: предложение Чижика давало возможность продолжить поход через сутки-двое. Правда, она могла догадываться о планах Алексея Палыча…
Если она не могла бороться, то это выглядело не только странно, но и преступно, учитывая заверения о «невмешательстве». О каком «невмешательстве» можно говорить, если человек, идя по своей земле, не имеет права выбирать направление?
И ещё заметил Алексей Палыч, что новый командирский голос Лжедмитриевны был уже не железобетонным. Несмотря на решительность и твёрдость, железо из него исчезло, хотя примесь бетона ещё оставалась. Можно даже предположить, что в нём появились намёки на человечность – нечто вроде земной суровости вместо инопланетного равнодушия.
Ещё несколько минут назад Алексей Палыч надеялся, что ребята взбунтуются и потребуют возвращения. Теперь, поверив в опасность обратного пути, он решил бунта не поддерживать.
Но никаких восстаний не намечалось. Ребята были дисциплинированными. А кто и что при этом думал, осталось тайной до поры до времени. До поры до времени…
Выходить решили с рассветом, как можно раньше.
Ребята, несмотря на пустые желудки, уснули быстро и почти одновременно.
Веник, чувствуя какой-то беспорядок в прошедшем дне, мучился в раздумьях, пытался осмыслить отсутствие любимого рюкзака, бродил возле стоянки, обнюхивая сложенные в котелок чашки и ложки. Он был, можно сказать, окружён спящими хозяевами, но отчего-то сегодня чувствовал себя одиноким.
Кое-где из палаток торчали ноги, но поговорить с ними не удавалось. Из одного чехла выглядывала шевелюра Алексея Палыча – пятидесятипроцентная по его стандартам. Борис высунулся побольше. Веник подошёл к нему, приведя в готовность мышцы хвоста и собираясь запустить его на полные обороты, но глаза Бориса были закрыты.
Веник покрутился на месте, улёгся, прикрыв нос лапой от комаров.
Прежде чем заснуть, он вздохнул одиннадцать раз.
Он не мог объяснить, как порой грустно и беспричинно тоскливо бывает собакам. И как в эти минуты собаке хочется, чтобы её кто погладил…
Совсем как человеку.
И даже больше.
Алексею Палычу снилось, что он плывёт через неширокую, но бурную реку.
Течение – бурное, со злыми упругими гребешками – наваливалось на правый бок. Мимо проносились округлые вершины камней; берега уходили назад более плавно, но группа ребят, шедшая по берегу, к которому стремился Алексей Палыч, безнадёжно удалялась. Почему-то вдруг на реке появились брёвна; они плыли против течения, толкали в левое плечо.
Во сне Алексей Палыч понимал, что это сон: стоит только открыть глаза, и он увидит себя в чехле, на подстилке лапника, рядом с Борисом. Он открыл глаза в первый раз и во сне понял, что не проснулся; группы уже не было видно, но река несла его всё дальше и дальше; брёвна продолжали толкать в плечо.
Алексей Палыч, сделав усилие, открыл глаза во второй раз, и река исчезла. Над ним начало прорисовываться серовато-синее небо, чётко очерченные контуры сосновых ветвей.
Рядом кто-то тихонько дышал и трогал Алексея Палыча за плечо.
– Веник, уйди, – пробормотал Алексей Палыч.
– Алексей Палыч, – послышался шёпот Веника, – мне нужно с вами поговорить.
Алексей Палыч резво приподнялся на локтях. Перед ним на коленях стояла Лжедмитриевна и осторожно тюкала пальчиками по его плечу.
– Я вас слушаю.
– Нас могут услышать. Давайте отойдём в сторону.
Алексей Палыч выбрался из чехла. Наверное, что-то важное хотела сообщить ему Лжедмитриевна, если подняла среди ночи. Лжедмитриевна направилась к озеру, и Алексей Палыч поплёлся за ней.
– Здесь нет комаров, – сообщила Лжедмитриевна.
– Уж не обо мне ли вы заботитесь? – поёживаясь от свежего ветерка, спросил Алексей Палыч.
– О вас.
– Странный метод заботы, – сказал Алексей Палыч. – В чехле у меня тоже комаров не было.
– Там могли услышать.
– Значит, у нас с вами теперь появились какие-то общие тайны?
– Сейчас появятся.
– Говорите, но побыстрей: мне холодно.
– Вы всё ещё сердитесь?
– Сердитесь – не то слово. Неужели вы думаете, что я в восторге от вчерашних событий.
– Но с вашей точки зрения, всё получилось к лучшему: поход заканчивается; вы с самого начала к этому стремились…
– Он ещё не закончен, – сказал Алексей Палыч. – И давайте договоримся: вы излагайте свою точку зрения, а свою я изложу сам.
– Перестаньте сердиться, Алексей Палыч, – попросила Лжедмитриевна. – В таком состоянии вам трудно будет меня понять. Кроме того, эмоции не способствуют доверию.
– Вы прекрасно знаете, я не доверяю вам с самого начала. А эмоции – это ваш хлеб, ради них вы сюда и прибыли.
– Мы с вами спорим, – сказала Лжедмитриевна. – Сейчас это не нужно.
Если бы Алексей Палыч был не спросонья, не замёрз и не встревожен новым фокусом, который, кажется, собиралась выкинуть «мадам», он бы заметил, что тон её необычно мягок, железа нет и следа, а от бетона остались мелкие крошки.
– Алексей Палыч, я решила прекратить поход.
– Именно поэтому вы запретили вернуться к железной дороге?
– Да. Я ведь имею право принимать такие решения единолично?
– С точки зрения ВАШЕЙ или НАШЕЙ?
– ВАШЕЙ.
– Формально – да. Но существуют положения, в которых опасно пользоваться формальным правом. Вы не можете не понимать, что кратчайший путь к населённому пункту – это путь назад. Почему же вы заставляете группу идти вперёд? Это, по меньшей мере, путь в неизвестность.
– Согласна, впереди – неизвестность. Путь назад – путь в никуда. Назад идти нельзя.
– Опять начинаются ваши загадки!
– Никаких загадок. Чтобы вы мне поверили, я скажу – продукты я вчера столкнула умышленно. Ребятам об этом говорить было нельзя: они бы не поняли.
– Я тоже не понимаю, – холодно сказал Алексей Палыч. – Я всё время требовал прекратить поход, вы отказывались. Теперь вы утопили продукты, до предела усложнили положение детей, говорите, что хотите закончить поход, и заставляете его продолжать. Где ваша любимая логика?
– Она на месте, Алексей Палыч. Группа осталась без продуктов… Это единственный способ прервать поход, ничего не объясняя ребятам.
– Вы могли просто приказать им вернуться, как вчера приказали идти вперёд.
– Я должна была бы это как-то объяснить.
– Вчера вы ничего не объяснили.
– Это разные ситуации. Когда были продукты, поход проходил нормально, то с какой стати его прерывать? Сейчас ситуация исключительная, объяснять ничего не надо. Выбор направления – право руководителя.
– Ну и выберите обратное.
– Это опасно, а для вас особенно.
– Для меня лично?
– Для вас и Бориса.
– Опять какие-то ребусы! – рассердился Алексей Палыч. – Что там, за это время мины расставили?
– Там всё осталось по-прежнему.
– В чём же тогда дело?
– Обратный путь для вас очень опасен…
– Да что вы всё твердите как сорока: опасен, опасен… Выходит, я уже по своей земле не могу ходить! Что же вы сказки рассказывали о каком-то невмешательстве?! Дети голодные – невмешательство, мы с Борисом впутываемся в какую-то историю, ходим полураздетые – тоже невмешательство! У меня такое ощущение, что я всё время хожу в дураках: чего-то не понимаю, чего-то не знаю… Вроде тупого ученика, которому и объяснять бесполезно. А я, как вам известно, учитель; моя профессия – обучать, а это потрудней, чем обучаться.
– Алексей Палыч, – сказала Лжедмитриевна, – я ведь сама всего точно не знаю. Знаю, что – невмешательство, знаю, что обратный путь опасен более всего для вас. Но я не могу знать предстоящие события: тогда исследование теряет смысл. Думаю, что в конце похода я буду знать больше, тогда расскажу…
Алексею Палычу показалось даже, что в голосе Лжедмитриевны звучит искреннее сожаление. Конечно, оно могло быть и притворным, чтобы утихомирить Алексея Палыча, чтобы он особо не бунтовал. Но ведь до сих пор без такого притворства она обходилась.
– Зачем мне это потом? – сказал Алексей Палыч, убавив громкость на двадцать два децибела. – Мне нужно знать, что делать сейчас.
– Идти вперёд, – вздохнула Лжедмитриевна. – Больше ничего не остаётся. Я уже жалею, что послали именно меня.
– Жалеете? Простите, но это ведь эмоция…
– Разве я сказала «жалею»? Очевидно, я употребила не то слово. Я уже говорила вам, что такие чувства известны нам чисто теоретически.
– Слушайте, – сказал Алексей Палыч, – а зачем всё-таки вы меня сюда пригласили? Неужели по ночам со мной разговаривать интереснее?
– Я хотела попросить вас, чтобы вы мне помогли.
– Чем?
– Тем, чтобы не мешали. Не нужно настраивать против меня ребят. Не уговаривайте их вернуться – это всё равно невозможно. Вы только всё осложните…
– Я?! – Алексей Палыч чуть не подавился собственным возмущением. – Это я, по-вашему, усложняю! Можно подумать, что я всё затеял!
– Забудьте всё, что было. Сейчас начинается новый этап.
– Ясно, – зловеще сказал Алексей Палыч. – Конечно, новый этап, новые трудности, новые наблюдения. Ведь это очень интересно – наблюдать, как будут выбираться из леса голодные ребятишки! Какие там у них будут эмоции?.. Может быть, кто-то погибнет геройской смертью – тогда совсем прекрасно… Ценная информация!
– Этот этап начала я, – сказала Лжедмитриевна. – По собственной инициативе.
– Этого ещё не хватало! Вашей инициативы! Если уж у вас ТАМ всё продумали… я не знаю, с какой целью… надеюсь – с гуманной… то, может быть, всё обойдётся. Всё-таки – коллективный опыт. А вы на Земле всего пятые сутки! Какая тут ещё инициатива?! Кроме того, ОНИ же всё слышат?
– Разумеется.
– И как ОНИ реагируют на вашу инициативу? Кстати, в чём она заключается?
– В решении прекратить поход.
– Разве вы не получили приказа?
– Я вообще с момента появления на Земле не получала никаких приказов.
– Так как же всё-таки они относятся к вашему решению?
– Не знаю.
– А почему вы его приняли?
– Мне захотелось.
– Что значит «захотелось»?
– Об этом я хочу спросить вас, Алексей Палыч. Вы должны лучше понять такое состояние. Я вдруг почувствовала, что хочу, должна, обязана – называйте как хотите – это сделать. Моё желание было сильней любых приказов, даже сильней меня, что в принципе невероятно. У нас такое просто невозможно. Вот тогда я и…
Тут Лжедмитриевна сделала паузу. Можно было подумать, что от волнения у неё перехватило горло. Но столь абсурдное предположение Алексею Палычу в голову прийти не могло.
– И… – поторопил Алексей Палыч.
– …и столкнула рюкзак. Это было неосознанное решение… какой-то импульс… Нельзя даже сказать, что я подумала и решила. Подумать… решить… для этого нужно время. Тут была короткая вспышка. Я сначала столкнула, а потом поняла, для чего это сделала. Что это такое, Алексей Палыч?
– Безобразие, – сказал Алексей Палыч.
– Я вас спрашиваю серьёзно.
– Наверное, это и был приказ. Вы получили его в такой форме.
– Нет, – твёрдо сказала Лжедмитриевна, – приказ был бы совершенно ясным и коротким. На вашем языке он уместился бы в четыре слова: «Столкни рюкзак в воду».
– И вы бы его выполнили?
– Конечно.
– Не задумываясь?
– Разумеется. Но теперь я задумываюсь и не понимаю, что всё это означает.
– Для вашего поступка была причина?
– Да…
– Какая?
– Этого я не хочу вам говорить.
– Не можете?
– Не хочу.
– Опять что-то новое… – сказал Алексей Палыч. – Но раз вы не понимаете, что означает ваш поступок, то вряд ли я могу вам помочь.
– Я не понимаю, ПОЧЕМУ я это сделала. А ЗАЧЕМ – совершенно ясно: мне захотелось, чтобы вы и Борис как можно скорей вернулись домой. Но вот ПОЧЕМУ мне захотелось – непонятно.
– А ребята?
– Это не важно.
– То есть как не важно?! – вскинулся Алексей Палыч.
– Они тоже вернутся, – сказала Лжедмитриевна небрежно, как отмахнулась.
Уж как-то очень ловко Лжедмитриевна сумела так всё повернуть, что теперь чуть ли не она нуждается в помощи. Если в её кажущейся искренности заключалась какая-то новая каверза, то разгадать её Алексей Палыч не мог. Но о главной своей задаче он не забыл.
– Вот и прекрасно. Я рад, что у нас с вами теперь общая цель – вывести ребят из леса, – заявил он тоном вполне деловым, не желая дальше скользить по рельсам мнимых эмоций. – Всё же мне непонятно, почему нельзя вернуться обратной дорогой. Если вы мне объясните, я буду вашим союзником на все сто процентов. Вы ведь этого добиваетесь?
– Господи, – сказала Лжедмитриевна, – ну как мне вам доказать?!
– Словами.
– Я сама не знаю почему. Я получила инструкции. Так это у вас называется? В них сказано, чего нельзя делать. Но там не говорится, что произойдёт в случае нарушения инструкции. Произойти ничего не может, потому что инструкции никогда и никем не нарушаются.
– Если их не нарушаете вы, то почему не могу нарушить я? Вот сейчас разбужу Бориса, мы сядем на плот, переплывём на ту сторону и выйдем на железную дорогу. Компаса у нас нет, но я всё же север от юга отличить смогу.
– Вы этого не сделаете.
– Вы нас свяжете? – не без ехидства спросил Алексей Палыч. – Согласно принципам вашего невмешательства?
– Вы сами не захотите уйти. Иначе зачем вы сами пошли с нами в лес без продуктов и одежды… Вы хотели помочь ребятам, когда всё шло нормально. Теперь вы тем более не уйдёте.
– Значит, ваша инструкция запланировала даже моё поведение и для этого случая?
– Не думаю, – со вздохом сказала Лжедмитриевна. – Ваша реакция заложена в вас самом. Этот случай инструкцией не предусмотрен, приказов я не получала. Во всём, что произойдёт дальше, виновата только я. Поэтому я и просила вас о помощи.
– Как же быть с Борисом? Я не имею права ничего от него скрывать: он – равноправный участник нашей авантюры.
– Борис и так меня не слишком любит.
Алексей Палыч подумал, что термин «не слишком» был, пожалуй, довольно мягок.
Но вслух высказываться не стал. Подобное правдолюбие было сейчас неуместным хотя бы потому, что никак не служило на пользу главному делу.
– Да и что не знает Борис из того, о чём мы с вами сейчас говорили? – сказала Лжедмитриевна. – Разве только, что я рюкзак столкнула умышленно. Можете ему сказать. Или как хотите…
Алексей Палыч мысленно пробежал по темам их с Лжедмитриевной беседы и осознал, что особенно нового он и в самом деле не узнал.
– Какой тогда смысл в этом разговоре? – спросил он. – Действительно, получается нелогично. И по вашей и по моей логике ночью полезней всего спать. Тем более когда в животе пусто.
– Смысла нет, если вы не поняли меня по-человечески.
– По-человечески? – удивился Алексей Палыч. – Да я со всеми разговариваю по-человечески, иначе просто не умею.
– Значит, виновата я, – сказала Лжедмитриевна. – Кажется, я уже поняла. Я не до конца откровенна. Нет откровенности – нет доверия.
– Логично, – согласился Алексей Палыч.
Лжедмитриевна повернулась и медленно пошла к стоянке. Отойдя на несколько шагов, она обернулась.
– Спокойной ночи.
– А? Да-да… спасибо… – произнёс Алексей Палыч в некоторой растерянности.
Ветерок, дувший вдоль озера, развевал его пятидесятипроцентную шевелюру. Под шевелюрой плавали ненужные в теперешнем положении мысли, в которых чёрный цвет Лжедмитриевниной души постепенно бледнел.
Утро наступило безрадостное, с какой стороны ни взгляни.
Ветер, дувший всю ночь, всё-таки нагнал дождя. Это был не из тех летних ливней, что, взорвавшись и пошумев, почти целиком остаются в кронах деревьев. Дождь лил не сильно, но настырно и без намёка на окончание.
Вчера палатки были натянуты без особой старательности – в складках скапливалась вода и местами просачивалась вовнутрь.
Ребята в палатках, подобно женщине в ящике, прокалываемом шпагами, извивались, чтобы на них не капало.
Но вылезать всё же не хотелось: снаружи их ничего хорошего не ждало.
– Подъём! Подъём!
Лжедмитриевна, энергичная и деловая, обходила палатки. Тех, кто не хотел вылезать, она вытаскивала за ноги наполовину. Вторая половина выползала сама, ибо по частям мокнуть хуже, чем полностью.
Алексей Палыч и Борис тоже вылезли из своих чехлов-коконов.
Вечером было ясно, и никто не догадался спрятать рюкзаки в палатки. Теперь всё отсырело. Штормовки насытились висящей в воздухе моросью. Они были пропитаны водоотталкивающим составом, но отталкивал он, очевидно, только нормальный дождь, а не сырость. Надевать их было противно.
«Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу» – так говорит восточная пословица. Мудрость её относительна, как и все категорические утверждения. Обеда, например, вчера вообще не было, ужин утонул в озере, а завтрак мог быть приготовлен лишь по методу диверсантов.
– Быстро собираемся и пошли, – сказала Лжедмитриевна.
– А порубать? – осведомился Шурик. – Мне лично всю ночь снилось, что есть хочется. Проснулся – и правда хочется.
– Ты же знаешь, что у нас осталось.
– Вот давайте и зарубаем.
– Я думаю, это надо приберечь на крайний случай, – сказала Лжедмитриевна.
– А я думаю, что сейчас как раз крайний, – возразил Шурик. – Хуже всё равно не будет.
– Надо хоть что-нибудь горячее… – сказал Алексей Палыч. – Хотя бы кипятку.
– Со сгущёнкой, – уточнил Шурик.
– Хорошо, – согласилась Лжедмитриевна. – Все собираются, Алексей Палыч и Боря готовят чай.
Борис мог сходить за водой и один, но Алексей Палыч пошёл вместе с ним. Он считал, что не имеет права ничего скрывать от своего соучастника. Борис выслушал сообщение о ночном разговоре. Возможно, в передаче Алексея Палыча кое-что потускнело, или Борис уже навсегда решил, что от Лжедмитриевны ничего хорошего ждать нельзя… Борис, как уже сказано, был человеком практическим.
– А что изменилось? – спросил он. – Стало ещё хуже. Как шли, так и пойдём. Только голодные…
– Мне кажется, что изменилась она сама.
– А может, она врёт.
– Зачем тогда ей было признаваться?
– Чтобы не идти назад. Может, у неё такое задание: посмотреть, как люди с голоду погибают.
– Это было бы слишком бесчеловечно, – возразил Алексей Палыч.
– Так она же не человек.
– Не знаю… – сказал Алексей Палыч… – Понимаешь, у меня ощущение… Доказать я тебе не могу.
– А давайте так: вы идёте вперёд, а я потихоньку смоюсь и переплыву. Доберусь до станции, наговорю там что-нибудь. Ну, скажу, что все погибают… Придумаю чего-нибудь по дороге. Вертолёт пошлют – это уж точно.
– Но она же сказала, что возвращаться опасно. Особенно для нас.
– Врёт, наверное.
– А если не врёт? Ты уже немного привык к этим… инопланетным делам… Не забывай, что их присылают к нам в одно мгновение… Я, как физик, этого не понимаю. Мало ли какие ещё могут быть фокусы… Может быть, возвращаясь, ты попадёшь в какое-нибудь непроходимое поле. Но даже без фокусов: твоё отсутствие заметят. Если она прикажет искать, ребята будут искать. А сейчас нельзя терять ни одного часа.
– Тогда давайте не терять, – сказал Борис, черпая воду. – Вообще, знаете, Алексей Палыч, если ещё когда-нибудь… если кто-то ещё прилетит… Я его чем-нибудь огрею.
– Боря, они ведь всё слышат.
– Поэтому я и сказал.
Борис поднял голову и погрозил кулаком серым, освинцованным облакам.
– Поняли, нет?
Облака не ответили. Мелкий дождичек сыпался из них – нудный, затяжной и гораздо более мокрый, чем ливень.
Специалистом по разжиганию костра в мокреть оказался всё тот же Чижик. Он наломал мелких сухих еловых веточек, содрал тонкую кожу с бересты и при помощи «пушки» Алексея Палыча разжёг небольшой огонь.
Несмотря на сопротивление Шурика, семь конфет «Старт» и восемь печенин делить не стали. В котелок высыпали полпачки чаю и вылили банку сгущёнки. Всем досталось по полторы кружки светло-коричневого варева, что никого не насытило, но немного согрело.
Мокрый Веник выписывал кренделя вокруг ребят – всех вместе и каждого по отдельности. Его собачий разум отказывался понимать, почему хозяева ничего не едят и не кормят его. По мнению Веника, человек и еда были неразрывно связаны, а как и откуда еда добывается – это уже не его дело.
– Можно, я дам ему одно печенье? – спросила Валентина.
Никто не возразил: все понимали, что одна печенина никого не спасёт. Веник не сопротивлялся: он прекрасно знал все производные от глагола «давать». Он уставился на Валентину и следил за каждым её движением; для него время как бы замедлилось. Валентина протянула руку к рюкзаку – час; достала полиэтиленовый мешочек – сутки; сунула руку в мешочек – месяц; достала – год. Валентина бросила печенину, и тут же время ускорилось. Веник поймал, проглотил, ощутил – доля секунды.
Шурик следил за всеми этими действиями, сглатывая слюну. Мысленно он был сейчас на месте Веника.
– Дай и мне мою долю, – попросил он.
– Тебе одному?
– Я же говорю – мою долю. Может, я идти не могу. Во мне калорий совсем не осталось.
– Не ной, – сказал Стасик. – Если будешь ныть, мы тебя будем немножко вешать. Нам и так несладко, а нытик для нас сейчас – самый опасный человек. Будешь ныть – пристрелим.
– А я тебя в упор не вижу!
– Прекратить разговоры! – сказала Лжедмитриевна. – Все шутки, подначки и остроумие – после выхода из леса. Стартуем через пять минут.
Алексей Палыч и Борис переглянулись. Борис – в том смысле, что такой Елены он ещё не видел, Алексей Палыч в том, что ощущения его не так уж и обманули.
Во всём плохом присутствует хотя бы капля хорошего. Рюкзак с продуктами тихо лежал на дне озера, но зато освободилась одна спина. Пока это была спина Валентины. Она шла налегке, и ей это не нравилось. Она по очереди приставала к ребятам, но никто своей ноши ей не отдал.
Алексей Палыч и Борис несли свой обычный тючок, но сильно потяжелевший от сырости.
Радости туризма в дождливую погоду заключаются не только в том, что туристов поливает из облаков. Любая ветка, любой куст охотно делятся накопившейся влагой. Поначалу штормовки её отталкивают, но потом это им надоедает. Сырость в одежде накапливается постепенно. Пока идёшь, да ещё с грузом, то это сравнительно тёплая сырость. Но стоит остановиться, передёрнуть плечами, изменить положение одежды на теле, и кожа начинает отдавать тепло ненагретым участкам одежды.
Свитер Бориса впитывал влагу, как промокашка. Пиджак Алексея Палыча продержался дольше, но, намокнув как следует, бережно хранил воду, а если отдавал её, то лишь вовнутрь, но никак не на землю.
Поскольку худа нет без добра, то добро заключалось в том, что сегодня комаров не было вовсе. Но так как добро тоже имеет обратную сторону, то появился лосиный клещ. Он пикировал на пятидесятипроцентную шевелюру Алексея Палыча, на затылки ребят, зарывался в волосы и ползал там, не кусая, но надоедая до крайности.
Пока шли сосновым бором, всё же удавалось как-то не цеплять ветви, но вот начался густой березняк, и душевая заработала вовсю.
Добро и тут не замедлило сказаться. Пересекая небольшую полянку, маленький пятачок, Алексей Палыч и Борис увидели нечто, похожее на сон. На полянке, совсем не скрываясь, стояли белые грибы. Их было много. Так много, как это грезится иногда грибникам: они мечтают об этом всю жизнь и мысленно «проигрывают» мечту примерно в таких словах:
«Иду, понимаете… ну, иду и иду… Попадается мало. Вижу – в стороне полянка. Думаю: свернуть не свернуть. Как будто меня что толкнуло – свернул. Выхожу на край, а там… Куда ни посмотри – шляпки, шляпки, шляпки… Все как на подбор! Не молоденькие, не старые, а самые средние – то, что надо. Думаю – как же это другие мимо прошли? А сам уже слышу – в стороне: „Ау! Ау!“ Поставил корзинку посередине и начал щёлкать. Думаю: только бы успеть, только бы никто не подошёл. Уже корзинка с верхом, а всё новые открываются. Ну, рубашку, конечно, снял, завязал рукава… Набил рубашку, больше собирать некуда. Что делать? Оставлять до слёз жалко: в жизни ведь такого больше не будет. А ничего не сделаешь, пришлось оставить. На другой день вернулся – шиш, всё обобрали. Но зато дорвался, вот уж дорвался! На всю жизнь запомню!»
Ребята тоже, конечно, видели эту полянку. Но никто из них не был грибником, да и грибы вчера себя довольно здорово скомпрометировали.
Забегая вперёд, надо сказать, что полянка эта виделась Алексею Палычу ещё долгие годы. Впоследствии он начал даже сомневаться – реально всё это было или во сне. Борис же, для которого собирательство смысла особого не имело, прошёл полянку спокойно и даже поддал один гриб ногой.
Лжедмитриевна, шедшая впереди, отступила в сторону и остановилась, пропуская цепочку. У каждого она спрашивала что-то. Дошла очередь и до Бориса с Алексеем Палычем.
– Как дела? – спросила она. – Сильно устали?
– Не очень, – сказал Алексей Палыч, остановился и тут же понял, что этого делать было не нужно: ноги сразу стали тяжёлыми, рубашка и брюки прилипли к телу холодным пластырем.
– А ты, Боря?
– Какая разница… – буркнул Борис. – А если я плохо себя чувствую, то что из этого?
– Давай я тебя подменю. Валентина понесёт мой рюкзак.
– Не нужно.
– Ну и хорошо, – неожиданно легко согласилась Лжедмитриевна. – Я всегда знала, что ты мальчик мужественный.
– Вы мне ещё отметку поставьте, – сказал Борис.
– Не стоит. Хватит того, что ты мне уже поставил. Держитесь, мальчики, я уверена, что скоро всё кончится.
Лжедмитриевна лёгким шагом ушла вперёд. «Мальчик» сорока пяти лет от роду смотрел ей вслед, недоумевая, отчего он вдруг так помолодел.
Борис фыркнул:
– Подлизывается.
– А смысл? – спросил Алексей Палыч. – Она-то уж от нас никак не зависит.
– Откуда мы знаем? Может, она ещё что-то придумала…
Друзья пристроили ношу поудобнее и пустились догонять остальных.
Да, так уж складывалась у них жизнь в последние две недели: то они кого-то догоняли, то кого-то прятали, то от кого-то прятались сами.
Часа через три безостановочного хода устроили небольшую передышку. Спрятаться от дождя было негде. Даже мощные разлапистые ели уже насытились водой; с них падали крупные тяжёлые капли. Поэтому остановились на открытом месте, сбросили рюкзаки, но даже не сели: если стоять, мокрая одежда не так липла к телу.
Мартышка подошла к Борису:
– Устал?
– Нормально.
– А я жутко устала, – вздохнула Мартышка. – Я внутри будто вся пустая. И немножко ноги дрожат. Ты не знаешь, от чего?
– От голода, от чего же ещё.
Ноги у Бориса тоже ослабли, но он в этом не признался.
– А ты сколько в жизни больше всего не ел? – спросила Мартышка.
– Чего? – не понял Борис.
– Голодал когда-нибудь? Сколько дней?
Мартышка не улыбалась, не пожимала плечами, не играла бровями, из голоса её исчезли многозначительные интонации. Перед Борисом стояла мокрая, голодная девочка с осунувшимся лицом. С такой девочкой разговаривать было нетрудно.
– Никогда я не голодал, – сказал Борис. – Часов шесть – самое большее.
– И я тоже. Дома у нас всегда еда стоит готовая – кто захочет, тот сам себе греет.
– А что ты больше всего любишь? – спросил Борис, и следует отметить, что это был первый вопрос, который он задал Мартышке впрямую.
– Ой, ты не поверишь! Я люблю манную кашу. На молоке.
– Смешно, – сказал Борис. – Я тоже. Только на молоке она или нет, я не разбираю.
– Когда мы вернёмся в город, – почему-то шёпотом сказала Мар… Впрочем, пожалуй, пора писать: сказала Марина, – ты придёшь ко мне в гости и мы будем есть манную кашу.
Борис с подозрением взглянул на Марину: опять она за старое? Она улыбнулась, но без того загадочного выражения, которое так раздражало Бориса в девочках.
– Я пошутила. Но в гости ты придёшь? Да?
– Посмотрим.
Борис тоже улыбнулся – в одну десятую силы, но для Бориса это было равносильно оглушительному хохоту.
Может быть, они ещё бы немного поговорили и обменялись ещё парой улыбок, но со стороны ребят, собравшихся кучкой, донёсся лёгкий шумок. Это Шурик затеял очередной скандал.
– Разделить и съесть, – настаивал Шурик.
Его уговаривали, говорили, что все в одинаковом положении, что это хоть ничтожный, но резерв, который может пригодиться ослабевшему больше всех; с таким же успехом можно было пытаться теннисным мячом пробить кирпичную стену.
– Тогда отдайте мне мою долю! – орал Шурик. – Во мне уже ни одной калории нет, а я больше всех вешу!
– Да отдай ты ему всё, Валентина, – сказал Стасик и довольно метко сплюнул на левую кеду Шурика.
– Сейчас – разбежалась, – сказала Валентина.
Она достала из рюкзака семь печенин и семь конфет «Старт», долго колдовала над ними на пенёчке, накрыв их от дождя своим телом. Веник крутился рядом, словно знал, что при делении семи на девять получается число иррациональное и ему что-то должно остаться от этой бесконечной дроби. Но досталось Венику на сей раз только облизать пень.
Алексей Палыч, Лжедмитриевна и Борис попытались отказаться от своей доли. Стасик заявил, что тогда тоже есть не будет. Остальные поддержали микроголодовку. Даже Шурик. После длительного раздумья он сообщил, что тоже как бы вроде этого…
Над полянкой грянул смех. На какое-то время у всех улучшилось настроение и самочувствие, как будто вдруг выглянуло солнце или с неба свалился ящик с тушёнкой.
Когда уже начали надевать рюкзаки, Шурику пришла в голову новая мысль. Как и люди в лесу, мысли Шурика бродили одними тропами: любая идея сводилась к тому, как бы облегчить себе жизнь.
– А зачем мы всё это несём? – спросил Шурик. – Еды всё равно нет, зачем нам чашки-ложки? Я вообще предлагаю выбросить всё лишнее и пойти налегке. Оставить палатки и спальники, остальное – на мыло. Даже рюкзаки можно бросить. Быстрее дойдём куда-нибудь.
– Мы же собирались продолжить поход, – сказала Валентина. – Купим продуктов и вернёмся в лес. Да и вообще: разве тебе не жалко всего? Ты что, никогда больше в поход не пойдёшь?
– Чего мы будем продолжать в такую погоду! Дома тоже неплохо.
– Значит, хочешь идти налегке? – спросил Стасик.
– Желательно.
– Валентина, возьми у него рюкзак.
Валентина подошла к Шурику и взвалила его рюкзак себе на спину.
– Ну что ты, что ты… – сказал Шурик, помогая Валентине просунуть руки в лямки. – У меня ведь тяжёлый. Справишься?
– Не твоя забота, – ответила Валентина и первой двинулась в лес.
Ни ребята, ни Лжедмитриевна больше ничего Шурику не сказали. Ему было стыдно. Немного. Но зато стало намного легче. Он понимал, что этого ему не простят. Но это будет потом. А легче стало сейчас. Но поскольку мыслями Шурика управлял желудок, а это не то место, где помещается совесть у человека, то не будем судить его слишком строго. Просто запомним, что его опасно брать в любые походы. Даже на сбор металлолома опасно брать Шурика.
«Как же они его проглядели, когда готовились? – подумал Алексей Палыч. – Впрочем, ничего удивительного. Из моих учеников многие живут двумя, даже тремя жизнями; имеют три лица соответственно: одно для дома, другое для школы, третье для приятелей».
После короткого отдыха идти стало ничуть не легче, даже тяжелее. Жалкими крохами желудок обмануть не удалось, наоборот, они только разбудили его. Алексей Палыч чувствовал себя так, будто из него вынули все внутренности, оставили только скелет и кожу; кожу – для того чтобы она ощущала холод мокрой одежды, скелет – для поддержания шеста, на котором висел груз.
И ещё раз подивился Алексей Палыч ребятам, которые не жаловались и не ныли, а шли вперёд и даже надеялись продолжить поход.
– Ты очень устал? – спросил Алексей Палыч.
– Так себе, – ответил Борис. – Вы-то, наверное, сильней устали…
– Почему?
– Ну… – сказал Борис, – так просто…
– Между прочим, в школе я иногда уставал больше. Ты знаешь, нервная нагрузка…
Алексей Палыч не успел объяснить своему ученику, что от нервного напряжения часто устают больше, чем от самого тяжёлого физического труда: он споткнулся. На этот раз Борис не смеялся. Он помог Алексею Палычу подняться, подал ему конец шеста.
– Чёрт знает что! – сказал Алексей Палыч. – Ты понимаешь, мне почему-то кажется, что ходить по лесу в очках просто смешно.
Борис промолчал. Мокрый, взъерошенный Алексей Палыч был совсем не похож на того учителя, которого он знал раньше. Этот выглядел похуже, но был почему-то ближе.
– Ты знаешь, – заговорил Алексей Палыч, когда они двинулись дальше, – вместо очков теперь стали делать контактные линзы. Они пристраиваются на глазное яблоко и…
Тут Алексей Палыч снова споткнулся, но на этот раз удержался на ногах.
– Вы лучше поменьше разговаривайте, – посоветовал Борис. – От этого только больше устанете.
– Пожалуй, ты прав, – согласился Алексей Палыч.
Первым бутылку заметил шедший впереди Шурик. Она стояла возле камня, и это был несомненный признак обитаемости здешнего мира. Бутылка была без наклейки, возраст её определению не поддавался. Призвали на консультацию Алексея Палыча, но тот только пожал плечами.
– Стекло практически сохраняется вечно. Её могли оставить и сто лет назад.
– Сто лет не могли, – возразил Шурик. – Это бутылка из-под воды, а раньше были не такие бутылки.
– Ты-то откуда знаешь? – спросил Гена.
– У меня отец жутко минеральную воду любит. А я посуду сдаю…
– Молодец, – сказал Стасик. – Ну а теперь вот что: потрепались и хватит – бери свой рюкзак.
– Да я ему не отдам, – сказала Валентина.
– Ну, тогда – у Марины.
– И я не отдам.
– Девочки, – сказал Стасик, – дело не в рюкзаке, а в воспитании человека. Если он сам не понимает…
Но никто так и не согласился уступить Шурику свою ношу. Шурик понимал, что как раз в этом и заключалось само наказание. Надо было бы ему извиниться, и его бы простили. Можно было даже соврать, что он пошутил, а теперь видит, что шутка слегка затянулась. Но он ничего такого не сделал, и с этого момента Шурик исчез, испарился как личность и превратился в балласт не только для группы, но даже для весьма покладистого Алексея Палыча.
Бутылка сделала своё дело: не более чем через час группа вышла на лесную дорогу. По виду её нельзя было сказать, что ею часто пользовались: в еле заметных колеях она заросла травой, между колеями успели вырасти скороспелые ольховые побеги; кое-где дорогу перечёркивали рухнувшие деревья – она была непроезжей не только для автомобиля, но даже и для телеги.
Но это уже не имело значения, ибо дороги, подобно рекам, имеют привычку впадать одна в другую и в конце концов приводят к людям.
Осталось решить, направо идти или налево. Поскольку в группе не было ни одного левши, разногласий не обнаружилось, и повернули направо.
Шурик заявил, что он пойдёт вперёд, на разведку. Никто и никак на это не отозвался. Все понимали, что начинается лёгкое повиливание хвостом, но вилять уже было поздно.
Идти по дороге было значительно легче. И вообще, с бутылки пошла полоса удач: сама бутылка, дорога, а теперь ещё и низкие грязные облака приподнялись над лесом, и в редких разрывах стало проглядывать солнце.
Веник тоже почувствовал перемену обстановки и настроения. Словно зная, что ребята теперь никуда не свернут, он убежал далеко вперёд. Он единственный не презрел Шурика и помахал ему хвостом, пробегая мимо.
Ребята шли час и другой, но дорога не менялась; иногда она спускалась в ложбинки, к небольшим ручьям, через которые были перекинуты сгнившие кладки, иногда поднималась на небольшие пригорки, но по-прежнему кругом стоял сплошной лес.
В лесу не было человеческого духа. Ничего не попадалось такого, чего человек никогда не швырнёт на пол своей комнаты, но охотно бросает в лесу: бутылки, консервные банки, обрывки бумаги, пачки из-под папирос или сигарет. Чистый лес, конечно, видеть приятно, само по себе это прекрасно, но у Алексея Палыча начали возникать некоторые сомнения: если поблизости живут люди, то какие-то следы в лесу они оставят.
Сомнения Алексея Палыча были тут же развеяны воплями Шурика. Он мчался навстречу группе и радостно орал:
– Деревня!.. Деревня!..
Веник тоже прискакал за ним вслед. И у него был возбуждённый и радостный вид. Он лаял, подпрыгивал и пытался лизнуть руку Валентины. Валентина подставила ему щёку, которую Веник с наслаждением облизал. На Шурика она, как, впрочем, и остальные, внимания не обратила. Не удалось Шурику спекульнуть на хорошей новости. Все прекрасно понимали, что если впереди деревня, то Шурик тут ни при чём, к ней выйдут и без его помощи.
Лес впереди посветлел, начал редеть. Ребята вышли на открытое место и километрах в полутора увидели деревню. Она расположилась на взгорке, были хорошо видны дома и сараи, стоявшие вольготно, не впритык друг к другу.
Дорога, заросшая травой, подорожником, одуванчиками, вела прямо к деревне.
Алексей Палыч надел очки и сразу разглядел, что с одного конца к деревне подходят столбы связи. «Как минимум – телефон», – с удовлетворением подумал он.
– Побегу занимать очередь в магазин? – спросил Шурик.
Очень уж хотелось ему хоть чем-то быть полезным для ребят. Но группа уже отринула его окончательно.
– Займи лучше на автобус, – посоветовал Стасик. – Для себя лично.
– Может быть, не ходить всем, а послать только за продуктами? – предложила Валентина.
– Нет-нет, – поспешно вмешался Алексей Палыч. – Деревня небольшая, в ней может и не быть магазина. Придётся покупать у местных жителей, а это гораздо сложнее. Потом, знаешь, как бывает в деревенских лавках, придёшь, а продавщица ушла корову доить или на свадьбу. Нет, пойдём вместе.
Алексей Палыч взглянул на Лжедмитриевну. Вот сейчас-то и нужна была её поддержка. Если, конечно, не наврала она ночью, что решила прекратить поход.
– Идём все, – сказала Лжедмитриевна.
Очевидно, Бюро прогнозов выполнило свою дождевую норму и теперь снова выпустило солнце на небо. Низкие серые облака сменились мощными кучевыми. Небо стало высоким и синим. Сверху лилось тепло. Мокрая одежда нагрелась и парила.
Деревушка была небольшая – домов пятнадцать. В ней и в самом деле могло не оказаться магазина. Но в какой русской деревне не найдётся молока и картошки для усталых и голодных прохожих?
Первым неладное почуял Веник. Из головы цепочки он перешёл в хвост и понуро плёлся сзади.
Мысленно Алексей Палыч был в деревне уже пятый день и потому неладное он почувствовал вскоре после Веника. Некоторое время ему удавалось кое-как себя уговаривать: не слышно петухов – нечего им орать в середине дня; не мычат коровы – пасутся они сейчас где-то в стороне; не слышно людских голосов – работают люди в поле…
Но, уже не доходя до деревни нескольких сотен метров, всё стало ясно.
Заросшая травой дорога перешла в заросшую травой улицу.
Группа медленно брела по центральной, и единственной улице. По бокам её стояли столбы с оборванными проводами. Повалившиеся палисады догнивали перед безглазыми домами. Кое-где в оконных переплётах поблёскивали осколки стёкол. Крыши домов поросли мхом ядовито-зелёного цвета или обрушились. Брёвна, из которых были сложены срубы, посерели, растрескались по торцам. Некоторые дома сильно покосились. А всякие сараюшки и пристройки для скота завалились, наверное, уже давно.
Лет уже пятнадцать, пожалуй, как бросили эту деревню.
А вот магазин здесь всё же имелся.
Один из домов был когда-то наполовину жилым. Над второй половиной висела жестяная вывеска в деревянной рамочке. Краской, бывшей когда-то синей, на ней кривоватыми буквами выведено «ПРОДМАГ» и нарисована не то ромашка, не то шестерёнка.
Дверь «продмага» вывалилась наружу.
Алексей Палыч обратил внимание на то, что именно у этого дома заканчивалась линия столбов. Положив свой шест на землю, он подошёл к дому и попробовал пальцем бревно сруба. Палец ушёл в гнилое дерево, как в торф. Покачав головой, Алексей Палыч осторожно наступил на дверь. Она выдержала, не провалилась. Пол кряхтел, но тоже выдержал. Лучше всего в помещении сохранились пустые полки, на которых когда-то хранились продукты. В приличном состоянии был и прилавок. Что надеялся тут найти Алексей Палыч? Ничего. Просто хотел убедиться, что полоса везенья кончилась, а робкий огонёк надежды был затушен чьим-то могучим дуновением.
И всё же он нашёл то, к чему так давно стремился.
Словно в насмешку, на стене помещения висел телефонный аппарат. Он и выглядел даже довольно прилично, будто кто-то специально посещал эту деревню, ухаживал за аппаратом, протирал его для того только, чтобы поиздеваться над Алексеем Палычем.
Алексею Палычу так хотелось, чтобы телефон зазвонил, что, если бы это случилось, несмотря на оборванные провода, он бы поверил. Но у телефона и трубки не было.
Алексей Палыч вышел на улицу. Ребята, скинув рюкзаки, сидели прямо на дороге. Во взглядах их было ожидание, словно Алексей Палыч мог вынести из лавки какие-то новости.
– Переселились уже давно, – сказал Алексей Палыч. – Переехали, наверное, на центральную усадьбу, в новые дома. Никто не хочет теперь жить без газа, без электричества. Конечно, в домах что-то осталось, но, сами понимаете, ничего съедобного. Может быть, в огородах сохранилась картошка… Хотя вряд ли: за такой срок она давно выродилась.
– Я сбегаю посмотрю, – поспешно отозвался Шурик.
Алексей Палыч не был уверен в том, сумеет ли Шурик отличить картофельную ботву от прочей зелени, и хотел сходить сам, но тут же вспомнил, что сейчас всего лишь начало июня.
– Не надо, – сказал он. – Я забыл, что в это время никакой картошки ещё не может быть. Давайте думать, что делать дальше.
– Идти, – сказал Стасик.
– Куда? Опять на север?
– Нужно искать дорогу, – сказал Гена. – Люди тут жили? Продукты им привозили? Сами они куда-то ездили? Должна быть ещё дорога.
– Точно, – сказал Стасик. – Они же отсюда по дороге ехали, а не по воздуху. Надо обойти деревню кругом.
Шурик опять заегозил, стал доказывать, что на разведку лучше всего послать его. Видно, калорий в нём оставалось ещё немало. Но услуги его отвергли.
– Ты вышел из доверия, – сказал Стасик. – Если бы здесь ходил автобус, тебя бы отправили домой. Гена, пойдём сходим.
Стасик и Гена ушли. Вернулись они через полчаса.
– Другой дороги нет, – сообщил Стасик.
– Надо было идти не направо, а налево, – сказал догадливый Шурик.
– Я всегда говорил, что ты умница, – мрачно сказал Стасик. – Что будем делать, Елена Дмитриевна?
– Кто плохо себя чувствует? Кто не может идти? – спросила Лжедмитриевна.
Никто не отозвался.
– Очень жаль, но ничего другого нам не остаётся: придётся вернуться и двигаться в другую сторону.
Где-то вдалеке возник и стал неторопливо приближаться басовитый гул.
– Ура! – заорал Шурик. – Трактор!
– Вертолёт, – сказал Борис.
Вдали над горизонтом возникла чёрная точка. Она неспешно приближалась, увеличивалась в размерах; уже видно было зелёное брюхо с иллюминаторами, слышен прерывистый, тарахтящий выхлоп двигателя.
Ребята повскакали на ноги.
Они размахивали руками, срывали с себя штормовки и крутили их над головами, кричали.
С вертолёта их, конечно, заметили. Но то ли лётчик оказался не слишком догадлив, то ли подумал, что его так приветствуют, хотя в наши времена вертолётам не удивляются даже младенцы…
Вертолёт пролетел над дальней околицей и невозмутимо стал удаляться.
– Дурак! – с обидой сказал Шурик.
Понурые ребята стали молча собираться в обратный путь.
Идти той же дорогой было противно, скучно и намного тяжелее, чем раньше. Теперь ребята несли не только свои рюкзаки, но и ещё груз какой-то безнадёжности. Они спускались в те же ложбины, поднимались на те же взгорки, и было ощущение, что они идут не то по кольцу, не то по бесконечной дороге.
Прошло уже больше суток с тех пор, как ребята нормально поели. Сидя на стуле, можно, конечно, голодать и месяц. Сколько можно голодать с рюкзаками за спиной, никто не знал. Не знал этого и Алексей Палыч, который начал подумывать, что Лжедмитриевна выбрала не лучший способ прекращения похода.
От того места, где вышли на дорогу, путь до деревни занял часа два. Обратный путь растянулся уже на три. Наконец появились знакомые две сухие сосны, лежащие поперёк дороги крест-накрест. Это означало, что вернулись к исходной точке, что потеряно пять часов и, главное, – много сил потрачено напрасно.
Лжедмитриевна, шедшая впереди, остановилась, сбросила рюкзак.
– Полчаса отдых, – сказала она.
– А может, не будем отдыхать? – спросил Стасик. – В деревне отдохнули, так потом ещё хуже стало.
– Все так думают?
– Все, – сказал Шурик. – Идти так идти.
– Одну только минутку, – попросил Стасик.
Он скинул рюкзак, направился к Чижику и прошептал что-то ему на ухо. Чижик согласно кивнул и тоже снял рюкзак. Затем они подошли к Валентине и, как она ни брыкалась, отняли у неё рюкзак. Потом с двух сторон подступили к Шурику.
– Руки… – сказал Стасик.
Шурик не сопротивлялся. Он послушно развёл руки, и рюкзак оказался на его спине.
Получив пинок сзади, Шурик невольно сделал шаг вперёд.
– Иди и не останавливайся, – сказал Стасик. – Ещё один фокус, и повесим на первой сосне.
– Ты ещё у меня получишь, – не слишком уверенно сказал Шурик.
– Договорились, – согласился Стасик. – А сейчас иди и не падай. Если упадёшь – пристрелим, чтобы не путался под ногами.
И снова потянулась заброшенная лесная дорога, снова приходилось перелезать через упавшие деревья и отмахиваться от комаров, которые после дождя сильно взбодрились.
Теперь впереди шёл Шурик. Словно постоянно ожидая пинка сзади, он ускорял шаг, и угнаться за ним было непросто. Вскоре он ушёл вперёд и скрылся из виду.
Алексей Палыч начал всерьёз беспокоиться. Ещё одна ночёвка в лесу и, значит, ещё одни голодные сутки могут оказаться не под силу ребятам. Да и для чего же он здесь? Ведь и пошёл он для того, чтобы сделать что-то в минуту тяжкую. Сейчас эта минута настала, а он безвольно влачится сзади и ничего не предпринимает.
Алексей Палыч попросил Валентину подменить его у шеста и догнал Лжедмитриевну.
– Мне кажется, – сказал он, – надо действовать решительнее. Если мы к вечеру не выйдем на нормальную дорогу или в посёлок, то кому-то надо идти за помощью.
– Я уже об этом думала. Но не к вечеру. Ребята сильно устали. Я наметила срок – два часа. Потом вы останетесь, а я пойду по дороге.
– Пойду я, – сказал Алексей Палыч.
– Но я выносливей и хожу быстрее вас.
– А я лучше сумею объясниться с людьми.
– Согласна. Правда, есть ещё выход – оставить всё и идти налегке.
– Это половина выхода. Мы не знаем, сколько ещё будет тянуться эта дорога…
Да, они не знали. Но скоро узнали. Минут через сорок дорога кончилась у опушки и пересеклась с нешироким просёлком.
У обочины, оперевшись спиной на рюкзак, сидел Шурик и вертел головой то вправо, то влево, надеясь увидеть что-нибудь на дороге. Она была проезжей, но не очень накатанной. Видно было, что пользовались ею не слишком активно.
Ребята, скинув рюкзаки, попадали на траву. Как-то само собой выходило, что идти больше никуда не нужно, а следует ждать. Тем более что опять предстоял выбор: направо или налево, но ошибаться больше никому не хотелось.
– Пошли бы тогда налево, давно бы уже здесь были, – заметил Шурик, обращаясь к кучевым облакам.
Никто ему не ответил: это было ясно и так.
Через несколько минут ребята, разморённые солнцем, уже спали. Уснул и Борис, положив голову на свой тюфячок. Алексей Палыч и Лжедмитриевна остались караулить.
– Вы не раздумали закончить поход? – спросил Алексей Палыч.
– Нет, – сказала Лжедмитриевна. – Я всё решила ещё вчера.
– А если они захотят купить продукты и вернуться? Пока ещё потеряны только сутки…
– Это может случиться. Я ещё не знаю, как их уговорить.
– Прикажите.
– Нелогично. И трудно придумать причину.
– Скажите, что нет денег.
– Деньги у Стасика, он знает, что денег достаточно. Я надеюсь на вас, Алексей Палыч. Постарайтесь что-то придумать. Я, конечно, тоже буду думать, но такой вариант не планировался, я к нему не подготовлена.
– А если бы меня с вами не было?
– Тогда и рюкзак бы не утонул…
– Как это понимать? – с удивлением спросил Алексей Палыч. – Опять я во всём виноват? Или я снова чего-то не понимаю?
– Алексей Палыч, – Лжедмитриевна улыбнулась на сей раз совершенно ясно, но улыбка вышла виноватой, – не донимайте меня вопросами. Мне и так нелегко: я даже ещё не знаю, что со мной сделают.
– А вот об этом вы начнёте думать, когда ребята будут накормлены, – строго сказал Алексей Палыч.
– «Сначала думай о товарище, а потом о себе»? – спросила Лжедмитриевна. – Это я уже поняла, это ценная информация.
Откуда-то издали донёсся тарахтящий звук.
– Вертолёт? – спросила Лжедмитриевна.
– Трактор, – сонным голосом отозвался Борис.
Алексей Палыч поднялся и вышел на дорогу. С дальнего пригорка, отчаянно пыля, спускался колёсный трактор с прицепом. Когда он подошёл ближе, Алексей Палыч своим тощим телом преградил ему путь.
Трактор остановился. Из кабины высунулся парень в вылинявшей армейской фуражке.
– Далеко до деревни? – крикнул Алексей Палыч.
Парень зашлёпал губами, но за грохотом мотора Алексей Палыч ничего не расслышал.
– До деревни!.. – заорал Алексей Палыч.
Скользнув взглядом по ребятам, разлёгшимся на обочине, тракторист заглушил мотор.
– Привет, дядя, – сказал он. – Чего нужно?
– Далеко до деревни?
– Это до какой?
– До самой ближней.
– А тебе зачем?
– Да вот… заблудились…
– А вы откуда?
– Из Города.
Парень присвистнул и с сомнением оглядел мятый, порванный пиджак Алексея Палыча, почти недельную щетину на подбородке.
– Деревни, дядя, у нас тут нет. У нас отделение совхоза. Километров двадцать отсюда.
– Подвезите нас.
– Не могу.
– Я заплачу, – поспешно сказал Алексей Палыч.
– Дело не в заплачу. Ты видишь – полный кузов комбикорма. Куда я его дену?
– А машины здесь часто ходят?
– Не так чтобы… Да их тоже порожняком не гоняют, вы уж лучше на своих двоих.
– Дети очень устали. Кроме того, они голодают уже… двое суток. Им просто не дойти. Должны же вы понять… У вас тоже, наверное, есть дети.
– Ещё не обзавёлся, – усмехнулся тракторист. – Но детей я уважаю. Только сам видишь – кузов под завязку.
– Тогда подвезите меня до посёлка.
– Это можно, – согласился тракторист. – Залезай.
Едва Алексей Палыч забрался на подножку, как почувствовал, что его дёргают за штанину.
– Привезите продуктов, Алексей Палыч, – попросила неугомонная Валентина. – Мы здесь подождём. Стасик!
Протирая сонные глаза, подошёл Стасик.
– Дай Алексею Палычу денег на продукты.
Алексей Палыч встретился взглядом с Лжедмитриевной. Она еле заметно кивнула. Он не понял – согласна она продолжать поход или просто хочет отобрать деньги. Но это не имело значения. Алексей Палыч уже знал, что сделает. Он взял у Стасика пакет с деньгами и уселся в кабине.
– Только никуда не уходите! – крикнул он ребятам. – Поехали, – сказал он трактористу.
– Поехали… – проворчал тракторист. – Это тебе не «жигуль».
Он слез, шнуром запустил пускач, залез в кабину, завёл мотор, и группа скрылась в облаках пыли.
В кабине трактора было шумно, как в кабине трактора. Разговаривать нормально невозможно, приходилось кричать.
– Вы сможете съездить за ребятами? – крикнул Алексей Палыч.
Парень помотал головой.
– А кто сможет?
– Спроси у заведующего!
– Где он находится?
Парень пожал плечами. Алексей Палыч понял, что соревноваться с мотором бессмысленно, и умолк.
Показались дома посёлка – несомненно жилые: одноэтажные имели ухоженный вид; присутствие людей в двух четырёхэтажных домах выдавали простыни, рубашки и прочее бельё, развешанное на балконах. Впрочем, на улицах сейчас никого не было, кроме ребятишек.
Проехали мимо одноэтажного кирпичного здания, разделённого вывесками на две половины – «Магазин» и «Столовая». Дверь магазина была перечёркнута железной полосой, замкнутой на замок; дверь столовой оказалась открытой. Первое обстоятельство очень понравилось Алексею Палычу, а в сочетании со вторым пока всё складывалось прекрасно.
Парень приостановил трактор возле небольшого домика.
– Спроси в конторе, папаша. Может, он там.
– Спасибо, – сказал Алексей Палыч. – Я что-нибудь должен?
Парень засмеялся. Видно, современный обычай брать деньги за мелкие услуги ещё не докатился до этих краёв. А может быть, учитывая плачевный вид Алексея Палыча, сработал старинный принцип «с нищих не берём».
Алексей Палыч поднялся на три ступеньки и вошёл в помещение конторы.
В первой комнате за сдвинутыми столами сидели друг против друга две женщины и проигрывали на счётах обычную бухгалтерскую мелодию.
– Мне бы заведующего… – робко сказал Алексей Палыч, сознавая убожество своего внешнего вида.
Внешний вид был оценён как положено.
– Сезонников не берём, – сказала одна из женщин.
– Да я не сезонник… – начал было тянуть Алексей Палыч и тут же рассердился на себя. – Группа туристов попала в тяжёлое положение, – сообщил он суровым тоном. – Нужно оказать им помощь.
– А при чём тут мы? – спросила вторая женщина и откинула одну костяшку на счётах.
– Здесь все при чём, все люди… – туманно, но достаточно грозно заявил Алексей Палыч. – Там дети!
Первая женщина вздохнула и тоже откинула костяшку на своих счётах.
– У меня их трое. Там он, – указала она на дверь во вторую комнату. – Только если вы насчёт работы…
Алексей Палыч постучал в дверь и вошёл, не дожидаясь ответа.
Заведующий сидел за столом и вписывал что-то в разграфлённый на клеточки лист бумаги. Был он чем-то похож на того директора школы, которому Алексей Палыч пытался рассказать правду. На сей раз Алексей Палыч в откровенности лезть не собирался. Но даже если всё пойдёт гладко, кое-что объяснить будет трудно.
– Здравствуйте, – сказал Алексей Палыч. – Не обращайте внимания на мой внешний вид, я прямо из леса.
– Да, – согласился заведующий, – видик у вас – будто корова жевала. Кто же вы будете?
– Я учитель, – сообщил Алексей Палыч. – Вот мои документы.
От паспорта заведующий не отказался. Он просмотрел его очень внимательно.
– Далековато вы забрели от Кулёминска…
– Мы шли не из Кулёминска. У нас, понимаете, туристский поход. Теперь мы попали в тяжёлое положение. Нужна помощь.
– А при чём тут я?
– Там дети… – сказал Алексей Палыч. – Семь человек детей и двое взрослых, считая меня. Все без пищи уже около двух суток.
– Какая вам нужна от меня помощь?
– Необходимо доставить их сюда, накормить. Дальше посмотрим…
– Где вы их оставили?
– Там знаете… такая лесная дорога… Сначала мы повернули направо, попали в заброшенную деревню, потом вернулись, вышли на просёлок… Там они сейчас ждут.
– Ясно, – сказал заведующий, – вы вышли на Калинковский хутор. Поверни вы налево – через полчаса были бы на дороге. Разве у вас не было карты?
– Потерялась.
– А продукты тоже потерялись?
– Утонули при переправе.
– Странно. Целый мешок несчастий. Вы – начальник?
– Не совсем. Я как бы сопровождающий…
– Как бы… – задумчиво сказал заведующий. – Я вот думаю, что мне вас доставить не на чем. У меня всего три бортовых машины, и все в разгоне. Вернутся поздно.
– А нельзя ли на тракторе, с которым я приехал? У него большой прицеп.
– На тракторе… – заведующий поднял телефонную трубку. – Дай мне ферму. Алё, у вас там Семён разгрузился? Как разгрузится, пускай подъедет к конторе.
Заведующий положил трубку и пришлёпнул ладонью по столу.
– Всё. Посмотрим на ваших детей, какие они из себя. Деньги имеются?
– Да, – сказал Алексей Палыч и похлопал себя по карману, где лежал плотный конверт.
– Очень хорошо. Столовая работает до девятнадцати, магазин откроется в шестнадцать часов.
И вот теперь начиналась самая трудная часть разговора.
– Лучше бы он совсем не открывался, – вздохнул Алексей Палыч.
– В каком смысле? – удивился заведующий.
И тут Алексей Палыч ступил на тропу недомолвок и мелких увёрток. Он понимал, что на фоне жёваного пиджака, помятой внешности и порванной кое-где одежды все его доводы будут выглядеть одинаково несолидно – будет ли он говорить правду или устраивать слалом на трассе извилистой лжи. Он просто надеялся, что заведующий поверит без особых доказательств, и выпалил сразу самое главное:
– Нам необходимо вернуться в Город.
– На здоровье, – сказал заведующий. – Завтра в десять утра пойдёт автобус. До электрички километров сорок. Завтра будете в Городе.
– Ребята не захотят возвращаться. Они, скорее всего, решат закупить продукты и продолжать поход.
– Опять же – на здоровье. Закупайте и продолжайте.
– Этого делать нельзя, – сказал Алексей Палыч. – Понимаете, в группе с самого начала всё шло как-то не так. То спички пропали, то мазь от комаров, то карта. Наконец – продукты. Поход не сложился, как говорят. В группе начались конфликты, трения. При такой обстановке идти дальше нельзя…
– Так не идите, пускай командир даст распоряжение вернуться.
– Это не так просто, – сказал Алексей Палыч. – Решение надо как-то мотивировать. А мои соображения – это только мои соображения. Кроме того, руководитель не я, а другая девушка… – сказал Алексей Палыч и не сразу понял, отчего это вдруг заведующий расплылся в улыбке.
– Пускай другая девушка и прикажет, – весело сказал заведующий.
– У неё тоже мало оснований.
– Ну знаете, в ваших основаниях мне не разобраться. Вы что-то не договариваете?
– Не договариваю, – честно сказал Алексей Палыч. – Но я просто прошу вас мне поверить, как учителю… Группу нельзя пускать дальше.
– Но я-то что смогу сделать?
– Вы можете приказать не открывать магазин. Поедим в столовой.
– Приказать… – усмехнулся заведующий. – Могу сказать Клавке, чтобы не выходила. Она только рада будет. Вам это поможет?
– Очень. Но это не главное. Нужно получить какое-то сообщение из Города, что-то вроде приказа возвращаться.
– В Город вы позвонить не можете. У нас местная линия.
– Я не собираюсь звонить, – заявил Алексей Палыч. – Если уж у нас с вами пошёл честный разговор, то никто такого сообщения из Города послать не может: там совершенно не знают обстановки. Это сообщение я напишу сам…
– Ясно, – сказал заведующий. – Липовая телефонограмма. Я в этом участвовать не буду. Завтра же об этом будет известно по всему району. Допустим даже, что я вам верю, но вы уезжаете, а я остаюсь. И мне с этими людьми работать.
– Я вас не прошу ничего сообщать или подтверждать. Скорее всего, никто, кроме ребят, об этом не узнает. Я просто прошу вас молчать, если при вас об этом зайдёт разговор.
– Да врите сколько хотите, – сказал заведующий и оглядел Алексея Палыча, словно видел его впервые. – Слушайте, а вы на самом деле учитель? В паспорте ведь этого не написано…
– Мне трудно вам доказать. После всего сказанного честному слову вы можете и не поверить…
– Могу, – согласился заведующий. – А вот в кулёминской школе уборщицу как зовут?
– Ефросинья Дмитриевна! – с торжеством выпалил Алексей Палыч.
– Верно! – обрадовался заведующий. – Она родом с Калинковского хутора. А директор школы у вас кто?
– Брыкин Илья Иванович.
– Куда же Костомаров делся?
– Ушёл на пенсию.
– Тоже верно, – сказал заведующий и подмигнул Алексею Палычу. – А ты говоришь – не написано…
Под окном, грохоча, остановился знакомый трактор с прицепом. Заведующий поднялся из-за стола и вышел на улицу. Алексей Палыч, приосанясь, прошёл мимо бухгалтерш, но не удостоился даже поднятия головы ни той ни другой.
– Как ты его уговорил, батя? – прокричал тракторист, когда Алексей Палыч уселся справа от него.
– Дети! – крикнул Алексей Палыч.
– Точно, – согласился парень. – Даже дорожный знак есть такой. Ты не думай, что я жлоб какой. Без разрешения не имею права.
На этот раз ребята не спали. Завидев трактор ещё издали, они стали подниматься и подтаскивать рюкзаки поближе к дороге.
Тракторист развернулся и, не глуша двигатель, крикнул:
– Вали всё в прицеп! На борта не садиться!
Перевалив рюкзаки в кузов, ребята забрались и уселись прямо на дне прицепа. Там ещё оставалось достаточно комбикорма, и влажная одежда быстро набрала серо-коричневой пыли. Из солидарности, не желая выделяться, Алексей Палыч тоже залез в прицеп. Комбикорм не украсил и его. Но грязновато-истощённая оболочка учителя сохраняла в себе прежний ум. Подпрыгивая на досках днища, Алексей Палыч напряжённо думал. Что-то не нравилось ему в этой липовой телефонограмме, как-то неубедительно всё выглядело. Кто и с какой стати должен её сюда прислать?
Прицеп подпрыгнул. Алексей Палыч оторвался от днища, повисел в воздухе, приземлился на пятую точку и – придумал! Всё было просто, логично, неоспоримо и абсолютно однозначно. Не сваливая на какое-то неизвестное ему городское начальство – он даже не знал, как зовут директора школы, – Алексей Палыч решил принять удар на себя. Каковы будут последствия для него лично, он не загадывал. Кроме того, ему было заранее стыдно. Но это придётся пережить.
Итак, Лжедмитриевна, если не врёт, сделала половину дела. Он доведёт его до конца. Тракторист подвёз ребят прямо к столовой. Пока выгружали рюкзаки и выгружались сами, подошёл заведующий. Он постоял, посмотрел и направился к Алексею Палычу.
– Это и есть ваши голодающие?
– Они самые. Огромное вам спасибо. Я не знаю, дошли бы они сами…
– Дошли бы, – сказал заведующий. – Хотя видик у них тоже не очень. Можно было, конечно, оставить груз… Или – солдат оружия не бросает?
– Вроде того… – согласился Алексей Палыч.
– Магазин сегодня не откроется. Но вот завтра – не знаю как быть.
– Ничего не нужно, – поспешно сказал Алексей Палыч. – И никаких телефонограмм. Я нашёл другой выход.
– Ну и прекрасно. Ночевать здесь будете, наверное? У нас тут что-то вроде общежития… так… времянка – строители жили. Вон там, возле водонапорной башни, видите? Ночуйте, там не заперто. Я скажу, чтобы вам к вечеру молока поднесли. Ведра хватит?
– Большое спасибо. Но может, не стоит?
– Спасибо скажете, когда попьёте. Вернётесь в Кулёминск – привет Ефросинье. Идите подкрепляйтесь. Вещи можете оставить здесь: у нас не только у чужих, у своих не воруют.
Заведующий сел в кабину трактора и укатил в неизвестном направлении.
Лжедмитриевна и ребята стояли у двери столовой и ждали Алексея Палыча. Один лишь Шурик убежал «занимать места», хотя в столовой было совершенно пусто.
Когда вошли в помещение, оказалось, что довольно пусто и в меню: нечто красноватое под именем «борщ», кругловато-сплюснутое под названием «зразы» и кисель праздничного красного цвета.
Шурик первым оказался у раздачи.
– Половинку? – привычно спросила девушка-раздатчица.
– Два полных.
Девушка поболтала в котле черпаком, налила две тарелки и плеснула в них по восемь молекул сметаны.
– Зразы с рожками? с гречей?
– С рожками и с гречей! – сказал Шурик.
Шурик отнёс два полных обеда на стол, вернулся за хлебом и киселём. Он уселся и начал есть первым. Это была его очередная ошибка. Больше за стол к нему никто не подсел.
Алексей Палыч думал, что ребята набросятся на еду жадно, и даже хотел их предупредить, чтобы они не брали помногу для первого раза. Но ребята слишком переутомились и переголодали. У них было уже то состояние, когда чувство голода притупляется, оно придёт позже. Сейчас же они довольно лениво съели по одному первому, а два вторых кое-кто не доел. Алексей Палыч и Лжедмитриевна удовлетворились нормальными обедами.
– А Венику? – сказала Валентина. – Алексей Палыч, можно я возьму для него два вторых?
– Это собаке, что ли? – спросила раздатчица. – Вот у нас объедков ведро полное. Бери. Или он у вас объедки не ест? У нас к бригадиру брат приезжал с собакой – дог называется. Так он ей какао варил…
– Наша всё ест, – гордо сказала Валентина.
Веник, лежавший у открытой двери, всё слышал и понимал. Неизвестно, в каком обществе он воспитывался, но у него, видно, врождённая деликатность. Когда Валентина вынесла и вывалила ему груду объедков, он не набросился и не закопался в этой куче, а стал ходить вокруг и выбирать, что повкуснее. Время от времени он обводил взглядом окрестность и ворчал в пространство. Помаленьку в дело пошло и то, что похуже. Груда не быстро, но неуклонно уменьшалась.
Существуют в природе животные, которые могут вместить в себя больший объём, чем их собственный. Змеи, например. Возможно, в Венике текли капли змеиной крови: груда всё таяла, пока не растаяла до нуля. Веник слегка раздулся, но не настолько, чтобы вместить в себя всю еду. Если бы сейчас каким-то образом разделить Веника и съеденные продукты, то не получилось бы по объёму прежней груды и прежнего Веника. Таким образом выходило, что закон сохранения вещества в системе «Веник – еда» не действует, и, будь у Алексея Палыча поменьше забот, как физик он обратил бы на это внимание.
Алексей Палыч подошёл к девушке и расплатился за всех.
– Туристы? – спросила девушка.
– Да, вот идём… – ответил Алексей Палыч неопределённо.
– Напишите нам в жалобную книгу.
– У нас нет жалоб! – удивился Алексей Палыч.
– А вы благодарность напишите. Нам все приезжие пишут. Вот, посмотрите.
Девушка подала ему тетрадь, и Алексей Палыч скользнул взглядом по первой странице. Записи были неумолимо хвалебными:
«Ели очень вкусные зразы. Спасибо».
«Борщ очень понравился. Спасибо повару т. Мелентьевой».
«Очень хорошо приготовлены зразы. Вкусно и питательно. Спасибо».
«Борщ и кисель приготовлены хорошо».
Заглянув на последнюю из заполненных страниц, Алексей Палыч обнаружил там те же зразо-кисельные аплодисменты и, не мудрствуя, написал: «Борщ, зразы и кисель очень понравились. Спасибо товарищам».
– Что будем делать, Алексей Палыч? – спросил Стасик.
Кажется, управление группой постепенно переходило к Алексею Палычу. Он знал, что это не надолго – до утра, не более.
– Очевидно, мы здесь заночуем? – сказал Алексей Палыч. – Вы согласны, Елена Дмитриевна?
Лжедмитриевна, ничего ещё не знавшая о планах Алексея Палыча, тем не менее согласилась довольно охотно.
– Разумеется. Сегодня мы никуда не можем идти.
– Нам предоставили дом для ночлега, – сообщил Алексей Палыч. – Идёмте, я знаю, где он.
– А когда в магазин? – спросила Валентина.
– Он сегодня закрыт. Откроется завтра.
– А автобус сюда ходит? – спросил Стасик.
– Будет завтра в десять утра.
– Нам бы этого придурка отправить… – Стасик кивнул на Шурика.
– Это я не знаю, – сказал Алексей Палыч. – Это решайте сами. Но всё равно – завтра. Пойдёмте.
Было уже часов около шести вечера, когда подошли к бараку-времянке. Внутри на дощатом щелястом полу стояло штук двадцать кроватей с сетками. Возле каждой кровати расположилась тумбочка. Где откопал завхоз эти тумбочки, Алексей Палыч понять не мог. Не иначе, в его распоряжении имелась машина времени, ибо за такими тумбочками нужно было посылать в начало нашего века. Но на некоторых кроватях сохранились матрацы, у ребят имелись спальники, и устроиться можно было почти как дома. Правда, не ради таких ночлегов уходили они в поход, но тут уж ничего не поделаешь. Денёк можно и потерпеть…
«Это они так полагают, что денёк…» – подумал Алексей Палыч, ощущая себя вовсе не спасителем, а самым настоящим предателем.
Ребята начали устраиваться. Спальники оказались влажными, и их пришлось развесить снаружи для просушки. Одежда уже высохла на теле, в ней можно было спать на матрацах. Ну а насчёт подушек после таких испытаний говорить было просто смешно. Не успели устроиться, вошла женщина в белом халате с ведром, накрытым марлей.
– Здравствуйте, – сказала она, – парного молочка не желаете?
Все желали, да ещё как! Мигом появились кружки. Ребята черпали прямо из ведра тёплое молоко, пили, причмокивая, как телята, и вот тут-то пришла вторая волна голода, и всем опять захотелось есть.
– Я сбегаю в столовую за хлебом? – предложил Шурик.
– Беги, – сказала Стасик.
– Тогда вы меня не отправите?
– Отправим. Ребята, чего резину тянуть? Давайте прямо сейчас проголосуем. Отправляем его завтра? Кто за?
Все ребята подняли руки, даже Борис, забыв, что он как бы гость.
– Алексей Палыч, а вы?
– Да я всё же человек посторонний…
– Никакой вы не посторонний, – заявил Стасик. – Где бы мы сейчас были, если бы не вы! И «пушка» ваша всю дорогу работала…
Сам того не зная, Стасик вонзил в Алексея Палыча тупой и зазубренный кинжал. Это просто нестерпимо, что его признали своим именно сейчас. Никто ещё не знает, что приготовил им «свой». Проделки Шурика по сравнению с задуманным – добродушные шутки.
– Конечно, Шурик вёл себя не вполне достойно, – сказал Алексей Палыч. – Но я не имею права его судить. Я воздерживаюсь.
– А вы, Елена Дмитриевна?
– Голосовать я не буду. Я могу утвердить или не утвердить ваше решение.
– Ну и как же вы?
– Я утверждаю.
– За что вы его так? – спросила доярка, улыбаясь.
– Он знает за что.
– А вы простите…
– Предателей не прощают!
– Да какие ещё из вас предатели. Дети – они не предатели и не герои, а просто дети. Я так думаю. Вот вы поспите, а утром опять всё обсудите на свежую голову. Я вам утром ещё молочка принесу. Только мы утром рано встаём. Я вот тут, в уголке поставлю.
Доярка ушла, попрощавшись. Борис, взяв у Алексея Палыча рубль, побежал за хлебом, но когда он принёс две буханки, в ведре оставалась только его порция. Тем не менее буханки съели. Без Шурика. Он объявил голодовку. Минут через пятнадцать ребята уже спали. Уснул и Борис. Лжедмитриевна сидела на своей кровати, смотрела на Алексея Палыча и, кажется, ждала от него каких-то сообщений.
– Давайте выйдем, – сказал Алексей Палыч.
Лжедмитриевна послушно поднялась и направилась к двери. Алексей Палыч хотел было разбудить Бориса, чтобы для него не было завтра никаких неожиданностей, но пожалел. Борис спал в неудобной позе, чуть ли не поперёк кровати, и был похож на солдата, свалившегося на поле боя. Алексей Палыч за ноги развернул его вдоль матраца, но он даже не шевельнулся.
Алексей Палыч вышел вслед за Лжедмитриевной и раскрыл было рот, чтобы поведать о задуманной им диверсии. Он всё ещё сомневался в Лжедмитриевне и боялся, что она всё может испортить в последнюю минуту. Он не решался предсказывать её поведение – мало ли какие ещё имелись у неё в запасе инопланетные фокусы…
Итак, он раскрыл рот, но тут же его закрыл. Во двор, который и двором было назвать нельзя, потому что он был не огорожен, входили двое. Впереди шёл знакомый тракторист, но уже без армейской фуражки, а в рубашке, разрисованной крупными ромашками, в расклешённых брюках, поддерживаемых широким наборным ремнём. За ним, отставая на полшага, влачился ассистент небольшого роста, неизвестно чему улыбающийся и неизвестно кому подмигивающий.
– Привет, – сказал тракторист.
– Приветик, – сказал ассистент.
– Как устроились? – спросил тракторист.
– Спасибо, отлично, – ответил Алексей Палыч.
Тракторист кивнул, словно подтверждая, что иначе и быть не могло.
– Ты, папаша, извини… – сказал тракторист.
– За что же?! – воскликнул Алексей Палыч. – Наоборот, мы вам очень благодарны.
Ассистент снова подмигнул и засмеялся. Но по роли слов ему, очевидно, отпущено было немного. Да и вообще, присутствовал он не для дела, а для моральной поддержки.
– Спать ложитесь? – спросил тракторист.
– Да, собираемся.
– Ну, понятно, – согласился тракторист. – Вам, батя, конечно, отдохнуть не без пользы. А вы тоже спать будете? – поинтересовался он у Лжедмитриевны.
– Разумеется, – сказала Лжедмитриевна.
– Разумеется… – повторил ассистент и засмеялся.
– Восьмой час всего… – сказал тракторист. – Куры ещё не ложились. В клубе кино уже идёт, а потом танцы… Пойдёмте в клуб, мы вас бесплатно проведём.
– Ну зачем же бесплатно… – сказал Алексей Палыч. – Мы в состоянии… Но дело в том, что…
– Мы вас приглашаем, – уже более настойчиво сказал тракторист. – Вы у нас вроде гостей. Неудобно всё-таки…
Поначалу Алексей Палыч не сообразил, что неудобно – неудобно хозяевам не пригласить или неудобно гостям отказываться? Со свойственной ему деликатностью он воспринял прямой смысл слов, а не маскировку истины. Истина же заключалась в том, что атака велась не на него, а на Лжедмитриевну.
– Спасибо, – сказал Алексей Палыч, – но, знаете, мы не можем оставлять детей без присмотра.
– Это верно, – согласился тракторист. – Ладно, ты оставайся, папаша. А девушку отпусти. Отпустишь?
– Да я… – сказал Алексей Палыч. – Я, собственно… Я ей не хозяин. Это уж как она сама…
– Тогда пойдёмте, – обратился тракторист к Лжедмитриевне.
– Куда? – спросила Лжедмитриевна.
– На танцы. Да вы не бойтесь. У нас и диски есть, и записи на уровне.
– А зачем?
– Что зачем?
– Танцевать.
К такому вопросу рядовой тракторист нашей планеты был не подготовлен.
– Не понял.
– Я спрашиваю: зачем вообще танцевать? Вот вы, например, зачем танцуете?
– Во даёт! – сказал ассистент.
– Странный вопрос… – сказал тракторист, но задумался. – Для веселья. Все так делают. У нас даже старухи танцуют. У них, правда, свои танцы… А вы что, не танцуете?
– Нет, – честно призналась Лжедмитриевна. – Но вы не ответили на вопрос. Вы приглашаете меня на танцы. Какой в этом смысл? Что изменится от того, что мы будем двигаться под музыку вдвоём?
– Двигаться! – с восторгом сказал ассистент.
Тракторист был слегка ошарашен. Конечно, он прекрасно знал, что может выйти из того, когда двое «двигаются» под музыку, да ещё не один вечер, да ещё если с такой симпатичной девочкой, как эта. В свои двадцать три года, отслужив в армии, кое-что повидав, он встречал ещё и не таких шизиков. Но его смутила серьёзность Лжедмитриевны. В словах её не чувствовалось скрытой насмешки, она, кажется, и в самом деле хотела узнать.
– Ты учительница? – спросил тракторист.
– Нет.
Алексей Палыч не понял, продолжает ли Лжедмитриевна какой-то свой эксперимент, или ей на самом деле захотелось выяснить смысл танцевального обряда, но тракторист был ему симпатичен, и он решил вмешаться.
– Вы не сердитесь, товарищи, – сказал он, – но Елена Дмитриевна – руководитель группы. Она не имеет права оставлять ребят одних.
– Елена Дмитриевна! – сказал ассистент с непонятным воодушевлением.
Тракторист внезапно посуровел. Все признаки расположения к приезжим исчезли с его лица.
– Извините, – сказал он и, упрямо наклонив голову, быстро двинулся прочь.
– Вы не могли бы задать ему вопрос полегче? – спросил Алексей Палыч. – Парень вас выручил… На танцы можно не ходить, но… Или вы продолжаете какие-то незапланированные эксперименты?
– Нет, – сказала Лжедмитриевна. – Мне было самой интересно. Вот эти самые танцы… они не имеют логической основы… У нас их не могут понять. Но я спрашивала не для нас, а для себя лично. Вы знаете, Алексей Палыч, мне хотелось пойти на танцы. Просто иначе спрашивать я не умею. Но мне кажется, что я «заразилась».
– Вы плохо себя чувствуете?
– Чувствую я себя как раз хорошо.
– Чем же вы заболели?
– Я не заболела. Помните, я вам говорила, что некоторые наши исследователи, пожив у вас… как бы вам сказать… становятся похожими на ваших людей. Начинают думать самостоятельно, приобретают эмоции – заражаются. Как исследователи они сразу теряют ценность. Вот и я – тоже…
– Когда вы это почувствовали?
– Примерно тогда, когда утопила рюкзак.
– Прекрасно, – сказал Алексей Палыч. – Значит, теперь мы думаем одинаково. Поход прекращается окончательно и бесповоротно. Так?
– Да, – согласилась Лжедмитриевна, – но я пока не знаю как…
– А я знаю, – сказал Алексей Палыч.
Алексей Палыч проснулся часов в восемь. Ребята ещё спали. Наверное, и во сне они всё ещё продолжали идти: кое-кто за ночь успел развернуться на сто восемьдесят. Лжедмитриевна спала на боку, положив локоть под голову. Алексею Палычу показалось, что сегодня она выглядит совсем по-земному. Возможно, так виделось ему из-за вчерашнего разговора, но с этого момента имя «Лжедмитриевна» заменилось в его мыслях именем «Лена».
Алексей Палыч подошёл к ней и потрогал за плечо:
– Будите ребят.
Лена поднялась, протёрла глаза, скомандовала подъём и приказала идти умываться. Ребята, отдохнувшие и повеселевшие, побежали к колодцу. Алексей Палыч вздохнул. Взгляд его отыскал в углу ведро, накрытое марлей. На столе в большой чашке высилась куча варёной картошки и стояла солонка. Минут десять-пятнадцать можно было ещё потянуть, чтобы не портить ребятам завтрак.
Весело переговариваясь, ребята чистили сваренную в мундирах картошку, запивали её молоком и обсуждали, чего и сколько нужно купить в магазине. Алексей Палыч завтракать не стал. Ему казалось, что сидеть вместе со всеми и притворяться «своим» было бы пределом свинства.
Когда же все поели и Валентина вынесла несколько картошин и мисочку молока Венику, охранявшему их ночью, Алексей Палыч понял, что тянуть дальше нельзя. Он не знал, как начать разговор, но ему помогла Валентина. Она спросила:
– Алексей Палыч, когда открывается магазин?
– Магазин открывается в десять. – Алексей Палыч откашлялся. – Но купить мы ничего не сможем: я потерял деньги.
В наступившей тишине стало слышно, как поёт заблудившийся в бараке комар. Алексей Палыч почувствовал, что краснеет, – ему было отчего краснеть. Борис мельком глянул на Алексея Палыча и отвернулся: он знал, что его учитель человек аккуратный. Но также он знал, что учитель его человек честный.
Молчание становилось невыносимым. Алексей Палыч легче перенёс бы взрыв возмущения. Но все молчали. Только Шурик икнул – не то удивлённо, не то сочувственно.
– Но вы платили вчера в столовой… – произнёс наконец Гена.
– У меня были свои. Лучше бы я их потерял.
– Конечно лучше, – сказал Шурик, который прекрасно помнил слова Алексея Палыча о «недостойном поведении».
– Заткнись! – заорал Стасик.
И Алексей Палыч понял, что кричат в данном случае не на Шурика.
– Я, конечно, всё возвращу… – холодея от собственного нахальства, сказал Алексей Палыч. – Но сейчас у меня просто нет. Вот…
Алексей Палыч вынул из правого внутреннего кармана бумажник, выложил на стол паспорт, фотографию внука, рецепт на лекарство для жены и несколько бумажных купюр. В то же время левая часть его груди явственно ощущала давление левого кармана, где лежал плотный конверт с общественными деньгами. В том, что обыскивать его не будут, Алексей Палыч был абсолютно уверен.
– Вы нигде их не доставали?
– Нет, – охотно ответил Алексей Палыч, ибо сейчас он говорил чистейшую правду.
– Может, выронили, когда на тракторе ездили?
– Вчера вечером к нам заходил тракторист. Я у него спрашивал, – солгал Алексей Палыч: он не хотел, чтобы к парню прилипла даже крупица подозрения.
– У кого есть какие деньги? – спросил Стасик.
Ребята зашарили по карманам, начали выкладывать всякую мелочь. Шурик выложил целых три рубля. Стасик молча отодвинул их в сторону и пересчитал остальные. Даже с деньгами Алексея Палыча выходила весьма смехотворная сумма.
Именно в этот момент Алексей Палыч с трудом преодолел пик искушения: ему захотелось сунуть руку в карман, выложить деньги и сказать, что он пошутил; сдержался он с большим трудом. В мимолётном взгляде Бориса ему снова почудился какой-то укор. Но уж Борис-то должен был понимать…
– Значит, всё, – сказал Стасик.
И ни слова упрёка…
– Я пойду, попробую поискать… – пробормотал Алексей Палыч и поспешно вышел наружу. Он больше уже не в силах был смотреть ребятам в глаза. И если настоящему вору краденое карман не жжёт, то Алексей Палыч явственно ощущал, что левый его карман наполнен чем-то очень горячим.
Борис выскочил вслед за ним.
Алексей Палыч бесцельно бродил по двору, даже не пытаясь делать вид, будто что-то ищет. За ним по пятам следовал соскучившийся за ночь Веник. Он забежал вперёд, полаял на Алексея Палыча, приглашая его поиграть, но этот хозяин почему-то не хотел ни бегать, ни бросать веточки, ни разговаривать.
– Деньги у вас? – спросил Борис.
– Ну конечно. Просто мне жалко было вчера тебя будить. А как ты догадался?
– Тут и догадываться не надо. Пиджак-то у вас был мокрый вчера… Карман обтянуло прямоугольничком, так этот прямоугольничек и сейчас остался.
– Ты меня осуждаешь?
– Не в этом дело, – сказал Борис. – Я просто подумал: а может, пускай они идут дальше? Зачем мы им будем поход портить? Вроде у них всё нормально. А мы вернёмся.
– Зачем тогда мы с ними пошли?
– Что пошли – правильно. Вернёмся – тоже правильно.
– Ты знаешь, Боря, ещё пять минут назад я мог сказать, что пошутил. Сейчас это невозможно. Моё самолюбие в расчёт можно не принимать. Но сама Лена хочет во что бы то ни стало вернуться. Я пока не понимаю почему… но… её-то слово – закон.
– Ладно, – согласился Борис. – Я разве против. Меня уже дома, наверное, с собаками ищут. Я уже убегал один раз дня на три… Помните? Я вам говорил… К бабушке. Это когда телевизор стал чинить… Только тогда они знали, куда я убежал.
– Сколько тебе тогда было лет?
– Лет уже много. Девять или десять…
– Да, я помню, – сказал Алексей Палыч. – Телевизор новый купили?
– Нормально. А вот сейчас – не знаю… Отец, он ничего… А мама – даже страшно становится.
– Я помню, Лена сказала, что искать тебя не будут. Кроме того, я послал телеграмму…
– Вы ей больше верьте, – хмыкнул Борис. – Вас и самих уже ищут, наверное.
– Да, – вздохнул Алексей Палыч, – это моя ошибка. Нужно было настоять, чтобы ты вернулся с конечной станции.
Когда заговорщики возвратились в дом, там, видно, только что закончился какой-то спор. Наверное, как понял Алексей Палыч, за это время родились новые варианты. Войдя, они услышали последнюю реплику Лены:
– Тогда вы пойдёте без меня.
– И пойдём! – ответил Шурик, но на этот раз ему не удалось проломить стену.
– Заткнись! – сказал Стасик. – Тебя не спрашивают. Тебя никогда вообще не будут спрашивать. Елена Дмитриевна, вы серьёзно?
– Стасик, – сказала Лена, и, кроме твёрдости, в её голосе Алексей Палыч ощутил сочувствие, – вы все понимаете, что у нас нет другого выхода. Я знаю, что вам не хочется возвращаться… вы столько готовились… Ну, сходите в будущем году.
– С вами? – спросил Шурик.
– Заткнись, – сказал Стасик. – А в этом не выйдет?
– Вернёмся – посмотрим.
– Когда моя мама говорит «посмотрим», это значит, что всё будет завтра, – сказала Марина.
– А когда мой отец так говорит, то это значит, что никогда не будет, – откликнулся Шурик.
И тут послышался тихий голос Чижика.
– Ребята, – сказал он, – а д-денег н-на б-билеты у-у нас х-хватит?
И всем сразу стало ясно, что разговоры, и споры, и разные предложения были не более чем бесполезной вибрацией голосовых связок. Чижик поставил точку. Алексею Палычу вдруг пришла в голову совершенно абсурдная идея: а может быть, это не так уж плохо для человека, если он слегка заикается? Таких людей часто пытаются вылечить тем, что заставляют их произносить слова нараспев. Но ещё неизвестно, что лучше – человек, распевающий свои недозрелые мысли, или такой вот Чижик, который сто раз подумает, прежде чем высказаться. За дни похода Алексей Палыч убедился, что только Чижик советовал всегда кратко и всегда точно. Он долго обдумывал, но зато потом говорил всё в нескольких словах, и слова его были весомы.
«Заикание речи, – подумал Алексей Палыч, – это чепуха по сравнению с заиканием мысли».
Чижик и раньше нравился Алексею Палычу больше других, но только сейчас он это осознал полностью.
Чижик всё и решил, ничего как будто бы не решая.
– Валентина, посчитай теперь ты, – сказал Стасик сурово, и это означало, что всё уже кончено.
– Я не знаю, сколько стоит билет на автобус, – сказала Валентина, и это в свою очередь означало, что Валентина сдалась окончательно.
Алексея Палыча почему-то никто не спросил. Он, кстати, и не знал, сколько стоит билет. Шурик было мысленно заегозил и хотел сбегать узнать, но внутренний его голос подсказал ему, что это бесполезно: прощения всё равно не будет, да оно теперь и не нужно. Впереди замаячил Город, калорийная пища и спокойная жизнь до конца каникул. После каникул всё утрясётся – в этом Шурик был совершенно уверен.
До отправления автобуса времени оставалось уже немного.
Собирались и укладывали вещи в угрюмом молчании.
Скрипнула дверь. В образовавшуюся щель протискивал свою голову Веник. Какое-то неизвестное нам собачье чутьё подсказывало ему, что дело неладно.
– А что делать с Веником? – спросила Валентина.
Никто не ответил.
– У меня совести не хватит оставить, – сказала Валентина, – его уже один раз кто-то бросил. Я заберу Веника с собой.
– Только потом на улицу не выбрасывай, – буркнул Стасик. – Я видел, как их сачками ловят. Привезут летом с дачи, поиграют недели две и выкидывают. С ними ведь не только играть, а ещё гулять надо и кормить…
– Буду гулять и буду кормить, – сказала Валентина. – Верно, Веничек?
Веник подошёл к Валентине, сидевшей у стола, и попытался положить голову на её колени, но для этого он был слишком мал ростом. Однако это не мешало ему полизать Валентинины кеды.
На автобусной остановке было всего два пассажира. От них узнали, сколько стоят билеты, – выходило, что хоть и в обрез, но денег хватит и на электричку.
Алексей Палыч держался в сторонке – он не мог слушать эти разговоры. Он ещё не представлял себе, как вернёт деньги ребятам. Наверное, сунет кому-нибудь и убежит. Или попросит Лену, которая сегодня вела себя просто превосходно. Она и бровью не шевельнула, когда Алексей Палыч «сознался». А ведь он сказал ей ещё вчера…
На остановке Борис стянул с себя свитер и подошёл к Марине.
– Спасибо, – сказал он.
– Можешь оставить себе.
– Зачем? – нахмурился Борис.
– Ну, на память, – улыбнулась Марина.
– Может быть, ты мне ещё и брюки подаришь?
– Господи, – вздохнула Марина, – до чего ты серьёзный человек, Боря. Да я просто так говорю. Надо же мне что-то говорить. Настроение у меня плохое, ничего умного я придумать не могу, вот и болтаю. Ты зайдёшь к нам в Городе?
– Зачем? – снова спросил Борис.
– Ну знаешь!.. Вопросики ты задаёшь!
– У меня настроение плохое. Дома ведь не знают, что я с вами пошёл.
– А где же ты?
– Они вообще ничего не знают.
– Ты шутишь, – сказала Марина. – Так не бывает.
– Бывает.
Марина внимательно оглядела Бориса. Непохоже было, что у него шутливое настроение.
– Слушай, – сказала она, – давай вместе съездим к твоим родителям и всё им объясним.
– А что мы им объясним?
Марина задумалась. В эту минуту подошёл автобус, и шофёр с ходу начал покрикивать, чтобы скорее садились.
– Мой адрес: улица Строителей, дом четыре, квартира сорок четыре, – сказала Марина. – Запомнить очень легко. Повтори.
– Строителей, четыре, сорок четыре, – машинально повторил Борис.
Запомнить нетрудно. Но это были последние слова, которые он сказал Марине не только в этот день, но и во все остальные.
В электричке Алексей Палыч и Борис сели в отдалении от ребят.
Отношение к Алексею Палычу изменилось – это чувствовалось совершенно ясно: никто с ним не заговаривал, а он не напрашивался, молча переживал свой неблагородный поступок, совершённый из благородных побуждений. На Бориса тоже падала чёрная тень Алексея Палыча.
В автобусе Алексей Палыч успел сунуть конверт с деньгами в рюкзак Чижика: он был уверен, что Чижик никогда ничего не теряет.
Отчуждение было совершенно явным. Получалось, что именно Алексей Палыч в конечном итоге угробил поход. Провинность Лены, наверное, уже забыли: с ней, во всяком случае, разговаривали.
– Боря, – сказал Алексей Палыч, – мы здесь уже ни к чему. Пойдём в другой вагон.
Они перешли в соседний вагон и уселись у окна друг против друга.
Молча смотрели они на струившуюся за окном стену леса. Казалось, всё кончилось так, как они хотели. Но не было не только радости, а даже крошечного удовлетворения.
– Жаль, – вздохнул Алексей Палыч. – Хорошие ребята… Для них я на всю жизнь останусь жалким растяпой. А может быть, и похуже, когда они найдут деньги…
– Стойте, Алексей Палыч. – Борис даже подпрыгнул на сиденье. – А ведь получается, что деньги вы не теряли. Вы вообще ни при чём. Деньги украл Чижик!
– Почему? Когда он мог украсть?
– Элементарно. Ночью. Когда спали. Если бы вы сказали вчера…
Это простое соображение не пришло в голову Алексею Палычу раньше, потому что он сосредоточил свои мысли на том, как вернуть деньги. Он их вернул. Он остался честным хотя бы наполовину, но угробил хорошего парня.
– Я иду признаваться, – сказал Алексей Палыч.
– Подождите хотя бы до Города, – посоветовал Борис.
Алексей Палыч подумал и согласился. Не потому, что боялся расправы. Он боялся, что воскреснут надежды ребят и они захотят вернуться с полдороги.
В вагон вошла Лена, села рядом с Алексеем Палычем.
– Я пришла попрощаться, – сказала она. – Я понимаю, что вам, Алексей Палыч, встречаться с ребятами больше не хочется…
– Дело не в желании. Я говорил вам, что имеется такое понятие, как совесть.
– Я уже, кажется, начинаю в этом разбираться…
– Куда же вы теперь денетесь?
– Не знаю. Я ведь не выполнила программы – прекратила поход по своей инициативе.
– Вас накажут?
– Нет. Считается, что я лишена эмоций, а для такого… – тут Лена запнулась, взглянула на Алексея Палыча и усмехнулась, – такого… человека наказание не имеет смысла. Но конечно, у НАС прекрасно знают, что я зара…
И тут Лена прервалась на полуслове. Её лицо словно окаменело. Она выпрямилась, застыла на сиденье и стала похожа на прежнюю Лжедмитриевну. Но застывшее лицо было напряжённым, словно она вслушивалась во что-то, как тогда, ночью, перед переправой.
– Что с вами, Лена? – спросил Алексей Палыч.
– Подождите, – коротко бросила Лена.
Алексей Палыч в удивлении минуту промолчал, переглянулся с Борисом, как бы проверяя, видит ли его ученик то же самое, что и он. Борис пожал плечами. Он по-прежнему не ждал от Лены ничего хорошего.
– Елена Дмитриевна… – начал Алексей Палыч, но его прервали.
– Помолчите же!
У Алексея Палыча промелькнула догадка, совершенно справедливая, как скоро и оказалось. Постепенно лицо Лены утратило напряжённость, но на нём появилась растерянность, недоумение, даже что-то вроде обиды, – в общем, кое-что из набора чувств, в которых так нуждалась её упорядоченная планета.
– Другого я и не ждала, – сказала Лена.
– Будут ещё неожиданности? – спросил Алексей Палыч.
– Ну, первое для меня не такая уж неожиданность… А второе… Ладно, это моё дело. А вы, Алексей Палыч, можете не беспокоиться, что подумают о вас ребята. Их уже нет.
Алексей Палыч похолодел.
– Как нет?
– Так. Не существует.
Алексей Палыч вскочил.
– Боря, оставайся на месте! – приказал он и бросился в другой вагон.
В вагоне ребят не оказалось. По проходу метался растерянный Веник и выл, словно катер в тумане. Увидев и учуяв Алексея Палыча, он бросился к нему.
«Ай, ай, ай!» – жалобно закричал Веник.
Алексей Палыч рванул дверь в тамбур. В соседнем, хвостовом вагоне ребят тоже не было. Алексей Палыч вернулся в вагон. За ним, преодолев страх перед грохотом и лязгом переходной площадки, проник Веник.
– Куда вы их дели?! – заорал Алексей Палыч. – Отвечайте немедленно, или я из вас душу вытрясу!
– Успокойтесь, Алексей Палыч, – сказала Лена. – Никуда они не делись. Ведь не могли они выпрыгнуть на ходу.
«Да, – подумал Алексей Палыч, – через наш вагон они не проходили, остановок не было».
– Дело в том, что ребят вообще не было.
– Дальше! – прорычал Алексей Палыч, у которого впервые в жизни прорезался бас.
– Ребят не было в том смысле… В общем, так: вы подозревали, что я – машина, а машинами были они. Машинами не в ВАШЕМ, а в НАШЕМ понимании. Можете считать, что они – иллюзии.
– Так это иллюзии съедали каждое утро по котелку каши?! Это они построили плот?! Они мокли под дождём и выпили два ведра молока?!
– Это элементарно, – улыбнулась Елена. – Я немного неточно выразилась. Скажем, не иллюзии, а копии, модели… Не ВАШИ модели, а НАШИ, не молекулярные копии, а поля, которым можно придавать самые различные свойства. Но абсолютно точные копии; вплоть до внешности, характеров и даже – запаха.
Алексей Палыч удивился не слишком. Его заинтересовала другая сторона дела.
– Значит, вы нас всё время обманывали?
– Я сама об этом узнала случайно. Помните ночь накануне переправы? Я случайно услышала информацию, которая предназначалась не мне. Я узнала, что ребята – копии.
– Почему вы сразу мне не сказали?
– А вы бы мне поверили?
– Нет, – отрезал Алексей Палыч.
– И я так подумала. Но я тогда же решила вывести вас и Борю из леса. И ещё я подумала: даже если вы поверите… Никому легче не станет, вам будет тяжелее, а я останусь без вашей помощи.
– Всё это очень складно. Но если есть копии, то должны быть и оригиналы. И я не успокоюсь, пока их не увижу!
– Вы их уже видели там, в школе. Где-то по дороге на вокзал их подменили. И мне даже не сообщили об этом. У нас считается, что наблюдатель должен знать как можно меньше: тогда наблюдения не загрязняются излишней информацией.
– Это я уже слышал, – сказал Алексей Палыч раздражённо. – А нас, случайно, не подменили?
Лена восприняла эти слова совершенно серьёзно.
– Вас – нет. Никто не имеет права к вам даже прикасаться.
– Шесть дней блужданий по лесу… – сказал Алексей Палыч. – Розыски, которые уже наверняка устроили наши близкие, – это называется «не прикасаться»?
– Да. Мне вы можете не верить… Потерпите полчаса, до Города. На вокзале вы всё узнаете. Мне сейчас сообщили, теперь я знаю… Но лучше будет, если вы сами…
– Тогда, – сказал Алексей Палыч, – я вообще не понимаю, для чего вся эта карусель и над кем велись наблюдения.
– Над вами, – сказала Лена таким тоном, словно это разумелось само собой. – И над Борей. Так было задумано с самого начала.
– Но об этом-то вы знали? Почему не сказали сразу?
– Вы много от меня хотите. Тогда я была не ВАША, а НАША.
– А сейчас?
– Сейчас?.. – Лена улыбнулась достаточно грустно для того, чтобы понять, что ей было не слишком весело, но и достаточно для того, чтобы Алексей Палыч отметил, что за последние сутки она научилась улыбаться. – Сейчас я сама не знаю…
– А если бы всё сложилось иначе? Я мог не поехать в Город… не пойти с вами… не пустить Бориса, наконец.
– Тогда меня бы отозвали. Провели эксперимент с кем-то другим. Но Совет решил, что вы с Борей идеальные кандидатуры. И что вы пойдёте.
Может быть, Елена умышленно льстила, чтобы чуть-чуть загладить свои провинности. Но Алексей Палыч, которого жизнь не баловала ни премиями, ни наградами, ощутил в груди приятную теплоту.
– Мы с Борей далеко не идеальные люди, – попытался он смягчить похвалу, за что и был немедленно перенесён из тёплой воды в холодную.
– Идеальные своим несовершенством, – пояснила Елена.
– Гм, – сказал Алексей Палыч и обратился к Борису: – А ты что об этом думаешь?
– Строителей, четыре, сорок четыре… – сказал Борис.
– Это ещё что?
– Мартышкин адрес.
– Она живёт по этому адресу, можешь не сомневаться, – сказала Елена, – только настоящая. Можешь её навестить…
– Делать мне больше нечего, – сказал Борис. – А ты, наверное, врёшь, что не знала…
– Честное слово! – сказала Елена.
Борис усмехнулся:
– Честное… Мазь ты украла?
– Я.
– А спички, а карту?
– Тоже я.
– Какое же у тебя может быть честное слово?
– Это было в моей программе с самого начала. Не я придумывала. Ты знаешь, Боря, сколько было споров… Нужно было придумать какие-то трудности. Считается, что при этом люди проявляют наиболее сильные стороны характера. Ну, соответственно – больше эмоций…
– Не сильно ты нас напугала, – усмехнулся Борис.
– Я тут ни при чём, – вздохнула Елена. – Множество учёных заседали по мази, создали модель комара… У нас ведь их нет. Ещё больше заседали по спичкам: огнём мы не пользуемся. Уйма учёных решали, что делать с картой… Только по тебе было создано несколько комиссий. По Алексею Палычу – тоже много…
– Вам что, делать нечего? – спросил Борис.
– С вашей точки зрения – да, – сказала Елена. – Потому и заражаются наши наблюдатели – они под вашим влиянием начинают действовать не по программе. Но тогда они перестают быть наблюдателями.
– А всё-таки ты врёшь, что не знала про ребят.
– Не вру, – сказала Елена и упрямо мотнула головой.
– Поклянись.
– Я не умею.
– Скажи: чтобы мне больше никогда моей планеты не увидеть.
– А мне и так не увидеть, – спокойно сказала Елена. – Я остаюсь здесь. Там я уже не нужна. Сейчас мне сообщили, что отзывать меня не станут.
Алексей Палыч мысленно вздрогнул. Он представил себе новый круг приключений с Еленой, которую нужно будет куда-то пристроить, что совершенно немыслимо без паспорта, прописки, социального положения, о происхождении уж и говорить нечего.
– Что же вы намерены делать? – спросил Алексей Палыч.
– Пока не знаю.
– Но ведь это жестоко.
Лена усмехнулась:
– У нас не существует понятия «жестокость», поскольку не существует понятия «доброта». До этого я додумалась сама, Алексей Палыч! Это – по-человечески?
– По-человечески, да не совсем… – сказал Алексей Палыч. – ОНИ и сейчас нас слышат?
– Нет. Они отключились.
– Неужели так трудно вас отозвать?
– А зачем? Им я не нужна. – И тут Алексей Палыч отметил, что впервые Лена произнесла «им», а не «нам». – Информацию они получили. Теперь для них я бесполезна, потому что я заразилась. Всё логично. Не я первая, не я последняя. Моя сестра, например, была послана к вам младенцем. Её подобрали, воспитали. За этим процессом следили. Недавно её отозвали в «отпуск». Это не такой отпуск, как на земле, – всего несколько минут. Но там она оказалась совершенно бесполезной: полностью очеловечилась…
– Стоп! – сказал Алексей Палыч. – Как зовут вашу сестру?
– Лена.
– Елена Дмитриевна Кашеварова, кандидат в мастера спорта?
– Да. И ещё – студентка педагогического института.
– Так вот вы чья копия!
– Молекулярная, – сказала Елена. – Или, как у вас говорят, генетическая. Мы близнецы.
– Она вас знает?
– Нет.
– Чушь какая-то! – возмутился Алексей Палыч.
– Вполне логично, – возразила Лена, но на этот раз в голосе её промелькнула довольно земная ирония.
Поезд завихлял на стрелках городского вокзала. Поплыл мимо и остановился бетонный перрон. Алексей Палыч, вышагивая по перрону, всё же не оставлял мысли о том, чтобы заглянуть в ту самую школу и справиться насчёт ребят. Это было необходимо для его собственного спокойствия.
И тут он увидел группу туристов.
Навстречу им по перрону нагруженные рюкзаками шли:
Елена Дмитриевна Кашеварова, ни одной молекулой не отличавшаяся от той, что шла рядом с Алексеем Палычем и Борисом,
Стасик с шейным платком, повязанным под воротом свитера,
Гена в тёмных очках,
сосредоточенный Чижик,
акселерат Шурик,
толстая Валентина,
Марина-Мартышка со своим обычным румянцем на юных щеках.
Алексей Палыч и Борис так и застыли на месте. Среди обтекающих их пассажиров они выглядели монументально, и не обратить на них внимания было невозможно. Ребята обратили.
Стасик скользнул взглядом по Алексею Палычу и спокойно прошёл мимо. Марина, у которой Борис оказался на дороге, почти столкнулась с ним и даже собиралась что-то сказать, но воздержалась.
Лену не заметить было невозможно. Её заметили и, никак не отреагировав, прошли мимо.
Один лишь Веник, который понуро плёлся сзади, вдруг подпрыгнул, подбежал к Валентине и стал прыгать на неё, радостно завывая.
– Какая хорошая собачка! – сказала Валентина. – Ребята, возьмём её с собой?
– А кормить кто будет? – спросил Шурик.
– Я, – ответила Валентина.
Дальнейшего разговора Алексей Палыч не слышал. Группа удалялась вместе с Веником. Алексей Палыч хотел было броситься вслед за ребятами, но Лена удержала его за руку.
– Они вас не знают, – сказала она. – Это настоящие. Теперь я поняла: их подменили на вокзале.
– Неделю назад?
Лена покачала головой.
Взвизгнув, электричка, в которой скрылись ребята, тронулась с места. Алексей Палыч машинально взглянул на электронное табло. Конечно, он не верил во все эти штучки с поворотом времени. Но ведь в последние дни он имел дело с другими мирами…
– Какое сегодня число? – спросил Алексей Палыч у проходившей мимо соломенной шляпы.
– Шестое июня с утра было, – не без юмора ответила шляпа.
– А год?
Шляпа вздёрнула плечи к полям и удалилась.
– Ну вот, – сказала Лена, – вы всё поняли сами. В этом времени наше путешествие продолжалось меньше минуты. Сейчас мы замкнули кольцо и вернулись в исходную точку. Теперь я знаю, почему мы не могли вернуться тем же путём: если бы мы повернули назад с места переправы, то вернулись бы на четыре дня раньше, чем вышли. Всё очень просто, Алексей Палыч.
– Чрезвычайно просто, – сказал Алексей Палыч, в растерянности надевая очки. – А как же с ребятами? С настоящими? Всё повторится?
– Может быть, что-то и повторится, – сказала Лена. – Но у сестры нет никакого задания. Будет обычный поход.
Алексей Палыч чувствовал, как он безмерно устал. Если бы можно было, он улёгся бы где-нибудь на скамье и уснул.
Борис потянул его за руку:
– Поехали домой.
– У нас даже денег нет… – сказал Алексей Палыч.
– Есть, – сказала Лена. – Помните, я брала у вас на мороженое?
Лена достала из кармана два рубля пятьдесят две копейки и протянула Алексею Палычу.
– Но у вас же ничего не осталось. Да и вообще… Куда вы денетесь? Надо подумать, чем мы вам можем помочь.
– Вы уже помогли, – сказала Лена. – И помешали тоже. Вы и Боря помогли мне приобрести замечательные человеческие недостатки. Вы и Боря помешали мне вернуться домой. Но разве так уж всё плохо?
– Я не знаю… – ответил Алексей Палыч. – Это вам решать… я же со своей стороны…
– Дайте мне пять копеек, – попросила Лена. – Сестра живёт в общежитии, пойду пока на её место.
– Да берите всё!
Лена покачала головой и улыбнулась:
– Это ничего не изменит. Начну устраиваться с самого начала.
– А знаете… – начал было Алексей Палыч, и в голове его закрутились варианты устройства Лены в кулёминской школе.
– А что это за птица? – спросила Лена, ткнув пальцем куда-то в сторону вокзального шпиля.
Птицы в тех краях не было. Когда Алексей Палыч вернул своему телу прежнее положение, то не было и Лены. Где-то уже в конце перрона он увидел знакомый блондинистый хвост причёски и серо-голубой проблеск джинсовой ткани.
– Ну? – сказал Алексей Палыч, обращаясь к Борису.
– Всё нормально, – ответил Борис. – Если только нам не приснилось…
– Если, конечно, да… – сказал Алексей Палыч не вполне по-русски, но вполне соответственно своему настроению.
Затем они купили билеты и поехали в Кулёминск по другой линии.
За всё в жизни приходится платить. Здесь имеются в виду вовсе не тепличные огурцы, которые в феврале стоят два рубля пятьдесят копеек за килограмм. Платить приходится за каждый шаг, и далеко не всегда деньгами. Даже если делаешь кому-то доброе дело, то и за это часто приходится платить: иногда и добро без выкупа не принимают. Наступила минута расплаты и для Алексея Палыча.
Когда он через кухню пытался пробраться в спальню, чтобы навести на себя хоть минимальный глянец, его засекли. Жена стояла у газовой плиты и спросила поначалу буднично и без всяких эмоций:
– Что так быстро вернулся?
– Экзамена сегодня нет.
– Тогда зачем ходил? Сбегай, Алексей, в магазин, купишь…
Жена окинула взглядом фигуру мужа, и по фигуре этой пробежал трепет.
– Господи! Где же ты так извозился?!
– Я упал, – сказал Алексей Палыч.
Жена с сомнением покачала головой.
– Я падал восемь раз, – сказал Алексей Палыч.
– Это с чего же?
– С того самого, – сказал Алексей Палыч.
– Врёшь.
– Вру, – согласился Алексей Палыч. – Может быть, отложим разговор до завтра? Или мне придётся продолжать врать.
– Продолжай. Почему ты в этих дурацких тапочках? Где твои иностранные туфли?
– Я дал их поносить, – сказал Алексей Палыч.
В прихожей послышался топот, раздался стук в дверь, и вошла девочка-почтальонша.
– Тётя Аня, вам телеграмма, распишитесь.
О телеграмме Алексей Палыч забыл начисто. Он попытался было перехватить бланк, но жена стояла к девочке ближе. Она взяла телеграмму, прочла, внимательно взглянула на мужа и расписалась.
Девочка ушла.
– Идём, Алексей, поговорим… – сказала жена.
На этом мужа и жену можно оставить.
Что же касается Бориса, то его отсутствия просто никто не заметил.
Большие города растут нынче со сказочной быстротой. Их обитатели ушли далеко вперёд. Уйти вперёд – это значит уйти к чему-то. Но это значит ещё – уйти от чего-то. Так вот, некоторые настолько далеко ушли, что забыли, от чего ушли. Поэтому отдельные слова, возможно непонятные жителям больших городов, а также другие, чересчур умные слова автор будет пояснять в сносках.
Итак,
Вспомнил!
Имеется в виду канал связи. Например, телеграф, а вовсе не канал Москва–Волга.
Очевидно, мальчик имел в виду извозчиков.
Имеются в виду не такие ненормальные, которые воображают себя белым мышонком или кастрюлей с горячим супом. Речь идёт о нормальных ненормальных.
Автор полагает, что современной науке о семье совершенно необходим новый Коперник: надо же, в конце концов, выяснить, кто вокруг кого должен вращаться – дети вокруг родителей или наоборот.
Автор тоже затрудняется объяснить, что такое шутка. У одного из племён Южной Америки шуткой считается столкнуть человека в водопад. У некоторых наших ребят шуткой считается подложить своему товарищу на сиденье кнопку. Очевидно, всё зависит от местных условий…
Алексей Палыч ошибся: на русский язык имя Феликс переводится как «счастливый».
Если произнести в телефон слово «гриб», то слово это помчится по проводам со скоростью 300 000 км/с. Впрочем, любые другие слова – тоже.
Автор ничего не может с собой поделать: он уверен, что в это мгновение у Серёги появился хвост, причём чёрный.
Одна лошадь – одна лошадь; две лошади – две лошади; много лошадей –
В этом месте автор впервые воспользовался своим правом на вымысел: он заставил Арсения Петровича произнести слова, сказанные древним философом примерно 2400 лет тому назад.
В этом месте автор вторично воспользовался своим правом и заставил маму Бориса произнести текст, записанный примерно 4500 лет назад в древнем городе Вавилоне.