Когда Мэри Леннокс прислали к дядюшке в усадьбу Мисселтвейт, все нашли, что выглядит она просто ужасно. Так оно и было. Тщедушная, личико с кулачок, волосы редкие, тонкие и взгляд исподлобья. Волосы у неё были жёлтые и лицо тоже жёлтое, ибо родилась она в Индии и всё время чем-то болела. Отец её был служащим в английской администрации и вечно работал и хворал, а мать была красавица и только и думала что о балах и развлечениях. Ребёнок ей был ни к чему. Когда Мэри родилась, она отдала её на попечение айи, которой дали понять, что если она хочет угодить мемсахиб[1], то пусть лучше не пускает девочку ей на глаза. Мэри была болезненным, капризным и некрасивым младенцем, и её держали от матери подальше, а потом, когда она начала понемногу ходить, но оставалась такой же болезненной и капризной, её тоже держали подальше. Сколько Мэри себя помнила, её всегда окружали тёмные лица нянюшки и других слуг-туземцев, а так как они всегда ей повиновались и во всём уступали – ведь мемсахиб рассердится, если её потревожит плач ребёнка! – то к шести годам она превратилась в отвратительную эгоистку и маленькую тиранку. Она так не понравилась молодой гувернантке-англичанке, которую наняли, чтобы научить её читать и писать, что через три месяца та отказалась от места, а другие не выдерживали и этого срока. Если бы Мэри самой не захотелось читать книжки, она так бы никогда и не научилась грамоте.

Однажды удручающе жарким утром – Мэри уже исполнилось девять лет – она проснулась в крайне дурном расположении духа и, увидав, что возле кровати стоит не айя, а какая-то незнакомая служанка, ещё пуще рассердилась.

– А ты зачем сюда явилась? – сказала она женщине. – Ты мне не нужна. Пришли мне мою айю.

Женщина испугалась и, запинаясь, пробормотала, что айя прийти не может, а когда Мэри стала кричать, бить её и пинать, та только в ужасе повторяла, что айя прийти к мисс сахиб никак не может.

В то утро всё было как-то странно. Обычный порядок нарушился, некоторые из слуг-индийцев куда-то исчезли, а те, кто оставался в доме, старались не попадаться на глаза или проскользнуть мимо, и лица у них были серые от страха. Но Мэри ничего не объясняли, и айя не появлялась. Утро Мэри провела в одиночестве; потом побрела в сад и принялась играть под деревом возле веранды – она делала вид, будто разбивает грядку для цветов. Она втыкала в землю большие багровые цветы гибискуса, а сама меж тем всё больше и больше сердилась и бормотала про себя всё, что выскажет Сейди, когда та вернётся.

– Свинья! Свинья! И родители твои свиньи! – бормотала она, ибо назвать туземца свиньёй – самое страшное оскорбление.

Сжав зубы, она снова и снова повторяла эти слова, как вдруг услыхала, что на веранду вышла мать с каким-то светловолосым молодым человеком. Они остановились, переговариваясь странными, приглушёнными голосами. Мэри знала этого юношу, который походил скорее на подростка. Она слышала, что этот юный офицер недавно приехал из Англии. Мэри разглядывала его лицо, но ещё внимательнее – свою мать. Она всегда любовалась ею, если представлялась возможность, ведь мемсахиб – Мэри чаще всего так её называла – была такая высокая, стройная, красивая и так изящно одевалась! Её шелковистые волосы вились, небольшой изящный нос был надменно вздёрнут, а огромные глаза смеялись. Она носила лёгкие, воздушные платья, которые, как говорила Мэри, были «все в кружевах». В это утро кружев, казалось, было больше обычного, но глаза её не смеялись. Большие и испуганные, они с мольбой взирали на светловолосого юного офицера.

– Неужто это так серьёзно? – спрашивала она. – Скажите мне правду, прошу вас.

– Это ужасно, – отвечал тот дрогнувшим голосом. – Ужасно, миссис Леннокс. Вам ещё две недели назад следовало уехать в горы.

Мемсахиб ломала руки.

– О, знаю, знаю! – восклицала она. – Я осталась только для того, чтобы поехать на этот дурацкий приём. Какая глупость!

В тот миг со стороны хижин, где жили слуги, раздался такой громкий плач, что миссис Леннокс схватила юношу за руку, а Мэри вся задрожала. Плач становился всё громче и отчаяннее.

– Что это? Что? – спросила миссис Леннокс. У неё перехватило дыхание.

– Кто-то умер, – отвечал юный офицер. – Вы не сказали, что она уже поразила ваших слуг.

– Ах, я не знала! – вскричала миссис Леннокс. – Пойдёмте! Пойдёмте!

Она повернулась и побежала в дом.

То, что произошло потом, было ужасно. Позже Мэри объяснили все загадки этого утра. Оказалось, что в городе разразилась страшнейшая холера и люди умирали как мухи. Ночью заболела айя – и громкий плач, который Мэри услыхала в саду, означал, что её няня умерла. Не прошло и дня, как умерли ещё трое слуг, а остальные в ужасе разбежались. Всюду царила паника, во всех домах лежали умирающие.

Второй день Мэри, всеми забытая в суете и смятении, провела у себя в детской. Никто её не хватился, никому не было до неё дела, а она и не подозревала о том, что творилось вокруг. Она то плакала, то дремала. И знала только, что все больны, и слышала сквозь двери непонятные и страшные звуки. Один раз она прокралась в столовую: в комнате никого не было, хотя на столе ещё стоял недоеденный обед, стулья и тарелки были в беспорядке, будто их торопливо отодвинули, когда обедавшие вдруг в спешке встали из-за стола. Мэри поела немного фруктов и печенья, а ощутив жажду, осушила стакан вина, стоявший на столе. Вино было сладкое – и крепкое, но она этого не знала. Скоро её стало клонить ко сну, она вернулась в детскую и опять закрыла глаза, напуганная криками в хижинах и беготнёй в доме. От вина ей так хотелось спать, что глаза у неё просто слипались; она улеглась в постель и надолго забылась.

Многое произошло в те часы, что Мэри спала, однако её не разбудили ни плач и стенания, ни шум, оттого что вносили и выносили что-то тяжёлое.

Проснувшись, Мэри полежала, глядя в стену. В доме царила полнейшая тишина. Такого ещё никогда не бывало. Не слышно было ни голосов, ни шагов, и Мэри подумала: может, холера уже кончилась и всё опять хорошо. Интересно, кто теперь, когда айя умерла, будет за ней ходить, размышляла она. К ней приставят новую айю, и, может, она расскажет ей новые сказки – старые Мэри давно надоели. Она не горевала о своей няне. Она вообще ни к кому не была привязана и никого не жалела. Шум, беготня и плач об умерших её напугали, и ещё она сердилась, что о ней забыли, хотя она-то была жива. Всех охватил такой ужас, что никто и не вспомнил о девочке: ведь её никто не любил. Холера, верно, заставила людей забыть обо всём, кроме самих себя. Но если холера кончилась и все выздоровели, теперь кто-нибудь, конечно, вспомнит про Мэри и придёт за ней.

Однако никто не приходил. Мэри лежала и ждала, а в доме становилось всё тише. Вдруг что-то прошуршало по циновке – Мэри глянула и увидала маленькую змейку, которая скользила мимо, следя за ней изумрудными глазами. Девочка не испугалась – змейка не причинит ей вреда, она и сама спешит поскорее спрятаться. Змейка вильнула и бесшумно скрылась под дверью.

«Странно, какая кругом тишина, – подумала Мэри. – Будто в доме нет никого, кроме меня и змейки».

В ту же минуту она услышала шаги во дворе, а потом на веранде. Шаги были мужские; тихо переговариваясь, мужчины вошли в дом. Никто их не встретил, никто не окликнул; Мэри услышала, что они открывают двери и заглядывают в комнаты.

– Какая пустота! – сказал кто-то. – И эта женщина, такая красивая! И девочка, верно, тоже. Я слышал, у неё была девочка, хотя её никто и не видел.

Спустя несколько минут дверь детской отворилась. Мэри стояла посреди комнаты, некрасивая и насупленная. Она сердилась: она была голодна, а ей ничего не несли. Первым в комнату вошёл высокий офицер – когда-то она видела, как он беседовал с её отцом. Он выглядел усталым и озабоченным; увидав её, он так удивился, что чуть не отпрянул в сторону.

– Барни! – закричал он. – Тут ребёнок! Совершенно один! В таком-то гиблом месте! Господи, спаси и помилуй! Кто же это?

– Я Мэри Леннокс, – произнесла девочка, выпрямляясь. Ей не понравилось, что офицер назвал её дом «гиблым местом». – Я заснула, когда разразилась холера, и только сейчас проснулась. Почему ко мне никто не идёт?

– Это та самая девочка, которую никто никогда не видел! – воскликнул офицер, обернувшись к своим товарищам. – Её здесь просто забыли!

– Как это меня забыли?! – закричала Мэри, топнув ногой. – Почему никто не идёт?

Молодой человек по имени Барни грустно взглянул на неё. Мэри даже показалось, что он сморгнул слёзы с глаз.

– Бедняжка! – сказал он. – Потому что никого не осталось в живых.

Так Мэри узнала – это было до того странно и неожиданно, – что у неё нет больше ни отца, ни матери, что в ту ночь они умерли и их унесли и что оставшиеся в живых слуги в ужасе бежали из дому, даже не вспомнив о «маленькой госпоже». Вот почему в доме царила такая тишина. В нём и правда не было никого, кроме неё и маленькой быстрой змейки.

Мэри привыкла смотреть на мать издалека и любоваться её красотой, но она её почти не знала, так что, когда матери не стало, конечно, не могла тосковать по ней. Она и не тосковала – как всегда, она была занята исключительно собой. Будь она постарше, её, несомненно, испугало бы то обстоятельство, что она осталась теперь совсем одна на белом свете, но она была ещё мала, за ней всегда кто-то ухаживал, и она полагала, что так вечно и будет. Беспокоилась она только о том, к хорошим ли людям теперь попадёт, будут ли они к ней так же добры и уступчивы, как её айя и другие слуги-туземцы.

Она знала, что её не оставят в доме английского священника, куда её устроили поначалу. Да она и не хотела там оставаться. Священник был беден, а в доме у него росло пятеро детей; дурно одетые погодки, они вечно ссорились и отнимали друг у друга игрушки. Мэри невзлюбила их дом, где вечно царил беспорядок, и так всем грубила, что дня через два никто уже не хотел с ней играть. И дня не прошло, как они дали ей прозвище, которое привело её в ярость.

Придумал его Бэзил. Это был небольшой мальчишка с дерзкими голубыми глазами и вздёрнутым носом; Мэри его ненавидела. Она играла одна в тени под деревом, совсем как в тот день, когда разразилась холера. Она насыпала кучками землю, как будто это клумбы, а между ними дорожки, как вдруг явился Бэзил, встал неподалёку и стал смотреть, что она делает, а потом заинтересовался и предложил:

– А ты не хочешь насыпать кучку камней – тогда у тебя получилась бы горка? Вот здесь, в серёдке.

И он наклонился, чтобы показать.

– Уходи! – закричала Мэри. – Мне мальчишки не нужны! Убирайся!

Бэзил было рассердился, а потом принялся дразнить её. Он вечно дразнил сестёр. Он заплясал вокруг Мэри, корча рожи, смеясь и напевая:

Он пел и пел эту песенку, пока его не услышали остальные и не присоединились к нему; чем больше Мэри сердилась, тем больше они её дразнили; и пока она жила у них, они так и звали её и в лицо, и за глаза: «мистрис Мэри, злючка Мэри».

– Тебя отправят домой, – объявил ей Бэзил. – В конце недели. И прекрасно! Мы этому очень рады!

– И я тоже рада, – отвечала Мэри. – А куда это домой?

– Она не знает, что такое «домой»! – закричал семилетний Бэзил, с презрением глядя на неё. – В Англию, конечно. Там наша бабушка живёт. Нашу сестру Мейбл посылали к ней в прошлом году погостить. Только ты едешь не к бабушке. У тебя нет бабушки! Ты едешь к своему дяде. Его зовут Арчибальд Крейвен.

– Не знаю такого, – отрезала Мэри.

– Ну конечно не знаешь, – согласился Бэзил. – Ты ничего не знаешь. Девчонки вообще никогда ничего не знают. Я слышал, как папа говорил о нём с мамой. Он живёт в деревне, в большом обветшалом старинном доме, с ним никто не знается. У него такой дурной нрав, что он никого к себе близко не подпускает. Да если б и подпускал, всё равно никто бы к нему и не пошёл. Он такой противный! И горбун!

– А я тебе не верю, – заявила Мэри, поворачиваясь к нему спиной и затыкая пальцами уши. Она не желала больше этого слушать.

Но позже она долго размышляла над его словами; и когда миссис Крофорд сказала ей вечером, что через несколько дней её отошлют на пароходе к дядюшке, мистеру Арчибальду Крейвену, который живёт в Мисселтвейт-Мэноре, она молчала с таким безразличным видом, что мистер и миссис Крофорд совсем растерялись. Они попытались её приласкать, но, когда миссис Крофорд нагнулась, чтобы поцеловать её, Мэри отвернулась, а когда мистер Крофорд похлопал её по плечу, она словно окаменела.

– Она такая некрасивая, – заметила позже миссис Крофорд с жалостью. – А мать у неё была такая красавица! И так изящно всегда держалась, а Мэри совсем не умеет себя вести. В жизни не видала такого невоспитанного ребёнка! Дети прозвали её злючкой. Они, конечно, шалуны, но их можно понять.

– Возможно, если бы её красивая и изящная мать больше времени проводила в детской, то Мэри переняла бы её манеры, – возразил мистер Крофорд. – Бедняжка, её уже нет в живых, но, как это ни грустно, раньше многие даже не подозревали, что у неё есть дочь!

– Она почти и не виделась с девочкой, – вздохнула миссис Крофорд. – Когда умерла нянька, о ребёнке некому было и вспомнить. Подумай только, слуги разбежались и бросили её одну в доме! Полковник Мак-Гру говорит, он чуть не упал от неожиданности: открыл дверь – а она стоит посреди комнаты!

Долгое путешествие в Англию Мэри провела под присмотром жены одного офицера, которая везла своих детей в школу-пансион. Эта дама была так поглощена своим маленьким сыном и дочкой, что с радостью передала Мэри женщине, которую мистер Арчибальд Крейвен прислал за ней в Лондон. Это была экономка из Мисселтвейт-Мэнора, полная краснощёкая женщина с проницательными чёрными глазами по имени миссис Медлок. На ней было лиловое платье, чёрная шёлковая мантилья с бахромой из стекляруса и чёрная шляпка с лиловыми бархатными цветами, которые вставали дыбом, стоило ей тряхнуть головой. Мэри с первого взгляда её невзлюбила; впрочем, неудивительно: ей редко кто нравился, да и на миссис Медлок она явно не произвела приятного впечатления.

– Ну и ну! – протянула миссис Медлок. – До чего же неказиста! А мы-то слышали, что мать у неё была красавица. Она от неё ничего не взяла, правда, сударыня?

– Возможно, с возрастом выправится, – добродушно возразила офицерская жена. – Всё бы ничего, будь у неё румянца побольше да манеры получше. Черты лица у неё неплохие. Дети со временем сильно меняются.

– Да, придётся ей очень сильно измениться, – отвечала миссис Медлок. – Только в Мисселтвейте детям выправляться не с чего – вот что я вам скажу!

Они полагали, что Мэри их не слышит – она стояла в стороне, глядя в окно (разговор происходил в небольшой гостинице, где они остановились). Мэри смотрела на проезжающие омнибусы и кебы, на спешащих мимо людей, но она всё хорошо слышала и очень заинтересовалась дядюшкой и его имением. Что это было за место? И каким окажется он сам? А что такое «горбун»? Она горбуна никогда не видела. Может, их в Индии нет?

Теперь, когда Мэри жила по чужим домам и у неё больше не было айи, она чувствовала себя совсем одинокой, странные мысли стали приходить ей в голову, прежде совсем незнакомые. Почему, думалось ей, её никто не любил, даже когда её родители были живы? Других детей их отцы и матери любили, а ей никто ни разу не сказал: «Моя девочка!» У неё были слуги, еда и одежда, но никто не обращал на неё внимания. Это происходило оттого, что она ни в ком не вызывала симпатии; но она этого не знала. Ей часто не нравились другие, но она и не подозревала, что и сама производит на других неприятное впечатление.

Миссис Медлок с простецким румяным лицом и смешной шляпкой ужасно не понравилась Мэри. Когда на следующий день они отправились в Йоркшир, Мэри прошествовала по платформе к поезду, высоко подняв голову и стараясь держаться от неё на расстоянии: ей не хотелось, чтобы люди решили, будто она, Мэри, имеет к миссис Медлок какое-то отношение. Этого ещё недоставало!

Но миссис Медлок не было дела до Мэри и её чувств. Она была из тех женщин, которые, по её собственному выражению, «не терпят от детей никаких капризов». Так бы она по меньшей мере заявила, если б её спросили. В Лондон она поехала против воли – на тот день как раз была назначена свадьба её сестры Марии, но она дорожила местом в Мисселтвейте, жалованье там было хорошее, и ей ничего не оставалось, как беспрекословно выполнить распоряжение мистера Арчибальда Крейвена. Она даже спросить его ни о чём не решилась.

– Капитан Леннокс с женой умерли от холеры, – сказал ей мистер Крейвен, как всегда холодно и чётко. – Капитан Леннокс – родной брат моей жены, теперь я опекун их дочери. Надо доставить сюда ребёнка. Вы поедете в Лондон и привезёте её.

И миссис Медлок уложила саквояж и поехала в Лондон.

Мэри, насупившись, забилась в угол. Читать ей было нечего, смотреть не на что, и она просто сидела, сложив на коленях худенькие руки в чёрных перчатках. Чёрное платье лишь подчёркивало нездоровый цвет её лица, а прямые тонкие волосы некрасиво выбились из-под шляпки с чёрным крепом.

«В жизни не видывала такой набалованной девочки», – думала миссис Медлок, подразумевая, что в жизни не видела ребёнка, который сидел бы так неподвижно и ничем не был занят. Наконец миссис Медлок надоело разглядывать Мэри, и она заговорила.

– Я, пожалуй, пока расскажу тебе, куда ты едешь, – произнесла она резким строгим голосом. – Ты что-нибудь знаешь о своём дядюшке?

– Нет, – отвечала Мэри.

– Разве ты никогда не слышала, что говорили о нём родители?

– Нет, – повторила, нахмурясь, Мэри. Нахмурилась она оттого, что родители вообще с ней почти не говорили. И уж конечно, ничего ей не рассказывали.

– Гм, – пробормотала миссис Медлок, всматриваясь в замкнутое личико своей неразговорчивой спутницы. С минуту она молчала, а потом произнесла: – Придётся мне всё-таки тебе кое-что рассказать… Подготовить тебя, что ли?.. Ты едешь в странное место.

Мэри молчала. Её нескрываемое безразличие на миг смутило миссис Медлок, однако она набрала воздуха в лёгкие и продолжала:

– Ничего не скажу, дом великолепный, хотя очень древний и мрачный, и мистер Крейвен по-своему им очень гордится, только от этого не веселее. Дому шестьсот лет, и стоит он на самом краю пустоши, в нём чуть не сотня комнат, только все почти закрыты – заперты на ключ. И картины там есть, и прекрасная старинная мебель, и всякая другая старина, а вокруг большой парк, сады и деревья с ветвями чуть не до самой земли – не все, конечно, но есть и такие. – Она остановилась и снова набрала воздуха в лёгкие. – Но больше там ничего нет.

Мэри невольно начала прислушиваться к её словам. Всё это было так не похоже на Индию, а новизна её привлекала. Но ей не хотелось показывать, что рассказ экономки её заинтересовал. Это была одна из самых неприятных её привычек. Она продолжала сидеть без движения на своём месте.

– Вот оно как, – заключила миссис Медлок. – Ну, что ты на это скажешь?

– Ничего, – проговорила Мэри. – Я об этом ничего не знаю.

Миссис Медлок только хмыкнула в ответ.

– Ну и ну! – сказала она. – Ты говоришь, как старушка. Тебе что, всё равно?

– Всё равно или не всё равно, не имеет значения, – отвечала Мэри.

– Твоя правда, – согласилась миссис Медлок. – Для чего тебя везти в Мисселтвейт-Мэнор, я не знаю, разве что так ему, может, удобнее. Уж он-то не будет себя из-за племянницы утруждать, можешь мне поверить! Он ещё никогда ни для кого себя не утруждал.

Тут она смолкла, словно вовремя вспомнив о чём-то.

– У него позвоночник искривлён, – сказала она. – Верно, потому он такой! Смолоду кислого был нрава, никакой радости от своего имения и денег не имел, пока не женился.

Как ни старалась Мэри показать, что ей всё безразлично, но не удержалась и перевела взгляд на экономку. Она и не подозревала, что горбун может жениться, и это её слегка удивило. Миссис Медлок заметила её интерес; она любила поболтать и потому с воодушевлением продолжила свой рассказ – ведь за рассказом и время идёт быстрее.

– Жена у него была до того миленькая, до того хорошенькая, что́ она у него ни попроси, он бы всю землю обошёл, а её желание исполнил. Ни у кого и в мыслях не было, что она за него замуж пойдёт, а она вот возьми да выйди. Люди болтали, что из-за денег, только это неправда. Нет, неправда! – Это слово миссис Медлок произнесла с убеждением. – И когда она умерла…

Мэри вздрогнула.

– Как! Она умерла? – переспросила она, забыв о своём решении молчать.

Она вспомнила французскую сказку под названием «Рикке-хохолок», которую как-то читала. В ней рассказывалось о бедном горбуне и прекрасной принцессе, и ей вдруг стало очень жаль мистера Арчибальда Крейвена.

– Да, умерла, – повторила миссис Медлок. – А он после этого стал ещё чуднее. Ни о ком не думает. Никого видеть не желает. Всё больше путешествует, а когда приедет, то запирается на своей половине – это в западном крыле – и никого к себе, кроме Питчера, не пускает. Питчер уже старик, он за ним ещё за маленьким ухаживал и знает его привычки.

Всё это больше походило на историю из книжки, но Мэри от этого не стало веселее. Как это мрачно – сотня комнат, и чуть не все заперты, дом на самом краю пустоши! Что такое пустошь, она не знала, но всё равно. Человек с кривым позвоночником, да к тому же вечно запирается! Сжав губы, она уставилась в окно, и тут же, словно по команде, за окном хлынул проливной дождь. Серые струи косо стекали по стёклам вагона, дождь всё хлестал да хлестал. Будь хорошенькая миссис Крейвен жива, ей бы, возможно, и удалось скрасить жизнь в этом мрачном доме, она бы появлялась и исчезала, красивая, как мама, и ездила бы на вечера в платьях, которые были «все в кружевах». Но она умерла.

– Только не жди, что ты его увидишь, – предупреждала миссис Медлок. – Едва ли. И не думай, что там у тебя будет с кем поговорить. Придётся тебе самой себя развлекать. Тебе скажут, в какие комнаты можно заходить, а в какие нельзя. Сады-то там обширные. Но по дому ты особенно не броди и в комнаты не заглядывай. Мистер Крейвен этого не позволяет.

– Я и не собираюсь, – сказала Мэри обиженно. Она уже готова была пожалеть мистера Крейвена, но после этих слов жалость её исчезла. Какой он противный, подумала она, верно, не зря на него обрушились все беды.

Она отвернулась и снова стала смотреть в окно, по которому всё так же бежали серые струи; дождь, казалось, никогда не кончится. Она так долго, так упорно смотрела на дождь, что постепенно серый сумрак у неё в глазах сгустился, и она заснула.

Спала она долго, а когда проснулась, оказалось, что миссис Медлок купила на одной станции обед в плетёной корзинке; они поели цыплёнка, холодной говядины, хлеба с маслом и выпили горячего чая. Ливень, казалось, ещё усилился; люди, которых они видели на станциях, были мокрые от дождя. Проводник зажёг в вагоне лампы. За обедом миссис Медлок повеселела. Она ела долго, основательно, а потом заснула; Мэри сидела и смотрела, как её нарядная шляпка медленно сползает набок, а потом и сама уснула в своём уголке, убаюканная шумом дождя за окном. Когда она открыла глаза, было уже темно. Поезд стоял, миссис Медлок трясла её за плечо.

– Ну, заспалась! – говорила она. – Проснись, пора! Вот уж и Твейт, а нам ещё долго добираться!

Мэри поднялась. Глаза у неё слипались, и она таращилась изо всех сил. Она не предложила миссис Медлок свою помощь – она к этому не привыкла, ведь в Индии всё делали слуги-туземцы.

Станция была маленькая, и, кроме них, с поезда никто не сошёл. Станционный смотритель приветствовал миссис Медлок с грубоватым добродушием; говор у него был какой-то странный, резкий – позже Мэри узнала, что так говорят в Йоркшире.

– Я вижу, ты вернулась, – сказал он, обращаясь к миссис Медлок. – И девочку с собой привезла.

– Да, вот она, – отвечала миссис Медлок тоже с йоркширским выговором, кивнув через плечо в сторону Мэри. – Ну а твоя хозяйка как поживает?

– Неплохо. Карета вас ждёт.

На дороге у платформы стоял экипаж. Мэри заметила, что это была щеголеватая двухместная карета, да и лакей, который помог ей в неё сесть, одет был щеголевато. Его длинный плащ и капюшон, прикрывавший шляпу, блестели от дождя, струи воды так и текли с них, как и со всех на станции, включая приземистого смотрителя.

Лакей захлопнул дверцу, влез на козлы рядом с кучером, и они покатили; Мэри уютно устроилась на подушках в уголке кареты, но не собиралась снова засыпать. Она сидела и смотрела в окно; ей хотелось увидеть дорогу к странному дому, о котором рассказала миссис Медлок. Не то чтобы она напугалась – Мэри была не робкого десятка, – просто она знала, что в этом доме с запертыми комнатами, стоящем на краю пустоши, надо быть готовой ко всему.

– А пустошь – это что? – вдруг спросила она миссис Медлок.

– Минут через десять выгляни в окно и увидишь, – отвечала та. – Нам надо по Мисселской пустоши пять миль проехать, прежде чем мы до дому доберёмся. Много ты не разглядишь, ночь-то тёмная, но всё же кое-что увидишь.

Больше Мэри не задавала вопросов; сидя в своём углу, она принялась ждать, не отрывая глаз от окна. Каретные фонари бросали перед собой неяркий свет, выхватывая кое-что из тьмы. Оставив станцию позади, они миновали крошечную деревню – Мэри разглядела беленькие домики и освещённые окна трактира. Потом мимо проплыли церковь, дом священника и маленькая лавка, в окне которой были выставлены на продажу игрушки, сласти и всякая мелочь. Потом пошла дорога – Мэри увидела живые изгороди и деревья. Они тянулись довольно долго – так, по крайней мере, ей казалось.

Наконец лошади замедлили шаг, словно дорога пошла в гору; вскоре деревья и изгороди исчезли. Мэри ничего не видела – с обеих сторон было совсем черно. Она наклонилась и прижалась лицом к стеклу – в эту минуту карету тряхнуло.

– А‐а! Вот она, пустошь! – проговорила миссис Медлок.

Жёлтый свет фонарей упал на разбитую дорогу, проложенную меж кустов и каких-то низких растений, а вокруг и вдали была чернота. Поднялся ветер, в звуках его слышалась какая-то особая, пронзительная и дикая нота.

– Это… это ведь не море, правда? – спросила Мэри.

– Нет, это не море, – отвечала миссис Медлок. – Это и не поля и не горы, а только мили, и мили, и мили пустынной земли, на которой ничего не растёт – только вереск, дрок и ракитник, и никто не живёт – только лошадки да овцы, которые пасутся на воле.

– Мне показалось, будто это море, – только ведь здесь нет воды, – сказала Мэри. – Шумит, будто море…

– Это ветер шумит в кустах, – пояснила миссис Медлок. – На мой вкус, здесь слишком тоскливо и пустынно, хотя многим нравится, особенно когда вереск цветёт.

А они всё ехали и ехали во тьме. Дождь прекратился, но ветер налетал порывами, свистел и завывал. Дорога шла то под гору, то в гору, а потом карета въезжала на мост, под которым стремительно и шумно бежала вода. Мэри уже чудилось, что так они и будут ехать и ехать и что бескрайняя суровая пустошь – это океан, который они пересекают по узенькой полоске земли.

«Не нравится мне эта пустошь, – говорила она про себя, – нет, не нравится!» И недовольно поджимала тонкие губы.

Лошади медленно взбирались по крутому склону, как вдруг впереди мелькнул огонёк. Миссис Медлок тоже увидела его и с облегчением вздохнула.

– Ну вот и свет блеснул! – воскликнула она. – До чего ж я рада! Это в сторожке у ворот свет. Что бы там ни было, а чайком нас напоят, только немного погодить придётся.

Она не ошиблась: пришлось-таки «немного погодить». Миновав ворота, следовало ещё проехать парком мили две по аллее, над которой деревья смыкали в вышине ветви, так что казалось, будто они едут под длинными и тёмными сводами.

Наконец карета выехала на открытое место и остановилась перед чрезвычайно длинным, но низким домом, который словно замыкал мощёный двор. Поначалу Мэри показалось, что в доме темно, но, выйдя из кареты, она увидала, что в угловой комнате наверху неярко светится окно.

Тяжёлая входная дверь была из массивных дубовых досок необычной формы, сбитых широкими железными скобами и большими железными гвоздями. Дверь открывалась в просторный холл, который был так скудно освещён, что Мэри не захотелось вглядываться в лица на портретах, висевших по стенам, и в доспехи под ними. Она стояла на каменном полу в холле, такая маленькая странная чёрная фигурка, и чувствовала себя совсем потерянной.

Рядом со слугой, отворившим им дверь, стоял аккуратный сухощавый старичок.

– Её надо отвести в её комнату, – произнёс он глухо. – Он не хочет её видеть. Утром он едет в Лондон.

– Слушаю, мистер Питчер, – отвечала миссис Медлок. – Мне бы только знать, чего от меня ждут, а там уж я справлюсь.

– От вас, миссис Медлок, ждут одного, – отвечал мистер Питчер. – Вы должны позаботиться о том, чтобы его не беспокоили и чтобы он не видел того, чего он видеть не желает.

Мэри Леннокс повели вверх по широкой лестнице, потом по длинному коридору, а потом опять вверх по коротенькой лестнице и опять по коридору, свернули в другой коридор, открыли дверь в стене – и она очутилась в комнате, в которой горел камин, а на столе стоял ужин.

– Ну вот и пришли, – сказала без всяких церемоний миссис Медлок. – Это твоя комната, и соседняя тоже твоя, а уж дальше – ни ногой. Смотри же, не забудь!

Так Мэри прибыла в Мисселтвейт-Мэнор, и настроение у неё при этом было прескверное.

Утром Мэри проснулась оттого, что в комнату, чтобы разжечь камин, вошла молоденькая горничная и, опустившись на колени на каминный коврик, стала с шумом выгребать золу. Мэри лежала и смотрела на неё, а потом оглядела свою спальню. Такой комнаты она никогда не видала: она показалась ей странной и мрачной. На стенах висели гобелены со сценами охоты в лесу: фантастично разодетые охотники – дамы и господа, – лошади, собаки под деревьями, а вдали дворцовые башни. Мэри вдруг показалось, что она стоит вместе с ними в лесу.

В окно она увидела далеко раскинувшуюся равнину без единого дерева, походившую на спокойное бескрайнее лиловатое море.

– Что это? – спросила она, указав в окно.

Марта (так звали молоденькую горничную) поднялась с колен, глянула в окно и, указывая пальцем, переспросила:

– Вот там?

– Ну да.

– Это вересковая пустошь, – сказала Марта с добродушной ухмылкой. – Что, нравится?

– Нет, – отвечала Мэри, – совсем не нравится.

– Это потому, что ты ещё к ней не привыкла, – сказала Марта, возвращаясь к камину. – Она тебе кажется слишком большой и голой. Но обожди, она тебе ещё понравится.

– А тебе? – спросила Мэри.

– Мне-то она нравится, – отвечала Марта, изо всех сил начищая каминную решётку. – Я её просто люблю. И совсем-то она не голая. На ней всякие травы растут. А уж как пахнут! А по весне и летом, когда цветут дрок, ракитник и вереск, поглядеть, там прямо загляденье! Пахнет мёдом, а сколько воздуха! Небо высокое, пчёлы жужжат, а жаворонки так и заливаются – красота, да и только! Да что, меня хоть озолоти, а без пустоши мне жизнь не в жизнь!

Мэри слушала её без улыбки, с застывшим удивлением на лице. Слуги-туземцы, к которым она привыкла в Индии, были совсем другими. Они вели себя приниженно и подобострастно и никогда не беседовали с господами как равные. Индийских слуг не просили – им приказывали. Им никогда не говорили «спасибо» или «пожалуйста»; Мэри, когда сердилась, била свою айю по щекам. Интересно, что бы сделала эта девушка, мелькнуло у неё в голове, если бы ей дали пощёчину? Марта была такая кругленькая, розовощёкая, добродушная, но вся она была так крепко сбита, что, пожалуй, ударь её кто, особенно маленькая девочка, она бы ответила пощёчиной, подумалось Мэри.

– Странная ты служанка, – произнесла она высокомерно.

Но Марта совсем не рассердилась, а только оглянулась назад, не выпуская из рук щётку, и весело рассмеялась.

– Уж точно, – сказала она. – Будь в Мисселтвейте хозяйка как надо, меня бы и второй горничной не взяли. Может, мыла бы на кухне посуду, а в комнаты меня бы ни за что не определили. Уж очень я проста, да и говорю по-йоркширски. Только в этом доме всё наперекосяк, даром что он такой огромный. Окромя мистера Питчера да миссис Медлок, здесь вроде ни хозяйки, ни хозяина нет. Мистер Крейвен, когда он тут, и слышать ни о чём не желает, да его тут, почитай, никогда и нет. Меня миссис Медлок по доброте сюда взяла. Ни за что бы, говорит, того не сделала, будь Мисселтвейт как другие именья.

– Ты будешь моей служанкой? – спросила Мэри повелительно, как бывало в Индии.

Марта снова принялась за решётку.

– Я у миссис Медлок в подчинении, – отвечала она твёрдо, – а она – у мистера Крейвена. Но здесь наверху убирать буду и тебе немного помогу. Тебе ведь немного надо.

– А кто меня одевать будет? – поинтересовалась Мэри.

Марта снова откинулась назад и, широко раскрыв глаза, уставилась на Мэри. Она так удивилась, что произнесла с сильным йоркширским выговором:

– А сама ты что ж, неужто не справишься?

– Что ты сказала? Не понимаю я по-вашему, – сказала Мэри.

– А‐а, я забыла, – спохватилась Марта. – Миссис Медлок меня предупреждала, чтобы я поаккуратнее выговаривала, а то ты не поймёшь. Я спрашиваю: а сама ты разве одеться не можешь?

– Нет, не могу! – закричала Мэри с негодованием. – Никогда в жизни сама не одевалась. Меня моя айя всегда одевала.

– Пора бы и научиться, – заметила Марта, явно не подозревая, что это дерзость с её стороны. – Давно пора! Тебе это только на пользу пойдёт. Матушка мне всегда говорила, что никак не поймёт, почему это господские дети не вырастают болванами – и няньки-то у них, и моют их, и одевают, и на прогулку выводят, словно они собачонки какие!

– В Индии всё по-другому, – презрительно отрезала «мистрис Мэри», еле сдерживая возмущение.

Но Марта не смутилась.

– Вижу, что по-другому, – отвечала она чуть ли не с сочувствием. – Верно, это оттого, что там больше чернокожих, чем уважаемых белых людей. Когда мне сказали, что ты из Индии едешь, я думала, ты тоже чернокожая.

Мэри пришла в ярость.

– Что?! – закричала она и села. – Что ты сказала? Ты думала, я туземка? Ах ты… свинья!

Марта залилась краской и посмотрела на неё в упор.

– Кого это ты обзываешь? – спросила она. – Зря ты так осерчала. Негоже барышне так говорить. Я против чернокожих ничего не имею. Почитаешь про них в церковных книжках, так они все очень верующие. Там так и сказано: чернокожий тоже человек и брат твой. Я чернокожих никогда не видала и радовалась, что теперь смогу вблизи посмотреть. Пришла это я утром камин затопить, подкралась к кровати и отвернула полог, чтобы на тебя взглянуть. А ты-то, – протянула она с разочарованием, – такая же чернокожая, как я, даром что жёлтая!

Оскорблённая Мэри дала волю своему гневу:

– Ты думала, что я туземка! Да как ты смела! Ты о них ничего не знаешь! Они не люди – они слуги и должны во всём нам подчиняться! Ничего-то ты не знаешь об Индии! Ты вообще ничего не знаешь!

Она так рассердилась и почувствовала себя такой беспомощной перед Мартой, простодушно глядевшей ей в лицо, такой одинокой и всеми покинутой в непонятном чужом мире, что бросилась лицом в подушки и расплакалась. Она так рыдала, что добродушная Марта оторопела. Ей стало жалко Мэри – она подошла к кровати и склонилась над ней.

– Ну-ну, не плачь, – успокаивала она. – Не надо плакать! Я ведь не знала, что ты обидишься. Я вообще ничего не знаю – уж это ты правду сказала. Ну, не сердись, прости меня, мисс. Не надо плакать!

В её непривычном йоркширском говоре слышалась такая доброта и такое дружелюбие, что Мэри понемногу стала успокаиваться. Слёзы её постепенно иссякли, и она затихла. Марта вздохнула с облегчением.

– Ну а теперь вставай, – сказала она. – Миссис Медлок велела подавать тебе завтрак, обед и чай в соседнюю комнату. Там для тебя устроили детскую. Если ты встанешь, я помогу тебе одеться. Пуговицы-то сами не застегнутся, если они на спине, верно?

Когда Мэри наконец решила встать, Марта вынула из шкафа одежду. Мэри тут же заметила, что это совсем не то платье, в котором она приехала накануне в Мисселтвейт.

– Это не моё, – заявила она. – У меня всё чёрное.

Она внимательно осмотрела плотное шерстяное белое пальто и платье и спокойно одобрила их:

– Эти вещи гораздо лучше моих.

– Ну и надевай их! Мистер Крейвен велел миссис Медлок их в Лондоне купить. Так ей и сказал: «Я не допущу, чтобы здесь бродил, словно грешник, ребёнок в чёрном. В доме от этого ещё грустнее станет. Оденьте её в цветное». Матушка говорит, что она его понимает. Матушка всегда понимает. Она тоже траура не жалует!

– Ненавижу чёрное, – сказала Мэри.

Процесс одевания открыл обеим глаза на многое. Марта, бывало, помогала своим братьям и сестричкам «застегнуться», но ей никогда не доводилось видеть девочку, которая неподвижно стоит и ждёт, пока её оденут, словно у неё самой ни рук, ни ног нет.

– А почему ты сама не обуешься? – спросила Марта, когда Мэри невозмутимо протянула ей ногу.

– Меня айя всегда обувала, – отвечала Мэри удивлённо. – Так полагается.

«Так полагается». Она часто повторяла эти слова, да и слуги в Индии всегда их повторяли. Если же им приказывали сделать что-то, чего на протяжении веков не делали их предки, они кротко смотрели на приказавшего и говорили: «Это не полагается», и все тогда знали, что ничего из этого не выйдет, сколько ни приказывай.

«Мистрис Мэри» не полагалось делать ничего, она должна была стоять как кукла и позволять себя одевать. Но теперь, прежде чем она села завтракать, она поняла, что в Мисселтвейте ей придётся обучиться тому, чего раньше она не умела, – самой натягивать, к примеру, чулки и ботинки и поднимать то, что уронила. Будь Марта обученной горничной, она бы вела себя скромнее и почтительнее, знала бы, что в её обязанности входит причёсывать свою госпожу, застёгивать ей ботинки, поднимать упавшие вещи и класть их на место. Однако она была всего лишь простой деревенской девушкой, выросшей в скромном коттедже в Йоркшире с уймой маленьких братьев и сестёр; у них полагалось управляться с одеждой самим, а ухаживали разве что за грудными да за малышами, которые и ходить-то толком не умеют.

Если б Мэри Леннокс была склонна к веселью, её бы, верно, позабавила болтовня Марты, но Мэри лишь холодно слушала горничную и удивлялась вольности её речей. Сначала её в этих речах ничто не занимало, но Марта продолжала добродушно болтать, и понемногу Мэри стала прислушиваться.

– Вот бы тебе на них посмотреть, – говорила Марта. – Нас у родителей двенадцать, а отец в неделю всего шестнадцать шиллингов приносит. Матушке и на овсянку еле хватает, уж ты мне поверь. Они целыми днями на пустоши бегают и играют; матушка говорит, там воздух такой, что от него одного толстеют. Говорит, не иначе как они там травку щиплют, что твои лошадки. Наш Дикон, ему всего двенадцать, а он приручил одного лошадёнка.

– Где он его взял? – спросила Мэри.

– На пустоши нашёл, когда тот с кобылой-мамой бегал, совсем ещё крошка. И стал его к себе приручать, хлеба давал и рвал ему молодую травку. Вот лошадёнок к нему и привязался, прямо ходит за ним по пятам и даже позволяет на себя садиться. Дикон добрый парнишка, животные его любят.

У Мэри никогда не было никаких животных, хотя ей, пожалуй, хотелось иметь кого-нибудь. Вот почему Дикон её заинтересовал; это было хорошо, так как она никогда прежде никем, кроме собственной персоны, не интересовалась.

Мэри прошла во вторую комнату, которая должна была служить ей детской. Эта комната оказалась очень похожа на ту, в которой она провела ночь, – такие же мрачные старинные картины на стенах и тяжёлые дубовые кресла, словно она предназначалась совсем не для ребёнка, а для взрослого. На столе посреди комнаты стоял обильный завтрак. Мэри никогда не отличалась хорошим аппетитом – она отодвинула тарелку, которую поставила перед ней Марта.

– Не хочу, – сказала она.

– Не хочешь овсянки?! – вскричала с удивлением Марта.

– Нет.

– Да ты не знаешь, какая она вкусная! Положи немного сахарку или патоки.

– Не хочу, – повторила Мэри.

– Разве можно, чтобы такая хорошая еда пропадала! Наших бы ребятишек за этот стол, они бы её в пять минут умяли.

– Почему? – спросила Мэри холодно.

– Почему?! – повторила Марта. – Да потому, что они нечасто едят досыта. Они всегда голодны, словно лисята или ястребки.

– Не знаю, что это такое – быть голодным, – проговорила Мэри с безразличием невежества.

Марта кинула на неё негодующий взгляд.

– Неплохо бы тебе и узнать, – сказала она без обиняков. – Уж поверь! Как это люди могут – смотрят на хорошую еду, а есть не едят. Господи! Вот бы отдать всё это Дикону, Филу, Джейн и остальным!

– Взяла бы да отнесла им, – предложила Мэри.

– Это не моё, – отвечала Марта твёрдо. – Да и вообще сегодня я домой не иду. У меня, как у всех, в месяц один день свободный. Я тогда домой бегу и принимаюсь за уборку, чтоб матушка хоть денёк могла отдохнуть.

Мэри выпила чаю и съела ломтик подсушенного хлеба с апельсиновым джемом.

– А теперь закутайся потеплее да беги поиграй на улицу, – сказала Марта. – Подышишь свежим воздухом – небось тогда и есть захочешь.

Мэри подошла к окну. Парк, дорожки, величественные деревья – всё выглядело хмуро, по-зимнему.

– На улицу? – повторила она. – В такую погоду?

– Ну, не хочешь, сиди дома, только чем тебе здесь заняться?

Мэри огляделась. Заняться действительно было нечем. Миссис Медлок комнату ей приготовила, но о развлечениях не подумала. Может, и вправду лучше пойти посмотреть, что там за парк?

– А кто со мной пойдёт? – спросила Мэри.

Марта удивилась.

– Сама пойдёшь, – сказала она. – Придётся тебе обучиться играть, как другие дети, у кого ни братьев, ни сестёр нет. Наш Дикон уходит себе на пустошь и целые часы там проводит. Там он и со своим лошадёнком подружился. У него там и овцы есть, которые его признают, и птицы, что едят у него прямо из рук. Еды у нас немного, но для своих друзей он всегда кусочек прибережёт.

Услышав о Диконе, Мэри решилась выйти, хотя и сама не знала, что именно подтолкнуло её к этому решению. Если уж не лошади и не овцы, то птицы там хотя бы будут. Совсем не такие, наверно, как в Индии, – интересно на них посмотреть!

Марта принесла ей пальто, капор и ботинки для улицы и показала, как выйти в парк.

– Иди вон по той дорожке, она и приведёт тебя в парк, – посоветовала она, указав на калитку в подстриженном кустарнике, стоявшем стеной. – Летом там много цветов, но сейчас ничего не цветёт.

Она замялась, а потом добавила:

– Есть там один сад, но дверка в него заперта. Вот уже десять лет, как туда никто не заходил.

– Почему? – невольно спросила Мэри.

Ещё одна запертая дверь в этом странном доме с сотней запертых комнат!

– Когда у мистера Крейвена жена вдруг умерла, он дверку и запер. И никому не разрешает туда заходить. Это был её сад. Дверь запер, а ключ закопал. А‐а, миссис Медлок звонит – мне надо бежать!

И она убежала. А Мэри пошла по дорожке, что вела к калитке в кустарнике. Невольно она задумалась о саде, где десять лет никто не был. Интересно, какой он, думала она, осталось ли там хоть немного цветов? Пройдя в калитку, она оказалась в великолепном парке – широкие лужайки, извилистые дорожки с подстриженными живыми изгородями, деревья, клумбы, вечнозелёные кусты, которым придали различные формы, бассейн со старинным каменным фонтаном посредине. Однако на клумбах не было цветов, а из фонтана не била вода. Но это не был запертый сад. Впрочем, разве можно запереть сад? В сад всегда можно войти.

Тут Мэри увидала, что дорожка, по которой она шла, упёрлась в длинную каменную стену, заросшую плющом. Она не знала, что в Англии такой стеной отгораживают от парков службы с фруктовыми садами и огородами. Она подошла к стене и увидела зелёную дверку, которая стояла открытая настежь. Значит, это не тот сад – сюда можно войти.

Пройдя в дверку, она увидела со всех сторон стены, а вдалеке ещё одну распахнутую зелёную дверку, сквозь которую виднелись кусты и грядки с овощами. У стен, распластав по ним ветви, выстроились фруктовые деревья, а грядки кое-где были прикрыты рамами со стеклом. Здесь так голо и неуютно, думала Мэри, внимательно глядя вокруг. Может, летом, когда всё зеленеет, будет лучше, но сейчас глазу не на чем отдохнуть.

Меж тем из дверки, ведущей во второй сад, вышел старик с лопатой на плече. Увидев Мэри, он удивился, а потом приложил руку к шляпе. Лицо у него было угрюмое и всё в морщинах; он явно не обрадовался появлению Мэри. Но и Мэри тоже ему не обрадовалась, и сад ей не нравился, и вообще она находила тут всё противным, о чём свидетельствовал её хмурый вид.

– Это что здесь? – спросила Мэри.

– Огород, – сказал старик.

– А там? – Она указала на зелёную дверку в глубине.

– Тоже огород, – отвечал старик коротко. – За этой стеной опять огород, а за той – фруктовый сад.

– А можно мне посмотреть?

– Как хочешь. Только там смотреть нечего.

Мэри не ответила. Она прошла по дорожке – и во вторую дверку. Снова стены, теплицы с овощами, а в дальней стене – ещё одна зелёная дверка, только закрытая. Возможно, она ведёт в сад, куда никто не входил десять лет? Мэри была не робкого десятка, да к тому же привыкла поступать по-своему: она подошла к зелёной дверке и повернула ручку. Она надеялась, что дверка не поддастся: тогда можно не сомневаться, что там и есть таинственный сад, однако дверка тут же отворилась. Мэри вошла – и оказалась во фруктовом саду. Его тоже ограждали стены, вдоль которых деревья пластали свои ветви. У корней обнажённых деревьев топорщилась бурая зимняя трава. Однако больше зелёных дверок не было. Мэри поискала глазами. Она заметила, что боковые стены идут дальше, как если бы с другой стороны было ещё что-то. За стеной виднелись верхушки деревьев; постояв неподвижно, Мэри заметила, что на верхней ветке одного дерева сидит птичка с ярко-красной грудкой. Внезапно птичка запела – словно увидела Мэри и зовёт её к себе.

Мэри слушала, и почему-то от весёлой, приветливой песенки ей стало легче на сердце – ведь и противной девчонке может быть одиноко, а Мэри от большого пустого дома, неоглядной вересковой пустоши и угрюмого безлюдного парка стало казаться, что она на свете одна-одинёшенька. Будь она добрым ребёнком, привыкшим к ласке, она, верно, принялась бы плакать и тосковать, но, хотя она привыкла жить сама по себе, ей всё же было не по себе; вот почему песенка красногрудой птички вызвала на её хмуром лице подобие улыбки. Мэри стояла и слушала, пока птичка не упорхнула. Она была так не похожа на индийских птиц! Славная. Неужели она больше её никогда не увидит? Может быть, она живёт в таинственном саду и всё о нём знает?

Возможно, заброшенный сад потому так занимал мысли Мэри, что ей совершенно нечем было заняться. Она всё думала и думала о нём – как бы ей на него взглянуть? Зачем же мистер Арчибальд Крейвен зарыл ключ в землю? Если он так любил свою жену, то почему невзлюбил её сад? Интересно, увидит ли она когда-нибудь мистера Крейвена? Впрочем, она знала, что он ей всё равно не понравится, да и она ему тоже, и что она будет стоять и молча смотреть на него, хотя ей и очень захочется спросить у него, почему он так странно поступил.

«Я никогда никому не нравлюсь, – думала она, – да и мне никто не нравится. И я не умею болтать, как крофордовские дети. Вечно они смеялись, болтали, шумели».

Тут Мэри вспомнила птичку, которая пела ей песенку, и дерево за стеной, в ветвях которого та сидела, и вдруг остановилась как вкопанная.

«Это дерево растёт в тайном саду, – подумалось ей, – я прямо-таки уверена в этом! Он окружён стеной, а дверки нет!»

Она возвратилась в огород – старик копал там землю. Она подошла и стала рядом; несколько минут она спокойно и холодно следила за ним. Он не обращал на неё никакого внимания; наконец она заговорила.

– Я посмотрела, – сказала она.

– Кто ж тебе мешал? – отвечал он угрюмо.

– Я и во фруктовом саду была.

– Там нет сторожевой собаки, – отвечал тот.

– Но там нет и дверки в другой сад, – заметила Мэри.

– В какой сад? – переспросил он своим грубым голосом и перестал копать.

– Который за той стеной, – отвечала Мэри. – Там за стеной деревья, я видела верхушки. На одной сидела птичка с красной грудкой и пела.

Хмурое морщинистое лицо старика вдруг просветлело. Его осветила улыбка – садовник преобразился. Как странно, подумала она про себя, – когда люди улыбаются, они кажутся гораздо лучше. Раньше ей это не приходило в голову.

Он повернулся лицом туда, где росли фруктовые деревья, и свистнул – тихо и нежно. Мэри удивилась: как это такой мрачный и грубый человек засвистел так нежно и призывно?

Миг, и – о чудо! – она услышала, как порхнули по воздуху крылья и красногрудая птичка подлетела и уселась на ком земли рядом с башмаком садовника.

– А вот и она, – радостно хмыкнул старик и заговорил с птичкой, словно с ребёнком. – Где ж ты пропадала, негодница? – спрашивал он. – Давненько я тебя не видел. Может, стала уже себе муженька присматривать? Не рано ли?

Птичка наклонила головку набок и посмотрела на него чёрными, блестящими, как бусинки, глазками. Похоже, она хорошо знает садовника и совсем его не боится. Она скакала вокруг и весело клевала землю, ища червяков и семена. У Мэри в груди что-то странно шевельнулось – птичка была такая славная, весёлая и умненькая, ну совсем как человек. Тельце у неё крошечное и пухленькое, тоненький клюв и стройные тоненькие ножки.

– Она всегда на твой зов прилетает? – спросила девочка тихонько у старика.

– Уж конечно. Я её ещё с той поры знаю, как она только с гнезда слетела. Перепорхнула через стену сюда из того сада, а обратно-то перелететь силёнок не хватает. Пришлось ей здесь на несколько дней задержаться – вот мы и подружились. А когда она к себе вернулась, остальные птицы уже разлетелись. Она загрустила – и опять ко мне!

– Что это за птичка? – спросила Мэри.

– А ты не знаешь? Это малиновка-красногрудка. До того доверчивые, до того любопытные эти птички, других таких не найдёшь. Они как собаки доверчивые – надо только уметь к ним подойти. Смотри, как она клюёт да на нас поглядывает. Знает, что мы про неё говорим!

Как это было удивительно! Старый садовник смотрел на пухленькую птичку с красной грудкой с такой любовью, словно гордился ею!

– Уж очень она тщеславная, – хмыкнул он. – Любит слушать, как про неё говорят. А любопытна – ни с кем не сравнить! Всегда прилетит и смотрит, что это я посадил. Она много такого знает, о чём даже мистер Крейвен не подозревает. Она у нас старший садовник, право слово, она!

Малиновка скакала вокруг и будто клевала землю, время от времени останавливаясь и поглядывая на них. Мэри показалось, что её чёрные глазки-бусинки с любопытством смотрят на неё. Может, и правда приглядывается. В груди у Мэри ещё больше защемило.

– А остальные птенцы куда улетели? – спросила она.

– Откуда же мне знать? Родители их из гнезда выталкивают, чтобы летали. Оглянуться не успеешь, а их уж и след простыл. Эта-то понимала, что к чему, не хотела жить одинокой.

Мэри шагнула к малиновке и пристально всмотрелась в неё.

– Я тоже одинокая, – сказала она.

Раньше она и не подозревала, что это одна из причин её тоски и раздражения. Только теперь, взглянув на малиновку и встретив её ответный взгляд, она внезапно поняла это.

Старый садовник сдвинул шапку на затылок и остановил на ней взгляд.

– Это ты, что ли, девчушка из Индии? – спросил он наконец.

Мэри кивнула.

– То-то тебе не по себе! Будет ещё хуже, а потом пройдёт, – произнёс он.

И принялся снова копать, с силой вонзая лопату в жирный чернозём. Малиновка всё прыгала вокруг и клевала.

– Как тебя зовут? – спросила Мэри.

Садовник выпрямился.

– Бен Везерстаф, – ответил он. И прибавил с хмурой улыбкой: – Я ведь тоже один, только вот она, – и он указал большим пальцем на малиновку, – меня навещает. Единственная моя подружка!

В Йоркшире обычно все говорят прямо, с грубоватой простотой, а старый Бен Везерстаф был настоящим йоркширцем, выросшим среди вересковых пустошей.

– А у меня друзей нет, – сказала Мэри. – И никогда не было. Айя меня не любила, и я никогда ни с кем не играла.

– Мы с тобой похожи, – отвечал садовник. – Два сапога пара! Красотой не блещем, да и нрав у нас невесёлый. Небось характер у тебя тоже скверный, а?

Он говорил без всяких околичностей, а Мэри Леннокс до сих пор ни разу не слышала о себе правды. Что бы она ни делала, слуги-туземцы вечно лишь кланялись и во всём ей подчинялись. Она никогда не думала о своей внешности – неужто вид у неё был такой же неприглядный, как у Бена Везерстафа? Выглядел он мрачно – пока не прилетела малиновка; неужели и она выглядит так же? И правда ли, что характер у неё тоже скверный? Ей стало не по себе.

Вдруг у неё над ухом послышалось звонкое посвистывание. Она повернулась. Рядом стояла молоденькая яблонька – малиновка взлетела на ветку яблоньки и залилась. Бен Везерстаф рассмеялся.

– Что это она? – удивилась Мэри.

– Решила с тобой подружиться, – отвечал Бен. – Разрази меня гром, ты ей приглянулась.

– Я? – переспросила Мэри.

Она тихонько подошла к яблоньке и подняла голову.

– Ты бы хотела со мной подружиться? – спросила она малиновку, будто та всё понимала. – Правда?

Она произнесла эти слова не холодно, как обычно, и не тем повелительным тоном, каким говорила со слугами в Индии. Голос её вдруг зазвучал так ласково, убедительно и нежно, что старый Бен Везерстаф удивился не меньше, чем сама Мэри, когда услыхал его.

– Ну и ну! – вскричал он. – Ты так хорошо это вдруг сказала, будто ты и впрямь ребёнок, а не противная старушонка! Ну прямо как Дикон, когда он со всякой живностью на пустоши разговаривает.

– А ты Дикона знаешь? – спросила, оборотясь, Мэри.

– Его все знают. Он тут повсюду бродит. Его и вереск, и ежевика знают! Небось и лисы ему свои норы с лисятами показывают, и жаворонки от него гнёзд не прячут.

Мэри захотелось его ещё расспросить: Дикон её интересовал не меньше, чем заброшенный сад. Но тут малиновка смолкла, затрепыхала крылышками, расправила их и улетела. У неё ведь были и другие дела.

– Она улетела за стену! – воскликнула Мэри, следившая за ней глазами. – Она полетела в яблоневый сад… перелетела и вторую стену… в сад, куда нет дверки!

– Она там живёт, – ответил старый Бен. – Она там и из яйца вылупилась. А если ищет себе муженька, то уж, верно, там, среди розовых кустов.

– Розовых кустов? – переспросила Мэри. – Там есть розовые кусты?

Бен Везерстаф снова взялся за лопату.

– Были, – пробурчал он, – десять лет назад.

– Я бы хотела на них взглянуть, – сказала Мэри. – Где же дверка? Должна же где-то быть дверка.

Бен вонзил лопату поглубже в землю, – похоже, он больше не хотел с ней разговаривать.

– Была десять лет назад, а теперь нет, – проговорил он.

– Нет дверки? Не может быть!

– Дверку теперь никто не найдёт, да и тебе что за дело? Не приставай, не суй нос, куда не нужно! Слушай, мне работать надо. Иди-ка играй. Нет у меня больше времени.

Он перестал копать, вскинул лопату на плечо и ушёл, не простясь и даже не взглянув на Мэри.

Дни шли, и поначалу все они казались Мэри Леннокс одинаковыми. Каждое утро она просыпалась в своей комнате с гобеленами – Марта уже стояла на коленях перед камином и разжигала огонь; каждое утро она завтракала в детской, где ничто не радовало глаз; потом глядела в окно на пустошь, которая раскинулась широко во все стороны и, казалось, простиралась до самого неба, а насмотревшись, соображала, что если не выйдет из дому, то придётся сидеть без дела в своих комнатах, – и шла в парк. Она и не подозревала, что это-то и было самым лучшим, и что, когда она шла бодрым шагом или бежала по дорожкам, кровь начинала быстрее бежать у неё по жилам, и что, борясь с ветром, дувшим с равнины, она становилась крепче. Бегала она лишь для того, чтобы согреться, и ненавидела ветер, который обжигал ей лицо, выл и толкал в грудь, словно невидимый великан. Однако порывы ветра, пролетающего над зарослями вереска, наполняли ей лёгкие воздухом, от которого всё её худенькое тельце здоровело, и зажигали румянец на её щеках и огоньки в глазах.

После нескольких дней, проведённых на воздухе, она проснулась как-то утром голодной (теперь-то она поняла, что это такое!). Усевшись завтракать, она уже не смотрела с презрением на овсянку и не отодвинула миску, а, взяв ложку, принялась есть – и съела всё до дна.

– Ты сегодня неплохо поела, правда? – заметила Марта.

– Каша сегодня такая вкусная, – отвечала Мэри с удивлением.

– Это ты на вольном воздухе аппетит нагуляла, – сказала Марта. – Хорошо, что у тебя не только аппетит, но и еда есть. А то у моих-то аппетит есть, а еды, почитай, и нету! Играй каждый день во дворе – не будешь такая жёлтая и тощая!

– Я не играю, – заметила Мэри. – Мне играть нечем.

– Нечем играть! – всплеснула Марта руками. – Да наши ребятишки палочками и камешками играют. Бегают себе, кричат и на всё глядят!

Мэри не кричала, но на всё глядела. Больше ей нечем было заняться. Она обошла все сады и пробежала по всем дорожкам в парке. Иногда она принималась искать Бена Везерстафа, но, хотя порой и находила его где-нибудь за работой, он вечно был слишком занят – а может быть, не в духе – и не обращал на неё никакого внимания. А раз, когда она направилась к нему, он взял лопату и пошёл прочь, словно нарочно, чтобы с ней не разговаривать.

Было одно место, куда Мэри ходила чаще всего. Это была длинная дорожка вдоль каменной стены, за которой тянулись фруктовые сады и огороды. С обеих сторон дорожки шли цветочные бордюры, которые сейчас были обнажены, а стену покрывал плющ. В дальнем конце стены тёмно-зелёные листья плюща разрослись особенно густо. Всюду вокруг они были аккуратно подстрижены, но здесь садовые ножницы их даже не коснулись.

Уже через несколько дней после разговора с Беном Везерстафом Мэри заметила это; она остановилась и задумалась, глядя на длинный побег плюща, раскачиваемый ветром. Вдруг в воздухе мелькнуло что-то красное и прозвучала звонкая трель. Знакомая малиновка с красной грудкой вспорхнула на стену и с интересом посмотрела на Мэри, склонив головку и чуть подавшись вперёд.

– Ах, – воскликнула Мэри, – это ты, это ты?

Ей было совсем не странно, что она заговорила с малиновкой, словно та могла её понять и даже ответить.

И малиновка ей ответила. Она запрыгала по стене, щебеча и насвистывая, словно хотела что-то рассказать. Мэри показалось, что птичка её понимает, хоть и изъясняется на своём языке.

«Доброе утро! – будто говорила малиновка. – Какой приятный ветерок, да? А солнце какое приятное! И всё вокруг, правда? Давай почирикаем, попрыгаем, посвистим! Ну же! Давай!»

Мэри засмеялась и побежала за малиновкой, которая то прыгала по стене, а то взлетала в воздух. Худенькая, бледная, некрасивая Мэри – на миг она даже похорошела!

– Ты мне нравишься! – воскликнула Мэри, спеша вдогонку за малиновкой.

Мэри даже попыталась посвистеть, пощебетать по-птичьи, однако у неё ничего не вышло. Впрочем, малиновку это ничуть не смутило; она не смолкала ни на минуту. Наконец она взмахнула крылышками, взлетела на верхушку дерева и, усевшись на ветку, громко запела.

Мэри вспомнила, как она её в первый раз увидела. Она стояла во фруктовом саду, а птичка качалась на верхушке дерева, которое росло за стеной. Теперь Мэри стояла у другой стены, но дерево было за стеной то же самое.

«Это и есть тот сад, куда нет хода, – подумалось ей. – Сад без дверки! Малиновка живёт здесь. Ах, как бы мне хотелось взглянуть на этот сад!»

Она пошла к зелёной дверке, через которую проходила в первое утро. Пробежала меж грядками, выскочила через вторую дверку во фруктовый сад, остановилась, подняла глаза – и увидела по ту сторону ограды дерево, а на верхушке знакомую малиновку, которая только-только кончила свою песенку и принялась охорашиваться.

«Да, это тот сад, – сказала про себя Мэри. – Я уверена, что это он и есть!»

Она прошла вдоль ограды, внимательно приглядываясь, но только удостоверилась, что дверки с этой стороны нет. Потом снова выбежала в парк и пошла вдоль стены, заросшей плющом, дошла до конца, но, как ни всматривалась, дверки не увидела; повернула назад, всё так же сосредоточенно рассматривая стену, – дверки нигде не было.

«Как странно… – думала она. – Бен Везерстаф говорил, что входа туда нет, – и правда нет. Но десять лет назад дверка была, и мистер Крейвен закопал от неё ключ».

Всё это так её заинтересовало, что теперь она уже совсем не жалела, что приехала в Мисселтвейт. В Индии ей всегда было жарко, там её ничто не интересовало и ничего не хотелось делать. Свежий ветер, дувший с пустоши, казалось, понемногу разбудил её ум – она начала оживать.

Целые дни она теперь проводила на воздухе, и когда вечером садилась ужинать, то ощущала голод и приятную усталость. Болтовня Марты её не раздражала; ей даже приятно было её слушать, и в конце концов она решилась задать ей один вопрос.

После ужина, усевшись на коврик перед камином, она спросила Марту:

– А почему мистер Крейвен возненавидел тот сад?

Она попросила Марту посидеть с ней, и Марта согласилась. Она была совсем молоденькой и тосковала по своим родным и дому; ей было скучно в огромной людской внизу, где старшие горничные и лакей смеялись над её йоркширским говором, смотрели на неё свысока и о чём-то шептались между собой. Марта любила поболтать, и странная девочка, которая жила в Индии и имела «чернокожих» слуг, очень её привлекала.

Не дожидаясь приглашения, она устроилась рядом с Мэри на коврике перед камином.

– Ты всё думаешь о том саде? – спросила она. – Так я и знала. Со мной то же самое было, когда я впервой про него услыхала.

– Но почему он его возненавидел? – повторила Мэри.

Марта подобрала под себя ноги и устроилась поудобнее.

– Слышишь, как ветер воет? – сказала она. – На пустоши небось прямо с ног валит.

Мэри не знала, что про ветер можно сказать «воет», однако, прислушавшись, поняла, почему так говорят. Ветер и вправду выл и ревел вокруг, казалось, будто невидимый великан снова и снова кидается в дом, стучит в окна, словно хочет ворваться в комнаты. Конечно, в дом ему не проникнуть; и оттого сидеть в комнате перед камином и смотреть на тлеющие угольки было так хорошо и уютно.

– Нет, правда, почему он его так возненавидел? – настаивала Мэри. Она послушала, как воет ветер, а теперь намеревалась получить от Марты ответ на свой вопрос. Конечно, если Марта могла на него ответить.

И Марта рассказала, что знала.

– Только имей в виду, – предупредила она, – миссис Медлок велела держать язык за зубами. В этом доме много о чём нельзя говорить! Мистер Крейвен так распорядился. Говорит, моё горе слуг не касается. Если бы не сад, он бы таким не был. Это был сад миссис Крейвен; она его сразу после свадьбы разбила и очень его любила, и они там вдвоём за цветами ухаживали. Никому из садовников даже войти туда не позволяли. Сидели там часами вдвоём. Дверку закроют, читают в саду, беседуют. Она была совсем молоденькая, тоненькая, а там в саду росло старое дерево с веткой, изогнутой наподобие сиденья. Она развела вокруг розы и часто на ней сидела. Но однажды она сидела на ветке – и вдруг та подломилась; она упала на землю и так сильно расшиблась, что на следующий день умерла. Врачи думали, что он помешается и тоже умрёт. Вот почему он этот сад возненавидел. С тех пор никто туда не заходит, и он не разрешает никому о нём говорить.

Больше Мэри Марту ни о чём не расспрашивала. Она смотрела на огонь и вслушивалась в вой ветра. Ей казалось, что он заревел ещё громче.

В это время с Мэри произошла одна очень хорошая вещь. Вообще-то, с тех пор, как она приехала в усадьбу Мисселтвейт, с ней произошли четыре хорошие вещи. Она поняла – так ей казалось – малиновку, а малиновка поняла её; она набегалась по дорожкам, и ветер разогрел ей кровь; впервые в жизни она ощутила здоровый голод; и, наконец, она узнала, что значит пожалеть кого-то. Теперь Мэри была совсем уже не та девочка, что приехала в Йоркшир.

Вслушиваясь в завывания ветра, она вдруг услышала и что-то ещё. Что это был за звук, она не знала: поначалу она не могла отличить его от воя ветра. Странный это был звук – казалось, будто где-то плачет ребёнок. Вой ветра порой походил на детский плач, и вскоре Мэри уже ясно слышала, что плачут в доме, а не снаружи. Где-то далеко от её комнаты, но в доме. Она обернулась и посмотрела на Марту.

– Слышишь, кто-то плачет? – спросила Мэри.

Марта смутилась.

– Да нет, – отвечала она, – это ветер. Он иной раз так развоется, будто кто-то на пустоши потерялся и плачет. Он по-всякому выть может.

– Прислушайся, – сказала Мэри. – Это в доме, в конце одного из этих длинных коридоров.

В эту минуту где-то внизу, видно, открыли дверь – сильный сквозняк дунул в коридор и с шумом распахнул дверь комнаты, в которой они сидели. Они вскочили на ноги – лампа погасла, и до них явственно донёсся плач.

– Вот! – воскликнула Мэри. – Я же тебе говорила! Кто-то плачет – и это не взрослый!

Марта подбежала к двери, быстро закрыла её и повернула ключ. Всё же они успели услышать, как где-то с грохотом закрыли дверь, – и тут же всё смолкло, даже ветер внезапно затих.

– Это ветер, – упрямо повторила Марта. – Или Бетти Баттерворт – наша маленькая судомойка. У неё весь день зубы болели.

Но она так смутилась при этом, что Мэри в упор посмотрела на неё. Она была уверена, что Марта что-то от неё скрывает.

Назавтра дождь снова лил как из ведра, и, когда Мэри выглянула в окно, вересковой пустоши и вовсе не было видно за серым туманом. В такой день нечего было и думать о прогулке.

– А что вы дома делаете, когда дождь вот так льёт? – спросила она у Марты.

– Да как тебе сказать? Стараемся не попадаться друг другу под ноги, – отвечала та. – Вот когда понимаешь, до чего нас много! Матушка – женщина добрая, но и она, бывает, теряет терпение… Старшие играют в хлеву. А Дикону никакой дождь не страшен. Он всё равно на пустошь уходит, будто в небе солнце сияет. В дождь, говорит, можно многое увидеть, что в вёдро скрыто. Однажды он нашёл лисёнка – чуть не утонул, бедный, в своей норе. Дикон нёс его домой за пазухой, чтобы тот не замёрз. Лису охотники убили, а нору залило дождём, и остальные лисята погибли. Этот лисёнок и сейчас у нас. А в другой раз Дикон подобрал промокшего воронёнка и тоже принёс домой и приручил. Назвал его Уголёк за черноту; так он теперь всюду за Диконом летает и скачет, ни на шаг от себя не отпускает.

Мэри теперь не сердилась на Марту, что та так запросто с нею болтает. Она уже слушала её с интересом и огорчалась, когда Марта уходила или умолкала. Рассказы её индийской няньки не шли ни в какое сравнение с тем, что рассказывала Марта о своём домике, где в четырёх комнатушках жили впроголодь четырнадцать человек. Выходило, что дети там играли и валялись по полу, словно весёлые и добрые щенята. Мэри особенно занимали «матушка» и Дикон. Ей всегда было приятно слушать, что сделала или сказала «матушка».

– Будь у меня ворон или лисёнок, я бы с ними играла, – сказала Мэри. – Но у меня никого нет.

Марта задумалась.

– А вязать ты умеешь? – спросила она.

– Нет, – отвечала Мэри.

– А шить?

– Тоже нет.

– А читать?

– Умею.

– Ну, тогда почитай что-нибудь и писать поучись. Ты уже большая, берись-ка за книжки.

– У меня книжек нет, – возразила Мэри. – Те, что были, остались в Индии.

– Жаль. Знаешь, вот бы миссис Медлок пустила тебя в библиотеку, там книг многие тыщи!

Мэри не стала спрашивать, где расположена библиотека, – в голову ей вдруг пришла одна мысль. Она решила сама отыскать библиотеку. Миссис Медлок она не боялась. Та вечно сидела в своей уютной комнате внизу. В этом странном доме редко кого можно было встретить в коридорах. Разве что слуг, но, когда хозяин дома уезжал, они проводили время в своё удовольствие в людской внизу. Там была просторная кухня, где по стенам висели начищенные до блеска медные кастрюли, и большая комната, где по четыре-пять раз на дню слуги усаживались за обильные трапезы и, если не было миссис Медлок, от души веселились.

Каждый день в назначенное время Мэри садилась за стол, и Марта подавала ей еду; больше ею никто не занимался. Раз или два в день заглядывала миссис Медлок, но никто не спрашивал Мэри, что она делает, и не советовал, чем заняться. Должно быть, в Англии все так обращаются с детьми, думала Мэри. В Индии айя не спускала с неё глаз – ходила за ней по пятам, всё приносила и уносила. Мэри она часто надоедала. Теперь же никто за ней следом не ходил, и она училась одеваться сама, ибо Марта смотрела на неё чуть ли не с жалостью, если она ждала, чтобы ей что-то подали или надели.

– Неужели у тебя самой на это ума не хватает? – спросила она как-то, когда Мэри стояла в ожидании, пока Марта натянет на неё перчатки. – Наша Сьюзен Энн раза в два тебя сообразительнее, а ей всего четыре годика. Ты иногда ведёшь себя так, будто ты совсем дурочка.

Мэри потом целый час дулась, но этот случай заставил её задуматься.

Когда Марта выгребла золу из камина и ушла вниз, Мэри минут десять постояла у окна. Она обдумывала план, пришедший ей в голову, когда она узнала о библиотеке. Она так мало читала, что библиотека сама по себе её не интересовала, но, услышав о ней, она вспомнила про сто комнат с закрытыми дверьми. Интересно, все ли они заперты на ключ? И что там у них за дверьми? Нельзя ли заглянуть? Неужели комнат и вправду сто? А что, если пересчитать двери? По крайней мере, будет чем заняться в это дождливое утро, когда из дома нос не высунешь. Просить разрешения её не учили, такое ей и в голову не приходило. Даже если б она увидела миссис Медлок, она бы ни о чём не стала её просить.

Отворив дверь своей комнаты, Мэри выскользнула в коридор и начала обход. Коридор был длинный, от него отходили другие коридоры, и во всех были ещё лесенки и повороты. В коридоры выходило множество дверей, а по стенам висели картины – тщательно выписанные потемневшие пейзажи или (этих было ещё больше) портреты мужчин и женщин в великолепных старинных костюмах из шёлка и бархата. Потом Мэри оказалась в длинной галерее, где все стены были увешаны портретами. Она и не подозревала, что их может быть так много в одном доме. Она медленно прошлась по галерее, вглядываясь в лица на полотне; ей казалось, что и они на неё смотрят, словно интересуются: что эта девочка из Индии здесь делает? Были там и детские портреты – девочки в пышных шёлковых платьях до щиколоток и длинноволосые мальчики в больших кружевных воротниках, буфах или жабо. Перед этими портретами она останавливалась – ей бы хотелось знать, как зовут этих детей, куда они подевались и почему так странно одеты. Был там портрет чопорной некрасивой девочки, немного похожей на неё. Она была в зелёном парчовом платье, а на пальце у неё сидел попугай. Глаза девочки смотрели умно и с любопытством.

– А сейчас ты где живёшь? – громко спросила её Мэри. – Жаль, что тебя здесь нет.

Странно прошло это утро! Казалось, в огромном доме со всеми его лестницами и коридорами, кроме неё, не было ни души: она поднималась и спускалась по лестницам, брела по широким и узким переходам, где словно бы никогда не ступала нога человеческая. Раз настроили столько комнат, думала Мэри, значит в них когда-то кто-то жил. Но сейчас они были пусты, и в это трудно было поверить.

Поднявшись на третий этаж, Мэри решилась наконец повернуть ручку одной из дверей. Конечно, все двери были заперты, как и говорила миссис Медлок. Вот почему Мэри чуть не отскочила в испуге, когда ручка без труда повернулась; Мэри толкнула – массивная дверь медленно отворилась. Она вела в большую спальню с вышитым панно и с инкрустированной, как в Индии, мебелью. Широкое окно в частом переплёте выходило на пустошь, а над камином висел ещё один портрет той некрасивой чопорной девочки, которая с любопытством взирала на Мэри.

«Может, это её спальня, – подумала Мэри. – Она так на меня смотрит, что просто оторопь берёт».

Мэри открывала всё новые и новые двери. Она пересмотрела столько комнат, что очень устала и стала склоняться к мысли, что их и в самом деле не меньше ста, хотя она их и не считала. Во всех висели старинные картины или гобелены с вытканными на них странными сценами. И почти всюду стояла вычурная мебель и причудливые безделушки.

В одной из комнат, которая, скорее всего, служила какой-то даме гостиной, на окнах висели вышитые бархатные портьеры, а в шкафу за стеклом стояло множество слоников из слоновой кости. Слоники были разной величины, у некоторых сидели на спине погонщики-магуты или возвышались паланкины. Одни были побольше, а другие – совсем крошечные, верно слонята. Живя в Индии, Мэри видела много фигурок из слоновой кости, и слоны ей были хорошо знакомы. Она открыла шкаф, встала на скамеечку и поиграла с ними. А наигравшись, поставила слоников на место и закрыла дверцы шкафа.

Сколько она ни бродила по длинным коридорам и пустым комнатам, ей ни разу не встретилось ни души; впрочем, в этой комнате она кое-кого увидела. Закрыв дверцы шкафа, она услышала какой-то тихий шелест. Она вздрогнула и оглянулась на диван, стоявший возле камина; ей показалось, шелест шёл оттуда. В одном углу дивана лежала подушка, а в бархатной наволочке виднелось отверстие, из которого выглядывала крошечная головка с испуганными глазками.

Мэри тихонько подкралась к дивану. Внутри подушки сидела серая мышка – она прогрызла в наволочке дырочку и устроила себе там норку. Шестеро крошечных мышат спали у неё под боком. Пусть все эти бесчисленные комнаты и пусты, но мышки жили здесь всемером и им ничуть не было одиноко.

«Жаль, они испугаются, а то бы я взяла их себе», – подумала Мэри.

Она так долго бродила по дому, что вконец утомилась и решила, что пора возвращаться. Раза два она сбивалась с пути, сворачивая не в ту сторону; приходилось возвращаться назад и снова спускаться и подниматься по лестницам; наконец она вышла на свой этаж; до её комнаты было неблизко, к тому же она не вполне представляла себе, куда идти.

«Должно быть, я опять не туда свернула, – подумала она, остановясь в конце короткого коридора перед висевшим на стене гобеленом. – Не знаю, куда мне теперь идти. Как всё тихо!»

В эту минуту тишину нарушил какой-то звук. Это снова был плач, только на этот раз он звучал немного иначе: неподалёку за стеной кто-то по-детски обиженно всхлипнул.

«Да, кто-то плачет, – сказала про себя Мэри, и сердце её забилось. – И гораздо ближе, чем вчера».

Нечаянно она оперлась рукой на гобелен, висевший в конце коридора, и тут же с удивлением отдёрнула руку. Гобелен прикрывал дверь! От прикосновения дверь распахнулась; за нею простирался коридор, а по коридору шла миссис Медлок со связкой ключей в руках и с грозным выражением на лице.

– Ты что тут делаешь?! – закричала она, схватив Мэри за руку. – Я тебе что говорила?

И она потащила её за собой.

– Я не туда свернула, – объясняла Мэри. – Я не знала, куда идти, и услышала чей-то плач.

В эту минуту она ненавидела миссис Медлок, однако в следующую она возненавидела её ещё сильнее.

– Ничего ты не слышала, – заявила экономка. – Ну-ка марш в свою комнату, а не то я тебе уши надеру!

И, крепко держа Мэри за руку, она поволокла её сначала по одному коридору, потом по другому и втолкнула в детскую.

– Вот что, – сказала она, – ты сиди здесь, как тебе велено, а не то я запру тебя на ключ. За тобой нужен глаз да глаз! Лучше бы хозяин нанял тебе гувернантку, как собирался. А у меня и без тебя дел хватает!

Она вышла из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь, а Мэри, бледная от ярости, уселась на коврик перед камином. Она не плакала, но крепко сжала зубы.

«Там кто-то плакал! Плакал… плакал!» – повторяла она про себя.

Она слышала этот плач дважды. Ладно, она ещё выяснит, кто это был. За одно утро она многое узнала. Ей казалось, будто она вернулась из долгого путешествия. Всё было так интересно! Она поиграла со слониками и видела серую мышку с мышатами в норке, устроенной в бархатной подушке.

Через два дня после этого путешествия, проснувшись поутру, Мэри протёрла глаза, села в кровати и позвала Марту.

– Взгляни на пустошь! Нет, ты только взгляни!

Ливень прошёл, ночной ветер развеял серый туман и облака. Ветер стих, и над заросшей дроком и вереском равниной голубым шатром сияло высокое небо. Мэри никогда и не снилось, что небо может быть таким голубым. В Индии оно было раскалённое, пышущее жаром, – здесь же над головой, словно дивное бездонное озеро, сверкала голубая прохладная синева; кое-где в вышине плыли белоснежные барашки-облачка. Да и сама пустошь, привольно раскинувшаяся кругом, уже не лиловела мрачно вдали, словно туча, а нежно голубела.

– Да, – отозвалась Марта с добродушной ухмылкой. – Кажись, развиднелось. В это время такое бывает. За ночь вдруг тучи уйдут, словно они здесь и не были и никогда-то сюда не вернутся. Значит, дело к весне. Она ещё не сейчас наступит, а всё же весной уже веет.

– Я думала, в Англии всегда пасмурно и дождь идёт, – призналась Мэри.

– Ну нет, – возразила Марта, стоя у камина на коленях и выгребая золу. – Куда там!

– А что это значит – «куда там»? – серьёзно спросила Мэри.

В Индии туземцы говорили на разных диалектах, которые мало кто понимал, и поэтому она не удивилась, когда Марта употребила неизвестное ей выражение.

Марта рассмеялась – совсем как в то первое утро.

– Ну вот, – сказала она, – опять я по-деревенски сказала, а ведь мне миссис Медлок не велела. Это просто значит: «ничего подобного», – эти слова она произнесла медленно и раздельно, – да только скучно так говорить! Когда солнце светит, так в Йоркшире солнечно, как нигде. Я ведь тебе говорила: потерпи, тебе у нас ещё понравится! Вот ужо вереск зацветёт, и дрок, и ракитник – цветочки лиловенькие, бабочки над ними так и вьются, пчёлы жужжат. И жаворонки в небе заливаются. Ты на рассвете в вереск будешь, как наш Дикон, на цельный день убегать.

– А как я туда доберусь? – спросила с грустью Мэри, глядя в окно на синеющую вдали равнину. Она была такая огромная, непривычная, чудесная – и такого дивного цвета!

– Уж и не знаю, – покачала головой Марта. – Ты, кажись, отродясь своими ногами не ходила. Пяти миль не пройдёшь. Отсюда до моего дома – пять миль.

– Мне бы хотелось на него взглянуть!

Марта с удивлением посмотрела на неё, а потом опять взялась за щётки. Неприглядное худенькое личико уже не казалось ей таким угрюмым, как в первый день. Сейчас Мэри чем-то даже напомнила ей Сьюзен Энн, когда той чего-нибудь очень захочется.

– Я спрошу матушку, – пообещала Марта. – Уж она что-нибудь да придумает! У меня сегодня выходной, я как раз домой собираюсь. До чего же я рада! Миссис Медлок матушку очень уважает. Может, матушка с ней поговорит.

– Мне твоя матушка нравится, – заявила Мэри.

– Ещё бы! – отозвалась Марта, начищая каминную решётку.

– Только я её никогда не видала.

– Что верно, то верно, – подтвердила Марта.

Она села на пятки и в раздумье потёрла кончик носа тыльной стороной ладони.

– Она до того разумная, работящая и добрая, – продолжала Марта решительно, – что все её любят – и кто знает, и кто нет. Я когда домой возвращаюсь, то по дороге прямо прыгаю от радости, что сейчас её увижу.

– И Дикон мне нравится, – проговорила Мэри, – хотя его я тоже никогда не видала.

– Я же тебе говорила, – откликнулась Марта, – что его даже пташки и кролики любят, а уж про овец и лошадок, что на пустоши пасутся, и говорить нечего! Его даже лисы любят! Интересно, – и она в раздумье посмотрела на Мэри, – что-то Дикон о тебе скажет?

– Я ему не понравлюсь, – как всегда, холодно и спокойно отвечала Мэри. – Я никому не нравлюсь.

Марта продолжала в раздумье смотреть на неё.

– А самой себе ты нравишься? – спросила она так, словно ей и правда это было интересно.

Мэри ответила не сразу.

– Нет… пожалуй, – отвечала она. – Но я никогда об этом не думала.

Марта усмехнулась, словно вспомнила что-то.

– Это матушка меня так однажды спросила, – пояснила она. – Стоит она раз над корытом, стирает, как обычно, а я чего-то была не в духе и всех ругала, а она обернулась и спрашивает: «Вот что, голубушка, – говорит, – ты тут стоишь и болтаешь: и этот тебе не нравится, и тот не по душе. А сама-то ты себе нравишься?» Ну я рассмеялась и тут же опамятовалась!

Марта накормила Мэри завтраком и весело с ней распрощалась. Ей предстояло пройти среди вересков пять миль до дома, а потом вдвоём с матушкой всё перестирать, испечь хлеба на неделю и повеселиться.

Когда она ушла, Мэри заскучала. Без Марты в доме стало совсем одиноко. Мэри вышла в сад и несколько раз обежала вокруг фонтана. Она считала круги и, обежав десять раз, почувствовала себя лучше. При свете солнца всё вокруг преобразилось. Высокое голубое небо раскинулось над Мисселтвейтом и пустошью – Мэри поминутно подымала голову и вглядывалась в вышину, пытаясь представить, что она лежит на одном из белых облачков и тихонько скользит по небу. Интересно, что бы она при этом ощущала? Она прошла в огород – Бен Везерстаф работал там с двумя помощниками. Он тоже заметно повеселел и сам заговорил с Мэри.

– Скоро весна, – сказал он. – Чуешь, как пахнет?

Мэри втянула в себя воздух.

– Пахнет приятно, чем-то свежим и влажным, – согласилась она.

– Это землёй, – отозвался Бен и налёг на лопату. – Земля здесь хорошая, жирная. И настроение у неё хорошее: скоро будет ей работа! Она любит, когда весна наступает. Зимой она скучает – делать ей тогда нечего. А теперь уже внизу, в темноте, жизнь просыпается. Солнце грядки греет. Вот увидишь, скоро из земли первые побеги полезут.

– А что это будет? – спросила Мэри.

– Крокусы и подснежники, а ещё нарциссы. Ты видела их раньше?

– Нет. В Индии после дождей ужасно жарко и влажно и всюду зелень, – отвечала Мэри. – По-моему, там за одну ночь всё вырастает.

– Нет, эти за одну ночь не вырастут, – покачал головой Везерстаф. – Придётся тебе подождать. Они тут пробьются, там побег дадут, а через денёк, глядишь, и листочек раскроется, а там, может, и второй. За ними только углядывай!

– Я постараюсь, – пообещала Мэри.

Вскоре она услышала знакомый шелест крыльев – это опять прилетела малиновка. Она была такая весёлая и смелая, так прыгала у неё возле ног и так лукаво на неё поглядывала, что Мэри, не удержавшись, спросила Везерстафа:

– Как по-твоему, она меня не забыла?

– Забыла! – с негодованием фыркнул Везерстаф. – Да она каждую кочерыжку на огородах помнит, не то что людей! Раньше она здесь ни одной девчонки не видала, вот ей и любопытно про тебя узнать. Так что и не пытайся – от неё всё равно ничего не скроешь!

– А в её саду тоже жизнь пробуждается? – спросила Мэри.

– В каком это саду? – проворчал Везерстаф, внезапно помрачнев.

– Там, где старые розы растут. – Мэри так хотелось узнать про тот сад, что она не могла молчать. – Скажи, а цветы там все погибли или какие-то выжили? А розы там ещё есть?

– Ты у неё спроси, – отвечал Бен Везерстаф, кивнув на малиновку. – Она одна и знает. За десять лет туда никто больше не заглядывал.

«Десять лет, – подумала Мэри. – Какой долгий срок!»

Она родилась десять лет назад.

И она пошла дальше, погружённая в свои мысли. Сад ей уже нравился и малиновка тоже. А ещё ей нравились Дикон и матушка Марты. Да и сама Марта тоже стала ей нравиться. С непривычки это показалось Мэри так много! О птичке она уже думала как о человеке. Мэри вышла на дорожку, идущую вдоль длинной стены, заросшей плющом, и стала прогуливаться по ней. И тут произошло нечто удивительное – и всё благодаря маленькой подружке Бена Везерстафа. Она услышала щебет – глянула на обнажённую клумбу слева: малиновка прыгала по ней, притворяясь, будто что-то клюёт, чтобы Мэри не подумала, что она следует за ней. Но Мэри-то знала, в чём дело, и чуть не задрожала от радости.

– Ты меня помнишь! – воскликнула она. – Ты меня не забыла! Ты самая красивая на свете!

Мэри засвистела по-птичьи и ласково заговорила с малиновкой, а та прыгала, вертела хвостиком и щебетала, будто что-то отвечала Мэри. Её красная грудка раздувалась и блестела, как атлас; она казалась такой красивой, важной и нарядной, словно хотела показать, что и малиновка может походить на людей. «Мистрис Мэри» забыла о своём дурном нраве и радовалась, видя, что малиновка ей доверяет и можно нагнуться, пощёлкать языком и поговорить с ней по-птичьи.

Подумать только, эта пташка так близко её подпустила! Знает, значит, что Мэри никогда ни за что на свете её не обидит и не вспугнёт! Знает, потому что совсем как человек, только ещё гораздо, гораздо лучше! От счастья Мэри едва дышала.

Клумба, по которой прыгала малиновка, была не совсем голой. Стеблей на ней не осталось, многолетние цветы все срезали, чтобы клубни отдохнули за зиму, но ближе к стене росли кусты, какие повыше, какие пониже, и, когда малиновка подскакала к ним ближе, Мэри увидала холмик свежей земли. Малиновка вспрыгнула на кучку земли и принялась искать червей. Землю нарыла собака – верно, почуяла крота и пыталась до него добраться. Осталась довольно глубокая ямка.

Мэри смотрела на клумбу и вдруг заметила, что в разрытой земле что-то лежит. Какое-то кольцо из ржавого железа или меди. Как только малиновка вспорхнула на дерево, Мэри протянула руку и схватила кольцо. Нет, это было не просто кольцо – это был старый ключ, который долго пролежал в земле.

Мэри выпрямилась и чуть не с ужасом посмотрела на ключ, висевший у неё на пальце.

– Может, он пролежал в земле десять лет, – прошептала она. – Может, это ключ от сада!

Мэри долго разглядывала ключ. Поворачивала его и так и сяк и думала. Я уже говорила, что она не привыкла просить разрешения или спрашиваться у взрослых. Если это ключ к запертому саду, размышляла она, и ей удастся найти дверку, можно будет её отпереть и посмотреть, что там за стенами и что сталось со старыми розами. Мэри очень хотелось увидеть этот сад – именно потому, что он так долго был заперт. Ей казалось, что он будет совсем не таким, как другие сады, мало ли что за эти годы там могло случиться. А если ей понравится, она будет каждый день туда ходить. Закроет за собой дверку, придумает какую-нибудь игру и будет играть без помех; ведь никто не узнает, где она, все будут думать, что дверь по-прежнему заперта, а ключ зарыт в землю. Эта мысль её очень радовала.

В доме, где было столько закрытых дверей, она не находила себе занятия; предоставленной самой себе, ей ничего не оставалось, как фантазировать. Воображение её стало пробуждаться. Несомненно, этому помог сильный, свежий, чистый ветер, дувший с вересковой пустоши. Это он разбудил у неё аппетит, разогнал кровь по жилам, расшевелил ум. В Индии ей всегда было слишком жарко, она там была ленивой, слабой, ничем не интересовалась. А здесь всё начинало её занимать, всё внушало желание нового. И почему-то ей уже не хотелось всем перечить, как раньше.

Она положила ключ в карман и стала прогуливаться по дорожке. Похоже, кроме неё, сюда никто не заходил, никто не мешал ей идти медленно и разглядывать стену или, вернее, плющ, которым она заросла. Как пристально ни всматривайся, ничего не видно, кроме густой блестящей завесы из тёмно-зелёных листьев. Вот досада! Мэри снова почувствовала раздражение. Вот стена, и верхушки деревьев выглядывают из-за неё, а как войти – неизвестно! Мэри вернулась домой с ключом в кармане, решив про себя, что, выходя на прогулку, будет всегда носить его с собой. Надо быть наготове – вдруг она обнаружит скрытую дверку?

Миссис Медлок разрешила Марте остаться на ночь с родителями, но утром Марта была уже тут как тут – щёки её пылали, а глаза весело блестели.

– Я в четыре утра встала, – рассказывала она. – До чего же в вересках хорошо! Птички порхают, кролики скачут, солнышко встаёт! И знаешь, я не всю дорогу шла. Меня один человек подвёз – то-то было весело!

Она никак не могла наговориться. Матушка так обрадовалась, когда она пришла! Вдвоём они быстро покончили со стиркой и хлеба напекли. А каждому из малышей она испекла ещё по крендельку с сахаром.

– Как наигрались на пустоши и пришли домой – глядь, а на столе крендельки, с пылу с жару! В печке огонь, а в доме до того хорошо свежим хлебом пахнет, что они просто закричали от радости! Наш Дикон так прямо и сказал: тут и король бы жить согласился!

Вечером все уселись вокруг огонька, матушка с Мартой штопали чулки и клали заплатки на порванную одежду, и Марта рассказывала им про девочку из Индии. Всю жизнь ей прислуживали чернокожие, так что она даже чулок надеть не умеет!

– Ох до чего им интересно было про тебя послушать! – болтала Марта. – Все меня расспрашивали про чернокожих и про корабль, на котором ты приплыла. Так бы все и слушали!

Мэри задумалась.

– Я тебе ещё расскажу, когда ты опять домой соберёшься, – пообещала она, – чтобы тебе было чем их позабавить. Как там на слонах ездят и на верблюдах, а офицеры охотятся на тигров, – им это понравится.

– Ну и ну! – воскликнула Марта с восторгом. – Да они просто с ума сойдут! Так ты точно не забудешь? Ну и ну, совсем как в зверинце! Люди болтают, приезжал как-то в Йорк настоящий зверинец. Там диких зверей показывали.

– Индия совсем не похожа на Йоркшир, – задумчиво произнесла Мэри. – Раньше мне это в голову не приходило. А твоей матушке и Дикону интересно было, как ты про меня рассказывала?

– Дикон так глаза вылупил, что они у него чуть на лоб не вылезли! – отвечала Марта. – А матушка очень огорчилась, что ты всё одна да одна. «Разве, – говорит, – мистер Крейвен не нанял для неё гувернантку или хотя бы няню?» Я говорю: «Да нет! Миссис Медлок, правда, сказала, что он наймёт, когда вспомнит. Да только, говорит, он, может, и два и три года не вспомнит».

– Не хочу я гувернантку, – заявила Мэри решительно.

– А матушка говорит, тебе учиться пора и нужно, чтобы кто-нибудь за тобой приглядывал. Она мне вот что сказала: «Подумай-ка, Марта, каково бы тебе было жить в таком большом доме без матери и всюду одной бродить? Смотри же, – говорит, – Марта, постарайся её подбодрить». Ну, я обещала.

Мэри внимательно на неё посмотрела.

– Мне с тобой и вправду веселее, – сказала она. – Мне нравится тебя слушать.

Немного погодя Марта вышла из комнаты и вернулась, держа что-то под передником.

– Ну-ка, посмотрим, что ты на это скажешь? – произнесла она с весёлой улыбкой. – Я тебе подарок принесла.

– Подарок! – вскрикнула Мэри.

Разве может семья из четырнадцати человек, живущих впроголодь, дарить кому-то подарки?

– Ехал мимо коробейник, – объяснила Марта, – и остановился возле нашего дома. Он много чего продавал, и горшки, и сковородки, и всякую всячину, только у матушки денег не было. Он уже уезжал, а Лизбет Эллен как закричит: «Мам, у него скакалочка с красными и синими ручками!» А матушка вдруг и говорит: «Эй, мистер, подожди! Почём она?» Он говорит: «Два пенса». Она стала шарить в кармане и говорит мне: «Марта, голубка, ты мне своё жалованье принесла, мне столько дыр надо заткнуть, только я возьму вот сейчас из этих денег два пенса да куплю этой девочке скакалку». И купила – вот она!

Она вынула из-под передника скакалку и с гордостью показала Мэри. Это был тонкий крепкий шнур с сине-красными полосатыми ручками. Мэри Леннокс никогда в жизни не видела скакалок. Она смотрела растерянно, не зная, что с этим делать.

– А для чего она? – спросила она с любопытством.

– Для чего? – удивилась Марта. – Неужто не знаешь? Разве в Индии нет скакалок? Ведь там и слоны, и тигры, и верблюды есть. Ну да, там всё больше чернокожие. Вот она для чего! Смотри!

И она выбежала на середину комнаты и, взявшись за ручки, запрыгала через верёвочку, а Мэри смотрела, повернувшись на стуле, и странные господа на портретах тоже смотрели и удивлялись, что это затеяла под самым их носом эта дерзкая деревенская девушка. Но Марта на них и не взглянула. Заметив по лицу Мэри, что ей интересно, она обрадовалась и прыгала, прыгала, пока не досчитала до ста.

– Я и дольше могла бы, – проговорила она, останавливаясь. – Я в двенадцать лет до пятисот прыгала – конечно, я тогда полегче была и так навострилась, только держись!

Мэри встала со стула – лицо её оживилось.

– Как хорошо! – сказала она. – Твоя матушка – добрая женщина. Как по-твоему, я смогу научиться так прыгать?

– А ты попробуй, – подзадорила Марта и подала ей скакалку. – Сначала вряд ли ты до ста допрыгаешь, но наловчишься, и дело пойдёт. Матушка так и сказала: «Ей теперь больше всего скакалка нужна. Это очень хорошая вещь. Пусть на свежем воздухе попрыгает – ноги и руки у неё окрепнут и гибче станут».

Мэри попробовала и убедилась, что ни в руках, ни в ногах у неё особой крепости нет. Сначала у неё ничего не получилось, но прыгать ей так нравилось, что она не желала сдаваться.

– Оденься да беги попрыгай на воле, – посоветовала Марта. – Матушка велела тебе сказать, чтобы ты побольше на воздухе была, даже когда дождь, только оденься потеплее.

Мэри надела пальто и капор и перекинула скакалку через руку. Она уже открыла дверь, чтобы выйти, но вдруг остановилась и обернулась.

– Марта, – сказала она, – это ведь было твоё жалованье. Твои два пенса. Спасибо тебе.

Она произнесла эти слова без улыбки: ведь она не привыкла благодарить или замечать, что для неё что-то делают.

– Спасибо.

И она протянула Марте руку: она не знала, как ещё выразить благодарность.

Марта неловко пожала ей руку, словно и она не привыкла к таким жестам, а потом рассмеялась.

– Ну и чудная ты! – воскликнула она. – Совсем как старушка! Будь на твоём месте Лизбет Эллен, она бы меня поцеловала.

Мэри ещё строже взглянула на неё:

– Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

Марта снова рассмеялась.

– Нет, – отвечала она. – Будь ты другой, ты бы сама захотела. А так что ж! Беги-ка на двор и попрыгай!

«Мистрис Мэри» вышла из комнаты с чувством неловкости. Странные люди йоркширцы, а уж Марта всегда была для неё загадкой. Сначала она ей не понравилась – но теперь совсем наоборот!

Скакалка была просто чудо! Мэри прыгала и считала, считала и прыгала, щёки у неё разгорелись, и она развеселилась, как никогда. Солнце сияло, дул лёгкий нежный ветерок, донося запах свежевскопанной земли. Мэри поскакала вокруг фонтана, потом по одной дорожке, по другой… Наконец она доскакала до служб и увидела Бена Везерстафа – он копал землю и беседовал со своей малиновкой, которая вертелась у его ног. Мэри поскакала к нему – он поднял голову и как-то странно взглянул на неё. Мэри обрадовалась, что он её заметил. Ей не терпелось показать ему, как она прыгает.

– Ну и ну! – воскликнул Бен Везерстаф. – Честное слово, может, ты всё-таки ребёнок и в жилах у тебя течёт молодая кровь, а не скисшее молоко? У тебя даже щёки раскраснелись. Вот это да! Ни за что бы не поверил, что ты на такое способна!

– Я раньше никогда не прыгала через скакалочку, – сказала Мэри. – Я только учусь. Но уже могу пропрыгать до двадцати.

– Так и держи, – посоветовал Бен. – Это не худо для девицы, которая до того с язычниками жила. Глянь-ка, как она на тебя смотрит! – И он кивнул на малиновку. – Она за тобой вчера летела. И сегодня полетит. Ей смерть как хочется узнать, что это у тебя в руках. Она скакалки никогда не видала. Э‐эх, – и он затряс головой, глядя на птичку, – погубит тебя любопытство, подружка, если ты вовремя не остережёшься!

Мэри обскакала все огороды и все фруктовые сады; время от времени она останавливалась отдохнуть. Наконец она повернула к своей дорожке – ей хотелось попробовать, сможет ли она проскакать её всю, от начала и до конца. Дорожка была довольно длинная, она скакала медленно, не торопясь, но, доскакав до середины, так разгорячилась и запыхалась, что поневоле остановилась. Мэри не очень огорчилась, потому что уже проскакала до тридцати. Она остановилась и засмеялась от удовольствия – на длинной ветке плюща качалась малиновка. Она прилетела следом за Мэри и теперь приветствовала её щебетаньем. Мэри поскакала к ней, чувствуя, как что-то тяжёлое в кармане бьёт ей при каждом прыжке по ноге, – и снова рассмеялась.

– Ты мне вчера показала ключ, – сказала она малиновке. – А сегодня покажи мне дверку! Только вряд ли ты знаешь, где она!

Малиновка взлетела со свисавшей ветки плюща на стену, раскрыла клюв и залилась громкой трелью – ей явно хотелось покрасоваться. Нет ничего прелестнее малиновки, когда ей хочется покрасоваться, – а это бывает так часто!

В сказках, которые айя рассказывала Мэри Леннокс, много говорилось о чудесах. Мэри потом всегда говорила: то, что случилось в этот миг, и было чистейшее чудо.

Внезапно по дорожке промчался ветерок, чуть сильнее, чем обычный, – ветки деревьев закачались, а зелёная завеса нестриженого плюща, свисавшая со стены, отодвинулась. Мэри шагнула к малиновке. Внезапный порыв ветра отнёс в сторону длинные побеги плюща – Мэри вдруг прыгнула вперёд и ухватилась за них руками. Она что-то увидела под ними – круглую ручку, скрытую побегами. То была ручка дверки!

Мэри сунула руки под листья и раздвинула зелёную завесу. Как ни густо разросся плющ, он почти всюду свисал свободно, лишь несколько побегов взобрались на стену. От волнения сердце у Мэри радостно забилось, руки задрожали. А малиновка всё заливалась и клонила головку набок, словно тоже радовалась от всего сердца. Но вот Мэри нащупала что-то железное, квадратное, с дырочкой посредине.

Это был замок в дверце, которую вот уже десять лет никто не отпирал. Мэри сунула руку в карман, вытащила ключ и вставила в замочную скважину. Ключ подошёл! Взявшись за него обеими руками, Мэри стала поворачивать. Ключ с трудом, но повернулся!

Мэри глубоко вздохнула, обернулась и окинула взглядом дорожку. Никого. Казалось, сюда никто никогда не приходит. Она снова глубоко вздохнула (ей не хватало воздуха!), отвела в сторону завесу из плюща и толкнула дверь. Медленно-медленно дверка отворилась.

Мэри проскользнула внутрь, притворила за собой дверку и, прислонясь к ней спиной, огляделась. От радости, волнения и неожиданности сердце громко стучало у неё в груди.

Она стояла в тайном саду…

Здесь было так таинственно и так красиво, что и вообразить нельзя! Высокие стены, отгораживавшие сад от остального мира, были густо обвиты голыми стеблями вьющихся роз, которые сплетались в густой ковёр. Мэри Леннокс знала, что это розы, потому что в Индии она видела много роз. Землю покрывала побуревшая трава, кое-где торчали пучки прутьев. Если они не погибли, то это были кусты роз. Росли там и штамбовые розы, которые так широко раскинули свои ветки, что походили на маленькие деревца. Были в саду и другие деревья, увитые розами, чьи длинные побеги сплетались в лёгкий качающийся полог, там и сям цеплялись друг за друга или за низко свесившуюся ветку, переползали с дерева на дерево, перекидывая в воздухе живописные мостики.

Сейчас на них не было ни листьев, ни роз, и Мэри не могла решить, уцелели они или нет; серые и коричневые веточки и побеги походили на лёгкую сеть, накинутую на всё вокруг – на стены, на деревья, даже на бурую траву, по которой они расползались, упав со своих подпорок. От этого призрачного покрова, раскинувшегося между деревьями, сад и казался таким таинственным. Конечно, Мэри так и предполагала, что он будет совсем не похож на другие сады, ведь он был долго заброшен. Она не ошиблась – он и правда был ни на что не похож.

– Как здесь тихо! – прошептала она. – Как тихо!

Она смолкла и прислушалась. Малиновка, которая успела взлететь на верхушку своего дерева, тоже притихла. Она даже крылышком не шевельнула, сидела себе не двигаясь и смотрела на Мэри.

– Немудрено, что здесь так тихо, – шепнула Мэри снова. – За десять лет я первая здесь заговорила.

Осторожно, словно боясь разбудить кого-то, Мэри отошла от дверки. Как хорошо, что под ногами у неё трава, приглушавшая шаги. Она прошла под аркой из побегов и веток, словно в сказке вставшей меж деревьями, и, подняв голову, внимательно на них посмотрела.

– Интересно, они все погиби? – сказала она. – Неужели весь сад мёртв? Как было бы жалко!

Будь на её месте Бен Везерстаф, ему достаточно было бы взглянуть на растения, чтобы ответить на этот вопрос, но Мэри видела лишь серые и коричневые веточки – и нигде ни листочка!

Всё же она проникла в этот удивительный сад! Теперь она могла в любое время открыть заросшую плющом дверку и войти. Перед ней распахнулся целый мир, который принадлежал ей одной.

Сияло солнце, высокое небо казалось здесь ещё голубее и ярче, чем над пустошью. Малиновка спорхнула вниз и неотступно следовала за ней от дерева к дереву. Она что-то щебетала и деловито вертела головкой, словно показывала Мэри свои владения. Всё было так необычно, так тихо, словно сад находился за сотни миль от людей, но Мэри совсем не чувствовала одиночества. Лишь одно её занимало: неужто все розы погибли? А может, некоторые всё же выжили и, когда потеплеет, пустят ещё листочки и бутоны? Ей так не хотелось, чтобы сад был совсем мёртвым. Как это было бы чудесно, если бы он уцелел! А какое множество роз расцвело бы повсюду!

Скакалка висела у Мэри на руке; спустя немного времени она решила попрыгать по дорожкам, останавливаясь там, где захочется на что-то посмотреть. Дорожки заросли травой, а в углах виднелись вечнозелёные беседки с каменными скамьями или обомшелыми вазонами.

Доскакав до одной из этих беседок, Мэри остановилась. Здесь когда-то была цветочная клумба – из чернозёма, похоже, торчали какие-то острые бледно-зелёные росточки. Мэри вспомнила слова Бена Везерстафа и опустилась на колени, чтобы получше их разглядеть.

– Да, это действительно росточки, может, крокусов, а может, подснежников или нарциссов, – прошептала она.

Она ещё ниже склонилась над ними и втянула в себя запах влажной земли. Запах был очень приятный.

«Может, в других местах тоже что-то всходит, – подумалось ей. – Пройдусь-ка я по саду, проверю».

Скакалка ей больше была не нужна. Медленно, не отрывая глаз от земли, Мэри пошла по саду. Она вглядывалась в узкие грядки, идущие вдоль дорожек, и в побуревшую траву, стараясь ничего не пропустить; обойдя сад, она насчитала немало бледно-зелёных росточков. Ей стало весело.

– Ах, он не вовсе погиб, этот сад! – тихонько вскричала она. – Даже если розы погибли, другие растения сохранились!

Мэри ничего не понимала в садоводстве, но в некоторых местах, где она обнаружила свежие побеги, трава была такой густой, что она испугалась, что им не пробиться. Поискав, она нашла острую палку и начала копать и выпалывать траву и сорняки, пока не расчистила землю вокруг ростков.

– Вот теперь им будет чем дышать, – сказала она, покончив с первой клумбой. – Я и остальные прополю. Всюду, где увижу ростки, расчищу. Сегодня не успею, так завтра…

Она копала и полола, переходя от одного места к другому, и это ей так понравилось, что, покончив с клумбами, она стала полоть под деревьями. От работы она до того разгорячилась, что сначала сняла пальто, а потом и капор; она не знала, что на лице её играла безотчётная улыбка.

Малиновка тоже не сидела без дела. Она была очень довольна – наконец-то в её саду началась работа. Она давно ждала, когда же Бен Везерстаф займётся её садом. Когда землю вскапывают, на поверхность вылезает столько всего вкусного! А эта новенькая, хоть и вдвое меньше Бена, догадалась войти в её сад и тут же взялась за работу!

Мэри трудилась в саду до самого обеда. Она чуть не забыла, что пора обедать; когда же наконец надела пальто и капор и взяла скакалку, всё никак не могла поверить, что проработала в саду два или три часа. Всё это время у неё на душе было так хорошо, ведь бледные росточки, освободившись от сорняков, которые душили их, словно повеселели.

– После обеда я вернусь, – сказала Мэри, озирая свои новые владения. Она обращалась к деревьям и розовым кустам, будто они её понимали.

Она легко пробежала по траве, толкнула старую тяжёлую дверку и выскользнула из-под плюща. Щёки у неё так алели, глаза так сияли, и ела она с таким аппетитом, что Марта пришла в восторг.

– Два куска мяса, а рисового пудинга ещё и добавки попросила! – воскликнула она. – Вот матушка обрадуется, когда я ей скажу, что скакалочка с тобой сделала!

Копая в саду, Мэри наткнулась на какой-то белый корень, похожий на луковицу. Она сунула его назад и тщательно засыпала землёй. Может, Марта ей объяснит, что это за корень?

– Марта, – спросила она, – что это за белые корни, похожие на луковицы?

– Это клубни, – отвечала Марта. – Из них весенние цветочки вырастают. И маленькие – подснежники и крокусы, и большие – белые и жёлтые нарциссы, и жонкили. А уж из самых больших – лилии и ирисы. До чего ж они хороши! Дикон в нашем садике вон сколько их насадил!

– А Дикон про них всё знает? – спросила Мэри. Ей вдруг в голову пришла одна мысль.

– Дикон-то? Да у него цветы из каменной стены вырастут! Матушка говорит: он только пошепчет – и цветы из земли так и лезут!

– А клубни долго живут? – тревожилась Мэри. – Если за ними не ухаживали, они много лет проживут?

– Да за ними совсем не нужно ухаживать, – сказала Марта. – Вот почему их и бедняки разводят. Только не трогайте их, а уж они сами в земле разрастутся и новые отростки дадут. В парке есть одно место, так там этих подснежников видимо-невидимо. Вот красота-то по весне – другого такого места во всём Йоркшире не сыщешь! А когда их посадили, того никто и не знает.

– Хоть бы скорее весна! – воскликнула Мэри. – Я хочу всё-всё увидеть, что в Англии растёт.

После обеда она уселась на своё любимое местечко на коврике перед камином.

– Жаль только… жаль, что у меня лопатки нет, – произнесла она задумчиво.

– Зачем тебе лопатка? – засмеялась Марта. – Ты что, копать собираешься? Надо матушке не забыть рассказать.

Мэри глядела на огонь и размышляла. Если она хочет сохранить свои тайные владения, надо вести себя поосторожнее. Ничего плохого она не делает, но, если мистер Крейвен узнает о том, что она нашла потаённую дверку и отомкнула её, он рассердится, велит сменить замок и запрёт её навек. Мэри даже думать об этом не хотелось!

– Здесь так пусто и одиноко, – проговорила она с расстановкой, словно размышляя вслух. – В доме ни души, и в парке ни души, и в садах ни души! Всё закрыто! В Индии я ничем особенно не занималась, но там было на кого посмотреть – туземцы, солдаты, а иногда играл оркестр или айя рассказывала мне сказки. А здесь и поговорить не с кем – только с тобой да с Беном Везерстафом. Но у тебя работа, а Бен Везерстаф не очень-то со мной разговаривает. Я подумала: будь у меня лопатка, я бы тоже вскопала себе грядку, а если б он дал мне семян, я бы посадила цветы.

Марта заулыбалась.

– Вот-вот, – подхватила она, – и матушка мне то же говорила! Сколько там земли, говорит, дали бы ей грядку, пусть хоть петрушку да редиску посадит. Будет себе копать да пропалывать – и повеселеет. Ну прямо точь-в-точь матушкины слова!

– Правда? – удивилась Мэри. – Как она хорошо всё понимает!

– Это верно, – согласилась Марта. – Не зря она говорит: «Если женщина двенадцать детей вырастила, то уж кое-чему в жизни научилась. Это тебе не хуже арифметики будет!»

– А сколько стоит лопатка… маленькая? – спросила Мэри.

– Что ж, – отвечала задумчиво Марта, – в деревне есть лавка, и я там видела небольшие наборы садовых инструментов – лопатка, грабельки и вилка для прополки – всё вместе два шиллинга. Крепкие, тебе как раз для работы подойдут.

– У меня в кошельке больше! – обрадовалась Мэри. – Мне миссис Моррисон пять шиллингов дала, и ещё миссис Медлок – от мистера Крейвена.

– Значит, он о тебе позаботился?! – воскликнула Марта.

– Миссис Медлок сказала: он мне по шиллингу в неделю определил. Она мне каждую субботу выдаёт. Только я не знала, на что тратить.

– Да ведь это целое богатство! – воскликнула Марта. – Ты всё, что захочешь, можешь на эти деньги купить! Мы за свой домик платим всего-то шиллинг и три пенса, но они нам ой как нелегко даются! – И, уперев руки в бока, она прибавила: – Вот что мне ещё в голову пришло…

– Что? – спросила Мэри взволнованно.

– В этой лавке, что в Твейте, продают ещё и цветочные семена по пенни за пакетик, а Дикон может тебе сказать, какие самые красивые и как их выращивать. Он в Твейт часто ходит, просто так, посмотреть. А ты по-печатному писать умеешь? – вдруг спросила она.

– Я по-всякому писать умею, – отвечала Мэри.

Марта покачала головой:

– Дикон только по-печатному прочесть может. Если б ты печатными буквами написала, мы бы послали ему письмо и попросили сходить в деревню – купить разом и семена, и инструменты.

– Ах, какая ты добрая! – вскричала Мэри. – Правда, добрая! Я и не знала, что ты такая хорошая! Конечно, если постараться, я смогу написать по-печатному. Давай попросим у миссис Медлок бумаги и перо с чернилами.

– У меня есть, – сказала Марта. – Я как раз купила, чтобы матушке в воскресенье письмецо отписать. Сейчас принесу!

И она выбежала из комнаты. А Мэри подошла к камину и потёрла руки от удовольствия.

– Если у меня будет лопатка, – прошептала она, – я землю как следует разрыхлю и все сорняки выполю. А если у меня будут семена – и если цветы вырастут, сад уже не будет таким мёртвым. Он оживёт!

В этот день она больше не выходила. Марта принесла чернила, перо и бумагу; потом ей пришлось убрать со стола и отнести посуду вниз, а стоило Марте появиться на кухне, как миссис Медлок, которая как раз была там, велела ей что-то сделать, и в результате Марта очень задержалась. Мэри показалось, что её не было целую вечность. Написать письмо Дикону оказалось совсем не просто. Мэри не очень-то умела писать, потому что гувернантки так её не любили, что у них не задерживались. В правописании Мэри была не сильна, зато обнаружила, что если постарается, то вполне может писать печатными буквами.

Вот какое письмо продиктовала ей Марта:

Дикон, мой дорогой!

Пишу тебе, чтоб сообщить, что здорова, чего и вам желаю. У мисс Мэри есть много денег, так что сходи в Твейт и купи ей цветочных семян и набор садовых инструментов, чтобы сделать грядку. Цветы выбери самые красивые, и чтоб растить их было нетрудно, потому что она никогда этим раньше не занималась, да и жила в Индии, а там всё другое. Кланяйся матушке и всем нашим. Мисс Мэри мне ещё много чего рассказать обещает: про слонов, верблюдов и господ, что на тигров и львов охотятся, а я всё вам перескажу, как в следующий раз домой приду.

Любящая тебя сестра

Марта Феба Сауэрби.

– Деньги положим в конверт, а я скажу посыльному мясника, чтоб он на своей тележке отвёз. Они с Диконом большие друзья, – сказала Марта.

– А как мне Дикон всё это передаст? – поинтересовалась Мэри.

– Да сам принесёт. Он любит сюда приходить.

– Ах, – обрадовалась Мэри, – значит, я его увижу? А я и не надеялась.

– А ты бы хотела на него посмотреть? – спросила Марта с довольной улыбкой.

– Конечно хотела бы! Я никогда не видела мальчика, которого бы любили вороны и лисы. Очень хочу на него поглядеть!

Вдруг Марта вздрогнула, словно вспомнила о чём-то.

– Нет, ты подумай, – в сердцах молвила она, – как это я забыла? Ещё собиралась тебе первым делом с утра сказать. Я матушку спросила – и она обещала сама с миссис Медлок поговорить.

– Это про… – начала было Мэри.

– Ну да, я тебе ещё во вторник говорила. Матушка её спросила, можно ли тебе к нам как-нибудь приехать. А матушка испечёт овсяную лепёшку, ты её поешь горяченькую с маслом и выпьешь стакан молока.

В этот день, казалось, сбывались все мечты Мэри. Подумать только, она поедет по пустоши днём, под голубым небом! Поедет в дом, где живут двенадцать детей!

– И что же… миссис Медлок разрешит? – неуверенно спросила Мэри.

– Да вроде разрешит. Она ведь знает, какая матушка опрятная и как у нас в доме чисто.

– Тогда я с твоей матушкой познакомлюсь, не только с Диконом, – раздумчиво сказала Мэри. Эта мысль ей очень понравилась. – Она не похожа на матерей, которых я видела в Индии.

После работы в саду и всех волнений этого дня Мэри задумалась и притихла. Марта просидела с ней до чая; и хотя они едва обменялись двумя словами, Мэри было покойно и уютно. Но, когда Марта встала, чтобы спуститься вниз за подносом с чаем, Мэри внезапно спросила:

– Марта, а у судомойки сегодня опять зубы болели?

Марта вздрогнула:

– Что это ты вдруг спросила?

– Ты так долго не возвращалась, что я открыла дверь и пошла по коридору посмотреть, не идёшь ли ты. И опять слышала: где-то далеко кто-то плакал – помнишь, совсем как в тот вечер. Только сегодня ветра нет – так что это не ветер!

– Слушай-ка, – проговорила Марта с тревогой, – нельзя тебе по коридорам ходить да подслушивать. Мистер Крейвен рассерчает! Я прямо не знаю, что он сделает!

– Я не подслушивала, – возразила Мэри. – Я просто ждала тебя – и услышала. Это уже третий раз!

– А вот и миссис Медлок звонит, – перебила Марта и чуть не бегом бросилась из комнаты.

– До чего странный дом! – шепнула Мэри полусонно и опустила голову на мягкое сиденье стоявшего рядом кресла. Свежий воздух, работа в саду и скакалка сделали своё дело – её охватила приятная усталость, и она заснула.

Вот уже неделя, как солнышко сияло над заповедным садом. Мэри так и звала его про себя: Таинственный сад. Ей нравилось это название, а ещё больше ей нравилось знать, что стоит ей скрыться за его обомшелыми стенами, и никто не будет знать, где она. Она словно пряталась от обычного мира в каком-то заколдованном месте. За свою недолгую жизнь Мэри успела прочитать всего несколько книжек, которые ей понравились: всё это были сказки, и в некоторых из них описывались тайные сады. Иные герои погружались в этих садах в сон на сто лет. Ей это казалось глупым – уж она-то в своём саду спать никак не собиралась! Напротив, с каждым днём, проведённым в Мисселтвейте, она становилась всё живее. Она приучилась гулять – ветер ей больше не досаждал, даже приятно, когда он дует! Она уже бегала быстрее и дальше и могла скакать до ста. Клубни в саду, верно, очень удивлялись. Мэри так хорошо расчистила землю вокруг, что у них теперь было вдоволь воздуха, они взбодрились и окрепли. А Мэри об этом даже и не подозревала. Теперь их грело солнышко, а когда шёл дождь, он тотчас проникал к ним. Понемногу клубни ожили и стали набирать силу.

Несмотря на возраст, Мэри отличалась решительностью, и теперь, когда ей было на что её направить, она очень увлеклась. Она без устали копала и рыхлила землю, вытаскивала сорняки и не только не уставала, но с каждым часом всё больше втягивалась в работу. Она как бы играла в какую-то увлекательную игру. Неожиданно для себя она обнаружила множество новых бледно-зелёных росточков.

Они пробивались повсюду: каждый день она находила всё новые, один меньше другого, так что порой они едва виднелись над землёй. Их было так много, что она вспомнила слова Марты про подснежники, которых «видимо-невидимо», и о том, что клубни разрастаются под землёй и дают новые ростки. Вот уже десять лет, как их никто здесь не трогал, и они, верно, тоже разрослись, как подснежники. Ей не терпелось убедиться в том, что это и правда цветы. Порой она переставала копать, чтобы взглянуть на сад и постараться представить себе, каким он будет, когда всё в нём зацветёт.

За ту неделю, что светило солнце, Мэри ближе узнала Бена Везерстафа. Она его не раз удивляла – вдруг вырастет рядом, словно из-под земли. Дело в том, что она опасалась, как бы он при её приближении не собрал свои инструменты и не пошёл бы прочь, и потому старалась подкрасться к нему незаметно. Правда, теперь он как будто ничего против неё не имел. Возможно, ему даже льстило её внимание. К тому же и манеры её теперь заметно улучшились. Он не знал, что, увидев его впервые, она заговорила с ним, как привыкла говорить со слугами-туземцами: ей и в голову не приходило, что угрюмый и кряжистый старик-йоркширец не привык склоняться перед своими хозяевами и безоговорочно выполнять их распоряжения.

– Ты совсем как моя малиновка, – сказал он ей однажды, увидев, что она снова стоит рядом. – Никак не угадаешь, когда и с какой стороны ты появишься!

– А она со мной подружилась! – похвасталась Мэри.

– Это уж так! – отрезал Бен Везерстаф. – К женщинам льнёт, а всё по легкомыслию и тщеславию. Любит покрасоваться и хвост распустить. Гордости у неё слишком много!

Обычно Бен больше помалкивал и только хмыкал в ответ на её вопросы, но в это утро вдруг разговорился. Он выпрямился, поставил подбитый гвоздями башмак на лопату и внимательно посмотрел на Мэри.

– Сколько ты уже здесь? – спросил он отрывисто.

– По-моему, около месяца, – отвечала Мэри.

– Видишь, Мисселтвейт тебе на пользу идёт, – сказал он. – Ты чуток потолстела, да и желтизна немного сошла. А когда приехала, так была словно галка ощипанная! Я как тебя впервой увидел, так про себя подумал: другой такой угрюмой и неказистой девчонки я в жизни не встречал!

Мэри не отличалась тщеславием; она никогда не была высокого мнения о своей внешности, и потому слова Бена Везерстафа её не задели.

– Я знаю, что потолстела, – сказала она. – У меня даже чулки теперь не так сползают. Раньше они всегда перекручивались. А вон и малиновка, Бен Везерстаф!

И в самом деле, малиновка была уже тут как тут, Мэри показалось, что она стала ещё краше. Её красная грудка лоснилась, словно атлас; она вертела хвостиком, топорщила крылышки, клонила головку набок и охорашивалась, словно добивалась, чтобы Бен Везерстаф отдал должное её красоте. Но Бен посмотрел на неё саркастически.

– А‐а, вот и ты! – бросил он. – Согласна и со мной побыть немного – за неимением лучшего! Вот уже две недели, как ты грудку свою красишь да пёрышки начищаешь. Знаю, знаю, что у тебя на уме. Небось ухаживает за тобой какой-то молодец, нашёптывает тебе, что ты самая красивая малиновка во всей Миссельской пустоши, а если кто с ним не согласен, так он готов с тем сразиться!

– Нет, ты только посмотри на неё! – вскричала Мэри.

Малиновка была так очаровательна – и совсем осмелела! Она подскакивала к Бену всё ближе и всё умильнее смотрела на него. Вспорхнула на ближайший смородинный куст, склонила головку и, не сводя глаз с Бена, залилась трелью.

– Хочешь мне совсем голову заморочить, – промолвил Бен и так сморщился, что Мэри тотчас поняла: он хочет скрыть, до чего ему это приятно. – Думаешь, против тебя никто устоять не может – вот что у тебя на уме, знаю-знаю!

Малиновка расправила крылья. Мэри не верила своим глазам: малиновка подлетела к Бену и уселась на ручку его лопаты! И снова по лицу Бена побежали морщины. Он замер, словно боясь дохнуть; казалось, он ни за что на свете не шелохнётся – только бы не вспугнуть доверчивую птаху.

– Да провалиться мне на этом месте, – шепнул он с нежностью, которая никак не вязалась с его словами. – Ведь знает, как в душу влезть, это точно! Что за диво, а?

Так он и стоял, не шевелясь и почти не дыша, пока малиновка не встрепенулась и не упорхнула. Бен уставился на ручку лопаты, словно она была заколдованная, а потом снова принялся так же молча копать.

Прошло несколько минут.

На лице у Бена то появлялась, то гасла улыбка, и потому Мэри решилась снова с ним заговорить.

– А свой сад у тебя есть? – спросила она.

– Нет, я бобыль, я у Мартина в сторожке у ворот живу.

– А если бы был, что бы ты в нём посадил?

– Капусту, картошку да лук.

– А если бы ты цветы захотел развести, тогда что? – не отступала Мэри.

– Луковичные и что-нибудь пахучее, но главное – розы.

Мэрино лицо просветлело.

– Ты любишь розы? – удивилась она.

Бен Везерстаф ответил не сразу – он выдернул сорняк и отбросил в сторону.

– Гм… да, люблю. Меня одна молодая дама научила, у которой я садовником был. Было у неё одно местечко, милое её сердцу, а в нём столько роз росло – она их любила, словно детей или вот малиновок. Бывало, нагнётся и поцелует, я сам видел. – Он выдернул ещё один сорняк и грозно нахмурился. – Давно это было, вот уже десять лет.

– А где она сейчас? – поинтересовалась Мэри.

– На небе, – отвечал Бен и вонзил лопату в землю. – Так священник говорит.

– А что же розы? – спросила Мэри с волнением.

– О них забыли.

Мэри ещё больше разволновалась.

– И они погибли? Розы гибнут, если о них забывают, да? – наконец решилась она.

– Гм… Я их полюбил… и её полюбил… а она их любила, – нехотя признался Бен Везерстаф. – Разок-другой в год я туда хожу и немного ими занимаюсь – подстригу там, окопаю… Они дичают, но почва там хорошая, и некоторые выжили.

– А когда на них листочков нет и они такие серые, бурые и сухие, как узнать, погибли они или нет? – спросила Мэри.

– Подожди, пока на них весна подействует: солнышко прогреет после дождя, а после солнышка дождичек промоет – тогда и увидишь.

– Но как? Как? – вскричала Мэри, забыв об осторожности.

– Осмотри веточки и отростки и, если где найдёшь коричневый бугорок, погляди на него после тёплого дождичка. Тогда увидишь… – Внезапно он остановился и с любопытством взглянул на её взволнованное лицо. – Чего это ты вдруг садами и розами заинтересовалась?

Мэри вспыхнула. Она едва решилась ответить.

– Я… хочу играть… будто у меня свой сад, – проговорила она с запинкой. – Мне… совсем нечем заняться. У меня ничего… и никого нет.

– Что ж, – медленно проговорил Бен Везерстаф, не отводя от неё глаз, – твоя правда. Так оно и есть.

Он так странно произнёс эти слова, что Мэри подумала: уж не жалеет ли он её? Сама она никогда не испытывала к себе жалости, только усталость или недовольство, потому что многое её раздражало, да и люди тоже! Однако теперь всё вокруг, казалось, менялось – и к лучшему! Если никто про тайный сад не проведает, то она там будет играть – всегда! Вот будет хорошо!

Мэри пробыла с Беном ещё минут десять-пятнадцать и задала ему ещё несколько осторожных вопросов. Она боялась, как бы он чего не заподозрил, но он на всё отвечал и хотя и ворчал в своей обычной манере, но, видно, не рассердился – во всяком случае, не взял лопату и не ушёл. Она уже собралась с ним распрощаться, когда он сказал что-то о розах, и это напомнило ей о саде, который он, по его словам, полюбил.

– А теперь ты хочешь взглянуть на те розы? – спросила она.

– В этом году не был. Ревматизм меня одолел, суставы совсем не гнутся.

Он пробурчал это, как всегда, недовольно, а потом вдруг почему-то рассердился.

– Слушай-ка! – произнёс он резко. – Что это ты меня всё допрашиваешь? В жизни такой приставучей не видывал! Иди себе, играй! Ничего больше говорить не буду!

В голосе у него звучала такая досада, что она поняла: больше она у него ничего не выудит. Она вышла из ограды и медленно поскакала прочь по длинной дорожке, а пока скакала, думала о нём: что ж, что он такой сердитый, всё равно он ей, как ни странно, нравится. Да, старый Бен Везерстаф ей нравится. Определённо нравится. Ей всегда хотелось, чтобы он разговорился. И потом, он, похоже, всё-всё про цветы знает.

Тайный сад огибала дорожка, усаженная вечнозелёными кустами, которая упиралась в калитку, ведущую в рощу. Мэри решила проскакать до калитки и посмотреть, не видно ли в лесу кроликов. Ей весело было скакать по дорожке; оказавшись у калитки, она открыла её и вышла в лес: тут она услышала какой-то странный, негромкий и протяжный звук, и ей захотелось узнать, что это.

Вот неожиданность! У неё перехватило дыхание, и она стала как вкопанная. Под деревом, опершись о ствол, сидел мальчик и играл на простой деревянной дудочке. Забавный это был мальчик! Лет двенадцати на вид, чистенький, курносый, краснощёкий, а глаза такие круглые и голубые, каких Мэри никогда в жизни не видела. К стволу дерева, под которым он сидел, прильнула белочка, не сводившая с него глаз; из-за ближнего куста выглядывал фазан; а совсем рядом с ним сидели на задних лапах два кролика и дёргали носиками. Можно было подумать, что все они сошлись сюда посмотреть на него и послушать негромкий звук его дудочки.

Заметив Мэри, он поднял руку и проговорил тихим голосом, чем-то похожим на его свирель:

– Не двигайся. А то вспугнёшь…

Мэри застыла. Мальчик перестал играть и начал медленно вставать с земли. Он поднимался так осторожно, что, казалось, вовсе не двигался, однако постепенно выпрямился и встал. Белка тотчас бросилась вверх по дереву, фазан спрятал голову, а кролики опустились на передние лапки и спокойно поскакали прочь.

– Я Дикон, – сказал мальчик. – А ты, я знаю, мисс Мэри.

Но Мэри давно уже поняла, что это Дикон. Кто ещё мог так околдовать кроликов и фазанов, словно заклинатель змей в Индии? Рот у него был широкий, уголки рта загибались вверх, а улыбка освещала всё лицо.

– Я вставал медленно, – объяснил он, – потому что, если сделать быстрое движение, они пугаются. Когда животные выходят из леса, надо двигаться осторожно и говорить тихо.

Он объяснял ей это, будто она была старой знакомой, а ведь он никогда не видел её раньше! Мэри совсем не знала мальчика, она вдруг оробела и ответила ему сдержанно.

– Ты получил от Марты письмо? – спросила она.

Он кивнул. Волосы у него были кудрявые, тёмно-рыжие.

– Я потому и пришёл.

Он наклонился и поднял с земли какой-то свёрток.

– Я тебе садовые инструменты купил. Тут и лопатка, и тяпка, и вилка, и мотыжка. Такие крепкие! И ещё совок. Я семена купил, а хозяйка лавки ещё дала мне в придачу пакетик белых маков и другой – голубых.

– Покажешь мне семена? – спросила Мэри.

Вот бы ей так говорить, как он! Быстро, легко… Он говорил с ней так, будто относился к ней хорошо и даже мысли не допускал, что она отнесётся к нему иначе, а ведь он был простым деревенским мальчишкой в залатанной одежде, с забавной физиономией и копной рыжих волос. Подойдя ближе, она ощутила свежий запах вереска, травы и листьев. Ей это понравилось, а посмотрев на его забавную физиономию с красными щеками и круглыми голубыми глазами, она забыла о своей робости.

– Давай сядем на бревно и посмотрим, – предложила она.

Они уселись, и Дикон вытащил из кармана куртки небольшой свёрток в обёрточной бумаге. Он развязал бечёвку – в свёртке лежали маленькие аккуратные пакетики с изображением цветка на каждом.

– Тут маков много и резеды, – объяснил он. – У резеды запах приятный; она, как маки, всюду растёт, куда ни брось. Неприхотливые цветочки самые приятные! Бросишь их в землю, посвистишь – глядь, а они уж поднялись и зацвели!

Вдруг он замолчал и быстро оглянулся – его румяное лицо осветилось.

– Где эта малиновка, что нас зовёт? – спросил он.

Звуки неслись из густого куста остролиста, на котором пламенели багровые ягоды. Мэри подумала, что знает, кто там заливается.

– Она правда нас зовёт? – усомнилась она.

– Ну да, – подтвердил Дикон, словно это само собой разумелось. – Она так поёт, когда кого-нибудь из друзей призывает. Будто говорит: «Я здесь. Посмотри на меня. Хочу с тобой поболтать!» Вон она в кусте. Чья это малиновка?

– Бена Везерстафа. Мне кажется, она и меня немного знает, – отвечала Мэри.

– Да, она тебя знает, – тихо подтвердил Дикон. – И ты ей нравишься. Она тебя приняла. Сейчас она мне всё про тебя расскажет.

Медленно и осторожно, как раньше, он приблизился вплотную к кусту и издал звук, удивительно похожий на щебет малиновки. Малиновка внимательно прислушалась, а потом защебетала так, словно отвечала на вопрос.

– Да, вы с ней друзья, – усмехнулся Дикон.

– Правда? – взволнованно воскликнула Мэри. Ей так важно было это узнать. – Ты правда думаешь, что она ко мне хорошо относится?

– А иначе она бы тебя так близко не подпустила, – подтвердил Дикон. – Птицы очень разборчивы, а малиновки умеют насмехаться – ещё похуже людей. Смотри, как она с тобой заигрывает! Говорит: «Ты разве меня не видишь?»

Похоже, он был прав. Малиновка так и заливалась, так и вертелась, так и красовалась, прыгая по кусту.

– Ты всё понимаешь, что птицы говорят? – спросила Мэри.

Дикон улыбнулся до самых ушей и поскрёб свою рыжую голову.

– Вроде да, – отвечал он. – Да и они так думают. Я ведь так долго с ними вместе на пустоши жил. Я видел, как они из скорлупы вылупляются, как летать учатся, как петь начинают – и совсем с ними сроднился. Иногда мне кажется, может, я птица, или лис, или кролик, а может, белка или даже жук, только сам этого не знаю.

Он засмеялся, уселся снова на бревно и продолжал рассказывать ей о цветочных семенах. Он описал ей, как выглядят разные цветы, когда расцветают, и объяснил, как их сажать и ухаживать за ними.

– Знаешь что? – сказал он вдруг и, повернувшись, поглядел на неё. – Я сам их тебе посажу. Где твой сад?

Мэри крепко сжала опущенные на колени руки. Она растерялась и с минуту молчала. Такое ей в голову не приходило. Ей стало не по себе. Словно кровь прилила к щекам, а потом вдруг отлила.

– У тебя же есть участок земли, правда? – спрашивал Дикон.

Она сначала покраснела, а потом побледнела – Дикон это заметил. Она всё молчала, и он не знал, что подумать.

– Разве тебе не указали участка? – недоумевал он. – Неужели нет?

Мэри ещё крепче сжала свои худые руки и перевела на него взгляд.

– Я мальчиков совсем не знаю, – произнесла она медленно. – Ты можешь сохранить секрет, если я тебе его открою? Это тайна – я просто не знаю, что со мной будет, если кто-то о ней проведает. Должно быть, я просто умру!

Последнюю фразу она произнесла с горячностью.

Дикон смутился, почесал снова голову, но добродушно ответил:

– Да я только то и делаю, что тайны храню! Если б я от других ребят не скрывал, где на пустоши птичьи гнёзда, а где лисьи норы и другие, они бы давно их разорили. Да, я умею молчать.

Мэри вовсе не собиралась хватать Дикона за рукав, но всё-таки схватила.

– Понимаешь, я присвоила сад, – быстро-быстро сказала она. – Он не мой. Он ничей. Никому он не нужен, никто о нём не заботится, никто в него даже не заглядывает. Может, там всё погибло – не знаю… – Ей вдруг стало жарко и ужасно захотелось с кем-то поссориться. – Ну и ладно! И пусть! Его у меня не отнимут! Им всё равно, а мне нет! Он там гибнет… одинокий, а никому дела нет! – закончила она с жаром и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Бедная «мистрис Мэри»!

У Дикона глаза ещё больше округлились.

– Ну и ну-у-у! – протянул он, и в голосе его звучало удивление и сочувствие. – А где он? – спросил Дикон, понизив голос.

Мэри вскочила с бревна. Она почувствовала себя, как раньше, упрямой и злой, но ей было всё равно. Хотелось кричать и приказывать, как бывало в Индии; впрочем, в то же время ей было жарко и как-то не по себе.

– Идём, я тебе покажу, – проговорила она.

Она провела его по дорожке с вечнозелёными кустами, а потом по другой, идущей вдоль заросшей плющом стены. Дикон шёл за ней с выражением чуть ли не жалости на лице. Ему казалось, что его ведут к гнезду какой-то лесной птахи и двигаться надо осторожно. Он вздрогнул, когда Мэри шагнула к стене и, раздвинув плющ, отперла дверку в стене. Мэри толкнула дверку – и они вошли. Тут Мэри остановилась и взмахнула рукой, словно бросая кому-то вызов.

– Вот, – проговорила она. – Вот сад, и во всём свете только я одна хочу, чтобы он ожил.

Дикон медленно обвёл сад взглядом.

– Ого! – произнёс он чуть не шёпотом. – Ишь как тут красиво! Прямо будто во сне!

Минуты три Дикон стоял и молча озирался, а Мэри смотрела на него; потом, ступая ещё осторожнее, чем Мэри, когда она впервые проникла за эти стены, он медленно обошёл сад. Его глаза ничего не пропускали: ни серых деревьев, ни тусклых вьюнков, ни спутанных стеблей по стенам, ни вечнозелёных беседок, где стояли каменные скамьи и высокие цветочные вазоны.

– Я и не думал, что его увижу, – прошептал он наконец.

– А ты разве о нём знал? – удивилась Мэри.

Она говорила громко – и он сделал ей знак молчать.

– Тише, – прошептал он, – не ровен час, услышит кто и подумает: что это здесь творится?

– Ой, я забыла! – испугалась Мэри и прикрыла рот рукой.

Успокоившись, она тихо проговорила:

– А ты разве об этом саде знал?

Дикон кивнул.

– Мне Марта говорила, что есть тут где-то сад, куда вход заказан, – ответил он. – Мы ещё гадали, как-то он выглядит.

Он замолчал и обвёл взглядом дивные заросли вокруг – его круглые глаза как-то странно засветились.

– Ой, сколько здесь по весне гнёзд будет! – воскликнул он. – Лучше места для гнездовий во всей Англии не сыскать! Никто сюда не заходит, кругом заросли, вей себе гнёзда, да и всё! Как это все птицы с нашего края сюда не слетелись, не пойму!

И снова Мэри тронула его, сама того не заметив, за руку.

– А розы здесь будут? – тихо спросила она. – Ты можешь сказать? Или они все погибли?

– Да что ты! Розы? Погибли? Да не могут они все погибнуть! – ответил Дикон. – Глянь-ка!

Он шагнул к ближайшему деревцу – оно было старое-престарое, ствол весь зарос лишайником, спутанные ветви и вьющиеся растения свисали с него до земли. Дикон вынул из кармана складной нож и открыл одно из лезвий.

– Тут много мёртвых веток, их надо срезать, – пояснил он. – И старых веток немало, но есть и новые. Вот, скажем, эта. – И он указал на веточку, которая была не серая, сухая и твёрдая, а зеленовато-коричневая.

Мэри благоговейно притронулась к веточке.

– Эта? – спросила она. – Ты думаешь, она живая? Совсем-совсем живая?

Дикон ухмыльнулся.

– Да, она шустрая, совсем как мы с тобой, – подтвердил он, и Мэри вспомнила: Марта как-то ей объясняла, что «шустрый» значит «живой», «бойкий».

– Я рада, что она шустрая! – воскликнула она тихонько. – Вот бы все веточки здесь были шустрые! Давай обойдём сад и посчитаем, сколько их всего таких.

От волнения у неё перехватило дыхание, но и Дикон тоже был взволнован. Они стали переходить от деревца к деревцу, от куста к кусту. Дикон держал в руке нож и рассказывал ей всякие чудеса.

– Они одичали, – говорил он, – но тем, что посильнее, это только пошло на пользу. Слабые погибли, а те, что посильнее, росли и росли – прямо на удивление. Вот посмотри! – И он пригнул к земле толстую серую ветку, которая казалась совсем сухой. – Кажется, будто она засохла, только это не так. Я её подрежу пониже и посмотрю!

Он стал на колени и подрезал близко к корню.

– Так и есть! – воскликнул он с торжеством. – Что я тебе говорил? Внутри она зелёная. Гляди-ка!

Мэри уже стояла на коленях и во все глаза смотрела на срез.

– Если нутро у неё зеленоватое и сочное, значит она живая, – объяснял Дикон. – А вот когда она вся сухая и ломкая, как вот, к примеру, эта, тогда уже всё, не поможешь! Вон здесь какой корень громадный, из него сколько веток растёт, и если всю сушь срезать, а корень как следует окопать и удобрить, то… – он смолк и, подняв голову, оглядел вьющиеся и ниспадающие на землю побеги, – то летом здесь будет прямо фонтан из роз!

И они снова пошли от куста к кусту, от дерева к дереву. Нож у Дикона в руках так и мелькал, он умело отсекал мёртвые сучки и безошибочно определял, в каких безнадёжных на вид ветках сохранилась хоть капля жизни. Прошло всего полчаса, а уж Мэри казалось, что и она стала в этом разбираться. Дикон отсекал сухую ветку, а она, увидев хоть немного влажной зелени внутри, вскакивала от радости. Пригодились и лопатка, и тяпка, и грабельки. Дикон показал ей, как грабельками разбивать комья земли, когда окапываешь корни, чтобы открыть к ним доступ воздуха.

Они с жаром работали вокруг самого высокого деревца штамбовых роз, как вдруг Дикон вскрикнул от удивления.

– Вот те на! – воскликнул он и ткнул пальцем в траву, растущую рядом. – Это чья работа?

Он указывал на прогалину с бледно-зелёными росточками, которую расчистила Мэри.

– Моя, – призналась Мэри.

– Твоя? Ты же ничего не понимаешь в садоводстве! – изумился он.

– Конечно не понимаю, – согласилась Мэри, – только они были такие маленькие, а трава такая густая, что совсем их забивала. Вот я и расчистила для них местечко. Я даже не знаю, как они называются.

Дикон подошёл к прогалине и опустился на колени возле ростков – на лице его заиграла широкая улыбка.

– Всё правильно, – одобрил он. – Лучшего совета тебе и садовник бы не дал. Они теперь будут расти вовсю. Это крокусы и подснежники, а здесь – белые нарциссы. – Он повернулся к другой прогалине. – А вон там – жёлтые нарциссы. Ну и красота здесь будет!

Он перебежал от одной прогалинки к другой.

– Ты славно поработала, а сама-то как пёрышко, – похвалил он, окинув её взглядом.

– Я уже окрепла, – возразила Мэри, – и вес набираю. Я раньше всегда уставала, а теперь копаю и совсем не устаю. Мне нравится, как пахнет вскопанная земля.

– Тебе это впрок, – заметил Дикон, важно кивая. – С этим запахом ничто не сравнишь – разве запах молодой зелени, когда дождик её моет. В дождь я часто на пустошь хожу – лягу под куст, слушаю, как капли по вереску шелестят, и нюхаю, нюхаю… Матушка говорит, у меня кончик носа, совсем как у кролика, дёргается!

– А ты никогда не простужаешься? – удивилась Мэри. Она в жизни не видала такого забавного – и такого приятного! – мальчика.

– Только не я, – отвечал он с усмешкой. – Я с самого рождения ни разу не простужался. Меня ведь никогда не кутали. Я по пустоши, словно кролик, во всякую погоду гонял. Матушка говорит, я свежим воздухом так за свои двенадцать лет надышался, что меня никакая простуда не возьмёт. Я крепкий, как сук.

Всё это время он продолжал работать, а Мэри шла за ним следом, с совком и грабельками, и помогала, где могла.

– Сколько здесь работы! – с восторгом сказал он, внезапно остановившись и оглядываясь.

– А ты ещё придёшь мне помочь? – спросила Мэри. – Знаешь, я тоже работать буду. Я могу копать, и сорняки вытаскивать, и делать всё, что ты мне скажешь. Дикон, прошу тебя, приходи!

– Я буду приходить каждый день, если ты хочешь, и в дождь и в вёдро, – твёрдо пообещал он. – Оживить сад, спрятанный за стенами! Такого я ещё никогда не делал – вот весело-то будет!

– Если ты будешь приходить, – начала Мэри, – если ты мне поможешь спасти этот сад, я… я просто не знаю, что я сделаю, – закончила она беспомощно.

Что можно сделать для такого паренька?

– Я тебе скажу, что ты сделаешь, – подхватил Дикон со своей весёлой улыбкой. – Ты потолстеешь, будешь есть, как молодой лисёнок, и научишься, как я, разговаривать с малиновкой. Да что там, ну и повеселимся же мы!

Он стал обходить сад, задумчиво глядя на стены и кусты.

– Я бы не хотел, чтобы здесь всё было как в настоящем саду, всё подстрижено, нигде ни соринки, ни травинки… А ты? – спросил он. – Мне так больше нравится, когда всё само по себе растёт, висит и друг за друга цепляется.

– Да, давай его не будем очень расчищать, – подхватила взволнованно Мэри. – Какой же из него таинственный сад, если он будет весь прилизанный?

Дикон остановился и озабоченно почесал свою рыжую голову.

– Таинственный-то он таинственный, – протянул Дикон, – но только сдаётся мне, что за эти десять лет здесь, кроме малиновки, ещё кое-кто побывал.

– Но дверка была заперта, а ключ зарыт в землю, – возразила Мэри. – Сюда никто не мог войти!

– Это верно, – согласился он. – Странное это место. А только, похоже, кусты кое-где подстрижены… и не так давно.

– Да как это может быть? – воскликнула Мэри.

Дикон присмотрелся к ветке штамбовой розы и покачал головой.

– Да! Как это может быть? – пробормотал он. – Дверка заперта, а ключ зарыт.

Мэри всегда знала, что, сколько бы она ни жила, ей никогда не забыть то первое утро, когда её сад стал оживать. Ей казалось, что это случилось в то самое утро. А когда Дикон стал расчищать землю, чтобы посеять семена, она вспомнила песенку, которой дразнил её Бэзил.

– А существуют цветы, похожие на бубенчики? – спросила она.

– Ландыши похожи, – отвечал Дикон, разрыхляя землю. – А ещё колокольчики, конечно.

– Давай их посадим, – попросила Мэри.

– Здесь ландыши и так растут, я знаю. Их здесь видимо-невидимо! Только они слишком тесно сидят, надо рассадить. Колокольчики, если их посеять, только через два года начнут цвести, но я могу тебе рассаду из дома принести. А зачем они тебе?

И Мэри рассказала ему о Бэзиле и его братьях и сёстрах в Индии, и как она их ненавидела, и как они её дразнили.

– Они вокруг меня плясали и пели:

Я об этом вспомнила и подумала: а существуют цветы, похожие на серебряные бубенчики? – Она нахмурилась и ткнула совком в землю. – И вовсе я не такая уж злюка!

Но Дикон только рассмеялся.

– Э‐э, – сказал он, разбивая комья чернозёма и жадно вдыхая его запах, – к чему серчать, когда на свете есть цветы и всё такое и вокруг столько зверюшек? Кто бегает, кто нору или гнездо себе мастерит, кто поёт, кто свистит, правда?

Мэри, которая стояла возле него на коленях с семенами в руках, перестала хмуриться.

– Дикон, – сказала она, – ты и вправду такой хороший, как Марта говорила. Ты мне нравишься! Ты уже пятый, кто мне нравится. Я никогда и не думала, что мне целых пять человек понравятся!

Дикон сел на пятки, совсем как Марта, когда она чистила камин. До чего же он был смешон – круглые голубые глаза, красные как маки щёки и задорный вздёрнутый нос! Смотреть на него было одно удовольствие!

– Только пять? – переспросил он. – А кто же остальные четверо?

– Твоя матушка и Марта, – отвечала Мэри, загибая пальцы, – а потом малиновка и Бен Везерстаф.

Дикон громко захохотал, но тут же опомнился и прикрыл рот рукой.

– Я знаю, я тебе кажусь чудным, – произнёс он, – но я тебе скажу: чуднее тебя я никого не встречал!

И тут Мэри повела себя очень странно. Она наклонилась и задала ему вопрос, который раньше никому бы не задала. К тому же она постаралась произнести его нараспев, как говорят в Йоркшире, – ведь Дикон так говорил, а она помнила, что в Индии туземцы радовались, если с ними говорили на их языке.

– А я тебе по нраву? – спросила она по-йоркширски.

– Да уж точно, – ответил он от души, – по нраву. Ты мне ужасно нравишься – и малиновке вроде тоже!

– Значит, вас двое, – откликнулась Мэри. – Уже двое, кому я нравлюсь!

И они с ещё большим пылом принялись снова за работу. Когда часы во дворе пробили час обеда, Мэри удивилась.

– Мне надо идти, – протянула она с огорчением. – И тебе тоже, да?

Дикон улыбнулся.

– У меня обед лёгкий, карман не оттянет, – сказал он. – Мне матушка всегда что-нибудь с собой даёт.

Он подобрал лежавшую на траве куртку и вынул из кармана небольшой узелок, завязанный в чистый полотняный платок в синюю клетку. В нём лежали два толстых куска хлеба, чем-то переложенных.

– Обычно она мне просто хлеба даёт, – сказал он, – а сегодня ещё хороший ломоть бекона добавила.

«Разве это обед?» – подумала Мэри, но Дикон явно с удовольствием думал о нём.

– Беги, поешь, – кивнул Дикон. – Я‐то со своим обедом быстро управлюсь. Успею ещё немного поработать, прежде чем домой идти.

И он уселся на землю, прислонясь к дереву.

– Позову твою малиновку, – проговорил он, – и дам ей корочку от бекона поклевать. Они страсть как сало любят.

Уходить Мэри не хотелось. А вдруг он лесной дух – она вернётся, а его уже нет? С ним было так хорошо! Она медленно побрела к калитке, но, не дойдя до неё, повернула назад.

– А ты… ты меня не выдашь? – спросила она. – Что бы ни случилось?

У Дикона рот был битком набит хлебом с беконом, но он умудрился улыбнуться ей в ответ.

– Если бы ты была птичкой и показала мне своё гнездо в лесу, неужто я бы тебя выдал? Нет, я не из тех. Ты можешь быть спокойна – как птичка.

И она успокоилась.

Мэри бежала со всех ног и влетела в свою комнату, совсем запыхавшись. Волосы у неё растрепались, щёки горели. Обед уже был на столе, а возле стола стояла Марта.

– Ты что-то припозднилась, – сказала она. – Где это ты была?

– Я познакомилась с Диконом! – закричала Мэри. – Я познакомилась с Диконом!

– Я знала, что он придёт! – воскликнула Марта с радостью. – Как он тебе понравился?

– По-моему… по-моему, он такой красивый! – решительно заявила Мэри.

Марта, казалось, удивилась; впрочем, вид у неё был довольный.

– Парнишка хороший, таких поискать, только красивым мы его никогда не считали. Нос у него курносый…

– А мне такой нос нравится, – возразила Мэри.

– И глаза круглые, – с сомнением протянула Марта. – Хотя цвета неплохого…

– А мне нравится, что они круглые, – стояла на своём Мэри. – И они точь-в-точь такого же цвета, как небо над пустошью.

Марта расплылась:

– Матушка говорит: они у него потому такого цвета, что он вечно на облака да на птичек смотрит. Но рот у него большой, с этим не поспоришь, верно?

– А мне его рот нравится, – не сдавалась Мэри. – Вот бы мне такой!

Марта весело хмыкнула:

– Ну, это было бы смешно, ведь у тебя личико такое маленькое. Я знала, что он тебе понравится. А семенами и садовыми инструментами ты довольна?

– Откуда ты знаешь, что он их принёс?

– Я ни минуты не сомневалась. Если только они есть в Йоркшире, он их непременно бы принёс. На него можно положиться.

Мэри опасалась, что Марта начнёт задавать ей всякие вопросы, но этого не случилось: Марту занимали только семена и инструменты. Впрочем, был момент, когда Мэри испугалась: Марта поинтересовалась, где Мэри посадит цветы.

– Ты у кого спрашивалась? – сказала она.

– Пока ни у кого, – неуверенно ответила Мэри.

– Пожалуй, я бы не стала спрашиваться у старшего садовника. Уж очень он важный, наш мистер Роуч.

– Я его даже не видела, – сказала Мэри. – Я знаю только его помощников и Бена Везерстафа.

– Я бы на твоём месте спросила Бена Везерстафа, – посоветовала Марта. – Он совсем не такой страшный, как кажется, хотя и брюзжит всё время. Мистер Крейвен ему всё прощает – ведь он здесь работал, ещё когда миссис Крейвен была жива, и умел её рассмешить. Она его любила. Может, он найдёт тебе где-нибудь уголок.

– Если он будет не на виду и никому не нужен, никто ведь не будет возражать, правда? – с тревогой спросила Мэри.

– А чего им возражать? – отвечала Марта. – Ты никому не помешаешь.

Мэри поскорее проглотила обед и, встав из-за стола, совсем уже хотела бежать в спальню за капором, но Марта её остановила.

– Мне надо тебе что-то сказать, – объявила она. – Только я хотела, чтобы ты прежде поела. Сегодня утром мистер Крейвен вернулся домой и хочет, по-моему, тебя повидать.

Мэри побледнела.

– Ах! – вскричала она. – Но почему? Почему? Когда я приехала, он не хотел меня видеть. Я слышала, как Питчер говорил, что он не хочет меня видеть.

– Миссис Медлок говорит, что это матушка его надоумила, – продолжала Марта. – Она тут шла в деревню и повстречала его. Она с ним прежде никогда не говорила, но миссис Крейвен к нам домой раза два заходила. Он-то об этом забыл, да матушка не забыла. Вот она и осмелилась его остановить. Не знаю, что уж она ему про тебя говорила, только он решил перед отъездом тебя повидать. Он завтра уезжает.

– Правда? – спросила Мэри. – Он завтра уедет? Как хорошо!

– Он уедет надолго. Вернётся, верно, не раньше осени или зимы. Поедет по чужим странам. По весне он всегда далеко уезжает.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Мэри.

Если он всё лето будет в отъезде, она успеет увидеть, как потаённый сад воскреснет и расцветёт! А если потом мистер Крейвен узнает и отберёт его, что ж, она, по крайней мере, успеет увидеть, как пробудился сад.

– А как ты думаешь, когда он хочет?..

Она не успела закончить – дверь отворилась, и в комнату вошла миссис Медлок. На ней было парадное чёрное платье и чепец; воротник украшала брошь, в которую был вставлен мужской портрет. Это была раскрашенная фотография мистера Медлока, скончавшегося много лет назад, – миссис Медлок всегда прикалывала её по торжественным случаям. Вид у неё был взволнованный.

– У тебя волосы растрёпаны, – быстро проговорила она. – Пойди причешись. Марта, помоги ей – пусть наденет самое нарядное платье. Мистер Крейвен послал меня за ней, велел привести её в кабинет.

Мэри побледнела. Сердце у неё забилось, и она почувствовала, как снова превращается в некрасивую, молчаливую, насупленную девочку. Не говоря ни слова, она повернулась и пошла в спальню. Марта последовала за ней. Она не произнесла ни звука, пока Марта помогала ей переодеваться и причёсываться; покончив с туалетом, она молча пошла за миссис Медлок по бесконечным коридорам. Что она могла сказать? Надо идти к мистеру Крейвену; она ему не понравится, и он ей тоже. Она знала, что он подумает о ней.

Миссис Медлок провела Мэри на ту половину дома, где она никогда раньше не бывала, и постучала в дверь. Кто-то сказал: «Войдите!» – и они вошли. В кресле возле камина сидел мужчина, и миссис Медлок обратилась к нему.

– Это мисс Мэри, сэр, – сказала она.

– Оставьте её здесь и можете идти. Я вам позвоню, когда нужно будет её увести.

Миссис Медлок вышла и закрыла за собой дверь, а Мэри осталась стоять – маленькая, некрасивая, она нервно сжимала и разжимала тонкие пальцы. Она заметила, что человек в кресле не был горбуном – просто он сильно сутулился и одно плечо у него было значительно выше другого; в его чёрных волосах виднелись седые пряди. Он повернул голову и заговорил с ней:

– Подойди ко мне!

Мэри подошла.

Он вовсе не был безобразен. Лицо у него было бы даже красивым, не будь оно таким мрачным. Казалось, его тревожит её присутствие, словно он не знает, что с ней делать.

– Ты здорова? – спросил он.

– Да, – отвечала Мэри.

– О тебе хорошо заботятся?

– Да.

Он недовольно потёр лоб и окинул её взглядом.

– Ты очень худа, – заметил он.

– Я уже начала поправляться, – натянуто ответила Мэри. Голос у неё, она знала, звучал до крайности скованно.

Какое у него несчастное лицо! Его чёрные глаза словно смотрели мимо неё; он её, верно, и не видел и с трудом заставлял себя сосредоточиться.

– Я про тебя забыл, – произнёс он. – Как мне было о тебе упомнить? Я хотел прислать тебе няню или гувернантку, но – забыл.

– Пожалуйста… – начала Мэри. – Пожалуйста…

Голос у неё сжался – она не могла продолжать.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он.

– Я… я уже слишком большая для няни, – сказала Мэри. – И пожалуйста… пожалуйста… не надо мне пока гувернантку.

– Вот и эта женщина… Сауэрби… то же говорила, – рассеянно пробормотал он.

Мэри немного осмелела.

– Это… это мать Марты? – спросила она, запинаясь.

– Кажется, да, – отвечал он.

– Она в детях понимает, – сказала Мэри. – У неё их двенадцать. Она понимает.

Он как будто немного очнулся.

– Что же ты хочешь?

– Я хочу играть на воздухе, – отвечала Мэри. Она надеялась, что голос у неё не очень дрожит. – В Индии я не любила гулять. А здесь у меня от воздуха аппетит, я уже начала поправляться.

Он внимательно смотрел на неё.

– Миссис Сауэрби говорит, это тебе полезнее всего. Возможно, так оно и есть. Она думает, надо тебе дать окрепнуть, прежде чем приглашать гувернантку.

– Когда я играю, а с пустоши дует ветер, я чувствую, что сил у меня прибавляется, – пояснила Мэри.

– А где же ты играешь? – спросил он, помолчав.

– Всюду, – выдохнула Мэри. – Мартина матушка прислала мне скакалку. Я бегаю и прыгаю – и смотрю, не вылезли ли цветы из земли. И никому не мешаю.

– Почему у тебя такой испуганный вид? – встревоженно спросил он. – Разве ты можешь кому-нибудь мешать? Такая маленькая девочка! Играй себе где хочешь.

Мэри прикрыла шею рукой – она боялась, как бы он не увидел, что в горле у неё стоит комок.

– Правда? – спросила она с дрожью и шагнула к нему.

Ей показалось, что он смотрит на неё с беспокойством.

– Ну что ты испугалась? – спросил он. – Конечно, я тебе разрешаю. Я твой опекун, хоть из меня и плохой опекун для ребёнка. Я не могу уделить тебе ни времени, ни внимания. Я слишком болен, слишком несчастен, слишком занят, но я хочу, чтобы ты была довольна и счастлива. Я о детях ничего не знаю, но миссис Медлок проследит, чтобы у тебя было всё, что нужно. Я послал за тобой сегодня, потому что миссис Сауэрби сказала, чтобы я тебя повидал. Ей про тебя рассказала дочь. Она полагает, что тебе нужен свежий воздух, свобода и движение.

– Она в детях понимает, – против воли повторила Мэри.

– Похоже на то, – согласился мистер Крейвен. – Сначала, когда она со мной заговорила, я счёл это дерзостью, но она сказала, что миссис Крейвен её любила. – Было видно, что ему нелегко произнести имя покойной жены. – Миссис Сауэрби – достойная женщина. Теперь, когда я тебя повидал, я думаю, что она права. Играй себе на воздухе сколько хочешь. Здесь места вдоволь – иди куда захочешь и развлекайся как знаешь. Может быть, тебе что-нибудь нужно? – Он вдруг словно опомнился. – Игрушки, книги, куклы?

– А можно мне, – спросила с дрожью в голосе Мэри, – немного земли?

Она так волновалась, что не думала о том, какой странной может показаться её просьба, и не выбирала слов. Мистер Крейвен поразился.

– Земли? – переспросил мистер Крейвен. – Зачем тебе земля?

– Чтобы посадить семена… чтобы они росли… и чтобы смотреть, как они оживают, – сказала, запинаясь, Мэри.

Мгновение он смотрел на неё, а потом быстро провёл по глазам рукой.

– Ты так любишь сады? – медленно произнёс он.

– Когда я жила в Индии, я про них не думала, – отвечала Мэри. – Я вечно болела и уставала – там было так жарко! Иногда делала маленькие грядки из песка и втыкала в них цветы. Но здесь всё другое.

Мистер Крейвен поднялся с кресла и медленно зашагал по комнате.

– Немного земли, – повторил он негромко.

Мэри показалось, что она ему о чём-то напомнила. Когда он остановился и заговорил, глаза его смотрели на неё чуть ли не ласково.

– Бери себе земли сколько хочешь, – сказал он. – Ты мне напомнила о ком-то, кто тоже любил землю и всё, что на ней растёт. Увидишь участок, который тебе понравится, – тут он слегка улыбнулся, – бери его, дитя, и пусть он оживает.

– В любом месте, если он никому не нужен?

– В любом месте! – отвечал он. – Ну вот! А теперь иди, я устал. – Он позвонил. – До свиданья. Меня не будет всё лето.

Миссис Медлок вошла так быстро, что Мэри подумала: она, верно, ждала в коридоре.

– Миссис Медлок, – обратился к ней мистер Крейвен, – теперь я понимаю, что имела в виду миссис Сауэрби. Девочка должна окрепнуть, прежде чем приступать к урокам. Кормите её простой и здоровой пищей. Пусть побольше бегает в саду. Не стесняйте её. Ей нужна свобода, свежий воздух и игры в саду. Пусть миссис Сауэрби навещает её время от времени и иногда отпускайте её к ней.

Миссис Медлок выслушала его с облегчением. Вот и хорошо, что ей не надо особенно заниматься этим ребёнком. Мэри её утомляла, и она старалась видеться с ней как можно реже. А лишний раз с миссис Сауэрби встретиться она всегда рада!

– Спасибо, сэр, – поблагодарила она. – Мы с Сьюзен Сауэрби в школе вместе учились, другой такой доброй и разумной женщины у нас не найти. У меня-то детей никогда не было, а у неё их двенадцать, и все крепкие да славные! Мисс Мэри худому от них не научится. Я бы прислушалась к тому, что Сьюзен Сауэрби о детях говорит. Она женщина правильная – если вы меня понимаете, сэр.

– Да-да, – отвечал мистер Крейвен. – А теперь уведите мисс Мэри и пришлите мне Питчера.

Миссис Медлок вывела Мэри в коридор, и Мэри побежала к себе в комнату. Марта ждала её. Убрав со стола, она поторопилась вернуться наверх.

– Он разрешил мне разбить свой сад! – кричала Мэри. – Где я захочу! И гувернантки у меня долго-долго не будет! Твоя матушка будет ко мне приходить – а я могу вас навещать! Он говорит, такая маленькая девочка никому не помешает, и я могу делать всё, что захочу, – и где захочу!

– Правда? – обрадовалась Марта. – Как хорошо, да?

– Марта, – серьёзно проговорила Мэри, – ты знаешь, на самом деле он очень добрый, только лицо у него такое несчастное и брови нахмурены.

И она со всех ног побежала в сад. Она знала, что Дикону надо уйти пораньше – ведь ему до дому пять миль шагать, а она так задержалась! Она скользнула в дверку, завешенную плющом, и увидела, что на прежнем месте его нет. Лопата и прочий инструмент лежали под деревом. Она побежала к ним, оглядываясь по сторонам, но Дикона нигде не было видно. Он ушёл, и тайный сад опустел – только малиновка порхнула через стену и, усевшись на розовое деревце, поглядела на неё.

– Он ушёл, – грустно прошептала Мэри. – А может… может… это был просто лесной дух?

Тут она заметила на ветке розы что-то белое. Это был обрывок бумаги – клочок письма, которое она дала Марте для Дикона. Он был наколот на длинный шип – Мэри тотчас поняла, что это сделал Дикон. На листке было что-то нарисовано и написано корявыми печатными буквами. Она не сразу поняла, что нарисовано. Потом догадалась: это было гнездо, на котором сидела птица. Под рисунком печатными буквами было написано: «Я АПЯТЬ ПРЕДУ».

Вернувшись к ужину, Мэри показала Марте записку, которую она захватила с собой.

– Ну и ну! – сказала Марта с гордостью. – Я и не знала, что наш Дикон такой умный. Это у него птичка сидит в гнезде – до чего похожа!

Тут только Мэри догадалась, что Дикон хотел ей сказать. Пусть она не волнуется – он сохранит её тайну. Этот сад был как бы её гнездом, а она – птичкой. Нет, правда, этот странный парнишка очень ей нравился!

«Завтра он снова придёт», – подумала она и заснула в предвкушении утра.

Однако погода в Йоркшире ненадёжная, особенно весной. Ночью её разбудил шум дождя – тяжёлые капли стучали по окну. Дождь лил как из ведра, а ветер выл за стеной и в трубах огромного старого дома. Рассерженная и недовольная, Мэри села в постели.

«Ветер злится, как я когда-то, – подумала она. – Он мне назло разбушевался».

И она зарылась лицом в подушку. Она не плакала, просто лежала и ненавидела дождь за окном и ветер. Ей не спалось. Вой ветра и шум дождя не давали заснуть – на душе у неё было тяжело. Будь у неё на душе спокойно, дождь бы её только убаюкал. Как выл ветер, как дождь хлестал в окно!

«Будто кто-то потерялся на пустоши, бродит там под дождём и плачет», – думала Мэри.

Целый час Мэри лежала с открытыми глазами и беспокойно ворочалась с боку на бок, как вдруг что-то заставило её сесть в постели. Она повернула голову к двери и прислушалась.

– Нет, сейчас это не ветер, – прошептала она. – Это не ветер. Это другое. Кто-то плачет, я это уже слышала раньше.

Дверь её спальни была приоткрыта – плач доносился из дальнего коридора. Далёкий приглушённый жалобный плач. Она прислушалась – с каждой минутой её уверенность возрастала. «Я должна выяснить, что это такое», – думала она. Это было ещё загадочнее, чем спрятанный сад и зарытый ключ. Её охватило забытое было раздражение, – возможно, оно придало ей храбрости. Она высунула ногу из-под одеяла и стала на пол.

– Я выясню, что это такое, – сказала она. – Все в доме спят. Мне всё равно, что скажет миссис Медлок, мне всё равно!

Возле кровати горела свеча, Мэри взяла её и тихо вышла из спальни. Коридор был такой тёмный, бесконечный, но она не испугалась: она была слишком взволнована. Кажется, она помнит, куда надо завернуть, чтобы попасть в коридор с дверью, завешенной гобеленом. В тот день, когда она заблудилась, из неё вышла миссис Медлок. Плач раздавался оттуда. Мэри продвигалась вперёд почти ощупью, освещая коридор своей тусклой свечой; сердце так громко стучало у неё в груди, что ей казалось, будто она слышит его удары. Плач звучал глухо и далеко – она шла на этот звук. Иногда он вдруг на миг смолкал, а потом снова возобновлялся. Кажется, надо свернуть направо? Она остановилась, припоминая. Да, направо. Пройти вперёд, повернуть налево, подняться по двум пологим ступенькам, а потом снова направо. Вот и конец коридора и занавешенная дверь.

Мэри тихонько отвела гобелен и прошла дальше. Здесь плач звучал яснее, хотя и не громче. Он слышался слева за стеной. В нескольких шагах она увидела дверь. Из-под неё пробивался свет. В этой комнате кто-то плакал, и этот кто-то не был взрослым.

Она подошла к двери, распахнула её – и шагнула в комнату!

Просторная комната была обставлена красивой старинной мебелью. В камине тускло догорал огонь, возле высокой резной кровати с шёлковым балдахином горел ночник, а в кровати лежал и плакал мальчик.

Мэри подумала, что она, верно, незаметно заснула и всё это ей снится. Неужто это происходит на самом деле?

Лицо у мальчика было худое, нос и подбородок – заострившиеся, кожа изжелта-бледная, глаза огромные, чуть не в пол-лица. И большая шапка густых встрёпанных волос, отчего лицо казалось совсем маленьким. Видно, он был нездоров, но плакал больше от тоски и раздражения, чем от боли.

Мэри застыла в дверях со свечой в руке. Потом неслышно переступила порог. Она подошла ближе, и огонёк привлёк внимание мальчика – он повернул голову и уставился на неё огромными, широко раскрытыми серыми глазами.

– Ты кто? – прошептал он испуганно. – Привидение?

– Нет, – тихо ответила Мэри, сама немного струсив. – А ты?

Он не отводил от неё взгляда. Мэри невольно заметила, какие необычные у него глаза. Серые, как агаты, они казались огромными потому, что их окаймляли густые и тёмные ресницы.

– Нет, – ответил он, помолчав. – Я – Колин!

– Какой Колин? – смешалась она.

– Колин Крейвен. А ты кто?

– Я – Мэри Леннокс. Племянница мистера Крейвена.

– А я его сын, – сказал мальчик.

– Сын! – изумилась Мэри. – Мне никто не говорил, что у него есть сын! Почему?

– Подойди ко мне, – произнёс он, не отрывая от неё тревожного взгляда.

Она подошла к кровати – он протянул руку и прикоснулся к ней.

– Ты мне не снишься? – спросил он. – Мне иногда снятся такие ясные сны. Может, ты тоже сон.

Мэри протянула ему край накинутой на плечи шерстяной шали.

– Пощупай, – сказала она, – какая плотная и тёплая материя. Если хочешь, я могу тебя ущипнуть, чтобы ты убедился, что я живая. Мне тоже сначала показалось, что ты мне снишься.

– Откуда ты взялась? – спросил он.

– Из своей комнаты. Ветер так выл, что я не могла заснуть. Я услышала, что кто-то плачет, и решила узнать, кто это. Почему ты плакал?

– Мне тоже не спалось, и голова разболелась. Скажи ещё раз, как тебя зовут?

– Мэри Леннокс. Неужели тебе не сказали, что я приехала?

Он всё ещё сжимал в руке край её шали, но, видно, начинал верить, что всё это ему не снится.

– Нет, – отвечал он. – Не посмели.

– Почему?

– Я бы испугался, что ты меня увидишь. Я не хочу, чтобы меня видели и обсуждали.

– Почему? – повторила Мэри, всё больше и больше удивляясь.

– Потому что я всегда так – болею и лежу в постели. Мой отец тоже не позволяет обо мне говорить. Если я выживу, то буду, наверное, горбатым – только я не выживу. Отец боится, что я буду такой, как он.

– Ах, какой странный дом! – воскликнула Мэри. – Какой странный дом! Всюду тайны! Комнаты заперты, сады заперты – а теперь ещё и ты! Тебя тоже заперли?

– Нет. Просто я в этой комнате живу, потому что не хочу, чтобы меня отсюда переводили. Это очень утомительно.

Мэри подумала и решилась.

– А твой отец тебя навещает? – спросила она.

– Иногда. Обычно когда я сплю. Ему неприятно меня видеть.

– Почему? – снова спросила Мэри.

Лицо мальчика омрачилось.

– Моя мать умерла при моём рождении, ему тяжело на меня смотреть. Он думает, я не знаю, но я слышал, как люди говорили об этом. Он меня прямо ненавидит.

– И сад он ненавидит, потому что она умерла, – подумала Мэри вслух.

– Какой сад? – спросил мальчик.

– Гм… ну… сад… просто сад, который ей нравился, – затруднилась ответить Мэри. – Ты всё время здесь живёшь?

– Да, почти всё время. Иногда меня возили к морю, но я там жить не хотел: там все на меня смотрели. Я раньше носил такую железную штуку, чтобы спина была прямой, но потом из Лондона приехал очень важный врач и сказал, что это глупо. Он велел эту штуку снять и держать меня на свежем воздухе. Только я свежий воздух ненавижу и не хочу выходить.

– Я тоже не хотела, когда сюда приехала, – призналась Мэри. – Что ты так на меня смотришь?

– Некоторые сны так похожи на явь, – отвечал он угрюмо. – Порой откроешь глаза и не веришь, что проснулся.

– Мы оба не спим, – сказала Мэри.

Она обвела взглядом комнату – высокие потолки, тёмные углы и тусклый огонь в камине.

– Всё это и правда похоже на сон. Ведь сейчас ночь, все в доме спят, все, кроме нас! Только мы бодрствуем.

– Я не хочу, чтобы это был сон, – забеспокоился мальчик.

Внезапно Мэри в голову пришла одна мысль.

– Ты говоришь, что не любишь, когда на тебя глядят, – начала она. – Может, ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет, – отвечал он и легонько потянул за край шали, зажатой в его руке. – Если ты уйдёшь, я буду думать, что ты мне приснилась. А если ты мне не снишься, то сядь на ту скамеечку и поговори со мной. Я хочу про тебя знать.

Мэри поставила свечу на столик возле кровати и села на мягкую скамеечку. Ей совсем не хотелось уходить. Ей хотелось остаться в этой таинственной, скрытой от посторонних глаз комнате и разговаривать с этим таинственным мальчиком.

– Что тебе рассказать? – спросила она.

Он всё хотел знать: когда она приехала в Мисселтвейт; какой коридор ведёт в её комнату; чем она здесь занимается и ненавидит ли, как он, вересковую пустошь; и ещё – где она жила прежде. Мэри ответила на все эти вопросы и на множество других, а он слушал, откинувшись на подушку. Он заставил её рассказать об Индии и о том, как она приплыла на пароходе через океан. Оказалось, что из-за болезни его ничему не учили, как других детей. Когда он был ещё маленьким, одна из нянек научила его читать – теперь он без конца читал и разглядывал иллюстрации в великолепно изданных книжках.

Хотя отец навещал его редко, у него было множество всяких чудесных игрушек. Только он редко в них играл. У него было всё, что он ни пожелает, и его никогда не заставляли делать ничего, к чему у него не лежало сердце.

– Меня все должны развлекать, – произнёс он спокойно. – Сердиться мне вредно. Никто не верит, что я останусь жить.

Он давно смирился с этой мыслью, и она его совсем не волнует, объяснил он Мэри. Звук её голоса был ему, видно, приятен. Она говорила, а он внимательно слушал, прикрыв глаза. Уж не засыпает ли он, подумала Мэри. Но тут он снова задал ей вопрос:

– А сколько тебе лет?

– Десять, – отвечала Мэри и, не подумав, прибавила: – Как и тебе.

– Откуда ты знаешь? – удивился он.

– Когда ты родился, дверку в сад заперли, а ключ зарыли в землю. Сад заперт десять лет.

Колин слегка приподнялся и, опершись на локоть, повернулся к ней.

– Какую дверку заперли? Кто запер? А ключ куда зарыли? – прокричал он с внезапно вспыхнувшим интересом.

– Это… это сад, который мистер Крейвен ненавидит, – отвечала Мэри с тревогой. – Дверку запер он. Никто… никто не знал, где зарыт ключ.

– А что это за сад? – не отступался Колин.

– Туда десять лет никому входить не разрешали, – осторожно ответила Мэри.

Но было поздно. Он слишком походил на неё. Думать ему было тоже не о чем, и потому мысль о спрятанном саде захватила его. Он засыпал Мэри вопросами. Где этот сад? А дверку она не нашла? А садовников не расспросила?

– Они ничего не говорят, – объяснила Мэри. – По-моему, им велено молчать и на вопросы не отвечать.

– Я бы их заставил ответить, – заявил Колин.

– Правда? – спросила Мэри неуверенно. Ей стало не по себе. Если он умеет заставлять людей отвечать на свои вопросы, чем это может кончиться?

– Меня все должны ублажать. Я же тебе говорил, – сказал Колин. – Если бы я остался жить, здесь всё когда-нибудь стало бы моим. Они это знают. Захочу – заставлю их мне всё рассказать!

Мэри не отдавала себе отчёта в том, что её в своё время избаловали, но она ясно видела, что этот странный мальчик был очень избалован. Он думал, что всё на свете принадлежит ему. Какой он странный! И как спокойно говорит о своей смерти!

– Ты думаешь, что умрёшь? – спросила она отчасти из любопытства, отчасти для того, чтобы отвлечь его от мыслей о саде.

– Должно быть, – ответил он спокойно, как и раньше. – Сколько я себя помню, все только об этом и говорят. Сначала они думали, что я маленький и не понимаю, а теперь – что я не слышу. А я всё слышу. Врач, который меня лечил, – двоюродный брат моего отца. Он бедный, и, если я умру, после смерти моего отца Мисселтвейт достанется ему. Зачем ему хотеть, чтобы я выжил?

– А ты сам этого хочешь? – спросила Мэри.

– Нет, – отвечал он хмуро. – Но умирать я тоже не хочу. Когда мне нехорошо, я здесь лежу, думаю об этом – и плачу… плачу.

– Я три раза слышала, как ты плакал, – сказала Мэри, – только не знала, кто это. Ты из-за этого плакал?

Ей очень хотелось, чтобы он забыл про сад.

– Должно быть. Давай поговорим о чём-нибудь другом. Расскажи мне про этот сад. Тебе разве не хочется на него взглянуть?

– Хочется, – призналась Мэри тихо.

– И мне хочется, – не отступался он. – Мне кажется, я ничего никогда не хотел увидеть, но на этот сад я бы посмотрел. Я хочу, чтобы вырыли ключ. Я хочу, чтобы дверку отперли. Я разрешу им отвезти меня туда в кресле-каталке. Вот и буду дышать там свежим воздухом. Я их заставлю отпереть эту дверку.

Он возбудился, его огромные глаза засверкали и стали ещё больше, чем прежде.

– Меня все должны ублажать, – повторил он. – Я их заставлю меня туда отвезти. Тебе я тоже разрешу пойти со мной.

Мэри крепко сжала руки. Всё было испорчено – решительно всё! Дикон никогда больше не придёт. И она никогда больше не почувствует себя птахой, сидящей на хорошо спрятанном гнезде.

– Нет, нет! Пожалуйста… не надо! – закричала она.

Он посмотрел на неё, словно она рехнулась.

– Но почему? Ты же сказала, что хочешь посмотреть.

– Да, сказала, – всхлипнула она, – только если ты заставишь их отпереть дверку и отвезти тебя туда, это уже не будет тайной.

Он ещё больше подался вперёд.

– Тайной? – переспросил он. – Как это – тайной? Объясни.

– Понимаешь, – заспешила Мэри, – понимаешь, если никто об этом не знает, кроме нас… если там есть дверка, скрытая под плющом… если она там есть… мы могли бы её найти… войти туда и закрыть её за собой, и никто бы ничего не знал, и это был бы наш сад. Мы были бы вроде как птицы, а это наше гнездо; и играли бы там хоть каждый день, копали, посадили бы семена – и он бы ожил…

– А разве он мёртвый? – прервал её Колин.

– Будет мёртвым, если никто о нём не позаботится. Луковицы выживут, а вот розы…

Он снова прервал её.

– Какие луковицы? – быстро спросил он. Он разволновался не меньше, чем она.

– Нарциссов, лилий, подснежников. Они сейчас трудятся под землёй: толкают наверх зелёненькие побеги, ведь скоро весна.

– Скоро весна? – повторил он. – А какая она, весна? Когда болеешь, её в комнатах не видно.

– Весна – это когда солнце сквозь дождь, а дождь сквозь солнце, а под землёй всё оживает и лезет наружу, – ответила Мэри. – Будь у нас тайный сад, мы бы туда каждый день ходили и смотрели, что там нового выросло и сколько роз ожило. Не понимаешь? Ах, неужели ты не понимаешь, насколько лучше сохранить всё в тайне?

Колин откинулся на подушку и лежал неподвижно со странным выражением на лице.

– У меня никогда не было тайны, – сказал он. – Вот только я про себя знал, что долго не проживу. Они не знают, что я это знаю, значит это вроде как тайна. Но твоя тайна мне нравится больше.

– Если ты не велишь себя туда отвезти, – уговаривала Мэри, – я… я почти уверена, что смогу узнать, как туда проникнуть, и тогда… если твой врач хочет, чтобы тебя вывозили в кресле на воздух, и если ты можешь всегда поступать по своему желанию… мы бы нашли какого-нибудь парнишку, он бы тебя вёз, и отправились бы туда одни, а сад был бы нашей тайной.

– Это… было бы… хорошо, – медленно проговорил Колин, мечтательно глядя вдаль. – Очень хорошо. Свежий воздух, сад и тайна – я не против!

Мэри перевела дух, – похоже, мысль о том, чтобы держать сад в тайне, пришлась Колину по душе. Теперь, если постараться описать ему сад таким, каким его видела она, ему там так понравится, что он и сам не захочет, чтобы туда входили все, кто только пожелает.

– Я тебе расскажу, как там, по-моему, будет, если удастся туда попасть, – сказала Мэри. – Этот сад так долго был заперт, что, должно быть, весь зарос.

Колин лежал не шевелясь и слушал, а она говорила о розах, которые, верно, обвили деревья и свисают с веток, о птицах, которые, верно, свили там гнёзда, ведь там так тихо. А потом она рассказывала ему о малиновке и о Бене Везерстафе. О них столько всего можно было рассказывать, что она совсем забыла о страхе и говорила легко и без опаски. Малиновка Колину понравилась. Он заулыбался и вдруг похорошел. А Мэри-то казалось, что он ещё неприглядней, чем она!

– Я не думал, что птицы могут быть такими, – признался он. – Конечно, если всё время лежишь, то ничего не видишь. Сколько ты всего знаешь! Мне прямо кажется, будто ты уже побывала в этом саду!

Мэри растерялась и промолчала. Впрочем, было видно, что он и не ждал ответа. Вдруг он её удивил.

– Я, пожалуй, позволю тебе взглянуть на одну вещь, – объявил он. – Видишь над камином шторку из розового шёлка?

Раньше Мэри никакой шторки не заметила, однако сейчас подняла глаза и увидела её. Шторка из мягкого шёлка закрывала что-то, висевшее на стене. Судя по очертанию, это была картина.

– Да, вижу, – сказала Мэри.

– Рядом с ней шнурок, – продолжал Колин. – Потяни за него.

Мэри встала, нашла шнурок и с любопытством потянула: шторка отдёрнулась, открыв картину. На ней была изображена смеющаяся девушка. Голубая лента схватывала светлые волосы, а прелестные весёлые глаза были точь-в-точь такими же, как грустные глаза мальчика, лежащего на кровати, – огромные, серые, как агаты, с длинными чёрными ресницами.

– Это моя мама, – произнёс Колин так, словно жаловался на неё. – Не понимаю, почему она умерла. Иногда я её за это просто ненавижу.

– Как странно! – воскликнула Мэри.

– Если бы она не умерла, я бы, по-моему, так не болел, – продолжал Колин хмуро. – Я бы тогда, верно, выжил. И отцу не было бы противно на меня смотреть. Может, и спина у меня была бы крепкая. Задёрни шторку.

Мэри повиновалась.

– Она гораздо красивее тебя, – сказала она, снова усевшись на скамеечку, – но глаза у неё совсем такие же, по крайней мере формой и цветом. А почему там шторка?

Колин смущённо отвернулся.

– Это я им велел, – признался он. – Мне иногда неприятно, что она на меня смотрит. Я болен, мне нехорошо, а она себе улыбается. А потом, она моя, и я не хочу, чтобы все на неё смотрели.

Наступило молчание. Мэри нарушила его вопросом:

– А что миссис Медлок сделает, если узнает, что я здесь была?

– Она сделает то, что я ей скажу, – отвечал Колин. – А я ей скажу: хочу, чтобы ты каждый день приходила и со мной разговаривала. Я рад, что ты пришла.

– И я тоже, – призналась Мэри. – Я буду приходить, как только смогу, только… – она запнулась, – я ведь должна каждый день искать дверку в тайный сад.

– Правильно, – согласился Колин. – Вот и будешь мне об этом рассказывать.

Он задумался, а потом произнёс:

– А ты будешь моей тайной. Я им ничего не скажу, пока сами не догадаются. Сиделку я всегда могу из комнаты выслать – скажу, что хочу побыть один. Ты знаешь Марту?

– Да, и очень хорошо, – сказала Мэри. – Она за мной ходит.

Он кивнул в сторону коридора:

– Сейчас она там спит. Вчера сиделка ушла к своей сестре и осталась там на ночь. Она, когда уходит, Марту вместо себя оставляет. Марта тебе скажет, когда ко мне приходить.

Теперь Мэри поняла, почему Марта так тревожилась, когда она спрашивала, кто там плачет.

– Значит, Марта всё время про тебя знала? – спросила она.

– Да, она часто за мной смотрит. Сиделка не прочь от меня отдохнуть, а Марта тогда её заменяет.

– Я давно уже у тебя сижу, – сказала Мэри. – Я пойду, ладно? У тебя глаза сонные.

– Вот бы мне заснуть, пока ты здесь, – проговорил Колин робко.

– Закрой-ка глаза, – сказала Мэри, придвинув скамеечку поближе. – Я сделаю, как моя айя в Индии. Буду тебя по руке похлопывать и поглаживать и тихонько спою что-нибудь.

– Это, должно быть, хорошо, – пробормотал он.

Мэри стало его жалко – ведь это так грустно лежать и не спать! – и, наклоняясь над кроватью, она тихонько запела индийскую колыбельную, поглаживая его по руке.

– Как хорошо, – пробормотал он сонно.

А она всё пела и поглаживала его по руке, а потом подняла глаза и увидела: чёрные ресницы опущены, глаза закрыты. Колин крепко спал. Мэри осторожно встала, взяла свечку и неслышно выскользнула из комнаты.

Утром пустошь затянул туман; дождь всё лил и лил не переставая. Выйти из дому было невозможно. Марта так захлопоталась, что Мэри не могла с ней словечком перемолвиться. Однако днём она попросила Марту посидеть с ней в детской. Марта пришла, прихватив с собой вязанье, за которое бралась, как только у неё выдавалась свободная минута.

– Ну, в чём дело? – спросила она, стоило им усесться. – Видать, ты мне что-то сказать хочешь.

– Да. Я знаю, кто там плакал, – объявила Мэри.

Марта уронила на колени чулок, который вязала, и с изумлением уставилась на Мэри.

– Не может быть! – воскликнула она. – Нет!

– Ночью я услышала плач, – продолжала Мэри. – Встала и пошла на поиск. Это плакал Колин. Я его нашла.

От испуга Марта вся покраснела.

– Ах, мисс Мэри! – вскричала она со слезами. – Не надо было этого делать, не надо! Я тебе ничего не говорила, но всё равно мне теперь достанется. Потеряю место, что тогда матушка будет делать?

– Ничего ты не потеряешь, – успокоила её Мэри. – Он обрадовался, что я пришла. Мы с ним долго разговаривали, и он сказал, что рад моему приходу.

– Правда? Ты точно помнишь? Ты не знаешь, какой он, если его что рассердит! Он плачет, как ребёнок, хотя и большой уже, но если его рассердить, такой крик подымает, нарочно, чтобы на нас страху нагнать! Знает, что мы люди подневольные.

– Он не рассердился, – повторила Мэри. – Я его прямо спросила: «Может, мне уйти?», а он говорит: «Останься!» Он меня расспрашивал, а я сидела на скамеечке и рассказывала ему про Индию, про малиновку и про парк. Никак меня не отпускал. Показал мне портрет своей мамы. Я его убаюкала, а потом ушла.

Марта ахнула от удивления:

– Ну просто не верится! Ты прямо как в львиное логово зашла. Будь он такой, как всегда, он бы так закатился, поднял бы на ноги весь дом. Он не позволяет, чтобы посторонние на него смотрели.

– А мне позволил. Я всё время на него смотрела, а он – на меня. Мы во все глаза смотрели! – заявила Мэри.

– Не знаю, как быть, – пожала плечами Марта. – Если миссис Медлок про это узнает, она решит, что я ослушалась и всё тебе рассказала. Меня в тот же час уволят.

– Миссис Медлок он пока ничего не скажет. Это будет наша тайна, – твёрдо сказала Мэри. – Он говорит: все должны исполнять его желания.

– Да, это правда. До чего же своевольный! – вздохнула Марта, утирая лоб фартуком.

– Он говорит: миссис Медлок тоже должна его ублажать. Он хочет, чтобы я каждый день к нему приходила. А ты будешь мне передавать, когда он меня позовёт.

– Я?! – всполошилась Марта. – Да я место своё потеряю, как пить дать потеряю!

– Не потеряешь, если будешь делать, как он тебе велит, ведь его все должны слушаться, – возразила Мэри.

– Неужто он с тобой по-доброму говорил? – спросила вдруг Марта, широко раскрыв глаза.

– Мне кажется, ему было со мной приятно, – отвечала Мэри.

– Значит, ты его околдовала! – заключила Марта с глубоким вздохом.

– Околдовала? – переспросила Мэри. – Я в Индии много слышала о колдовстве, но я этого не умею. Я просто вошла к нему в комнату и до того удивилась, когда его увидела, что просто встала как столб и смотрю. Он решил, что я сон или привидение, а я про него то же самое подумала. Вот странно было! Никого нет, мы ничего друг о друге не знаем, а кругом ночь! Мы и стали друг друга расспрашивать. Я его спросила: «Мне уйти?», а он сказал: «Нет».

– Чудеса, да и только! – охнула Марта.

– А что с ним? – спросила Мэри.

– Да точно никто не знает, – ответила Марта. – Когда он родился, мистер Крейвен прямо рехнулся. Врачи уж думали: придётся сдать его в сумасшедший дом. Это потому, что миссис Крейвен умерла, – да я тебе говорила! На ребёнка даже смотреть не хотел. Только всё повторял, что он тоже будет горбуном и лучше бы он умер.

– А разве Колин горбун? – удивилась Мэри. – Он на горбуна не похож.

– Пока что нет, – сказала Марта. – Только он с самого спервоначалу рос не так, как полагается. Матушка говорит: в доме такое творилось, что любой ребёнок с панталыку бы сбился. А что у него спина слабая, так этого всегда боялись – заставляли его лежать, не разрешали ходить. Одно время велели ему носить железный корсет, только он так мучился, бедный, что совсем разболелся. А потом из Лондона приехал знаменитый доктор и заставил корсет снять. И очень сердито с нашим доктором поговорил – вежливо, но сердито. Слишком много лекарств, говорит, и потакательства.

– Он, по-моему, очень избалован, – заметила Мэри.

– Да, уж дальше некуда! – согласилась Марта. – Конечно, он столько болел! То кашляет, то простужается, раза два чуть не умер. Один раз горячка, другой – тиф. А‐а! Вот когда миссис Медлок перепугалась! Он в бреду лежал, она-то думала, он ничего не понимает, и говорит сиделке: «На этот раз уж он точно умрёт – и ему самому, и всем только лучше будет!» Глядь – а он на неё своими глазищами смотрит и всё-всё понимает, не хуже её самой. Она испугалась, но он только посмотрел на неё и сказал: «Дайте воды и перестаньте болтать».

– Ты думаешь, он умрёт? – спросила Мэри.

– Матушка говорит, ни один ребёнок не сможет жить, если свежим воздухом не дышать и ничего не делать, а только лежать на спине, книжки с картинками смотреть да лекарства пить. Он слаб, а не любит, когда его вывозят на прогулку, – мёрзнет и жалуется, что ему от прогулок только хуже.

Мэри молча смотрела на огонь.

– Не знаю, – проговорила она наконец, – может, ему нужно выйти в сад и посмотреть, как там всё растёт. Мне это помогло.

– А то вывезли его однажды в сад, где розы возле фонтана, так с ним такой припадок приключился, я другого такого не упомню. Он где-то прочитал, что у людей от роз «розовая лихорадка» бывает, и как начал чихать – вот, говорит, лихорадка начинается! А как раз мимо шёл новый садовник, который ничего про него не знал, он возьми да погляди на него с любопытством. Так он нам такой спектакль закатил! Говорит, он на меня так посмотрел, потому что у меня горб растёт. И до того плакал, что у него жар начался. Всю ночь метался.

– Если он на меня рассердится, я уйду и больше к нему ни за что не приду, – заявила Мэри.

– Он захочет – придёшь, – возразила Марта. – Ты так и знай!

Вскоре раздался звонок – Марта сложила вязанье.

– Верно, сиделка хочет, чтоб я с ним побыла. Надеюсь, он смирный сегодня.

Не прошло и десяти минут, как она вернулась с озадаченным видом.

– Нет, ты его и впрямь околдовала, – сказала Марта. – Сидит со своими книжками на диване, а сиделке сказал, чтобы она до шести часов не возвращалась. Только она вышла, как он меня позвал и говорит: «Пусть Мэри Леннокс придёт со мной поговорить. И помни – никому ни слова!» Беги-ка к нему! А я буду ждать в соседней комнате.

Мэри не заставила себя просить. Конечно, Колина она не так хотела видеть, как Дикона, – впрочем, ей и с Колином побыть интересно.

В камине у Колина горел яркий огонь. При свете дня Мэри увидела, что это была очень красивая комната. Ковры и портьеры, картины и книги на полках – всё было такое яркое и нарядное, что, несмотря на дождь и серое небо, нависшее над землёй, в комнате было уютно и светло. Сам Колин тоже выглядел весьма живописно. Он сидел на диване в бархатном халате, облокотясь о большую шёлковую подушку. На щеках у него рдел румянец.

– Заходи, – приветствовал он Мэри. – Я про тебя всё утро думал.

– А я про тебя, – отвечала Мэри. – Знаешь, как Марта испугалась! Миссис Медлок, говорит, подумает, что это она мне про тебя рассказала – и её прогонят.

Колин нахмурился:

– Позови её. Она в соседней комнате.

Мэри пошла за Мартой. Бедняжка задрожала от страха. Колин мрачно взглянул на неё.

– Ты мне должна угождать или нет? – спросил он сурово.

– Я все ваши желания должна исполнять, мастер[2], – проговорила, запинаясь, Марта и залилась краской.

– А Медлок?

– Мы все должны, сэр, – отвечала Марта.

– Значит, если я прикажу тебе позвать мисс Мэри, как может Медлок тебя за это прогнать?

– Уж вы не допустите этого, сэр, – попросила Марта.

– Я её саму прогоню, если она хоть слово скажет, – важно произнёс Крейвен. – Она у меня узнает!

– Спасибо, сэр, – сказала Марта, присев. – Я только свой долг выполняю, сэр.

– Твой долг – выполнять мои желания, – ещё величественнее произнёс Колин. – А об остальном не беспокойся. Теперь иди.

Когда за Мартой закрылась дверь, Колин заметил, что Мэри задумчиво смотрит на него.

– Что ты на меня так глядишь? – спросил он. – О чём ты думаешь?

– О двух вещах.

– О каких? Садись и рассказывай.

Мэри уселась на скамеечку и начала:

– Во-первых, вот о чём. Когда я ещё в Индии жила, я видела мальчика, который был раджой. Он весь был в рубинах, изумрудах, алмазах, а с людьми говорил так, как ты сейчас с Мартой. И все должны были ему повиноваться – немедля! По-моему, он бы их казнил, если б они промедлили.

– Ты мне потом про раджу ещё расскажешь, – сказал Колин. – А во‐вторых, о чём ты думала?

– Я думала, какая разница между тобой и Диконом!

– Кто это Дикон? Какое странное имя!

«Почему бы не рассказать ему про Дикона», – подумала Мэри. Ведь о потаённом саде при этом можно не упоминать. Как она слушала Марту, когда та ей про Дикона рассказывала! Да ей и самой хотелось о нём рассказать. От этого Дикон как бы ближе станет.

– Дикон – это брат Марты. Ему двенадцать лет, – объяснила она. – Он совсем особенный. Он может лисиц заклинать, и белок, и птичек, совсем как в Индии змей заклинают. Играет тихонечко на дудочке, а они выходят и слушают.

Рядом на столе лежали большие книги, Колин вдруг повернулся и вытащил одну из них.

– Вот здесь изображён заклинатель змей, – сказал Колин с жаром. – Посмотри!

Это был роскошный том с превосходными цветными иллюстрациями – Колин быстро нашёл то, что искал.

– И Дикон так умеет? – спросил он с любопытством.

– Он на дудочке играет, а они слушают, – повторила Мэри. – Только он говорит, что не колдует. Просто он столько времени проводит на пустоши, что изучил все звериные повадки. Иногда ему кажется, будто он сам птица или кролик, до того он их любит. По-моему, он малиновку о чём-то спрашивал. Они оба почирикали тихонько – и договорились.

Колин откинулся на подушку – глаза у него раскрывались всё шире, а щёки горели всё ярче.

– Расскажи ещё про него, – попросил он.

– Он про гнёзда и птичьи яйца всё знает, – продолжала Мэри. – И где барсуки живут, и выдры. Только он всё держит в тайне, а то другие мальчишки найдут норы и всех распугают. Он про всё, что на вересковой пустоши есть, знает.

– Ему нравится пустошь? – удивился Колин. – Как это может быть? Она такая огромная, пустая, однообразная!

– Ах нет, она красивая! – запротестовала Мэри. – И столько всего красивого на ней растёт! И столько всяких зверьков и птичек – кто гнёзда вьёт, кто ходы и норы роет… Поют, щебечут, переговариваются! Трудятся себе – и так им весело, под землёй ли, на деревьях или в вереске. Это их стихия!

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил Колин и, облокотясь, повернулся, чтобы было удобнее на неё смотреть.

– Если честно, так я ни разу сама пустошь не видела, – опомнилась Мэри. – Однажды только проехала по ней в темноте. Мне она показалась ужасной. Но мне сначала Марта рассказывала, а потом Дикон. Когда Дикон говорит, кажется, будто всё видишь и слышишь: будто стоишь по колено в вереске, а солнце сияет, и дрок пахнет мёдом, и бабочки кругом, и пчёлы.

– Больные ничего этого не видят, – отозвался Колин с беспокойством.

Он походил на человека, который, услышав вдали незнакомый звук, пытается понять, что это было.

– Конечно, если сидеть в комнате, – кивнув, сказала Мэри.

– Не могу же я отправиться на пустошь, – возразил он сердито.

Мэри помолчала, а потом решилась:

– Можешь попробовать… когда-нибудь…

– Я? На пустошь? Как это можно? Да я умру!

– Откуда ты знаешь? – спросила Мэри сухо.

Ей не нравилось, что он всё время говорит о смерти. Она его не жалела. Он чуть ли не хвастался своей болезнью!

– Да я постоянно об этом слышу, – ответил он с раздражением. – Все об этом шепчутся – думают, что я не замечаю. А сами только того и ждут!

Мэри рассердилась.

– Я бы в таком случае ни за что не умерла, – заявила она, упрямо сжав губы. – А кто этого хочет?

– Слуги… и, конечно, доктор Крейвен, ведь Мисселтвейт ему тогда достанется и он разбогатеет. Конечно, он никогда в этом не признается, только он всегда радуется, когда мне хуже. Знаешь, я тифом болел, так он в это время даже потолстел. И мой отец, по-моему, этого тоже хочет.

– А вот и нет, – упрямо сказала Мэри.

Колин снова повернулся и взглянул на неё.

– Ты думаешь, нет? – спросил он.

Он улёгся обратно на подушки и погрузился в свои мысли. Наступило долгое молчание. Колин не двигался. Возможно, оба думали о том, о чём дети обычно не думают.

– А мне нравится доктор из Лондона, потому что он их заставил снять эту железную штуку, – наконец проговорила Мэри. – А он что, тоже сказал, что ты умрёшь?

– Нет.

– А что он говорил?

– Он не шептался, – ответил Колин. – Наверное, знал, что я не выношу, когда шепчутся. Он вполне громко сказал: «Парнишка выживет, если сам того захочет. Сделайте так, чтобы он захотел». И голос у него был сердитый.

– Я тебе скажу, кто, по-моему, может так сделать, чтобы ты захотел, – произнесла, подумав, Мэри. Ей хотелось навести тут ясность. – По-моему, Дикон сможет. Он только о здоровых и живых говорит. А о мёртвых или больных никогда. На небо смотрит – не летят ли птицы, на землю – что там растёт. У него глаза такие круглые и голубые и так широко открыты! А рот до ушей – и вечно он хохочет, а щёки красные, как… как вишни.

Она пододвинула скамеечку поближе к дивану, вся преобразившись при воспоминании о Диконе.

– Знаешь что, – сказала она, – не будем говорить о смерти, мне это не нравится. Давай поговорим о жизни! Будем говорить о Диконе. А потом посмотрим твои картинки.

Лучшего она не могла придумать. Говорить о Диконе – это значило говорить о вересковой пустоши и о домике, где семья из четырнадцати человек живёт на шестнадцать шиллингов в неделю… и о детях, которые на свежем воздухе стали здоровыми, словно дикие лошадки. И о матушке… и о скакалочке… и о вереске, освещённом солнцем… и о зелёных росточках, что выглядывают из земли. И всё это так живо стояло у Мэри перед глазами, что она никак не могла наговориться, а Колин спрашивал и спрашивал, как никогда раньше. А потом они вдруг стали хохотать безо всякой причины – так бывает с детьми, когда им весело вместе. Они хохотали и шумели, будто были самыми обычными, здоровыми, простыми ребятишками, а не чёрствой, никого не любящей девочкой и болезненным мальчиком, который думал о смерти.

Они так развеселились, что совсем забыли и про картинки, и про время. Особенно хохотали они над Беном Везерстафом с его малиновкой, Колин даже сел прямо, словно совсем забыл о своей спине. Внезапно в голову ему пришла какая-то мысль.

– А знаешь, – объявил он, – мы совсем упустили из виду, ведь мы с тобой двоюродные брат и сестра!

Странно, что они так долго болтали, а об этом и не подумали! Колин и Мэри залились смехом. Такое уж у них было настроение – смеяться по любому поводу! В разгар веселья дверь отворилась – и в комнату вошёл доктор Крейвен в сопровождении миссис Медлок.

Доктор Крейвен вздрогнул от неожиданности, попятился и чуть не сбил с ног миссис Медлок.

– Господи боже мой! – вскричала миссис Медлок, выпучив глаза. – Господи боже мой!

– Что такое? – вопросил доктор Крейвен и шагнул к дивану. – Что это значит?

И тут Мэри снова вспомнила о мальчике, который был раджой. Колин отвечал так, словно и не заметил ужаса вошедших. Если бы в комнату вдруг вошли дряхлый пёс и кошка, он бы испугался ничуть не больше.

– Это моя кузина, Мэри Леннокс, – сказал он. – Я попросил её прийти и посидеть со мной. Пусть она приходит всегда, когда я буду за ней посылать.

Доктор Крейвен с упрёком взглянул на миссис Медлок.

– Ах, сэр, – взволнованно заговорила она, – ума не приложу, как это могло случиться. Из слуг никто не посмел бы проговориться – им было ясно сказано!

– Никто ей ничего не говорил, – заявил Колин. – Она услышала, как я плачу, и сама меня разыскала. Я рад, что она пришла. Не говорите глупостей, Медлок.

Мэри заметила, что вид у доктора Крейвена недовольный, но он не решается спорить с больным. Он сел рядом с Колином и стал считать его пульс.

– Боюсь, ты слишком возбудился. Тебе нельзя возбуждаться, мой мальчик, – произнёс он.

– Я буду возбуждаться, если она не будет приходить, – отвечал Колин, и глаза у него грозно засверкали. – Мне лучше! Это она так на меня подействовала! Пусть сиделка принесёт чаю и мне, и ей. Мы будем пить чай вместе.

Миссис Медлок и доктор Крейвен тревожно переглянулись. Однако делать было нечего.

– Он и вправду выглядит лучше, сэр, – решилась миссис Медлок. Однако, подумав, прибавила: – Впрочем, он и утром выглядел лучше, прежде чем она сюда явилась.

– Она ночью явилась! И долго со мной сидела. Она мне спела индийскую колыбельную, и я уснул, – горячо сказал Колин. – А когда проснулся, мне было лучше. Я захотел позавтракать. А сейчас я хочу чаю. Медлок, скажите сиделке.

Доктор Крейвен пробыл у Колина недолго. Он поговорил с вошедшей сиделкой и обратился со словами предостережения к Колину. Ему нельзя много говорить; нельзя забывать, что он болен, нельзя забывать, что он легко утомляется. «Как неприятно обо всём этом помнить», – подумала Мэри.

Вид у Колина был раздражённый, и он не отрывал своего странного взгляда от доктора Крейвена.

– Но я хочу забыть! – произнёс он наконец. – И она мне в этом поможет. Поэтому она мне и нужна.

Когда доктор Крейвен уходил, лицо у него было недовольное. Он с недоумением взглянул на Мэри, сидевшую на скамеечке. Стоило ему войти, как она снова стала скованной и молчаливой, и он никак не мог понять, что в ней привлекательного. Однако мальчик и правда повеселел – и доктор Крейвен, шагая по коридору, тяжело вздохнул.

– Вечно они меня пичкают едой, – пожаловался Колин, когда сиделка внесла поднос и поставила его на стол возле дивана. – Только я есть не хочу. Но если ты будешь есть, тогда и я поем. А эти булочки выглядят заманчиво – горяченькие! Ну а теперь рассказывай про раджу!

Всю неделю лил дождь, а потом наконец прояснилось, и солнце жарко засияло в высоком синем небе. Всю неделю Мэри было весело, хотя ей и не удалось побывать в тайном саду и повидаться с Диконом. Неделя пролетела быстро. Каждый день она подолгу сидела у Колина, рассказывая ему о радже, о садах, о Диконе и домике на пустоши. Они смотрели чудесные книжки с картинками, иногда Мэри читала Колину, а иногда он немножко читал ей. Когда Колина что-то занимало, он, как заметила Мэри, совсем не походил на больного – разве что всегда был бледен и не вставал с дивана.

– Ай да Мэри, – сказала как-то миссис Медлок. – Ты всех нас вокруг пальца обвела. Подслушала, встала с постели, да и выследила! Сказать по правде, нам всем это только на пользу пошло! С тех пор как вы с Колином подружились, он хныкать бросил, да и истерики не закатывал. Сиделка уже совсем было хотела от места отказаться, до того он ей надоел! А теперь, когда ты с ней вместе стала дежурить, говорит, что не прочь и остаться.

И она улыбнулась.

Мэри внимательно следила, чтобы, беседуя с Колином, не проговориться о таинственном саде. Ей нужно было кое-что у него узнать, но спрашивать напрямик не хотелось. Ей было приятно болтать с ним, но надо было выяснить два вопроса. Во-первых, умеет ли он хранить тайну? Он совсем не походил на Дикона, но мысль о никому не известном саде его увлекла. Пожалуй, ему можно довериться. Хотя она всё-таки слишком недавно его знает и может ошибиться. Ну а второй вопрос был такой: если можно довериться, по-настоящему довериться, нельзя ли как-то устроить так, чтобы по секрету от всех вывезти его в сад? Доктор из Лондона велел ему дышать свежим воздухом, и сам Колин говорит, что согласен дышать свежим воздухом в таинственном саду. Может, он там вовсю надышится, познакомится с Диконом и малиновкой, увидит, как всё вокруг зеленеет, и не будет больше так много думать о смерти?

В последнее время, проходя мимо зеркала, Мэри заметила, что она уже вовсе не та бледная девочка, какой была по приезде из Индии. Сейчас вид у неё стал куда лучше! Даже Марта заметила в ней перемену.

– Здешний воздух тебе на пользу, – сказала она Мэри. – Ты уже не такая жёлтая да худая. Даже волосы уже не висят как палки. Они просто ожили и окрепли.

– Совсем как я сама, – отвечала Мэри. – Я тоже ожила и окрепла! А волосы у меня стали, по-моему, гуще.

– Кажись, так оно и есть, – согласилась Марта и потрепала Мэри по голове. – Так-то оно лучше! И щёки, глянь-ка, порозовели.

«Если свежий воздух и сад пошли мне на пользу, – подумала Мэри, – может, они и Колину помогут? Но вдруг он не захочет познакомиться с Диконом? Ведь он не любит, чтобы на него глядели».

– А почему ты сердишься, когда на тебя смотрят? – спросила она как-то Колина.

– Не выношу я этого, – отвечал он. – Даже когда совсем маленьким был, не выносил! Помню, меня отвезли к морю, я там лежал в коляске, и все на меня глазели, а дамы подходили поговорить с моей нянькой. Потом начинали шептаться, а я знал: они о том, что я на этом свете не жилец. Некоторые гладили меня по щеке и говорили: «Бедное дитя!» Как-то одна дама меня погладила, а я закричал и укусил её за палец. Она так испугалась, что поскорей убежала.

– Подумала, что ты взбесился, как собака, – заметила Мэри без тени одобрения.

– Мне всё равно, что она подумала, – нахмурясь, отозвался Колин.

– А почему ты не кричал и не кусался, когда я вошла к тебе в комнату? – спросила Мэри с улыбкой.

– Я думал, ты сон или привидение, – признался Колин. – А их ведь не укусишь, да и криком не спугнёшь!

– А тебе будет очень неприятно… если на тебя посмотрит один мальчик? – спросила Мэри неуверенно.

Колин откинулся на подушку и с минуту помолчал.

– Есть один мальчик, – медленно, словно обдумывая каждое слово, проговорил он, – против которого я бы не возражал. Тот, который знает, где лисы живут… Дикон.

– Он бы тебе понравился, – подтвердила убеждённо Мэри. – Я уверена.

– Птички ведь не против, – произнёс он задумчиво, – и другие животные тоже. Значит, и я не против. Он вроде как заклинатель животных, а я – животный мальчик!

И он рассмеялся, и Мэри вместе с ним. Кончилось тем, что они долго хохотали – так им понравилась мысль о «животном мальчике», который прячется в свою норку.

А Мэри поняла, что может не беспокоиться из-за Дикона.

В то первое утро, когда небо опять засияло, Мэри проснулась очень рано. Косые лучи солнца проникали сквозь шторы, и это было так славно, что Мэри выпрыгнула из постели и подбежала к окну. Она подняла шторы и распахнула окно – на неё пахнуло свежестью и благоуханием. Вдали голубела вересковая пустошь – весь мир был словно заколдован. Откуда-то неслись нежные звуки, будто птицы настраивали голоса перед концертом. Мэри высунула руку – солнце упало на неё.

– Как тепло! – воскликнула она. – Просто теплынь! Вот уж будет корням и луковицам работа! А зелень полезет из земли изо всех сил!

Встав на колени, Мэри высунулась подальше в окно, вдохнула полной грудью воздух и рассмеялась, вспомнив, как миссис Сауэрби сказала, что у Дикона нос дёргается, как у кролика.

«Должно быть, ещё очень рано, – подумала она. – Облачка розовые-прерозовые, а такого неба я в жизни не видала! Нигде ни души… Даже конюхов не слышно».

Вдруг она спрыгнула с подоконника.

– Не могу ждать! Хочу посмотреть на сад!

Мэри уже умела сама одеваться, и не прошло и пяти минут, как она была готова. Она знала, что в доме есть небольшая боковая дверь, которую она сумеет сама отпереть, и, не надевая ботинок, поспешила вниз. В холле она обулась, сняла с двери цепочку, отодвинула засов, повернула ключ и, распахнув дверь, выбежала за порог. И вот она стоит на траве, которая вдруг стала мягкой и зелёной, тёплый воздух овевает её, солнышко греет, а со всех деревьев и со всех кустов несутся песни, трели, щебетанье. В восторге Мэри сжала руки и подняла глаза к небу: розовато-голубое, жемчужно-белое, оно ярко, по-весеннему сияло, и она поняла, что ей тоже хочется петь и заливаться трелями и что жаворонки, дрозды и малиновки просто не могут иначе. Мэри побежала прямо по дорожкам меж живых изгородей к своему саду.

«Как всё изменилось, – думала она. – Трава зазеленела, из земли лезут ростки, всё раскрывается, на деревьях почки набухли. Дикон сегодня наверняка придёт».

От долгого тёплого дождя цветы вдоль дорожки у дальней стены тоже изменились. У корней появились новые ростки, и тут и там среди стеблей крокусов проблёскивало то лиловым, то жёлтым. Полгода назад Мэри и не заметила бы, что всё вокруг пробуждается; теперь же ничто не ускользало от её взгляда.

Подойдя к дверке, скрытой за плющом, она вздрогнула от странного раскатистого звука. Это каркнул ворон, сидевший на стене её сада, – Мэри подняла глаза и увидела большую птицу в иссиня-чёрном блестящем оперении, внимательно смотревшую на неё. Никогда раньше Мэри не видела ворона так близко – ей стало не по себе, но он в ту же минуту взмахнул крыльями и медленно полетел через сад. «Хоть бы он там не задержался», – подумала Мэри и, распахнув дверку, поискала ворона глазами. Пройдя подальше, она увидела, что ворон в саду и улетать не собирается, уселся на карликовую яблоньку, а под яблонькой лежит какой-то рыжий зверёк с пушистым хвостом, и оба смотрят на склонённую спину и рыжую голову Дикона, который стоит на коленях и что-то копает.

Мэри бросилась к нему.

– Ой, Дикон, Дикон! – закричала она. – Как это ты сюда так рано добрался? Нет, правда, как? Солнышко только-только встало!

Дикон со смехом поднялся с колен. Волосы у него растрепались, лицо сияло, а глаза синели, словно два кусочка неба.

– А‐а! – протянул он. – Я ещё до рассвета поднялся. Разве в такой день можно спать? Утро сегодня как в первый день творенья, право слово! И всё гудит, спешит, корябается, свиристит, вьёт гнёзда и пахнет так, что понимаешь: нечего валяться, вставай! Когда солнышко на небо выскочило, природа как с ума сошла от радости! Кругом вереск, я бегу со всех ног, кричу и пою. Прямым ходом сюда! Разве я мог не прийти? Ведь сад-то меня ждал!

Мэри прижала руки к груди, задыхаясь, словно тоже бежала через пустошь.

– Ах, Дикон, Дикон! – проговорила она. – Я так рада, так рада, что просто дух захватывает!

Видя, что Дикон разговаривает, рыженький зверёк с пушистым хвостом покинул своё место под деревом и приблизился к нему, а ворон каркнул и, слетев с ветки, уверенно уселся к нему на плечо.

– Это лисёнок, – сообщил Дикон и почесал зверьку голову. – Его зовут Капитан. А это Уголёк. Уголёк со мной прилетел, а Капитан всю дорогу нёсся, словно за ним собаки гнались. Им весело было, как мне.

Ворон и лисёнок не обращали внимания на Мэри – они совсем её не боялись. Дикон сделал несколько шагов – Уголёк не двинулся с его плеча, а Капитан спокойно потрусил за ним следом.

– Взгляни-ка! – говорил Дикон. – Нет, ты только посмотри! Как здесь всё поднялось! И вот здесь!

Он бросился на колени, и Мэри тоже присела рядом. У их ног распустились золотые, жёлтые, лиловые крокусы. Мэри склонила голову и стала целовать раскрывшиеся цветы.

– Человека так никогда не будешь целовать, – сказала она, подняв голову. – Цветы – это другое дело.

Дикон удивлённо улыбнулся.

– Я матушку всегда так целую, когда домой возвращаюсь. Бродишь-бродишь целый день в вересках, а тут она встречает тебя на пороге, солнышко светит, она улыбается, и всё так славно!

Они бежали то в один конец сада, то в другой и всюду находили столько чудесного, что едва сдерживались, чтобы не кричать от радости. Дикон показал Мэри, как набухли почки на розовых ветках, которые ещё совсем недавно казались сухими, и как тысячи изумрудных ростков пробивались из-под земли. Ребята прижимались носами к земле, принюхиваясь к её запахам, копали, пололи и тихо, блаженно смеялись, так что волосы у Мэри в конце концов растрепались, как у Дикона, да и щёки раскраснелись почти так же, как у него.

В таинственном саду в то утро царила радость, и вдруг среди этой радости произошло нечто совсем чудесное. Кто-то порхнул со стены и пронёсся мимо деревьев к заросшему уголку. Это была проворная птичка с красной грудкой, что-то державшая в клюве. Дикон замер и сделал Мэри знак, словно вдруг обнаружил, что они смеются в церкви.

– Не двигайся, – шепнул он. – Прямо не дыши! В прошлый раз я как её увидел, так понял, что она себе друга ищет. Это малиновка Бена Везерстафа. Она гнездо вьёт. Если мы её не вспугнём, она здесь останется.

Они осторожно опустились на траву и сидели тихо, не двигаясь.

– Главное, чтоб она не заметила, что мы за ней следим, – шептал Дикон. – А то улетит и не вернётся. Она сейчас сама не своя. Дом себе строит, семьёй обзаводится. В это время они всего боятся. Сейчас ей не до разговоров и не до гостей. Нам надо притаиться! Сделаем вид, будто мы – это не мы, притворимся травой, деревьями, кустами! А когда она привыкнет, я почирикаю, и она поймёт, что мы ей мешать не будем.

Мэри плохо себе представляла, как это можно притвориться травой, деревьями, кустами. Но Дикон сказал это так просто и естественно, что Мэри поняла: ему это совершенно не трудно. Несколько минут она внимательно следила, не позеленеет ли он вдруг, не раскинет ли ветки и листья. Но нет, он просто сидел не шевелясь и шептал так тихо, что она только поражалась, почему это ей слышно каждое слово.

– Это всё весна, – шептал Дикон, – весной они всегда вьют гнёзда. Так уж у них от самого Сотворения мира повелось. Правда-правда! У них свои привычки, и лучше не вмешиваться. Будешь вмешиваться – тотчас и рассоришься. Весной это легче лёгкого!

– Если мы о ней говорим, – тихонечко отвечала Мэри, – очень трудно на неё не смотреть. Давай о чём-нибудь другом говорить. Я тебе должна что-то сказать.

– Да, ей будет приятно, если мы переменим разговор, – согласился Дикон. – Так что ты мне хочешь сказать?

– Ты про Колина слышал?

Дикон повернул голову и поглядел на неё. На его круглом лице отразилось удивление.

– А ты про него знаешь?

– Я его видела. Я всю неделю к нему хожу разговаривать. Он хочет, чтоб я приходила. Говорит, он тогда забывает, что болен и должен умереть, – отвечала Мэри.

Дикон вздохнул с облегчением.

– Вот хорошо! – воскликнул он. – Я ужасно рад. У меня просто груз с души свалился. А то я знал, что о нём говорить нельзя, а я не люблю ничего скрывать.

– А сад скрывать разве тебе не нравится? – спросила Мэри.

– Сад – это другое. Но я матушке сказал: «Матушка, – говорю, – у меня есть одна тайна, которую я не могу тебе сказать. Ничего плохого, ты же понимаешь. Это как хранить в тайне, где у птички гнездо. Ты ведь не сердишься, правда?»

О матушке Мэри готова была слушать часами.

– А она что? – спросила Мэри без тени страха.

Дикон расплылся в улыбке.

– Ты же её знаешь, – отвечал он. – Потрепала меня по голове, засмеялась да и говорит: «Можешь, паренёк, какие угодно тайны при себе держать. Я тебя вот уже двенадцать лет знаю».

– А про Колина как ты узнал? – допрашивала Мэри.

– Да все, кто про мистера Крейвена слышали, знают, что у него сынок калекой растёт и что хозяин не любит, когда про него говорят. Мистера Крейвена люди жалеют: миссис Крейвен до того красивая была, до того молодая, и они так любили друг друга! Миссис Медлок, когда в Твейте бывает, всегда к нам заходит и при нас не боится обо всём с матушкой говорить – знает, у нас дети так воспитаны, что болтать не будут. А ты как про него прознала? Марта, когда прошлый раз домой приходила, очень беспокоилась. Ты, говорит, услышала, как он плакал, и всё к ней приставала, а она не знала, что тебе сказать.

Тогда Мэри поведала Дикону о том, как среди ночи её разбудил вой ветра, как она услышала далёкий жалобный стон, как побрела по коридорам со свечой в руке и как отворила дверь в тускло освещённую комнату, в углу которой стояла резная кровать под балдахином. Когда она описала маленькое лицо, бледное, словно слоновая кость, и необычные глаза с длинными ресницами, Дикон кивнул.

– Глаза точь-в-точь как у матери, только у неё, говорят, они всегда смеялись, – заметил он. – Мистер Крейвен, говорят, иначе как на спящего на него смотреть не может: глаза у него совсем как у матери, да только лицо с кулачок и такое несчастное!

– Как ты думаешь, он хочет, чтобы Колин умер?

– Нет, просто он жалеет, что тот на свет появился. Матушка говорит, это для ребёнка самое худое. Нежеланные дети всегда болеют. Мистер Крейвен всё ему, бедняжке, купит, что за деньги купить можно, только он хотел бы про него вовсе забыть. И потом, он боится: вдруг посмотрит – а он горбатый!

– Колин сам этого так боится, что даже сесть в постели не решается, – посетовала Мэри. – Говорит, если почувствует горб у себя на спине, то прямо с ума сойдёт и будет кричать, пока не умрёт. И всё думает об этом не переставая!

– Э‐э, вредно ему там лежать да всякие думы думать, – протянул Дикон. – Так он не поправится!

Лисёнок расположился рядом с Диконом и время от времени поглядывал на него, прося ласки. Дикон наклонился и задумчиво почесал ему за ушком. Несколько минут прошло в молчании. Наконец Дикон поднял голову и огляделся.

– Знаешь, когда мы в первый раз сюда пришли, тут всё было серо. А теперь оглянись-ка. Видишь, как всё изменилось?

Мэри оглянулась и удивлённо ойкнула.

– Ой, правда, посмотри, серая стена уже какая-то другая. По ней словно зелёный туман ползёт. Или зелёная сетка наброшена…

– Ага, – подтвердил Дикон. – Зелёного будет всё больше, пока серое совсем не исчезнет. Отгадай, о чём я сейчас подумал?

– О чём-то хорошем, я знаю, – отвечала с готовностью Мэри. – По-моему, это как-то связано с Колином.

– Я подумал: будь он здесь, он бы не ждал, пока у него горб вырастет, а следил бы, когда на розовых кустах почки распустятся, и, может, это бы ему пошло на пользу, – сказал Дикон. – И ещё я подумал: вот бы убедить его прийти сюда да полежать под деревьями в коляске.

– Мне это тоже приходило в голову. Каждый раз, когда с ним говорю, я об этом думаю, – призналась Мэри. – Вот только может ли он хранить тайну? И потом – как его сюда незаметно доставить? Как ты думаешь, хватит у тебя сил везти его коляску? Доктор сказал, что ему надо дышать свежим воздухом, и, если он сам захочет, чтобы мы его вывозили, никто возражать не посмеет. С другими он ни за что из дома не пойдёт, – может, они обрадуются, если он с нами побудет? Он мог бы приказать садовникам на это время уходить, чтобы они ничего не узнали.

Дикон задумался, почёсывая спинку Капитана.

– Ему это только на пользу пойдёт, – произнёс он наконец. – Мы же не будем думать, что уж лучше бы он на свет не родился! Мы просто будем заниматься садом, и он вместе с нами. Два паренька и девочка, и больше никого, а вокруг весна. Право слово, это гораздо лучше, чем всякие лекарства!

– Он так долго лежал в комнате и так боялся, как бы у него горб не вырос, что стал немного странным, – сказала Мэри. – В книжках он много о чём читал, но в жизни ничего не знает. Говорит, он так сильно болел, что ничегошеньки не видел, а выходить из дому не любит, и сады и садовников тоже. Про этот-то сад он готов слушать, потому что он тайный. Много рассказывать я ему побоялась, но он сказал, что хотел бы взглянуть на этот сад.

– Уж мы его сюда как-нибудь выманим, не сомневайся, – пообещал Дикон. – Я его коляску повезу. А ты заметила – пока мы тут сидим, наша малиновка со своим дружком над гнездом трудится? Смотри-ка, села на ветку и думает, куда ей лучше щепочку положить.

Он тихо посвистал – малиновка повернула головку и, не выпуская щепочки из клюва, вопросительно взглянула на него. Так же как и Бен Везерстаф, Дикон заговорил с нею, только тон у него был другим.

– Куда ты её ни положишь, всё будет к месту, – произнёс он с дружеским участием. – Ты ещё из яйца не вылупилась, а уже знала, как гнёзда строить. Так что не сомневайся, не теряй время!

– Ой, до чего мне нравится, как ты с ней разговариваешь! – радостно засмеялась Мэри. – Бен Везерстаф её вечно бранит и высмеивает, а она себе прыгает и смотрит так, будто каждое его слово понимает. По-моему, ей даже нравится, когда её ругают. Бен Везерстаф говорит, она до того о себе понимает, что согласилась бы, чтоб в неё камни кидали, только бы не оставили без внимания.

Дикон рассмеялся вслед за нею.

– Ты-то знаешь, мы тебе ничего плохого не сделаем, – продолжал он, обращаясь к малиновке. – Мы и сами что твои птахи. Мы ведь тоже вроде как гнездо вьём. Помогай тебе Господь! Смотри только, никому не проговорись!

И хотя малиновка промолчала, потому что клюв у неё был занят, и полетела в свой угол сада, Мэри не сомневалась, что она никому не проговорится об их тайне.

В то утро дел у них было так много, что Мэри опоздала к обеду, а потом так торопилась назад в сад, что только в последнюю минуту вспомнила о Колине.

– Передай Колину, что я к нему не успела, – попросила она Марту. – Мне надо в сад.

Марта перепугалась.

– Ой, мисс Мэри! – воскликнула она. – Он рассердится, если я ему так скажу.

Но Мэри, в отличие от остальных, Колина не боялась, к тому же она не привыкла жертвовать собой.

– Не могу я остаться, – отвечала она. – Дикон меня ждёт.

И она убежала.

Вторая половина дня прошла ещё приятнее. Мэри и Дикон пропололи большую часть сада, окопали и подрезали чуть не все розы и деревья. Дикон принёс с собой лопату и показал Мэри, как пользоваться садовыми инструментами. К вечеру стало ясно, что, хотя эти восхитительные заросли никогда не превратятся в образцовый сад, о котором мечтают садовники, цветов в нём весной будет на диво.

– Над головой у нас зацветут яблони и вишни, – говорил Дикон, работая изо всех сил, – по стенам – сливы и персики, а трава вся будет покрыта цветами.

Ворон и лисёнок тоже не дремали, а малиновка мелькала по саду, словно крошечная молния. Уголёк иногда взмахивал своими чёрными крыльями и взмывал над вершинами деревьев, растущих в парке. Но потом возвращался, приземлялся неподалёку от Дикона и хрипло каркал, словно повествуя о своих приключениях. Дикон разговаривал с ним так же приветливо, как с малиновкой. Раз, когда Дикон был слишком поглощён делом и ответил не сразу, Уголёк взлетел ему на плечо и дёрнул за ухо своим огромным клювом.

Когда Мэри уставала, Дикон присаживался с ней вместе под дерево. Однажды он вынул из кармана свирель и тихонько заиграл на ней какой-то странный простой мотив. На стене тотчас появились две белочки – они глядели на него и слушали.

– А ты окрепла, – сказал Дикон, глядя, как Мэри копает. – И вид у тебя, право слово, совсем другой.

От работы и хорошего настроения Мэри вся раскраснелась.

– Я с каждым днём всё полнею, – сказала она с гордостью. – Миссис Медлок мне уже новую одежду приглядывает, побольше размером. А Марта говорит, что у меня и волосы стали лучше расти. Они уже не такие прямые и тусклые.

Солнце клонилось к закату, его золотые лучи ложились косо под деревья, когда Мэри и Дикон собрались по домам.

– Завтра будет ясно, – сказал Дикон. – С восходом я уже буду тут.

– И я тоже, – откликнулась Мэри.

Домой она бежала со всех ног. Ей хотелось рассказать Колину о лисёнке и вороне и о том, что творила вокруг весна. Ему это будет интересно, она не сомневалась. Вот почему настроение у неё упало, когда, распахнув дверь своей комнаты, она увидела, что Марта поджидает её с мрачным лицом.

– В чём дело? – спросила она. – Что Колин сказал, когда ты ему передала, что я не могу прийти?

– Ох, уж лучше бы ты к нему зашла, – вздохнула Марта. – Он опять чуть не зашёлся. Чего мы только не делали, чтобы его успокоить! Он целый день прямо глаз с часов не сводил.

Мэри плотно сжала губы. Она не привыкла думать о других и этим очень походила на Колина. Как, подумала она, этот вредный мальчишка хочет лишить её любимого занятия?! Она не знала, что можно только жалеть тех, кто болен и не владеет собой, кто не умеет взять себя в руки, чтобы не причинять другим боли. Когда, бывало, в Индии у неё самой болела голова, она вела себя так, что доводила до головной боли и всех окружающих. И при этом считала, что имеет на это право. Ну а сейчас она считала, что Колин не прав.

Войдя в комнату, она не увидела Колина на диване. Он лежал в постели и не повернул головы, когда она переступила порог. Начало было малообещающим. Мэри напряглась и шагнула к его кровати.

– Ты почему не встал? – спросила она.

– Я утром встал, когда думал, что ты придёшь, – отвечал Колин, не глядя на неё. – Но днём велел снова уложить меня в постель. У меня спина разболелась и голова, я устал. Ты почему не пришла?

– В саду работала, с Диконом, – сказала Мэри.

Колин нахмурился и снизошёл до того, чтобы взглянуть на неё.

– Я не позволю ему приходить, если ты будешь к нему убегать, вместо того чтобы играть со мной, – заявил он.

Мэри пришла в ярость. В таких случаях она не поднимала крика. А просто сжимала зубы и упрямо стояла на своём, не считаясь ни с кем и ни с чем.

– Если ты Дикона отошлёшь, я больше никогда в эту комнату не приду, – заявила она.

– Придёшь, если я захочу.

– Ни за что! – сказала Мэри.

– Я тебя заставлю! Тебя сюда силой приволокут!

– Ах вот как, господин раджа? – с ненавистью отвечала Мэри. – Может, и приволокут, но заставить говорить не смогут. Буду сидеть и молчать, ни слова тебе не скажу. Даже смотреть на тебя не стану. Буду глядеть себе под ноги!

Оба с ненавистью смотрели друг на друга. Милая это была парочка! Будь они уличными мальчишками, они бы подрались. Но драка была исключена, и они дали волю словам.

– Только о себе и думаешь! – выкрикнул Колин.

– А ты? Эгоисты всегда так говорят. Если кто-то не делает, как они хотят, они того называют эгоистом. Вот ты действительно только о себе и думаешь! Другого такого эгоиста я в жизни не видывала!

– Ну нет! Твой Дикон ещё больше эгоист! Заставляет тебя копаться в грязи, а ведь знает, что я тут лежу совсем один! Вот кто эгоист, если хочешь знать!

Глаза у Мэри вспыхнули.

– Он лучше всех! – закричала она. – Я такого другого не знаю. Он настоящий… ангел!

Может, глупо было так говорить, но ей уже было всё равно.

– Ничего себе ангел! – фыркнул Колин с издёвкой. – Обычная деревенщина!

– Он лучше, чем всякие там раджи! В тысячу раз лучше!

Так как Мэри была сильнее, чем Колин, победа стала склоняться в её сторону. Ведь Колин до сих пор имел дело только со слугами; пожалуй, ему было даже полезно, что Мэри ему не уступала, хотя ни он сам, ни Мэри об этом не догадывались. Он отвернулся, не поднимая головы с подушки, и зажмурил глаза, из-под его ресниц показалась крупная слеза и поползла по щеке. Ему стало жалко себя – но только себя одного!

– Я не такой эгоист, как ты, ведь я всегда болею. У меня уже горб растёт, я знаю! – сказал он. – И потом, я скоро умру.

– Не умрёшь! – возразила Мэри без всякого сочувствия.

От негодования он широко открыл глаза. Так с ним ещё никто не говорил. Он рассердился, но и обрадовался немножко, как ни трудно себе это представить.

– Не умру?! – повторил он. – Нет, умру! Ты же знаешь, что умру! Все так говорят.

– А я не верю! – стояла на своём Мэри. – Ты просто так говоришь, чтобы тебя пожалели. Ты же этим гордишься! Не верю я тебе! Будь ты хорошим, может, и поверила бы, но ты слишком противный!

Колин так и подскочил на кровати – он совсем забыл о своей спине.

– Убирайся! – завопил он и, схватив подушку, швырнул в Мэри. Сил у него было немного – подушка не долетела и шлёпнулась у её ног. Мэри рассвирепела.

– Я ухожу, – заявила она. – И больше не приду!

Она пересекла комнату, но, подойдя к двери, обернулась.

– Я тебе столько всего интересного хотела рассказать. Дикон привёл с собой ворона и лисёнка – я хотела тебе про них всё-всё рассказать. А теперь ни слова не скажу!

Она шагнула через порог и захлопнула за собой дверь, и тут, к немалому своему удивлению, увидела сиделку, которая, судя по всему, подслушивала. Но ещё больше поразило Мэри то, что сиделка при этом смеялась. Это была статная молодая особа, которой вовсе не следовало идти в сиделки: больных она не жаловала и вечно выдумывала какой-нибудь предлог, чтобы оставить Колина на Марту или ещё на кого-нибудь, кто соглашался посидеть с ним вместо неё. Мэри её недолюбливала. Она остановилась и устремила взор на сиделку, которая хихикала, прикрыв рот носовым платком.

– Над чем это вы смеётесь? – спросила Мэри.

– Да над вами обоими, – отвечала сиделка. – Надо же, всё ж таки нашлась и на него управа! Ты, правда, избалована не меньше, чем он, но лучшего для этого барчука не придумаешь! – И она снова засмеялась, уткнувшись в платок. – Будь у него сестра с таким же норовом, как у него, это его бы спасло!

– Скажите, а он умрёт?

– Не знаю и знать не желаю, – отвечала сиделка. – Дурной нрав и истерия – вот чем он болен!

– А что такое истерия? – спросила Мэри.

– Сама увидишь, если с ним случится сейчас припадок. Только на этот раз хоть будет из-за чего!

Мэри вернулась к себе. Настроение у неё было уже совсем другое, чем когда она вернулась из сада. Она досадовала и сердилась, но жалости к Колину не испытывала. Ей так хотелось ему обо всём рассказать! Она-то гадала, можно ли ему доверить тайну. И уже было решила, что можно. Но теперь передумала. Ничего-то она ему не скажет, пусть себе лежит в своей душной комнате и умирает, если ему нравится! Так ему и надо! Она была до того не в духе, что на время совсем позабыла и о Диконе, и о зелёном тумане, гуляющем по всему миру, и о тёплом ветре с вересковой пустоши.

Марта её поджидала. Озабоченность на её лице уступила место любопытству. На столе стоял деревянный ящик со снятой крышкой, в котором виднелись аккуратно завёрнутые пакеты.

– Это тебе мистер Крейвен прислал, – сообщила Марта. – Там будто книжки с картинками.

Мэри вспомнила, что в тот день, когда мистер Крейвен вызвал её, он спросил: «Может быть, тебе что-нибудь нужно? Игрушки… куклы… книги?»

Она стала разворачивать бумагу. А вдруг там кукла? Что она будет с ней делать? Но там была не кукла. В ящике лежало несколько великолепных, как у Колина, книг со множеством иллюстраций. Две из них были о садах. Ещё мистер Крейвен прислал ей несколько игр и маленький изящный бювар с золотой монограммой, золотым пером и чернильницей.

Подарки были такие чудесные, что понемногу гнев её начал проходить. Она не ожидала, что мистер Крейвен вспомнит о ней, и на сердце у неё стало теплее.

– Я уже неплохо пишу, – сказала она. – Прежде всего я напишу этим пером письмо мистеру Крейвену и поблагодарю его.

Если б она не поссорилась с Колином, она тут же побежала бы к нему показать подарки. Они бы стали разглядывать иллюстрации и почитали бы про сады, а потом, вероятно, стали бы играть в присланные игры, и он бы так увлёкся, что и думать бы забыл о смерти или о том, растёт у него горб или нет. Он вечно трогал спину, чтобы проверить, чем очень сердил Мэри. Ей тоже становилось страшно – видно, передавалось от него. Он говорил, что если нащупает хоть малейшую выпуклость, то сразу поймёт: это горб начал расти. Однажды он услышал, как миссис Медлок шептала что-то сиделке, и с тех пор не мог избавиться от этой мысли. Миссис Медлок говорила, что у его отца позвоночник искривлён ещё с детства. Он никому, кроме Мэри, не признавался, что его «припадки» (так их все называли) вызваны скрытым паническим страхом. Когда он сказал об этом Мэри, ей стало его жаль.

«Когда он устаёт или расстроен, он всегда вспоминает про горб, – думала она. – А сегодня он был очень расстроен. Он, верно, целый день думал про горб».

Она застыла на месте, глядя в раздумье на ковёр.

– Я ему сказала, что никогда не вернусь. – Она заколебалась и нахмурила брови. – Но, может быть… может быть, всё же утром зайду узнать… не хочет ли он поговорить со мной… утром. Возможно, он снова швырнёт в меня подушкой, но… всё же я… пожалуй… пойду.

Мэри так рано поднялась и так долго работала в саду, что очень устала и хотела спать; съев принесённый Мартой ужин, она с радостью отправилась в постель. Когда голова её коснулась подушки, она прошептала: «До завтрака поработаю с Диконом в саду, а потом… может быть… пойду к нему».

Среди ночи её разбудили такие ужасные звуки, что она тотчас спрыгнула с кровати. Что это? Что стряслось? Впрочем, она знала, что это. В коридорах хлопали двери, слышались торопливые шаги – кто-то страшно вопил и рыдал и никак не мог остановиться.

«Это Колин, – сказала она про себя. – У него припадок. Сиделка говорит: истерика. Какие жуткие звуки!»

Услышав эти вопли и рыдания, Мэри поняла, почему все так пугаются и во всём уступают Колину. Она закрыла уши ладонями – её трясло и мутило.

– Что же делать, не знаю! Не пойму, как поступить! – твердила она. – Я этого не вынесу!

«Не пойти ли к Колину?» – подумала Мэри, но тут же вспомнила, как он её выгнал, и решила, что, пожалуй, увидев её, он ещё больше зайдётся. Как ни прижимала она руки к ушам, ей не удавалось заглушить ужасные звуки. Они так её встревожили и напугали, что она вдруг рассердилась: ей захотелось самой закатить истерику, чтобы он испугался. Она не привыкла к тому, чтобы кто-то, кроме неё самой, так кричал. Она отняла ладони от ушей, вскочила и топнула ногой.

– Надо заставить его замолчать! Пусть его заставят замолчать! Пусть его накажут хорошенько! – крикнула она.

Тут раздались торопливые шаги по коридору, дверь распахнулась, и в комнату вбежала сиделка. Сейчас ей было не до смеха. Она даже побледнела.

– Это может плохо кончиться, – торопливо проговорила она. – Это очень опасно. Будь умницей, пойди попробуй что-то сделать. Он тебя слушает.

– Он меня сегодня утром выгнал! – воскликнула Мэри и в сердцах топнула ногой.

Увидев, что Мэри сердится, сиделка, как ни странно, только обрадовалась. Она опасалась, что найдёт Мэри в слезах с головой под одеялом.

– Прекрасно, – сказала она. – Ты как раз в подходящем настроении! Пойди выругай его как следует. Он к этому не привык – пусть задумается. Поторопись, милая, нельзя терять ни минуты!

Лишь много позже Мэри поняла, что всё это было не только страшно, но и смешно. Смешно: взрослые перепугались и ждут помощи от маленькой девочки, потому что знают, что нравом она не уступит Колину.

Мэри понеслась по коридору. Чем ближе крики, тем больше она сердилась. Добежав до комнаты Колина, она уже была в бешенстве. С ходу толкнув рукой дверь, она подбежала к кровати.

– Прекрати! – закричала она. – Немедленно прекрати! Ненавижу тебя! И все здесь тебя ненавидят! Хорошо бы все убежали из дому – вопи тогда в своё удовольствие, пока не умрёшь! Ты и так сейчас доорёшься до смерти! Ну и ладно! Так тебе и надо!

Конечно, хороший, добрый ребёнок никогда бы такого не сказал. Однако случилось так, что шок, вызванный этими словами, хорошо подействовал на мальчика, который никогда не знал ни удержу, ни возражений.

Колин лежал, уткнувшись лицом в подушку, и бил по ней кулаками. Услышав яростный голос Мэри, он чуть не подскочил – так быстро он обернулся. Лицо его было ужасно: бледное, всё в красных пятнах, распухшее; он с трудом дышал и ловил воздух раскрытым ртом. Но Мэри сама была в ярости и не обратила на это никакого внимания.

– Если ты хоть раз ещё крикнешь, – пригрозила она, – я тоже закричу! И погромче твоего! Я тебя так напугаю, будешь знать!

Колин до того изумился, что смолк. Он было собрался опять испустить вопль, но так и остался с раскрытым ртом и закашлялся. Его била дрожь, слёзы ручьём текли по лицу.

– Я не могу замолчать, – бормотал он, рыдая. – Не могу! Не могу!

– Нет, можешь! – крикнула Мэри. – Всё это злость и истерика! Слышишь? Истерика! Истерика! Истерика! – При каждом слове она топала ногой.

– Я нащупал: у меня на спине уже шишка растёт. Я так и знал! – давясь и всхлипывая, произнёс Колин. – Я так и знал. Вырастет горб – и я умру!

И он снова задёргался и забился, спрятав лицо в подушку. Рыданья сотрясали его. Но он больше не вопил.

– Ничего ты не нащупал! – возразила с яростью Мэри. – А если там что-то и есть, то только от истерики! От истерики всё, что угодно, бывает. Нет там ничего у тебя на спине, всё это одна истерика – и только! Повернись – я посмотрю.

Ей нравилось слово «истерика» – казалось, оно на него хорошо действует. Возможно, Колин, как и сама Мэри, никогда раньше его не слышал.

– Подойдите сюда, – позвала она сиделку, – и покажите мне, что там у него на спине!

Сиделка, миссис Медлок и Марта жались за порогом. Разинув рот они смотрели на Мэри и только испуганно охали. Сиделка неуверенно приблизилась к постели. Колин задыхался от рыданий.

– Может, он… он не позволит, – прошептала со страхом сиделка.

Однако Колин услышал и, отчаянно всхлипывая, произнёс:

– По-покажи ей! Пусть увидит!

Сиделка сняла рубашку. Спина у Колина оказалась такая худенькая, что можно было пересчитать все рёбра и позвонки, но, разумеется, «мистрис Мэри» ничего считать и не подумала, а просто наклонилась и стала внимательно и строго разглядывать, что там у него на спине.

Вид у Мэри был такой суровый и чопорный, что сиделка отвернулась, чтобы скрыть усмешку. На мгновение в комнате воцарилась тишина – даже Колин затаил дыхание, а Мэри молча мерила взглядом его спину, словно она-то и была знаменитым врачом из Лондона.

– Ничего здесь нет! – провозгласила она. – Ровнёшенько ничего! Если не считать позвонков, да и они только потому видны, что ты такой тощий. У меня они тоже есть. Раньше торчали, как у тебя, пока я не стала толстеть. Но всё равно ещё видны. Никакой шишки у тебя нет! Если ты хоть раз ещё о ней скажешь, я просто захохочу!

Только Колин мог бы поведать о том, как на него подействовали эти сердитые ребяческие слова. Будь у него кто-то, кому он мог бы поверить свои тайные страхи, решись он задавать вопросы, будь у него друзья и не лежи он целыми днями один в огромном пустом доме, вдыхая воздух, пропитанный опасениями необразованных по большей части людей, которым он надоел, он бы знал, что весь его испуг и болезни были порождением его собственной фантазии. Но он лежал в одиночестве и думал о себе и своих недугах часами… днями… месяцами… годами. А теперь, когда эта несимпатичная сердитая девочка без доли сострадания объявила, что все его недуги – плод его же собственного воображения, он подумал, что, может, она права.

– Я и не знала, – наконец проговорила сиделка, – что он думает, будто у него на спине шишка. Спина у него слабая, это правда, но всё потому, что он даже не пытается сесть. Я и сама могла бы ему сказать, что у него там ничего нет!

Колин судорожно сглотнул и покосился на сиделку.

– Правда? – спросил он жалобно.

– Да, сэр.

– Вот видишь! – воскликнула Мэри и тоже сглотнула.

Колин снова уткнулся в подушку и с минуту лежал неподвижно – лишь изредка тело его сотрясали последние редкие всхлипы, а слёзы градом катились по лицу и увлажняли подушку. Он чувствовал невероятное облегчение. Потом он повернулся, опять взглянул на сиделку и чуть ли не с робостью спросил:

– Как вы думаете… я буду жить?

Сиделка не отличалась ни умом, ни добротой, но она помнила, что говорил знаменитый врач из Лондона.

– Отчего же, – ответила она, – если станете выполнять, что вам велят, перестанете закатывать скандалы и будете больше времени проводить на воздухе.

Приступ кончился – Колин чувствовал себя измученным и ослабевшим от слёз; возможно, поэтому он смягчился. Он неуверенно протянул Мэри руку. К счастью, её приступ ярости тоже прошёл, она подобрела и поспешила пожать ему руку. Мир был заключён.

– Я буду… буду выходить на воздух вместе с тобой, Мэри, – сказал Колин. – Я согласен, если только мы найдём… – Он вовремя опомнился и не произнёс слова «таинственный сад», а только сказал: – Я с удовольствием буду с тобой выходить, если только Дикон придёт и будет катить моё кресло. Я так хочу посмотреть на Дикона и на его лисёнка и ворона.

Сиделка перестелила сбитые простыни, встряхнула и взбила подушки. Потом она приготовила Колину бульон и предложила чашку и Мэри, которая после пережитых волнений приняла её с благодарностью. Миссис Медлок и Марта потихоньку удалились, и, когда всё улеглось и успокоилось, сиделка уже была готова последовать их примеру. Это была здоровая молодая особа, которая не скрывала желания вернуться к прерванному сну, – она не таясь зевала и поглядывала на Мэри, которая, пододвинув скамеечку поближе, сидела возле кровати и держала Колина за руку.

– Тебе надо вернуться к себе и поспать, – сказала сиделка Мэри. – Он скоро заснёт, если только не очень разволновался. Тогда и я улягусь в соседней комнате.

– Хочешь, я спою тебе песенку, которой научилась от своей айи? – шепнула Мэри Колину.

Он тихонько потянул её за руку и с мольбой посмотрел на неё.

– Ах да! – отвечал он. – Она такая нежная. Я через минуту засну.

– Я его убаюкаю, – сказала Мэри зевающей сиделке. – Вы можете идти, если хотите.

– Что ж, – словно нехотя согласилась сиделка. – Если через полчаса он не заснёт, позови меня.

– Хорошо, – обещала Мэри.

В тот же миг сиделка была уже за дверью. Как только она ушла, Колин снова тронул Мэри за руку.

– Я чуть не проговорился, – шепнул он, – но вовремя сдержался. Я больше не буду ничего говорить и засну, но ты сказала, что у тебя есть приятные для меня новости. Неужели ты… неужели ты придумала, как проникнуть в тайный сад?

Мэри вгляделась в его усталое лицо и заплаканные глаза – сердце у неё смягчилось.

– Д‐да, – протянула она. – По-моему, да. Если ты сейчас заснёшь, я тебе завтра расскажу.

Рука его задрожала.

– Ах, Мэри! – выдохнул он. – Ах, Мэри! Если б я его увидел, мне кажется, я бы не умер! А может… может, ты не будешь петь мне колыбельную, а… расскажешь, как тогда, про сад? Какой он теперь, по-твоему? Я уверен, это меня усыпит.

– Хорошо, – согласилась Мэри. – Закрой глаза.

Колин смежил веки и замер, и Мэри заговорила медленно, тихо, не выпуская его руки:

– Мне кажется, туда так долго никто не заходил, что сад весь чудесно зарос. Мне кажется, розы разрослись, обвили там всё и теперь свисают отовсюду – с ветвей, со стен, – и вьются по земле, и ползут, словно серый туман. Некоторые розы засохли, но другие – а их много – выжили, и когда наступит лето, там будут ну просто гирлянды из роз! По-моему, трава в этом саду усыпана подснежниками и нарциссами, ирисами и лилиями, они так и лезут из земли. Теперь, когда весна уже началась… может быть…

Её тихий монотонный голос всё больше и больше его успокаивал; Мэри это заметила и продолжала:

– Может, они уже пробиваются сквозь траву… Может, там уже распустились целые полянки лиловых и жёлтых крокусов… Может, на кустах и деревьях уже показались листочки… может, они потихоньку развёртываются… может… всё уже не так серо… зелёная воздушная сетка заволакивает всё вокруг. Птички прилетают взглянуть на этот сад… потому что там тихо и спокойно. И может быть… может быть, – совсем тихо и с расстановкой произнесла она, – малиновка нашла себе друга… и вьёт гнездо.

Но Колин уже спал.

Конечно, на следующее утро Мэри проспала. Она никак не могла проснуться – уж очень устала за ночь. Марта принесла ей завтрак и сообщила, что Колин хоть и успокоился, но нездоров – его лихорадит, как всегда после таких приступов. Мэри слушала и не торопилась кончать свой завтрак.

– Он просит, чтобы ты, как сможешь, пришла, – говорила Марта. – Подумать только, до чего он к тебе прикипел! Вчера ты ему как следует всыпала, что правда, то правда: у нас на это никто бы не решился. Э‐э, бедный паренёк! До чего его набаловали, так это даже сказать страшно! Матушка говорит: «Хуже нет, когда ребёнку ничего не разрешают – или, наоборот, разрешают всё. Ещё неизвестно, которое из этих двух зол злее». А уж ты до чего вчера распалилась! Я только к нему вошла, как он мне и говорит: «Пожалуйста, говорит, спроси мисс Мэри, не придёт ли она ко мне?» Так и сказал: «пожалуйста», подумать только! А вы пойдёте, мисс?

– Я сперва сбегаю к Дикону, – отвечала Мэри. – Или нет, я пойду к Колину и скажу ему… – Тут глаза её засверкали. – Я знаю, что я ему скажу.

Колин огорчился, когда она вошла к нему в капоре. Он лежал в постели, бледный и жалкий, с тёмными кругами вокруг глаз.

– Я рад, что ты пришла, – сказал он. – У меня голова ноет и всё тело, до того я устал. Ты уходишь?

Мэри подошла и остановилась, прислонясь к кровати.

– Я скоро вернусь, – пообещала она. – Я к Дикону, а потом вернусь. Колин, это… это насчёт тайного сада.

Лицо его осветилось и порозовело.

– Да? Правда? – вскричал он. – Знаешь, он мне всю ночь снился. Я слышал, ты что-то говорила, как там всё зеленью заволакивает, вот мне и приснилось, что я стою, а вокруг – зелёные листочки так и трепещут, так и трепещут, и птички сидят на гнёздах, такие тихие, мягонькие. Я буду лежать и думать об этом сне, пока ты не вернёшься.

Через пять минут Мэри уже была в саду. Там она нашла Дикона с вороном и лисёнком. На этот раз с ним были ещё две ручные белки.

– Я сегодня верхом на своём лошадёнке приехал, – сказал он. – До чего он хороший! Прыжок – молодец! А эту парочку я в карманах привёз. Эту зовут Скорлупка, а вон ту – Орешек.

Стоило ему произнести их имена, как одна белочка вспрыгнула ему на правое плечо, а другая – на левое.

Мэри и Дикон уселись на траву, Капитан свернулся клубком у их ног, ворон устроился на ветке над ними, а белочки резвились поблизости. Мэри так не хотелось уходить от этой славной компании, но, когда она начала рассказывать Дикону о вчерашних событиях, он слушал её с таким выражением, что все её колебания отпали. Было ясно, что Дикон жалел Колина гораздо больше, чем она. Он посмотрел на небо, а потом обвёл взглядом весь сад.

– Ты только послушай, как птицы поют, – произнёс он задумчиво. – Так и заливаются – будто во всём мире только и есть что одни птицы. Посмотри, как они порхают! Послушай, как кличут друг друга! По весне только и слышно вокруг, что призывные клики. Листики распустились – взгляни-ка на них! А какой запах! – И он потянул воздух своим забавным носом. – А этот бедняжка лежит закупоренный в комнате и ничего не видит, и всякие глупости лезут и лезут ему в голову, пока он не расстроится до слёз! Нет, надо его вызволять – привезти сюда, и пусть себе смотрит, слушает, нюхает, пока весь не пропитается солнцем. Больше ждать нельзя!

Стоило ему заговорить о чём-нибудь, что его волновало, как его йоркширский выговор становился особенно заметным, хотя в другое время он старательно выговаривал слова, чтобы Мэри было понятнее. Но ей так нравился его йоркширский говор, что она и сама старалась ему подражать. Вот и сейчас она сделала такую попытку.

– Это уж то-очно, – согласилась она нараспев. – И вот с чего мы начнём…

Дикон заулыбался: когда эта девчушка пыталась произнести слова по-йоркширски, это выходило у неё так забавно!

– Ты ему ужасно нравишься, – продолжала Мэри всё так же нараспев. – Он хочет на тебя посмотреть и на Уголька с Капитаном. Я сейчас к нему пойду и спрошу, можно ли тебе завтра утречком к нему зайти – вместе с ними, конечно, – а там… немного погодя… когда листьев будет побольше и бутоны кое-где начнут набухать, мы его уговорим выйти на воздух, привезём сюда в кресле-каталке и всё ему покажем.

И она смолкла, довольная собой. Никогда прежде она не произносила такой длинной речи по-йоркширски.

– Ты бы с Колином вот так же по-йоркширски поговорила, – хмыкнул Дикон. – Вот бы он посмеялся! А для больных ничего нет лучше, как посмеяться. Матушка говорит: «Полчаса смеха по утрам хоть от чего вылечат!»

– Сегодня же попробую, – пообещала Мэри и тоже хмыкнула.

А в саду наступила та дивная пора, когда казалось, будто каждый день там появлялись волшебники и, прикасаясь к кустам и клумбам своими волшебными палочками, делали их всё пригожее. Как трудно было уйти из сада! А тут ещё Орешек полез по её платью, а Скорлупка сбежала вниз по стволу яблоньки, возле которой они сидели, и уставилась на неё любопытными глазками. Но Мэри всё же вернулась в дом.

Стоило ей усесться возле кровати Колина, как он так же потянул воздух носом, как Дикон в саду, хоть с непривычки у него вышло очень смешно.

– Ты пахнешь, как цветы, и даже свежее! – радостно закричал он. – Что это за запах? Такой прохладный и в то же время тёплый – и очень приятный!

– Это ветер с вересковой пустоши, – отвечала Мэри. – Ведь я сидела на траве под деревом вместе с Диконом, Капитаном, Угольком, Скорлупкой и Орешком. Это весна, и солнышко, и свежий воздух так дивно пахнут!

Она старалась выговаривать слова нараспев, так, как произносят их в Йоркшире. Тем, кто в Йоркшире не бывал, трудно себе это представить. Колин расхохотался.

– Что это тебе в голову пришло? – спросил он. – Ты раньше так никогда не говорила. До чего смешно!

– Я тебе показываю, как в Йоркшире говорят, – отвечала Мэри с торжеством. – Конечно, у меня не получается так хорошо, как у Дикона или Марты, но всё же и я кое-что могу, видишь? Ты что, йоркширского говора не узнаёшь? А ещё родился и вырос в Йоркшире! Стыдился бы мне в глаза смотреть, право слово!

Тут она тоже покатилась со смеху, и оба они принялись так хохотать, что уже не могли остановиться. Комната прямо зазвенела от смеха. Миссис Медлок, открывшая было дверь, чтобы войти, отступила назад в коридор и с удивлением прислушалась.

– Ну и ну! – проговорила она тоже с сильным йоркширским выговором. Она была поражена, да к тому же её никто не мог услышать. – Подумать только! Нет, вы только послушайте!

Им столько всего надо было друг другу рассказать! Колин готов был без конца слушать про Дикона, Капитана, Уголька, белочек и лошадёнка по имени Прыжок. Мэри, оказывается, сбегала вместе с Диконом в лес, чтобы взглянуть на Прыжка. Он был небольшой, лохматый, таких много паслось на пустоши. Густая чёлка свисала ему прямо на глаза, а морда была до того милая – и мягкий бархатный нос! Он был худой, ведь пищей ему служила трава на пустоши, но сильный и крепкий, словно мускулы на ногах ему заменяли стальные пружины. Увидев Дикона, он поднял голову и тихонько заржал, а потом подскакал и положил голову ему на плечо. Дикон что-то говорил ему прямо в ухо, а Прыжок отвечал – тихонько ржал, дышал и пофыркивал. Дикон заставил его подать Мэри переднюю ногу с маленьким копытцем и потереться о её щёку бархатной щекой.

– Неужели он и вправду всё понимает, что Дикон ему ни скажет? – удивился Колин.

– Похоже, что да, – отвечала Мэри. – Дикон говорит, животные понимают, если точно знают, что ты им друг. Только надо, чтобы они это точно знали.

Колин полулежал молча, глядя в стену своими необычными серыми глазами, – Мэри видела, что он задумался.

– Мне бы хотелось с животными дружить, – сказал он наконец, – только я не умею. Я никогда ни с кем из животных не дружил, а людей я не переношу.

– И меня? – спросила Мэри.

– Нет, – возразил Колин. – Это очень смешно, но ты мне даже нравишься.

– Бен Везерстаф мне сказал, что я похожа на него, – заметила Мэри. – Он говорит: «Готов поручиться, что нрав у нас обоих нелёгкий». По-моему, ты тоже на него похож. Мы все трое похожи – ты, я и Бен Везерстаф. Он говорит: «Вид у нас неважный, а нрав и того хуже». Только я теперь, по-моему, не такая плохая, как до знакомства с малиновкой и Диконом.

– А у тебя бывало, что ты человека ненавидишь?

– Да, бывало, – отвечала Мэри просто. – Я бы и тебя возненавидела, если бы познакомилась с тобой раньше, чем с малиновкой и Диконом.

Колин протянул свою тонкую руку и коснулся её.

– Мэри, – сказал он, – мне жаль, что я говорил, что Дикона надо отправить домой. Я так разозлился, когда ты сказала, что он просто ангел! Я над тобой смеялся, но может… может, ты права.

– Конечно, смешно так говорить, – призналась Мэри смело, – потому что он такой курносый, и рот до ушей, и вся одежда в заплатах, и говорит он по-йоркширски, только… только если бы ангел залетел вдруг в Йоркшир и поселился бы в вересках… если бы он был йоркширский ангел… он бы, по-моему, понимал всё, что растёт и зеленеет, и знал бы, как с птицами и зверьём разговаривать… совсем как Дикон, а они бы понимали, что он им точно друг.

– Я бы согласился, чтобы Дикон на меня посмотрел, – сказал Колин, – я и сам хочу на него поглядеть.

– Хорошо, что ты мне сказал, – отвечала Мэри, – потому что… потому что…

Внезапно её осенило: вот сейчас ему всё и сказать! Колин заметил, что голос её зазвучал как-то иначе.

– Потому что – что? – воскликнул он с жаром.

Мэри так разволновалась, что вскочила со скамеечки, на которой сидела, и, подбежав к Колину, схватила его за обе руки.

– Колин, тебе можно доверять? Я Дикону верю – ведь ему даже птицы верят. А тебе я могу довериться? Совсем-совсем – могу?

Лицо у неё было до того серьёзное, что Колин прошептал в ответ:

– Да, да!

– Слушай, завтра утром Дикон придёт к тебе со своими зверюшками.

– Ой! – вскрикнул радостно Колин.

– Но это ещё не всё, – торжественно продолжала Мэри, побледнев от волнения. – Дальше ещё лучше! В нашем саду есть дверка. Я её нашла! Она закрыта плющом, который стену затянул.

Будь Колин здоров и крепок, он бы, наверное, закричал: «Ура! Ура! Ура!», но он был слабый и нервный – и только шире открыл глаза и задохнулся от волнения.

– Ой! Мэри! – воскликнул он со слезами в голосе. – И я этот сад увижу? И войду в него? Неужели я до этого доживу?

Он крепко сжал ей руки и притянул её ближе.

– Конечно увидишь! – ответила Мэри с негодованием. – Конечно доживёшь! Не говори глупостей!

Она сказала это так просто, спокойно, по-детски, что он опомнился и засмеялся над собой. Через несколько минут она уже сидела на скамеечке и рассказывала ему не о том, каким ей виделся тайный сад в воображении, а каким он был на самом деле, и Колин, забыв о болезни и усталости, слушал её с горящими глазами.

– Он совсем такой, как ты воображала, – сказал он наконец. – Можно подумать, что ты его видела. Помнишь, я тебе так и сказал, когда ты впервые мне о нём рассказала.

С минуту Мэри колебалась, но потом решилась.

– Да, я его видела, – призналась она. – Я там была. Ещё несколько недель назад я нашла ключ и вошла внутрь. Но я не решалась тебе признаться… Потому не решалась, что не знала, можно ли тебе довериться… совсем-совсем довериться.

Конечно, на следующее утро после приступа вызвали доктора Крейвена. Его всегда вызывали в таких случаях, и он всегда находил Колина обессиленным, бледным, угрюмо лежащим в постели и до того взвинченным, что, казалось, при малейшем слове он готов был разрыдаться. Доктор Крейвен не любил этих визитов и боялся их. На этот раз он явился лишь днём.

– Как он? – невольно спросил он миссис Медлок по приезде. – Он себя как-нибудь доведёт до кровоизлияния! А всё истерия и полная безнаказанность!

– Ах, сэр, – отвечала миссис Медлок, – вы собственным глазам не поверите, когда его увидите. Эта девочка, сама такая же невоспитанная, глядит исподлобья и собой дурнушка, а совсем его околдовала. Как это ей удалось, ума не приложу! Видит Бог, такая неказистая и молчунья, а сделала то, на что никто из нас не решался. Прошлой ночью она на него налетела, словно кошка, топнула ногой и велела ему замолчать, и так его поразила, что он и вправду замолчал, а сегодня… Нет, вы сами посмотрите, сэр. Это просто уму непостижимо!

Войдя в комнату Колина, доктор Крейвен поразился. Стоило миссис Медлок открыть дверь, как он услышал смех и весёлые голоса. Колин, держась совсем прямо, сидел в халате на диване и разглядывал иллюстрации в книжке о садоводстве, разговаривая при этом с некрасивой девочкой, которая сейчас совсем не казалась некрасивой, потому что лицо у неё разгорелось от удовольствия.

– Эти высокие, голубые… У нас их будет множество, – говорил Колин. – Они называются дель-фини-умы.

– Дикон говорит, их из дикого шпорника вывели, – воскликнула Мэри. – Там их теперь целые заросли!

Увидев доктора Крейвена, оба смолкли. Мэри замерла, а Колин принял недовольный вид.

– Мне сказали, что тебе было вчера плохо, мой мальчик, – проговорил доктор Крейвен нервно. Он вообще был нервный человек. – Весьма сожалею.

– Мне уже лучше… Гораздо лучше, – отвечал Колин тоном раджи. – А через день или два, если будет ясно, я отправлюсь в своём кресле на прогулку. Мне нужен свежий воздух.

Доктор Крейвен уселся рядом с Колином, пощупал ему пульс и с любопытством взглянул на него.

– День должен быть совершенно ясным, – сказал он, – и надо проследить, чтобы ты не утомился.

– Свежий воздух меня не утомит, – ответствовал юный раджа.

Доктор Крейвен с удивлением вздёрнул брови – и немудрено, ибо в прошлом случалось не раз, что сей юный джентльмен с яростью кричал, что от свежего воздуха он обязательно простудится и умрёт.

– Я думал, ты не любишь дышать свежим воздухом, – заметил доктор.

– В одиночку не люблю, – возразил Колин, – но со мной пойдёт моя кузина.

– И конечно, сиделка, – предложил доктор Крейвен.

– Нет, сиделка мне не нужна, – отвечал Колин так величественно, что Мэри вспомнился молодой индийский раджа в изукрашенных алмазами, жемчугом и изумрудами одеждах, к которому по мановению тёмной маленькой руки с огромными рубинами на пальцах с поклонами приближались слуги, дабы выслушать его распоряжения. – Моя кузина обо мне позаботится. Когда она со мной, я всегда чувствую себя лучше. Вчера ночью она мне помогла. А кресло толкать будет один сильный парнишка, которого я знаю.

Доктор Крейвен забеспокоился. Если этот истеричный мальчишка вдруг поправится, сам он потеряет всякую надежду получить Мисселтвейт в наследство; впрочем, он не был бессовестным негодяем, а всего лишь слабым человеком и никогда бы не разрешил Колину рисковать жизнью.

– Парнишка должен быть сильным и надёжным, – заявил он. – И я должен его знать. Кто это? Как его зовут?

– Это Дикон, – вдруг сказала Мэри.

Почему-то она была уверена в том, что все, кто знает эти места, знают и Дикона.

И она не ошиблась. Серьёзное лицо доктора Крейвена осветилось улыбкой.

– Ах, Дикон! – воскликнул он. – Ну, если Дикон, тогда можно не волноваться. Он сильный, как лошадки, что пасутся в вересках!

– И на него можно положиться, – добавила Мэри. – Он самый надёжный парнишка во всём Йоркшире!

Забывшись, она произнесла эти слова с йоркширским выговором – ведь перед тем она говорила с Колином по-йоркширски.

– Это Дикон научил тебя так говорить? – рассмеялся доктор Крейвен.

– Я учу йоркширский, как если бы это был французский, – отвечала Мэри холодно. – Это как туземные диалекты в Индии. Их даже очень умные люди изучают. Мне йоркширский нравится, и Колину – тоже.

– Что же, если тебя это развлекает, особого вреда, верно, не будет. Колин, а бром вчера вечером ты принял?

– Нет, – отвечал Колин. – Я сначала не хотел его принимать, а потом Мэри меня успокоила, стала рассказывать, как весна крадётся в сад, да так тихо говорила, что я заснул.

– Тема успокоительная, – сказал Крейвен и посмотрел искоса на Мэри, которая сидела на скамеечке и молча разглядывала ковёр. – Тебе явно лучше, но ты должен помнить…

– Не хочу я ничего помнить, – прервал его юный раджа. – Когда я лежу один и помню, у меня по всему телу начинаются боли, и я думаю, думаю, пока не заплачу, до того мне противно помнить. Если бы нашёлся врач, который заставил бы меня забыть о болезни, а не помнить, я бы распорядился его сюда немедленно пригласить.

И он махнул исхудавшей рукой, которую должны бы украшать царские перстни с рубинами.

– Вот моя кузина заставляет меня забыть о болезни, и мне становится лучше.

Обычно доктору Крейвену приходилось долго сидеть у Колина после «приступа», однако на этот раз его визит был очень коротким. Он не оставил никаких лекарств и не дал новых предписаний, обошлось и без неприятных сцен. Когда он спустился вниз, вид у него был задумчивый, а миссис Медлок во время беседы в библиотеке заметила, что он как-то растерян.

– Ну, можно в это поверить, сэр? – спросила она.

– Да, положение изменилось, – отвечал доктор. – К лучшему, надо признать.

– Верно, Сьюзен Сауэрби правду сказала, – заметила миссис Медлок. – Вчера я забежала к ней по дороге в Твейт перекинуться словечком. А она мне и говорит: «Знаешь, Сара Энн, может, она и не очень красивая и не очень добрая, только она ребёнок, а дети к детям тянутся». Мы ведь ещё в школу вместе ходили, Сьюзен и я.

– Лучшей сиделки, чем она, я не знаю, – сказал доктор Крейвен. – Если уж она берётся выхаживать кого-то из соседей, я знаю, что больной выздоровеет.

Миссис Медлок улыбнулась. Она любила миссис Сауэрби.

– Да уж, этого у неё не отнимешь, – согласилась она благодушно. – Я вот всё утро думала о том, что она мне вчера сказала: «Как-то, – говорит, – я детей после драки пробирала и говорю: „Нас в школе на уроках географии учили, что земля круглая, как апельсин. Мне ещё и десяти не стукнуло, а я уже знала, что апельсин-то целиком никому не даётся. Каждому своя долька дадена, и никак не больше. Бывает, что на всех-то и долек не хватит. Так что не думайте, говорю, что апельсин весь вам принадлежит, а не то увидите, что ошиблись, и достанется вам это знание дорогой ценой“. Дети друг от друга узнают, говорит, что забрать себе апельсин целиком никому не удаётся. Попробуют – так и зёрнышек не получат, а если и получат, так они всё равно для еды слишком горькие».

– Умная женщина, – проговорил доктор Крейвен, надевая пальто.

– Да, и за словом в карман не полезет, – заключила миссис Медлок с довольным видом. – Я ей, бывало, говорю: «Ах, Сьюзен, была бы ты иной да не говорила с таким сильным йоркширским выговором, я бы, пожалуй, и сказала, что ты у нас умница».

В ту ночь Колин спал спокойно и ни разу не проснулся. Открыв глаза поутру, он полулежал, не двигаясь, с безотчётной улыбкой на губах – ему было на удивление хорошо. Проснуться было так приятно – он перевернулся на другой бок и с удовольствием потянулся. Словно сковывавшие его узы ослабли, и он почувствовал свободу. Доктор Крейвен объяснил бы это тем, что нервы его пришли в порядок. Вместо того чтобы лежать, глядя в потолок, и жалеть о том, что проснулся, Колин начал размышлять о том, что они задумали с Мэри, о саде и о Диконе с его зверюшками. Как хорошо, что ему было о чём подумать! Прошло минут десять – он услышал шаги в коридоре, и на пороге появилась Мэри. Миг – она уже была в комнате и подбежала к кровати, а вместе с ней в комнату влетел свежий ветерок, напоённый утренними запахами.

– Ты была в саду! Ты была в саду! От тебя листьями так дивно пахнет! – воскликнул Колин.

Мэри раскраснелась от бега, глаза её блестели, а волосы распушились и спутались, хотя он этого и не заметил.

– Там так красиво! – воскликнула Мэри, переводя дыхание. – Ты в жизни такой красоты не видал! Она пришла! Весна пришла! И Дикон так говорит!

– Правда?! – переспросил Колин.

Он плохо понимал, о чём идёт речь, однако почувствовал, что сердце забилось у него в груди. Он сел.

– Открой окно! – попросил он, смеясь от радости и от смущения. – Может, мы услышим золотые трубы!

Мэри подбежала и распахнула окно – свежий, бодрящий воздух, запахи весны и птичьи голоса полились в комнату.

– Это свежий воздух, – объявила Мэри. – Ложись на спину и глубоко дыши. Дикон всегда так делает, когда лежит на земле в вереске. Он говорит: «Я чувствую, как у меня каждая жилка наливается силой. И ещё я чувствую, что буду жить, и жить вечно!» Дыши же, дыши!

Она просто повторила слова Дикона, но Колину они понравились.

– «Жить, и жить вечно!» – повторил он. – Такое у него бывает чувство?

Он последовал её совету и принялся глубоко дышать, пока не почувствовал, что его охватило какое-то непонятное, но восхитительное ощущение.

А Мэри уже вернулась к его постели.

– Стебельки из земли всё лезут и лезут, – зачастила она. – Цветочки раскрываются, на всех ветках – почки, всё серое уже подёрнула зелень, а птички спешат гнёзда вить и до того боятся опоздать, что некоторые даже дерутся из-за местечка в тайном саду. Розовые кусты ожили, в лесу и в аллеях появились первоцветы, а семена, что мы посадили, взошли. И знаешь, Дикон принёс с собой лисёнка, ворона, белочек и новорождённого ягнёнка.

Тут она остановилась, чтобы перевести дыхание. Новорождённого ягнёнка Дикон нашёл в зарослях дрока на пустоши – он лежал рядом со своей погибшей матерью. Такие находки Дикону были не впервой – он знал, как в таких случаях поступать. Он завернул ягнёнка в куртку и отнёс домой, а там положил поближе к огню и напоил тёплым молочком из соски. Ягнёнок был такой мягонький, с глупой младенческой мордочкой и непомерно длинными ножками. Всю дорогу из дому Дикон нёс его на руках, засунув бутылочку с молоком в карман, где сидела белочка. Когда Мэри села на землю под деревом и он положил ей на колени тёплое тяжёленькое тельце, её охватила невыразимая радость. Ягнёнок, ягнёнок! Настоящий, живой ягнёнок, и он лежит у неё на коленях, словно младенец!

Она с восторгом описывала Колину ягнёнка, а тот слушал и глубоко дышал. Тут в комнату вошла сиделка. Увидев открытое окно, она вздрогнула. Много жарких дней провела она в этой комнате, мучаясь от духоты, и всё потому, что её подопечный утверждал: от открытого окна люди простужаются.

– А вам из открытого окна не дует, мистер Колин? – спросила сиделка.

– Нет, – отвечал Колин. – Я дышу свежим воздухом. Он меня укрепляет. А завтракать я перейду на диван, и моя кузина позавтракает вместе со мной.

Пряча улыбку, сиделка вышла распорядиться относительно завтрака. В людской ей всегда было веселее, чем в комнате больного, а сегодня все хотели услышать, что творится наверху. Послышались шутки о молодом отшельнике, который, по словам кухарки, «нашёл на себя управу – давно пора!». Слугам надоели истерики Колина; дворецкий, у которого самого росли дети, не раз уже выражал мнение, что больного нужно просто «хорошенько выпороть».

Устроившись на диване, Колин важно объявил сиделке, поставившей на столик завтрак на двоих:

– Сегодня утром меня посетят мальчик, лисёнок, ворон, две белки и новорождённый ягнёнок. Я хочу, чтобы их провели наверх, как только они придут. Не вздумайте играть с ними в людской и не задерживайте их там. Я хочу, чтобы они были здесь.

Сиделка чуть не ойкнула от удивления и тут же закашлялась, чтобы скрыть его.

– Слушаю, сэр, – отвечала она.

– Вот как надо поступить, – продолжал Колин и царственно махнул рукой. – Скажите Марте, чтобы она сама их сюда проводила. Этот мальчик – её брат. Его зовут Дикон, он заклинатель зверей.

– Надеюсь, эти звери вас не покусают, мастер Колин, – сказала сиделка.

– Я же вам говорю: он заклинатель, – сурово возразил Колин. – А у заклинателей звери никогда не кусаются!

– В Индии много заклинателей змей, – сообщила Мэри. – Они даже берут в рот змеиную голову.

– Господи, спаси и помилуй! – содрогнулась сиделка.

Они завтракали, дыша утренней прохладой. Колин ел с удовольствием, а Мэри внимательно следила за ним.

– Ты скоро начнёшь толстеть, как я, – заметила она. – Когда я жила в Индии, мне никогда не хотелось есть, а теперь я вечно голодна.

– Мне сегодня хотелось позавтракать, – признался Колин. – Может, это от свежего воздуха. Как ты думаешь, когда Дикон придёт?

Дикон не заставил себя ждать. Минут через десять Мэри предостерегающе подняла руку.

– Тише! – сказала она. – Ты слышал карканье?

Колин прислушался и правда уловил хриплое карканье. Странно оно прозвучало в доме.

– Да, слышу, – отвечал он.

– Это Уголёк, – пояснила Мэри. – Послушай ещё. Слышишь блеянье, такое тихое-тихое?

– Ах да! – вскричал Колин, раскрасневшись от волнения.

– Это новорождённый ягнёнок, – сказала Мэри. – Они сейчас будут здесь.

На Диконе были крепкие, грубые башмаки, в которых он всегда бродил среди вересков; как ни старался он ступать тихо, пока шагал длинными переходами, они громко стучали по полу. Мэри и Колин слышали, как он приближался – пока не распахнул завешенную гобеленом дверь и не ступил на мягкий ковёр коридора, ведущего в комнату Колина.

– Если позволите, сэр, – объявила Марта, открывая дверь, – если позволите, вот Дикон со своими зверюшками.

И в комнату, улыбаясь во весь рот, вошёл Дикон. В руках он нёс крошечного ягнёнка, а рядом трусил маленький рыжий лис. На левом плече у Дикона сидела Скорлупка, на правом – ворон, а голова и лапки Орешка выглядывали из кармана его куртки.

Колин медленно сел и широко раскрытыми глазами уставился на Дикона. Он смотрел и смотрел и всё не мог насмотреться – как в тот раз, когда к нему вошла Мэри. Сказать по правде, хоть он и много слышал о Диконе, он совсем не представлял себе, какой он, и не ожидал, что лисёнок, ворон, белочки и ягнёнок окажутся до того спаяны с ним, как если бы составляли одно целое. Колин в жизни не разговаривал с другим мальчиком – от радости и любопытства он совсем растерялся и даже не пытался заговорить.

Но Дикон совсем не оробел и не смутился. Ведь он не растерялся, когда впервые увидел своего ворона, который не понимал его языка, а только молча глядел на него. Птицы и звери всегда так себя ведут, пока не поймут, кто ты. Дикон подошёл к Колину, сидевшему на диване, и тихонько положил ему на колени ягнёнка – малыш тут же прижался к тёплому бархату халата и принялся тыкаться в его складки, нетерпеливо ударяя своей кудрявой головкой Колину в бок. Разве тут можно было молчать?

– Что это он делает? – воскликнул Колин. – Что ему надо?

– Мать ищет, – отвечал, всё шире улыбаясь, Дикон. – Я его немного недокормил – я знал, что тебе захочется посмотреть, как он ест.

Он опустился на колени возле дивана и вынул из кармана бутылочку с молоком.

– Иди сюда, малыш, – сказал он и загорелой рукой осторожно повернул к себе белую шерстяную головку. – Вот что ты ищешь. Твоя еда здесь, а не в бархатном халате. На вот!

Он сунул резиновую соску, надетую на бутылочку, в жадно ищущий рот – ягнёнок блаженно и жадно засосал.

Тут уж никто не раздумывал о том, что сказать. Насосавшись, ягнёнок заснул, а Колин и Мэри засыпали Дикона вопросами. Дикон рассказал им, что нашёл ягнёнка на рассвете ровно три дня назад. Он стоял среди вереска, слушал жаворонка и смотрел, как весёлый певец поднимается всё выше и выше в небо, пока не превратился в чёрную точку в небесной синеве.

– Если б не его песенка, я бы его совсем потерял. Я стоял и думал, как это я его слышу, когда он вроде как из этого мира совсем исчез. Вдруг слышу где-то в кустах можжевельника совсем другой звук. Слабенькое такое блеяние… Я понял, что это новорождённый ягнёнок и что он голоден, а только с чего это ему быть голодным? Значит, он мать потерял. Стал я его искать. Ну и пришлось мне побегать! Я и в можжевельнике искал, и вокруг ходил, ходил, а найти никак не мог. Наконец приметил белое пятнышко у большого валуна на горке, залез туда и вижу: лежит малыш, полумёртвый от холода и голода.

Меж тем ворон то вылетал важно в парк, то возвращался и о чём-то докладывал карканьем, а белочки резвились в ветвях огромных деревьев, стоявших под окном, бегали вверх и вниз по стволам и ползали по веткам. Лисёнок же устроился рядом с Диконом, который уселся на коврик возле камина.

Потом все трое смотрели книги о садоводстве – Дикон знал, как в народе называют разные цветы, и мог точно сказать, какие из них уже появились в саду.

– Этого названия я не знаю, – сказал он, указывая на цветок, под которым стояла подпись «аквилегия», – только у нас его зовут водосбор. А вот это львиный зев, и оба дикорастущие, у нас в живых изгородях их тьма! Ну а это садовые, у них цветы и покрупнее, и поярче. В нашем саду водосборов видимо-невидимо. А когда распустятся, кажется, словно на клумбе бабочки голубые и белые сидят и крылышками трепыхают.

– Я должен на них посмотреть! – вскричал Колин. – Нет, я должен на них посмотреть.

– Да уж конечно, – согласилась Мэри серьёзно. – Что время зря терять!

Однако прошло больше недели, прежде чем они смогли выйти из дому – сначала было ветрено, а потом Колин чуть не подхватил простуду. Раньше он бы пришёл в ярость от такого стечения обстоятельств, но сейчас его слишком увлекали планы, которые надо было держать в тайне. К тому же чуть не каждый день к нему хоть на несколько минут заходил Дикон, чтобы рассказать, что происходит на пустоши, в аллеях парка, живых изгородях и на берегах ручейков. Он так увлечённо говорил о норах барсуков, выдр, мышей-полёвок и водяных крыс, а особенно о птичьих гнёздах, что Колин с Мэри просто дрожали от волнения. Немудрено – ведь «заклинатель зверей» повествовал обо всём этом с такими подробностями, что они прямо видели, какие удивительные, потрясающие дела творятся в подземном мире.

– Да, они живут совсем так же, как и мы, – говорил Дикон, – только им приходится дом себе строить каждый год заново. Вот они и спешат изо всех сил.

Но больше всего нашу троицу занимало, как, не привлекая внимания, переправить Колина в сад. Никто не должен был видеть, куда направятся Мэри и Дикон, когда дойдут до конца клумб и свернут на дорожку, идущую вдоль заросших плющом стен. С каждым днём Колин всё больше и больше укреплялся в мысли о том, что самое главное во всей их затее была окружающая её тайна. Её надо было сберечь во что бы то ни стало. Никому даже в голову не должно было прийти, что они что-то скрывают. Пусть все думают, будто Дикон и Мэри просто вывезли Колина погулять – они ему нравятся и он не возражает, чтобы они на него глядели. С восторгом, во всех деталях они обсуждали будущий маршрут. Сначала они проедут по этой дорожке, потом свернут на другую, пересекут третью, проедут меж клумбами, разбитыми вокруг фонтана, словно любуясь работой мистера Роуча, главного садовника. Это будет настолько естественно, что никому и в голову не придёт их заподозрить. Там они свернут в кусты и запутают след, пока не выйдут к стенам спрятанного сада. Всё было тщательно продумано – так во время войны полководцы продумывают план перехода.

Как и следовало ожидать, слухи о любопытных новшествах на половине больного проникли в людскую и достигли ушей конюхов и садовников. Всё же мистер Роуч изумился, когда ему передали распоряжение явиться в комнату к мастеру Колину – из работников там никто никогда не бывал, – так как с ним желал говорить сам больной.

– Ну и дела, – бормотал он про себя, торопливо меняя куртку. – Что же теперь будет? То на его королевское высочество и глянуть не смей, то вдруг он вызывает к себе совершенно незнакомого человека!

Мистер Роуч не был вовсе лишён любопытства. Колина он ни разу даже мельком не видел, зато слышал множество всяких разговоров о его мертвенной бледности, дурных манерах и истериках. Но чаще всего он слышал о том, что Колин на этом свете не жилец. Много ещё всякого болтали о его горбе и неподвижных членах люди, которые и в глаза его не видывали.

– Да, мистер Роуч, у нас перемены, – говорила миссис Медлок, поднимаясь вместе с главным садовником по задней лестнице в коридор, где находилась комната Колина.

– Будем надеяться, что к лучшему, миссис Медлок, – отвечал тот.

– Да уж к худшему вроде бы и некуда, – вздохнула миссис Медлок. – И как всё это ни странно, некоторые теперь могут хоть немного вздохнуть. Не удивляйтесь, мистер Роуч, если увидите там целый зверинец, да ещё и Дикона, сына Сьюзен Сауэрби. Он себя там чувствует вольготнее, чем мы с вами.

– Да он-то всюду будет чувствовать себя как дома, – отвечал мистер Роуч, – что в Букингемском дворце, что на дне угольной шахты. Только это не от наглости. Просто он такой славный парнишка!

Хорошо, что миссис Медлок его подготовила, а то бы он, верно, изумился. Стоило ему открыть дверь в комнату Колина, как большой ворон, восседавший на высокой спинке резного кресла, громким карканьем возвестил о приходе гостя. Мистер Роуч чуть не прыгнул за порог, забыв о своём достоинстве.

Ни на кровати, ни на диване юного раджи не было. Он сидел в кресле, а рядом стоял ягнёнок, которого он кормил из бутылочки, и весело помахивал хвостиком. Так делают все ягнята, когда их кормят. На спине у Дикона сидела белочка и сосредоточенно грызла орешек. Девочка из Индии сидела на скамеечке и смотрела на них.

– К вам мистер Роуч пришёл, мастер Колин, – объявила миссис Медлок.

Юный раджа обернулся и окинул взглядом своего верного подданного – так, во всяком случае, подумалось главному садовнику.

– Значит, это вы Роуч? – произнёс он. – Я послал за вами, чтобы отдать крайне важные распоряжения.

– Слушаю, сэр, – отвечал Роуч.

Уж не велит ли он срубить все дубы в парке или превратить фруктовые сады в заливные луга, мелькнуло у него в голове.

– Я сегодня после обеда выеду в своём кресле на прогулку, – молвил Колин. – Если свежий воздух мне не повредит, я, возможно, буду выезжать каждый день. В эти часы никто из садовников не должен приближаться к Длинной дорожке, что идёт вдоль садовых стен. Никто! Я выеду около двух часов, и все должны оттуда уйти, пока я не пришлю сказать, что они могут вернуться к работе.

– Слушаю, сэр, – отвечал мистер Роуч, радуясь, что дубы уцелели и что фруктовым садам ничто не грозит.

– Мэри, – спросил Колин, повернувшись к ней, – что говорят в Индии, когда хотят сказать, что разговор окончен?

– «А теперь я разрешаю вам удалиться», – отвечала Мэри.

Раджа махнул рукой.

– А теперь я разрешаю вам удалиться, – проговорил он. – Но помните – это очень важно!

– Карр-карр! – хрипло закаркал ворон. Впрочем, в его карканье не было ничего обидного.

– Слушаю, сэр. Благодарю вас, сэр, – отвечал мистер Роуч и вышел вслед за миссис Медлок из комнаты.

Оказавшись за дверью, он широко улыбнулся, с трудом сдерживая смех, – он был добрым человеком.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Манеры величественные – дальше некуда! Будто не мальчик, а всё королевское семейство, включая принца-консорта, и все в одном лице!

– Да уж, – вздохнула миссис Медлок. – Посмотрели бы вы, как он нами помыкает с тех пор, как встал на ноги! Он уверен, что так оно и должно быть.

– Может, с возрастом пройдёт, – предположил мистер Роуч, – если он выживет, конечно.

– Что ж, одно я знаю наверняка, – сказала миссис Медлок. – Если он выживет, а эта индуска здесь останется, ручаюсь, она его научит, что весь апельсин, как говорит Сьюзен Сауэрби, одному заполучить никогда не удастся. Глядишь, и он узнает, какова его доля!

Колин меж тем с облегчением откинулся на подушки.

– Теперь всё в порядке! – воскликнул он. – Сегодня я его увижу! Сегодня я в него войду!

Дикон со своими зверюшками вернулся в сад, а Мэри осталась с Колином. Он не выглядел усталым, но был задумчив. Обедали молча. Мэри недоумевала и в конце концов решилась спросить его, в чём дело.

– Какие у тебя глаза огромные, Колин, – сказала она. – Ты когда задумаешься, они прямо как плошки! О чём ты сейчас думаешь?

– Мне интересно, какой она окажется, – отвечал Колин.

– Кто? Малиновка?

– Весна. Ведь я весну никогда не видел. Из дому почти не выходил, а когда выходил, то её не замечал. Я о ней даже и не думал.

– В Индии я тоже её не замечала, потому что там её и не было, – вспомнила Мэри.

У Колина, несмотря на его болезнь и замкнутый образ жизни, воображение было куда живее, чем у Мэри, к тому же он столько часов провёл, рассматривая дивные иллюстрированные книжки.

– В то утро, когда ты прибежала со словами: «Она пришла! Она пришла!» – мне всё вдруг так странно показалось. Будто ты говорила о великолепном шествии под звуки громкой музыки! У меня в книжке есть такая картинка – толпы красивых людей с детьми, с гирляндами цветов и цветущими ветками, все смеются, ликуют, пляшут и дуют в трубы. Я потому и сказал: «Может, мы услышим, как трубят в золотые трубы!» – и попросил тебя распахнуть окно.

– А знаешь, это и вправду так! – воскликнула Мэри. – Представь, если бы все деревья, цветы и другие растения, все птицы и звери собрались вместе и прошли торжественным шествием! Они бы, конечно, плясали, пели и свистели – вот тебе и музыка!

И оба рассмеялись – но не потому, что мысль показалась им глупой, а потому, что она им ужасно понравилась.

Вскоре пришла сиделка, чтобы одеть Колина. Она заметила, что если раньше он лежал не двигаясь, пока она натягивала на него одежду, то теперь он сел и стал ей помогать, продолжая болтать и смеяться с Мэри.

– Сегодня один из его хороших дней, сэр, – сказала сиделка доктору Крейвену, который зашёл взглянуть на Колина. – У него такое хорошее настроение, что и сил словно стало побольше.

– Я зайду ещё днём, когда он вернётся с прогулки, – обещал доктор Крейвен. – Я должен проверить, как она на него подействует. Мне бы только хотелось, – прибавил он тихо, – чтобы он позволил вам его сопровождать.

– Я скорее откажусь от места, чем соглашусь с таким предложением, – заявила сиделка с неожиданной твёрдостью.

– Я пока ничего не предлагаю, – отвечал врач нервно. – Посмотрим, посмотрим… Дикону я бы и новорождённого доверил.

Самый дюжий лакей снёс Колина вниз и уложил его в кресло-каталку, возле которого уже стоял Дикон. Камердинер подложил Колину под голову подушки и закутал его пледами – раджа махнул рукой ему и сиделке.

– Я разрешаю вам удалиться, – произнёс он.

Те тут же удалились, хотя надо признать, что, закрыв за собой двери дома, оба рассмеялись.

Дикон осторожно покатил кресло. Мэри шла рядом, а Колин откинулся на подушки и поднял лицо к небу. Голубой купол уходил высоко вверх, а в хрустальной вышине, словно птицы с распростёртыми крыльями, плыли белоснежные облачка. Тёплый ветерок веял с вересковой равнины, донося незнакомые терпкие ароматы. Грудь у Колина высоко вздымалась, огромные глаза жадно вбирали всё вокруг.

– Сколько разных звуков! – воскликнул он. – И поют, и свистят, и перекликаются! А чем это ветер пахнет?

– Это дрок начинает цвести, – отвечал Дикон. – А‐а, вот и пчёлки на него налетели!

На дорожках, по которым они двигались, не было ни души. Всем садовникам с их помощниками было велено уйти подальше. И всё же наша троица углубилась в кустарник и прошла меж клумб у фонтана, следуя тщательно разработанному маршруту, – эта таинственность доставляла им такое удовольствие! Наконец они свернули на Длинную дорожку, идущую вдоль стен, и в предвкушении того, что сейчас увидят, перешли почему-то на шёпот.

– Вот это место, – прошептала Мэри. – Здесь я ходила и думала, думала…

– Правда? – переспросил Колин, жадно оглядывая ровную завесу из плюща. – Но я ничего не вижу. Тут нет никакой дверки.

– И я так думала, – сказала Мэри.

Наступило чудесное молчание – все трое затаили дыхание. А кресло всё катилось.

– Вот сад, где работает Бен Везерстаф, – заметила Мэри.

– Да? – снова откликнулся Колин.

Ещё несколько шагов – и Мэри снова зашептала:

– Вот здесь малиновка перелетела через стену.

– Да? – воскликнул Колин. – Ах, вот бы она снова прилетела!

– А тут, – продолжала торжественно Мэри, ткнув пальцем в большой куст сирени, – она уселась на кучку земли и указала мне, где ключ.

Колин приподнялся и сел.

– Где? Где? Там? – вскричал он, и глаза у него стали огромными, как у волка в сказке про Красную Шапочку.

Дикон остановился – встало и кресло.

– А вот сюда, – сказала Мэри, подходя вплотную к стене, – сюда я подошла, чтобы с ней потолковать, когда она прощебетала мне что-то со стены. А вот плющ, который отнесло тогда в сторону ветром.

И она раздвинула зелёную завесу.

– Неужели это… – От волнения у Колина перехватило дыхание.

– Вот ручка – и дверка! Дикон, вкати-ка его… Вкати его побыстрее!

Дикон изо всех сил толкнул кресло – оно весело и ровно вкатилось в сад.

Но Колин, хоть он и вскрикнул от восторга, снова откинулся на подушки, прикрыл глаза ладонями и не открывал их, пока не оказался внутри. Он будто боялся взглянуть. Тут кресло словно по мановению волшебной палочки остановилось, дверка захлопнулась. Колин отнял от глаз ладони и с жадностью огляделся. Ярко-зелёная пелена из нежных маленьких листочков затянула стены, землю, деревья и свисающие плети вьющихся роз; на траве под деревьями и в серых вазонах, поставленных в нишах, всюду сверкали золотые, багряные, белые пятна; над его головой розовели и снежно белели ветви деревьев, шелестели крылья, кто-то свистел и гудел, и плыли, плыли дивные запахи. Солнце нежно ласкало ему щёки. Мэри и Дикон с изумлением взглянули на Колина. Внезапно он разительно изменился – на его белое, без кровинки, лицо, на шею, на руки упали яркие розовые блики света.

– Я выздоровлю! Выздоровлю! – закричал Колин. – Мэри! Дикон! Я буду здоров! Я буду жить, и жить вечно!

Странно, что в этой жизни мы лишь изредка испытываем уверенность в том, что будем жить вечно. Порой это чувство посещает нас на рассвете, если он тих и задумчив. Бывало, выйдешь из дому, станешь поодаль, откинешь голову и смотришь, смотришь в вышину, наблюдая, как неспешно разгорается бледное небо и наступают чудные перемены, а потом взглянешь на восток и чуть не вскрикнешь от восторга, и сердце замрёт от всегда удивительного, величественного восхода солнца – а ведь это повторяется каждое утро в течение многих, многих тысяч лет. Тут-то и почувствуешь – на миг или два – уверенность, что будешь жить вечно. А не то бывает, что стоишь один в лесу на закате – таинственный золотой свет тихо сквозит меж ветвей и, кажется, снова и снова медленно говорит тебе что-то, чего ты, как ни старайся, не умеешь расслышать. Или ещё, когда глядишь в тихую бескрайнюю синеву ночного неба, усеянного миллионами звёзд, которые смотрят на землю, словно ждут чего-то, проникаешься верой, а порой в этом убеждает далёкий звук музыки или взгляд чьих-то глаз.

Так произошло с Колином, когда он впервые услышал поступь весны в высоких стенах потаённого сада. Казалось, в тот день весь мир посвятил себя тому, чтобы явить одному мальчику своё совершенство, сердечность и дивную красоту. Из одной лишь небесной своей доброты весна явилась, чтобы на этом небольшом пространстве показать ему всё, что только было в её силах. Не раз Дикон изумлённо замирал на месте и тихо тряс головой.

– Ну и ну! – повторял он. – Я двенадцать лет прожил, мне уж тринадцатый пошёл, а такого денька я за все годы не видал!

– Да, день великолепный, – соглашалась Мэри, вдыхая весенний воздух. – Такого, клянусь, с Cотворения мира не было!

– А как по-твоему, – проговорил мечтательно Колин, тщательно выговаривая слова на йоркширский манер, – это всё специально для меня так сделано?

– Нет, вы только послушайте! – обрадовалась Мэри. – Ты уж и по-йоркширски заговорил! И как хорошо – просто трудно поверить!

Всё в этот день было чудесно.

Они подкатили кресло под сливу, снежно-белую сливу в цвету, которая так и звенела от пчёл. Ветви сливы раскинулись над креслом, словно балдахин над троном сказочного короля. А рядом стояли вишни и яблони, готовые вот-вот зацвести; ветки их розовели и белели на солнце, а один или два цветка уже раскрылись. Небо глядело синими дивными глазами меж цветущими ветками сливы.

Мэри и Дикон немного поработали, а Колин смотрел на них. Они несли ему на показ всякую всячину: раскрывающиеся или плотно закрытые почки, веточку с чуть распустившимися листочками, упавшее на землю перо дятла, скорлупу, из которой недавно вылупился птенец. Дикон не спеша катил кресло, то и дело останавливаясь, чтобы Колин мог взглянуть на творящиеся кругом чудеса. Медленной процессией двигались они по саду, словно по владениям сказочного короля, глядя на скрытые повсюду таинственные сокровища.

– Интересно, а малиновку я увижу? – спросил Колин.

– Не беспокойся, скоро ты её часто будешь видеть! – отвечал Дикон. – Как птенцы вылупятся, она так и будет здесь мелькать! Взад-вперёд, взад-вперёд, просто голова закружится! Так и будет носиться с червяками в клюве, а червяки-то больше её самой! А птенцы, как её завидят, так будут кричать, что она вконец растеряется, какой из ртов прежде кормить. Все-то рты разевают, все пищат! Матушка говорит: «Когда я вижу, как бедной малиновке приходится трудиться, чтобы все эти рты накормить, так я рядом с ней ну просто барыня-бездельница, право слово!» А птахи трудятся в поте лица своего – только никто этот пот не видит!

Все трое рассмеялись, но тут же зажали рты руками, вспомнив, что их могут услышать. Колину ещё несколько дней тому назад объяснили, что говорить в саду надо потише, а ещё лучше шёпотом. Такая таинственность пришлась ему по душе, и он изо всех сил старался соблюдать это правило, да только трудно сдержать смех в разгар веселья.

С каждой минутой они находили что-нибудь новое, и с каждым часом солнце сияло всё ярче. Кресло снова поставили под сливу, Дикон уселся на траву и уже вынул было свирель, как вдруг Колин увидел нечто, чего раньше не замечал.

– Какое старое дерево… вон там, правда? – спросил он.

Дикон посмотрел на дерево, стоявшее вдали. Мэри тоже на него посмотрела – оба замолчали.

– Да, – мягко произнёс наконец Дикон.

Мэри задумчиво глядела на дерево.

– Ветки такие серые, и нигде ни листочка, – продолжал Колин. – Они совсем мёртвые, правда?

– Это уж точно, – согласился Дикон. – Только оно всё увито стеблями роз, а когда они зацветут, то закроют мёртвые ветки листьями и цветами. Тогда оно не будет таким мёртвым, а станет здесь самым красивым!

Мэри всё не сводила глаз с дерева.

– Большая ветка у него как будто обломилась, – заметил Колин. – Интересно, как это случилось.

– Давно это было, – отвечал Дикон. – А‐а! – с облегчением воскликнул он и тронул Колина за плечо. – Гляди-ка! Малиновка! Несёт что-то в клюве!

Колин едва-едва успел краем глаза увидеть, как в воздухе мелькнула красногрудая птичка: она пронеслась сквозь ветви и исчезла в заросшем уголке сада. Колин радостно засмеялся и откинулся на подушки.

– Несёт им что-то к чаю! Видно, уже пять. Я бы и сам от чая не отказался.

Опасность миновала.

– Нет, это просто чудо, что малиновка как раз в ту минуту пролетела! – доверительно сказала потом Дикону Мэри. – Я знаю, это чудо!

Оба боялись, что Колин начнёт расспрашивать про старое дерево, ветка которого обломилась десять лет назад. Такая возможность была – Дикон озадаченно почесал в затылке.

– Сделаем вид, что оно ничем от других не отличается, – предложил он. – Мы же не можем ему сказать, что произошло на самом деле. Бедняжка! Если он заговорит о нём, надо… надо его отвлечь.

– Да-да, конечно, – согласилась Мэри. – Развеселить как-нибудь…

Только ей самой, когда она смотрела на старое дерево, было не очень-то весело. В эти минуты она думала о том, правда ли то, что рассказал ей Дикон. Он озабоченно взлохматил свои рыжие кудри, его голубые глаза вдруг как-то мягко засветились.

– Миссис Крейвен была такая красивая… и такая милая, – произнёс он с расстановкой. – Матушка говорит: «Может, она в Мисселтвейт прилетает, чтобы за мастером Колином присмотреть – как все матери, если их на тот свет забирают». Понимаешь, они просто не могут не возвращаться! Может, это она и была в саду, может, она и надоумила нас взяться за работу и привезти его в сад.

Сказать по правде, Мэри думала, что Дикон имеет в виду колдовство. Она верила в колдовство. В глубине души она полагала, что Дикон и сам немного колдун, добрый конечно, потому и люди его любят, а звери и птицы знают, что он им друг. Может, потому и малиновка прилетела в тот самый миг, когда Колин задал опасный вопрос? Дикон над Колином весь день колдовал – и вон как Колин изменился! Трудно было поверить, что он когда-то вопил, и бился, и кусал подушку, как сумасшедший. Он уже не был таким мертвенно-бледным. Розовый отблеск, лёгший в саду на его лицо, шею и руки, не вовсе исчез. Лицо его уже не казалось сделанным из воска или слоновой кости.

Они видели, как малиновка несколько раз пролетела в гнездо, держа в клюве корм, и это навело их на мысль о том, что неплохо бы и им подкрепиться. Колин решил, что пора выпить чаю.

– Пойди и скажи кому-нибудь из слуг, чтоб принесли нам корзину и оставили её у дорожки с рододендронами, – попросил он Мэри. – А потом вы с Диконом принесёте её сюда.

Это была хорошая мысль – осуществить её было нетрудно. Когда же на траве расстелили белую скатерть, а на ней появились поджаренный хлеб с маслом, булочки и горячий чай, все трое так и накинулись на еду. Две-три птицы, спешившие по своим семейным делам, задержались, чтобы узнать, что здесь происходит, и отведать крошки со стола. Орешек и Скорлупка схватили по кусочку булки и прыгнули на деревья, а ворон цапнул целую половинку и, отлетев в сторонку, стал клевать её, рассматривать и вертеть, хрипло выражая своё мнение, пока наконец не решил заглотнуть её всю разом.

День медленно катился к закату. Солнце уже не сияло так ярко, пчёлы разлетались по домам, а птицы мелькали всё реже. Мэри и Дикон сидели на траве, корзинка из-под еды была упакована. Колин лежал, откинувшись на подушки, – его густые волосы были убраны со лба, а лицо приобрело вполне естественный цвет.

– Не хочу, чтобы этот день кончался, – сказал он. – Но завтра я опять сюда приеду, и послезавтра, и послепослезавтра, и послепослепослезавтра тоже.

– Вот уж надышишься свежим воздухом вволю, правда? – подхватила Мэри.

– Ни на что другое я теперь не соглашусь, – отвечал Колин. – Я видел весну; теперь я должен увидеть лето. Я должен увидеть, как всё тут будет расти. Я сам здесь буду расти.

– Это уж точно, – подтвердил Дикон. – Ты у нас ещё будешь здесь скоро ходить… и копать, как все остальные… Вот увидишь!

Щёки у Колина вспыхнули.

– Я?! – вскричал он. – Ходить?! И копать?!

Дикон осторожно взглянул на него. Ни он, ни Мэри никогда не спрашивали, что у него с ногами.

– Конечно будешь, – отвечал Дикон уверенно. – У тебя… у тебя ведь есть ноги, как у всех.

Мэри готова была уже испугаться, но Колин ответил:

– Да, ноги у меня не болят. Только они до того худые и слабые и так дрожат, что я просто боюсь на них вставать.

Мэри и Дикон с облегчением вздохнули.

– Перестанешь бояться – и встанешь, – бодро ответил Дикон. – А бояться ты скоро перестанешь!

– Да? – откликнулся Колин и смолк, словно погрузясь в глубокую думу.

Все трое молчали. Солнце спускалось всё ниже. Настал тот час, когда всё вокруг замирает, – долгий день, полный волнений, подходил к концу. Колин, судя по всему, с удовольствием отдыхал. Даже зверюшки притихли и, собравшись все вместе, устроились возле детей. Ворон уселся на нижнюю ветку сливы, подобрал одну ногу и сонно прикрыл глаза серой плёнкой. Мэри подумала: уж не захрапит ли он сейчас?

Вот почему все вздрогнули, когда Колин вдруг приподнял голову и в тревоге громко зашептал:

– Кто этот человек?

Дикон и Мэри с трудом поднялись.

– Где? – тихо спросили они.

Колин указал на высокую стену у них за спиной.

– Глядите! – взволнованно прошептал он. – Нет, вы только посмотрите!

Мэри и Дикон повернулись. Над стеной торчала голова Бена Везерстафа – он гневно взирал на них со своей стремянки. Увидев, что Мэри смотрит на него, он погрозил ей кулаком.

– Будь я женат, а ты моя дочка, – крикнул он, – я бы тебя выпорол!

И он поднялся ещё на одну перекладину стремянки, словно собираясь спрыгнуть в сад и схватить Мэри. Однако, увидев, что она подошла к стене, он, похоже, передумал и так и остался стоять на верхней перекладине, грозя кулаком.

– Я тебя сразу заподозрил! – кричал он. – Глаза бы мои на тебя не смотрели! Ещё когда тебя впервой увидел. Тоща, как щепка, бледна, как снятое молоко, и всё расспрашивает-расспрашивает и всюду нос суёт. Сам не знаю, как это ты меня обошла! Если бы не малиновка… тьфу!..

– Бен Везерстаф! – крикнула Мэри, как только к ней вернулся голос. Она стояла как раз под ним и тяжело дышала от волнения. – Бен Везерстаф, это малиновка меня сюда привела!

Бен Везерстаф пришёл в такую ярость, что, казалось, так и спрыгнет сейчас в сад.

– Врунья ты, вот что! – возопил он. – На малиновку свою вину сваливаешь! Хотя с неё станет – дерзкая птаха! Она тебя привела?! Как бы не так! – Он запнулся. Его мучило любопытство, и он не сумел сдержать себя. – Только как ты сюда всё же попала?

– Меня малиновка привела, – упрямо повторила Мэри. – Она, конечно, не знала, что мне дорогу показывает, только так оно и было! Но я не могу тебе всего отсюда рассказать, когда ты так кулаком размахиваешь!

В эту минуту Бен разжал кулак, а челюсть у него отвисла: он увидел, как за спиной у Мэри кто-то движется по траве.

Колин до того поразился, услышав вопли Бена Везерстафа, что поначалу просто сидел и слушал как зачарованный. Однако спустя немного он пришёл в себя и махнул Дикону рукой.

– Ну-ка подкати меня к стене! – приказал он. – Подкати поближе и остановись прямо перед ним!

Вот почему Бен Везерстаф открыл от удивления рот: он увидел, как к нему, словно роскошная карета, катится кресло с подушками и пледами, а в нём лежит молодой раджа с высокомерным и не терпящим возражений взглядом и грозит ему исхудавшей белой рукой. Кресло остановилось под самым носом у Бена Везерстафа. Немудрено, что у него отвисла челюсть.

– Ты знаешь, кто я такой? – вопросил раджа.

Бен Везерстаф уставился на него. Его старые красноватые глаза взирали на Колина с ужасом, словно он вдруг увидел призрак. Он глядел, не в силах отвести от него глаза, глядел и молчал и только сглатывал комок, стоявший в горле.

– Ты знаешь, кто я? – ещё высокомернее повторил Колин. – Отвечай же!

Бен Везерстаф поднял свою заскорузлую руку и медленно провёл ею по глазам и по лбу – а потом ответил неожиданно дрогнувшим голосом.

– Кто ты? – повторил он. – Ещё бы не знать – глаза-то материнские, точь-в-точь! Бог знает, как ты здесь оказался. Но это ты и есть, бедный калека.

Колин совсем забыл про свою спину. Он всхлипнул, резко выпрямился и сел.

– Никакой я не калека! – закричал он с яростью. – Ещё чего!

– Он не калека! – задрав голову, подхватила с возмущением Мэри. – У него даже самой маленькой шишечки на спине нет! Я знаю… я смотрела… ничего у него нет!

Бен Везерстаф снова провёл рукой по лицу, он смотрел и смотрел, словно не веря своим глазам. Рука у него тряслась, рот подёргивался, а голос дрожал. Невежественный и бестактный старик, он помнил лишь то, что слышал от кого-то.

– У тебя что ж… спина не скрючена? – спросил он хрипло.

– Нет! – крикнул Колин.

– И… ноги не кривые? – снова спросил Бен дрожащим и вконец осипшим голосом.

Нет, это уж было слишком! Колин не закатил, как раньше, истерику: его нервная энергия устремилась в другое русло. Что ноги у него кривые, ещё никто никогда не говорил, даже шёпотом. И теперь слова старого Бена Везерстафа возмутили его до глубины души. Гнев и оскорблённая гордость заставили его забыть обо всём, придав ему неожиданную, почти сверхъестественную силу.

– Иди сюда! – крикнул он Дикону, срывая укрывавшие его пледы. – Иди сюда! Сию же минуту!

Миг – и Дикон подбежал к креслу. Мэри ахнула и побледнела.

– Он сможет! Сможет! У него получится! – быстро-быстро бормотала она.

Два-три яростных усилия – и пледы полетели на землю: Дикон поддержал Колина, тот выпростал худые ноги, ступил на землю – и выпрямился. Он стоял прямой, как стрела, и очень высокий; голова его была откинута назад, глаза метали молнии.

– Посмотри на меня! – бросил он Бену Везерстафу. – Нет, ты только взгляни на меня! Ты! Смотри же!

– Он такой же прямой, как и я! – вскричал Дикон. – Как любой парень в Йоркшире!

И тут Бен Везерстаф совершенно сразил Мэри. Он поперхнулся, сглотнул, слёзы внезапно побежали по его обветренному лицу, и он всплеснул руками.

– До чего же люди лгут! – вырвалось из его груди. – Как лгут! Ты бледен, как привидение, и худ, как палка, но на тебе ни сучка ни задоринки нет. Ты ещё станешь мужчиной. Благослови тебя Господь!

Дикон крепко держал руку Колина, но тот и не думал шататься. Он ещё больше выпрямился и поглядел Бену Везерстафу в лицо.

– В отсутствие моего отца, – сказал он, – я здесь хозяин. Ты должен мне повиноваться. Это мой сад. Не смей никому о нём заикнуться! Спускайся со стремянки и иди к Длинной дорожке – мисс Мэри тебя встретит и приведёт сюда. Я хочу с тобой поговорить. Мы думали без тебя обойтись, но теперь придётся посвятить тебя в нашу тайну. Поторапливайся!

Сморщенное лицо Бена Везерстафа было всё ещё мокрым от слёз, вдруг хлынувших из его глаз. Казалось, он не может наглядеться на стройную фигурку Колина, стоявшего прямо, с откинутой головой.

– Ах, парень, – шептал он. – Голубчик ты мой! – Внезапно опомнившись, он притронулся к своей соломенной шляпе рукой и сказал: – Да, сэр! Слушаю, сэр! – И исчез за стеной.

Как только голова Бена Везерстафа скрылась за стеной, Колин повернулся к Мэри.

– Поди встреть его, – сказал он.

Мэри побежала по траве к дверке, скрытой плющом.

Дикон не отводил от Колина глаз. На щеках у Колина горел яркий румянец; он выглядел странно, но стоял твёрдо, не шатаясь.

– Я могу стоять, – произнёс он торжественно, всё так же высоко держа голову.

– Я тебе говорил, что ты сможешь, если перестанешь бояться, – отвечал Дикон. – Так оно и вышло!

– Да, я больше не боюсь, – подтвердил Колин.

Внезапно он вспомнил слова Мэри.

– Скажи, а ты колдуешь? – спросил он отрывисто.

Широкий рот Дикона раздвинулся ещё шире в весёлой ухмылке.

– Это ты сам колдуешь, – возразил он. – Это то самое колдовство, что заставляет вот их, – и он легонько тронул своим грубым башмаком семейство крокусов в траве, – лезть из земли.

Колин посмотрел на крокусы.

– Да, – медленно проговорил он, – это великое колдовство, с ним ничто не сравнится! – И он ещё больше выпрямился. – Я хочу пройти вон к тому дереву, – сказал он, указав на дерево в нескольких шагах. – Когда Везерстаф явится, я буду там стоять. А захочу, так сяду, но только когда захочу. Если захочу, могу к дереву прислониться. Принеси-ка мне с кресла плед.

И ещё больше выпрямился. Он сделал несколько шагов, отделявших его от дерева. Дикон его поддерживал, но Колин шагал твёрдо. Подойдя к дереву, он прислонился к нему, но это было не очень заметно: держался он всё так же прямо – и казался очень высоким.

Когда Бен Везерстаф вошёл в сад, он увидел, что Колин стоит под деревом, а Мэри что-то тихонько бормочет.

– Что ты там говоришь? – спросил он невольно; он не мог отвести глаз от высокого стройного мальчика, гордо стоящего перед ним.

Мэри не отвечала и продолжала бормотать:

– Ты можешь! Можешь! Я же говорила, что ты сможешь! Ты можешь! Можешь!

Это было её колдовство – ей так хотелось, чтобы Колин остался стоять! Ей больно было думать о том, что он может проявить слабость при Бене Везерстафе. И Колин не сдался. Как ни был он худ, выглядел он просто красавцем – и Мэри радостно вздохнула.

Колин с комичной властностью смотрел на Везерстафа.

– Погляди на меня! – приказал он. – Всего меня осмотри! Разве я горбун? Разве ноги у меня кривые?

Нет, это было просто забавно! Но Бен Везерстаф ещё не пришёл в себя; впрочем, он постарался взять себя в руки. Голос его звучал почти совсем как обычно, когда он ответил:

– Ну нет! Ничего подобного! Только что это ты над собой выделывал? Прятался от глаз людских, чтобы все думали, будто ты калека и полоумный?

– Полоумный?! – гневно вскричал Колин. – Кто это так думал?

– А‐а, всякие дураки, – отвечал Бен. – На свете полным-полно болванов, которые болтают всякую чушь! Но ты-то зачем прятался?

– Все думали, что я умру, – отвечал Колин кратко. – А я буду жить!

Он произнёс это так решительно, что Бен Везерстаф только смерил его медленно взглядом.

– Ты-то умрёшь? – проговорил он со сдержанной силой. – Ну нет! Ты слишком упрям для этого. Когда я увидел, как ты скинул ноги на землю, я понял, что с тобой всё в порядке. Присядь-ка на коврик, молодой хозяин, и скажи, какие у тебя будут ко мне распоряжения.

В его голосе странно мешались угрюмая нежность и понимание. По пути от Длинной дорожки до заветной двери Мэри наскоро ввела его в курс дела. «Запомни, – говорила она Бену, – главное, что Колин выздоравливает, выздоравливает! Это всё сад! Нельзя, чтобы он думал о горбе и смерти!»

Раджа позволил усадить себя на коврик под деревом.

– Чем ты в садах занимаешься, Везерстаф? – спросил он.

– Всем, чем велят, – отвечал старый Бен. – Меня из милости оставили – потому что она меня любила.

– Она? – переспросил Колин.

– Твоя мать, – пояснил Бен Везерстаф.

– Моя мать? – повторил Колин и медленно обвёл сад взглядом. – Так это был её сад, да?

– Да, её сад! – Бен Везерстаф также медленно осмотрелся. – А уж как она его любила!

– Теперь это мой сад. Я его люблю! И буду приходить сюда каждый день, – объявил Колин. – Только это надо держать в тайне. А потому я тебе приказываю: никто не должен знать о том, что мы сюда приходим. Дикон и моя кузина здесь потрудились и сад возродили. Я буду иногда посылать за тобой, чтобы ты им помог. Только ты должен приходить, когда никто тебя не увидит.

Бен Везерстаф усмехнулся:

– Я уж сюда приходил, когда никто меня не видел.

– Как?! – вскричал Колин. – Когда?

Бен почесал подбородок и огляделся.

– В последний раз – года два назад…

– Но здесь десять лет никого не было! – воскликнул Колин. – Дверка-то от всех была скрыта.

– Только не от меня, – сухо возразил Бен. – И дверка мне ни к чему. Я через стену перелезал. Только вот эти два года ревматизм меня замучил.

– Так это ты тут розы подрезал? – догадался Дикон. – А я-то никак не мог понять, почему это розы подрезаны.

– Она так его любила, так любила! – медленно проговорил Бен Везерстаф. – И сама была такая красивая и молодая! Как-то она возьми да скажи мне: «Бен, – говорит, – если я заболею или меня не станет, ты должен приглядеть за моими розами!» А когда её и вправду не стало, нам велели и близко к этому саду не подходить. Но я прихожу. – И он упрямо повторил: – Я прихожу. Лезу себе через стену и раз в год кое-что делаю. Только вот ревматизм мне помешал. Она мне раньше приказывала.

– Если бы не ты, сад бы не сохранился, – сказал Дикон. – А я-то никак не мог понять…

– Я рад, что ты так поступил, Везерстаф, – произнёс Колин. – Значит, ты умеешь хранить тайну и нас не выдашь.

– Не выдам, сэр, – отвечал Бен. – Да и через дверку ходить мне будет легче.

На траве под деревом лежал брошенный Мэри совок. Колин протянул руку и взял его. Странное выражение появилось на его лице – он стал царапать им землю. Они молча следили за ним; Мэри смотрела затаив дыхание. Руки у Колина были слабые, но вот он вонзил совок в землю и копнул.

«Ты можешь! Можешь! – про себя твердила Мэри. – Я тебе говорю: ты можешь!»

Круглые глаза Дикона следили за Колином с жадным любопытством, но он не произнёс ни слова. Бен Везерстаф тоже с интересом наблюдал за Колином.

Колин не сдавался. Копнув несколько раз, он радостно сказал Дикону, стараясь выговаривать слова по-йоркширски:

– Ты говорил, что я ещё буду здесь ходить, как все, и землю копать. Я думал: ты просто выдумываешь, чтобы меня утешить. Сегодня – мой первый день, а я уже и ходил, и копаю!

Бен Везерстаф снова открыл рот от удивления, а потом тихонько хмыкнул.

– Э‐э! – произнёс он. – Похоже, что ты не дурак. Настоящий йоркширец, это уж точно! И копаешь неплохо. Хочешь что-нибудь посадить? Я могу принести тебе розу в горшке.

– Принеси! – распорядился Колин взволнованно и продолжал копать. – Да поторопись! Поторопись!

Всё произошло очень быстро. Забыв про ревматизм, Бен Везерстаф быстро зашагал прочь, а Дикон взялся за лопату, чтобы углубить и расширить ямку, которую начал неумело копать Колин. Мэри выскользнула из сада и принесла лейку с водой. Когда Дикон расширил ямку, Колин принялся рыхлить землю. Он взглянул на небо – от непривычного, хотя и не обременительного труда лицо у него раскраснелось и блестело.

– Я хочу всё кончить, пока солнце не село, – сказал он.

Мэри показалось, что солнце специально задержалось на несколько минут над горизонтом. Бен Везерстаф принёс из теплицы розу в горшке. Прихрамывая, он спешил по траве; его также охватило волнение. Он опустился на колени возле вырытой ямки и разбил горшок, чтобы вынуть растение с корнем.

– Держи, парень, – сказал он, подавая розу Колину. – Посади её в землю сам, как король, когда он приезжает на новое место.

Румянец на щеках у Колина зардел ещё ярче, а худые белые руки задрожали. Он опустил розу в землю и подождал, пока Бен засыплет ямку землёй. Ямку заполнили, землю утрамбовали. Мэри склонилась над ней, стоя на коленях. Ворон слетел с дерева и расхаживал по земле, следя за тем, что здесь происходит. Орешек и Скорлупка на вишне обсуждали происходящее.

– Ну вот и всё! – сказал наконец Колин. – Солнце только-только уходит за горизонт. Помоги мне подняться, Дикон. Я хочу проводить его стоя. Это часть колдовства!

Дикон подал ему руку. Колдовство – или это было что-то иное? – настолько вдохновило Колина, что, когда солнце скрылось за горизонтом и этот удивительный день кончился, он твёрдо стоял на ногах – и смеялся!

Дома их поджидал доктор Крейвен. Он уже подумывал, не послать ли кого на поиски. Когда Колин вернулся в свою комнату, доктор Крейвен окинул его озабоченным взглядом.

– Ты слишком задержался, – сказал он. – Тебе нельзя переутомляться.

– Я совсем не устал, – возразил Колин. – Мне эта прогулка пошла на пользу. Я завтра утром опять пойду – и днём тоже.

– Не знаю, могу ли я тебе это позволить, – заявил доктор Крейвен. – Это было бы неразумно.

– Было бы неразумно мне препятствовать, – серьёзно отвечал Колин. – Я всё равно пойду!

Даже Мэри давно уже стало ясно, что Колин совершенно не понимает, до чего он груб с людьми. Он словно жил на необитаемом острове и, будучи его полновластным хозяином, вёл себя как хотел, ибо равняться ему было не на кого. Мэри и сама была когда-то такой же, но, приехав в Мисселтвейт, постепенно уразумела, что её поведение странно и никому не нравится. Сделав это открытие, она поделилась им с Колином. Когда доктор Крейвен ушёл, она какое-то время молчала и только с любопытством поглядывала на Колина. Ей хотелось, чтобы он спросил, в чём дело, – что он, конечно, и сделал.

– Что это ты так смотришь? – спросил он.

– Я думаю: жалко мне доктора Крейвена!

– И мне тоже, – не без удовольствия согласился Колин. – Не видать ему Мисселтвейта как своих ушей: я умирать не собираюсь!

– Да, и поэтому тоже, – согласилась Мэри, – но я-то думала о другом. Как, должно быть, ужасно, когда столько лет приходится вежливо разговаривать с мальчиком, который вечно грубит! Я бы этого не смогла.

– Разве я грублю? – спокойно поинтересовался Колин.

– Будь ты его сыном и будь он другим, он бы тебя ударил!

– Не посмеет, – заявил Колин.

– Да, не посмеет, – согласилась, подумав, Мэри. – Здесь никто никогда не смел сделать ничего, что бы тебе не понравилось, – ведь ты должен был умереть, бедняжка!

– Но теперь я больше не бедняжка, – упрямо возразил Колин. – Я больше не позволю так о себе думать. Я же сегодня встал на ноги.

– Просто тебе все всегда уступали – вот ты и стал таким странным, – продолжала свою мысль Мэри.

Колин нахмурился и отвернулся.

– Разве я странный? – спросил он.

– Да, очень, – бесстрастно отвечала Мэри. – Ты только не обижайся – я тоже странная, и Бен Везерстаф тоже. Правда, я теперь не такая странная, как раньше. Теперь я к людям стала лучше относиться – и у меня есть сад!

– Я не хочу быть странным, – заявил Колин решительно. – И не буду! – И снова нахмурился.

Он был гордый мальчик. Какое-то время он лежал, задумавшись, а потом улыбка заиграла у него на губах. Лицо его осветилось.

– Я не буду странным, если каждый день буду ходить в сад. Там есть что-то волшебное – и доброе. Знаешь, Мэри, я просто уверен, что это так!

– И я тоже, – отвечала Мэри.

– Даже если и нет, – продолжал Колин, – можно притвориться, что это так. Но что-то там есть, что-то есть!

– Это Магия, – сказала Мэри, – только не чёрная, а белая. Белая, как снег!

Между собой они беспрестанно говорили о магии и волшебстве, – возможно, и правда было что-то волшебное в наступивших днях, дивных, сияющих, поразительных днях. А что творилось в саду! Если у вас никогда не было сада, вам всё равно этого не понять, а если был, тогда вы знаете: понадобилась бы целая книга, чтобы описать всё, что там происходило. Поначалу казалось, что из земли так и будут один за другим лезть зелёные ростки – они пробивались на лужайке, на клумбах, даже в трещинах стен. Потом на них появились бутоны, постепенно они распустились и засверкали всеми оттенками голубого, алого и лилового. Когда-то сад весь был засажен цветами. Бен Везерстаф своими глазами видел, как это делалось в те счастливые дни, и, бывало, сам выскребал известь меж кирпичами стен и сыпал туда землю для вьюнков. Стройные ряды ирисов и белых лилий подымались из травы, а в зелёных нишах стояли остроконечные, как копья, белые и голубые дельфиниумы, водосборы, колокольчики.

– А как она их, бывало, любила, – сказал Бен Везерстаф. – Мне, говорит, по душе всё, что к синему небу тянется. Не то чтобы она землю не жаловала, только синее небо ей больше всего было в радость.

Посеянные Диконом и Мэри цветы поднялись, словно над ними колдовали феи. Море шелковистых маков всех цветов колыхалось на ветру – это были весёлые и отважные цветы, не один год прожили они в саду и, по правде говоря, только диву давались, откуда здесь вся эта публика. А розы, розы! Они вставали из травы, обвивали солнечные часы, заплетали стволы деревьев, свисали с ветвей, льнули к стенам и, поднявшись наверх, низвергались гирляндами вниз. День ото дня, час от часу их становилось всё больше. Нежные свежие листочки… и бутоны… бутоны… Сначала крошечные, они росли и набухали словно по волшебству и, раскрывшись, превращались в благоухающие цветы, льющие по всему саду дивный аромат.

Колин внимательно следил за всеми переменами в саду. Каждое утро его привозили в сад, и, если не было дождя, он оставался там весь день. Даже пасмурные дни его радовали. Лёжа на траве, он следил за тем, как растёт всё кругом. Если набраться терпения, утверждал он, то можно заметить, как разворачиваются бутоны. Ещё можно увидеть разных насекомых, спешащих по своим непонятным, но, должно быть, очень важным делам: то они несли соломинку, пёрышко или крошку чего-то съестного, а то карабкались по травинкам, словно по деревьям, с вершины которых можно обозревать окрестности. Как-то раз целое утро Колин следил за тем, как вспучивался дёрн: это крот рыл свой подземный ход, а под конец набросал горку земли и высунул наружу лапки с длинными когтями, похожие на ручки малюток-гномов. Привычки и повадки муравьёв, жуков, пчёл, лягушек, птиц и растений – перед Колином открылся целый новый мир. Дикон всё ему показывал, да вдобавок ещё и рассказал про выдр и лисиц, хорьков и белок, водяных крыс и барсуков. Словом, было о чём поразмыслить и потолковать!

Впрочем, это было не самое главное. После того как Колину удалось единожды встать на ноги, он стал часто об этом задумываться; когда же Мэри рассказала ему про своё колдовство, он пришёл в волнение и очень одобрил её. Теперь он то и дело возвращался к этой теме.

– Конечно, на свете много всякого колдовства, – многозначительно заявил он однажды. – Только люди не знают, что это такое и как надо колдовать. Я думаю, сначала надо выбрать что-то хорошее и просто повторять: «Сейчас это случится!» И тогда так и будет. Попробую!

На следующее утро, едва войдя в сад, Колин послал за Беном Везерстафом. Бен поспешил как мог и увидел, что юный раджа стоит на собственных ногах под деревом, а на губах его играет ясная улыбка.

– Доброе утро, Бен Везерстаф, – приветствовал он старика. – Я хочу, чтобы ты с Диконом и мисс Мэри стали рядом и послушали меня, потому что я должен сообщить вам нечто очень важное.

– Есть, капитан! – отвечал Бен Везерстаф, беря под козырёк.

Оказывается, в юности Бен Везерстаф убежал из дома, стал матросом, плавал по разным морям и умел отвечать, как матрос. Когда дети об этом узнали, они пришли в восторг.

– Я хочу поставить опыт, – объяснил раджа. – Когда я вырасту, я совершу великие научные открытия, но сейчас я начну с этого опыта.

– Есть, капитан! – отозвался Бен Везерстаф, хотя он впервые услышал о том, что существуют великие научные открытия.

Мэри тоже впервые услышала о них; впрочем, она понимала, что Колин при всех его странностях очень начитан и умеет убеждать. Стоило ему поднять голову и поглядеть на тебя своими странными глазами, как ты ему веришь, хочешь того или нет. А ведь ему было всего десять лет! Сейчас его слова прозвучали особенно убедительно, потому что он говорил с упоением – ему очень нравилось произносить настоящую речь, как принято у взрослых.

– Я посвящу свои великие научные открытия Магии. Магия – это великая вещь, но о ней мало кто знает, только некоторые авторы старых книг, да ещё немножко – Мэри, потому что она родилась в Индии, где живут факиры. По-моему, Дикону о Магии тоже кое-что известно, только, пожалуй, он об этом и сам не догадывается. Он и людей, и животных умеет заклинать. Я бы ему ни за что не разрешил прийти ко мне, если бы он не умел заклинать всех зверят, а значит, и мальчиков, потому что мальчики тоже зверята. Я уверен, что во всём есть Магия, только мы не знаем, как ею овладеть и заставить на нас работать, как электричество, пар или лошадей.

Это звучало так внушительно, что Бен Везерстаф заволновался и переступил с ноги на ногу.

– Есть, капитан! – отчеканил он и стал по стойке смирно.

– Когда Мэри нашла этот сад, он казался совсем мёртвым, – продолжал оратор. – Но потом почему-то цветы полезли из земли и из ничего возникло что-то. Сначала ничего не было – а потом вдруг появилось! Я раньше за природой не наблюдал, и это меня очень заинтересовало. Учёные всегда хотят до всего додуматься, а я собираюсь стать учёным. Я себя спрашиваю: «Что это такое? Что?» Тут что-то есть! Не может быть, чтобы не было! Я не знаю, что это такое, и я называю это Магией! Я никогда не видел, как солнце встаёт, но Мэри и Дикон видели, и, судя по тому, что они говорят, это тоже Магия. Что-то будто тянет его и тянет, заставляя то садиться, то вставать. Когда я в саду, я иногда смотрю сквозь ветки на небо, и так мне бывает на душе хорошо, словно в меня что-то входит и заставляет сердце биться чаще! Это Магия, она всегда создаёт что-то из ничего. Всё вокруг живёт благодаря ей: и деревья, и цветы, и листья, и птицы, и барсуки, и лисы, и белки, и люди. Видно, она разлита кругом. В этом саду… Всюду… Это благодаря ей я встал здесь на ноги и понял, что буду жить. Я хочу поставить опыт: попробую впитать частицу этой Магии – пусть она меня поддержит и вдохновит, пусть сделает меня сильным и здоровым. Я не знаю, как этого добиться, но полагаю, что, если думать об этом и взывать к ней, она не заставит себя ждать. Может, с этого надо начать. Когда я в тот день попытался стать на ноги, Мэри про себя быстро-быстро повторяла: «Ты сможешь! Сможешь!» И я и вправду смог! Конечно, нужно было, чтобы я сам постарался, но она своей Магией мне помогла. И Дикон помог. Я буду каждое утро и каждый вечер, а когда вспомню, и днём повторять: «Магия во мне! Магия меня лечит! Я буду сильным, как Дикон, сильным, как Дикон!» И вы тоже повторяйте! Это будет мой опыт. Ты мне поможешь, Бен Везерстаф?

– Конечно, капитан! – отвечал Бен Везерстаф.

– Если вы будете это повторять так же исправно, как солдаты повторяют свои упражнения во время учений, тогда мы увидим, удался ли мой опыт. Ведь если что-то всё время повторять, и вслух, и мысленно, оно останется в тебе навсегда. То же будет и с Магией, уверен! Если её звать на помощь, она войдёт в тебя и сделает всё, что надо!

– Я однажды в Индии слышала, как какой-то офицер рассказывал моей маме про факиров, которые повторяют одно слово тысячи раз, – вспомнила Мэри.

– Я слышал, как жена Джема Феттлворта повторяла два слова тысячи раз, – усмехнулся Бен Везерстаф. – «Пьяный болван!» – говорила она. Можете не сомневаться, из этого кое-что вышло! Он её поколотил, ушёл в трактир – тут недалеко, «Синий лев» называется, – и напился.

Колин нахмурил брови и задумался, но потом просветлел.

– Вот видишь, – сказал он, – всё-таки что-то и вправду вышло. Только она, возможно, призвала не ту Магию, вот он её и побил. Если бы она всё сделала как надо и сказала бы ему при этом что-нибудь ласковое, он бы не напился, а может… может, купил бы ей новый чепец.

В проницательных глазах Бена Везерстафа мелькнуло восхищение.

– У тебя не только ноги прямые, но и голова неплохо работает, мастер Колин, – хмыкнул он. – Как увижу Бесс Феттлворт, намекну ей, что́ для неё Магия может сделать. А уж как она обрадуется, если твой научный опыт удастся! Да и Джем тоже!

Дикон слушал с горящими глазами. На плечах у него сидели Орешек и Скорлупка, а в руках он держал белого кролика с длинными ушами и тихонько поглаживал его – кролик от удовольствия только уши прижимал.

– Ты думаешь, мой опыт удастся? – спросил его Колин.

Ему так хотелось знать, что думает Дикон. Колину часто хотелось спросить, что думает Дикон, когда тот смотрел со своей улыбкой на него или на кого-то из зверюшек.

Дикон широко улыбнулся.

– Ещё бы! – отвечал он. – Когда солнышко землю нагревает, семена всходят – это уж обязательно. Так и твой опыт. Он обязательно получится. Хочешь, начнём сейчас же?

Колин обрадовался – и Мэри тоже. Вспомнив о факирах и бродячих монахах, которых он видел на картинках, Колин предложил всем сесть под развесистое дерево.

– Это будет как в храме, – сказал Колин. – Я немного устал и с удовольствием присяду.

– Э‐э, нет, так не пойдёт! – протянул Дикон. – Никогда не говори, что устал. Это может помешать Магии.

Колин обернулся и внимательно посмотрел в его круглые серьёзные глаза.

– Ты прав, – медленно проговорил он. – Я должен думать только о Магии.

Они уселись в круг. Всё было так торжественно, что Бену Везерстафу показалось, будто его каким-то хитрым способом заманили на молитвенное собрание. Обычно он ни на какие молитвенные собрания не ходил. «Вот ещё!» – отвечал он на все приглашения. Однако сейчас он не стал возражать – ведь это делалось для юного раджи. К тому же ему льстило, что Колин попросил его помощи. Мэри слушала затаив дыхание. Дикон не выпускал из рук кролика. Возможно, он незаметно подал магический знак своим «зверюшкам» – стоило ему опуститься на траву, как ворон, лисёнок, белки и ягнёнок приблизились и стали в круг вместе с детьми.

– И зверюшки с нами, – проговорил Колин серьёзно. – Они хотят нам помочь.

«Какой Колин сейчас красивый!» – подумала Мэри. Он держал голову высоко, словно жрец, глаза его сияли. Яркое пятно солнечного света падало на него сквозь ветки.

– Начнём, – сказал он. – Как ты думаешь, Мэри, может, нам надо раскачиваться взад и вперёд, как дервиши?[3]

– Я раскачиваться не могу, – заявил Бен Везерстаф. – У меня ревматизм.

– Магия тебя вылечит, – произнёс Колин тоном верховного жреца. – Всему своё время. Ладно, тогда будем напевать.

– Напевать я тоже не могу, – угрюмо возразил Бен Везерстаф. – Я раз в церкви пробовал петь, но меня тут же из хора выгнали.

Никто не улыбнулся. Сейчас было не до смеха. Ни тени не мелькнуло в глазах Колина. Он думал только о Магии.

– Тогда петь буду я, – решил он, и на лицо его лёг отсвет вдохновения. И затянул: – Солнце сияет… сияет… Это Магия. Цветы тянутся ввысь… Корни их напрягают. Это Магия. Быть живым – это Магия, быть здоровым – это Магия. Магия во мне… Магия во мне… Она во мне… она во мне… Она во всех нас… Она у Бена Везерстафа в спине. Магия! Магия! Приди и помоги нам!

Он повторил эти слова множество раз – не тысячу, но достаточно много. Мэри слушала его как зачарованная. Всё было так странно и в то же время прекрасно; ей хотелось, чтобы он не смолкал. Бен Везерстаф чувствовал, как его начинает клонить в сон – это было так приятно! Жужжание пчёл в цветах сливалось с протяжным голосом Колина и убаюкивало. Дикон сидел, скрестив ноги и положив руку на спину ягнёнка; кролик спал у него на руках. Ворон столкнул белочку с плеча Дикона и сам устроился на её месте; глаза его прикрыла плёнка. Наконец Колин смолк.

– А теперь я пройдусь по саду, – сказал он.

Бен Везерстаф уронил голову на грудь, вздрогнул и проснулся.

– Ты спал! – воскликнул Колин.

– Ничего подобного, – пробормотал Бен. – Хорошая была проповедь, только на сбор пожертвований я не останусь.

Он ещё не совсем проснулся.

– Ты не в церкви, – сказал Колин.

– Конечно нет, – произнёс Бен, выпрямившись. – Кто говорит, что я спал? Я каждое слово слышал. Ты объяснил, что у меня в спине Магия. А доктор зовёт её ревматизмом!

Раджа повёл рукой.

– Это не та Магия, – заметил он. – Скоро тебе полегчает. А теперь я разрешаю тебе вернуться к работе. Только приходи завтра!

– Я бы хотел посмотреть, как ты ходишь по саду, – ворчливо сказал Бен.

В голосе его звучало не раздражение, а скорее упорство. Бен не очень-то верил в Магию и, будучи человеком упрямым, решил про себя, что, если его отошлют, он влезет на стремянку и будет следить поверх стены, чтобы в случае чего броситься на помощь. Однако раджа не возражал. Все приготовились. Образовалась целая процессия. Впереди Колин, Мэри с одной стороны, Дикон с другой. Бен Везерстаф за ними, а замыкали шествие зверюшки. Маленький лис и ягнёнок не отставали от Дикона, а белый кролик скакал за ними, время от времени останавливаясь пощипать травку, а ворон замыкал шествие, важно поглядывая по сторонам, словно чувствовал себя ответственным за происходящее.

Медленно, торжественно шествие продвигалось вперёд. Пройдя несколько шагов, останавливались отдохнуть. Колин опирался на руку Дикона, а Бен Везерстаф был готов подхватить Колина сзади. Время от времени Колин отнимал руку и делал несколько шагов самостоятельно. Голову он держал высоко и вид имел величественный.

– Магия во мне! – повторял Колин. – Магия меня укрепляет! Я чувствую её! Я её чувствую!

Как бы то ни было, но что-то его несомненно воодушевляло и поддерживало. По пути он присаживался на скамьи в нишах, а раз или два опустился на траву; а то просто останавливался, опираясь на Дикона. Но он не сдавался, пока не обошёл весь сад. Наконец он вернулся под дерево. Щёки у него разрумянились, а глаза сияли торжеством.

– Получилось! Магия сработала! – воскликнул он. – Это моё первое научное открытие!

– А что скажет доктор Крейвен? – хмыкнула Мэри.

– Ничего не скажет, – отвечал Колин, – потому что ничего не узнает. Мы будем всё держать в тайне. Никто ничего не должен знать, пока я не окрепну и не научусь ходить и бегать, как все. Каждый день вы будете меня сюда привозить, а потом увозить. Я не хочу, чтобы пошли пересуды, не хочу, чтобы мой отец об этом прослышал, пока мой опыт не удастся полностью. А потом он вернётся в Мисселтвейт, как-нибудь я войду к нему в кабинет и скажу: «Погляди на меня! Я такой же, как все мальчики, и не собираюсь умирать! Я этого достиг с помощью научного эксперимента».

– Он подумает, что ему это снится! – вскричала Мэри. – Он собственным глазам не поверит!

Колин вспыхнул от радости. Он убедил себя, что обязательно поправится, а ведь это уже половина успеха, хотя он этого и не знал. Его вдохновляла мысль о том, как удивится отец, увидев, что сын крепок и строен, как все. В прежние тяжёлые времена Колина особенно угнетало сознание, что он хилый и слабый, даже родной отец боится на него смотреть.

– Не поверит? – подхватил он. – Придётся поверить! А знаешь, что я сделаю, когда выздоровлю? Прежде чем заняться экспериментами, я займусь спортом.

– Недельки через две ты уже будешь драться, – сказал Бен Везерстаф. – Ты у нас ещё станешь чемпионом Англии по боксу!

Колин строго посмотрел на него.

– Везерстаф, ты слишком много себе позволяешь. Мы тебя в нашу тайну посвятили, но ты не забывайся! Магия, конечно, могущественна, но боксёром я не стану. Я буду Учёным-Экспериментатором, – отчеканил он.

– Виноват, сэр, – проговорил Бен, прикладывая руку ко лбу. – Должен был понимать, что это дело нешуточное.

Глаза у него поблёскивали – в глубине души он торжествовал. Он не обижался на то, что его отчитали, – значит, паренёк крепнет и телом и духом.

Дикон трудился не только в тайном саду. При домике на вересковой пустоши был участок, обнесённый низкой оградой из неотёсанных камней. В те дни, когда Дикон не ходил в усадьбу, а также рано утром и в долгие летние сумерки он работал на участке – сажал картошку, капусту, репу, морковь и всякую зелень и ухаживал за ними. Здесь в окружении своих зверюшек он без устали творил чудеса. Он копал, полол, насвистывая или напевая отрывки йоркширских песенок, болтал с Угольком или Капитаном и, конечно, с братьями и сестрёнками, которые ему помогали.

– Этот огород для нашей семьи большое подспорье, – говаривала миссис Сауэрби. – У Дикона всё так хорошо растёт! У него и картошка, и капуста раза в два крупнее, чем у всех. А до чего вкусные! Разве с кем сравнишь!

Как только у миссис Сауэрби выдавалась свободная минутка, она выходила из дому потолковать с Диконом. После ужина у неё наступало затишье: летние сумерки были светлыми, и Дикон ещё работал. Она присаживалась на низкую каменную ограду, смотрела, как он трудится, и слушала его рассказы. Она любила эти часы. У Дикона росли не только овощи. Весной он купил пакетики семян и посеял яркие пахучие цветы меж кустами крыжовника и даже в капустных рядах. Окаймляли участок резеда, гвоздика, анютины глазки и другие цветы. Семена он собирал, а клубни по весне цвели снова и с каждым годом крепли и разрастались. Новая каменная ограда была очень красива – в щели меж камнями Дикон посадил наперстянку, папоротники и другие дикие цветы, которые закрывали её чуть ли не целиком. Во всём Йоркшире не было другой такой ограды!

– Чтобы цветы росли хорошо, – объяснял он матери, – надо просто с ними дружить. Они совсем как зверюшки! Хотят пить – напои, а голодны – покорми. Ведь они жить хотят, совсем как мы! Если б они погибли, я бы знал, что это я виноват: значит, плохо с ними обращался.

Во время этих вечерних бесед Дикон и рассказывал матери обо всём, что происходило в Мисселтвейте. Сначала миссис Сауэрби узнала только, что «мастер Колин» стал совершать с «мисс Мэри» прогулки по парку и что это пошло ему на пользу. Однако вскоре Мэри и Колин решили, что миссис Сауэрби можно довериться. Они не сомневались, что она не проболтается.

Как-то чудесным тихим вечером Дикон поведал матери всю историю со всеми волнующими подробностями: он рассказал и про зарытый в землю ключ, и про малиновку, и про сухие, мёртвые ветки, и про тайну, которую «мисс Мэри» никому не собиралась открывать. Слушая рассказ о том, как Дикон узнал о тайном саде, как «мастера Колина» одолевали сомнения и как он вступил во владение этим садом, как гневался Бен Везерстаф, возникнув над стеной, и как «мастер Колин» принял внезапное решение, миссис Сауэрби то и дело менялась в лице от волнения.

– Вот и смотри ж ты! – вскричала она. – Значит, хорошо, что эта девчушка в усадьбу приехала. Она и сама лучше стала, и его спасла. На ноги встал! А мы-то всё думали: бедный калека, да ещё и полоумный в придачу!

Она засыпала Дикона вопросами, но её голубые глаза глядели задумчиво.

– А что же об этом в Мисселтвейте говорят? – спросила она. – Ну о том, что он поправился, весел и ни на что не жалуется?

– Никто ничего не понимает, – отвечал Дикон. – Мастеру Колину день ото дня всё лучше. И лицо уж не такое худое и бледное, и щёки округлились. Только он всё жалуется.

Дикон весело ухмыльнулся.

– Почему же? – спросила миссис Сауэрби.

Дикон хмыкнул:

– Не хочет, чтобы догадались. Если доктор узнает, что он встал на ноги, он ведь может и мистеру Крейвену отписать. А мастер Колин хочет сам ему обо всём рассказать. Он хочет каждый день упражняться, а когда мистер Крейвен приедет, взять да и войти к нему в комнату! Пусть видит, что он такой же, как все! Вот они с мисс Мэри и решили, что лучше немного поскулить да пожаловаться, чтобы никто не догадался, что на самом деле происходит.

Миссис Сауэрби тихо рассмеялась.

– Вот что я тебе скажу, – воскликнула она, – эта парочка, ей-ей, веселится вовсю. Разыгрывает целый спектакль, а ведь детей хлебом не корми, только дай спектакль разыграть! Ну же, Дикон, голубчик, рассказывай, что они ещё там вытворяют!

Дикон бросил полоть, выпрямился и принялся рассказывать. Глаза его весело блестели.

– Мастера Колина каждый день сносят на руках вниз и сажают в кресло-каталку. Он ещё Джона, лакея, ругает, что тот его несёт неосторожно. Притворяется, что ни рукой, ни ногой шевельнуть не может, и глаз не подымает, пока мы от дома не отъедем. А когда его в кресло сажают, стонет и жалуется. Им с мисс Мэри всё это до того нравится! Он стонет, а она приговаривает: «Бедный Колин! Тебе очень больно? До чего же ты ослабел, бедняжка!» Только вот беда: иногда им так и хочется прыснуть от смеха! Как в сад войдём и дверку за собой закроем, так они ну хохотать, ну хохотать, прямо задыхаются от смеха. А по дороге он лицо в подушки на кресле прячет, чтоб, не дай бог, никто из садовников не услышал.

– Что ж, пусть себе смеются, – отвечала весело миссис Сауэрби, – им от этого только польза будет. Куда как лучше от души посмеяться, чем порошки глотать! Глядишь, ещё и пополнеют!

– Да они уж и то! Вечно они голодны, только и думают, чего бы ещё поесть, да так, чтобы никто не заметил. Мастер Колин говорит: если всё время добавки просить, никто не поверит, что он так уж серьёзно болен. Мисс Мэри ему свою долю уступает, но он не соглашается: говорит, тогда она похудеет, а им надо вместе толстеть.

Услышав об этой трудности, миссис Сауэрби так расхохоталась, что едва не свалилась с изгороди, а вместе с нею расхохотался и Дикон.

– Вот что я тебе скажу, сынок, – проговорила, наконец успокоившись, миссис Сауэрби. – Я знаю, как им пособить. Бери-ка ты утром для них ведёрко парного молока, а я испеку деревенского хлеба с хрустящей корочкой, а не то булочек с изюмом, знаешь, ваших любимых. Парное молоко с хлебом – лучше ничего не придумаешь! Вот они червячка и заморят в саду, а дома барской едой, глядишь, и насытятся.

– Ах, матушка, – воскликнул с восхищением Дикон, – ты просто чудо! Всегда-то ты что-нибудь придумаешь! Вчера они уж и не знали, как быть: попросить добавки не решались, а наесться никак не могли.

– Они теперь растут, да так быстро, и здоровье к ним, что ни час, возвращается. В таких случаях дети всегда голодны, как волчата, всякая еда у них прямо в кости и в кровь идёт, – сказала миссис Сауэрби и улыбнулась широкой, как у Дикона, улыбкой. – Зато как они веселятся!

И она не ошиблась, эта удивительная и милая женщина, которая была настоящей матерью. Колин и Мэри от души веселились, разыгрывая свой «спектакль». Он их занимал и смешил до крайности. Однако навели их на этот замысел слова сиделки, а потом и доктора Крейвена. Они поняли, что следует вести себя осторожнее.

– Вы стали лучше есть, мастер Колин, – с удивлением заметила как-то сиделка. – Раньше вы ничего не ели, у вас от всего желудок болел.

– Теперь он у меня никогда не болит, – ответил Колин.

Заметив, однако, что сиделка с любопытством смотрит на него, вспомнил, что ему, пожалуй, рано ещё выздоравливать.

– Вернее, болит, но редко. Это всё свежий воздух…

– Возможно, – отозвалась сиделка, глядя на него всё с тем же странным выражением. – Надо посоветоваться с доктором Крейвеном.

– Как она на тебя уставилась! – воскликнула Мэри, как только они остались одни. – Верно, подозревает, что тут что-то не так!

– Ничего она не узнает! – заявил Колин. – Никто не должен пока ни о чём догадываться!

В то же утро явился доктор Крейвен. Он также был удивлён и, к крайнему неудовольствию Колина, забросал его вопросами.

– Ты много времени проводишь в парке, – начал он. – Куда вы ездите?

Колин принял свой излюбленный тон: он отвечал с достоинством, но так, словно мнение собеседника было ему решительно безразлично.

– Я не желаю это обсуждать, – заявил он. – Куда хочу, туда и еду. Людям велено не попадаться мне на пути. Не желаю, чтобы за мной следили! Вы же это знаете!

– Ты на весь день уезжаешь… Впрочем, вреда от этого как будто бы нет. Сиделка говорит, что ты стал гораздо лучше есть.

– Возможно, – отвечал Колин. Но тут его осенило: – Только это нездоровый аппетит.

– Вряд ли, – парировал доктор Крейвен. – Напротив, прогулки явно идут тебе на пользу. Ты пополнел, и цвет лица у тебя стал лучше.

– Может… может, я просто опух… меня лихорадит, – отвечал с мрачным видом Колин. – Кому жить осталось недолго, тот часто так выглядит.

Доктор Крейвен покачал головой. Он посчитал у Колина пульс, а потом поднял рукав и пощупал его руку.

– Нет, лихорадки у тебя нет, – задумчиво произнёс он. – И нездоровой пухлости тоже нет. Если и дальше так пойдёт, мой мальчик, можно будет забыть о смерти. Твой отец очень обрадуется, когда узнает, что тебе значительно лучше.

– Не вздумайте сообщить ему об этом! – прервал его Колин резко. – Он только огорчится, если мне опять станет хуже. Сегодня же ночью мне может опять стать хуже. Вдруг начнётся лихорадка? По-моему, она уже начинается. Не вздумайте писать моему отцу! Не смейте! Вы меня рассердили, а вам известно, что мне это вредно. У меня уже голова горит. Ненавижу, когда обо мне пишут! Ненавижу, когда обо мне говорят! Ненавижу, когда на меня смотрят!

– Тише, тише, мой мальчик, – успокаивал его доктор Крейвен. – Без твоего разрешения я ничего не напишу. Ты слишком близко всё принимаешь к сердцу. Смотри не навреди себе снова!

Больше он не говорил о том, чтобы написать мистеру Крейвену, а увидав сиделку, предупредил её, чтобы она не упоминала об этом.

– Мальчику на удивление лучше, – сказал доктор Крейвен сиделке. – В этом даже есть что-то противоестественное. Конечно, сейчас он по собственной воле делает то, чего мы никак не могли от него добиться. И всё же он слишком легко возбуждается, его нельзя раздражать.

Мэри и Колин всполошились. «Что же делать?» – с тревогой думали они. С этого времени они и стали разыгрывать свой «спектакль».

– Придётся, верно, закатить истерику, – с сожалением заметил Колин. – Вот некстати! Мне сейчас совсем не так плохо. Может, я даже не сумею. Горло у меня не перехватывает, и мысли не печальные, а приятные. Но если они опять заговорят о том, чтобы написать отцу, придётся что-то предпринять.

Он решил есть поменьше, но, к сожалению, осуществить это прекрасное намерение оказалось невозможно – по утрам он просыпался ужасно голодный, а на столике возле дивана уже стоял завтрак. Домашний хлеб со свежим маслом, белоснежные яйца, малиновый джем, сметана. Мэри теперь всегда завтракала вместе с ним. Усевшись за стол, они в отчаянии смотрели друг на друга, особенно если из-под нагретой серебряной крышки соблазнительно пахло поджаренными ломтиками ветчины.

– Ну ладно, Мэри, – неизменно заявлял Колин, – сейчас мы всё съедим. Но зато за обедом что-нибудь отправим назад, а за ужином отошлём ещё больше.

Впрочем, на это у них никогда не хватало решимости – и тарелки возвращались на кухню совершенно пустыми, приводя всех в изумление.

– Хоть бы они ветчину резали потолще, – жаловался Колин. – И потом, по одной булочке на нос – это так мало!

– Для умирающего вполне достаточно, – возразила Мэри, когда Колин произнёс эти слова в первый раз. – Но для того, кто собрался жить, это и вправду маловато. Мне иногда кажется, я бы целых три съела – особенно когда в окно пахнет вдруг вереском и дроком!

В то утро все трое с упоением работали в саду. Часа через два Дикон нырнул под большой розовый куст и вытащил два ведёрка: одно было до краёв полно густым парным молоком, а в другом лежали свеженькие булочки с изюмом, так хорошо завёрнутые в сине-белое клетчатое полотенце, что были совсем тёпленькие! Восторгу не было конца. Как это миссис Сауэрби чудно придумала! Какая она добрая! Какая умная! А булочки до чего вкусные! А молоко дивное!

– Да она, как Дикон, просто волшебница! – заявил Колин. – У неё волшебное знание, как делать людям хорошо! Она волшебная женщина! Дикон, скажи ей, что мы очень благодарны, чрезвычайно благодарны!

Временами Колин любил употреблять взрослые выражения – это доставляло ему огромное удовольствие. Найденные слова до того ему понравились, что он не удержался и прибавил:

– Скажи ей, что она чрезвычайно великодушна, а наша благодарность не знает пределов!

А затем, забыв обо всём на свете, он накинулся на еду: поглощал одну за другой булочки, запивая их молоком прямо из ведёрка. Так едят голодные мальчишки, когда они хорошо потрудились и надышались вересковым духом, а со времени утреннего завтрака прошло уже больше двух часов.

Так и пошло. Поедая приносимые Диконом угощенья, Мэри и Колин вскоре сообразили, что, кроме них, миссис Сауэрби должна ежедневно кормить четырнадцать ртов и что ей это, верно, непросто. И они попросили у неё разрешения посылать ей несколько шиллингов из своих карманных денег.

Неподалёку от тайного сада, в том месте, где Мэри впервые увидела Дикона, он нашёл теперь ложбинку среди деревьев – там, ко всеобщей радости, они сложили небольшой очаг из камней, чтобы печь картошку и яйца. Никогда раньше Мэри и Колин не пробовали такого вкусного блюда, как печёные яйца, а горячая, прямо из золы, картошка с солью и свежим маслом показалась им просто царским яством. К тому же она была такая сытная! За картошку и яйца можно было заплатить и есть их себе вволю, не опасаясь, что лишаешь пищи четырнадцать человек.

В солнечную погоду утро начиналось с того, что все усаживались в кружок в тени сливы, которая, сбросив цветы, покрылась зелёной листвой, и взывали к Магии. Закончив эту церемонию, Колин неизменно совершал обход сада, а потом в течение дня снова и снова упражнялся во вновь обретённых навыках. Он креп с каждым днём и ходил всё увереннее и дальше. День ото дня его вера в Магию всё росла – и немудрено! По мере того как силы к нему возвращались, он пробовал всё новые упражнения. Всему лучшему научил его Дикон.

Как-то Дикон отсутствовал целый день. Явившись на следующее утро, он рассказал:

– Вчера матушка послала меня в Твейт. Повстречался мне возле трактира «Голубая корова» Боб Хейворт. Он у нас на пустоши из парней самый сильный. Он и борец самый крепкий, и прыгает выше всех, и молот бросает всех дальше. В иные годы он даже в Шотландию на состязания ездил. Он меня ещё совсем маленьким знал и всегда был так добр ко мне! Ну я его и расспросил. Здешние господа зовут его спортсменом. Я о тебе, мастер Колин, вспомнил и говорю: «Как это ты, Боб, такие мускулы нарастил? Что ты для этого делал?» Он и говорит: «Да, парень, делал. Один силач с ярмарки, когда был у нас в Твейте, показал мне, как руки и ноги тренировать и все мускулы в теле». Я и говорю: «А может слабый парнишка себя таким манером поправить, Боб?» Он засмеялся и говорит: «Это ты, что ли, слабый парнишка?» Я говорю: «Нет, но я знаю молодого джентльмена, который поправляется после долгой болезни, и мне бы хотелось ему помочь». Имён я никаких не называл – он ни о чём и не спрашивал. Он такой добрый – встал и показал мне безо всяких, что надо делать, а я повторял, пока всё не запомнил.

Колин с волнением слушал рассказ Дикона.

– А мне ты покажешь? – вскричал он. – Покажешь?

– Можешь не сомневаться, – отвечал Дикон и встал. – Только он сказал: «Сначала делай эти упражнения потихонечку и следи, чтобы не устать. После каждого отдыхай и дыши глубоко, главное, не перестарайся».

– Я буду осторожен, – пообещал Колин. – Показывай! Показывай! Дикон, ты самый волшебный мальчик на всём свете!

Дикон встал на траву и медленно показал ряд простых, но весьма полезных упражнений. Колин следил за ним широко раскрытыми глазами. Некоторые из этих упражнений он повторил сидя. Потом поднялся на ноги – они уже достаточно окрепли – и повторил их стоя. Мэри присоединилась к нему. Следивший за ними Уголёк заволновался, слетел с ветки и нервно запрыгал вокруг – ведь он не мог последовать их примеру.

Отныне ни один день не проходил без упражнений – это стало так же обязательно, как и занятия Магией. С каждым днём Мэри и Колин увеличивали нагрузку, и от этого им так хотелось есть, что, если бы не корзинка, которую по утрам приносил и ставил в тенёк Дикон, они бы просто погибли! Только очаг в ложбинке и неизменная забота миссис Сауэрби спасали их.

В результате миссис Медлок, сиделка и доктор Крейвен снова пришли в полное недоумение. Если как следует наесться печёной картошкой и яйцами, ржаными лепёшками, вересковым мёдом и сметаной, запивая всё это густым пенистым молоком, то к завтраку можно отнестись пренебрежительно, а от обеда и вовсе отказаться.

– Они совсем ничего не едят, – твердила сиделка. – Если мы не уговорим их питаться, они просто умрут с голоду! Но выглядят они почему-то отлично!

– Нет, вы только подумайте! – негодовала миссис Медлок. – Они меня просто замучили! То одежду порвут, то от еды откажутся, а ведь кухарка так старалась! Превосходное рагу из свежайшей дичи – а они хоть бы ложку съели! Бедняжка придумала для них новый пудинг – а они отослали его обратно. Кухарка чуть не расплакалась. Боится, что на неё вину свалят, если они от голода умрут!

Приехал доктор Крейвен и долго внимательно глядел на Колина.

Выслушав сиделку и увидев нетронутый поднос с едой, который она сберегла специально для него, он явно встревожился. Однако тревога его возросла, когда, усевшись возле дивана, на котором лежал Колин, он осмотрел его. Доктор Крейвен отлучался по делам в Лондон и не видел Колина две недели. Нежный румянец сменил на его лице прежнюю восковую бледность. (Когда здоровье возвращается к детям, это происходит так быстро!) Его красивые глаза глядели ясно, а впадины под глазами, на щеках и висках исчезли; волосы, ещё недавно тусклые и тёмные, приобрели здоровый блеск и мягко вились вокруг головы; губы пополнели и стали ярче. Словом, он никак не походил на мальчика, который был неизлечимо болен. Доктор Крейвен подпёр подбородок рукой и задумался.

– Я с сожалением узнал, Колин, что ты ничего не ешь, – сказал он. – Так нельзя. Ты потеряешь всё, что набрал, а набрал ты немало. Ещё недавно ты так хорошо ел.

– Я же вам говорил, что это был нездоровый аппетит, – отвечал Колин.

Мэри сидела рядом на скамеечке. Вдруг она издала какой-то странный звук и так сильно закашлялась, что чуть не подавилась.

– В чём дело? – спросил доктор Крейвен, обратив на неё взор.

Мэри приняла суровый вид.

– Я хотела чихнуть, но закашлялась, – отвечала она с достоинством. – У меня горло перехватило. – И она с упрёком взглянула на доктора Крейвена.

Когда они остались одни, она призналась Колину:

– Знаешь, я просто не могла сдержаться. Вспомнила, какую ты сегодня огромную картофелину в рот запихнул, а потом ещё намазал джемом и сметаной булочку, такую аппетитную, такую поджаристую, и прямо впился в неё, – да так и прыснула!

– Может, они где-то тайком достают еду? – спросил доктор Крейвен у миссис Медлок.

– Где же? – возразила миссис Медлок. – Разве что из земли выкапывают или с деревьев рвут? Целыми днями они на воздухе, ни с кем не встречаются… А ведь если им чего-то захочется, им надо только попросить!

– Что ж, – заметил доктор Крейвен, – голодание явно идёт им на пользу, так что можно не беспокоиться. Колин словно заново родился.

– Да и Мэри тоже, – подхватила миссис Медлок. – Пополнела и уже не смотрит так угрюмо. Да она прямо похорошела! И волосы у неё стали гуще и крепче, и щёки разрумянились. До того была злая и угрюмая девочка, а теперь они с мастером Колином так и хохочут целыми днями. Может, оттого и полнеют?

– Возможно, – согласился доктор Крейвен. – Пусть себе смеются.

А таинственный сад цвёл и цвёл и с каждым днём становился всё чудеснее и краше. В гнёздышке малиновки появились яички, и она сидела на них, согревая своей мягкой грудкой и заботливыми крылышками. Поначалу она очень волновалась, и потому отец будущего семейства бдительно охранял её, готовый в любую минуту ринуться в бой. В эти дни даже Дикон держался подальше от гнезда и ждал, пока бедные птички не проникнутся мыслью, которую он пытался им тайно внушить: что в саду нет никого, кто отличался бы от них и не понимал, какое удивительное чудо свершается сейчас в их жизни – бесконечное, трогательное, ужасное, душераздирающее, торжественное и прекрасное чудо Яиц. Будь в этом саду хоть одно существо, которое не было бы до глубины души уверено в том, что, если хоть одно Яйцо будет похищено или разбито, весь мир содрогнётся, вздыбится и обратится в ничто, будь хоть одно существо, которое не прочувствовало бы этого всей душой и не вело себя соответственно, не было бы счастья даже в этом дивном золотом весеннем воздухе. Но все это знали, все это чувствовали, а малиновки знали, что все это знают.

Поначалу будущий отец семейства следил за Мэри и Колином с обострённым вниманием. Каким-то образом он узнал, что за Диконом можно не следить. Стоило ему раз взглянуть на Дикона своими блестящими, чёрными, как бусинки, глазами, как он тут же понял, что Дикон свой и принадлежит к клану малиновок, даром что у него нет ни клюва, ни перьев. Ведь он умеет говорить на языке малиновок, который не спутаешь ни с каким иным. Говорить с малиновками на их языке – это всё равно что говорить с французами по-французски! С малиновками Дикон всегда говорил на их языке, а потому они были готовы забыть о той странной тарабарщине, к которой он прибегал, когда разговаривал с людьми. Малиновка считала, что он говорит с людьми на тарабарском языке потому, что те не в состоянии понять язык пернатых. И двигался он по-малиновски. Малиновки никогда не делают резких движений, которые таят в себе угрозу или опасность. Любая малиновка понимала Дикона, а потому его присутствие их совсем не беспокоило.

Однако присутствие двух других поначалу вызывало опасение. Во-первых, мальчишка входил в сад не на собственных ногах. Его ввозили на такой штуке с колёсами, а укрывали шкурами диких зверей. Это само по себе было подозрительно. Потом, когда он начал вставать и ходить, он делал это как-то странно и неуверенно, а остальным, судя по всему, приходилось ему помогать. Будущий отец семейства прятался в кустах и с беспокойством следил за ним, клоня головку то в одну сторону, то в другую. Он опасался, что медлительность движений означает, что мальчишка готовится к прыжку, как кошка. Когда кошки готовятся прыгнуть на свою жертву, они медленно крадутся по земле. Самец подробно обсуждал это со своей подружкой, но через несколько дней решил больше об этом с ней не говорить, потому что малиновка так перепугалась, что он начал опасаться, как бы не повредить таким образом Яйцам.

Какое это было облегчение, когда мальчишка стал ходить самостоятельно – и к тому же не так медленно! Однако долгое время – так, по крайней мере, думали малиновки, – за ним надо было следить в оба. Он вёл себя не как остальные двуногие. Ходить он любил, но почему-то вдруг устраивался посидеть или даже полежать, а потом внезапно вскакивал и снова принимался бродить.

Однажды малиновка вспомнила, что, когда родители учили её летать, она и сама так поступала. Пролетит несколько шагов, а потом сядет отдохнуть. И она подумала: «Верно, и этот мальчишка учится летать… то есть нет, ходить». Она сказала об этом самцу, а тот отвечал, что и Яйца, пожалуй, поведут себя так же – когда вылупятся, конечно. И тогда малиновка успокоилась и стала с интересом и даже с удовольствием следить из-за края гнезда за мальчишкой, хотя точно знала, что Яйца будут гораздо умнее и научатся летать быстрее. Впрочем, люди гораздо медлительнее и глупее, чем Яйца, подумала она снисходительно, и большинство из них так и не может научиться летать. Во всяком случае, в воздухе их не видно, да и на деревьях тоже.

Спустя какое-то время мальчишка стал двигаться так же, как и двое других. Порой они вели себя очень странно. Станут под деревья и ну махать руками, ногами и головой, но при этом с места не сходят и не садятся. Каждый день они регулярно занимались этим, а малиновка терялась в догадках и никак не могла объяснить другу, что дети делают. Только и могла сказать, что уж Яйца-то никогда не будут так мельтешить; впрочем, мальчишка, который умел болтать по-малиновски, также всё это проделывал, а потому можно было не сомневаться, что опасности в этом нет никакой. Разумеется, малиновки никогда в жизни не слышали о чемпионе борьбы Бобе Хейворте и о том, как нарастить мускулы. Малиновки не похожи на людей: мускулы у них развиты изначально, а потом укрепляются сами собой. Если тебе, чтобы раздобыть пищу, надо сначала полетать туда-сюда, мускулы у тебя не ослабеют, можно не сомневаться.

Когда мальчишка стал ходить и бегать, рыть и полоть, как двое других, в гнезде воцарился мир и покой. Страх за Яйца исчез. Зная, что Яйца в безопасности, словно за железными дверьми сейфа, можно было очень неплохо проводить время, следя из гнезда за всем, что творится вокруг. В дождливые дни малиновка даже скучала – ведь дети тогда в сад не приходили.

Но Мэри и Колин не скучали даже в дождливые дни. Однажды утром, когда дождь лил не переставая и Колин начал уже нервничать (ведь ему приходилось лежать на кушетке, потому что вставать было небезопасно), Мэри пришла в голову чудесная мысль.

Колин ей сказал:

– Теперь, когда я стал настоящим мальчишкой, ноги, руки и всё моё тело до того намагнитились Магией, что я не могу лежать без движения. Они хотят что-то делать! Знаешь, Мэри, когда я утром проснусь рано-рано, а птицы поют и всё вокруг так и кричит от радости, даже цветы и деревья, хоть мы их и не слышим, мне так и хочется спрыгнуть с постели и тоже закричать. Вот был бы переполох, если бы я так и поступил!

Мэри от души рассмеялась.

– Прибежала бы сиделка, а за ней миссис Медлок, они бы решили, что ты рехнулся, и послали бы за врачом, – сказала она.

Колин тоже засмеялся. Он ясно представил себе, какой у сиделки с миссис Медлок будет вид, как они испугаются и как удивятся, когда увидят, что он стоит на ногах.

– Хоть бы отец приехал, – сказал Колин. – Я хочу сам ему всё рассказать. Я всё время об этом думаю. Долго нам не продержаться… Так противно лежать и притворяться, а потом, я совсем не выгляжу больным. Хоть бы дождь прошёл…

Тут Мэри и осенило.

– Колин, – произнесла она таинственно, – а знаешь, сколько в этом доме комнат?

– Небось целая тысяча, – отвечал он.

– Их около ста, – сказала Мэри. – И в них никто не заходит. Как-то тоже шёл дождь, я пошла бродить по дому и видела. Об этом никто не знает, хотя миссис Медлок меня чуть не накрыла. На обратном пути я заблудилась и остановилась в конце коридора. Тогда я во второй раз услышала, как ты плачешь.

Колин так и подпрыгнул на своей кушетке.

– Сто комнат! И в них никто не заходит! – воскликнул он. – Пожалуй, это не хуже, чем таинственный сад! Пойдём посмотрим! Ты бы меня покатала, и никто бы даже не догадался, куда мы направляемся.

– Вот так я и подумала, – подхватила Мэри. – Никто не посмеет за нами идти. Там есть галереи, где ты мог бы побегать. Мы бы поделали наши упражнения. А ещё там есть маленькая индийская комната, где в шкафу стоят костяные слоники. Там много всяких комнат.

– Позвони, – сказал Колин.

И приказал вошедшей сиделке:

– Мне нужно кресло. Мисс Мэри и я хотим осмотреть ту часть дома, которой не пользуются. Пусть Джон отвезёт меня до картинной галереи, а то там лестницы. А потом пусть уйдёт и оставит нас одних, пока я снова за ним не пошлю.

В это утро дождь уже не казался им таким страшным. Когда лакей вкатил кресло в картинную галерею и оставил их, согласно распоряжению, одних, Колин и Мэри обменялись радостным взглядом. Как только Мэри убедилась, что Джон действительно отправился вниз, в людскую, Колин поднялся с кресла.

– Я хочу пробежать всю галерею из конца в конец, – заявил он. – А потом попрыгать! А потом мы будем делать упражнения Боба Хейворта.

Так они и поступили, а потом посмотрели портреты и нашли некрасивую девочку в зелёной парче с попугаем на пальце.

– Это всё наверняка мои родственники, – заявил Колин. – Они жили очень давно. А вот эта, с попугаем, кажется, моя двоюродная прапрапрабабушка. Знаешь, Мэри, она похожа на тебя, только не сейчас, а какой ты была, когда приехала. Теперь-то ты потолстела и выглядишь гораздо лучше.

– И ты тоже, – отвечала Мэри.

И они захохотали.

Зашли они и в индийскую комнату и поиграли там со слониками. А потом нашли будуар, обтянутый розовым шёлком, и дырку в подушке, проеденную мышкой, но мышата уже выросли и разбежались, гнёздышко было пусто. Они обошли множество комнат и сделали множество открытий, гораздо больше, чем Мэри во время своего первого путешествия. Они находили всё новые и новые коридоры, закоулки и лестницы, всё новые и новые картины, которые им нравились, и диковинные старинные предметы, назначение которых было им непонятно. Всё это было увлекательно: подумать только, они бродят по дому, где живут люди, и в то же время кругом никого нет!

– Я рад, что мы пришли сюда, – заявил Колин. – Я и не подозревал, что живу в таком огромном и странном доме. Мне он нравится. В дождливые дни мы теперь будем всегда сюда приходить. И всегда будем находить здесь всякие вещи и закоулки.

Помимо всего прочего, в это утро они обнаружили, что ужасно проголодались, и потому не смогли отправить обед назад нетронутым.

Сиделка унесла пустой поднос вниз и шлёпнула его на кухонный стол – пусть миссис Лумис, кухарка, убедится, что всё съедено до крошки и тарелки совершенно пусты.

– Нет, вы только гляньте! – воскликнула она. – В этом доме полно всяких тайн, но самая большая тайна – это дети!

– Если они каждый день так тарелки очищают, – заметил дюжий молодой лакей по имени Джон, – тогда понятно, почему барчук сейчас весит вдвое больше, чем месяц назад. Придётся мне скоро от места отказаться, а то как бы не надорваться!

Днём Мэри заметила в комнате Колина перемену. Она ещё накануне заметила, но промолчала: кто знает, может, это случайность? Она и сегодня ничего не сказала, только сидела и смотрела на портрет над камином. Шторка была отдёрнута – ничто не мешало свободно на него смотреть. Это и была та перемена, которая бросилась Мэри в глаза.

– Я знаю: ты ждёшь, что я скажу, – произнёс через несколько минут Колин. – Я всегда знаю, когда ты ждёшь, чтобы я что-то сказал. Ты думаешь: почему эта шторка отдёрнута? Теперь всегда будет так!

– Почему? – спросила Мэри.

– Я больше не сержусь, что она смеётся. Позавчера я проснулся – комнату заливал лунный свет. Я вдруг почувствовал, что это не лунный свет, а Магия. Я просто не мог улежать в постели: всё было так чудесно! Я встал и выглянул в окно. В комнате было совсем светло – лунный свет падал прямо на шторку. Я подошёл и отдёрнул шторку. Она посмотрела на меня, словно ей было весело, что я стою перед нею. И мне так приятно было на неё глядеть! Я хочу всё время видеть, как она смеётся от радости. Знаешь, по-моему, она сама была какой-то волшебной!

– Ты так похож на неё сейчас, – отвечала Мэри. – Иногда я даже думаю: может, в тебя вселился её дух?

Эта мысль произвела на Колина впечатление. Он задумался, а потом медленно произнёс:

– Если бы это было так, мой отец меня бы любил…

– А ты этого хочешь? – спросила Мэри.

– Я раньше ужасно злился, что он меня не любит. Если б он меня полюбил, я бы рассказал ему про Магию. Может, он бы тогда повеселел.

Их вера в Магию не убывала. Иногда после утренних занятий Колин читал им лекции о Магии.

– Я это делаю с удовольствием, – заявлял он, – потому что, когда я вырасту и совершу великие открытия, мне придётся читать о них лекции, так что лучше заранее попрактиковаться. Сейчас я могу читать короткие лекции, потому что я ещё молод. К тому же Бен Везерстаф ещё решит, что он в церкви, и заснёт.

– В лекциях что хорошо? – рассуждал Бен Везерстаф. – Что человек может встать и говорить о чём захочет, а все другие молчи и слушай. Я бы сам не прочь лекции почитать!

Впрочем, когда Колин становился под дерево и говорил, Бен прямо-таки пожирал его глазами. Во взгляде его читались любовь и опаска. Сказать по правде, его занимала не столько лекция, сколько сам лектор: его ноги, с каждым днём ступавшие всё увереннее и крепче, голова, которую он держал так прямо и высоко, щёки, когда-то впалые, а теперь пополневшие и округлившиеся, и глаза, в которых появился тот же свет, как в тех, что он так хорошо помнил. Порой, заметив пристальный взгляд Бена, Колин задавался вопросом, что за мысли бродят у того в голове. И однажды, когда Бен погрузился в глубокую задумчивость, он решил допросить его.

– Ты о чём задумался, Бен Везерстаф? – спросил он.

– Я думал, – отвечал Бен, – что за эту неделю ты три или четыре фунта набрал. Готов поклясться! Я смотрел на твои плечи и икры. Вот бы тебя взвесить!

– Это всё Магия и булочки с молоком от миссис Сауэрби, – сказал Колин. – Видишь, наш опыт удался!

В то утро Дикон опоздал и лекции не слышал. Когда он прибежал, весь красный от спешки, его смешное лицо так и искрилось весельем. После дождей требовалась тщательная прополка, и дети поспешили приняться за работу. После затяжного тёплого дождя дел всегда было много. От влаги, напитавшей почву, из неё полезли не только цветы, но и сорняки; их надо было срочно выполоть, пока корни не окрепли. Колин полол наравне со всеми, что не мешало ему говорить.

– Лучше всего Магия действует, когда работаешь, – говорил он. – Это ощущаешь каждой клеточкой и каждым мускулом. Про кости и мускулы я буду книжки читать, а про Магию я сам книгу напишу. Я к этому сейчас готовлюсь. Всё время узнаю́ что-то новое.

Он помолчал – они поняли, что он, как обычно, обдумывает новую лекцию. Потом он вдруг бросил совок и выпрямился. Должно быть, решили Мэри и Дикон, он вспомнил о чём-то. Колин выпрямился во весь рост и восторженно раскинул руки. Лицо его раскраснелось, а в глазах блеснула радость. Его осенила какая-то чрезвычайно важная мысль.

– Мэри! Дикон! – воскликнул он. – Вы только взгляните на меня!

Они бросили полоть и уставились на него.

– Помните то утро, когда вы впервые меня сюда привезли?

Дикон внимательно смотрел на него. Как заклинатель зверей, он видел многое, что было скрыто от большинства; обычно вслух он об этом не говорил. Кое-что он увидел сейчас в Колине.

– Уж конечно помним, – отвечал он.

Мэри тоже внимательно посмотрела на Колина, но промолчала.

– Минуту назад, – продолжал Колин, – я сам вспомнил то утро. Увидел свою руку с совком и как я копаю – и вскочил на ноги, чтобы себя проверить. Но это правда! Я выздоровел! Выздоровел!

– Да, это так! – подхватил Дикон.

– Я выздоровел! Выздоровел! – снова повторил Колин.

Кровь бросилась ему в лицо.

Конечно, он и раньше догадывался об этом – он размышлял и надеялся; но в этот миг что-то вдруг словно пронзило его насквозь – его охватила такая уверенность и такой восторг, что он не мог сдержаться.

– Я буду жить и жить и никогда не умру! – воскликнул он с торжеством. – Я столько всего узнаю! О людях и животных… обо всём, что растёт… как Дикон… и буду всё время заниматься Магией. Я выздоровел! Мне хочется… мне хочется кричать об этом на весь свет – хочется радоваться и благодарить!

Бен Везерстаф, возившийся возле розового куста, оглянулся.

– Можешь спеть Славословие, – предложил он сухо.

Сам он во всё это не очень-то верил, а потому в голосе его не слышалось особого благоговения.

Но Колин был любознателен – о Славословии он слышал впервые.

– А что это такое? – спросил он.

– Дикон может тебе спеть, – ответил Бен Везерстаф. – Ручаюсь.

Дикон отозвался со своей всепонимающей улыбкой заклинателя.

– Славословие Господу в церкви на Рождество поют, – пояснил он. – А матушка говорит, что жаворонки по утрам, как проснутся, так тоже его запевают.

– Если она так говорит, значит это хорошая песня, – сказал Колин. – Сам я никогда в церкви не был: я ведь болел. Спой, Дикон. Я хочу услышать.

Дикон воспринял его просьбу просто, без смущения. Он лучше самого Колина понимал, что с ним происходит. Понимал инстинктивно, сам не отдавая себе отчёта в этом. Он снял шапку и с улыбкой огляделся.

– Шапку надо снять, – сказал он. – И ты, Бен, тоже сними. И надо, знаешь, встать.

Колин стащил шапку с головы, не отводя глаз от Дикона; солнце играло на его густых волосах. Бен Везерстаф тяжело поднялся с колен и последовал его примеру с недоумённым и недовольным выражением на лице, словно и сам не знал, зачем это делает.

Стоя среди деревьев и розовых кустов, Дикон просто, деловито и старательно запел сильным мальчишеским альтом:

Он кончил. Бен Везерстаф стоял не двигаясь и, выдвинув вперёд упрямый подбородок, беспокойно поглядывал на Колина. Лицо Колина было задумчиво, во взгляде светилось восхищение.

– Какая прекрасная песня! – промолвил он. – Мне она нравится. Я то же самое чувствую, когда мне хочется кричать, как я благодарен Магии.

Он замолчал и недоумённо задумался.

– Возможно, это одно и то же. Как найти точные слова? Дикон, спой-ка эту песню ещё раз. Давай попробуем, Мэри. Я тоже хочу её петь. Это моя песня. Как там начинается?

И они пропели Славословие ещё раз. Мэри и Колин очень старались; голос Дикона звучал так громко и выразительно, что, когда запели вторую строку, Бен Везерстаф хрипло откашлялся, а на третьей – громко, с чувством подхватил. Когда замерла последняя нота, Мэри заметила, что с ним происходит то же, что и тогда, когда он убедился, что Колин не калека: подбородок у него дрожал, он то моргал, то широко открывал глаза, и по его старым морщинистым щекам текли слёзы.

– Раньше я в Славословии никакого смысла не видел, – проговорил он сипло, – но, может статься, со временем передумаю. И вот что я вам ещё скажу: ты, Колин, на этой неделе уже пять фунтов прибавил, добрых пять фунтов.

Но Колин его не слушал. Он удивлённо смотрел в другой конец сада – что-то привлекло его внимание.

– Кто там входит? – спросил он быстро. – Кто это?

Дверка в заросшей плющом стене была приотворена – в сад вошла женщина. Она вошла с последними словами гимна и остановилась, глядя на них и слушая. Солнечный свет, струясь среди листвы, мягкими бликами ложился на её длинную синюю накидку, её приветливое свежее лицо улыбалось, и вся её фигура на фоне заросшей плющом стены казалась нежно раскрашенной иллюстрацией из книжек Колина. Её светящиеся добротой глаза вбирали всё: и детей, и Бена Везерстафа, и зверюшек, и распустившиеся цветы. Хотя она и пришла незваной, никто не ощутил, что она здесь лишняя. А у Дикона глаза радостно засветились.

– Это матушка – вот кто! – крикнул он и побежал к ней по траве.

Колин двинулся вслед за Диконом, а за ним и Мэри. Сердца у обоих громко забились.

– Это матушка! – повторил Дикон, подбегая к ней. – Я знал, что ты хочешь её видеть. Я ей сказал, где дверка!

Зардевшись от робости, Колин важно протянул руку, пожирая глазами её лицо.

– Я, ещё когда болел, хотел вас увидать, – сказал он. – Вас, и Дикона, и тайный сад. Раньше я никогда никого и ничего не хотел видеть.

Заглянув в поднятые к ней глаза, она внезапно изменилась в лице. Краска залила ей щёки, уголки губ задрожали, глаза затуманились.

– Голубчик ты мой! – произнесла она вдруг дрогнувшим голосом. – Голубчик ты мой!

Это вышло само собой: она не назвала его «мастером Колином», а почему-то сказала: «Голубчик мой!» Так она могла бы сказать Дикону, если бы её что-то тронуло в его лице. Колину это понравилось.

– Вы удивляетесь, что я здоров? – спросил он.

Она положила руку ему на плечо и улыбнулась вновь заблестевшими глазами.

– Да уж конечно! – сказала она. – А потом, ты так похож на свою мать, что у меня просто сердце дрогнуло.

– А как вы думаете, – спросил с сомнением Колин, – моему отцу это будет приятно?

– Конечно, голубчик, – отвечала она и с лёгкостью похлопала его по плечу. – Он должен вернуться домой! Он должен поскорее вернуться!

– Сьюзен Сауэрби, – проговорил Бен Везерстаф, приблизившись, – ты только взгляни на его ноги. Ну что? Два месяца назад они были что твои барабанные палочки. А кое-кто говорил, что они ещё и кривые! Взгляни-ка на них сейчас!

Сьюзен Сауэрби мягко засмеялась.

– Скоро они совсем окрепнут, – отвечала она. – Пусть себе играет и работает в саду, пусть побольше ест и пьёт вволю свежего молочка, и они так окрепнут, что во всём Йоркшире других таких не сыщешь. Слава тебе, Господи!

Она положила руки на плечи Мэри и по-матерински вгляделась в её лицо.

– И ты тоже! – заметила она. – Ты уж почти сравнялась с нашей Лизбет Эллен, такая же здоровая, как она. И знаешь, ты на свою матушку становишься похожей. Право слово! Мне наша Марта говорила – это ей миссис Медлок сказала, – что твоя матушка была красавица. И ты, когда подрастёшь, будешь что румяная розочка, благослови тебя Господь!

Она не стала говорить, что, когда Марта пришла домой и описала некрасивую бледную девочку, она не поверила словам миссис Медлок. «Так не бывает, чтобы у красивой женщины дочка была до того неприглядной», – убеждённо заявила она.

У Мэри не было времени следить за тем, как меняется её лицо. Она только знала, что выглядит «иначе» и что волосы у неё стали гораздо гуще и растут быстрее. Но, вспомнив, с каким удовольствием она любовалась когда-то «мемсахиб», она порадовалась, что со временем будет, возможно, походить на неё.

Сьюзен Сауэрби обошла вместе с детьми весь сад, выслушала всю его историю и оглядела каждый куст и каждое дерево, что ожили за это время. По одну руку от неё шёл Колин, а по другую – Мэри. Оба поглядывали на её доброе румяное лицо и в душе дивились тому, как с нею хорошо – до того тепло и покойно! Казалось, она их понимает, как Дикон понимает своих зверюшек. Она склонилась над цветами и беседовала с ними словно с детьми. Ворон неотступно следовал за нею, раза два он каркнул и взлетел, как к Дикону, к ней на плечо. Когда ей рассказали про малиновку и первый вылет птенцов, Сьюзен Сауэрби тихо рассмеялась мелодичным гортанным смехом.

– Учить их летать, – сказала она добродушно, – всё равно что учить детей ходить. Я небось вся бы истревожилась, если б у моих были крылья вместо ног.

Она до того их очаровала, что в конце концов они поведали ей о Магии.

– А в Магию вы верите? – спросил Колин после того, как рассказал об индийских факирах. – Надеюсь, что верите.

– Верю, голубчик, – отвечала она. – Как это назвать, не знаю, только разве дело в слове? Небось во Франции это ещё как-то называется, а в Германии опять же иначе. Тебя та же сила исцелила, что заставляет семена прорастать, а солнце светить. Это Добрая Сила. Ведь это только мы по глупости полагаем, будто важно знать, как это точно называется. А Великая Добрая Сила об этом не беспокоится, а знай себе творит миллионы миров, подобных нашему. Храни свою веру в Великую Добрую Силу, помни, что она наполняет весь мир – как бы там её ни назвать! Когда я входила в сад, вы как раз её славили.

– Мне было так радостно на душе, – признался Колин, подняв на неё свои удивительные глаза. – Я вдруг почувствовал, что я совсем другой… что руки и ноги у меня такие, знаете, сильные… что я могу копать и могу стоять… Я вскочил – мне захотелось что-то крикнуть кому-то… кто бы меня услышал.

– Магия тебя слушала, когда ты Славословие пел. Ведь ты от радости пел, а это главное! Ах, милый, какое дело Творцу, который дарит нам радость, до того, как люди его называют?

И она снова тихонько похлопала его по плечу.

Сьюзен Сауэрби положила им сегодня полную корзинку вкусной еды. Когда они проголодались, Дикон притащил её из укромного места в тенёчке; Сьюзен уселась вместе с детьми под деревом и смотрела, как они жадно едят, радуясь их аппетиту. Она весело шутила и смешила их рассказами о разных необычных происшествиях. Она говорила по-йоркширски и обучала их новым словам. Когда они рассказали, как трудно им притворяться, что Колин по-прежнему капризный больной, она от души рассмеялась.

– Когда мы вместе, у нас такой хохот стоит, – пояснил Колин. – А разве больные смеются? Мы изо всех сил стараемся сдержаться, да не выходит и ещё пуще хохочем!

– А я всё время об одном думаю, – призналась Мэри. – И как подумаю, чуть не лопаюсь от смеха. Что, если лицо у Колина станет круглым, как луна? Оно ещё не круглое, но с каждым днём всё больше и больше округляется. Вдруг мы однажды проснёмся, а оно круглое, как луна? Что тогда делать?

– Я вижу, тебе приходится, как актёру, роль разыгрывать, – сказала Сьюзен Сауэрби. – Ну да теперь уж недолго осталось! Вот мистер Крейвен вернётся…

– Вы думаете, он вернётся? – переспросил Колин. – Почему?

Сьюзен Сауэрби улыбнулась.

– Небось, узнай он про твою тайну от кого-то, ты бы страсть как огорчился, – сказала она. – Ты ведь ночами лежишь и мечтаешь, как всё это будет!

– Я даже подумать не могу, чтобы ему кто-то другой сказал, – признался Колин. – Каждый день всё придумываю, и всё по-разному. Сейчас я бы просто хотел вбежать к нему в комнату.

– Вот бы он удивился! – воскликнула Сьюзен Сауэрби. – Желала бы я, голубчик, в этот миг на него посмотреть! Право слово, желала бы! Пора бы ему вернуться! Самое время!

Ещё они обсудили, как приедут к Сьюзен Сауэрби в гости. Всё было продумано: они поедут в экипаже и пообедают там среди вереска под открытым небом. Познакомятся со всеми детьми, посмотрят огород Дикона и вернутся домой, только когда устанут.

Наконец Сьюзен Сауэрби встала, чтобы идти в дом к миссис Медлок. Колину тоже пора было возвращаться. Но прежде чем сесть в кресло-каталку, он подошёл к Сьюзен вплотную, растерянно и восхищённо заглянул ей в лицо и, ухватившись за складки синего плаща, прошептал:

– Вы совсем такая, как… как я мечтал! Как бы я хотел, чтобы вы были матушкой не только Дикону, но и мне!

Сьюзен Сауэрби быстро нагнулась, обняла его своими мягкими руками и прижала к груди, словно он был родным братом Дикону. Глаза её снова затуманились.

– Голубчик, – проговорила она, – твоя мать уж конечно сейчас здесь, в этом саду! Где ж ей ещё быть? И отец твой должен к тебе вернуться! Это уж так!

С тех пор как сотворён мир, каждый век совершал какое-то важное открытие. В прошлом столетии их было больше, чем в любом из предыдущих. В нашем столетии сделают множество ещё более удивительных открытий. Сначала о чём-то новом и важном люди и слышать не хотят, потом упрямо держатся убеждения, что как бы то ни было, а вещь это невозможная, потом видят, что нет, вполне возможная; а потом делают – и сами же удивляются, отчего было не сделать столетиями раньше. В прошлом веке люди начали понимать, что мысли – просто мысли – обладают не меньшей силой, чем электрические батареи, и могут приносить человеку не меньше пользы, чем солнечный свет, и причинять не меньше вреда, чем яд. Печальная или дурная мысль, проникшая в ваше сознание, не менее опасна, чем микробы скарлатины, проникшие в организм. И если эту мысль тут же не изгнать, может случиться, что она останется с вами до конца жизни.

Пока «мистрис Мэри» находилась во власти угрюмых и недобрых мыслей обо всех и всём на свете, пока она была преисполнена решимости ничему не радоваться и ничем не интересоваться, она была болезненным, хилым, скучающим и несчастным ребёнком. Однако обстоятельства изменились в её пользу, хотя она того и не подозревала, и подтолкнули её в благоприятном направлении. А когда мысли её заняли такие вещи, как малиновка, домик на вересковой равнине с живущими там детьми, угрюмый старик-садовник, простая деревенская служанка, весна, тайный сад, оживающий с каждым днём, йоркширский мальчишка и его зверюшки, там уже не осталось места для того мрачного, что плохо действовало ей на пищеварение и печень и от чего движения её были вялыми, а лицо жёлтым.

Пока Колин сидел взаперти и думал о своих страхах, болезни и ненависти к тем, кто смотрит на него, о горбе и ранней смерти, он находился во власти болезненной, истерической, чуть ли не безумной мнительности и знать ничего не знал о солнце, весне и о том, что может, если постарается, выздороветь и твёрдо встать на собственные ноги. Когда новые, прекрасные мысли начали вытеснять старые, безобразные, жизнь стала возвращаться к Колину, кровь быстрее побежала по его членам и силы хлынули в него, словно вода во время половодья.

Его «эксперимент» оказался вполне простым и реальным – в нём не было ничего необычного. Куда более удивительные вещи могут произойти со всяким, у кого хватит решимости прогнать от себя неприятные и мрачные мысли и заменить их светлыми и мужественными! Одно и то же место не могут занимать две разные вещи.

Пока заповедный сад оживал, а вместе с ним оживали и двое детей, некий человек скитался то средь фьордов[5] Норвегии, то по горам и долинам Швейцарии. Десять лет этот человек лелеял в мыслях своё горе и был мрачен. Ему недоставало мужества: он ни разу не попытался вытеснить эти мрачные мысли иными. Он предавался им, бродя у синих озёр; он предавался им, лёжа на склонах гор, усыпанных синими горечавками, над которыми веял душистый ветерок. Когда-то он был счастлив, но горе омрачило его счастье, и он позволил тьме заполнить его душу, не допуская туда ни единого лучика света. Он покинул свой дом – и, скитаясь по свету, забыл о своём долге. Он был так мрачен, что самый вид его был вреден людям: своим унынием он словно отравлял всё вокруг. Одни думали, что он помешанный, другие – что душу его тяготит тайное преступление. Это был высокий сутулый человек с измождённым лицом, одно плечо у него было выше другого. В гостиницах он всегда записывался так: «Арчибальд Крейвен из Мисселтвейт-Мэнор, графство Йоркшир, Англия».

С того дня, когда он говорил с Мэри и разрешил ей взять «немного земли», он проехал много миль. Он посетил красивейшие места в Европе, но нигде не задерживался более чем на несколько дней. Он выбирал самые уединённые и далёкие уголки. Он взбирался под самые облака на вершины гор и в рассветный час взирал оттуда на другие горы – восходящее солнце заливало их таким ярким светом, что казалось, будто мир вновь рождается прямо у него на глазах.

Только его самого свет не коснулся за все эти годы. Однако настал день, когда вдруг, впервые за столько лет, он почувствовал, что с ним что-то происходит. Он шёл тирольской долиной; вокруг царила такая красота, что любое сердце должно было бы избавиться от груза печали. Но сколько он ни шагал, его сердце по-прежнему угнетала печаль. Наконец он почувствовал усталость и прилёг отдохнуть на мшистый берег ручейка. Прозрачная вода весело струилась меж узких берегов, заросших влажной зеленью, и, перекатываясь через лежащие на дне камни, журчала, словно кто-то тихо смеялся. Он видел, как к ручью подлетали птицы: окунут голову в воду, напьются, забьют крыльями и унесутся прочь. Ручеёк, как живой, что-то еле слышно лепетал, и от его голоска царившая кругом тишина казалась ещё глубже. Всё в долине словно замерло.

Арчибальд Крейвен сидел и смотрел на прозрачный ток воды, и постепенно тело его и душу окутал покой, тот покой, что царил в долине. «Уж не засыпаю ли я», – подумал он. Но нет, спать ему не хотелось. Он сидел и глядел на пронизанную солнцем воду, и понемногу взгляд его различил цветы, росшие у самого ручья. Прелестные голубые незабудки росли так близко к воде, что капли воды блестели на листьях, и он смотрел на них, как, бывало, смотрел на цветы многие годы назад. Он с нежностью подумал о том, как прелестны эти незабудки, как синеют их крошечные венчики. Он не отдавал себе отчёта в том, что эта простая мысль медленно заполняла всю его душу, незаметно вытесняя из неё все мрачные мысли. Словно чистый прозрачный ключ забил вдруг в мутном водоёме – он бил и бил, и постепенно тёмные воды светлели. Конечно, Арчибальд Крейвен не думал об этом. Он только заметил, что, пока он сидел и смотрел на яркую и нежную синеву цветов, вокруг становилось всё тише, всё спокойнее. Он не знал, долго ли он там сидит и что именно с ним происходит, но наконец шевельнулся, словно пробуждаясь ото сна. Он медленно поднялся и, глубоко вдохнув мягкий воздух, подивился тому, что с ним случилось. Его вдруг словно отпустило – на душе стало легко.

– Что это? – проговорил он негромко, проводя рукой по лбу. – Мне кажется, будто я… оживаю!

Об этих удивительных и таинственных вещах мне известно так мало, что я не сумею объяснить вам, как именно это с ним произошло. И никто другой пока не сумеет. Сам он тоже этого не понимал. Однако спустя несколько месяцев, возвратясь в Мисселтвейт, он вспомнил об этом удивительном часе, когда узнал, что в тот же самый день Колин воскликнул в таинственном саду: «Я буду жить, и жить вечно!»

Покой, внезапно снизошедший в душу Арчибальда Крейвена, не оставил его и вечером, и он забылся лёгким, бодрящим сном. Но это продлилось недолго. Арчибальд Крейвен не знал, как поступить, чтобы сохранить свой душевный покой. К ночи следующего дня он вновь впустил в свою душу мрачные мысли – и они овладели им с прежней силой. Он покинул долину и продолжал скитания. Но странно, в жизни его стали выдаваться минуты, а порою даже часы, когда тяжесть, давящая ему на сердце, вдруг отпускала и он опять ощущал, что к нему возвращается жизнь. Медленно-медленно он оживал – оживал вместе с таинственным садом, хотя и не подозревал этого.

Яркая позолота осени сменила краски лета, и Арчибальд Крейвен прибыл на озеро Комо. Там было красиво, как во сне. Дни он проводил, любуясь хрустальной синевой озера. Иногда он уходил в горы, поросшие густыми мягкими травами, и бродил там, пока не чувствовал, что теперь наверняка будет ночью спать. И правда, к этому времени сон у него стал гораздо лучше – его перестали мучить кошмары.

«Возможно, – думал он, – я окреп телом». Это была правда: он окреп телом, но – благодаря спокойным часам, выпавшим на его долю, когда мысли его меняли направление, – он окреп не только телом, но и душой. Он вспоминал Мисселтвейт и размышлял, не вернуться ли домой. Порой вспоминался ему и сын. Интересно, что почувствует он теперь, когда вернётся, подойдёт, как всегда, к старинной кровати под балдахином и глянет с высоты своего роста на изжелта-белое точёное лицо спящего мальчика и на чёрные ресницы, окаймляющие крепко сомкнутые веки? Нет, только бы этого не видеть!

В один из дивных солнечных дней Арчибальд Крейвен отправился в горы и зашёл так далеко, что, когда вернулся, луна уже поднялась высоко в небо. Было полнолуние, всё вокруг заливал серебристый свет, кое-где шевелились лиловые тени. На озере, на берегу и в лесу стояла такая удивительная тишина, что он не пошёл в снятый им дом, а спустился к небольшой беседке у воды, сел на скамью и глубоко вдохнул волшебный воздух ночи. Знакомый удивительный покой снова снизошёл на его душу, и, погружаясь в него всё глубже, глубже, он наконец заснул.

Он не заметил, когда заснул и начал грезить; сон был так глубок, что он его не ощущал. Ему казалось, будто он необычайно бодр и даже не помышляет о сне. Он сидел и вдыхал аромат поздних роз, слушая, как плещет вода у его ног. И вдруг услышал какой-то зов. Мелодичный, звонкий, весёлый голос доносился издалека, но до того ясно, будто совсем рядом.

– Арчи! Арчи! Арчи! – звал голос.

И опять, ещё мелодичнее и звонче:

– Арчи! Арчи!

Он словно бы вскочил на ноги, хотя нимало не удивился.

– Лилиэс! Лилиэс! – отозвался он. – Лилиэс! Где ты?

– В саду! – зазвучало в ответ, будто пела золотая флейта. – В саду!

На этом сон кончился. Но он не проснулся. Всю эту дивную ночь он проспал глубоким, крепким сном. Когда он наконец открыл глаза, было солнечное утро, а перед ним стоял слуга и смотрел на него. Слуга был итальянец; как и все остальные слуги на вилле, он привык ничему не удивляться, что бы ни делал их жилец-иностранец. Никто не знал, когда этот господин уйдёт, когда вернётся и где будет спать: проведёт ли он всю ночь в саду или устроится в лодке на озере. Слуга держал поднос, а на подносе лежали письма – слуга терпеливо ждал, чтобы мистер Крейвен взял их. Когда слуга удалился, мистер Крейвен посидел несколько минут, держа письма в руке и глядя в озеро. Его всё ещё окутывала странная умиротворённость, он чувствовал необычную лёгкость, словно чего-то ужасного, свершившегося в прошлом, на самом деле не было… словно что-то вдруг изменилось. Он вспомнил свой сон… ясный, как явь!

– В саду! – повторил он с недоумением. – В саду! Но дверка заперта, а ключ где-то в земле!

Немного спустя он взглянул на письма и заметил, что сверху лежит письмо с английской маркой – оно пришло из Йоркшира. Конверт был надписан чётким женским почерком, который был ему незнаком. Не думая о том, кто бы мог ему писать, он вскрыл конверт; первые же слова приковали к себе его внимание.

Дорогой сэр, я – Сьюзен Сауэрби, однажды я позволила себе остановить Вас на вересковой пустоши. Тогда я говорила о мисс Мэри. Теперь я снова беру на себя смелость кое-что Вам сказать. Прошу Вас, сэр, на Вашем месте я бы вернулась домой. Я думаю, Вы будете рады, когда вернётесь. Простите, что говорю об этом, сэр, но думаю, что Ваша хозяйка – будь она здесь – просила бы Вас вернуться.

Ваша покорная слуга

Сьюзен Сауэрби.

Мистер Крейвен прочитал письмо дважды, прежде чем положил его обратно в конверт. И снова ему вспомнился сон.

– Я возвращаюсь в Мисселтвейт, – произнёс он. – Да, я еду тотчас.

Он прошёл садом в дом и приказал Питчеру уложить вещи – они возвращаются в Англию.

Через несколько дней мистер Крейвен снова был в Йоркшире. Всё долгое путешествие он думал о сыне, как никогда не думал о нём прежде. Десять лет он всячески старался забыть о нём. Сейчас же, хотя он вовсе не собирался о нём размышлять, в памяти то и дело всплывали воспоминания. Он вспомнил чёрные дни, когда он рыдал как безумный, потому что его сын выжил, а жена – нет. Он не желал видеть сына, а когда наконец пошёл взглянуть на него, то увидел слабое, жалкое существо. Все говорили, что малютка не проживёт и нескольких дней. Однако, к удивлению тех, кто ухаживал за ребёнком, время шло, а он не умирал, и тогда все решили, что он выживет, но будет больным и калекой.

Мистер Крейвен не хотел быть плохим отцом – просто он совсем не чувствовал себя отцом. Он нанял врачей и нянек, он окружил ребёнка роскошью, но, погрузившись в своё горе, он старался не думать о сыне. После нескольких лет отсутствия, когда он в первый раз вернулся в Мисселтвейт и жалкий заморыш медленно и безразлично обратил на него огромные серые глаза с длинными чёрными ресницами, такие похожие и в то же время до ужаса не похожие на те глаза, которые мистер Крейвен любил, он не совладал с собой и отвернулся, побледнев как смерть. Впоследствии он смотрел на сына, лишь когда тот спал, и знал о нём только, что тот неизлечимо болен и что нрав у него злой, вспыльчивый, истеричный. Чтобы уберечь мальчика от приступов ярости, опасной для его же здоровья, приходилось во всём ему уступать.

Вспоминать об этом было не очень-то приятно, но, пока поезд мчался через горные перевалы и золотистые равнины, в мыслях мистера Крейвена происходила перемена – он думал новую, неотступную, глубокую думу.

«Возможно, я был не прав все эти десять лет, – говорил он себе. – Десять лет – это долгий срок. Вероятно, уже поздно… слишком поздно. Как же это я мог?!»

Конечно, нельзя внушать себе: «Слишком поздно!» Это даже Колин мог бы ему сказать. Но мистер Крейвен не знал ничего о Магии, ни о чёрной, ни о белой. Всё это ему ещё предстояло узнать. «Почему Сьюзен Сауэрби мне написала? – думал мистер Крейвен. – Потому ли, что эта добрая душа поняла, что мальчику хуже? Что он смертельно болен?» Если бы мистером Крейвеном не овладела странная умиротворённость, он был бы очень несчастен. Но вместе с умиротворённостью в сердце его проникли надежда и мужество. Вместо того чтобы поддаться мрачным предчувствиям, он старался думать о хорошем.

«Может быть, она полагает, что я смогу им заняться и оказать на него доброе воздействие? – думал он. – Надо заехать к ней по дороге в Мисселтвейт».

Но когда по пути в имение он остановил свой экипаж у небольшого домика на вересковой пустоши, восьмеро детей, игравших вокруг, отвесили ему восемь учтивых поклонов и сообщили, что матушка рано утром отправилась на тот край пустоши помочь женщине, которая недавно родила. А «наш Дикон», поспешили они добавить, ушёл в господский дом, он там работает в каком-то саду, несколько дней в неделю. Мистер Крейвен окинул взглядом всю честную компанию с их круглыми, краснощёкими рожицами, на которых играли весёлые, но такие разные улыбки, и с удивлением осознал, какие это здоровые и милые дети. Он улыбнулся им в ответ и, вынув из кармана золотой соверен[6], подал его Лизбет Эллен, которая была среди них старшей.

– Если его разделить на восьмерых, – сказал мистер Крейвен, – каждому достанется по полкроны.

И он уехал, сопровождаемый улыбками, восклицаниями, реверансами, поклонами и весёлыми прыжками.

Поездка по пустоши его успокоила. Отчего при взгляде на верески его охватило забытое чувство, будто он возвращается домой? Отчего ему были так милы здесь и земля, и небо, и лиловая цветущая пустошь? Отчего на сердце у него потеплело, когда он приблизился к величественному старому дому, где в течение шестисот лет жили его предки? Ведь в последний раз он покинул его, стараясь не думать о запертых комнатах и о мальчике в кровати под парчовым балдахином. Возможно ли, что он найдёт в сыне какую-то перемену к лучшему и сумеет преодолеть свою неприязнь? А сон был ясный, как наяву, и этот дивный звонкий голос, звавший его: «В саду! В саду!»

«Постараюсь отыскать ключ, – думал мистер Крейвен. – Постараюсь отпереть дверку, хотя и не знаю зачем».

Слуги, которые встретили его по прибытии с подобающей торжественностью, заметили, что выглядит он лучше и что он не удалился сразу, как обычно, в дальние покои в сопровождении Питчера. Мистер Крейвен прошёл в библиотеку и послал за миссис Медлок. Она явилась – взволнованная, удивлённая, запыхавшаяся.

– Что мастер Колин, Медлок? – спросил мистер Крейвен.

– Как вам сказать, сэр? – отвечала миссис Медлок. – Он… словом, он изменился.

– К худшему?

Миссис Медлок покраснела и сделала попытку объяснить положение дел.

– Видите ли, сэр, доктор Крейвен, сиделка и я сама – мы никак не можем понять, что с ним происходит.

– Почему же?

– По правде сказать, сэр, мастеру Колину, возможно, лучше, но, возможно, и хуже. Что происходит с аппетитом, сэр, понять нельзя, а его поведение…

– Он стал ещё более… более странным? – спросил, хмуря брови, мистер Крейвен.

– Совершенно верно, сэр. Он стал очень странным… по сравнению с прежним. Раньше он ничего не ел, потом вдруг стал есть, да так, что мы только диву давались, а потом вдруг совсем перестал, просто отсылал всё назад нетронутым. Возможно, вы, сэр, не знали, но раньше он ни за что не соглашался на прогулки. Что мы только ни делали, чтобы вывезти его в кресле на свежий воздух, – нет, да и только! Такой крик поднимал, что доктор Крейвен отказывался брать на себя ответственность. А потом вдруг, безо всякого предупреждения, после ужасного припадка, берёт и начинает каждый день выезжать с мисс Мэри на прогулку, а Дикон, сынишка Сьюзен Сауэрби, его возит. К мисс Мэри и к Дикону он очень расположен. Дикон ему ручных зверюшек приносит, и поверите ли, сэр, мастер Колин с утра до ночи проводит под открытым небом!

– А как он выглядит?

– Ах, сэр, если бы он ел как полагается, мы бы подумали, что он полнеет, а так боимся, не пухнет ли? А когда остаётся вдвоём с мисс Мэри, то иногда очень странно смеётся. Раньше-то он вообще никогда не смеялся! Если позволите, доктор Крейвен хочет с вами сейчас же поговорить. Он так озадачен, просто руками разводит.

– А где сейчас мастер Колин? – спросил мистер Крейвен.

– В саду, сэр. Он теперь вечно в саду – и никому не разрешает и близко подходить. Не хочет, чтобы на него смотрели.

Но мистер Крейвен не слышал.

– В саду! – повторил он.

Отослав миссис Медлок, он всё стоял и снова и снова повторял эти слова:

– В саду! В саду!

Наконец он опомнился, огляделся, повернулся и вышел из дому. Как Мэри когда-то, он прошёл сквозь калитку в живой изгороди, а потом меж вечнозелёных кустов и клумб вокруг фонтана. Теперь из фонтана била вода, а на клумбах рдели осенние цветы. Он пересёк лужайку и свернул на Длинную дорожку у заросших плющом стен. Он шёл медленно, не поднимая глаз от земли. Его словно тянуло туда, в сад, где он столько лет не был, но почему – он не мог сказать. По мере приближения он всё больше замедлял шаг. Он помнил, где находится дверка, хотя её и закрывал плющ, но он не знал, где искать ключ… Зарытый в землю ключ.

Он встал и огляделся, но в тот же миг вздрогнул и прислушался. «Уж не снится ли мне это?» – подумалось ему.

Разросшийся плющ густой завесой закрывал дверку, которую десять лет никто не отворял, а между тем в саду слышался шум. Кто-то там бегал, кружил и топал под деревьями, звучали приглушённые голоса, возгласы и еле сдерживаемые радостные крики. Там, кажется, смеялся кто-то совсем юный – так смеются дети, когда стараются, чтобы их не услышали, а через минуту прыскают опять, не в силах одолеть нарастающее веселье. Ради всего святого, что это ему снится? Ради всего святого, что это он слышит? Или он сходит с ума и внемлет звукам, не предназначенным для слуха смертных? Неужели об этом говорил ему тот далёкий звонкий голос?

А затем настала минута, когда веселье за стеной прорвало все преграды. Вот бегут чьи-то ноги… быстрее, быстрее… приблизились к дверке… слышится частое, глубокое, бодрое дыхание… взрыв смеха и криков… Дверца распахнулась, завеса из плюща качнулась в сторону – из сада на всём бегу выскочил мальчик и, не видя, что перед дверкой кто-то стоит, чуть не угодил мистеру Крейвену прямо в объятия.

Мистер Крейвен только успел протянуть к нему руки, чтобы тот не упал с разгона, наткнувшись на него, а когда отодвинулся, чтобы взглянуть на внезапно выскочившего бегуна, то у него перехватило дыхание.

Это был высокий мальчик – высокий и красивый. Жизнь так и била в нём ключом, от бега щёки его пылали. Он отбросил со лба густую прядь волос и поднял необыкновенно серые глаза – глаза, в которых искрился весёлый смех… глаза, окаймлённые густыми чёрными ресницами. От этих-то глаз у мистера Крейвена и перехватило дыхание.

– Кто это?.. Что?.. Кто?.. – произнёс он, запинаясь.

Этого Колин не ожидал – он строил планы и совсем не так представлял их встречу. Впрочем, встретиться вот так, выиграв состязание в беге, было, пожалуй, ещё лучше. Он выпрямился и поднял голову повыше. Мэри, мчавшаяся за ним, тоже выскочила в дверь. Ей показалось, что Колин вдруг вырос – прямо на глазах он стал выше ростом.

– Отец, – сказал он, – я Колин. Вам трудно этому поверить. Мне тоже. Только я Колин.

Колин, как и миссис Медлок, не понял, почему отец в ответ только быстро произнёс:

– В саду! В саду!

– Да-да, – торопился Колин, – это всё сад… А ещё Мэри, и Дикон, и зверюшки… И конечно, Магия. Никто об этом не знает. Мы скрывали, чтобы сказать вам, когда вы приедете. Я здоров. Когда мы бегаем вперегонки, я могу Мэри обогнать. Я буду спортсменом.

Он говорил так, как говорят здоровые дети: лицо у него пылало, слова от спешки набегали одно на другое. Сердце у мистера Крейвена громко забилось от радости – он не верил своим глазам!

Колин протянул руку и коснулся отцовской ладони.

– Вы разве не рады, отец? – заключил он. – Разве не рады? Я буду жить, и жить вечно!

Мистер Крейвен опустил руки на плечи мальчика и замер. С минуту он не решался произнести ни слова.

– Веди меня в сад, мой мальчик, – сказал он наконец. – И всё мне расскажи.

И они повели его в сад.

В саду буйно смешались осенние краски – золотые, лиловые, сиреневые, алые; всюду стояли ряды поздних лилий, белых и красных с белым. Мистер Крейвен с необычайной ясностью вспомнил, как сажали первую из них и говорили, что они распускаются именно поздней осенью. Поздние розы карабкались вверх по стволам и гроздьями свисали повсюду, а солнце золотило желтеющие деревья, так что казалось, будто стоишь в храме под золотым куполом. Мистер Крейвен стоял, не произнося ни звука, как стояли в своё время дети, войдя в сад, где всё было мертво. Снова и снова он обводил сад взглядом.

– Я думал, он мёртв, – произнёс он наконец.

– И Мэри так сначала думала, – отозвался Колин. – Только он ожил!

А потом они уселись под их деревом – все, кроме Колина, которому хотелось рассказывать стоя.

«Такой фантастической истории я никогда не слышал», – подумал Арчибальд Крейвен, слушая торопливый мальчишеский рассказ. Тайны и Магия, лесные зверюшки, странное ночное знакомство, приход весны, оскорблённая гордость, поднявшая юного раджу на ноги назло старому Бену Везерстафу. Крепкая дружба, притворство, великая, тщательно скрываемая тайна… Мистер Крейвен так смеялся, что на глаза у него навёртывались слёзы; впрочем, порой слёзы навёртывались у него на глаза, когда он и не думал смеяться. Спортсмен, Лектор, Учёный-Экспериментатор оказался чудесным, смешным и здоровым юнцом.

– А теперь, – сказал Колин в заключение, – это уже не тайна. Они небось перепугаются до смерти, когда меня на ногах увидят, но в кресло я больше ни за что не сяду. Я пойду с вами, отец. Вернёмся в дом вместе!

В обычные дни Бен Везерстаф редко заходил в дом, но на этот раз ему почему-то обязательно нужно было отнести на кухню овощи, и миссис Медлок пригласила его в людскую выпить кружечку пива. Вот так случилось, что он, как и надеялся, оказался в Мисселтвейт-Мэноре, когда там развернулось самое драматическое событие из всех, какие доводилось наблюдать нынешнему поколению.

В одно из окон, выходивших во двор, виднелся край лужайки перед домом. Зная, что Бен пришёл со стороны служб, миссис Медлок надеялась, что он видел мистера Крейвена, а может, ненароком даже и Колина.

– А их-то вы не видели, Везерстаф? – спросила она.

Бен отнял кружку ото рта и отёр губы тыльной стороной ладони.

– Это уж точно, видел, – ответил он многозначительно.

– Обоих? – уточнила миссис Медлок.

– Обоих, – подтвердил Бен Везерстаф. – Благодарю вас, сударыня, я бы, пожалуй, ещё кружечку принял.

– Обоих вместе? – удивилась миссис Медлок и в спешке перелила пиво через край.

– Обоих вместе, сударыня.

Одним глотком Бен осушил половину кружки.

– А мастер Колин где был? Как он выглядел? Что они друг дружке сказали?

– Этого я не слыхал, – отвечал Бен, – потому как я с лесенки поверх стены глядел. Но вот что я вам скажу. Там в саду много чего делалось, о чём вы в доме и не подозревали. Скоро вы обо всём узнаете – уж помяните моё слово!

Спустя две минуты он проглотил остатки пива и с важностью указал кружкой в окно, где за живой изгородью виднелась лужайка перед домом.

– Гляньте, если интересуетесь, – бросил он. – Гляньте, кто там идёт по траве.

Миссис Медлок глянула, всплеснула руками и вскрикнула. На крик в людскую сбежались все слуги и служанки, что находились поблизости, кинулись к окнам и вытаращили глаза.

На лужайке шёл хозяин Мисселтвейта, и вид у него был такой весёлый, какого многие из них и не помнили. А рядом с ним с высоко поднятой головой и смеющимися глазами шагал… мастер Колин, здоровый и крепкий, как любой паренёк в Йоркшире.

Тёмным зимним днём, когда над лондонскими улицами навис такой густой и вязкий туман, что фонари не тушили и они горели как ночью, а в магазинах зажгли газ, по широким мостовым медленно катил кеб, в котором рядом с отцом сидела странная девочка.

Она сидела, подобрав под себя ноги и прислонясь к отцу, который обнимал её одной рукой, и глядела в окно на прохожих – в её больших глазах застыла непонятная, недетская задумчивость.

Она была так юна, что задумчивость никак не шла к её маленькому личику. Странно было бы увидеть её и на лице двенадцатилетней девочки, а Саре Кру было всего семь. Надо признаться, впрочем, что она часто задумывалась или мечтала о чём-то своём, необычном, и всегда, сколько себя помнила, размышляла о взрослых и о том мире, в котором они живут. Ей чудилось, что она уже прожила долгую-долгую жизнь.

Она вспоминала путешествие, которое только что совершила вместе с отцом, капитаном Кру. Она видела огромный корабль, на котором они плыли из Бомбея, молчаливых ласкаров[7], тихо снующих вокруг, детей, игравших на жаркой палубе, молодых офицерских жён, которые заговаривали с ней, а потом смеялись её словам.

Больше всего её занимала мысль о том, как всё это странно: только что она жила под индийским солнцем, потом вдруг очутилась посреди океана, а теперь вот ехала в незнакомом экипаже по незнакомым улицам, где днём было темно, как ночью. Ей это казалось столь удивительным, что она только прижималась поближе к отцу.

– Папочка, – произнесла она так тихо, что голос её прозвучал таинственно. – Папочка…

– Да, милая? – отвечал капитан Кру, покрепче обнимая её и заглядывая ей в лицо. – О чём это задумалась моя Сара?

– Это то самое место? – прошептала Сара, прижимаясь к нему ещё ближе. – Да, папочка?

– Да, маленькая, это оно. Мы наконец приехали.

И хотя Саре было всего семь лет, она знала, что ему сейчас так же грустно, как и ей.

Вот уже несколько лет, думала она, как он стал приучать её к мысли об этом «месте» (так она всегда его называла). Мать Сары умерла при её рождении, Сара её не знала и не скучала о ней. Во всём свете у неё не было никого, кроме её молодого, красивого, богатого и любящего отца. Они часто играли вместе и были очень привязаны друг к другу. О его богатстве Сара узнала случайно: кто-то говорил об этом при ней, думая, что она не слышит; а ещё она слышала, так они говорили, что и она, когда вырастет, будет богата. Она не знала, что это значит. Она всегда жила в красивом бунгало[8] и привыкла к тому, что в доме множество слуг, которые кланялись ей и называли «мисси сахиб»[9] и во всём ей уступали. У неё были игрушки, домашние животные и нянюшка – айя[10], которая её боготворила, и понемногу она привыкла к тому, что у людей богатых всё это есть. Впрочем, больше она ничего об этом не знала.

За всю её короткую жизнь Сару тревожила лишь одна мысль: это была мысль о том «месте», куда её когда-нибудь отошлют. Климат Индии вреден детям – при первой же возможности их увозят, обычно домой в Англию, где определяют в школу-пансион. Она видела, как уезжают другие дети, слышала, как родители обсуждают полученные от них письма. Она знала, что и ей придётся уехать, и, хотя порой её увлекали отцовские рассказы о путешествии через океан и о неведомой Англии, мысль о том, что ей придётся с ним расстаться, её тревожила.

– А ты не мог бы поехать со мной в это место, папочка? – спросила она, когда ей было пять лет. – Может, и ты тоже поступил бы в школу? Я бы тебе помогала с уроками.

– Ты там недолго пробудешь, моя маленькая, – всегда отвечал он. – Это хороший дом, там будет много девочек, и вы будете вместе играть, а я буду присылать тебе много-много книжек. Ты так быстро вырастешь, что тебе покажется, будто и года не прошло, а ты уже стала такая большая и умная, что сможешь вернуться и заботиться о своём папочке.

Сара любила думать об этом. Вести хозяйство, ездить с отцом верхом, сидеть во главе стола, когда он будет давать обеды; беседовать с ним, читать его книги – лучшего она не могла бы себе и представить, а если для этого нужно поехать в Англию, что ж, придётся! Общество других девочек её не привлекало. Но хорошо, если у неё будет много книжек. Книжки Сара любила больше всего; впрочем, она и сама часто придумывала разные истории. Иногда она рассказывала их отцу, и ему они нравились.

– Что ж, папочка, – произнесла чуть слышно Сара, – если мы приехали, придётся с этим примириться.

Услышав такие недетские речи, капитан рассмеялся и поцеловал её. Сам он никак не мог с этим примириться, хотя и понимал, что лучше об этом не говорить. Он так привык к обществу своей дочурки-причудницы, что знал: ему будет очень грустно, когда он вернётся в Индию, в пустое бунгало, а навстречу ему не выбежит маленькая фигурка в белом платьице. А потому, когда кеб повернул на большую мрачную площадь и остановился перед большим домом, он только обнял дочку покрепче.

Это было кирпичное мрачное здание, точь-в-точь такое же, как все соседние дома, только на парадной двери блестела медная дощечка с выгравированными на ней чёрными буквами:

– Вот мы и приехали, Сара, – сказал капитан Кру, стараясь, чтобы голос его звучал как можно бодрее.

Он поднял Сару и поставил на землю, а потом они поднялись по ступенькам и позвонили в дверь. Позже Сара не раз размышляла о том, что дом каким-то странным образом походил на самоё мисс Минчин. Дом был солидный; в нём стояла всевозможная мебель, но всё казалось на удивление некрасивым, даже из кресел будто кости торчали. Мебель в холле была жёсткой и блестела от полировки, даже круглые щёки луны, украшавшие циферблат стоявших в углу высоких часов, были ярко начищены и имели суровый вид. В гостиной, куда провели Сару и её отца, лежал на полу ковёр с узором из квадратов, стулья были квадратными, а на мраморной каминной доске стояли тяжёлые часы.

Сара уселась на жёсткий стул красного дерева и обвела комнату быстрым взглядом.

– Мне здесь не нравится, папочка, – сказала она. – Впрочем, я думаю, что солдатам тоже не нравится идти в бой – даже самым храбрым!

Капитан Кру расхохотался. Молодой и весёлый, он любил странные речи своей дочери.

– Ах, что я буду без тебя делать, малышка?! – вскричал он. – Кто мне будет говорить такое? В этом с тобой никто не сравнится!

– Но почему ты всегда над ними смеёшься? – спросила Сара.

– Потому что мне весело тебя слушать, – ответил он и снова рассмеялся.

А потом схватил её в объятия и крепко поцеловал – лицо у него вдруг стало серьёзным, и на глаза как будто навернулись слёзы.

В этот миг в гостиную вошла мисс Минчин, и Сара тотчас решила, что она очень похожа на свой дом: высокая и мрачная, солидная и некрасивая. У неё были большие, холодные, как у рыбы, глаза и широкая, холодная, как у рыбы, улыбка. Увидев Сару и капитана Кру, мисс Минчин заулыбалась ещё шире. Она слышала о капитане много приятного от дамы, которая рекомендовала ему её школу, а главное – что он богат и не пожалеет расходов на свою дочку.

– Взять на себя заботы о такой красивой и способной девочке для меня большая честь, капитан Кру, – проговорила она, поглаживая Сару по руке. – Леди Мередит мне рассказывала, что она необычайно умна. Способный ребёнок – настоящее сокровище в учебном заведении.

Сара спокойно стояла, не сводя глаз с лица мисс Минчин. Странные мысли приходили, как всегда, ей в голову.

«Зачем она говорит, что я красивая? – думала она. – Я совсем некрасивая. Вот Изабел, дочка полковника Грейнджа, красивая. У неё щёки розовые, с ямочками, а волосы длинные, золотистые. А у меня короткие чёрные волосы, а глаза зелёные, к тому же я такая худая и смуглая. Я ужасно некрасивая. Она с самого начала говорит неправду».

Впрочем, Сара ошибалась, считая себя некрасивой. Конечно, она нисколько не походила на Изабел Грейндж, которой восхищались все в полку, зато она обладала особым, ей одной присущим очарованием. Стройная, гибкая, высокая для своих лет, с лицом выразительным и привлекательным. Волосы, густые и чёрные, слегка вились на концах; зеленовато-серые глаза Саре не нравились, но это были огромные чудесные глаза с длинными чёрными ресницами, и многие ими восхищались. Несмотря на всё это, Сара считала себя дурнушкой, и лесть мисс Минчин была ей неприятна.

«Скажи я, что она красива, это была бы неправда, – думала Сара, – и я бы это знала. Я, верно, такая же некрасивая, как она, – только по-другому. Почему она это сказала?»

Когда Сара ближе познакомилась с мисс Минчин, она поняла, почему та это сказала. Она обнаружила, что мисс Минчин говорила одно и то же всем родителям, отдававшим своих дочерей в её школу.

Сара стояла рядом с отцом и слушала его разговор с мисс Минчин. Капитан остановил свой выбор на пансионе мисс Минчин потому, что здесь воспитывались обе дочери леди Мередит, а капитан Кру относился к леди Мередит с чрезвычайным почтением и полагался на неё. Он хотел бы, чтобы Сара находилась в пансионе «на особом положении» и чтобы всяких удобств и привилегий у неё было даже больше, чем у других привилегированных учениц. Пусть у неё будет своя уютная спаленка и своя гостиная, коляска с пони и собственная горничная взамен айи, которая ходила за ней в Индии.

– Ученье даётся ей легко, – сказал капитан Кру с весёлым смехом, держа Сару за руку и поглаживая её, – так что это меня не беспокоит. Трудность будет в том, чтобы удержать её от слишком усердных занятий. Вечно она у меня сидит, уткнув нос в книжку. Она книжки не читает, мисс Минчин, она их глотает, словно она не ребёнок, а волк. И никак не может насытиться – подавай ей всё новые! Чем больше, чем длиннее, чем толще – тем лучше! А ещё лучше, если это книжки для взрослых! Можно по-английски, а можно и по-французски или по-немецки – ей всё равно! Она и историю, и поэзию, и биографии любит – всё, что угодно! Прошу вас, не давайте ей слишком зачитываться, мисс Минчин. Пусть покатается в манеже верхом или погуляет и купит себе новую куклу. Ей бы вообще лучше играть побольше в куклы.

– Но, папочка, – сказала Сара, – если я буду каждые несколько дней покупать куклу, у меня их будет слишком много и я не смогу их всех любить. Куклы должны быть подругами. Моей подругой будет Эмили.

Капитан Кру взглянул на мисс Минчин, а мисс Минчин взглянула на капитана Кру.

– Кто это – Эмили? – спросила мисс Минчин.

– Расскажи мисс Минчин, Сара, – произнёс капитан Кру с улыбкой.

Зеленовато-серые глаза потеплели, и Сара без тени улыбки ответила:

– Это кукла, которой у меня ещё нет. Папа обещал мне её купить. Мы вместе поедем её искать. Я назвала её Эмили. Она будет мне другом, когда папа уедет. Я буду с ней говорить о нём.

Мисс Минчин улыбнулась широкой рыбьей льстивой улыбкой.

– Какой оригинальный ребёнок! – воскликнула она. – Какая прелестная малышка!

– Да, – согласился капитан Кру, прижимая к себе дочь. – Она прелестная малышка! Берегите же её, мисс Минчин.

Следующие дни Сара провела вместе с капитаном Кру в гостинице, где он остановился. Она оставалась с ним до того дня, когда он отплыл в Индию. Они обошли вместе множество магазинов и сделали множество покупок. По правде говоря, гораздо больше, чем было нужно; но капитан Кру был человек щедрый, непрактичный, и ему хотелось, чтобы у дочки было всё, чем она восхищалась, а также и то, чем восхищался он сам. В результате они обзавелись гардеробом, который был слишком роскошен для семилетней девочки. Они купили бархатные платья, отделанные дорогим мехом, и платья кружевные и вышитые, а также шляпы с большими мягкими страусовыми перьями, шубки с горностаевой отделкой и муфтами, коробки крошечных перчаток, носовых платков и шёлковых чулок – и всё в таком количестве, что учтивые продавщицы, стоявшие за прилавками, зашептались о том, что странная девочка с задумчивыми большими глазами, верно, какая-то иностранная принцесса, а может, дочка индийского раджи[11].

И наконец они нашли Эмили. Но прежде, чем они её обнаружили, им пришлось посетить множество игрушечных магазинов и пересмотреть множество кукол.

– Я хочу, чтобы она не была похожа на куклу, – говорила Сара. – Я хочу, чтобы у неё был такой вид, будто она меня слушает, когда я с ней говорю. Горе в том, папочка, что куклы… – Тут Сара наклонила голову и подумала. – Горе в том, что у кукол всегда такой вид, будто они ничего не слышат.

Они пересмотрели множество кукол – больших и маленьких, с чёрными глазами и с голубыми, с каштановыми кудрями и золотыми косами, одетых и неодетых.

– Понимаешь, – говорила Сара, разглядывая куклу, на которой не было никаких одежд, – если я найду Эмили, а она будет неодета, мы можем отвезти её к портнихе и закажем ей платья. Они будут лучше сидеть, если будут сшиты по мерке.

Два или три магазина они миновали, даже не заходя внутрь; наконец, когда они приблизились к небольшой игрушечной лавке, Сара вдруг вздрогнула и схватила отца за руку.

– О папочка! – вскричала она. – Вон Эмили!

Щёки у неё зарделись, а в зеленовато-серых глазах появилось такое выражение, будто она узнала кого-то давно знакомого и любимого.

– А ведь она нас ждёт! – сказала Сара. – Пойдём же к ней!

– Вот незадача! – воскликнул капитан Кру. – Что же делать? Надо, чтобы кто-то нас представил.

– Ничего, – отвечала Сара, – ты представишь меня, а я – тебя. Знаешь, я её тотчас узнала – может, и она меня тоже.

Вероятно, так оно и было. Во всяком случае, когда Сара взяла Эмили в руки, глаза у той глядели на удивление умно. Это была большая кукла, но не настолько, чтобы её было неудобно носить; длинные, по пояс, золотисто-каштановые волосы у неё вились, а глаза были ясные, серо-голубые с шелковистыми густыми ресницами, настоящими, а не нарисованными.

– Да, папочка, это она, – произнесла Сара, сажая куклу себе на колени и вглядываясь ей в лицо. – Это и вправду Эмили.

Эмили купили и отвезли в мастерскую, где продавалось всё для детей и кукол, – там с неё сняли мерку и выбрали такие же, как у Сары, великолепные вещи. Так Эмили тоже обзавелась кружевными, бархатными и кисейными платьицами, шляпками, шубками, изящным кружевным бельём, перчаточками, носовыми платочками и мехами.

– Мне бы хотелось, чтобы она всегда выглядела так, будто мама у неё очень заботливая, – говорила Сара. – Я буду ей мамой, хотя и хочу, чтобы она была мне подругой.

Капитан Кру делал бы все эти покупки с бóльшим удовольствием, если бы не грустная мысль, которая сжимала ему сердце. Ведь всё это означало, что ему предстоит расстаться со своей любимой маленькой дочкой-причуд- ницей.

Среди ночи он поднялся с постели и долго стоял, глядя на Сару, которая крепко спала, обняв Эмили. Её чёрные волосы разметались по подушке, смешавшись с золотисто-каштановыми кудрями Эмили; обе были в ночных сорочках, отделанных кружевом, и у обеих были длинные, загнутые ресницы. Эмили до того походила на живую, что капитан Кру порадовался, что она остаётся с Сарой. Он глубоко вздохнул и подёргал себя, словно мальчишка, за ус.

«Ах, моя маленькая, – сказал он про себя, – ты даже не подозреваешь, как будет скучать по тебе твой папочка».

На следующий день он отвёз Сару к мисс Минчин. Его корабль отплывал на следующее утро. Он объявил мисс Минчин, что оставляет в Англии своими поверенными в делах Бэрроу и Скипворта, к которым она может, если понадобится, обращаться за советом. Он будет писать Саре два раза в неделю и хочет, чтобы у неё было всё, чего она пожелает.

– Она девочка разумная, – прибавил он, – и никогда не просит того, что ей вредно.

А потом он ушёл вместе с Сарой в её маленькую гостиную, чтобы проститься с нею наедине. Сара уселась к нему на колени, взяла в обе ручки отвороты его сюртука и посмотрела ему в лицо долгим внимательным взглядом.

– Хочешь выучить меня наизусть, малышка? – спросил капитан.

– Нет, – отвечала Capa, – я и так знаю тебя наизусть. Ты у меня в самом сердце.

Они обнялись и долго целовали друг друга – никак не могли расстаться.

Когда кеб тронулся, Сара опустилась возле низкого окна на пол, оперлась подбородком на руки и следила за ним взглядом, пока он не скрылся за углом. Рядом с ней сидела Эмили и тоже провожала кеб взглядом.

Когда мисс Минчин послала свою сестру, мисс Амелию, посмотреть, что там делает этот ребёнок, та обнаружила, что дверь заперта.

– Я её заперла, – произнёс из-за двери тихий вежливый голосок. – Я хочу побыть одна, если позволите.

Пухлая, рыхлая мисс Амелия трепетала перед сестрой. Она была добродушнее, чем мисс Минчин, но никогда не осмеливалась ослушаться сестры. Она спустилась вниз с тревожным видом.

– В жизни не видала такого странного ребёнка, – сказала мисс Амелия. – Заперлась в своей комнате и сидит там тихо, словно мышка. Будто и не ребёнок вовсе!

– Куда лучше, чем если бы она вопила и брыкалась, как некоторые, – отвечала мисс Минчин. – А я-то думала, что такая балованная девочка, как она, подымет крик и всполошит весь дом. Ей всегда во всём потакали.

– Я разбирала её сундуки, – продолжала мисс Амелия. – В жизни не видала такой роскоши: шубки с соболем и горностаем, а на белье – настоящее валенсианское кружево. Ты ведь видела кое-что из её нарядов. Что ты об этом скажешь?

– По-моему, это просто смешно, – отвечала мисс Минчин резко. – Впрочем, в воскресенье, когда мы поведём учениц в церковь, а она пойдёт впереди всех, наряды произведут хорошее впечатление. У неё всего столько, словно она маленькая принцесса.

Capa и Эмили сидели наверху на полу за запертыми дверями и не сводили глаз с того места, где скрылся за углом кеб. А капитан Кру всё оглядывался назад, махал рукой и посылал, и посылал воздушные поцелуи, словно никак не мог остановиться.

Когда на следующее утро Сара вошла в классную комнату, все с любопытством уставились на неё. К этому времени все ученицы – начиная с Лавинии Герберт, которая чувствовала себя совсем взрослой, потому что ей скоро исполнится тринадцать, и кончая четырёхлетней Лотти Ли, самой маленькой в школе, – наслышались о ней всяких рассказов. Они определённо знали, что мисс Минчин очень гордится этой ученицей, которая делает честь её заведению. Кое-кому из учениц удалось даже краешком глаза увидеть её горничную, француженку по имени Мариэтт, прибывшую накануне вечером. Лавиния, улучив подходящую минутку, прошла мимо комнаты Сары, когда дверь была открыта, и увидела, как Мариэтт разбирает коробку, присланную с опозданием из какой-то лавки.

– Сколько там было нижних юбок с кружевными оборками! – шепнула она, пригнувшись над учебником географии, своей подружке Джесси. – Много-много! Я видела, как француженка их вынимала и встряхивала. А мисс Минчин сказала мисс Амелии, что платья у неё такие роскошные, что это просто смешно! Ведь она ещё совсем ребёнок! Моя мама говорит, что детей надо одевать просто. А знаешь, на ней и сейчас такая нижняя юбка с кружевом. Я видела – когда она садилась!

– А на ногах у неё шёлковые чулки! – шепнула в ответ Джесси, тоже склоняясь над географией. – А какие у неё маленькие ножки! В жизни таких не видела!

– Просто у неё туфельки такие, – фыркнула в ответ Лавиния. – Моя мама говорит, что, если сапожник хороший, он туфельки так сошьёт, что даже большие ноги будут казаться маленькими. По-моему, она совсем некрасивая. Глаза какого-то странного цвета.

– Да, она некрасивая, в обычном смысле, – сказала Джесси, кинув украдкой взгляд на новенькую, – только на неё хочется ещё посмотреть. Ресницы у неё длинные на удивление, а глаза почти совсем зелёные.

Сара спокойно сидела на своём месте и ждала, чтобы ей сказали, что нужно делать. Её посадили впереди, рядом со столом мисс Минчин. Любопытные взгляды учениц её совсем не смущали. Ей было интересно, и она спокойно смотрела на разглядывавших её девочек. Интересно, о чём они думают, нравится ли им мисс Минчин, любят ли они заниматься и есть ли у кого-то отец, хоть немного похожий на её отца? Утром она долго рассказывала Эмили об отце.

– Он теперь в море, Эмили, – говорила она. – А мы должны дружить и всё друг другу рассказывать. Посмотри-ка на меня, Эмили. Какие у тебя глаза красивые! Просто прелесть! Жаль только, что ты не умеешь говорить.

Сара любила фантазировать и вечно выдумывала всякие причудливые истории. Ей было бы большим утешением думать, будто Эмили живая и всё слышит и понимает.

Когда Мариэтт одела девочку в тёмно-синее форменное платье и завязала волосы тёмно-синей лентой, она подошла к Эмили, сидевшей в своём креслице, и вручила ей книгу.

– На-ка, почитай, пока меня не будет, – сказала она.

Увидав, что Мариэтт с любопытством смотрит на неё, она серьёзно пояснила:

– Куклы много чего умеют, только мы об этом не догадываемся. Я это твёрдо знаю. Может быть, Эмили и правда умеет читать, говорить и ходить, но делает это только тогда, когда в комнате никого нет. Это её тайна. Ведь если бы люди узнали, что куклы многое умеют, они бы заставили их работать. Может быть, поэтому куклы и дали друг другу клятву хранить тайну. Если вы останетесь в комнате, Эмили будет просто сидеть с широко открытыми глазами. Однако, если вы уйдёте, она станет читать или, может, смотреть в окошко. Но только услышит, что кто-то возвращается, тотчас прибежит, прыгнет в своё креслице и сделает вид, что так там и сидела всё время.

«Comme elle est drôle!»[12] – подумала Мариэтт и, сойдя вниз, рассказала об этом старшей горничной. Впрочем, ей нравилась эта странная девочка, у которой было такое умное личико и такие прекрасные манеры. Раньше она ходила за детьми, которые вовсе не были так вежливы. Сара была очень хорошо воспитана и умела так приятно и учтиво говорить: «Пожалуйста, Мариэтт» и «Спасибо, Мариэтт», что совсем её очаровала. Мариэтт сказала старшей горничной, что Сара её благодарит так, будто разговаривает с леди. «Elle al’air d’une princesse, cette petite»[13], – прибавила она.

Мариэтт была в восторге от своей новой маленькой госпожи, и место ей очень нравилось.

После того как все нагляделись на Сару, сидевшую за своей партой, мисс Минчин величественно постучала по столу.

– Девицы, – сказала она, – я хочу представить вам новую воспитанницу.

Девочки встали – встала и Сара.

– Я надеюсь, что вы все будете внимательны к мисс Кру. Она приехала к нам издалека – из Индии. Когда классы закончатся, вы должны познакомиться друг с другом.

Ученицы церемонно поклонились. Сара сделала реверанс, а потом все снова сели и стали снова смотреть друг на друга.

– Сара, – произнесла мисс Минчин строго, как обычно говорила в классе, – подойдите ко мне.

Мисс Минчин взяла со стола книгу и стала перелистывать её. Сара подошла.

– Отец ваш нанял вам горничную-француженку, – начала мисс Минчин. – Он, как я понимаю, хочет, чтобы вы хорошенько изучили французский язык.

Сара немного смутилась.

– Я думаю, он её нанял, – сказала она, – потому… потому что думал, что она мне понравится, мисс Минчин.

– Боюсь, – заметила мисс Минчин с кислой улыбкой, – что вас очень избаловали и оттого вы думаете, что всё делается для вашего удовольствия. Мне лично кажется, что ваш батюшка хотел, чтобы вы научились говорить по-французски.

Будь Сара постарше и не заботься она вечно о том, чтобы не показаться невежливой, она бы в нескольких словах всё разъяснила. Но она смутилась – краска бросилась ей в лицо. Суровая и внушительная мисс Минчин была совершенно уверена в том, что Сара вовсе не знает французского; было неловко её поправлять. На деле же Сара, сколько она себя помнила, всегда говорила по-французски. Когда она была ещё совсем крошкой, её отец часто говорил с ней по-французски. Мать Сары была француженкой, и капитан Кру любил её язык. И потому Сара всегда его слышала и знала его как родной.

– Конечно, я… я никогда не учила французский, но… но… – лепетала она, пытаясь объясниться.

Мисс Минчин, к крайнему своему огорчению, не знала французского – и всячески скрывала это неприятное обстоятельство. Она не собиралась обсуждать далее эту тему, чтобы не выдать себя, – не дай бог, эта новенькая спросит её о чём-нибудь в простоте сердечной.

– Довольно, – произнесла она вежливо, но твёрдо. – Если вы его не учили, самое время начать. Месье Дюфарж, учитель французского, будет здесь через несколько минут. Возьмите учебник и посмотрите его, пока он не придёт.

Щёки у Сары пылали. Она вернулась на своё место и раскрыла книгу. Она глядела на первую страницу, стараясь сохранить серьёзность. Она понимала, что ей нельзя улыбнуться, – ведь она не хотела никого обидеть. Но ей было смешно учить, что lе père по-французски – «отец», a la mere – «мать».

Мисс Минчин внимательно посмотрела на неё.

– Вы как будто недовольны, Сара, – сказала она. – Я сожалею, что французский вам не нравится.

– Я очень люблю французский, – отвечала Сара, делая ещё одну попытку объясниться, – только…

– Вы не должны возражать, когда вам велят что-то делать, – перебила её мисс Минчин. – Читайте дальше.

Сара так и поступила и ни разу не улыбнулась, даже когда узнала, что le fils означает «сын», a le frère – «брат».

«Когда придёт месье Дюфарж, – думала она, – я ему всё объясню».

Месье Дюфарж не заставил себя ждать. Это был очень приятный и умный француз средних лет; он с интересом поглядел на Сару, которая из вежливости делала вид, что поглощена чтением.

– Это моя новая ученица, мадам? – обратился он к мисс Минчин. – Надеюсь, что мне выпала удача.

– Её отец, капитан Кру, очень хотел бы, чтобы она занялась французским. Боюсь только, что она испытывает ребяческое предубеждение против него. Ей, видно, не хочется его учить.

– Мне очень жаль, мадемуазель, – сердечно сказал месье Дюфарж. – Возможно, когда мы станем заниматься вместе, я сумею показать вам, какой это очаровательный язык.

Бедная Сара встала. Она была в отчаянии от неловкого положения, в котором оказалась, и с умоляющим видом взглянула на месье Дюфаржа своими большими серо-зелёными глазами. Она знала, что он всё поймёт, стоит ей только заговорить. И она принялась объяснять – очень бегло и приятно выговаривая по-французски: мадам не поняла, она никогда не учила французский – по учебникам, – но её папа и другие всегда говорили с ней по-французски, и она читала и писала по-французски так же, как читала и писала по-английски; её папа любит французский, и она его поэтому тоже любит; её бедная мамочка, которая умерла при её рождении, была француженка; она будет рада выучиться всему, что месье захочет ей преподать, она только пыталась объяснить мадам, что слова из учебника она уже знает. И она протянула ему учебник.

Когда Сара заговорила, мисс Минчин, вздрогнув всем телом, с негодованием взглянула на неё поверх очков. Она не сводила с Сары глаз, пока та не смолкла. Месье Дюфарж радостно улыбнулся. Слушая, как этот детский голосок так просто и красиво выговаривает по-французски, он почувствовал, словно снова очутился на родине, которая в эти сумрачные лондонские дни казалась ему столь далёкой. Когда Сара смолкла, он принял у неё учебник, ласково глядя на неё. Но ответил он мисс Минчин.

– Ах, мадам, – проговорил он, – я не многому могу её научить. Она французский не учила – она француженка. У неё прелестный выговор.

– Почему же вы мне сами не сказали?! – вскричала с досадой мисс Минчин, обернувшись к Саре.

– Я… я пыталась, – произнесла Сара. – Я… я, верно, не так начала.

Мисс Минчин знала, что Сара пыталась и что она не виновата в том, что ей не дали объясниться. Увидав, что ученицы слушают их разговор, а Лавиния и Джесси хихикают, закрывшись французскими грамматиками, мисс Минчин совсем вышла из себя.

– Девицы, прошу вас замолчать, – строго сказала она, стуча по столу. – Сию же минуту замолчите!

С этой минуты она невзлюбила свою новую ученицу.

В это же утро, когда Сара сидела возле мисс Минчин и глаза всего класса были устремлены на неё, она заметила девочку со светло-голубыми, немного сонными глазами, примерно одних с ней лет. Это была толстушка с пухлыми губами, по-видимому, не очень далёкая, но добродушная. Её льняные волосы были заплетены в тугую косу, перевязанную лентой; она перебросила косу через плечо и, упёршись локтями в парту, кусала зубами ленту и с изумлением взирала на новую ученицу. Когда месье Дюфарж заговорил с Сарой, она было встревожилась; но когда Сара ступила вперёд и, устремив на него невинный молящий взгляд, вдруг ответила по-французски, толстушка удивлённо вздрогнула и густо покраснела от ужаса и изумления. Вот уже несколько недель, как она проливала горькие слёзы, стараясь запомнить, что la mere – это «мать», а lе père – «отец» (к чему всё это, когда можно говорить и по-английски?), а тут вдруг эта новенькая, её ровесница, знает не только эти слова, но и множество других и без всякого труда составляет фразы.

Она глядела на Сару так пристально и так быстро жевала свою ленту, что привлекла внимание мисс Минчин, которая в раздражении тут же набросилась на неё.

– Мисс Сент-Джон! – вскричала она строго. – Что с вами? Снимите со стола локти! Выньте ленту изо рта! Сию же минуту сядьте прямо!

Мисс Сент-Джон снова вздрогнула всем телом, а когда Лавиния и Джесси захихикали, она ещё пуще покраснела – казалось, вот-вот из её глаз хлынут детские, простодушные слёзы. Сара это заметила и от души пожалела толстушку – она ей понравилась, и Саре захотелось с ней подружиться. Такая уж у Сары была особенность: если кого-то обижали, ей всегда хотелось встать на защиту.

«Будь Сара юношей и живи она несколько веков назад, – бывало, говаривал её отец, – она бы разъезжала с обнажённым мечом по свету и защищала бы всех, кто попал в беду. Она не может спокойно видеть, как кого-то обижают».

Вот почему Саре так понравилась толстая и неуклюжая мисс Сент-Джон; всё утро она то и дело поглядывала в её сторону. Сара поняла, что ученье давалось толстушке нелегко и что ей никогда не стать образцовой ученицей. Её французский был ниже всякой критики. Она так произносила слова, что даже месье Дюфарж не мог скрыть улыбки, а Лавиния, Джесси и другие более удачливые девочки хихикали или глядели на неё с презрительным недоумением. Но Сара не смеялась. Она делала вид, что не слышит, как коверкает слова мисс Сент-Джон. Сердце у Сары было горячее – она вознегодовала, услышав смешки и заметив, как огорчилась бедная девочка.

– Это совсем не смешно, – шептала она сквозь зубы, наклонившись над учебником. – Зачем они смеются?

Когда классы кончились и ученицы, разбившись на группки, стали болтать между собой, Сара поискала глазами мисс Сент-Джон и, увидев, что та грустно сидит в одиночестве на скамье, устроенной в оконном проёме, подошла к ней и заговорила. Она произнесла обычные слова, которые говорят друг другу девочки при первом знакомстве, но держала себя при этом мило и дружелюбно, что всегда производит хорошее впечатление.

– Как тебя зовут? – спросила Сара.

Мисс Сент-Джон изумилась. С ней хочет познакомиться новенькая, у которой есть собственный экипаж, пони и горничная и которая к тому же приехала прямо из Индии! Накануне вечером об этой новенькой судачили все воспитанницы – ведь новые ученицы всегда вызывают всеобщий интерес! Утомлённые волнением и противоречивыми слухами, они заснули поздно. Нет, это не простое знакомство!

– Эрменгарда Сент-Джон, – отвечала толстушка.

– А меня Сара Кру, – сказала Сара. – Красивое у тебя имя. Словно из книжки!

– Тебе нравится? – робко спросила Эрменгарда. – А мне… нравится твоё.

Мисс Сент-Джон не повезло в жизни – у неё был очень умный отец. Порой ей казалось, что ничего хуже не придумаешь. Если отец у тебя всё знает, говорит на семи или восьми языках, имеет библиотеку в тысячи томов и, судя по всему, помнит все их наизусть, то ему, конечно, хочется, чтобы дочь по меньшей мере знала, что там написано в учебниках, и уж конечно он полагает, что она сумеет запомнить кое-какие факты из истории и сделать французское упражнение. Эрменгарда была тяжким испытанием для мистера Сент-Джона. Он никак не мог взять в толк, почему его дочь оказалась такой неспособной и глупой, почему никогда и ни в чём не отличилась.

«Ну и ну! – не раз говаривал он, глядя на дочь. – Порой мне кажется, что она так же глупа, как её тётка Элиза!»

Если тётке Элизе науки не давались, если она тотчас забывала всё, что выучила, то Эрменгарда действительно была ужасно на неё похожа. Сказать по правде, во всей школе не было большей тупицы, чем Эрменгарда.

– Заставьте её учиться! – сказал мистер Сент-Джон мисс Минчин.

В результате Эрменгарда проводила большую часть своей жизни в опале или в слезах. Она учила уроки – и тотчас забывала, а если что и помнила, то не понимала. Вот почему, познакомившись с Сарой, она взирала на неё с глубоким восхищением.

– Ты по-французски спокойно говоришь, правда? – спросила она уважительно.

Сара забралась на сиденье, устроенное в глубоком проёме окна, и, подобрав под себя ноги, уселась, обхватив колени руками.

– Говорю, потому что слышала его всю жизнь, – отвечала Сара. – Ты бы тоже говорила, если бы всегда его слышала.

– Ах нет, я бы не смогла! – воскликнула Эрменгарда. – Я бы никогда не смогла!

– Почему? – спросила с интересом Сара.

– Ты же слышала, как я сегодня отвечала. Это всегда так. Я эти слова просто не могу произносить. Они такие странные. – Она помолчала, а потом прибавила не без благоговения в голосе: – Ты ведь умная, правда?

Сара задумалась, глядя в окно на грязную площадь, где по мокрой железной ограде прыгали и чирикали воробьи, и на покрытые сажей ветви деревьев… Её часто называли «умной», и она спрашивала себя, так ли это, а если так, то как это вышло.

– Не знаю, – наконец отвечала она. – Мне трудно сказать.

Потом, увидев, что круглое розовощёкое лицо омрачилось, Сара засмеялась и переменила тему.

– Хочешь взглянуть на Эмили? – предложила она.

– Кто это – Эмили? – спросила Эрменгарда совсем так же, как мисс Минчин.

– Пойдём ко мне в комнату – увидишь, – ответила Сара и протянула ей руку.

Они спрыгнули со скамьи и поднялись наверх.

– А правда, – зашептала Эрменгарда, когда они пересекали холл, – правда, что у тебя есть собственная комната для игр?

– Да, – ответила Сара. – Папа попросил об этом мисс Минчин… Знаешь, когда я играю, я сочиняю всякие истории и рассказываю их сама себе, и я не люблю, чтобы меня слышали. Если меня слушают, это всё портит.

К этому времени они были уже в коридоре, который вёл в комнату Сары. Услышав её ответ, Эрменгарда остановилась и, едва дыша, посмотрела на Сару широко раскрытыми глазами.

– Ты сочиняешь истории? – проговорила она с волнением. – Ты не только говоришь по-французски, но ещё и сочиняешь? Неужели это правда?

Сара взглянула на неё с изумлением.

– Послушай, это все умеют, – сказала она. – Разве ты никогда не пробовала? – Не дожидаясь ответа, она предостерегающе тронула Эрменгарду за руку и шепнула: – Давай тихонько подкрадёмся к двери – и я её распахну. Может, нам удастся поймать её врасплох!

Конечно, она шутила, но в глазах её мелькнула тайная надежда, которая увлекла Эрменгарду, хотя она и не понимала, что всё это значит, и кого Сара хочет поймать врасплох, и зачем это нужно. Впрочем, Эрменгарда не сомневалась, что увидит что-то на редкость приятное и удивительное. А потому, дрожа от радостного ожидания, она шла на цыпочках за Сарой по коридору. Неслышно подкравшись к двери, Сара быстро повернула ручку и распахнула дверь. В аккуратно прибранной комнате стояла тишина, в камине горел неяркий огонь, а в креслице возле камина сидела дивная кукла и как будто читала книжку.

– Ах, опоздали! – вскричала Сара. – Она успела добежать до своего кресла! Всегда так! Куклы такие быстрые, как молния!

Эрменгарда переводила взгляд с Сары на куклу и обратно. У неё перехватило дыхание.

– Она умеет… ходить? – спросила она изумлённо.

– Да, – отвечала Сара. – Так я, по крайней мере, думаю. Вернее, воображаю. И тогда мне кажется, что так оно и есть. А ты разве никогда ничего не воображала?

– Нет, – призналась Эрменгарда. – Никогда. Я… расскажи мне про это.

Её так околдовала эта странная новенькая, что она смотрела совсем не на Эмили, хотя в жизни не видела таких чудесных кукол, а на Сару.

– Давай сядем, – предложила Сара, – и я тебе расскажу. Это так просто – стоит только начать, и уже не остановишься! Придумываешь и придумываешь без конца! Это просто чудесно! Эмили, послушай. Это Эрменгарда Сент-Джон, Эмили. Эрменгарда, это Эмили. Хочешь её подержать?

– А можно? – спросила Эрменгарда. – Нет, правда можно? Она такая красивая!

За всю свою короткую скучную жизнь мисс Сент-Джон даже и не мечтала, что ей выпадет счастье так чудесно провести время, как в это утро со странной новенькой. Они пробыли в комнате Сары целый час, пока не прозвенел звонок на обед и им не пришлось спуститься вниз.

Сара устроилась на коврике перед камином и рассказывала Эрменгарде удивительные вещи – её зелёные глаза сверкали, щёки горели. Она рассказала о своём путешествии и об Индии; но больше всего Эрменгарду увлекла фантазия о куклах, которые ходят, разговаривают и делают многое другое, стоит лишь людям выйти из комнаты. Своей тайны они никому не открывают и с быстротой молнии возвращаются на свои места, как только заслышат, что кто-то идёт.

– Мы бы так не смогли, – серьёзно заметила Сара. – Это какое-то волшебство.

Когда она поведала о поисках Эмили, лицо её вдруг затуманилось, а свет в глазах погас. Эрменгарда это заметила. Какой-то странный звук, не то вздох, не то всхлип, вырвался у Сары из груди, а потом, словно приняв решение, она плотно сжала губы. Эрменгарде подумалось, что другая бы на её месте зарыдала. Но Сара сдержалась.

– У тебя что-то… болит? – осмелилась Эрменгарда.

– Да, – отвечала Сара, помолчав. – Только не тело. – И, сдерживая дрожь в голосе, тихо спросила: – Ты своего отца больше всего на свете любишь?

Эрменгарда разинула рот. Ей и в голову не приходило, что можно любить собственного отца; честно говоря, она готова была на всё, только бы не оставаться с ним наедине даже на десять минут. Впрочем, она понимала, что благовоспитанной девочке, которая учится в пансионе для благородных девиц, признаться в этом невозможно. Она смутилась.

– Я… я его почти не вижу, – проговорила она запинаясь. – Он всегда сидит в библиотеке и что-то читает.

– А я своего папочку люблю больше всего на свете, и ещё в десять раз сильнее, – сказала Сара. – Вот почему мне больно. Ведь он уехал.

Она опустила голову на колени и несколько минут сидела не двигаясь.

«Сейчас заплачет», – со страхом подумала Эрменгарда.

Но Сара не заплакала. Короткие чёрные волосы упали ей на лицо; она молчала. Потом, не поднимая головы, произнесла:

– Я ему обещала, что выдержу, – и выдержу. Подумай, что приходится выносить военным! А мой папа военный. Случись война – ему бы пришлось идти в поход, страдать от жажды, может, даже от ран. Но он бы никогда ни слова не сказал – ни одного слова!

Эрменгарда молча смотрела на Сару; она чувствовала, что её заливает волна обожания. Сара такая удивительная! Она ни на кого не похожа!

Наконец Сара подняла голову и с какой-то странной улыбкой откинула назад пряди волос.

– Мне будет легче, если я буду говорить, – сказала она. – Буду говорить… буду рассказывать тебе про свои фантазии. Забыть не забуду, но выдержать легче.

Эрменгарда не знала, почему при этих словах горло у неё сжало, а на глаза навернулись слёзы.

– Лавиния и Джесси – закадычные подружки, – сказала она вдруг охрипшим голосом. – Вот бы и нам так. Ты бы согласилась со мной дружить? Ты умница, а я самая глупая в школе, но… ты мне так нравишься!

– Я рада, – отвечала Сара. – Когда кому-то нравишься, хочется сказать спасибо. Да, давай дружить. И знаешь что? – Лицо у неё просветлело. – Я тебе помогу с французским.

Будь у Сары другой характер, десять лет, которые ей предстояло провести в пансионе мисс Минчин, не пошли бы ей на пользу. С ней обращались так, словно она была почётной гостьей, а не просто маленькой девочкой. Будь она упрямой и высокомерной, она бы стала просто невыносимой – так ей во всём потакали и льстили. Будь она нерадивой, она бы ничему не научилась. Мисс Минчин в глубине души её невзлюбила, но она была женщина практичная и дорожила такой ученицей. Скажешь или сделаешь ей что-нибудь неприятное, а она возьмёт и оставит школу. Мисс Минчин прекрасно знала: стоит Саре написать отцу, что ей здесь плохо, и капитан Кру тотчас её заберёт. А потому она постоянно хвалила Сару и позволяла ей делать всё, что только та ни пожелает. Мисс Минчин была уверена, что всякий ребёнок, с которым так обращаются в школе, будет любить её. И потому Сару хвалили за всё: за успехи в занятиях, за прекрасные манеры, за доброту к подругам, за щедрость – стоило ей вынуть из кошелька, в котором никогда не переводились деньги, монетку в шесть пенсов и подать её нищему. Самый простой её поступок превращали в добродетель, и, не будь она умна и скромна, она бы стала весьма самодовольной девицей. Однако она судила весьма трезво и верно и о себе самой, и о своём положении. Порой Сара делилась своими мыслями с Эрменгардой.

– В жизни так много случайностей, – говорила она. – Мне, например, просто посчастливилось: я всегда любила читать и заниматься и всегда легко запоминала всё, что учила, – так уж вышло. Случилось так, что обо мне с рождения заботился добрый, умный, красивый отец и у меня всегда было всё, что мне хотелось. Может быть, на самом-то деле характер у меня неважный, а я кажусь доброй просто потому, что у меня всё есть и все ко мне хорошо относятся.

Она задумалась и серьёзно прибавила:

– Как мне понять, хорошая я или плохая, не знаю. Возможно, характер у меня ужасный, а никто об этом никогда и не догадывался, потому что меня ни разу не испытали.

– Лавинию тоже не подвергали испытанию, но она противная, это совершенно ясно, – проговорила Эрменгарда твёрдо.

Сара задумчиво потёрла кончик носа.

– Может, это просто потому, что она растёт, – произнесла она наконец.

Сара была столь снисходительна оттого, что вспомнила слова мисс Амелии, которая как-то заметила, будто Лавиния так быстро растёт, что это влияет на её здоровье и характер.

Меж тем Лавиния Сару не жаловала. Сказать по правде, она ей безумно завидовала. До того как появилась Сара, она считала себя первой в школе. Достигла этого Лавиния самым простым путём: если кто-то из девочек её не слушался, она знала, как ей досадить. Маленькими она помыкала как хотела, а со сверстницами держалась высокомерно. Она была довольно хорошенькой, её хорошо одевали, и потому, когда воспитанниц вели на прогулку, она всегда шла впереди всех. Но стоило появиться Саре с её бархатными шубками, собольими муфтами и мягкими страусовыми перьями, как мисс Минчин распорядилась, чтобы первой шла она. Поначалу уже одно это было Лавинии обидно; однако со временем обнаружилось, что Сара тоже может иметь на других девочек влияние и достигает этого не тем, что кому-то досаждает, а, напротив, тем, что никогда этого не делает.

Джесси вызвала гнев своей закадычной подружки, честно признав:

– Да, Сара Кру ни капельки не заносится. А ведь она могла бы, Лавви, ты это знаешь. Я бы наверняка не удержалась – и хоть немножко бы занеслась, – если б у меня было столько нарядов и все бы мне так угождали. Нет, это просто противно, до чего мисс Минчин её при родителях выставляет!

– «Пойдите в гостиную, милая Сара, и поговорите с миссис Масгрейв об Индии», – передразнила Лавиния мисс Минчин. – «Поговорите по-французски с леди Питкин, милая Сара, у вас такое дивное произношение». Что-что, а французский она выучила не в пансионе. И ничего тут нет особенного! Она сама говорит, что совсем им не занималась. Просто научилась, потому что её отец всегда по-французски говорил. А что он офицер в Индии, так ничего особенного в этом нет!

– Как тебе сказать… – проговорила с расстановкой Джесси. – Ведь он тигров убивал! У Сары в комнате лежит шкура тигра – так это он его убил. Потому Сара эту шкуру и любит. Она на неё ложится, гладит голову тигра и разговаривает с ним, как с кошкой.

– Вечно она всякими глупостями занимается, – отрезала Лавиния. – Моя мама говорит: глупо фантазировать, как Сара. Мама говорит: она вырастет чудачкой.

Это верно, Сара никогда не заносилась. Она ко всем относилась доброжелательно и охотно делилась всем, чем могла. Эта ученица, которой все завидовали, никогда не обижала самых маленьких, давно привыкших к тому, что зрелые девицы десяти-двенадцати лет от роду их презирают и велят не путаться под ногами. Сара всегда готова была их пожалеть и, если кто-то падал и разбивал коленки, подбегала, помогала встать и утешала, а потом вытаскивала из кармана конфетку или ещё что-нибудь приятное. Она никогда не отталкивала малышей в сторону и не отзывалась с презрением об их летах, словно то было пятно на их биографии.

– Что из того, что ей четыре года? – сурово сказала она Лавинии, когда та, как ни грустно в этом признаться, отшлёпала Лотти и назвала её младенцем. – Через год ей будет пять, а ещё через год – шесть. – Сара широко открыла свои большие глаза и с убеждением прибавила: – А через шестнадцать – всего через шестнадцать лет! – ей будет двадцать.

– Ах, как мы хорошо считаем! – фыркнула Лавиния.

Что говорить, четыре плюс шестнадцать и вправду равнялось двадцати, а двадцать лет – такой возраст, о котором не смели мечтать и самые отважные девочки.

Вот почему малыши Сару обожали. Было известно, что она не раз устраивала у себя в комнате чаепитие для этих презираемых всеми крошек. Им разрешалось играть с Эмили и пить слабенький сладкий чай из чашечек с голубыми цветочками, которые, если подумать, были совсем не такими уж маленькими. Из малышей никто раньше не видывал настоящего кукольного сервиза! Приготовишки стали взирать на Сару как на богиню или королеву. Лотти Ли до того перед ней преклонялась, что, если бы не Сарина доброта, Лотти бы ей надоела. Когда мать Лотти умерла, её легкомысленный папаша отдал дочь в пансион – по молодости он просто не знал, что с ней делать. С Лотти от рождения обращались так, будто она была не то любимой куклой, не то балованной обезьянкой или собачкой, и в результате она стала ужасным ребёнком. Если ей чего-то хотелось или, наоборот, не хотелось, она тотчас начинала кричать и плакать; а так как ей вечно хотелось чего-то недозволенного и не хотелось полезного, её пронзительные вопли то и дело раздавались в разных частях дома. Каким-то образом она узнала, что маленькую девочку, потерявшую мать, все должны жалеть и баловать. Возможно, она слышала, как говорили об этом взрослые сразу же после смерти её матери. И она привыкла беззастенчиво этим пользоваться.

Однажды утром, проходя мимо гостиной, Сара услышала, как мисс Минчин с мисс Амелией безуспешно пытаются утихомирить громко рыдавшую девочку, которая никак не желала замолчать. Она вопила так громко, что мисс Минчин, хотя и сохраняя своё обычное достоинство и даже суровость, чуть не кричала, чтобы быть услышанной.

– Что она плачет?! – кричала мисс Минчин.

– А‐а-а! У меня нет ма-моч-ки!

– Ах, Лотти! – надрывалась мисс Амелия. – Пожалуйста, замолчи! Милая, не плачь! Прошу тебя!

– А‐а-а! – бурно рыдала Лотти. – Нет ма-а-моч-ки!

– Её надо выпороть, – провозгласила мисс Минчин. – Мы тебя выпорем, негодница!

Лотти ещё пуще заревела, а мисс Амелия расплакалась. Мисс Минчин повысила голос, так что он загремел во всю мощь, а потом вдруг в бессильном гневе вскочила с кресла и бросилась вон из комнаты, оставив мисс Амелию улаживать дело как знает.

Сара стояла в холле, раздумывая, не войти ли ей в гостиную; не так давно она дружески беседовала с Лотти; возможно, ей удастся её успокоить. Выбежав из комнаты, мисс Минчин, к величайшему своему неудовольствию, увидела Сару. Она сообразила, что кричала слишком громко и что голос её, доносясь из гостиной, звучал не очень-то ласково или величественно.

– Ax, это вы, Capa! – воскликнула она с деланой улыбкой.

– Я остановилась, – объяснила Сара, – потому что поняла, что это Лотти… и я подумала… вдруг… кто знает, вдруг я сумею её успокоить. Можно я попробую, мисс Минчин?

– Да, если хотите. Вы умная девочка, – отвечала мисс Минчин, поджимая губы.

Но, увидя, что Сару смутила её резкость, она изменила тон.

– Впрочем, вам всё удаётся, – прибавила она с улыбкой. – Вы с ней наверное справитесь. Можете попробовать.

И она удалилась.

Войдя в комнату, Сара увидела, что Лотти лежит на полу и, громко рыдая, колотит по нему своими толстыми ножками, а над ней с красным и потным лицом стоит на коленях перепуганная мисс Амелия.

Ещё у себя дома в детской Лотти поняла, что если погромче кричать и колотить ногами, то все начинают тебя наперебой успокаивать. Бедная мисс Амелия и так и этак старалась успокоить Лотти, но всё без толку.

– Ах ты, бедняжка! – говорила она. – Я знаю, что у тебя нет мамочки, у бедной… – И тут же меняла тон: – Если ты не замолчишь, Лотти, я тебя ударю!.. Бедный ангелочек! Ну, не плачь!.. Ах ты, непослушная, дрянная, отвратительная девчонка! Сейчас я тебя отшлёпаю! Честное слово, отшлёпаю!

Сара молча подошла ближе. Она понятия не имела, что делать, только смутно понимала, что лучше не бросаться из одной крайности в другую и не показывать волнение и беспомощность.

– Мисс Амелия, – произнесла она тихо, – мисс Минчин разрешила мне попытаться её успокоить. Можно я попробую?

Мисс Амелия обернулась и посмотрела на Сару без всякой надежды.

– Вы думаете, вам удастся? – проговорила она, тяжело дыша.

– Не знаю, – отвечала Сара всё так же тихо, – но я постараюсь.

Мисс Амелия глубоко вздохнула и поднялась с колен. Толстые ножки Лотти всё так же энергично били по полу.

– Если вы тихонько выйдете из комнаты, – сказала Сара, – я останусь с ней.

– Ах, Сара, – чуть не плача, отвечала мисс Амелия. – У нас никогда ещё не было такой ужасной воспитанницы. Ей нельзя у нас оставаться.

С этими словами она выскользнула из комнаты, обрадовавшись, что может оставить Лотти на Сару.

С минуту Сара стояла возле вопившей девчушки и молча смотрела на неё. Потом уселась рядом на пол и принялась ждать. Кроме яростных воплей Лотти, в комнате не раздавалось ни звука. Такое положение дел удивило маленькую мисс Ли – она привыкла к тому, что стоит ей закатить истерику, как все приходят в волнение и начинают всячески её уламывать. Лежать на полу, брыкаться и рыдать, в то время как единственный зритель не обращает на неё никакого внимания, – такое ей было внове. Лотти приоткрыла зажмуренные глаза, чтобы взглянуть, кто это сидит рядом. A‐а, это просто воспитанница! Правда, у этой воспитанницы есть Эмили и всякие чудесные вещи. Воспитанница пристально глядела на Лотти – видно, обдумывала что-то. Смолкнув на мгновение, чтобы выяснить, что происходит, Лотти решила снова закричать, но тишина, царившая в комнате, и необычное выражение Сариного лица несколько поубавили её пыл.

– У меня… мамочки… не-ет! – выкрикнула она, но голос её звучал как-то неуверенно.

Сара ещё пристальнее вгляделась в Лотти – в глазах её мелькнуло понимание.

– И у меня нет, – сказала она.

Это было так неожиданно, что произвело на Лотти потрясающее впечатление. Она опустила ноги, замерла и уставилась на Сару. Новая мысль может остановить плач ребёнка, если всё другое бессильно. К тому же Лотти не любила ни мисс Минчин, которая вечно сердилась, ни мисс Амелию, которая ей во всём потакала; а Сара, как ни мало она её знала, ей нравилась. Лотти не хотелось так быстро сдаваться, но Сарины слова её отвлекли; она повернулась и, сердито всхлипнув, спросила:

– Где же она?

Сара ответила не сразу. Ей говорили, что её мать на небе, – она много думала и составила об этом собственное представление.

– Она на небе, – наконец сказала она. – Но я уверена, что иногда она приходит взглянуть на меня – хотя я её и не вижу. И твоя тоже приходит. Может, они обе сейчас на нас смотрят. Может, они сейчас здесь, в этой комнате.

Лотти быстро села и огляделась. Это была хорошенькая кудрявая девчушка с круглыми глазами, которые в эту минуту походили на мокрые незабудки. Если бы её матушка наблюдала за ней в последние полчаса, вряд ли она сочла бы её достойным небожительницы чадом.

А Сара продолжала рассказывать. Возможно, кое-кому её слова показались бы сказкой, но она говорила с такой убеждённостью, что Лотти поневоле прислушалась. Ей и раньше говорили, что её мама на небе, что у неё есть крылья и венец; ей показывали картинки с изображением дам в белоснежных ночных рубашках, которых, оказывается, называют ангелами. Но Сара рассказывала так, словно всё это было правдой и в этой прекрасной стране жили живые люди.

– Там все луга в цветах, – говорила, словно во сне, Сара, как всегда, увлекаясь, – и целые поляны лилий, а над ними веет ветерок и разносит по воздуху аромат, и все его вдыхают – всегда, потому что там всегда ветерок. А маленькие дети бегают в лугах, собирают охапки лилий, смеются и вьют из них венки. А улицы там сверкают. И никто никогда не устаёт, какой бы долгой ни была дорога. Летят себе куда хотят. А стены вокруг этого града – из золота и жемчуга, и они такие низкие, что можно к ним подойти и облокотиться, глядеть вниз на землю и с улыбкой слать нам привет.

Что бы ни стала рассказывать Сара, Лотти, несомненно, замолчала бы и заслушалась; но эта история увлекла её больше других. Она пододвинулась к Саре поближе и жадно ловила каждое слово. Но вот Сара смолкла – ах, зачем она смолкла?! Стоило Саре замолчать, как губы у Лотти снова задрожали.

– Я хочу туда! – закричала она. – В этой школе… у меня нет ма-а-мы!

Сара увидела, что дело снова принимает опасный оборот, и вышла из забытья. Она взяла Лотти за руку и с улыбкой прижала её к себе.

– Я буду твоей мамой, – сказала она. – Давай играть, будто ты моя дочка. А Эмили будет твоей сестрёнкой.

Лотти заулыбалась.

– Правда? – спросила она.

– Да, – подтвердила Сара и вскочила. – Давай пойдём и ей скажем об этом. А потом я тебя умою и расчешу тебе волосы.

Лотти весело согласилась и побежала за Сарой наверх, совершенно забыв о том, что причиной разыгравшейся в гостиной трагедии было то, что она отказывалась умыться и причесаться перед обедом (из-за чего и была призвана на помощь мисс Минчин, чтобы она употребила свой авторитет).

С этого дня Сара стала «приёмной мамой» Лотти.

Источником необычайного влияния, которое имела на учениц Сара, было то, что она чудесно рассказывала сказки, – в её устах всё, что бы она ни рассказывала, превращалось в сказку. Этот дар способствовал её популярности гораздо больше, чем окружавшая её роскошь и то «особое положение», на котором она жила, – хотя и вызывал зависть Лавинии и некоторых других девочек, не умевших в то же время устоять против его чарующей силы.

Все, кому довелось учиться в школе, в которой была такая рассказчица, знают, какое это чудо, как за ней ходят и шёпотом просят рассказать что-нибудь, как собираются вокруг рассказчицы немногие счастливицы, в то время как непосвящённые бродят неподалёку в надежде, что и им разрешат подойти и послушать. Сара не только умела, но и любила рассказывать сказки и всякие удивительные истории. Когда, стоя в окружении воспитанниц, она начинала фантазировать, её зелёные глаза широко раскрывались и сияли, щёки разгорались, и она принималась, сама того не сознавая, изображать тех, о ком рассказывала; голос её то взмывал вверх, то падал, стройная фигурка склонялась, раскачивалась, руки выразительно жестикулировали – всё это просто завораживало слушателей, а подчас даже внушало им ужас. Она забывала, что её слушают дети; она видела волшебниц, королей, королев и прекрасных дам и жила их жизнью. Порой, закончив рассказ, она просто задыхалась от волнения и, прижав руку к груди, тихонько смеялась над собой.

– Когда я рассказываю, – говорила она, – мне кажется, будто это не выдумка. Мне кажется, будто всё это правда, и даже больше, чем вы все, чем наша классная комната. У меня такое чувство, будто я становлюсь героями своей сказки: сначала одним, потом другим. Это так странно!

Однажды пасмурным зимним днём, года два спустя после поступления в школу мисс Минчин, Сара выходила из коляски, на ней были меха и тёплая бархатная шубка. Она выглядела великолепно, хотя и не подозревала об этом. Переходя улицу, Сара внезапно увидала на лестнице, ведущей вниз, в кухню, маленькую замарашку. Вытянув шею и широко раскрыв глаза, она смотрела через ограду на Сару. Её немытое личико выражало такое восхищение и робость, что Сара задержала на нём взгляд – и улыбнулась. Сара всем улыбалась.

Но обладательница немытого лица и широко открытых глаз, видно, испугалась, ведь ей не следовало глазеть на таких важных учениц, и поспешила скрыться, бросившись вниз на кухню. Всё это произошло так быстро, что Сара невольно бы рассмеялась, не будь девочка такой бедной и несчастной.

В тот же вечер Сара сидела в уголке классной комнаты и рассказывала собравшимся вокруг неё воспитанницам сказку. Вдруг в комнату робко вошла та самая девочка – она несла ящик с углём, который был явно слишком тяжёл для неё. Опустившись на колени перед камином, она стала подкладывать уголь в огонь и выгребать золу.

Теперь она была не так грязна, как днём, но казалась такой же испуганной. Она явно боялась смотреть на воспитанниц и не хотела, чтобы они заметили, что она слушает сказку. Уголь в камин она клала осторожно, руками, стараясь не стучать, а золу выметала совсем тихо. Но Сара тотчас заметила, что сказка её очень увлекла и что она старается делать всё как можно медленнее, надеясь услышать побольше. Поняв это, Сара стала говорить громче, ясно выговаривая каждое слово.

– Русалки тихо плыли в прозрачной зелёной воде и тянули за собой сеть, сплетённую из морского жемчуга, – рассказывала она. – Принцесса сидела на белом утёсе и смотрела на них.

Это была чудесная сказка о принцессе, которую полюбил морской царь и которая ушла к нему и стала жить в сверкающих пещерах на дне морском.

Маленькая замарашка вымела золу из камина раз… потом другой… потом третий. Сказка так её заворожила, что она замерла, забыв обо всём – даже о том, что не имеет права слушать. Стоя на коленях на коврике перед камином, она откинулась назад – щётка застыла в её руках. А сказка всё звучала, увлекая её в таинственные гроты под водой, освещённые мягким голубоватым светом и выстланные золотистым песком. Диковинные морские цветы и водоросли колыхались вокруг – издалека доносились тихие звуки музыки и пение.

Щётка выпала из загрубевшей руки маленькой служанки.

– Эта девчонка подслушивает! – вскричала Лавиния Герберт, оглянувшись.

Маленькая служанка виновато подняла щётку и вскочила. Она схватила ящик с углём и, словно испуганный заяц, выскочила из комнаты.

Сара вспыхнула.

– Я знала, что она слушает, – сказала она. – А почему бы и нет?

Лавиния изящно покачала головой.

– Не знаю, – проговорила она, – может, твоя мама и разрешила бы тебе рассказывать сказки служанкам, но моя мне бы этого не позволила, я точно знаю!

– Моя мама! – со странным выражением повторила Сара. – Она бы, конечно, не возражала. Она знает, что сказки принадлежат всем.

– А я-то полагала, что твоя мама умерла, – опомнившись, возразила с едкостью Лавиния. – Как она может что-то знать?

– А ты считаешь, она ничего не знает? – тихо, но строго спросила Сара.

Иногда у неё бывал такой тихий, но строгий голос.

– Сарина мама всё знает, – звонко подхватила Лотти. – И моя мама тоже. Здесь, в школе, моя мама – Сара. А та моя мама всё знает. Улицы там сияют, и в полях растут лилии, и все их собирают. Сара мне рассказывает, когда меня спать кладёт.

– Ах вот что! – набросилась Лавиния на Сару. – Ты придумываешь сказки про небо!

– В Библии ещё не такие сказки есть, – возразила Сара. – Откровение Иоанна Богослова. Можешь проверить! И потом – откуда ты знаешь, что это сказки? – В голосе её зазвучал гнев, совсем не подходящий для данного случая. – Но вот что я тебе скажу, Лавиния: ты никогда не узнаешь, сказки это или не сказки, если не станешь к людям добрее. Пошли, Лотти!

И они удалились. Выходя в холл, Сара надеялась увидеть маленькую служанку, но той нигде не было.

– Кто эта девочка, которая разжигает камин? – спросила она у Мариэтт в тот же вечер.

Ах, немудрено, что мадемуазель Сара спрашивает, защебетала Мариэтт. Эту бедняжку взяли судомойкой, – правда, она не только моет посуду, на неё всё взваливают. Она чистит ботинки и каминные решётки, таскает наверх уголь, моет полы и окна, и все кому не лень ею помыкают. Ей уже четырнадцать лет, но она такая малорослая, что больше двенадцати ей ни за что не дашь. Сказать по правде, Мариэтт её жалеет. Она такая робкая, что, если с ней вдруг заговорить, у неё от страха чуть глаза из орбит не выскакивают.

– А как её зовут? – спросила Сара.

Она сидела у стола, опершись подбородком на руки, и внимательно слушала рассказ Мариэтт.

Зовут её Бекки. Мариэтт слышала, как внизу то и дело кричали: «Бекки, сделай то!», «Бекки, сделай это!».

Мариэтт вышла, а Сара ещё посидела, глядя в огонь и размышляя о Бекки. В голове у неё начала складываться сказка: Бекки была в этой сказке героиней, которую все обижали. Похоже, она никогда не ест досыта, думала Сара, у неё даже глаза голодные. Сара надеялась, что снова встретит Бекки, но, хотя позже она несколько раз видела, как Бекки что-то тащит наверх, та всегда так спешила и так боялась, что её заметят, что говорить с ней было невозможно.

Однако несколько недель спустя, войдя в такой же пасмурный день в свою гостиную, Сара увидела жалкую картину. В её любимом кресле перед ярко горевшим камином сидела Бекки. Нос и передник у неё были перепачканы сажей, чепчик сбился на сторону, рядом с ней на полу стоял пустой ящик с углём, а сама она, измученная непосильным трудом, крепко спала. Её послали наверх убирать спальни. Спален было множество, и она трудилась весь день. Комнаты Сары она оставила напоследок. Они не походили на просто обставленные комнаты других воспитанниц, в которых стояли лишь самые необходимые вещи. Гостиная Сары казалась маленькой служанке островком роскоши, хотя на деле это была всего лишь уютная светлая комната. Но в ней стоял диван и низкое мягкое кресло, а ещё там были картины, книги и всякие диковинки из Индии; в начищенном камине ярко горел огонь, а в креслице, словно верховное божество, восседала Эмили. Бекки оставляла эту комнату напоследок – ей было приятно в неё заходить, и она всегда надеялась, что ей удастся выкроить несколько минут, сесть в мягкое кресло, оглядеться и подумать о той счастливице, которая здесь живёт. Она такая красивая, эта мисс Кру! А в холодные дни она выходит погулять в таких дивных капорах и шубках! Бекки всегда хотелось хоть одним глазком глянуть на них сквозь решётку.

Когда Бекки присела в тот день в кресло, чтобы дать отдохнуть ногам, которые так и ныли от беготни, блаженное чувство покоя нахлынуло на неё, а от огня, пылавшего в камине, её охватила истома. Она глядела на раскалённые угли – и на измазанном сажей лице постепенно расплывалась усталая улыбка. Голова её упала на грудь, веки опустились, и она крепко заснула. Минут через десять в комнату вошла Сара, но Бекки спала так крепко, что казалось, будто вот уже сотня лет, как она, наподобие Спящей красавицы, погрузилась в сон. Только бедная Бекки совсем не походила на Спящую красавицу. Это была некрасивая, низкорослая, измученная непосильной работой девочка.

Рядом с ней Сара казалась существом из иного мира, до того велика была разница между ними.

В тот день у девочек был урок танцев, и, хотя учитель появлялся в пансионе каждую неделю, эти уроки считались важным событием. Воспитанницы одевались для них в самые нарядные платья, а так как Сара отменно танцевала и её всегда ставили впереди, Мариэтт просили одеть её во что-то прозрачное и воздушное.

Сегодня на Саре было розовое платье, а чёрные волосы украшал сплетённый Мариэтт венок из бутонов живых роз. Сара разучивала новый чудесный танец, скользила и летала по зале, словно большая розовая бабочка; лицо её так и сияло от быстрого движения и удовольствия.

Она впорхнула в комнату – и вдруг увидела спящую Бекки, со сбившимся на сторону чепцом.

– Ах! – еле слышно выдохнула Сара. – Бедняжка!

Её ничуть не рассердило, что в её любимом кресле расположилась маленькая замарашка. Она даже обрадовалась, увидев Бекки. Теперь, когда несчастная героиня её сказки проснётся, она сможет наконец с ней поговорить. Она осторожно подошла к Бекки и остановилась, глядя на неё. Бекки слегка всхрапнула.

«Хорошо бы она проснулась сама, – подумала Сара. – Не хочется её будить. Только вот мисс Минчин рассердится, если увидит её здесь. Подожду ещё немножко».

Она присела на край стола и, болтая стройными розовыми ножками, задумалась, как лучше поступить. В любую минуту в комнату могла войти мисс Амелия – и тогда Бекки достанется!

«Но она так устала, – думала Сара. – Так ужасно устала».

В эту минуту раскалённый уголёк отлетел от большого куска угля, горевшего в камине, и, упав на пол, положил конец её сомнениям. Бекки вздрогнула и в испуге открыла глаза. Неужто она заснула? Вот только присела на минуточку перед камином, и вдруг оказалось, что она спала, – какой ужас! А рядом, словно дивная розовая фея, сидит мисс Кру и с интересом смотрит на неё!

Бекки вскочила и схватилась руками за чепчик. Она чувствовала, что он съехал ей на ухо, и постаралась поскорее его поправить. Ах, вот беда-то! Что за дерзость – заснуть в кресле барышни! Да её просто выгонят – и жалованья не заплатят!

С её губ слетел какой-то звук, похожий на рыдание.

– Ах, мисс! Мисс! – лепетала она, заикаясь. – Простите меня, мисс! Простите, прошу вас!

Сара спрыгнула со стола и подошла к ней.

– Не бойся, – проговорила она так, словно говорила с такой же девочкой, как она сама. – Ничего страшного!

– Я нечаянно, мисс, – оправдывалась Бекки. – Меня от тепла разморило – а я так устала. Это совсем не вольность с моей стороны!

Сара ласково рассмеялась и положила руку ей на плечо.

– Ты устала, – проговорила она, – и не заметила, как заснула. Я понимаю, ты и сейчас ещё не совсем проснулась.

С каким изумлением поглядела на неё бедная Бекки! Никто никогда не говорил с ней так ласково и сердечно. Она привыкла к тому, что её куда-то слали, бранили и награждали пощёчинами. А эта барышня в таком чудесном бальном платье смотрит на неё так, словно она ни в чём не виновата… словно она имеет право устать… и даже заснуть! Прикосновение Сариной мягкой и тонкой ручки показалось Бекки совсем удивительным.

– Так вы… не серчаете, мисс? – удивилась Бекки. – И хозяйке не пожалуетесь?

– Нет-нет, – вскричала Сара. – Ни за что!

На измазанном углём лице Бекки застыл такой испуг, что сердце Сары сжалось от жалости. В голове у неё мелькнула одна из её странных мыслей. Она прижала руку к щеке маленькой судомойки.

– Ведь между нами нет никакой разницы, – сказала Сара. – Я такая же девочка, как и ты. Просто так случилось, что я – не ты, а ты – не я!

Бекки растерялась. Ум её отказывался воспринимать такие странные мысли. «Случилось»? В её воображении мелькнула мысль о каком-то несчастье. Может, кто-то попал под колёса или свалился с лестницы и оказался в «больничке»?

– Случилось, мисс? – с почтительным испугом переспросила она. – Неужто?

– Ну да, – отвечала Сара, задумчиво глядя на неё.

Но через минуту встряхнулась и заговорила другим тоном. Она увидела, что Бекки не понимает, о чём идёт речь.

– Ты свою работу закончила? – спросила она. – Можешь побыть здесь ещё немножко?

Бекки глубоко вздохнула.

– Здесь, мисс?! Я?!

Подбежав к двери, Сара распахнула её, выглянула в коридор и прислушалась.

– Никого не видно, – объявила она. – Если ты все спальни убрала, может, ты могла бы немного задержаться. Я подумала… может, ты бы съела кусочек пирога?

Следующие десять минут показались Бекки каким-то дивным сном. Сара отворила шкаф и дала Бекки кусок пирога; с удовольствием наблюдая, как Бекки жадно его уплетает, Сара болтала, расспрашивала её и смеялась, пока мало-помалу страх у Бекки не прошёл и она, набравшись смелости, не решилась и сама задать Саре вопрос.

– А это… – спросила Бекки, глядя с восхищением на розовое платье, – это ваше лучшенькое?

– Я в нём танцую, – отвечала Сара. – Мне оно нравится – а тебе?

От восторга Бекки едва не лишилась дара речи. Наконец она с благоговейным ужасом произнесла:

– Раз я принцессу видала. Стою это я в толпе на улице возле Ковент-Гардена[14] и смотрю, как господа в теантер идут. Была там одна – на неё люди больше всех глазели. Так все друг другу и говорили: «Это принцесса». Она уже совсем большая была, только вся в розовом – и платье, и накидка, и цветы, и всё-всё! Я о ней сейчас вспомнила, когда вас, мисс, увидала, как вы на столе сидите. Уж очень вы на неё похожи.

– Я часто мечтала, – проговорила Сара задумчиво, – хорошо бы быть принцессой. Интересно, каково это – быть принцессой. Пожалуй, попробую представить себе, что я и впрямь принцесса.

Бекки с восторгом смотрела на Сару, ловила каждое её слово, хотя, как и раньше, не понимала. Сара на минуту задумалась, а потом снова обернулась к Бекки.

– Бекки, – спросила она, – ты слушала, когда я рассказывала ту сказку?

– Да, мисс, – призналась Бекки с тревогой. – Я знаю: не следовало мне её слушать, только она такая чудесная, что я никак не могла удержаться.

– Я рада, что ты её слушала, – сказала Сара. – Когда я рассказываю сказку, мне всегда надо, чтобы её хотели слушать. Не знаю, почему это так. Хочешь узнать, что там было дальше?

Бекки опять глубоко вздохнула.

– Я?! Послушать?! – вскричала она. – Словно я тоже воспитанница, мисс? Про принца… и про маленьких русалочек, как они там плавают и смеются… а в волосах у них блестят звёздочки?

Сара кивнула.

– Сейчас мы, боюсь, не успеем, – сказала она, – но если я буду знать, когда ты убираешь мои комнаты, то постараюсь приходить сюда в это время и буду тебе каждый день понемногу рассказывать, пока не дойду до конца… Эта сказка такая длинная – я всё время в неё что-то добавляю.

– Ну, тогда, – блаженно выдохнула Бекки, – ничего, что ящик с углём тяжёлый… ничего, что кухарка ругается… если у меня будет это!

– Да, будет, – сказала Сара. – Я тебе всё расскажу.

Когда Бекки спустилась вниз, это была уже не та Бекки, которая с трудом взбиралась по лестнице, сгибаясь под тяжестью ящика с углём. Она поела и обогрелась, а в кармане у неё лежал ещё один кусок пирога. Она отогрелась не только возле камина – но возле Сары.

Проводив Бекки, Сара присела, как любила, на краешек стола. Ноги она поставила на стул, локтями оперлась о колени, а подбородком – на руки.

– Будь я принцессой… настоящей принцессой, – прошептала она, – я бы щедро одаривала народ. Но даже если я буду принцессой, я всё же только в своём воображении смогу хоть что-то дарить людям. Вот как сейчас! Бекки так обрадовалась, словно целое состояние получила. Вот что: буду делать людям приятное – ведь это всё равно что щедро осыпать их дарами. Так я сейчас и сделала.

Вскоре после этого Сара получила поразительное известие. Оно взволновало не только Сару, но и всю школу – несколько недель кряду все только о нём и говорили. В одном из своих писем капитан Кру поведал удивительную новость. В Индию неожиданно приехал его старый школьный друг, который навестил его. Ему принадлежал большой участок земли, где были найдены россыпи алмазов, и он начал их разработку. Если всё пойдёт так, как он полагает, он станет фантастически богат; он в этом не сомневался и, будучи очень привязан к капитану Кру, пригласил его в партнёры, чтобы дать ему возможность разделить это неслыханное богатство. Вот всё, что поняла Сара из отцовских писем. Сказать по правде, любое другое предприятие, каким бы многообещающим оно ни было, не заинтересовало бы ни Сару, ни её подруг. Однако «алмазные россыпи» – это уж прямо «Тысяча и одна ночь»: никто не мог отнестись к ним спокойно. Сару они очень увлекли, и она рисовала картины для Лотти и Эрменгарды: запутанные ходы в недрах земли со сводами, усыпанными сверкающими камнями, и непонятные темнокожие люди, бившие в стены тяжёлыми кирками.

Эрменгарда слушала эти рассказы с восторгом; Лотти требовала, чтобы Сара повторяла их каждый вечер. Лавинию эти разговоры раздражали – она призналась Джесси, что вообще не верит в алмазные копи.

– У моей мамы есть кольцо с бриллиантом, оно сорок фунтов стоило, – сказала она. – Совсем небольшое! Если бы существовали копи, в которых этих бриллиантов или алмазов было столько, их владельцы так бы разбогатели, что просто смешно.

– Может, Сара станет такой богатой, что будет просто смешной, – захихикала Джесси.

– Она и так смешна, – фыркнула Лавиния.

– По-моему, ты её ненавидишь, – сказала Джесси.

– Вот уж нисколько, – отрезала Лавиния. – Просто не верю я в алмазные копи!

– Ну знаешь, откуда-то всё же алмазы добывают, – возразила Джесси. И со смешком прибавила: – А знаешь, Лавиния, что сказала Гертруда?

– Если опять о Саре – не знаю и знать не хочу!

– Да, о Саре. Знаешь, теперь у неё «фантазия», будто она принцесса! Она всё время в эту игру играет, даже в классе. Говорит, так она лучше уроки запоминает! Она хочет, чтобы Эрменгарда тоже стала принцессой, но Эрменгарда говорит: я слишком толстая.

– Она и правда слишком толстая, – согласилась Лавиния. – А Сара слишком тощая!

И Джесси, конечно, снова захихикала.

– Она говорит: не важно, красивая ты или нет, богатая или бедная. Главное – что ты думаешь и как поступаешь!

– Небось воображает: будь она нищенкой, всё равно была бы принцессой, – заметила Лавиния. – Давай звать её «ваше королевское высочество»!

Занятия в этот день уже кончились, и приятельницы сидели перед камином в классной. Это время дня девочки особенно любили. Мисс Минчин и мисс Амелия пили по окончании уроков чай в гостиной, куда ученицам вход был заказан. В эти часы воспитанницы беседовали и поверяли друг другу свои тайны, особенно если младшие вели себя тихо, не ссорились и не бегали с шумом по комнате, что, по правде, случалось не часто. Когда же малыши поднимали шум, старшие ученицы бранили их и одёргивали. Им полагалось следить за порядком, а если малыши слишком шумели, появлялись мисс Минчин или мисс Амелия и клали конец приятному времяпрепровождению. Не успела Лавиния закончить фразу, как дверь отворилась и в классную вошла Сара с Лотти, которая теперь, словно собачка, не отходила от неё ни на шаг.

– Вот и она, с этой противной девчонкой! – прошипела Лавиния. – Если она её так любит, пусть бы держала у себя в комнате. Не пройдёт и пяти минут, как она заревёт!

Лотти, как оказалось, внезапно захотелось поиграть в классной, и она попросила Сару пойти с ней. Она присоединилась к малышам, которые играли в углу. Сара устроилась у окна и, раскрыв книгу, погрузилась в чтение. Это была история Французской революции. Сара забыла обо всём, читая о страданиях узников в Бастилии. Эти несчастные провели столько лет в темницах, что, когда наконец их освободили и вывели оттуда, они были уже стариками. Длинные седые волосы свисали до плеч, лица заросли бородой, они забыли о том, что есть и другая жизнь, кроме тюрьмы, и шли неуверенно, словно во сне.

Мыслями Сара была далеко от классной; когда Лотти вдруг пронзительно закричала, она с трудом вернулась к действительности. Ей всегда стоило немалого труда сдержаться, если её вдруг отрывали от чтения. Тем, кто любит читать, знакомо это чувство раздражения. В такие минуты трудно бывает сдержаться и не наговорить резкостей. «Мне в таких случаях кажется, будто меня ударили, – призналась однажды Сара Эрменгарде, – и хочется ответить ударом на удар. Приходится брать себя в руки, чтобы сгоряча не отругать помешавшего».

Вот и сейчас, когда она положила книжку на сиденье в оконном проёме и спрыгнула на пол, ей пришлось снова брать себя в руки.

Лотти всё это время занималась тем, что скользила по паркету, словно по льду, и так шумела, что рассердила Лавинию и Джесси, а потом упала и ушибла коленку. Она рыдала и корчилась от боли, а воспитанницы окружили её и то уговаривали, то бранили.

– Сию же минуту перестань! – приказывала Лавиния. – Плакса! Перестань сию же минуту!

– Я не плакса! Не плакса! – рыдала Лотти. – Сара! Са-ра!

– Если она не замолчит, мисс Минчин её услышит! – вскричала Джесси. – Лотти, миленькая, замолчи – я дам тебе пенни!

– Не нужно мне твоего пенни, – всхлипнула Лотти и взглянула на свою пухленькую коленку.

Увидев капельку крови, она снова разразилась рыданиями.

Сара подбежала к ней и, опустившись на пол, обняла.

– Ну-ну, Лотти, – уговаривала она. – Лотти, ты ведь Саре обещала! Лотти!

– Она говорит, я плакса, – рыдала Лотти.

Сара погладила её по плечу, – впрочем, голос её был твёрд. Лотти хорошо знала этот голос.

– Но, Лотти, дорогая, ты и будешь плаксой, если не перестанешь. Лотти, ты обещала!

Лотти помнила о своём обещании, но предпочла громко возвестить:

– У меня нет мамочки. Совсем-совсем… нет.

– Есть, – весело возразила Сара. – Разве ты забыла? Сара – твоя мамочка, помнишь? Или ты не хочешь, чтобы Сара была тебе мамочкой?

Лотти прижалась к ней с довольной улыбкой.

– Пойдём посидим вместе у окна, – продолжала Сара, – и я тебе расскажу потихонечку сказку.

– Правда, расскажешь? – переспросила Лотти, всхлипывая. – А ты… мне… расскажешь про алмазные копи?

– Алмазные копи? – не выдержала Лавиния. – Ах ты, противная, избалованная девчонка! Так бы тебя и стукнула!

Сара вскочила. Не забывайте, что ей пришлось принять несколько быстрых решений, когда стало ясно, что она должна оторваться от чтения и заняться своей приёмной дочерью. Сара ведь была не ангел, к тому же она не любила Лавинию.

– А я, – произнесла она с жаром, – так бы и стукнула тебя! – Впрочем, она тут же опомнилась. – Нет, неправда! Я бы хотела тебя стукнуть… очень хотела бы… но я этого не сделаю. Мы же не уличные девчонки! В нашем возрасте надо уметь держать себя в руках.

Лавиния не могла упустить такой возможности.

– О да, ваше королевское высочество! – сказала она. – Ведь мы, кажется, принцессы – по крайней мере одна из нас. Теперь наша школа прославится: ведь у мисс Минчин воспитывается принцесса!

Сара бросилась к ней. Похоже, она хотела ударить Лавинию. Возможно, так оно и было. Фантазии были главным Сариным утешением. Она никогда не говорила о них тем, кого не любила. Ей было так приятно воображать, будто она принцесса, что она оберегала эту фантазию – о ней знали лишь немногие друзья. Она полагала, что остальные об этой фантазии и не подозревают, – и вдруг Лавиния смеётся над ней чуть не при всей школе. Кровь бросилась Саре в лицо – в ушах у неё зазвенело. Но она сдержалась. Если ты принцесса, нельзя давать волю гневу. Она уронила руку и на миг застыла. Когда она заговорила, голос её не дрожал. Она подняла голову – и все прислушались к её словам.

– Это правда, – сказала она спокойно. – Иногда я действительно воображаю, что я принцесса. Я это делаю для того, чтобы поступать как принцесса.

Лавиния не нашлась что ответить. Когда она имела дело с Сарой, это случалось нередко. Происходило это оттого, что все почему-то симпатизировали Саре. Лавиния видела, что девочки и теперь с интересом прислушиваются к их разговору. Говоря по правде, принцессы им нравились; они надеялись узнать побольше об этой представительнице клана принцесс, а потому сгрудились вокруг Сары.

Лавиния ничего лучше не придумала, как сказать:

– Ах вот оно что! Надеюсь, когда вы взойдёте на трон, вы про нас не забудете.

Но слова её прозвучали неубедительно.

– Нет, не забуду, – отвечала Сара.

Больше она ни слова не прибавила, но молча стояла, пристально глядя на Лавинию, пока та не взяла Джесси под руку и не ушла.

С этих пор девочки стали между собой звать её «принцессой Сарой»; те, кто завидовал ей, употребляли этот титул презрительно, а те, кто её любил, – с нежностью. Конечно, никто к ней так не обращался, но поклонницам Сары нравилось великолепие этого титула. Мисс Минчин, прослышав об этом прозвище, не раз упоминала о нём в беседах с родителями; ей казалось, это придаёт её школе что-то в высшей степени аристократическое.

Ну а Бекки считала, что Сара и есть принцесса. Знакомство, начатое в тот пасмурный день, когда, проснувшись, она в ужасе вскочила с кресла, продолжалось и крепло.

Следует признаться, что мисс Минчин и мисс Амелия и не подозревали об этой дружбе. Они знали, что Сара «добра» к судомойке, но не догадывались, какие дивные минуты выпадали той на долю, когда, с молниеносной быстротой закончив уборку, маленькая служанка входила в Сарину гостиную и с блаженным вздохом опускала на пол тяжёлый ящик с углём. В такие минуты рассказывались сказки (с продолжением!), а вкусные вещи поедались на месте либо торопливо прятались в карманы, чтобы насладиться ими ночью, когда Бекки поднимется к себе на чердак и ляжет в постель.

– Только я должна есть осторожно, мисс, – призналась она как-то. – Если оставить крошки, за ними придут крысы.

– Крысы?! – с испугом вскричала Сара. – Там есть крысы?

– Не счесть, мисс, – спокойно ответила Бекки. – На чердаках завсегда крысы и мыши живут. Возятся и бегают, но я к этому привыкши. Я их и не замечаю, только бы по подушке не бегали.

– Брр! – ужаснулась Сара.

– Со временем ко всему привыкаешь, – сказала Бекки. – Если родилась судомойкой, приходится привыкать. Лучше уж крысы, чем тараканы.

– Пожалуй, – согласилась Сара. – С крысой, верно, можно подружиться, а с тараканом мне не захотелось бы.

Порой Бекки решалась провести в светлой тёплой комнате всего пару минут – в таких случаях она обменивалась несколькими словами с Сарой и прятала небольшой кулёк в старомодный кошель, который был привязан у неё к поясу под верхней юбкой. Поиски снеди, которая занимала бы мало места, придавали теперь особый интерес Сариному существованию. Отправляясь на прогулку, она жадно вглядывалась в окна лавок.

Когда она в первый раз купила несколько мясных пирожков, ей показалось, что она сделала настоящее открытие. При виде пирожков глаза у Бекки разгорелись.

– Ах, мисс! – прошептала она. – Они такие вкусные и сытные! Главное, они такие сытные! Пирожное, конечно, ужасно вкусное, а растает во рту – и нет его! Вы меня понимаете, мисс? А от пирожков в желудке такая приятная тяжесть остаётся!

– Не знаю, – молвила Сара неуверенно, – хорошо ли это, когда тяжесть в животе, но, надеюсь, они тебе понравятся.

Пирожки Бекки понравились. Понравились и бутерброды с маслом, купленные в закусочной, и булки с копчёной колбасой. Прошло какое-то время – усталость и голод уже не так мучили Бекки, как прежде, и ящик с углём не казался ей таким тяжёлым.

Впрочем, как бы тяжёл он ни был, как бы ни сердилась кухарка и как бы ни изматывала её бесконечная работа, теперь Бекки жила надеждой: может, мисс Саре удастся выкроить минутку и они увидятся днём в её комнате? Лишь бы её увидеть, а пирожки – это не обязательно! Когда времени было мало, Сара успевала сказать Бекки всего несколько слов, но то были добрые слова поддержки, и они придавали ей бодрости. Когда же времени было больше, Сара рассказывала сказку или какую-нибудь историю, над которой Бекки могла подумать, лёжа у себя на чердаке.

Сара и не подозревала, как много всё это значит для бедной Бекки и какой чудесной благодетельницей она ей представляется. Она поступала так, как подсказывало ей сердце, – ведь это Природа так распорядилась, что ей нравилось давать, а не брать. А если Природа сделала тебя дающей, руки твои и сердце всегда раскрыты. Конечно, может случиться, что руки у тебя иногда бывают пусты, но сердце твоё всегда полно; это от сердечной полноты ты даришь людям и тепло, и ласку, и помощь, и участие, и смех. Доброта и весёлый смех порой помогают лучше всего!

За всю свою недолгую тяжкую жизнь Бекки едва ли знала, что такое смех. А Сара её смешила и сама смеялась вместе с ней; ни та ни другая и не подозревали, что смех «насыщает» не хуже мясных пирожков.

За несколько недель до дня рождения Сары (ей исполнялось одиннадцать лет) пришло письмо от её отца; впрочем, оно было не таким весёлым и бодрым, как обычно. Он плохо себя чувствовал и тяготился хлопотами, связанными с алмазными копями.

Ты, знаешь, милая моя девочка, что твой папочка – человек совсем не деловой, цифры и документы его только смущают. Он в них не очень-то разбирается, а дело такое огромное. Не будь у меня лихорадки, я бы спокойно спал, а не метался по ночам, не мучился бы кошмарами. Если бы моя маленькая хозяюшка была со мной, она бы дала мне серьёзный и добрый совет. Ведь правда, хозяюшка?

Он часто звал Сару «маленькой хозяюшкой», потому что она бывала серьёзна не по летам, – это была одна из их шуток.

Ко дню рождения Сары капитан Кру подготовил подарки. Заказал, кроме прочего, в Париже новую куклу с великолепными туалетами. Однако на письмо, в котором он спрашивал, хочет ли она куклу в подарок, Сара отвечала уклончиво.

Я старею, – писала она. – И больше кукол у меня в жизни не будет. Это моя Последняя Кукла. Это чрезвычайно серьёзно! Если б я сочиняла стихи, я бы написала стихотворение под названием «Последняя Кукла». Но сочинять стихи я не умею. Я пыталась, а потом сама же над ними смеялась. Они были ничуть не похожи на стихи Уоттса, Кольриджа или Шекспира. Никто никогда не сравнится для меня с Эмили, но я буду чтить Последнюю Куклу; и я уверена, что девочки её полюбят. Они любят кукол, хотя некоторые старшие, кому скоро исполнится пятнадцать лет, делают вид, что уже выросли из кукол.

У капитана Кру страшно болела голова, когда он читал это письмо у себя в бунгало в Индии. Перед ним на столе грудой лежали бумаги и письма, приводившие его в отчаяние, и всё же он от души расхохотался. Вот уже много недель он так не смеялся.

– Ах, она с каждым годом становится всё забавнее! – вскричал он. – Бог даст, всё устроится, и я отправлюсь в Англию повидаться с нею. Я всё бы отдал, только бы обнять её сейчас! Почувствовать, как её ручонки обхватывают меня за шею! Всё бы отдал!

День рождения Сары собирались праздновать пышно. Классную решили украсить зеленью – там и предполагалось устроить праздник. Коробки с подарками будут торжественно распакованы при всех, а в гостиной мисс Минчин накроют роскошный стол.

Когда наконец настал этот день, вся школа была в неописуемом волнении. Утро пролетело быстро – все занимались приготовлениями. В классной развешивали гирлянды остролиста; парты вынесли, а на скамейки, сдвинутые к стенам, надели красные чехлы.

Выйдя из спальной в то утро, Сара нашла на столе в гостиной небольшой, неловко завязанный пакет в обёрточной бумаге. Она поняла, что это подарок, и угадала от кого. С тёплым чувством развернула она бумагу. Внутри лежала квадратная подушечка для булавок из красной застиранной фланели. В подушечку были воткнуты булавки с чёрными головками – так, что образовались слова:

«С ДНЁМ РАЖДЕНЯ»

– Господи, – с нежностью вскричала Сара. – Как она постаралась! Мне до того приятно, что… что прямо сердце щемит!

Перевернув подушечку, Сара с изумлением увидела на пришпиленной к ней карточке аккуратную надпись: «Мисс Амелия Минчин».

Сара повертела карточку в руках.

«Мисс Амелия?! – повторила она про себя. – Не может быть!»

В эту минуту она услышала, что дверь тихонько отворилась – в комнату заглянула Бекки.

Лицо её так и сияло радостной нежной улыбкой – она нерешительно подошла ближе и остановилась, теребя в волнении пальцы.

– Вам нравится, мисс Сара? – спросила она. – Нравится?

– Нравится?! – вскричала Сара. – Бекки, милая, неужели ты сама это сделала?

Бекки радостно всхлипнула, на глазах у неё выступили слёзы восторга.

– Это всего-то фланель, мисс, и то не новая, только мне хотелось вам что-то подарить, вот я ночами и смастерила. Вы уж «вообразите», что подушечка шёлковая, а булавки бриллиантовые. Я тоже старалась это «вообразить», когда её шила. – И с сомнением прибавила: – А карточка, мисс… Ничего, что я её из корзины для мусора вынула? Мисс Амелия её выбросила. Своей-то карточки у меня нет, а подарок не подарок, если к нему карточку не пришпилишь, я знаю – вот я и пришпилила мисс Амелию.

Сара бросилась к ней и обняла. В горле у неё стоял комок – почему, она и сама не знала.

– Ах, Бекки! – вскричала она с каким-то странным смехом. – Ты просто прелесть, Бекки! Я так тебя люблю! Да-да, люблю!

– О мисс, – взволнованно прошептала Бекки. – Спасибо, мисс, большое спасибо! Только подарок того не стоит. Фланель-то… не новая.

Когда в тот день Сара ступила в украшенную ветками остролиста классную, её сопровождала целая процессия. Мисс Минчин в парадном шёлковом платье вела Сару за руку. За ней следовал лакей с коробкой, в которой лежала Последняя Кукла, затем служанка ещё с одной коробкой, а замыкала шествие Бекки в чистом фартуке и новом чепце и с третьей коробкой в руках. Сара предпочла бы войти как обычно, но мисс Минчин послала за ней, чтобы высказать ей своё пожелание.

– Это не просто день рождения, – возвестила она. – И я хочу, чтобы все это поняли.

Вот почему Сару ввели в классную с такой торжественностью. Она оробела, увидев, что старшие девочки при её появлении принялись толкать друг друга локтями, а младшие радостно заёрзали. По классу пронёсся сдержанный гул.

– Тише! – сказала мисс Минчин. – Джеймс, поставь коробку на стол и сними крышку. Эмма, а ты поставь свою на стул. – И вдруг строго прикрикнула: – Бекки!

От волнения Бекки совсем забыла, где она находится, и улыбнулась Лотти, которая в радостном предвкушении вертелась на скамейке. Услышав окрик, Бекки вздрогнула и чуть не уронила коробку; извиняясь, она так боязливо и неловко присела, что Лавиния и Джесси захихикали.

– Ты забываешься, – произнесла мисс Минчин. – Ты не должна смотреть на барышень. Поставь коробку!

Бекки поспешила повиноваться и с испуганным видом попятилась к двери.

– Можете идти, – объявила мисс Минчин слугам, величественно махнув рукой.

Бекки скромно посторонилась, пропуская вперёд старших слуг. Не удержавшись, она бросила взгляд на коробку, стоящую на столе. Что-то голубое, атласное сквозило из-под папиросной бумаги.

– Мисс Минчин, – внезапно сказала Сара, – вы не позволите Бекки остаться?

Это был смелый поступок. От неожиданности мисс Минчин чуть не подпрыгнула. Потом поднесла к глазам лорнет и с тревогой вгляделась в свою первую ученицу.

– Бекки?! – повторила она. – Сара, милая!

Сара шагнула к ней.

– Я прошу вас об этом, потому что знаю: ей хочется посмотреть на подарки, – пояснила она. – Она ведь тоже девочка, правда?

Мисс Минчин была шокирована. Она посмотрела на Сару, а потом на Бекки.

– Милая Сара, – сказала она. – Бекки – судомойка. А судомойки… э-э… не девочки.

Мисс Минчин никогда и в голову не приходило, что это не так. В её глазах судомойки были машинами, которые существовали для того, чтобы мыть посуду, таскать ящики с углём и разжигать огонь.

– Но Бекки – девочка, – возразила Сара. – И я знаю, что ей это будет приятно. Прошу вас, позвольте ей остаться – в честь моего дня рождения.

– Что ж, извольте, – отвечала мисс Минчин с достоинством. – Пусть остаётся! Ребекка, поблагодари мисс Сару за её доброту.

Бекки стояла в углу возле двери и нервно теребила край фартука. Она приблизилась, присела и пробормотала слова благодарности; на миг она встретилась глазами с Сарой: в них мелькнуло дружеское понимание.

– Ах, мисс! Я так благодарна, мисс! Мне правда так хотелось взглянуть на куклу! Спасибо, мисс! И вам спасибо, сударыня… – прибавила Бекки испуганно, оборачиваясь к мисс Минчин и делая реверанс. – Спасибо, что вы мне позволили остаться.

Мисс Минчин снова махнула рукой – на этот раз в направлении двери.

– Встань вон там в углу, – распорядилась она. – И не подходи близко к барышням.

Бекки с улыбкой повиновалась. Ей было решительно всё равно, где стоять, только бы не уходить на кухню, а остаться здесь, в классной. Мисс Минчин грозно откашлялась и снова заговорила.

– А теперь, девицы, я хочу сказать вам несколько слов, – провозгласила она.

– Она будет речь говорить, – шепнула одна из учениц. – Хоть бы покороче!

Саре стало не по себе. Это был её день рождения, вполне возможно, что и речь будет посвящена ей. Стоять и слушать речь о самой себе не очень-то приятно!

– Вы, конечно, знаете, – начала свою речь мисс Минчин (конечно, это была речь), – что сегодня милой Саре исполняется одиннадцать лет.

– Милая Сара! – пробормотала Лавиния.

– Некоторые из здесь присутствующих тоже отпраздновали своё одиннадцатилетие, но день рождения Сары – это событие совершенно особое. Когда она станет взрослой, она унаследует огромное состояние и должна будет достойно им распорядиться.

– Алмазные копи! – с усмешкой шепнула Джесси.

Сара её не слышала. Она глядела не отрываясь на мисс Минчин и чувствовала, что краска заливает ей лицо. Когда мисс Минчин заводила речь о деньгах, Сара её просто ненавидела, а ненавидеть взрослых, конечно, нехорошо.

– Когда её милый папочка, капитан Кру, привёз Сару из Индии и вверил моим попечениям, – продолжала мисс Минчин, – он шутливо сказал мне: «Боюсь, что она будет очень богата, мисс Минчин». Я отвечала: «В моём пансионе, капитан Кру, она получит такое образование, которое послужит украшением самому большому состоянию». Сара стала лучшей из моих учениц. Её французский, её танцы делают честь пансиону. Её манеры – само совершенство! Недаром вы прозвали её принцессой Сарой. Свою доброту она показала, пригласив вас сегодня на праздник. Надеюсь, вы цените её великодушие! Я хочу, чтобы вы выразили свою благодарность и хором сказали: «Спасибо, Сара!»

Все ученицы поднялись – как в то памятное утро, когда Сара впервые вошла в классную.

– Спасибо, Сара! – сказали они.

Нужно признаться, что Лотти при этом ещё и прыгала от радости.

Сара на миг смутилась. Потом сделала реверанс – очень изящный реверанс.

– Спасибо, – отвечала она, – что вы пришли ко мне на день рождения.

– Прекрасно, Сара, – одобрила мисс Минчин. – Так и поступают настоящие принцессы, когда народ им аплодирует. Лавиния, – прибавила мисс Минчин язвительно, – звук, который вы сейчас издали, очень похож на храп. Если вы завидуете своей соученице, пожалуйста, выражайте свои чувства так, как подобает барышне. А теперь я оставлю вас – можете веселиться!

И она выплыла из комнаты. В тот же миг напряжение, сковывавшее обычно учениц в её присутствии, исчезло. Не успела за ней закрыться дверь, как все повскакали с мест, а младшие кинулись к коробкам. Сара склонила сияющее лицо над одной из коробок.

– Здесь книжки, я знаю! – воскликнула она.

Малыши недовольно зашептались, а Эрменгарда пришла в ужас.

– Твой отец дарит тебе книжки на день рождения?! – вскричала она. – Совсем как мой, хуже не придумаешь! Не открывай эту коробку, Сара!

– Я книжки люблю, – засмеялась Сара, но повернулась и подошла к другой, самой большой коробке. Из неё она вынула Последнюю Куклу. Кукла была такая великолепная, что все девочки заохали и в восторге отпрянули, чтобы получше её рассмотреть.

– Она почти с Лотти ростом, – прошептал кто-то.

Лотти захлопала в ладоши и, смеясь, заплясала вокруг.

– На ней туалет для театра, – заметила Лавиния. – А шубка отделана горностаем.

– Ах! – вскрикнула Эрменгарда и подбежала к столу. – У неё в руке театральный бинокль! Смотрите – синий с золотом!

– А вот её дорожный сундук, – сказала Сара. – Давайте откроем и посмотрим на её вещи!

Она опустилась на пол и отперла сундучок. Девочки с шумом окружили её, с восхищением глядя на наряды, которые она вынимала. Никогда ещё в классной не царило такое оживление! Сара извлекала из сундучка кружевные воротнички, шёлковые чулки, платки, шкатулку для украшений, в которой лежали тиара и ожерелье (бриллианты в них были совсем как настоящие!), платья бальные и для визитов, костюмы для прогулок, капоры, капоты и вееры. Даже Джесси с Лавинией, забыв, что они слишком взрослые, чтобы думать о куклах, восторженно вскрикивали и брали в руки наряды, чтоб рассмотреть их получше.

– А что, если, – сказала Сара, надевая огромную шляпу из чёрного бархата на безмятежно улыбающуюся владелицу всего этого великолепия, – что, если она нас понимает и гордится, что ею так восхищаются?

– Вечно ты выдумываешь! – бросила Лавиния с видом решительного превосходства.

– Я знаю, – отвечала Сара без тени смущения. – Мне нравится выдумывать. Нет ничего приятнее на свете. Словно ты фея – или почти фея. Если о чём-нибудь думать изо всех сил, то кажется, что так оно и есть на самом деле.

– Тебе хорошо выдумывать, когда у тебя всё есть, – сказала Лавиния. – А вот если б ты была совсем нищей и жила на чердаке, что тогда?

Сара, поправлявшая страусовые перья на шляпе Последней Куклы, остановилась и задумалась.

– Мне кажется, я бы и тогда выдумывала, – ответила она наконец. – Если б я была нищей, мне пришлось бы всё время что-то выдумывать. Только это было бы нелегко.

Тут в комнату вошла мисс Амелия. Как странно, что она вошла именно в эту минуту! Впоследствии Сара не раз размышляла об этом.

– Сара, – сказала мисс Амелия, – приехал поверенный твоего отца мистер Бэрроу и желает говорить с мисс Минчин. А так как столы накрыты в её гостиной, она не может принять его там. Идите-ка вы все туда и угощайтесь, а она пригласит его в классную. Ему надо поговорить с ней наедине.

Глаза у воспитанниц засверкали – угощаться они готовы были в любое время. Мисс Амелия выстроила девочек парами и увела их с Сарой во главе, а Последняя Кукла осталась одна. Она сидела на стуле, а вокруг были разбросаны её роскошные наряды – со спинок стульев свисали кофточки и платья, а на сиденьях грудами лежали отделанные кружевом пышные юбки.

Бекки, которую к столу не приглашали, на миг задержалась в классной, не в силах оторвать глаз от всего этого великолепия. Это была, конечно, вольность с её стороны.

– Ступай на кухню, Бекки, – велела мисс Амелия.

Но Бекки всё не уходила: она осторожно, с благоговением взяла в руки сначала муфту, потом жакетку и с восторгом рассматривала их. Внезапно за дверью послышался голос мисс Минчин. Бекки в ужасе заметалась и, не зная, куда скрыться, нырнула под стол, накрытый длинной, до пола, скатертью.

Мисс Минчин вошла в классную в сопровождении сухонького господина с острым личиком, который выглядел встревоженным. Сказать по правде, мисс Минчин тоже выглядела встревоженной и взирала на сухонького господина с недоумением и недовольством.

Величаво опустившись в кресло, она указала ему на стул.

– Прошу вас сесть, мистер Бэрроу, – произнесла она.

Мистер Бэрроу повиновался не сразу. Его внимание привлекла Последняя Кукла и разбросанные кругом наряды. Он нацепил пенсне и принялся нервно и неодобрительно их рассматривать. Последняя Кукла не смутилась. Держась по-прежнему прямо, она спокойно взирала на него.

– Сто фунтов! – бросил мистер Бэрроу. – Ткани все дорогие, а сшито в парижской мастерской. Да, он умел сорить деньгами.

Мисс Минчин оскорбилась. Этот господин позволил себе с неодобрением отозваться о человеке, который щедро платил ей! Это было уж слишком! Даже поверенные не имели права на такие вольности.

– Прошу прощения, мистер Бэрроу, – произнесла она сухо. – Я вас не понимаю.

– Подарки ко дню рождения, – продолжал мистер Бэрроу с тем же неодобрением в голосе. – А ребёнку всего одиннадцать лет! Безумная расточительность – так я это называю!

Мисс Минчин приняла ещё более величественный вид.

– Капитан Кру – человек состоятельный, – заметила она. – Одни лишь алмазные копи…

Мистер Бэрроу резко повернулся.

– Алмазные копи! – воскликнул он. – Их нет, этих копей, и никогда не было!

Мисс Минчин поднялась с кресла.

– Как?! – вскричала она. – Что это значит?

– По крайней мере, – отрывисто отвечал мистер Бэрроу, – было бы гораздо лучше, если б их никогда не было.

– Не было копей? – произнесла мисс Минчин, ухватясь за спинку стула и чувствуя, что дивная мечта, которую она лелеяла всё это время, исчезает, словно сновидение.

– Алмазные копи чаще ведут к разорению, чем к богатству, – сказал мистер Бэрроу. – Когда человек попадает в руки дорогого друга, а сам в делах ничего не смыслит, надо держаться подальше от копей этого друга, будь то алмазные, золотые или любые другие копи, потому что дорогой друг обычно хочет, чтобы человек вложил в них свои деньги. Покойный капитан Кру…

Мисс Минчин вскрикнула.

– Покойный капитан Кру! – повторила она. – Покойный! Неужели вы приехали сюда, чтобы сообщить мне, что капитан Кру…

– Умер, сударыня, – бросил мистер Бэрроу. – Умер – от тропической лихорадки вкупе с деловыми передрягами. Возможно, лихорадка бы его не прикончила, если бы он не потерял голову от деловых передряг, а деловые передряги, возможно, тоже его бы не прикончили, если бы им на помощь не пришла лихорадка. Капитан Кру мёртв!

Мисс Минчин упала в кресло. Слова адвоката её напугали.

– Что же это за передряги? – спросила она. – Что его беспокоило?

– Алмазные копи, – отвечал мистер Бэрроу, – дорогие друзья… разорение!

У мисс Минчин перехватило дыхание.

– Разорение! – повторила она, задыхаясь.

– Он потерял всё, до последнего пенни! У этого молодого человека было слишком много денег. Дорогой друг на копях помешался. Он вложил в них не только все свои деньги, но и все деньги капитана Кру. А потом дорогой друг сбежал! Когда это стало известно, капитан Кру уже лежал в лихорадке. Этого удара он не перенёс. Он скончался в бреду – бредил о своей милой девочке… и не оставил после себя ни пенни!

Мисс Минчин наконец поняла. Никогда в жизни ей не наносили такого удара. Пансион лишился разом и лучшей ученицы, и самого щедрого патрона. Мисс Минчин чувствовала себя так, словно её оскорбили и ограбили, и виноваты в этом были и капитан Кру, и Сара, и мистер Бэрроу.

– Вы хотите сказать, – вскричала она, – что он ничего не оставил?! Что Сара лишилась наследства? Что у неё нет ни пенни? Что он оставил на моих руках не наследницу, а нищую?

Мистер Бэрроу был умным и расчётливым человеком: он поторопился снять с себя всякую ответственность за Сару.

– Да, она нищая, – отвечал он. – И она действительно осталась у вас на руках, сударыня. Насколько мне известно, у неё нет родных.

Мисс Минчин подалась вперёд. Казалось, она сейчас распахнёт дверь и кинется вон из комнаты, чтобы положить конец шумному веселью, доносившемуся из гостиной, где были накрыты столы.

– Но это чудовищно! В это самое время она сидит у меня в гостиной, разодетая в пух и прах, и угощает всю школу за мой счёт!

– Если она их угощает, то, безусловно, за ваш счёт, сударыня, – произнёс мистер Бэрроу спокойно. – Бэрроу и Скипворт не несут за это ответственности. От всего состояния не осталось ничего – оно растаяло, словно его и не было. Капитан Кру умер, не заплатив и нам по последнему счёту, а счёт был весьма внушительный!

Мисс Минчин, гнев которой всё возрастал, отошла от двери. Час от часу не легче!

– И со мной то же! – вскричала она. – Я так в него верила, что без оглядки оплачивала всё, что он заказывал для этого ребёнка. Я оплатила счета за эту нелепую куклу и её нелепый, фантастический гардероб. Саре ни в чём не было отказа! У неё свой экипаж и пони, своя горничная, и с тех пор, как пришёл последний чек, за всё плачу я!

Мистер Бэрроу явно не собирался выслушивать жалобы мисс Минчин. Он выполнил свой долг: изложил факты и снял со своей фирмы всякую ответственность за Сару. Разгневанные воспитательницы не вызывали в нём особой симпатии.

– Значит, вам не следует более платить по её счетам, сударыня, – заметил он, – если вы не хотите делать этой юной девице подарки. У неё даже медной монетки не осталось!

– Но что же мне делать? – настаивала мисс Минчин, словно полагала, что мистер Бэрроу должен всё устроить. – Что мне делать?

– Ничего, – проговорил мистер Бэрроу и, спрятав пенсне в футляр, опустил его в карман. – Капитан Кру умер. Ребёнок остался без средств – на вашем попечении.

– Почему же на моём? Я не позволю возложить на меня ответственность!

Мисс Минчин просто побелела от гнева.

Мистер Бэрроу встал.

– Это меня не касается, сударыня, – сказал он равнодушно. – Бэрроу и Скипворт ответственности не несут. Конечно, мне очень жаль, что всё так получилось.

– Если вы думаете, что я оставлю её у себя, то вы глубоко заблуждаетесь, – произнесла мисс Минчин, задыхаясь от гнева. – Меня обманули и обобрали! Я выгоню её на улицу!

Не будь она так разгневана, она бы остереглась и не произнесла этих слов. Но она поняла, что у неё на руках остаётся привыкшая к роскоши воспитанница, которая к тому же всегда её раздражала, и потеряла самообладание.

Мистер Бэрроу невозмутимо направился к двери.

– Я бы на вашем месте этого не делал, сударыня, – отозвался он. – Это произведёт дурное впечатление. Вашему заведению такая история нанесёт урон. Воспитанницу, потерявшую деньги и отца, выгнали на улицу!

Мистер Бэрроу был умным и практичным человеком; он знал, что говорит. Он знал также, что мисс Минчин, как женщина практичная и неглупая, поймёт справедливость его слов. Если она выгонит Сару, её сочтут бессердечной и жестокой. Этого она не могла допустить.

– Лучше оставьте её в школе, – прибавил мистер Бэрроу. – Пусть она работает на вас. Она, кажется, девочка неглупая и будет вам полезна, когда подрастёт.

– Я из неё всё выжму, не дожидаясь, пока она подрастёт! – вскричала мисс Минчин.

– Я в этом не сомневаюсь, сударыня, – проговорил мистер Бэрроу со зловещей улыбкой. – Совершенно не сомневаюсь. Честь имею!

Он поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь. Несколько минут мисс Минчин стояла неподвижно, с гневом глядя на дверь. Конечно, мистер Бэрроу был прав. Она это знала. Убытков не возместить. Нет больше гордости пансиона, осталась лишь осиротевшая нищая девчонка! Деньги, которые в ожидании следующего чека заплатила из своего кармана мисс Минчин, не возвратить. Они потеряны навсегда!

Она стояла, задыхаясь от обиды, как вдруг до её слуха донёсся взрыв весёлого смеха из её собственной гостиной – этой святая святых, которую она уступила для праздничного пира. Уж этому, по крайней мере, она положит конец!

Она направилась к двери – и в ту же минуту на пороге показалась мисс Амелия, которая, увидев искажённое гневом лицо мисс Минчин, в страхе отступила.

– Что случилось, сестра?! – воскликнула она.

Мисс Минчин сурово спросила в ответ:

– Где Сара Кру?

Мисс Амелия растерялась.

– Сара? – переспросила она, заикаясь. – Ты же знаешь… Она в твоей гостиной вместе со всеми остальными…

– А в её роскошном гардеробе найдётся чёрное платье? – с едкой иронией произнесла мисс Минчин.

– Чёрное платье? – повторила с запинкой мисс Амелия. – Чёрное?

– У неё много платьев всевозможных цветов. А чёрное есть?

Мисс Амелия побледнела.

– Нет… а впрочем, да, – проговорила она. – Только оно ей коротко. У неё есть старое чёрное платье, бархатное, но она из него выросла.

– Пойди и вели ей снять это нелепое розовое платье. И пусть наденет чёрное, ничего, что оно короткое. С роскошью для неё покончено!

Мисс Амелия со слезами заломила руки.

– Ах, сестра! – всхлипнула она. – Что же такое случилось?

Мисс Минчин не стала терять время попусту.

– Капитан Кру умер, – объявила она. – Он умер нищим. Эта избалованная, тщеславная, изнеженная девчонка осталась у меня на руках! Без гроша!

Мисс Амелия тяжело опустилась в ближайшее кресло.

– Я истратила сотни фунтов на всякую чепуху для неё. И не получу назад ни пенни! Прекрати этот нелепый праздник! Ступай – и пусть она немедленно переоденется!

– Я?! – затрепетала мисс Амелия. – Разве обязательно говорить ей об этом сейчас?

– Сию же минуту! – последовал суровый ответ. – Что ты на меня смотришь, как гусыня? Иди же!

Бедная мисс Амелия привыкла к такому обращению. Она знала, что и впрямь похожа на гусыню и что таким, как она, обычно приходится выполнять неприятные поручения. Конечно, войти в комнату, где веселились ученицы, и объявить виновнице торжества, что она теперь нищая и должна подняться наверх и переодеться в старое чёрное платье, будет не очень-то приятно. Но делать нечего. Сейчас, видно, не время для расспросов.

Она утирала глаза платком, так что они совсем покраснели. Затем встала и вышла из комнаты, не отваживаясь больше произнести ни слова. Когда у мисс Минчин такой вид и голос, разумнее всего молча выполнять её распоряжения.

Оставшись одна, мисс Минчин зашагала по комнате. Она и не подозревала, что говорит вслух. Вот уже год, как она возлагала большие надежды на алмазные копи. Ведь даже начальницы пансионов могут разбогатеть, если с помощью владельцев копей приобретут их акции. Но теперь, вместо того чтобы думать о прибылях, приходилось считать убытки.

– «Принцесса Сара», как же! – фыркнула она. – Эту девчонку так баловали, словно она была королевой!

В гневе она чуть не задела стол – и вдруг услыхала громкое всхлипывание, донёсшееся из-под него.

– Что такое?! – вскричала она сердито.

В ответ снова послышалось громкое всхлипывание. Мисс Минчин нагнулась и подняла край скатерти.

– Да как ты смеешь! – рассердилась она. – Ну-ка вылезай!

Бекки вылезла из-под стола – чепец у неё сбился набок, а лицо покраснело от сдерживаемых рыданий.

– С вашего разрешения, сударыня… это я, сударыня, – бормотала она. – Я знаю, что мне не следовало… Но я на куклу смотрела, сударыня… а когда вы вошли, я испугалась… и спряталась под столом.

– Ты там всё время сидела и подслушивала, – произнесла мисс Минчин.

– Ах нет, сударыня, – возразила Бекки, приседая. – Я не подслушивала. Я думала, я выскользну… никто и не заметит… но не сумела… так что пришлось сидеть. Но я не подслушивала, сударыня… Я б ни за что не стала подслушивать. Только я всё равно слышала.

Казалось, она совершенно забыла о своём страхе перед грозной хозяйкой. И снова разрыдалась.

– И‐извините, сударыня, – говорила она, – вы меня, конечно, прогоните… только мне так жалко бедную мисс Сару… так жалко!

– Убирайся отсюда! – приказала мисс Минчин.

Бекки снова присела – слёзы ручьём текли у неё из глаз.

– Слушаюсь, сударыня, – проговорила она, трепеща, – но я… только хотела вас спросить. Мисс Сара… она ведь такая была богатая барышня, ей всегда прислуживали и всё за неё делали… Как же она теперь будет, сударыня, без служанки? Если б… если б… о, позвольте мне ей прислуживать, когда я всю посуду перемою! Я быстро всё переделаю… только разрешите мне ей прислуживать… Ведь она теперь совсем обеднела. Ах, – и снова в слёзы, – бедная мисс Сара, сударыня… а ведь все звали её принцессой.

Мисс Минчин почему-то ещё пуще разгневалась. Вот уже и судомойка берёт сторону этой девчонки, которую она никогда не любила. Нет, это уж слишком!

– Нет, – сказала мисс Минчин и топнула ногой, – нет, конечно, не разрешу! Пусть сама себе прислуживает. Себе – и другим! А теперь убирайся, не то я тебя выгоню.

Бекки уткнула лицо в фартук и бросилась вон из комнаты. Сбежав по лестнице вниз, она спряталась в чулан рядом с кухней, где обычно мыла посуду, и там, среди чайников и кастрюль, разрыдалась так, словно сердце у неё сейчас разорвётся.

– Совсем как в сказке, – всхлипывала она. – Когда бедного принца выгоняют из дому…

Мисс Минчин выглядела ещё более несгибаемой и суровой, чем обычно, когда спустя несколько часов она послала за Сарой и Сара вошла к ней.

Прошло совсем немного времени, но Саре казалось, будто весёлый праздник в её честь был сном или чем-то, что случилось давным-давно, в жизни совсем другой девочки.

От праздника не осталось и следа – ветки остролиста сняты со школьных стен, а парты и скамейки расставлены по местам. Гостиная мисс Минчин выглядела как всегда; угощенье унесли, а сама мисс Минчин переоделась в будничное платье. Воспитанницам также велели снять праздничные платья; они собрались в классной и, разбившись на кучки, взволнованно перешёптывались.

– Пошли ко мне Сару, – сказала сестре мисс Минчин. – Да объясни ей, что я не потерплю ни слёз, ни сцен.

– Она такая странная, сестра, – отвечала мисс Амелия. – Она совсем не плакала. Помните, когда капитан Кру уезжал в Индию, она тоже не плакала. Когда я ей сказала, что он умер, она не шелохнулась – стояла и молча смотрела на меня. Только страшно побледнела – и глаза стали такие большие! Когда я замолчала, она ещё постояла, а потом подбородок у неё задрожал, она повернулась и убежала к себе наверх. Кто-то из девочек заплакал, но она будто не слышала. Она слышала только то, что говорила я. Мне стало не по себе – ведь она мне ни слова не ответила. Когда кому-нибудь сообщаешь неожиданное известие, тебе обычно что-то в ответ говорят. Не важно – что, но всё-таки…

Что произошло наверху, после того как Сара взбежала по лестнице и заперлась у себя в комнате, знала одна Сара. Сказать по правде, она и сама не помнила, что делала; только шагала и шагала по комнате и тихо повторяла голосом, который был словно чужим:

– Мой папочка умер! Папочка умер!

Один раз она остановилась перед Эмили, которая следила за ней, и вскрикнула:

– Ты слышишь, Эмили? Слышишь? Папочка умер! Он умер в Индии – за тысячи миль отсюда!

Когда она явилась в комнату мисс Минчин, лицо её было мертвенно-бледным, а под глазами легли глубокие тени. Губы её были плотно сжаты, словно она не хотела выдать своих страданий. Ничто в ней не напоминало девочку в розовом шёлковом платье, которая порхала, словно бабочка, от одного подарка к другому в украшенной ветками остролиста классной. Вид у неё был странный и чуть ли не нелепый.

Она сама, без помощи Мариэтт, переоделась в старое чёрное платье. Оно было ей коротко и узко; её стройные ножки торчали из-под короткой юбки и казались такими длинными и худыми. Она не нашла чёрной ленты, чтобы подвязать волосы; густые чёрные локоны вились вокруг лица, подчёркивая его бледность. В руке она сжимала Эмили.

– Положите куклу, – сказала мисс Минчин. – Зачем вы её принесли?

– Нет, – отвечала Сара. – Я её не положу. У меня больше никого нет. Мне её папочка подарил.

Мисс Минчин всегда испытывала неловкость в присутствии Сары; так было и теперь. Сара ответила ей не грубо, но с холодной решимостью; мисс Минчин не знала, что на это сказать, – возможно, потому, что понимала: она поступает с Сарой жестоко и бессердечно.

– Теперь у вас не будет времени для кукол, – объявила мисс Минчин. – Вам придётся научиться приносить пользу. Будете работать!

Сара пристально смотрела на мисс Минчин – и не произносила ни слова.

– Теперь всё будет по-другому, – продолжала мисс Минчин. – Надеюсь, мисс Амелия вам всё объяснила.

– Да, – отвечала Сара. – Мой папочка умер. Он не оставил мне денег. Я очень бедна.

– Вы нищая, – произнесла мисс Минчин, чувствуя, как гнев снова овладевает ею. – Как выясняется, у вас нет ни дома, ни родственников и никого, кто бы о вас позаботился.

Худенькое, бледное лицо на мгновение дрогнуло, но Сара опять не произнесла ни звука.

– Что вы так смотрите? – резко спросила мисс Минчин. – Неужто вы так глупы, что не можете меня понять? Я говорю, что вы совсем одна на свете, что у вас никого нет, кто мог бы вам помочь, – разве что я соглашусь оставить вас здесь из милости.

– Я понимаю, – отвечала Сара тихо, словно в горле у неё стоял комок. – Я понимаю.

– Эта кукла, – вскричала мисс Минчин, указывая на великолепную новую куклу, сидящую рядом, – эта нелепая кукла с этими глупыми роскошными нарядами – ведь это я за них заплатила!

Сара повернула голову.

– Последняя Кукла, – произнесла она. – Последняя Кукла…

Её грустный голос звучал как-то сдавленно.

– Да уж, конечно, последняя! – отрезала мисс Минчин. – Но и она принадлежит не вам, а мне.

– Тогда, пожалуйста, возьмите её, – сказала Сара. – Мне она не нужна.

Если б она испугалась, кричала и плакала, мисс Минчин, возможно, была бы к ней снисходительнее. Она любила распоряжаться и видеть своё превосходство, но, глядя на бледное лицо и сжатые губы Сары, слушая её негромкий сдержанный голос, мисс Минчин чувствовала себя так, словно всё её превосходство не ставится ни во что.

– Перестаньте важничать, – сказала она. – Время для этого прошло. Вы больше не принцесса. Я отошлю ваш экипаж и пони, а горничную рассчитаю. Вы будете донашивать свои старые платья, те, что попроще, – нарядные больше не соответствуют вашему положению. Теперь вы такая же, как Бекки, и должны сами зарабатывать себе на хлеб.

К удивлению мисс Минчин, в глазах Сары мелькнул слабый проблеск – то был проблеск надежды.

– Значит, я смогу работать? Если я смогу работать, тогда всё остальное не так уж важно. Что я буду делать?

– Вы будете делать всё, что вам прикажут, – отвечала мисс Минчин. – Вы неглупы и быстро освоитесь. Возможно, я позволю вам остаться здесь, если вы будете стараться. Вы хорошо говорите по-французски, будете учить малышей.

– Вы мне позволите? – воскликнула Сара. – Позвольте, пожалуйста! Я знаю, что смогу хорошо их учить. Я их люблю, и они меня тоже.

– Всё это вздор, – возразила мисс Минчин. – Вам придётся не только учить малышей. Будете у нас на посылках, и помогать не только в классе, но и на кухне. Если вы мне не угодите, я вас выгоню. А теперь идите.

С минуту Сара стояла, глядя на мисс Минчин. В голове у неё мелькали странные мысли. Потом она повернулась и направилась к двери.

– Стойте! – приказала мисс Минчин. – Разве вы не хотите меня поблагодарить?

Сара остановилась – странные мысли овладели ею.

– За что? – спросила она.

– За мою доброту, – отвечала мисс Минчин. – За то, что у вас будет дом.

Сара шагнула к ней. Её худенькая грудь вздымалась.

– Вы не добры, – отвечала она с недетской страстью. – Вы совсем не добры. И то, что вы мне предлагаете, – не дом.

Мисс Минчин не успела ответить – Сара повернулась и выбежала из комнаты. Мисс Минчин, словно окаменев, с гневом поглядела ей вслед.

По лестнице Сара поднималась медленно и тяжело дыша; она крепко прижимала к себе Эмили.

«Как жаль, что она молчит, – думала Сара. – Если б она могла говорить… Если б она могла говорить…»

Она хотела уйти в свою комнату, лечь на тигровую шкуру, смотреть в огонь, прижавшись щекой к голове зверя, и думать, думать, думать… Но когда она поднялась на площадку, из её комнаты вышла мисс Амелия и, закрыв за собой дверь, остановилась перед нею с неловким и взволнованным видом. Дело в том, что в глубине души она стыдилась того, что ей приказали сделать.

– Вам… вам нельзя туда, – сказала она.

– Нельзя?! – воскликнула Сара и отступила на шаг.

– Это больше не ваша комната, – отвечала мисс Амелия и слегка покраснела.

Внезапно Сара поняла. Так вот о чём говорила мисс Минчин!

– Где же теперь моя комната? – спросила Сара, от души надеясь, что голос её не дрожит.

– Вы будете спать с Бекки на чердаке.

Сара знала, где это. Бекки ей говорила. Она повернулась и пошла дальше по лестнице. Последний пролёт был узким, его покрывали вытертые ковровые дорожки. Она чувствовала, что уходит далеко-далеко, оставляя позади тот мир, где жила другая девочка, которая, казалось, не имела с ней ничего общего. Она же поднималась вверх по лестнице в коротком и узком старом платьице – и была совсем другим существом.

Когда Сара поднялась наверх и открыла дверь на чердак, сердце у неё упало. Она затворила дверь и, прислонясь к ней, огляделась.

Да, это был другой мир. Покатый потолок покрывала почерневшая от времени, местами облупившаяся побелка. Камин с заржавевшей решёткой, старая железная кровать, твёрдая, как камень, накрытая выцветшим покрывалом. Здесь стояло ещё кое-что из старой мебели. В слуховое окно виднелся краешек мрачного серого неба, а под ним стояла старая скамеечка для ног, обитая потёртой красной материей. Сара подошла к скамеечке и села. Она редко плакала. Не плакала она и теперь. Она взяла на колени Эмили и, обняв её, прижалась к ней лицом; так и сидела, опустив тёмную головку, сидела беззвучно, неподвижно.

Внезапно в дверь тихо постучали. Это был такой тихий, такой робкий стук, что поначалу Сара его не расслышала. Она опомнилась, только когда кто-то робко толкнул дверь и в комнату заглянуло заплаканное лицо. Это была Бекки – Бекки, которая проплакала всё это время, скрывая свои слёзы и утирая глаза фартуком, данным ей для работы на кухне, отчего вид у неё был теперь более чем странный.

– Ах, мисс, – произнесла она негромко. – Можно мне… вы разрешите мне… войти?

Сара подняла голову и посмотрела на неё. Она попробовала улыбнуться – но безуспешно. Вдруг – под влиянием любви и скорби, которые светились в глазах плачущей Бекки, – Сарино лицо дрогнуло, став почти детским. Она протянула руку и всхлипнула.

– Ах, Бекки, – сказала она. – Я же тебе говорила, что мы совсем одинаковые… мы просто две девочки… две маленькие девочки. Видишь, как это верно. Между нами сейчас нет никакой разницы. Я больше уже не принцесса.

Бекки кинулась к Саре и, плача, опустилась рядом с ней на колени.

– Нет, мисс, вы принцесса! – вскричала она, задыхаясь. – Что бы ни случилось… что угодно… вы всё равно будете принцессой… вас ничто не изменит… ничто…

Свою первую ночь на чердаке Сара запомнила на всю жизнь. Всю ночь она горевала – это было безудержное, недетское горе, о котором потом она никому никогда не рассказывала. Никто бы её не понял. Возможно, было даже лучше, что непривычное окружение её несколько отвлекло. Иначе поразившее её горе совсем бы её сломило: слишком оно было тяжко для детской души. Правда, в ту ночь она и не помышляла о себе – она думала лишь об отце.

– Папочка умер! – шептала она про себя. – Папочка умер!

Только впоследствии, много времени спустя, ей припомнилось, что постель у неё была такая жёсткая, что, как она ни ворочалась, ей никак не удавалось улечься поудобнее; что на чердаке царила кромешная тьма, а ветер выл над головой, словно зверь. Позже она услыхала и другие звуки, которые ещё пуще напугали её. За стенами и плинтусами слышался какой-то шорох, возня и писк. Сара вспомнила слова Бекки. Это были мыши и крысы: они бегали, играли, дрались. Раз или два она даже слышала, как кто-то пробежал, стуча коготками, по комнате. Впоследствии она вспоминала, что, услышав эти звуки впервые, она вскочила и, трепеща от страха, забралась с головой под одеяло.

Перемена в её жизни произошла внезапно, без всякой подготовки.

– Пусть сразу привыкает, – сказала мисс Минчин сестре. – Нужно ей показать, что её ждёт.

На следующий же день Мариэтт рассчитали. Проходя утром мимо открытой двери в свою прежнюю гостиную, Сара краем глаза увидела, что всё в ней изменилось. Красивая мебель и украшения были вынесены, а в углу комнаты поставили кровать для новой ученицы.

Спустившись к завтраку, Сара увидела, что на её месте рядом с мисс Минчин сидит Лавиния.

– Сара, – холодно обратилась к ней мисс Минчин, – вы сегодня же приметесь за свои новые обязанности. Садитесь за тот стол с младшими воспитанницами, следите, чтобы они не шумели, вели себя прилично и ничего не проливали на стол. Вам нужно раньше сходить вниз, Лотти уже опрокинула чашку с чаем.

Это было только начало, а потом с каждым днём обязанностей у Сары всё прибавлялось. Она учила младших девочек французскому и проверяла заданные им уроки, но это было самое простое. Мисс Минчин решила, что Сара может быть полезна и во многом другом. В любой час и в любую погоду её можно было послать с каким-то поручением или велеть сделать то, что не сделали бы другие. Кухарка и горничные последовали примеру мисс Минчин и с удовольствием помыкали «девчонкой», с которой раньше все так носились. Это были слуги не очень хорошего разбора; не отличаясь ни вежливостью, ни добротой, они лишь радовались, что есть на кого свалить собственную работу.

Первый месяц или два Сара надеялась, что её старательность, готовность выполнить любую работу и молчание в ответ на попрёки смягчат её гонителей. Она была горда: ей хотелось доказать, что она зарабатывает свой хлеб и не рассчитывает на поблажки. Однако вскоре она поняла, что никого не смягчит; чем больше она старалась, тем требовательнее и высокомернее становились служанки, тем чаще бранила её сварливая кухарка.

Будь Сара старше, мисс Минчин поручила бы ей заниматься со старшими воспитанницами и сэкономила бы на этом деньги, рассчитав учительницу, но Сара была так юна, что мисс Минчин сочла более удобным использовать её как девочку на побегушках или служанку. Простому мальчишке-посыльному нельзя было бы так довериться, но на Сару можно было положиться – ей доверяли самые трудные дела. Она могла не только вытереть пыль в комнате или всё расставить по местам, но и оплатить счета.

Сама она больше ничему не училась. Её даже не пускали на уроки; лишь вечером, выполнив все поручения, она могла войти в опустевшую классную комнату с ворохом старых книжек и сидеть над ними всю ночь. Впрочем, разрешение на это ей давали очень неохотно.

«Я должна повторять старое, – говорила себе Сара, – иначе я всё забуду. Ведь я теперь простая судомойка, а если я всё забуду, то стану такой же, как бедная Бекки. Неужели я могу всё забыть? Начну всё путать и даже не вспомню, что у Генриха VIII было шесть жён!»

Любопытнее всего было то, как изменилось её положение среди воспитанниц. Прежде к ней относились как к юной королеве – теперь же она словно не имела к ним никакого отношения. Она так много работала, что у неё не было времени даже перемолвиться с кем-нибудь из них словечком. К тому же она скоро заметила, что мисс Минчин предпочитает держать её подальше от учениц.

– Я не желаю, чтобы она разговаривала или сближалась с воспитанницами, – говорила мисс Минчин. – Девочек трогают страдания, и, если она начнёт рассказывать о себе всякие романтические истории, они станут смотреть на неё как на несчастную героиню, а это наведёт родителей на ложные умозаключения. Пусть лучше держится в стороне – это соответствует её положению. Я дала ей крышу над головой, больше ей нечего ждать.

Сара многого и не ждала, к тому же она была слишком горда, чтобы стараться сохранить близость с ученицами, которых явно смущало её положение. Сказать по правде, воспитанницы мисс Минчин были весьма недалёкие и избалованные девочки. Они привыкли к тому, что богаты и все им угождают, и, когда платья у Сары обтрепались и было уже невозможно скрывать, что башмаки у неё худые и что её посылают за провизией, если на кухне чего-то не хватит, и она тащит её в корзинке по улицам, – им начало казаться, что заговорить с нею было бы всё равно что заговорить с самой последней служанкой.

– Подумать только, неужто у неё были когда-то алмазные копи! – говорила Лавиния. – Вы только поглядите, какой у неё вид! А уж странная, дальше некуда! Мне она никогда не нравилась. Смотрит на всех и молчит – словно выясняет, какие мы. Видеть её не могу!

– Да, это правда! – согласилась Сара, когда ей передали слова Лавинии. – Я потому на некоторых из них так гляжу, что хочу знать, какие они. Я их потом обдумываю.

Дело в том, что Саре не раз уже удавалось избежать каверз, которые то и дело подстраивала ей Лавиния. Лавинии так хотелось досадить воспитаннице, которой когда-то гордилась мисс Минчин! Ну а Сара никогда никому не досаждала и старалась держаться в стороне. Она выполняла тяжёлую работу по дому; шла в непогоду по улицам с пакетами и корзинками; зубрила французский с малышами, так и норовившими отвлечься. Платье её износилось; она исхудала; обедала она на кухне. Никому не было до неё никакого дела, отчего жить становилось ещё горше; она замыкалась в своей гордости и не жаловалась на такое обращение.

«Ведь солдаты не жалуются, – говорила она себе, сжимая зубы. – И я не буду жаловаться, представлю себе, что я на войне».

Однако бывали минуты, когда её детское сердце чуть не разрывалось от горя и одиночества. И разорвалось бы – если б не три подруги.

Первой была Бекки – да, всего лишь Бекки. Всю ту долгую ночь, которую Сара впервые провела на чердаке, когда под полом возились и пищали крысы, её утешала мысль о том, что за стеной есть ещё одна девочка. В последующие ночи она ощущала присутствие Бекки ещё сильнее. У Сары почти не было случая перекинуться с Бекки словечком. У каждой была своя работа, и остановись они поболтать, это восприняли бы как желание побездельничать.

– Только вы, мисс, не сердитесь на меня, – шепнула ей Бекки в то первое утро, – если я буду невежлива с вами, не буду говорить «пожалуйста», или «спасибо», или «простите». Если я стану так говорить, нам обеим достанется. Я побоюсь на это время тратить.

Но на рассвете, прежде чем спуститься на кухню разжечь печку, Бекки неслышно проскальзывала к Саре, чтобы застегнуть ей платье или как-то ещё услужить. А когда наступала ночь, в дверь Сариной каморки стучали – это Бекки снова предлагала ей помощь.

В первые недели после рокового известия Сара была настолько потрясена, что замкнулась в молчании; прошло немало времени, прежде чем она смогла с кем-то говорить. Сердце подсказало Бекки, что в горе человека лучше не трогать.

Второй из трёх утешительниц Сары была Эрменгарда, – впрочем, она далеко не сразу стала ею.

Придя в себя от потрясения, Сара осознала, что совсем забыла о существовании Эрменгарды. Конечно, они были подруги, но Саре всегда казалось, будто она гораздо старше Эрменгарды. Что говорить, Эрменгарда Сару любила, но была такой глупышкой! Простой, бесхитростной душой она привязалась к Саре; приходила к ней за помощью с уроками; ловила каждое её слово и осаждала просьбами о сказках. Но самой ей сказать было нечего, а всякие книги она ненавидела. Словом, Эрменгарда была не из тех, кого вспоминают в тяжком горе, и Сара о ней забыла.

Этому способствовало и то, что Эрменгарду внезапно отозвали на несколько недель домой. Вернувшись, она дня два не видела Сары, а потом столкнулась с ней в коридоре – Сара шла ей навстречу с кипой одежды в руках. Она несла её вниз для починки. К этому времени Сару уже обучили чинить одежду воспитанниц. Вид её показался Эрменгарде непривычным: она была бледна, из-под слишком короткого платья торчали тонкие ноги в чёрных чулках.

Эрменгарда растерялась. Она не знала, что сказать. Ей было известно, что произошло, но ей и в голову не приходило, что Сара может так измениться – она выглядела совсем как служанка. Сердце у Эрменгарды сжалось – она истерически засмеялась и бессмысленно вскрикнула:

– Ах, Сара! Это ты?

– Да, – ответила Сара.

Странная догадка мелькнула в её голове – она покраснела.

Она несла одежду и, чтобы ничего не уронить, придерживала её подбородком. Она не опустила глаз – и оттого Эрменгарда ещё больше растерялась. Ей показалось, что Сара теперь совсем другая, – такую Сару она не знала. Верно, это потому, подумала Эрменгарда, что она вдруг обнищала и должна теперь чинить вещи и работать, как Бекки.

– О! – произнесла она, заикаясь. – Как ты?

– Не знаю, – отвечала Сара. – А ты как?

– Я… я хорошо, – сказала Эрменгарда, одолеваемая робостью. И вдруг спросила в неловком доверительном порыве: – Ты очень… горюешь?

Сара почувствовала, что сердце её истекает кровью. Если человек так глуп, то лучше держаться от него подальше, подумала она. Конечно, это было несправедливо, но в тот момент Сара так не считала.

– А как ты думаешь? – отвечала она. – Ты думаешь, мне весело?

И, не прибавив больше ни слова, она прошла мимо.

Со временем Сара поняла, что, если бы не её горе, она бы сообразила, что бедную глупышку Эрменгарду не следует винить за её медлительность и неловкость. Она всегда была такой, и чем больше она переживала, тем глупее себя вела.

Впрочем, Сара обиделась на Эрменгарду, потому что в голове у неё мелькнула досадная мысль.

«Она такая же, как другие, – подумала Сара. – На самом деле ей совсем не хочется со мной говорить. Она знает, что со мной никто не разговаривает».

Несколько недель между ними царило отчуждение. Если они случайно встречали друг друга, Сара отводила глаза, а Эрменгарда не решалась от смущения с ней заговорить. Иногда они кивали друг другу; впрочем, бывало и так, что обе делали вид, что друг друга не видят.

«Если она предпочитает со мной не говорить, – думала Сара, – мне лучше держаться от неё подальше. Мисс Минчин позаботилась об этом».

И правда, мисс Минчин так хорошо об этом позаботилась, что со временем они почти уже не встречались. Все заметили, что в эти дни Эрменгарда стала ещё бестолковее; она выглядела беспокойной и невесёлой и всё чаще совершала промахи. Она часто сидела ссутулившись у окна и не произносила ни слова. Раз Джесси, идя мимо, остановилась и с любопытством взглянула на неё.

– Что это ты плачешь, Эрменгарда? – спросила она.

– Я не плачу, – ответила Эрменгарда прерывающимся голосом.

– Нет, плачешь, – возразила Джесси. – У тебя по носу сейчас скатилась слеза. А вот и вторая!

– Мне грустно, – сказала Эрменгарда, – только тебе что до меня за дело?

Она повернулась к Джесси спиной и, вынув платок, спрятала в нём лицо.

В этот вечер Сара позже обычного поднялась к себе на чердак. Воспитанницы уже разошлись по спальням, а ей всё находилась работа; потом она ещё позанималась в пустой классной. Поднявшись по лестнице, Сара с удивлением увидела, что из-под двери, ведущей к ней на чердак, выбивается свет.

«Туда никто, кроме меня, не заходит, – пронеслось у неё в голове, – значит кто-то зажёг свечу».

Свечу и впрямь кто-то зажёг – и горела она не в кухонном подсвечнике, которым надлежало пользоваться Саре, а в подсвечнике, взятом из спален воспитанниц. На старой скамеечке сидела девочка в ночной рубашке и с красной шалью на плечах. Это была Эрменгарда.

– Эрменгарда! – вскричала Сара; это было так неожиданно, что та чуть не перепугалась. – Тебе попадёт!

Эрменгарда неловко поднялась со скамеечки. Шаркая шлёпанцами, которые были ей велики, она сделала к Саре несколько шагов. Глаза и нос у неё покраснели от слёз.

– Я знаю… меня накажут, если увидят здесь, – сказала она, – но мне всё равно. Да, всё равно! Сара, пожалуйста, скажи мне. В чём дело? Почему ты ко мне переменилась?

Она сказала это так горячо и так просто, что у Сары перехватило горло. Это была та же Эрменгарда, которая когда-то предложила ей «дружить». Судя по её голосу, всё то, что последние недели стояло между ними, было просто недоразумением.

– Нет, я к тебе не переменилась, – отвечала Сара. – Я думала… понимаешь, всё теперь другое. Я думала, ты… тоже стала другой.

Эрменгарда ещё шире раскрыла глаза, в которых стояли слёзы.

– Нет, это ты стала другой! – воскликнула она. – Ты не хотела со мной говорить. Я не знала, что делать. Это ты стала другой после моего возвращения.

Сара на миг задумалась. Она поняла, что ошибалась.

– Да, я переменилась, – объяснила она, – только не так, как ты думаешь. Мисс Минчин не хочет, чтобы я разговаривала с воспитанницами. Многие из них и сами этого не хотят. Я думала… ты… тоже не хочешь. И старалась держаться подальше.

– Ах, Сара! – с упрёком воскликнула Эрменгарда.

В голосе её звучали слёзы.

И они кинулись друг другу в объятия. Сара прижалась головой к красной шали, укутывавшей плечи Эрменгарды. Признаться, ей было очень одиноко, пока она думала, что Эрменгарда отвернулась от неё.

А потом обе уселись на пол – Сара подобрала под себя ноги, а Эрменгарда закуталась в шаль. Эрменгарда с обожанием глядела на худенькое личико своей подруги.

– Я больше не могла, – говорила она. – Ты, верно, можешь жить без меня, Сара. А я без тебя – не могу. Я чуть не умерла. Сегодня я долго плакала под одеялом, а потом вдруг подумала, что надо прокрасться к тебе наверх и сказать: «Пожалуйста, будем дружить, как раньше!»

– Ты лучше, чем я, – сказала Сара. – Вот я не могла с тобой заговорить – из гордости. Видишь, стоило начаться испытаниям, и стало ясно: я совсем не такая уж хорошая! Этого я и боялась! – Она нахмурилась. – Может, потому мне и были посланы испытания.

– А я не вижу в них ничего хорошего, – твёрдо произнесла Эрменгарда.

– Сказать по правде, и я тоже, – призналась Сара. – Впрочем, возможно, какая-то польза в них всё-таки есть, даже если мы этого и не понимаем. Может, даже от мисс Минчин есть какая-то польза.

Последние слова она произнесла с сомнением.

Эрменгарда со страхом обвела чердак взглядом.

– Господи, Сара, – воскликнула она, – как ты будешь здесь жить? Ведь ты этого не вынесешь!

– Вынесу, – ответила Сара, – только надо представить себе, что тут всё другое. Или что всё это происходит не в жизни, а в какой-то истории или сказке.

Она произнесла эти слова с расстановкой. Воображение её вдруг пробудилось. С того дня, как она узнала о смерти отца, оно пребывало словно во сне. Слишком тяжёлый удар обрушился тогда на Сару.

– Люди ещё хуже жили. Вспомни-ка про графа Монте-Кристо в подземелье замка Иф. Вспомни про узников Бастилии!

– Бастилии! – прошептала Эрменгарда, зачарованно глядя на Сару.

В памяти у неё всплыли эпизоды из времён Французской революции, которые Сара излагала так выразительно, что забыть их было невозможно. Так рассказывать умела только Сара!

Глаза у Сары засверкали, как когда-то. Эрменгарда знала этот блеск.

– Да, – продолжала раздумчиво Сара, обхватив руками колени. – Бастилия – это как раз то, что надо. Меня заточили в Бастилию. Я провела здесь много-много лет – сколько, не счесть… И все обо мне забыли. Мисс Минчин – тюремщик в Бастилии, а Бекки… – тут лицо Сары просветлело, – а Бекки заточена в соседней камере.

Она обернулась к Эрменгарде, и той показалось, что она видит перед собой прежнюю Сару.

– Вот что я буду воображать, живя здесь, – сказала Сара, – и тогда мне будет гораздо легче.

Эрменгарда смотрела на неё с ужасом и обожанием.

– Ты будешь мне обо всём говорить, правда? – спросила она. – Можно мне приходить к тебе по ночам, когда все заснут? Ты мне будешь рассказывать всё, что придумаешь, и мы опять будем закадычными подругами, как прежде, и даже лучше того?

– Да, – отвечала Сара, кивая. – В несчастье люди себя проявляют. Несчастье позволило мне понять, какая ты хорошая.

Ну а третьей, кто поддерживал Сару в эти трудные дни, была Лотти. Она была так мала, что не понимала, какая беда постигла Сару, и очень удивилась перемене, которую заметила в ней. До неё дошли какие-то странные слухи, но она никак не могла взять в толк, почему Сара так изменилась – почему носит старое чёрное платье, почему приходит в классную учить малышей, а не сидит на почётном месте и не учится сама. Младшие воспитанницы долго шептались между собой, обнаружив, что Сара больше не живёт в комнатах, где столько времени восседала во всём великолепии Эмили. Лотти ничего не могла понять, а Сара, когда её спрашивали, отделывалась односложными ответами. Как тут разгадать все эти тайны, если тебе всего семь лет и тебе ничего не говорят?

– Ты теперь очень бедная, Сара? – спросила она доверительно, когда Сара впервые пришла заниматься с малышами французским. – Такая же бедная, как уличная нищенка?

Она вложила свою пухлую ручку в худенькую руку Сары, глядя на неё круглыми глазами, в которых стояли слёзы.

– Я не хочу, чтобы ты была такой бедной!

Видя, что Лотти вот-вот заплачет, Сара поспешила её утешить.

– У нищих нет дома, – произнесла она, собравшись с духом. – А у меня есть.

– А где ты теперь живёшь? – не отставала Лотти. – В твоей комнате спит новенькая, и там уже не так красиво, как раньше.

– Я живу в другой комнате, – сказала Сара.

– А она хорошая? – поинтересовалась Лотти. – Я хочу на неё посмотреть.

– Молчи, – сказала Сара. – На нас смотрит мисс Минчин. Она увидит, что я разрешаю тебе шептаться, и рассердится на меня.

Сара уже поняла, что за всё, что не понравится мисс Минчин, отвечать придётся ей. Если дети плохо слушали, болтали или вертелись, выговаривали Саре.

Но отвлечь внимание Лотти было не так-то легко. Сара не хочет говорить ей, где живёт, что ж, она узнает сама! Она болтала с подружками, а сама прислушивалась к тому, о чём судачили старшие. Собрав воедино кое-какие замечания, которые те, сами того не подозревая, роняли в разговорах, Лотти собралась и пошла карабкаться по лестницам, о существовании которых раньше и не подозревала, пока наконец не добралась до чердака! На площадке было две двери, одна рядом с другой. Она отворила одну и увидела свою дорогую Сару – та стояла на старом столе и глядела в слуховое окно.

– Сара! – закричала в испуге Лотти. – Мамочка Сара!

Она пришла в ужас от чердака – такого пустого, ни на что не похожего, страшного! Сотни ступенек отделяли его от знакомого Лотти мира.

Услышав голос Лотти, Сара обернулась. Настала её очередь испугаться. Что делать? Если Лотти заплачет и кто-нибудь её услышит, им несдобровать. Она соскочила со стола и подбежала к Лотти.

– Только не кричи и не плачь, – попросила она. – А не то мне достанется, а меня и так весь день ругали. Тут… тут не так уж и плохо, Лотти.

– Разве? – удивилась Лотти и, прикусив губу, оглянулась.

Конечно, она могла бы и заплакать, но ради своей приёмной мамочки сделала над собой усилие и сдержалась. К тому же любая комната, если в ней обитала Сара, уже была хороша.

– А почему? – тихо спросила она.

Сара обняла её и попыталась засмеяться. Как приятно прикоснуться к тёплому детскому тельцу! День выдался тяжёлый, и слёзы так и жгли Саре глаза.

– Здесь можно увидеть много такого, чего не увидишь внизу, – ответила Сара.

– А что? – тут же спросила Лотти.

Сара умела пробудить любопытство в ком угодно, даже в старших воспитанницах.

– Здесь трубы… из них идёт в небо дым – клубами или колечками… И воробьи прыгают и чирикают, словно болтают друг с другом, совсем как люди… А из окон других чердаков в любую минуту может кто-нибудь выглянуть, и тогда интересно будет гадать, кто это. И мы тут так высоко – словно в другом мире!

– Ах, Сара, я хочу посмотреть! – воскликнула Лотти. – Подними меня!

Сара подсадила её и сама залезла на стол; облокотясь о край окна, проделанного в покатой крыше, они выглянули в него.

Тем, кто никогда этого не делал, трудно представить себе, какой необычный мир открывается глазу. По обе стороны крытая черепицей крыша покато спускалась к водосточным трубам. Воробьи, чувствовавшие себя здесь как дома, бесстрашно прыгали, чирикая, по крыше. На ближайшей трубе сидели два воробья и гневно спорили друг с другом; наконец один клюнул другого и прогнал с трубы. Соседнее слуховое окно было закрыто – дом рядом пустовал.

– Жаль, что там никто не живёт, – сказала Сара. – Это так близко, что, если бы на том чердаке жила девочка, мы могли бы с ней переговариваться и даже лазить друг к другу, если б только не боялись упасть.

С чердака небо казалось настолько ближе, что Лотти пришла в восторг. А то, что происходило внизу, если смотреть из слухового окна меж высящихся на крыше труб, выглядело почти нереальным. Не верилось, что на свете существует мисс Минчин, мисс Амелия и классная комната. Стук колёс на площади доносился сюда словно с другой планеты.

– Ах, Сара! – воскликнула Лотти, прижимаясь к обнимавшей её руке. – Мне нравится твой чердак – честное слово, нравится! Здесь лучше, чем внизу!

– Погляди на воробышка, – шепнула Сара. – Жаль, что у меня нет для него крошек.

– А у меня есть! – взвизгнула Лотти. – У меня в кармане кусочек булочки. Я её вчера за пенни купила – ещё немного осталось!

Они принялись бросать крошки, но воробей вспорхнул и, отлетев, уселся на ближайшую трубу. Он явно не привык к дружескому участию – неожиданное приношение его спугнуло. Лотти замерла, а Сара тихонько почирикала – совсем как воробей! – и тогда воробей понял, что ему предлагали угощение и что бояться нечего. Склонив головку набок, он глянул блестящими глазками на крошки. Лотти с трудом сохраняла неподвижность.

– Он слетит? Слетит? – шепнула она.

– Судя по глазам, да, – отвечала Сара тоже шёпотом. – Он размышляет, можно ли на это решиться. Да, он решился! Смотри, слетает!

Воробей слетел с трубы и запрыгал к крошкам, но вдруг остановился несколько поодаль и снова склонил набок головку, словно размышляя. А вдруг Сара и Лотти – огромные кошки, возьмут и бросятся на него? Наконец сердце ему подсказало, что они не так страшны, как кажутся, и он подпрыгнул, клюнул самую большую крошку, схватил и упорхнул с ней за трубу.

– Теперь он знает, – сказала Сара. – И вернётся за остальными.

Воробей и вправду вернулся, и даже с дружком, а дружок улетел и вернулся с родственничком, и все вместе они принялись радостно клевать, чирикать, щебетать, пищать, время от времени останавливаясь, чтобы, склонив головки набок, изучать Лотти и Сару.

Лотти так веселилась, что совсем забыла первое неприятное впечатление от Сариного жилища. Когда же Сара спустила её на пол, она сумела указать ей на многие другие достоинства своей комнатушки, о которых и сама раньше не подозревала.

– Знаешь, эта комнатка такая маленькая и так высоко над землёй, что похожа на гнездо на дереве. А покатый потолок очень забавный! Погляди-ка, если стать вон там у стены, тут нельзя даже выпрямиться как следует. А когда занимается заря, я могу лежать в постели и через это окошко в крыше смотреть прямо в небо. Оно словно квадратик света в темноте. Если день солнечный, то по небу плывут маленькие розовые облачка, и мне кажется, что я могу их коснуться рукой. Если же идёт дождь, капли так и стучат по стеклу, словно хотят сообщить что-то хорошее. А ночью, если небо звёздное, можно лежать и считать, сколько звёздочек в этом квадратике. Ты и не представляешь, Лотти, как их там много! А посмотри-ка на эту ржавую решётку перед камином в углу. Если б её отчистить и развести в камине огонь, как это было бы чудесно! Видишь, на самом деле это очень красивая комнатка!

Описывая все достоинства своей комнатушки и заставляя себя в них верить, Сара ходила по ней, держа Лотти за руку. Лотти в них тоже верила – она всегда верила тому, что говорила Сара.

– Вот здесь, – продолжала Сара, – можно положить синий индийский ковёр, такой пушистый и мягкий, а в том углу можно поставить мягкий диванчик с подушками, где будет так приятно прикорнуть. Над ним – повесить полку с книгами, чтобы можно было дотянуться не вставая. Перед камином можно бросить какую-нибудь шкуру, а стены оклеить обоями и развесить на них картины. Конечно, маленькие – большие здесь не поместятся, но маленькие тоже бывают красивые! Вот здесь можно поставить лампу с розовым абажуром, а посреди комнаты стол с чашками и всем, что надо для чая, а над огнём повесить круглый медный чайник, он бы шипел и свистел. Ну и кровать, конечно, будет другая – мягкая, с дивным шёлковым покрывалом, – не кровать, а просто прелесть! И может быть, нам удастся подружиться с воробьями и так их приручить, что они станут прилетать и стучаться в окно, чтобы мы их впустили.

– Ax, Capa! – воскликнула Лотти. – Я бы хотела здесь жить!

Наконец Саре удалось отвести Лотти вниз. Проводив её, она вернулась к себе на чердак и обвела его взглядом.

Очарование вымысла исчезло. Жёсткую постель покрывала потрёпанная ткань. Штукатурка на стенах потрескалась и кое-где обвалилась, на холодном полу не было ковра, каминная решётка погнулась и заржавела, а единственным сиденьем в комнате была старая шаткая скамеечка. Сара села на скамеечку и закрыла лицо руками. После ухода Лотти ей стало ещё тяжелее на сердце. Так, верно, чувствуют себя узники, когда посещавшие их родные уходят и они остаются одни.

– Здесь так одиноко, – произнесла Сара вслух. – Иногда это самое одинокое место на свете.

Она сидела, задумавшись, как вдруг её внимание привлёк какой-то шорох. Она подняла голову и глянула туда, откуда он раздавался; если б не выдержка, она бы тут же вскочила на ноги. Неподалёку от неё сидела на задних лапках крупная крыса и с интересом принюхивалась. Крошки от Лоттиной булочки упали на пол, и крыса, учуяв еду, вышла из норки.

Седые усы придавали крысе столь необычный вид, что Сара не могла оторвать от неё глаз. На кого она походила – на кролика или на гнома? Крыса смотрела на Сару блестящими глазками, словно хотела спросить о чём-то. Казалось, её одолевают сомнения. Странная мысль мелькнула у Сары в голове.

«Верно, нелегко быть крысой, – подумала она. – Никто их не любит. Завидят – и тут же вскакивают и убегают с криком: „Ах, какая противная крыса!“ Как мне было бы тяжело, если бы люди вскакивали, завидев меня, и кричали: „Ах, какая противная Сара!“ И ставили бы мышеловки, прикидываясь, что хотят меня покормить. Вот воробышком быть хорошо! Но ведь никто эту крысу не спрашивал, хочет ли она быть крысой. Никто ей не сказал: „Может, ты бы хотела быть воробышком?“»

Сара сидела так тихо, что понемногу крыса осмелела. Она очень боялась Сары, но, возможно, сердце ей подсказало, как и воробью, что Сара не будет на неё прыгать. Крыса очень проголодалась. Это был отец семейства, под полом у него жила семья – жена и дети. Последнее время ему ужасно не везло и все они сидели голодные. Уходя из дому, он слышал, что дети горько плачут, – вот почему из-за нескольких крошек булки он решился на отчаянный риск. Он осторожно опустился на все четыре лапки.

– Иди-иди, – сказала Сара. – Я не опасна. Бери эти крошки, бедняга! В Бастилии узники приручали крыс. Может, мы с тобой ещё станем друзьями.

Неизвестно, как животные понимают людей, только они их, вне всякого сомнения, понимают. Возможно, существует какой-то язык, который не зависит от слов, и его понимают все на свете. Возможно, в каждом существе скрыта душа и она может без слов общаться с другими душами. Как бы то ни было, но с этой минуты крыса знала, что Сара не желает ей зла – хоть она и крыса. Она поняла, что это юное существо, сидящее на красной скамеечке, не вскочит, не оглушит её воплями, не будет швырять в неё тяжёлыми предметами, которые если её и не убьют, то покалечат. Это была очень симпатичная крыса, никому не желавшая зла. Она принюхивалась, сидя на задних лапках и устремив на Сару блестящие глазки, в надежде, что Сара это поймёт и не возненавидит её как врага. Когда же то таинственное, что говорит без слов, подсказало ей, что Сара этого не сделает, она тихонько подошла к крошкам и стала их есть. Во время еды она, как и воробьи, поглядывала время от времени на Сару. Вид у неё при этом был такой виноватый, что Сара растрогалась.

Она сидела неподвижно и смотрела на крысу. Одна крошка была гораздо больше остальных – её и крошкой-то нельзя было назвать. Крысе, как видно, очень хотелось до неё дотянуться, но она не решалась – уж слишком близко к скамеечке та лежала.

«Она, верно, хочет снести её своему семейству, – подумала Сара. – Если я замру, может, она решится подойти».

Она почти не дышала – так ей было интересно. Крыса подобралась поближе, съела ещё несколько крошек, остановилась и осторожно принюхалась, искоса поглядывая на Сару. Потом вдруг в том же приливе отваги, что и воробьи, кинулась к кусочку булочки, схватила его и, подбежав к стене, скользнула в щель у плинтуса и исчезла.

– Я так и знала, что этот кусочек она хочет взять для детей, – сказала Сара. – Я думаю, мы с ней подружимся.

Спустя неделю, когда Эрменгарде удалось наконец опять тайком подняться к Саре, она тихонько постучала пальцами в дверь. Но Сара открыла ей не сразу. За дверью стояла такая тишина, что Эрменгарда подумала, уж не спит ли Сара. Но тут же, к своему удивлению, услышала, как Сара тихонько рассмеялась и ласково сказала кому-то:

– Ну же! Бери и неси её жене, Мельхиседек. Иди домой!

Дверь отворилась – испуганная Эрменгарда застыла на пороге.

– С кем… с кем это ты разговаривала, Сара? – спросила запинаясь Эрменгарда.

Сара молча втянула её за руку в комнату; у неё был весёлый вид.

– Я тебе сейчас скажу, – отвечала она, – только обещай, что ты не испугаешься и не закричишь, даже звука не издашь!

Эрменгарде тут же захотелось закричать, – впрочем, она сдержалась. Она огляделась – в комнате никого не было. Но ведь Сара с кем-то разговаривала! Уж не с привидением ли?

– А мне… мне будет страшно? – робко спросила Эрменгарда.

– Некоторые их боятся, – отвечала Сара. – Сначала я тоже боялась, но теперь не боюсь.

– Это… привидение? – прошептала Эрменгарда, дрожа от страха.

– Нет, – засмеялась Сара. – Это моя крыса.

Эрменгарда подпрыгнула – она и сама не знала, как очутилась на постели. Поджав под себя ноги, она закуталась в красную шаль. Она не закричала, но дыхание у неё перехватило от страха.

– О боже! – прошептала она, задыхаясь. – Крыса! Крыса!

– Я так и думала, что ты испугаешься, – сказала Сара. – Но бояться нечего. Я его приручаю. Он уже меня знает и выходит на мой зов. Хочешь на него посмотреть? Или ты боишься?

Все эти дни Сара приносила крысе с кухни остатки еды; дружба между ними всё крепла, и постепенно она забыла, что робкое существо, с которым она разговаривала, всего лишь крыса.

Поначалу Эрменгарда так боялась, что только жалась да подбирала ноги, но спокойствие Сары и рассказ о первом появлении Мельхиседека понемногу её заинтересовали, и она склонилась с кровати, глядя, как Сара подошла к щели в плинтусе и опустилась перед ней на колени.

– Он… он не выскочит вдруг?.. Не прыгнет на кровать, а? – спросила Эрменгарда.

– Нет, – отвечала Сара. – Он такой же воспитанный, как и мы! Он совсем как человек. Гляди же!

И она тихонько засвистела. Это был такой тихий и нежный свист, что услышать его можно было лишь в полной тишине. Она свистнула раз, другой… казалось, она с головой ушла в своё занятие. Эрменгарда подумала, уж не колдует ли её подруга. Наконец в ответ на зов из щёлки выглянула мордочка с седыми усами и блестящими глазками. В руке у Сары были хлебные крошки. Она уронила их на пол – Мельхиседек спокойно вылез из норки и съел их. Кусочек же побольше подобрал и деловито понёс домой.

– Видишь? – сказала Сара. – Это для его жены и деток. Он очень хороший. Сам ест только мелкие крошки. Когда он возвращается домой, я всегда слышу, как они там пищат от радости. Есть три вида писка. Один – когда пищат детки, другой – миссис Мельхиседек, а третий – сам Мельхиседек.

Эрменгарда расхохоталась.

– Ах, Сара! – воскликнула она. – Ты такая чудачка – но очень хорошая!

– Я знаю, что я чудачка, – весело ответила Сара. – И я стараюсь быть хорошей.

Она потёрла лоб загрубевшей рукой, и облачко нежности и недоумения мелькнуло на её лице.

– Папа всегда надо мной смеялся, – сказала она, – но мне это было приятно. Он считал меня странной, но мои выдумки ему нравились. Я… я не могу не придумывать. Если б я не придумывала, я бы, должно быть, умерла.

Она замолчала и обвела взглядом убогую комнатку.

– Здесь бы я, наверное, умерла, – проговорила она тихо.

Эрменгарда, как всегда, слушала её с интересом.

– Когда ты о чём-то рассказываешь, – сказала она, – мне всегда кажется, что это правда. Вот и о Мельхиседеке ты говоришь так, словно он человек.

– Но это правда, – возразила Сара. – Его так же мучают страх и голод, как и нас, у него есть семья и дети. Может, он и думает так же, как мы, почём знать? Глаза у него умные, совсем как у человека. Потому-то я и дала ему имя.

Она села на пол в своей излюбленной позе, обхватив колени руками.

– К тому же, – сказала она, – Мельхиседек – тюремная крыса, посланная сюда, в Бастилию, чтобы у меня был друг. Я всегда могу принести ему корку хлеба, который выбрасывает кухарка, – ему и довольно.

– Значит, тут всё ещё Бастилия? – жадно спросила Эрменгарда. – Ты так всё время и представляешь себе, что ты в Бастилии?

– Да, почти всегда, – отвечала Сара. – Порой я представляю себе, что я где-то ещё, но больше всего этот чердак похож на Бастилию – особенно когда холодно.

В эту минуту кто-то дважды стукнул в стену. От удивления Эрменгарда чуть не подпрыгнула на кровати.

– Что это? – спросила она с испугом.

Сара поднялась с полу и со значением ответила:

– Это узник из соседней камеры.

– Бекки! – увлечённо воскликнула Эрменгарда.

– Верно, – подтвердила Сара. – Слушай, два стука означают: «Узник, ты здесь?»

В ответ она стукнула в стену три раза.

– А это значит: «Да, я здесь. Всё в порядке».

В стену стукнули четыре раза.

– А это: «Тогда, товарищ по несчастью, можно спокойно заснуть. Доброй ночи!»

Эрменгарда пришла в восторг.

– Ах, Сара! – радостно шепнула она. – Это совсем как в сказке!

– Это и есть сказка, – сказала Сара. – Всё – сказка! Ты – сказка… Я – сказка. Мисс Минчин – тоже сказка.

И она снова уселась и стала болтать с Эрменгардой, так что та совсем забыла, что и она тоже узник – только ей удалось на время покинуть свою темницу. Пришлось Саре напомнить Эрменгарде, что ей нельзя оставаться в Бастилии всю ночь, а нужно бесшумно прокрасться вниз и лечь в постель.

Подниматься на чердак к Саре было для Эрменгарды и Лотти небезопасно. Они никогда наперёд не знали, застанут ли Сару; к тому же по вечерам мисс Амелия часто обходила спальни воспитанниц, проверяя, все ли легли. А потому Эрменгарда и Лотти лишь изредка навещали Сару, и та жила в одиночестве.

Спускаясь вниз, Сара чувствовала своё одиночество ещё сильнее, чем на чердаке. Ей было не с кем поговорить. Если же её посылали куда-то, то она шла по улицам среди спешащей толпы, и ветер рвал с неё шляпку, а дождь заливал башмаки, и она ещё острее чувствовала своё одиночество. В те дни, когда она была принцессой Сарой и ездила по улицам в коляске или гуляла в сопровождении Мариэтт, прохожие часто оглядывались на девочку с оживлённым лицом, одетую в красивую шубку и шляпку. Весёлая, нарядная девочка всегда привлекает внимание. На улицах немало детей в старых, потёртых одеждах, но никто из прохожих не оглядывается на них с улыбкой.

Теперь, когда Сара спешила по запруженным тротуарам, её словно не замечали. Она выросла, а так как ей приходилось донашивать те платья, что попроще, она понимала, что вид у неё и вправду странный. Все дорогие туалеты были проданы, а то, что осталось, ей предстояло носить, пока вконец не износится. Иногда, завидев своё отражение в зеркальной витрине магазина, она готова была рассмеяться; иногда же заливалась краской и, закусив губу, отворачивалась.

По вечерам, проходя мимо домов с освещёнными окнами, Сара развлекалась тем, что заглядывала в них и придумывала разные истории про людей, которые сидели в тепле у камина или вокруг стола. Таким способом она познакомилась уже с несколькими семьями, живущими по соседству с пансионом мисс Минчин. Больше всех ей нравилась семья, которую она называла про себя Большой – не потому, что все её члены были большого роста, нет, многие из них были совсем малы, но потому, что их было так много. Семья состояла из восьми детей, крепкой румяной матери, крепкого румяного отца, крепкой румяной бабушки и нескольких слуг и служанок. Одних детей нянюшки на прогулку выводили, других – вывозили в детских колясках; порой дети собирались прокатиться в экипаже с матерью или бежали вечером к двери встречать отца. Они целовали его, прыгали вокруг, стаскивали с него пальто, рылись в карманах в поисках пакетиков со сластями или выглядывали в окна детской, подталкивая друг друга и смеясь, – словом, они всегда были заняты чем-то приятным, как всегда бывает в больших семьях. Сара полюбила их всех; она выбрала для них имена – романтичные имена, взятые из книг. Всему семейству она дала фамилию Монтморенси. Толстенькая светлокудрая малютка в кружевном чепчике звалась Этельберта Боучели Монтморенси; малютка постарше – Виолетта Чамли Монтморенси; малыш, который только начал ходить и у которого были такие толстые ножки, – Сидни Сесил Монтморенси. За ним шли Лилиана Эвангелина, Мод Мэрион, Розалинда Глэдис, Гай Клэренс, Вероника Юстасия и Клод Гарольд Гектор.

Однажды вечером произошёл забавный случай, – впрочем, возможно, он был не так уж и забавен.

Старшие дети Монтморенси, судя по всему, собрались на детский праздник; когда Сара проходила мимо их двери, они как раз высыпали из дому, чтобы сесть в ожидавшую их коляску. Вероника Юстасия и Розалинда Глэдис, в белых, подвязанных лентами платьях с прошвами, уже сидели в коляске, а пятилетний Гай Клэренс, одетый в матроску, как раз садился в неё. Это был такой милый мальчуган с румяными щёчками, голубыми глазами и круглой кудрявой головой, что Сара совершенно забыла и про тяжёлую корзинку в руках, и про своё потрёпанное пальтишко. Она забыла обо всём – так ей хотелось посмотреть на него. И она остановилась.

Дело было на Рождество, и маленькие Монтморенси наслышались рассказов о бедных детях, которые голодают и зябнут и у которых нет ни мамы, ни папы, чтобы положить им в чулок подарки или взять в театр на пантомиму. В этих рассказах добрые люди (а иногда и маленькие мальчики и девочки с нежными сердцами) всегда дарили бедным детям деньги или щедрые подарки, а не то вели их домой, чтобы накормить вкусным обедом. В тот день Гая Клэренса как раз до слёз растрогала такая история (им её прочитали вслух) – он горел желанием найти такую девочку и подарить ей шестипенсовик, который лежал у него в кармане. Целого шестипенсовика ей хватит, конечно, чтобы прожить в довольстве всю жизнь, – он в этом не сомневался. Шестипенсовик лежал у Гая Клэренса в кармане его коротких штанишек. Он ступил на красную дорожку, положенную на тротуар от подъезда к экипажу. Розалинда Глэдис села в коляску и подпрыгнула на сиденье, чтобы проверить упругость пружин; и в эту минуту он увидел Сару. Держа в руке старую корзинку, Сара стояла на тротуаре в обтрёпанном платье и шляпке и жадно смотрела на него.

Гай Клэренс решил, что у неё такие глаза потому, что она, должно быть, давно не ела. Откуда ему было знать, что её мучает не голод, а тоска по доброй и весёлой жизни, какой наслаждалось это семейство. Достаточно было взглянуть на румяное личико мальчика, чтобы почувствовать это, – Саре так и хотелось схватить его в объятия и расцеловать. Но Гай Клэренс видел, только что глаза у неё большие, а ноги худенькие, что одета она бедно и держит в руках простую корзинку. Он сунул руку в карман, нащупал шестипенсовик и подошёл к ней с милостивой улыбкой.

– Вот тебе, бедная девочка, – сказал он. – Возьми этот шестипенсовик. Я тебе его дарю.

Сара вздрогнула. Она вдруг поняла, что выглядит так же, как те бедные дети, которых она видела в свои счастливые дни: они тоже стояли на тротуаре и смотрели, как она выходит из коляски. А она так часто подавала им. Она вспыхнула, потом побледнела: она не могла взять монетку у этого милого мальчика.

– О нет! – воскликнула она. – Благодарю – но я никак не могу взять.

Её голос был так не похож на голоса маленьких нищих, а вся манера была исполнена такого благородства, что Вероника Юстасия (которую на самом деле звали Джэнет) и Розалинда Глэдис (которую звали Нора) высунулись из коляски и прислушались.

Однако Гай Клэренс не желал принимать отказа. Он сунул монету Саре в руку.

– Нет уж, возьми! – твёрдо сказал он. – Купи себе что-нибудь поесть. Ведь тут целых шесть пенсов!

Он глядел на Сару с такой прямотой и участием, что она поняла: если она не возьмёт монетку, он огорчится до глубины души. Отказать ему было бы жестоко. И Сара спрятала свою гордость, хоть щёки её и вспыхнули.

– Спасибо, – сказала она. – Ты такой добрый, такой добрый и милый мальчик!

Гай Клэренс весело прыгнул в коляску, а Сара пошла своей дорогой. Она старалась улыбнуться, но в глазах у неё стояли слёзы. Конечно, она знала, что вид у неё обтрёпанный и неказистый, но до сего дня никто не подавал ей милостыню.

Когда коляска Большой семьи отъехала, дети принялись с жаром обсуждать происшествие.

– Ах, Дональд (так на самом деле звали Гая Клэренса), – с тревогой сказала Джэнет, – зачем ты подал этой девочке милостыньку? Она не нищенка, я убеждена!

– И говорит она совсем не так! – воскликнула Нора. – И лицо у неё совершенно не такое!

– Ведь она не просила милостыни, – продолжала Джэнет. – Я так боялась, что она на тебя рассердится. Знаешь, это неприятно, когда тебя принимают за нищенку!

– Она не рассердилась, – возражал Дональд немного смущённо, но твёрдо. – Она улыбнулась и сказала, что я очень добрый. Добрый и милый! Так и сказала. – И он упрямо повторил: – Ведь я ей отдал целый шестипенсовик!

Джэнет и Нора переглянулись.

– Нищенка никогда бы так не сказала, – решила Джэнет. – Она бы сказала: «Спасибо, барчук, спасибо, сэр!» – и, может быть, присела бы.

С этих пор Большая семья стала с таким же интересом наблюдать за Сарой, как и она за ними, хотя Сара об этом не догадывалась. Стоило ей появиться на улице, как из окна детской кто-то выглядывал, а по вечерам, сидя у камина, вся семья говорила о ней.

– Она вроде служанки в пансионе, – сообщила раз Джэнет. – У неё, кажется, никого нет. Она, должно быть, сирота. Только она не нищенка, хоть и одета так плохо.

С тех пор в Большой семье стали называть Сару «девочкой, которая не нищенка»; конечно, это было очень длинное имя, иногда, когда младшие дети произносили его залпом, получалось очень смешно.

А Сара провертела в монетке дырочку и, продев в неё узенькую ленточку, стала носить на шее. Она ещё больше полюбила Большую семью – и вообще всех, к кому у неё лежала душа. Её привязанность к Бекки день ото дня росла; она полюбила и своих маленьких учениц и с удовольствием ждала уроков французского языка, которые давала им дважды в неделю. Маленькие ученицы её обожали – когда она входила в классную, каждая старалась подойти к ней поближе и взять её за руку. Сердце у Сары оттаивало, когда они жались к ней.

В конце концов Сара подружилась и с воробьями: стоило ей встать на стол, высунуться в окно и почирикать, как в ответ тотчас раздавался щебет и плеск крылышек; стайка скромных городских птах слеталась на черепичную крышу, чтобы поболтать с ней и поклевать крошек, которые она им кидала. А Мельхиседек проникся к ней таким доверием, что порой приводил с собой миссис Мельхиседек или кого-нибудь из детей. Она с ним беседовала, а он глядел так, словно всё понимал.

Зато к Эмили, которая только сидела и молча взирала на всё происходящее, Сара теперь испытывала какое-то странное чувство. Оно возникло в минуту отчаяния. Саре хотелось бы верить, что Эмили её понимает и жалеет; она старалась представить себе, что это так. Ей грустно было бы думать, что её подружка ничего не чувствует и не слышит. Иногда Сара сажала Эмили в креслице, а сама устраивалась на красной скамеечке напротив и, глядя на неё, выдумывала всякие истории, пока её не охватывал страх. Особенно страшно бывало ночью, когда вокруг царила тишина, лишь изредка нарушаемая писком или вознёй родни Мельхиседека. Больше всего Сара любила воображать, что Эмили – добрая колдунья, которая её защищает. Порой, когда она долго так фантазировала, она приходила в такое волнение, что начинала задавать Эмили вопросы, – ей казалось, что Эмили вот-вот ей ответит. Но Эмили молчала.

«Впрочем, я тоже редко отвечаю, – утешала себя Сара. – Я всегда стараюсь промолчать. Когда тебя оскорбляют, лучше всего не отвечать ни слова, а только смотреть и думать. Мисс Минчин просто бледнеет от ярости, когда я так поступаю, а мисс Амелия и ученицы пугаются. Если не терять самообладания, люди понимают, что ты их сильнее: у тебя хватает силы сдержать свой гнев, а они не могут и говорят всякие глупости, о которых потом жалеют. С гневом ничто не сравнится по силе – кроме самообладания, ведь оно может обуздать гнев. Не отвечать врагам – это хорошо. Я почти никогда не отвечаю. Может, Эмили ещё больше на меня похожа, чем я сама. Может, она даже друзьям предпочитает не отвечать. А всё хранит у себя в сердце».

Но, как ни старалась Сара утешиться, это было нелегко. Когда после целого дня беготни по городу она возвращалась, промокшая и голодная, домой, а её опять посылали на холод, под ветер и дождь, ибо никто не хотел помнить, что она всего лишь ребёнок, что она продрогла и что её худенькие ножки устали; когда вместо благодарности её награждали лишь бранью и презрительными взглядами; когда кухарка была особенно груба и сварлива, а мисс Минчин – не в духе; когда воспитанницы пересмеивались между собой, глядя на её обтрёпанное платье, – тогда Саре не всегда удавалось утешить фантазиями свою израненную, гордую, одинокую душу. А Эмили сидела, выпрямившись в своём креслице, и молча взирала на неё.

Как-то вечером Сара поднялась к себе, голодная и прозябшая после долгого трудного дня. В груди её бушевала буря – взгляд Эмили показался ей таким пустым, а набитые опилками руки и ноги такими невыразительными, что Сара вышла из себя. У неё не было никого, кроме Эмили, – ни души в целом свете. А Эмили сидела себе и молчала.

– Я скоро умру, – сказала Сара.

Эмили всё так же безмятежно взирала на неё.

– Я больше не могу, – произнесла бедная Сара, дрожа всем телом. – Я знаю, что умру. Я иззяблась… промокла… я просто погибаю от голода. Сегодня я столько ходила, и никто меня даже не поблагодарил! Все только бранили с утра и до ночи. А вечером я не смогла найти какого-то пустяка, за которым меня посылала кухарка, – и меня оставили без ужина. И какие-то люди засмеялись, когда я поскользнулась и упала в грязь. Я вся в грязи. А они смеялись. Ты слышишь?

Она посмотрела на спокойное лицо и стеклянные глаза Эмили – гнев и отчаяние охватили её. Она схватила Эмили, швырнула на пол – и разрыдалась. Это Сара, которая никогда не плакала!

– Ты просто кукла! – закричала она. – Просто кукла… кукла… кукла! Тебе всё равно. Ты набита опилками! У тебя нет сердца! Ты ничего не чувствуешь! Ты кукла!

Эмили бесславно лежала на полу с заброшенными за голову ногами и отбитым кончиком носа; впрочем, она не потеряла своего спокойствия, даже достоинства. Сара закрыла лицо руками. Крысы за стеной завозились, забегали, запищали: это Мельхиседек наказывал кого-то из детей.

Понемногу Сара перестала плакать. Потерять самообладание – было настолько не похоже на неё, что она удивилась. Она подняла голову и поглядела на Эмили, которая краем глаза тоже смотрела на неё, на этот раз даже как будто с сочувствием. Сара нагнулась и подняла Эмили с пола. Её охватило раскаяние. Она даже слегка посмеялась над собой.

– Ах, Эмили, ты не виновата, что ты – кукла, – сказала Сара со вздохом. – Джесси с Лавинией не виноваты, что у них нет сердца. Все мы разные. Может, ты даже лучше, чем другие куклы.

Она поцеловала Эмили и, отряхнув её платье, посадила назад в креслице.

Саре давно хотелось, чтобы кто-нибудь поселился в пустовавшем рядом доме – ведь соседнее слуховое окно было так близко от неё. Как было бы хорошо, если бы в один прекрасный день окно соседнего чердака распахнулось и оттуда выглянула девочка!

«Если она мне понравится, – размышляла Сара, – я с ней поздороваюсь для начала, а там посмотрим, всякое может случиться. Только, скорее всего, на чердаке поселят служанку».

Однажды утром Сара возвращалась домой после продолжительного отсутствия – она побывала в мясной, бакалейной и булочной. Вдруг она с радостью увидела, что, пока её не было, к соседнему дому подъехал фургон. Все дверцы его были распахнуты, носильщики вынимали мебель, тяжёлые ящики и вносили в дом.

– В дом въезжают жильцы! – обрадовалась Сара. – Вот замечательно! Ах, вот бы на чердаке поселился кто-то приятный!

Ей так хотелось присоединиться к зевакам, стоявшим на тротуаре и наблюдавшим за носильщиками! Если б она могла посмотреть на мебель новых жильцов, мелькнуло у неё в голове, она бы сумела составить представление о них самих. «У мисс Минчин все столы и стулья похожи на неё, – думала Сара. – Я это тут же заметила, хотя была тогда совсем маленькой. Я потом папочке сказала, а он засмеялся и согласился. А у Большой семьи, я просто уверена, кресла и диваны удобные, мягкие, а обои в красный цветочек. И всё у них в доме весёлое, тёплое, доброе и счастливое, как они сами».

В тот же день Сару послали в зеленную за петрушкой; поднимаясь на улицу из полуподвала, где была расположена кухня, она увидела на тротуаре мебель, вынутую из фургона. Сердце у Сары радостно забилось, словно она встретилась со старыми друзьями. На тротуаре стояли красивый тиковый стол, стулья с великолепной резьбой и ширмы с роскошной восточной вышивкой. От этих вещей на Сару повеяло чем-то родным и близким. Такие вещи она видела в Индии. А точно такой же резной столик из тикового дерева папа прислал ей из Индии – только мисс Минчин потом забрала его вместе со всем остальным!

«Какие красивые вещи, – подумала Сара. – Они принадлежат, верно, хорошему человеку. Всё такое великолепное. Видно, это богатая семья».

Весь день к дому подъезжали фургоны с мебелью. И Сара, несколько раз выходившая из дому, имела возможность посмотреть на вещи, которые вносили в дом. Она верно догадалась: новые соседи были люди состоятельные. Мебель была богатой и красивой, к тому же у них было немало восточных вещей. Из фургонов вынимали чудесные ковры, украшения, шторы, книги, картины. Книг было столько, что их хватило бы на хорошую библиотеку! И ещё там была великолепная статуя Будды.

«Кто-то из этой семьи жил в Индии, – думала Сара. – Они привыкли к индийским вещам и любят их. Как я рада! Я буду знать, что рядом друзья, даже если никто не выглянет из слухового окна».

А когда вечером Сара принесла для кухарки молока (каких только поручений ей не давали!), она увидела что-то ещё более интересное. Красивый и румяный мистер Монтморенси перешёл площадь и спокойно взбежал по ступенькам, ведущим к парадной двери соседнего дома. Он взбежал как свой человек, которому предстоит множество раз входить и выходить из этого дома. Он пробыл в доме довольно долго, но несколько раз выходил и давал распоряжения носильщикам, словно имел на то право. Было ясно, что он друг людей, снявших дом, и готовит дом к их приезду.

«Если у наших новых соседей есть дети, – размышляла Сара, – то маленькие Монтморенси, наверно, будут приходить к ним играть. Вдруг они когда-нибудь и на чердак поднимутся – просто так, посмотреть…»

Бекки, закончив вечером работу, навестила свою соседку по «камере» и принесла целый ворох новостей.

– В соседнем доме, мисс, будет жить индийский джентльмен, – рассказывала она. – Не знаю, чёрный он или белый, только он из Индии. Он очень богат и болен, а джентльмен из Большой семьи его поверенный. На индийского джентльмена всякие беды свалились, вот он и загрустил и разболелся. Он идолам поклоняется, мисс. Язычник он, молится камню и дереву. Я своими глазами видала, как ему в дом идола вносили. Пусть бы кто послал ему молитвенник. Молитвенник можно дёшево купить.

Сара засмеялась.

– Вряд ли этот джентльмен поклоняется идолу, – сказала она. – Некоторым нравится держать их в доме, потому что на них интересно смотреть. У моего папы тоже был такой, очень красивый, но он ему не молился.

Однако Бекки предпочла остаться при том мнении, что новый сосед – «язычник». Так он казался ей гораздо интереснее, чем если бы был обыкновенным джентльменом и ходил бы, как все, в церковь с молитвенником в руках. В тот вечер Бекки допоздна засиделась у Сары, рассуждая о том, какими будут новый сосед, его жена (если у него есть жена) и дети (если у него есть дети). Сара заметила, что в глубине души Бекки очень хотелось, чтобы все они были темнокожими, носили тюрбаны, а главное, были «язычниками».

– Я рядом с язычниками, мисс, никогда не жила, – призналась Бекки. – Интересно бы посмотреть, какие они.

Прошло несколько недель, прежде чем Бекки смогла удовлетворить своё любопытство; оказалось, однако, что у нового соседа нет ни жены, ни детей. Он был человек одинокий, без родных и близких, здоровье его было расстроено, а состояние души невесёлое.

Однажды к соседнему дому подкатила карета. Когда лакей соскочил с козел и открыл дверцу, из кареты вышел мистер Монтморенси, а за ним – сиделка в форменном платье. Из дома выбежали два лакея и высадили из кареты закутанного в меха худого как скелет человека с печальным, измученным лицом. Его внесли в дом, а мистер Монтморенси с озабоченным видом последовал за ним. Вскоре после этого к дому подъехала другая карета – из неё вышел врач и направился к больному.

– Знаешь, Сара, – зашептала Лотти во время французского урока, – рядом с нами теперь живёт ужасно жёлтый джентльмен. Как по-твоему, он китаец? В учебнике географии сказано, что китайцы все жёлтые.

– Нет, он не китаец, – тоже шёпотом ответила Сара. – Он очень болен… Продолжай, Лотти. «Non, monsieur. Je n’ai pas le canif de mon oncle»[15].

Так началась история индийского джентльмена.

Иногда даже над площадью бывали чудесные закаты. Вернее, куски заката, которые можно было увидеть меж трубами над крышей. Из кухни, как ни высовывайся в окошко, их было не видать; о них можно было лишь догадываться: воздух вдруг на несколько минут розовел, и кирпичи приобретали тёплую, мягкую окраску, и где-то огнём вспыхивало оконное стекло. Впрочем, было одно место, откуда открывалось всё великолепие закатов: пламенеющие на западе алые и золотые облака, багровые тучи, окаймлённые ослепительной полоской света, или лёгкие, розоватые клочья, которые при ветре неслись, словно голуби, по синему небу. Всё это можно было увидеть из слухового окна, а заодно и подышать чистым воздухом. Когда площадь вдруг хорошела и начинала волшебно светиться, несмотря на покрытые сажей деревья и решётки, Сара понимала: в небе что-то происходит. Если ей удавалось ускользнуть, она спешила наверх, влезала на стол и, высунувшись по пояс из окна, глубоко вздыхала и обводила взглядом небо. В эти минуты ей казалось, что небо и всё вокруг принадлежит ей одной. С других чердаков никто на небо никогда не глядел. Обычно слуховые окна были закрыты, а если их и открывали для проветривания, то никто к ним даже близко не подходил. Сара стояла, подняв лицо к синему небу, которое, казалось, было совсем близко; порой она обращала взор к западу, где таяли и плыли облака, окрашиваясь в розовые, багровые, снежно-белые и пурпурные тона, образуя то горные вершины, у подножий которых лежали бирюзовые, янтарные и изумрудные озёра, то острова в неведомых морях, то стройные перешейки, соединяющие сказочные страны. Были там места, куда, казалось, можно было подняться – стать там и ждать, когда всё наконец растает и ты унесёшься вдаль. Так, по крайней мере, думалось Саре; в её глазах ничто не могло сравниться с красотой закатного неба. Она смотрела на него, высунувшись из слухового окна, а воробьи меж тем чирикали на черепицах, освещённых мягкими лучами заходящего солнца. Саре казалось, что воробьи щебетали особенно умиротворённо, когда в небе происходили все эти чудеса.

На следующий день после приезда индийского джентльмена закат был особенно великолепен. К счастью, случилось так, что к вечеру вся работа на кухне была закончена, Сару никуда не послали, и ей удалось ускользнуть на чердак.

Она взобралась на стол и высунулась в окно. Удивительное зрелище открылось её глазам. Потоки расплавленного золота волнами заливали западную часть небосклона, воздух заполнил шафрановый свет, и птицы, перелетающие над кровлями домов, казались в этом свете чёрными.

– Сегодня закат волшебный, – тихонько произнесла Сара. – Мне почти страшно… кажется, будто сейчас случится что-нибудь необыкновенное. Волшебные закаты всегда на меня так действуют.

Внезапно она услышала какой-то звук в нескольких шагах от себя – и повернула голову. Звук был странный, будто кто-то тихонько верещал надтреснутым голосом. В соседнем окне, откуда доносился звук, тоже любовались закатом! Только это была не девочка и не служанка, а темнолицый индус с блестящими глазами; на нём была белая одежда, а на голове – белоснежный тюрбан. «Ласкар!» – мелькнуло у Сары в голове. Он держал на руках обезьянку, которая прижималась к нему и что-то по-своему болтала.

Сара взглянула на индуса, а индус взглянул на Сару. Она подумала, что лицо у индуса грустное. «Верно, скучает по дому», – решила Сара. Она не сомневалась, что он поднялся наверх, чтобы взглянуть на солнце, по которому истосковался, – ведь в Англии оно показывается редко.

Сара внимательно посмотрела на индуса, а потом улыбнулась ему. Она знала, что улыбка, пусть даже незнакомого человека, может утешить в горе. Её улыбка явно обрадовала индуса.

Лицо его просияло, и он улыбнулся в ответ, сверкнув ослепительными зубами. Дружеское участие, светившееся в Сариных глазах, всегда подбадривало людей.

В эту минуту обезьянка выскользнула из рук индуса. Она была проказлива и всегда готова пошалить; возможно, вид девочки взволновал её. Обезьянка прыгнула на крышу и, с криком пронесясь по черепицам, вскочила Саре на плечо, а оттуда – на чердак. Сара радостно засмеялась. Конечно, она понимала, что обезьянку надо отдать её хозяину, если хозяином был ласкар. Но как это сделать? Удастся ли её поймать? А что, если она не дастся в руки, выскочит на крышу и убежит? Нет, этого допустить нельзя. Возможно, обезьянка принадлежит бедному больному и он к ней привязан.

Сара обернулась к ласкару, радуясь, что ещё немного помнит хинди: она выучила этот язык, когда жила с отцом в Индии. Ласкар её поймёт.

– Поймать её? Она мне дастся? – спросила Сара на хинди.

При звуках родного языка лицо индуса изменилось от изумления, а потом радостно вспыхнуло. Бедняге, верно, показалось, что вмешались сами боги – добрый милый голос прозвучал словно с неба. Сара сразу поняла, что ласкар знает, как говорить с детьми европейцев. Он рассыпался в благодарностях. Он покорный слуга мисси сахиб. Обезьянка хорошая и не кусается, но поймать её, к несчастью, нелегко. Скачет то туда, то сюда с молниеносной быстротой. Проказница, но не злая. Рам Дасс её знает словно собственного ребёнка. Рам Дасса она иногда слушается, но не всегда. Если мисси сахиб позволит, Рам Дасс пройдёт по крыше к её окну, влезет в комнату и поймает негодницу. Впрочем, он тут же смутился: не сочтёт ли Сара это предложение вольностью с его стороны? Не откажет ли ему?

Но Сара тотчас согласилась.

– А вы можете перейти по крыше? – спросила она.

– Сию минуту, – ответил индус.

– Тогда идите, – сказала Сара. – Она там мечется по комнате. По-моему, она испугалась.

Рам Дасс вылез в окно и с такой лёгкостью прошёл по черепицам, будто всю жизнь только тем и занимался, что лазал по крышам. А потом скользнул в Сарино окно и бесшумно спрыгнул на пол. Оказавшись в комнате, он повернулся к Саре и, сложив руки, поклонился. Обезьянка увидела его и тихонько взвизгнула. Рам Дасс поспешил закрыть окно и стал ловить обезьянку. Это оказалось нетрудно. Несколько минут обезьянка, словно играя, шаловливо увёртывалась от него, а потом прыгнула к нему на плечо и с криком обхватила его за шею цепкой морщинистой лапкой.

Рам Дасс почтительно поблагодарил Сару. Она видела, что индус с одного взгляда оценил нищету и убогость её жилища, но делает вид, что их не замечает, и говорит с ней так, словно она дочь сиятельного раджи. Поймав обезьянку, Рам Дасс поспешил уйти. Он задержался только для того, чтобы ещё раз выразить Саре глубокую и почтительную благодарность за её снисходительность и доброту. Эта маленькая негодница обезьянка не такая злая, как кажется, и порой очень забавляет его господина, который болеет. Он бы очень огорчился, если бы его любимица пропала. Затем Рам Дасс снова поклонился, сложив руки, вылез в окно и прошёл по крыше с той же лёгкостью, что и его маленькая подопечная.

После его ухода Сара постояла в раздумье посреди комнаты. Его лицо, манеры, костюм и глубочайшая почтительность напомнили ей о прошлом. Ей показалось странно, что её, простую служанку, которую какой-нибудь час назад осыпала бранью кухарка, ещё не так давно окружали люди, обращавшиеся с ней так же почтительно, как и Рам Дасс. Это были её слуги, её рабы. Они кланялись, когда она шла мимо, и чуть ли не касались лбами земли, когда она к ним обращалась. Всё это минуло, словно сон, и никогда не вернётся. Что может теперь измениться в её жизни? Она знала, какое будущее готовит ей мисс Минчин. Пока она слишком юна для того, чтобы быть учительницей, она будет служанкой; в то же время от неё будут требовать, чтобы она не забывала того, чему научилась, и даже какими-то неведомыми путями продолжала учиться. Свободные вечера она должна проводить за занятиями; она знала, что с неё строго взыщут, если она не будет продвигаться вперёд. Мисс Минчин понимала: Сара так жаждет знаний, что ей не нужны педагоги. Дайте ей книги – она будет глотать их одну за другой и запомнит всё наизусть, а через несколько лет станет хорошей учительницей. Вот что ей предстоит: когда она вырастет, она будет так же с утра до ночи трудиться в классной, как сейчас трудилась на кухне. Конечно, придётся её немного приодеть, впрочем оденут её в простое и грубое платье, чтобы она в нём выглядела словно служанка. Вот и всё, что её ждёт. Сара стояла посреди комнаты и думала о своём будущем.

Потом в голове у неё снова мелькнула одна мысль – щёки её вспыхнули, глаза заблестели. Она выпрямилась и вскинула голову.

«Что бы ни случилось, – сказала она про себя, – одного они не смогут у меня отнять. Пусть я хожу в лохмотьях, но в душе я всё же принцесса. Легко быть принцессой, если на тебе платье из золотой парчи. А вот попробуй остаться ею в другое время, когда никто и не подозревает о том, что ты принцесса. Мария-Антуанетта оставалась королевой и тогда, когда ей оставили одно чёрное платье и заточили в тюрьму, когда голова её побелела, когда её оскорбляли и звали „вдовушкой“. В это время она была королевой ещё больше, чем в те дни, когда её окружали блеск и веселье. Мне она больше всего нравится именно в это время. Она не дрогнула перед ревущими толпами. Она была их сильнее – пусть даже они отрубили ей голову».

Это была не новая мысль – Сара уже не раз обращалась к ней. Эта мысль поддерживала её в самые трудные дни, когда на её лице появлялось выражение, непонятное мисс Минчин, а потому выводящее её из себя: ей казалось, что в глубине души Сара живёт жизнью, которая поднимает её над остальными. Она словно не слышит брани и оскорблений, а если и слышит, то не обращает на них никакого внимания. Иногда, делая Саре строгий выговор, мисс Минчин замечала, что та смотрит на неё спокойно, не по-детски, с гордой усмешкой в глазах. Мисс Минчин не знала, что в эти минуты Сара про себя говорит: «Вам, мисс Минчин, и в голову не приходит, что вы говорите всё это принцессе. Стоит мне только кивнуть – и вас тотчас отправят на эшафот. Я этого не делаю лишь потому, что я принцесса, а вы – жалкая, глупая, злая и грубая женщина и не умеете быть другой».

Эти фантазии чрезвычайно занимали и развлекали Сару; странно, но они её утешали, и это было хорошо. Она никогда не отвечала грубостью или злобой на грубость и злобу окружающих.

«Принцессе надо быть вежливой», – говорила она себе. Когда служанки, беря пример с хозяйки дома, бранили её и оскорбляли, Сара, гордо подняв голову, отвечала им так учтиво, что они совершенно терялись.

– У этой девчонки такие манеры, будто она как сейчас из Букингемского дворца[16], – с усмешкой говорила иногда кухарка. – Я, бывает, на неё наброшусь, но она никогда себя не забывает. «Пожалуйста» да «простите», «будьте так добры» да «могу я вас потревожить?» – так и сыплет всякими словечками.

На следующее утро после встречи с Рам Дассом и его обезьянкой Сара занималась французским со своими маленькими подопечными. Закончив урок, она собирала тетрадки, размышляя о том, чего только не приходилось делать королям и королевам в изгнании. Альфреду Великому[17], например, жена пастуха велела напечь лепёшек; когда же лепёшки подгорели, она отвесила королю оплеуху. Вот, верно, испугалась, когда узнала, кто это был! Хорошо бы мисс Минчин узнала, что Сара – принцесса, настоящая принцесса, хоть и ходит в худых башмаках!.. При этой мысли в глазах у Сары появилось выражение, которое особенно раздражало мисс Минчин. Мисс Минчин, которая как раз стояла рядом, не могла этого стерпеть: она пришла в ярость, подбежала к Саре и надавала ей пощёчин – совсем как жена пастуха королю Альфреду. Сара вздрогнула и, пробудившись от своих мечтаний, на миг застыла. От неожиданности у неё перехватило дыхание. Затем, сама не зная почему, она тихонько рассмеялась.

– Чему вы смеётесь, дерзкая, наглая девчонка? – вскричала мисс Минчин.

Сара уже овладела собой, вспомнив, что она принцесса. Щёки у неё пылали от нанесённых ей ударов.

– Я думала, – ответила она.

– Сейчас же просите у меня прощения, – потребовала мисс Минчин.

После минутного колебания Сара ответила:

– Я готова просить у вас прощения за смех, если он вам показался обидным, но не за то, что думала.

– О чём вы думали? – вопрошала мисс Минчин. – Как вы смеете думать? Что вы думали?

Джесси захихикала и толкнула локтем Лавинию. Ученицы подняли глаза от книжек и прислушались. Когда мисс Минчин нападала на Сару, они всегда с интересом слушали. Сара порой так странно отвечала – и совсем не боялась! Она и сейчас не испугалась, хотя щёки её горели, а глаза сверкали.

– Я думала, – ответила она учтиво и с достоинством, – что вы сами не знаете, что творите.

– Не знаю, что творю? – переспросила мисс Минчин, задыхаясь от гнева.

– Да, – подтвердила Сара. – И ещё я думала, что бы случилось, если бы я была принцессой и вы бы ударили меня… как бы я поступила? А потом я подумала, что, будь я принцессой, вы бы никогда не решились меня ударить, что бы я ни сделала и что бы ни сказала. Я подумала, как бы вы удивились и испугались, если бы вдруг узнали…

Сара настолько живо всё себе представила и говорила с такой уверенностью, что даже мисс Минчин прислушалась к её словам. Этой ограниченной, лишённой всякого воображения женщине на миг почудилось, что, если Сара говорит так уверенно, значит за ней действительно стоит какая-то сила.

– Что узнала? – воскликнула она. – Что?

– …что я и вправду принцесса и могу поступать, как хочу.

Девочки с изумлением смотрели на Сару. Лавиния всем телом подалась вперёд, чтобы не пропустить ни слова.

– Ступайте в свою комнату! – вскричала, задыхаясь, мисс Минчин. – Сию же минуту! Убирайтесь отсюда! Всем остальным – заняться своим делом!

Сара слегка поклонилась.

– Извините, что я засмеялась, если вам это показалось невежливым, – произнесла она и вышла, оставив мисс Минчин бороться со своим гневом.

Девочки пригнулись над учебниками и зашептались.

– Нет, ты заметила? Заметила, какой у неё был чудной вид? – зашептала Джесси. – Ты знаешь, я вообще не удивлюсь, если вдруг откроется, что она совсем не та, за кого мы её принимаем. А вдруг так оно и есть?!

Когда живёшь в большом городе, где дома стоят в одном ряду, плотно прилегая друг к другу, интересно бывает размышлять о том, что говорят и делают за стеной тех комнат, в которых ты обитаешь. Сара подчас пыталась представить себе, что кроется за стеной, отделяющей их пансион от дома индийского джентльмена. Это было очень увлекательно! Она знала, что классная примыкала к кабинету индийского джентльмена, и надеялась, что стена между ними достаточно толстая и что шум, который порой поднимается после уроков, его не беспокоит.

– Я уже понемногу к нему привязываюсь, – призналась она Эрменгарде. – Мне бы не хотелось, чтобы его беспокоили. Я уже считаю его своим другом. Иногда такое случается – даже если ты с людьми и словом не перемолвился. Если о них думать, наблюдать их и жалеть, они становятся тебе как родные. Я всегда так волнуюсь, когда доктор навещает его по два раза на дню!

– У меня мало родных, – задумчиво сказала Эрменгарда. – И я этому рада. Мне мои родные не нравятся. Обе тётки вечно твердят: «Ах, боже мой, Эрменгарда! Ты такая толстая! Тебе нельзя есть сладкое!» А дядюшка вечно меня экзаменует. Возьмёт и спросит: «Когда Эдвард III вступил на престол?» – или ещё что-нибудь.

Сара рассмеялась.

– Те, с кем ты незнакома, вопросов задавать не могут, – сказала она. – Я уверена, что индийский джентльмен всё равно не стал бы этого делать. Нет, мне он нравится.

Большую семью она полюбила потому, что все в ней были такие счастливые, а индийского джентльмена – за то, что он несчастлив. Было ясно, что он никак не может оправиться после какой-то тяжёлой болезни. На кухне о нём часто судачили – слуги всегда каким-то таинственным образом всё знают. Конечно, он не был индийцем; он долго жил в Индии, но был англичанин. Тяжкие испытания выпали на его долю: он чуть было не потерял всё состояние и уже решил, что его ждёт разорение и позор. Он был так потрясён, что у него сделалось воспаление мозга и он чуть не умер. Здоровье его пострадало, хотя ему повезло и состояние его уцелело. Все его злоключения были связаны с копями.

– Небось копи-то были алмазные! – сказала кухарка, взглянув искоса на Сару. – Нет уж, я свои сбережения ни в какие копи вкладывать не буду – а пуще всего в алмазные. Уж мы про них наслышаны!

«Он испытал то же, что мой папочка, – подумала Сара. – И заболел, как папочка, – только он не умер».

Сердцем она всё больше тянулась к индийскому джентльмену. Когда её посылали куда-нибудь вечером, она шла с радостью: вдруг шторы в соседнем доме ещё не задёрнули, тогда можно будет заглянуть в его светлую, уютную комнату и увидеть своего незнакомого друга. Если на улице никого не было, она иногда останавливалась и, положив руки на железную ограду, желала ему спокойной ночи, словно он мог её услышать.

«Возможно, люди что-то чувствуют, даже если не слышат, – думала Сара. – Добрые мысли как-то доходят до них, несмотря на запертые окна и двери. Вот и сейчас я стою здесь на улице и желаю вам здоровья и счастья – и вам и впрямь становится легче, хотя вы и не знаете отчего».

И она прошептала тихо, но со страстью:

– Мне так вас жаль! Хоть бы у вас была «маленькая хозяюшка», как у моего папочки! Она бы за вами ухаживала, как я за ним, когда у него болела голова! Бедняжка! Я бы согласилась быть вашей «хозяюшкой». Спокойной ночи… Спокойной ночи… Храни вас Господь!

И она уходила утешенная – на сердце у неё становилось легче. Такое горячее сострадание не могло, казалось, не дойти до больного, который обычно сидел в халате перед камином и, подперев голову рукой, мрачно смотрел в огонь. Саре казалось, что он горюет не только о прошлом, но и о настоящем.

«У него такой вид, словно его что-то мучает сейчас, – говорила она себе. – Но состояние он не потерял, а от горячки со временем излечится. Его ничто не должно бы тревожить. А между тем что-то есть».

Если и впрямь было что-то, о чём даже слуги не слышали, об этом должен бы знать мистер Монтморенси (так она называла про себя главу Большой семьи). Мистер Монтморенси часто навещал больного; миссис Монтморенси с детьми тоже его навещали, хотя и не так часто. Больной особенно любил двух старших девочек – Джэнет и Нору, тех самых, которые так встревожились, когда маленький Дональд подал Саре милостыню. Дело в том, что индийский джентльмен вообще питал слабость к детям, особенно к маленьким девочкам. Джэнет и Нора тоже его любили и радовались, когда им разрешали нанести ему визит. Во время этих визитов они вели себя смирно и не шумели – ведь он был болен.

«Ему так плохо, – жаловалась Джэнет, – но он говорит, что с нами ему веселее. Мы стараемся его подбодрить».

Джэнет была старшей и следила за остальными детьми. Это она решала, когда можно попросить больного рассказать им про Индию, это она, заметив, что он устал, уводила детей и посылала к нему Рам Дасса. Дети любили Рам Дасса. Уж он бы нарассказал им всяких историй про Индию, если б умел говорить по-английски.

Настоящее имя индийского джентльмена было мистер Кэррисфорд. Джэнет как-то поведала мистеру Кэррисфорду о случае с «бедной девочкой, которая не нищенка». Он очень заинтересовался ею, в особенности после того, как услышал от Рам Дасса о проделке обезьянки. Рам Дасс рассказал своему господину, в какой убогой обстановке живёт Сара – голый пол, стены с трещинами, ржавый камин, в котором даже в холодную погоду не было огня, жёсткая узкая постель.

Выслушав этот рассказ, мистер Кэррисфорд сказал своему поверенному:

– Хотел бы я знать, Кармайкл, сколько у нас по соседству таких чердаков и сколько несчастных служанок спят, как эта девочка, на таких жёстких постелях, в то время как я глаз не могу сомкнуть на своих пуховых подушках. Ах, как меня тяготит моё богатство. Ведь большая его часть принадлежит не мне!

– Дорогой друг, – отвечал бодрым голосом мистер Кармайкл, – чем скорее вы перестанете себя терзать этими мыслями, тем будет лучше для вас. Да обладай вы всеми богатствами обеих Индий[18], вы не смогли бы всем помочь! Если бы вы даже решили обставить все чердаки по соседству, всё равно остались бы чердаки на всех других улицах и площадях. Что тут поделаешь!

Мистер Кэррисфорд помолчал, кусая ногти и глядя на яркий огонь, пылающий в камине.

– Как вы думаете, – наконец медленно произнёс он, – неужели та, другая девочка… о которой я всегда думаю… неужели она тоже могла бы дойти до такого же положения, как наша бедная маленькая соседка?

Мистер Кармайкл с тревогой взглянул на него. Он знал, что подобные мысли чрезвычайно опасны для здоровья и рассудка мистера Кэррисфорда.

– Если девочка, учившаяся в пансионе мадам Паскаль в Париже, та, кого мы ищем, – отвечал он мягко, – то она попала в хорошие руки. Это очень состоятельная русская чета, других детей у них нет. Мадам Паскаль говорит, что они удочерили девочку, потому что та была любимой подругой их дочки, которая умерла.

– И эта глупая женщина даже их адреса не взяла! – вскричал мистер Кэррисфорд.

Мистер Кармайкл пожал плечами.

– Мадам Паскаль, женщина расчётливая и практичная, верно, обрадовалась, что избавилась от девочки, оставшейся после смерти отца без средств к существованию. Такие особы не интересуются будущим детей. А эти богатые русские уехали с девочкой неизвестно куда.

– Но вы говорите: «если» это та девочка, которую мы ищем. «Если»! Мы не можем быть в этом уверены. Да и фамилия не совсем та…

– Мадам Паскаль произносит её на французский лад – возможно, дело только в произношении. А всё остальное на удивление сходится. Отец девочки – английский офицер, служивший в Индии; после смерти жены он поместил свою осиротевшую дочь в парижский пансион. Он умер скоропостижно, потеряв всё своё состояние. – Мистер Кармайкл на минуту задумался, словно в голову ему пришла новая мысль. – А вы уверены, что ребёнка отдали в парижский пансион? Именно в парижский?

– Мой дорогой друг, – с горечью воскликнул мистер Кэррисфорд, – я ни в чём не уверен! Я никогда не видел ни этой девочки, ни её матери. Я очень любил Ральфа Кру, мы вместе учились в школе, но с тех пор не виделись, пока не встретились в Индии. Я был совершенно поглощён своими копями. Он тоже. Перед нами открывались такие грандиозные перспективы, что мы совсем потеряли голову. Ни о чём другом мы не говорили. Я только знал, что девочку отправили в какой-то пансион. Сейчас я не могу даже вспомнить, откуда я это узнал.

Мистер Кэррисфорд пришёл в волнение. Он всегда приходил в волнение, когда вспоминал о горестных событиях прошлого, – воспаление мозга очень его ослабило.

Мистер Кармайкл с тревогой следил за ним. Ему хотелось задать несколько вопросов, но сделать это следовало осторожно, чтобы не разволновать больного ещё больше.

– Но у вас есть основания полагать, что девочку отослали именно в Париж?

– Да, – отвечал мистер Кэррисфорд. – Её мать была француженка, и мне говорили, что она хотела, чтобы девочка получила образование в Париже.

– Да, – согласился мистер Кармайкл, – тогда это более чем вероятно.

Мистер Кэррисфорд подался вперёд и с жаром произнёс, ударяя по столу исхудавшей рукой:

– Кармайкл, я просто должен её найти. Если она не умерла, то она живёт где-то. Если она осталась без денег и без друзей – это моя вина. Разве я могу выздороветь, когда день и ночь меня гложет мысль об этом ребёнке? С копями всё наладилось – они оправдали наши самые фантастические ожидания, а дочка бедного Кру, возможно, побирается на улицах!

– Да нет же, нет, – возразил Кармайкл решительно. – Постарайтесь не волноваться. Утешайте себя тем, что, когда мы её найдём, вы вручите ей огромное состояние.

– Как я мог пасть духом, когда все решили, что мы не продержимся? – застонал Кэррисфорд в отчаянии. – Я, верно, не потерял бы головы, если бы отвечал лишь за свои деньги. Но на мне лежала ответственность и за чужие вклады. Бедняга Кру вложил в копи всё – всё до последнего пенни! Он мне доверял – он меня любил. Он умер с мыслью о том, что я его разорил… я… Том Кэррисфорд, с которым он играл в Итоне[19] в крикет! Каким я был негодяем в его глазах!

– Не упрекайте себя так горько.

– Я упрекаю себя не за то, что наше предприятие чуть не лопнуло, а за то, что мне недостало мужества. Я бежал, словно вор и мошенник, потому что не смел поглядеть в лицо своему лучшему другу и сказать ему, что я разорил его и его дочь.

Добросердечный Кармайкл положил больному руку на плечо.

– Вы убежали, потому что ваш рассудок не выдержал этих мук и напряжения, – сказал он. – У вас уже начинался бред. Если б не это, вы бы остались и приняли бой. Всего два дня спустя у вас сделалось воспаление мозга, вы так метались в бреду, что вас пришлось привязать к больничной койке. Вспомните!

Кэррисфорд уронил голову на руки.

– Боже, это правда, – сказал он. – Я сходил с ума от страха. Я не спал неделями. В ту ночь, когда я бежал из дома, мне чудилось, что меня окружают какие-то твари, которые строят гримасы и хохочут надо мной.

– Вот видите, – сказал мистер Кармайкл. – Разве человек на грани воспаления мозга может здраво судить о чём-то?

Но Кэррисфорд покачал головой.

– Когда сознание ко мне возвратилось – бедный Кру уже лежал в могиле. А я ничего не помнил. Прошло немало месяцев, прежде чем я вспомнил о девочке. Но и тогда как-то смутно, словно в тумане. – Он смолк и потёр рукой лоб. – Такое бывает со мной и сейчас, когда я пытаюсь что-то припомнить. Но ведь Кру наверняка говорил мне, в какую школу он её послал. Как вы полагаете?

– Возможно, он и не говорил ничего определённого. Вы даже не знаете имени девочки.

– Он обычно звал её своей «маленькой хозяюшкой» – странное имя для девочки! Но эти несчастные копи занимали все наши мысли – мы ни о чём больше не говорили. Если он и называл школу, то я забыл… забыл. А теперь уж мне никогда не вспомнить!

– Полноте! – сказал мистер Кармайкл. – Мы ещё найдём эту девочку. Будем искать этих добрых русских, о которых нам рассказала мадам Паскаль. Ей помнилось почему-то, что они живут в Москве. Что ж, попробуем искать её там. Я поеду в Москву.

– Если б у меня были силы, я бы поехал с вами, – сказал Кэррисфорд, – но я могу лишь сидеть, закутанный, перед камином и смотреть в огонь. Мне чудится, что оттуда на меня глядит молодой и весёлый Ральф Кру. Он словно вопрошает о чём-то. Иногда я вижу его во сне – он стоит предо мной и задаёт всё тот же вопрос. Вы догадываетесь, о чём он меня спрашивает, Кармайкл?

– Не совсем, – тихо ответил мистер Кармайкл.

– Он говорит: «Том, старина… где же моя маленькая хозяюшка?» – Мистер Кэррисфорд схватил Кармайкла за руку. – Я должен ему ответить! Я должен ответить! – произнёс он, не выпуская руки поверенного. – Помогите мне… помогите мне её найти!

А по другую сторону стены сидела Сара и беседовала с Мельхиседеком, который явился за ужином для себя и своей семьи.

– Нелегко мне было сегодня вести себя, как подобает принцессе, Мельхиседек, – говорила она. – Труднее обычного. Чем на улице холоднее и больше грязи, тем труднее оставаться принцессой. Когда Лавиния увидала мою юбку, забрызганную грязью, и засмеялась, мне так и хотелось ей кое-что сказать – я еле сдержалась. Прикусила язык – и смолчала. Днём было так холодно, Мельхиседек, да и вечер промозглый.

И она опустила голову на руки – она часто так делала, когда оставалась одна.

– Ах, папочка! – шепнула она. – Сколько времени прошло с тех пор, как я была твоей «хозяюшкой»!..

Вот что происходило в тот день по обе стороны стены.

В тот год зима выдалась холодная. Порой, когда Сару посылали куда-нибудь, ей приходилось идти по снегу; а порой снег таял и смешивался с грязью – и это было ещё хуже; порой же стоял такой густой туман, что фонари на улицах горели весь день, и Лондон казался Саре таким же, как несколько лет назад, когда она ехала с отцом в школу мисс Минчин. В такие дни окна в доме Большой семьи сияли так заманчиво и уютно, а из кабинета индийского джентльмена падал такой яркий и тёплый свет. Теперь уже Сара не смотрела на закаты и восходы; даже звёзды, как ей казалось, показывались редко. Над городом низко нависли тучи; они были того же цвета, что и грязь на улицах, и из них то и дело хлестал дождь. Даже если не было тумана, в четыре часа уже темнело. Поднимаясь за чем-нибудь на чердак, Саре приходилось зажигать свечку. Кухарка и служанки ходили мрачные, ко всему придирались и то и дело срывали зло на Бекки.

– Не будь вас, мисс, – как-то, чихая, сказала Бекки, поднявшись к Саре на чердак, – не будь вас в соседней камере, я бы просто умерла. Здесь теперь самая настоящая тюрьма, правда? Хозяйка – ну вылитый тюремщик! На поясе у неё, как вы говорили, огромные ключи. Да и кухарка – точь-в-точь тюремщик. Расскажите мне ещё что-нибудь, мисс… Расскажите мне про подкоп, который мы прорыли под стеной.

– Нет, я тебе расскажу что-нибудь потеплее, – отвечала Сара, дрожа. – Принеси своё покрывало и завернись в него, а я завернусь в своё, сядем рядышком на кровать, и я расскажу тебе про тропический лес, где прежде жила обезьянка индийского джентльмена. Когда я вижу, как она сидит у окошка и так печально глядит на улицу, я всегда знаю, что она вспоминает тропический лес, где качалась на кокосовых пальмах. Интересно, кто её поймал и остались ли у неё в лесу детки, которым она приносила орехи?

– Мне уже теплее, мисс, – произнесла с благодарностью Бекки. – Знаете, иногда даже Бастилия кажется мне не такой холодной, когда вы про неё рассказываете.

– Это потому, что ты тогда отвлекаешься, – отвечала Сара, натягивая покрывало по самые уши. – Я это давно заметила. Когда нам плохо физически, надо заставить себя думать о чём-то другом.

– А вы так можете, мисс? – спросила Бекки, глядя с восхищением на Сару.

Сара на мгновение задумалась.

– Иногда могу, а иногда нет, – призналась она. – Если получается, тогда всё хорошо. И знаешь, что я тебе скажу? Если бы мы побольше практиковались, у нас бы всегда получалось. В последнее время я много практиковалась, и мне уже теперь отвлекаться легче, чем раньше. Когда всё плохо… очень плохо… я изо всех сил вспоминаю, что я принцесса. Я себе говорю: «Я принцесса, я сказочная принцесса, и потому никто меня не может обидеть и ничто – огорчить». – Она засмеялась и прибавила: – Ты даже не знаешь, как это помогает отвлечься…

Саре нередко приходилось заставлять себя думать о чём-то другом; ещё чаще ей приходилось напоминать себе, что она принцесса. Особенно трудно это было в один ненастный день, который, как она полагала, запомнится ей навсегда.

Несколько дней кряду беспрерывно лил дождь; на улицах стоял липкий промозглый туман; было холодно и скользко; под ногами расползалась грязь, липкая лондонская грязь, а над ней нависла пелена из тумана и мелкого дождя. Разумеется, Сару несколько раз посылали куда-то особенно далеко – это всегда случалось в такие дни. Снова и снова выходила она под дождь, так что в конце концов совсем промокла. Старые перья на её нелепой шляпке повисли и казались ещё нелепее, а стоптанные башмаки до того пропитались влагой, что вода хлюпала и вытекала из них через край. Вдобавок ко всему Сара в тот день осталась без обеда, потому что мисс Минчин решила её наказать. Сара так устала и промёрзла, что лицо у неё посинело; прохожие глядели на неё с состраданием. Но она этого не замечала. Она спешила по улицам, стараясь думать о чём-нибудь другом. Это было очень важно. Из последних сил она пыталась что-то «вообразить». Только на этот раз это было гораздо труднее, чем раньше; раз или два ей даже показалось, что стало ещё холоднее. Но она не сдавалась. Жидкая грязь заливала её рваные башмаки, а ветер словно старался сорвать с неё тонкую накидку, но она беззвучно шептала, не шевеля губами, говорила сама себе:

– Предположим, что одежда на мне сухая. Предположим, что на мне прочные ботинки, длинное толстое пальто и шерстяные чулки. И зонтик. И ещё предположим… предположим, что, проходя мимо булочной, где продают горячие булки, я вдруг нахожу шесть пенсов – и чьи они, неизвестно. Тогда я захожу в булочную, покупаю шесть горячих булочек и съедаю их одну за другой.

Странные вещи происходят иногда.

Во всяком случае, с Сарой случилась странная история.

Она как раз собиралась перейти улицу. Грязь была ужасная, ей приходилось чуть ли не брести по ней вброд. Сара изо всех сил старалась найти переход получше, да всё напрасно; пробираясь по булыжникам, она смотрела себе под ноги, и вдруг, уже совсем было ступив на тротуар, она заметила, что у края тротуара что-то блестит. Это была серебряная монетка, маленькая серебряная монетка – прохожие затоптали её в грязь, но она всё ещё немного поблёскивала. Правда, это была монетка не в шесть, а в четыре пенса.

В тот же миг Сара схватила её посиневшей рукой.

– Ах! – вскричала она. – Это правда! Правда!

И, подняв глаза, посмотрела на лавку, которая была прямо перед ней. Поверите ли, это оказалась булочная! Толстая, приветливая, румяная булочница в эту минуту как раз ставила в витрину поднос с дивными, горячими – только что из печи! – булочками. Большими, пышными, блестящими булочками с коринками![20]

У Сары закружилась голова – от удивления, от вида булочек и от чудесного запаха тёплого хлеба, который доносился из подвального окна булочной.

Сара знала, что может смело взять монетку. Она уже долго лежала в грязи, и потерявший давно скрылся. За день здесь прошло столько людей!

«Но, может, её потеряла хозяйка булочной? Надо спросить», – прошептала про себя Сара.

Она подошла к булочной, занесла было ногу на ступеньку – и остановилась.

Она увидела небольшую фигурку в лохмотьях, из-под которых виднелись маленькие красные от холода ноги, покрытые грязью. Из лохмотьев выглядывала копна спутанных волос и грязное личико с большими, запавшими от голода глазами. Девочка пыталась прикрыть ноги своим рваным платьем, но оно было слишком коротко; вид у неё был ещё более несчастный и заброшенный, чем у Сары.

Сара сразу поняла, что девочка голодна, – ей стало её жаль.

«Вот, – подумала она, – одна из многих. Она хочет есть больше, чем я».

Девочка взглянула на Сару и слегка отодвинулась, чтобы дать ей пройти. Она привыкла всем давать дорогу и знала, что, если её увидит полицейский, он велит ей: «Проходи, не задерживайся!»

Сара зажала в руке монетку и на мгновение замешкалась. Потом спросила:

– Ты голодна?

Девочка в лохмотьях прижалась к стене.

– А то нет? – отвечала она хрипло. – Ещё как!

– Разве ты не обедала? – сказала Сара.

– Не обедала. – И она ещё теснее прижалась к стене. – И не завтракала… и не ужинала. Вообще ничего не ела.

– С каких пор?

– Не знаю. Сегодня не ела ничего… Уж я просила, просила, но никто не подал.

От одного вида этой девочки Саре стало не по себе, она ещё острее почувствовала голод. Но хотя на сердце у неё было тяжело, странные мысли проносились в её голове.

«Если я принцесса, – думала Сара, – если я принцесса… Когда принцесс лишали всего и изгоняли из дворца, они всегда делились… с бедняками… если встречали кого-то, кто был ещё беднее и голоднее их. Принцессы всегда делились. Булочка стоит пенс. Если бы я нашла шестипенсовик, я бы съела шесть булочек. Нам обеим не наесться. Но всё же лучше так, чем ничего».

– Подожди минутку, – сказала она нищенке.

И вошла в булочную. Там было тепло и вкусно пахло. Хозяйка как раз собиралась выставить в витрину ещё один поднос с горячими булочками.

– Простите, – сказала Сара, – не вы ли потеряли четыре пенса? Серебряную монету в четыре пенса?

И она протянула хозяйке эту жалкую монетку.

Хозяйка взглянула на монету, а потом на Сару – на её сосредоточенное лицо и вымокшую, потрёпанную одежду, которая, однако, была сшита из хорошей ткани.

– Нет-нет, – сказала она. – Вы её нашли?

– Да, – ответила Сара. – У тротуара.

– Оставьте её себе, – сказала хозяйка. – Может, она там уже целую неделю лежала. Бог знает, кто её потерял. Теперь уж его не найти.

– Я знаю, – согласилась Сара, – но я решила на всякий случай спросить вас…

– Редко кто так бы поступил, – заметила хозяйка, глядя на Сару с недоумением и интересом. – Хотите что-то купить? – прибавила она, увидав, что Сара поглядывает на булочки.

– Да, дайте мне, пожалуйста, четыре булочки, – сказала Сара. – Вон те, что по пенни за штуку.

Хозяйка подошла к витрине и положила булочки в бумажный пакет.

Сара заметила, что она кладет не четыре, а шесть булочек.

– Простите, я просила четыре, – сказала она. – У меня всего четыре пенса.

– А я прибавлю две для ровного веса, – произнесла сердечная хозяйка. – Вы, может, их скушаете как-нибудь. Вы ведь, верно, проголодались?

Перед глазами у Сары поплыл туман.

– Да, – ответила она. – Я очень проголодалась, и я вам очень признательна за вашу доброту. А…

Она собиралась сказать: «А возле булочной сидит девочка, которая проголодалась ещё больше, чем я».

Но в эту минуту в булочную вошло несколько покупателей, и все они очень спешили, так что Сара только поблагодарила ещё раз хозяйку и вышла.

Девочка всё ещё сидела, скорчившись в уголке возле входа. В своих мокрых и грязных лохмотьях она выглядела ужасно. Она тупо, страдальчески глядела прямо перед собой, и Сара заметила, что она смахивает загрубевшей чёрной рукой слёзы, внезапно выступившие у неё из глаз. Она что-то бормотала про себя.

Сара открыла пакет и вынула из него горячую булочку. Её собственные закоченевшие пальцы уже немного согрелись от пакета с булочками, который она держала в руках.

– Смотри-ка, – окликнула девочку Сара и положила булочку ей на колени, – вот булочка, она горячая и вкусная. Съешь, и тебе будет легче.

Бедная нищенка испуганно посмотрела снизу вверх на Сару, словно не веря собственным глазам; потом вдруг схватила булочку и стала жадно запихивать её себе в рот.

– Господи! Господи! – твердила она хрипло. – Неужели?!

Сара вынула ещё три булочки и положила их девочке на колени.

«Она голоднее меня, – сказала она про себя. – Она просто умирает с голоду».

Но рука её задрожала, когда она клала четвёртую булочку.

«Я же не умираю», – сказала себе Сара и положила пятую булочку.

Маленькая лондонская дикарка хватала и жадно жевала; она так изголодалась, что даже не поблагодарила Сару, когда та повернулась, чтобы уйти. Ведь её не учили манерам. Это был просто бедный маленький зверёк.

– Прощай, – молвила Сара.

Перейдя улицу, она оглянулась. Держа в каждой руке по булочке, девочка вдруг перестала жевать и посмотрела на неё. Сара кивнула ей – девочка устремила на неё недоумевающий взгляд, а потом дёрнула в ответ лохматой головой. Она долго смотрела вслед Саре, пока та не скрылась из виду.

В эту минуту хозяйка подошла к окну булочной.

– Господи, помилуй! – вскричала она. – Да эта девочка отдала булочки нищенке! А ведь сама была так голодна. Хотела бы я знать, почему она это сделала!

Хозяйка в раздумье постояла у окна. Любопытство её одолело. Она подошла к двери и заговорила с нищенкой.

– Кто тебе дал эти булочки?

Девочка кивнула в сторону уходящей фигурки.

– А что она сказала? – спросила хозяйка.

– Спросила, хочу ли я есть, – отвечала девочка хрипло.

– А ты что ответила?

– «Ещё как!»

– Тогда она вошла, купила булочки и дала тебе, да?

Девочка кивнула.

– Сколько ж она тебе дала?

– Пять.

Хозяйка задумалась.

– Себе оставила всего одну, – проговорила она тихо. – А могла бы все шесть съесть – я по глазам видала.

Она поглядела на мелькавшую вдали маленькую фигурку в изношенном мокром платье. Странное беспокойство овладело ею.

– Как жаль, что она так быстро ушла, – сказала хозяйка. – Я бы ей целую дюжину булочек дала, клянусь Богом!

Она повернулась к нищенке.

– Ты ещё голодна? – спросила она.

– Я всегда голодна, – ответила та, – только теперь не так сильно.

– Зайди ко мне, – сказала хозяйка и открыла дверь булочной.

Девочка встала и нерешительно вошла. Её приглашали в тёплую лавку, полную хлеба! Нет, это было невероятно. Она не знала, что сейчас будет, но ей было всё равно.

– Садись, погрейся, – сказала хозяйка, указав на огонь, пылавший в камине в задней комнате. – Слушай! Когда будешь голодна, ты всегда можешь прийти сюда и попросить ломоть хлеба. Клянусь Богом, я тебе всегда его дам – ради той девочки, что здесь была.

Последняя булочка немного утешила Сару. Всё лучше, чем ничего, к тому же булочка была, по крайней мере, горячая. Сара на ходу отламывала от неё по кусочку и медленно жевала, чтобы подольше продлить удовольствие.

«Что, если эта булочка волшебная, – говорила она про себя, – и каждый кусочек – это целый обед. Так я, пожалуй, объемся».

Уже совсем стемнело, когда Сара добралась наконец до площади, где находился пансион для благородных девиц. В домах уже горели огни. В окнах комнаты, где ей нередко удавалось увидеть членов Большой семьи, ещё не спустили шторы. Обычно в это время дня джентльмен, которого Сара называла про себя мистером Монтморенси, располагался в большом кресле, а вокруг теснились дети – кто сидел у него на коленях, кто мостился на ручках кресла, кто стоял, прислонясь к его плечу, и все они болтали и смеялись. Но на этот раз, хотя все были в комнате, мистер Монтморенси в кресле не сидел. В комнате царила суматоха. Мистер Монтморенси, судя по всему, собирался в дорогу. У подъезда стояла карета с привязанным сзади вместительным чемоданом. Дети теснились вокруг отца, болтали и жались к нему. Мать стояла рядом и что-то говорила, словно задавала мужу последние вопросы. Сара постояла перед окном, наблюдая, как мистер Монтморенси поднимал и целовал малышей, а потом нагнулся и расцеловал старших детей.

«Интересно, надолго ли он едет, – думала Сара. – Чемодан вместительный. Ах, как они будут без него скучать! Мне тоже будет без него скучно – хоть он и не подозревает о моём существовании».

Когда дверь отворилась, Сара, вспомнив о поданной ей монете, отошла в сторону. Ей было видно, что мистер Монтморенси вышел из дверей и остановился со старшими детьми на пороге. Тёплый свет, падавший из холла, освещал всю группу.

– А в Москве теперь снег? – спросила девочка по имени Джэнет. – И всё заледенело?

– Ты будешь ездить на дрожках? – спросил ещё кто-то из детей. – А царя ты увидишь?

– Я буду вам писать обо всём, что увижу, – отвечал мистер Монтморенси со смехом. – Пришлю вам открытки с изображением мужиков и всего прочего. Ну а теперь бегите в дом. Вечер ужасно сырой. Я бы охотнее остался с вами, чем ехать в Москву. До свиданья! До свиданья, голубчики! Да хранит вас Господь!

И он сбежал по ступенькам и прыгнул в карету.

– Если найдёшь девочку, передай ей от нас привет! – закричал Гай Клэренс и запрыгал на коврике у порога.

А потом они вошли в дом и закрыли за собой дверь.

– Нора, ты видела «девочку, которая не нищенка»? – спросила Джэнет, когда все вернулись в дом. – Она была такая замёрзшая! Я заметила, что она стоит и смотрит на нас. Мама говорит, что платье ей, верно, отдал кто-то богатый, но оно уже совсем износилось. Её вечно куда-то посылают в такую ужасную погоду! И даже по вечерам!

Сара перешла на другую сторону сквера и, дрожа от холода и усталости, подошла к пансиону.

«О какой это девочке они говорили? – думала она. – Кого он ищет?»

Она спустилась по ступенькам, ведущим в кухню, прижимая к себе корзинку, которая казалась ей такой тяжёлой. А мистер Монтморенси спешил в это время к поезду, который должен был отвезти его в Москву, где он собирался искать пропавшую дочку капитана Кру.

В тот же день, пока Сары не было дома, на чердаке происходило что-то странное. Один лишь Мельхиседек всё видел и слышал, но он так перепугался, что поскорей убежал в свою норку и притаился там, дрожа от страха, и лишь иногда выглядывал украдкой. Ему было любопытно узнать, что же происходит.

Когда рано утром Сара ушла, на чердаке стало тихо, только дождь мерно стучал по крыше и оконному стеклу. Мельхиседек совсем заскучал; но, когда дождь перестал и воцарилась полная тишина, он решил выйти на разведку, хотя опыт ему и подсказывал, что Сара ещё не скоро вернётся. Он побегал по чердаку, обнюхивая все уголки, и нашёл корочку, непонятно как сохранившуюся от его последнего ужина, как вдруг на крыше раздался какой-то шум. Он замер и с бьющимся сердцем прислушался. Шаги! Вот они приближаются… они уже у окна! Окно тихо отворилось. В комнату заглянул темнолицый человек; за ним виднелся другой. Два человека молча стояли на крыше, осторожно и с интересом приглядываясь. Они явно собирались влезть в комнату через окно. Один из них был Рам Дасс, а второй, молодой, служил у индийского джентльмена секретарём; но Мельхиседек, конечно, этого не знал. Он знал только, что эти двое нарушили тишину и уединение чердака. Когда же темнолицый легко и бесшумно спрыгнул на пол, Мельхиседек повернул и со всех ног бросился в норку. Бедняга перепугался насмерть. Сары он давно не боялся: он знал, что если она что и кидает, то только крошки, и никогда не кричит, а лишь тихонько, призывно свистит. Но незнакомые мужчины… нет, это было опасно. Мельхиседек притаился в норке, у самого входа, с тревогой поглядывая в щель. Не берусь вам сказать, много ли он понял из разговора, который услышал; но даже если бы он всё понял, то остался бы в том же недоумении.

Секретарь, молодой и ловкий, неслышно спрыгнул вслед за Рам Дассом на пол – он успел увидеть кончик хвоста убегающего Мельхиседека.

– Там крыса? – спросил он шёпотом Рам Дасса.

– Да, крыса, сахиб, – тоже шёпотом отвечал Рам Дасс. – Их тут много.

Молодой человек содрогнулся.

– Как это девочка их не боится! – воскликнул секретарь.

Рам Дасс развёл руками и почтительно улыбнулся. Он выступал в роли человека, хорошо знающего Сару, хотя видел её всего один раз.

– Эта девочка всех тварей любит, сахиб, – отвечал он. – Она не похожа на других детей. Я её вижу, когда она меня не видит. По ночам я часто пробираюсь по крыше, чтобы посмотреть, здорова ли она. Из своего окна я за ней слежу, когда она о том и не подозревает. Она залезает на стол и смотрит в окно на небо, словно небо ей что-то говорит. Воробьи слетаются на её зов. В своём одиночестве она приручила эту крысу. К ней за утешением приходит юная рабыня, что живёт в этом доме. Её тайком навещает маленькая девочка; а другая, постарше, её боготворит и готова слушать её рассказы часами. Всё это я видел, когда тайком пробирался к её окну. Но хозяйка этого дома – злая женщина, она обращается с девочкой как с парией, хотя та держится так, словно в её жилах течёт королевская кровь!

– Ты, как я погляжу, много знаешь об этой девочке, – заметил секретарь.

– Я знаю каждый день её жизни, – отвечал Рам Дасс. – Я знаю, когда она уходит и когда возвращается; её печаль и её скромные радости; холод и голод, которые её мучают. Я знаю, как она сидит по ночам над книгами; знаю, как её тайные друзья прокрадываются к ней и она веселеет, как веселеют дети даже в тисках нищеты, потому что она может поболтать с ними и втихомолку посмеяться. Если б она заболела, я бы узнал об этом и, если бы только это было возможно, тотчас пришёл ей на помощь.

– Ты уверен, что сюда, кроме неё, никто не заходит? А сама она не вернётся? Если она вдруг нас здесь застанет, она перепугается, и план Кэррисфорда-сахиба расстроится.

Рам Дасс неслышно подошёл к двери и встал возле неё.

– Сюда никто не подымается, сахиб, – сказал он. – Она ушла с корзиной и долго ещё не вернётся. Если я стану здесь, я услышу шаги, как только она начнёт подыматься с последней площадки.

Секретарь вынул из нагрудного кармана карандаш и блокнот.

– Смотри же, не пропусти, – распорядился он.

И начал медленно и беззвучно обходить жалкую каморку, что-то быстро записывая в блокноте.

Сначала он подошёл к узенькой кровати, пощупал рукой матрас и вскрикнул от удивления.

– Жёсткий, как камень! Нужно заменить его как-нибудь, когда её не будет дома. Придётся это сделать в другой день. Сегодня не успеть.

Он приподнял покрывало и взглянул на плоскую подушку.

– Покрывало выцветшее и старое, одеяло тонкое, простыни все в заплатах, – сказал он. – Каково ребёнку спать в такой постели? А ещё называют свой дом респектабельным! Камин, верно, целую вечность не топили, – прибавил он, взглянув на ржавую решётку.

– С тех пор как я здесь, – отвечал Рам Дасс, – не топили ни разу. Хозяйка здесь не из тех, кто думает о других.

Секретарь быстро писал в блокноте. Оторвал листок, спрятал его в нагрудный карман и поднял глаза.

– Странный мы выбрали путь, – сказал он. – Чей это план?

Рам Дасс склонил в знак извинения голову.

– Должен признать, что сначала он пришёл в голову мне, – сказал он, – хотя сперва это была всего лишь мечта. Я люблю эту девочку; оба мы одиноки. Она нередко фантазирует вслух, когда её навещают тайком друзья. Как-то вечером мне было грустно, я лежал возле раскрытого окна и прислушивался. Она говорила о том, какой уютной могла бы стать эта комната, если б её как следует обставить. Она словно видела всё, о чём говорила, и постепенно ободрилась и согрелась. Это была её фантазия, но на следующий день, когда сахиб плохо себя чувствовал и грустил, я рассказал ему об этом, чтобы его развлечь. Тогда это была просто мечта, но сахибу она понравилась. Он заинтересовался девочкой и стал меня расспрашивать. Ему приятно было слушать о том, что она делает. Наконец он начал с удовольствием размышлять о том, как превратить её фантазии в реальность.

– Ты думаешь, это можно сделать, пока она спит? – спросил секретарь. – А вдруг она проснётся?

Очевидно, план увлёк молодого секретаря не менее, чем мистера Кэррисфорда.

– Я могу ступать так, словно подошвы у меня из бархата, – отвечал Рам Дасс, – а дети, даже когда они несчастны, спят крепко. Я мог бы не один раз за ночь зайти в эту комнату – и она бы даже не пошевельнулась. Если кто-то будет подавать мне вещи в окно, я сделаю всё, пока она спит. А утром проснётся – и решит, что здесь побывал волшебник.

Он улыбнулся, словно сердце радостно забилось у него в груди; секретарь ответил ему улыбкой.

– Это будет походить на сказку из «Тысячи и одной ночи», – сказал он. – Такое мог придумать только тот, кто родился на Востоке. Тут нет ничего общего с лондонскими туманами.

Рам Дасс и секретарь вскоре удалились – к превеликой радости Мельхиседека, которому их тихие речи казались не очень понятными, а потому зловещими. Молодого секретаря всё занимало: камин, пол, шаткая скамеечка, столик, стены, которые он даже потрогал рукой. Обнаружив, что в стену кое-где вбиты гвозди, он явно обрадовался.

– На них можно будет что-то повесить, – сказал он Рам Дассу.

Тот загадочно улыбнулся.

– Вчера, пока её не было, – отвечал он, – я влез сюда, захватив с собой небольшие острые гвозди, которые входят в стену без молотка. Я их повсюду, где нужно, натыкал. Они готовы.

Наконец секретарь обвёл глазами комнату и спрятал блокнот в карман.

– Что ж, я, кажется, всё записал, – сказал он. – Можно идти. У Кэррисфорда-сахиба доброе сердце. Как жаль, что он не может найти пропавшую девочку!

– Если б он нашёл её, силы вернулись бы к нему, – заметил Рам Дасс. – Возможно, его Бог ещё поможет ему найти эту девочку.

Затем секретарь и Рам Дасс выскользнули в окно так же бесшумно, как проникли в него. Убедившись, что они ушли, Мельхиседек облегчённо вздохнул и, рискнув через несколько минут вылезти из норки, забегал по полу в надежде на то, что даже такие страшилы, как эти двое, могли принести несколько корочек и бросить одну-другую на пол.

Проходя мимо соседнего дома, Сара увидала, что Рам Дасс закрывает ставни в знакомую ей комнату.

«Давно я не была в приятной комнате, – подумалось ей. – Только смотрю на них в окно».

В комнате индийского джентльмена, как всегда, горел огонь, а сам он сидел перед камином, опустив голову на руку. Вид у него был грустный и задумчивый.

«Бедняжка! – подумала Сара. – Интересно, о чём он думает».

Вот о чём думал в эту минуту индийский джентльмен.

«Предположим… предположим… – проносилось у него в голове, – что Кармайклу удастся найти этих людей в Москве. Но ведь девочка, которую они забрали из пансиона мадам Паскаль в Париже, легко может оказаться не той, кого мы ищем. Что тогда?»

Войдя в школу, Сара встретила мисс Минчин, которая спустилась вниз, чтобы выбранить кухарку.

– Что это вы пропадали столько времени? – сказала она Саре. – Давно пора было вернуться.

– На улице так грязно и мокро, – отвечала Сара. – Мне было трудно идти, ботинки у меня худые и всё время скользят.

– Можете не оправдываться, – сказала мисс Минчин, – всё равно никто вам не поверит.

Сара прошла на кухню. Кухарку только что разбранили, и потому она была в отвратительном настроении. Она обрадовалась, что может на ком-то сорвать досаду: Сара явилась как раз вовремя.

– Наконец-то! – набросилась она на Сару. – Я думала, вы всю ночь прогуляете!

– Вот покупки, – сказала Сара, выкладывая их на стол.

Кухарка внимательно всё осмотрела, бормоча что-то про себя.

– Можно мне поесть? – спросила Сара слабым голосом.

– Чай давно уже отпили, – отрезала кухарка. – Нешто я буду вас поджидать?

Сара помолчала.

– Я сегодня не обедала, – тихо сказала она наконец.

Она говорила тихо, ибо боялась, как бы голос её не задрожал.

– В кладовке есть хлеб, – сказала кухарка. – В такой час нечего рассчитывать на что-нибудь другое.

Сара пошла в кладовую и нашла хлеб. Он был сухой и чёрствый. Кухарка до того разозлилась, что больше ничего ей не дала. Срывать зло на Саре было самое простое и безопасное дело. Сара с трудом поднялась по трём – таким длинным! – пролётам лестницы, ведущей на чердак. Когда Сара уставала за день, лестница казалась ей такой крутой и бесконечной! Ей чудилось, что сегодня она ни за что не дойдёт доверху. Несколько раз она останавливалась передохнуть. Дойдя до последней площадки, она с радостью увидела перед своей дверью полоску света. Значит, Эрменгарде удалось пробраться к ней! Это её немного утешило: присутствие толстушки Эрменгарды, закутанной в красную шаль, немного согреет её. Так неприятно входить в пустую комнату!

Да, Сара не ошиблась. Открыв дверь, она увидела Эрменгарду: та сидела на кровати, подобрав под себя для безопасности ноги. Она так и не смогла привыкнуть к Мельхиседеку и его семье, хотя следила за ними с неотступным вниманием. Однако, оставаясь одна на чердаке, Эрменгарда всегда устраивалась на кровати в ожидании, когда вернётся Сара. В этот вечер она ужасно перепугалась, потому что Мельхиседек вылез из норки и так и шнырял вокруг, а потом вдруг встал на задние лапки и, глядя на неё, принюхался. Эрменгарда только тихонько вскрикнула.

– Ах, Сара, до чего я рада, что ты вернулась! – воскликнула она. – Мельхи всё тут обнюхал. Я пыталась его уговорить, чтобы он вернулся в норку, но он – ни в какую! Ты знаешь, я к нему хорошо отношусь, только не люблю, когда он меня обнюхивает. А вдруг он на меня прыгнет, как ты думаешь?

– Не прыгнет, – отвечала Capa.

Эрменгарда пододвинулась поближе и взглянула на Сару.

– Ты, видно, очень устала, – сказала она. – Ты такая бледная.

– Да, я устала, – согласилась Сара, опускаясь на скамеечку. – А вот и Мельхиседек, бедняжка, – пришёл за своим ужином.

Мельхиседек и впрямь вылез из своей норки, словно заслышав её шаги. Сара не сомневалась, что он их узнаёт. Он смотрел на Сару с любовью и ждал, но Сара сунула руку в карман и вывернула его наизнанку, качая головой.

– Прости, Мельхиседек, – сказала она. – У меня ни крошки не осталось. Ступай домой и скажи жене, что мой карман пуст. Боюсь, что я про тебя забыла, потому что кухарка и мисс Минчин так на меня напустились!

Мельхиседек как будто понял её слова и покорно отправился восвояси.

– Сегодня я тебя, Эрми, не ждала, – сказала Сара.

Эрменгарда потуже закуталась в красную шаль.

– Мисс Амелия ушла к своей старой тётке и останется у неё ночевать, – объяснила Эрменгарда. – А кроме неё, никто к нам в спальни не заходит. Я могу здесь хоть до утра оставаться, если захочу.

И с грустью прибавила, кивнув на стол, стоявший под окном:

– Сара, папа прислал мне ещё книг. Вот они.

Сара вскочила и подбежала к столу. Схватив том, лежащий сверху, она стала быстро его просматривать.

– Ах, как чудесно! – воскликнула она. – «Французская революция» Карлайля![21] Я так хотела её почитать.

– А я не хотела, – сказала Эрменгарда. – Но если я её не прочитаю, папа рассердится. Он думает, я всё запомню, и будет со мной её обсуждать. Что мне делать?

Сара положила книгу и поглядела на Эрменгарду; от волнения щёки её вспыхнули.

– Послушай, – проговорила она, – если ты дашь мне ненадолго эти книги, я их прочитаю… и всё тебе потом расскажу… так расскажу, что ты всё запомнишь.

– Правда?! – вскричала Эрменгарда. – Ты думаешь, тебе это удастся?

– Конечно, – ответила Сара. – Малыши помнят всё, что я им рассказываю.

– Сара, – сказала Эрменгарда, и лицо её озарилось надеждой, – если ты это сделаешь, я… я тебе что угодно отдам.

– Мне ничего не нужно, – сказала Сара. – Мне нужны только твои книги. Твои книги!

Глаза её широко раскрылись, грудь вздымалась.

– Так возьми их, – сказала Эрменгарда. – Я бы рада была их читать, но не могу. Я глупая, а папа – умный, ему хочется, чтобы я поумнела.

Сара раскрывала одну книгу за другой.

– А что ты скажешь отцу? – спросила она с сомнением.

– Ничего не скажу, – отвечала Эрменгарда. – Пусть думает, что я их прочитала.

Сара положила книгу и медленно покачала головой.

– Это будет похоже на ложь, – сказала она. – А лгать, ты ведь знаешь, нехорошо и к тому же это так низко! – И она задумчиво прибавила: – Иногда я думаю: я могу совершить злой поступок, приду вдруг в ярость, когда мисс Минчин меня обидит, и убью её… но сделать что-то низкое я не смогу… А почему бы тебе не сказать отцу, что книги прочла я?

– Он хочет, чтобы я их читала, – отвечала Эрменгарда, несколько растерявшись от такого неожиданного поворота.

– Он хочет, чтобы ты знала, что в них, – сказала Сара. – И если я тебе их расскажу так, что ты всё легко запомнишь, он, по-моему, обрадуется.

– Он обрадуется, если я хоть что-то выучу, а как я это сделаю – не важно, – с грустью отвечала Эрменгарда. – Ты бы на его месте тоже обрадовалась.

– Ты же не виновата, что… – начала Сара, но тут же опомнилась и остановилась. Она чуть было не сказала: «Ты же не виновата, что ты такая глупая».

– Что? – переспросила Эрменгарда.

– …что тебе трудно учиться, – сказала Сара. – Тебе ученье не даётся, а мне даётся легко – вот и всё.

Она всегда относилась к Эрменгарде с нежностью и старалась, чтобы та не очень замечала разницу между ними. Сара посмотрела на её круглое лицо, и в голову ей пришла неожиданная мысль, мудрая не по годам.

– Знаешь, – сказала она, – может быть, хорошие способности ещё не всё. Гораздо важнее быть доброй. Если бы мисс Минчин знала всё-всё на свете, но оставалась бы такой же, как сейчас, она всё равно вызывала бы отвращение и всеобщую ненависть. Умные люди часто делали много зла. Скажем, Робеспьер…

Она остановилась и поглядела на Эрменгарду, на лице которой появилось какое-то растерянное выражение.

– Разве ты не помнишь? – спросила Сара. – Я тебе недавно о нём рассказывала. Ты забыла?..

– Знаешь, я не всё про него помню, – призналась Эрменгарда.

– Погоди минутку, – сказала Сара, – я только переоденусь, а то я вся промокла. А потом завернусь в покрывало и всё тебе опять расскажу.

Она сняла с себя шляпку и жакет и повесила их на гвоздь в стене, стащила мокрые башмаки и нашла старые туфли. А потом прыгнула на кровать и, завернувшись в покрывало, уселась, обхватив руками колени.

– Ну, слушай, – сказала она.

И она стала рассказывать о кровавых событиях Французской революции, да так живо, что глаза у Эрменгарды округлились от страха, а сердце учащённо забилось. Несмотря на свой ужас, она слушала Сару с восторгом; теперь уж она никогда не забудет, кем был Робеспьер или принцесса Ламбаль.

– Знаешь, они насадили её голову на пику и плясали вокруг неё! – воскликнула Сара. – У неё были чудесные светлые волосы, такие длинные и пышные. Когда я о ней думаю, я никогда не вижу её живой, а всегда вижу её голову с развевающимися волосами на пике, а вокруг пляшут и кричат эти ужасные люди!

Девочки решили рассказать о своём плане мистеру Сент-Джону, а пока пусть книги останутся на чердаке.

– Ну а теперь рассказывай, – сказала Сара. – Как у тебя идёт французский?

– Гораздо лучше с тех пор, как ты мне объяснила спряжение. На следующее утро я так хорошо отвечала, что мисс Минчин даже удивилась.

Сара рассмеялась и крепче обхватила руками колени.

– Она и на Лотти дивится – как это она не делает ошибок в арифметике, – сказала Сара. – А дело в том, что она приходит ко мне, и я ей помогаю.

Сара окинула свою унылую комнату взглядом.

– А знаешь, мой чердак мог бы быть очень уютным, – воскликнула она со смехом, – если б только не был таким безобразным! Здесь хорошо мечтается.

Сказать по правде, Эрменгарда ничего не знала о том, как тяжко живётся теперь Саре; ей не хватало воображения, чтобы представить это самой. В те редкие вечера, когда ей удавалось пробраться к Саре, она с восторгом слушала её рассказы и сказки, а об остальном и не задумывалась. Эти встречи казались Эрменгарде настоящими приключениями; и хотя иногда Сара бывала бледна и, несомненно, очень похудела, гордость не позволяла ей жаловаться. Она никогда не признавалась, что порой, как это было сегодня, её мучит голод. Сара быстро росла; много ходила и бегала; даже если б она ела хорошо и регулярно, у неё всё равно был бы завидный аппетит, теперь же ей приходилось довольствоваться скудной и безвкусной едой, которую давала ей кухарка, когда той заблагорассудится. Сара уже привыкла к тому, что у неё вечно сосёт под ложечкой от голода.

«Должно быть, солдаты чувствуют себя так же во время долгого и утомительного перехода», – нередко говорила она себе. Ей нравилось думать о «долгом и утомительном переходе». Она чувствовала себя чуть ли не солдатом.

А ещё ей нравилось чувствовать себя хозяйкой у себя на чердаке.

«Если б я жила в замке, – думала она, – а Эрменгарда была бы владелицей другого замка, она приехала бы ко мне в гости с развевающимися знамёнами. Заслышав звуки рога у подъёмного моста, я бы спустилась ей навстречу, велела бы приготовить в зале роскошное угощение и пригласила бы музыкантов, чтобы развлечь её музыкой и пением. Когда она приходит ко мне на чердак, я не могу задать ей пира, я могу только рассказывать ей занятные истории и скрывать свои неприятности. Так, верно, поступали бедные владелицы замков, когда их земли были истощены войной и грабежами».

Гордая и мужественная владелица замка, Сара щедро дарила единственное, чем обладала, – свои мечты и фантазии, которые были ей радостью и утешением.

Они сидели друг против друга на кровати; Эрменгарда и не подозревала, что Сара страшно устала и боится, что, оставшись одна, не сможет заснуть от голода. Саре казалось, что никогда раньше ей так не хотелось есть.

– Как бы я хотела быть такой же тоненькой, как ты, Сара, – вдруг сказала Эрменгарда. – По-моему, ты ещё похудела за последнее время. Глаза у тебя теперь стали такие огромные. Посмотри, какой у тебя острый локоть!

Сара одёрнула поднявшийся рукав.

– Я всегда была худой, – бодро сказала она, – а глаза у меня всегда были большие, да к тому же зелёные.

– Мне твои глаза нравятся, они такие необычные, – призналась Эрменгарда, глядя на подругу с любовью и восхищением. – Они как будто всегда смотрят вдаль. Мне они ужасно нравятся. Мне ужасно нравится, что они у тебя зелёные, хотя они почти всегда кажутся чёрными.

– У меня глаза кошачьи, – сказала Сара со смехом, – но в темноте я не вижу. Я пробовала, но у меня ничего не вышло. А жаль!

В эту минуту возле слухового окна мелькнула какая-то тень, но ни Сара, ни Эрменгарда её не заметили. Если б они обернулись и взглянули в окно, они бы удивились, увидев, что в комнату осторожно заглянуло тёмное лицо, – заглянуло и тотчас бесшумно исчезло. Впрочем, не вовсе бесшумно. Сара, у которой был острый слух, вдруг повернула голову и посмотрела на крышу.

– Что это? – сказала она. – На Мельхиседека не похоже, коготков не слышно.

– О чём ты? – удивилась Эрменгарда.

– Ты ничего не слышала? – спросила Сара.

– Н‐нет… А ты слышала?

– Может быть, я ошиблась, – сказала Сара, – но мне послышался какой-то шум на крыше, словно по ней что-то тихо волокли.

– Что бы это могло быть? – сказала Эрменгарда. – Уж не воры ли?

– Нет, – бодро произнесла Сара. – Здесь нечего красть…

Но она не успела договорить. Теперь обе услышали шум, только не на крыше, а на лестнице внизу. Оттуда доносился разгневанный голос мисс Минчин. Сара спрыгнула с кровати и задула свечу.

– Она Бекки ругает, – прошептала она в темноте. – До слёз её довела.

– А вдруг она сюда придёт? – в ужасе шепнула Эрменгарда.

– Не придёт. Она думает, что я сплю. Не шевелись.

Мисс Минчин очень редко поднималась по лестнице до самого верха. Сара помнила только один такой случай. Но теперь мисс Минчин пришла в такую ярость, что шла наверх, преследуя бедную Бекки.

– Наглая, бессовестная девчонка! – кричала она. – Кухарка мне сказала, что это уже не в первый раз!

– Это не я, сударыня, – с плачем оправдывалась Бекки. – Я очень была голодна, но только я этого не делала!

– Тюрьма по тебе плачет, – говорила мисс Минчин. – Это же воровство! Нет, вы только подумайте, полпирога утащить!

– Это не я, – рыдала Бекки. – Я бы целый пирог могла съесть, но только я его пальцем не трогала.

Мисс Минчин задыхалась – от гнева и оттого, что ей пришлось подняться по лестнице. Пирог был с мясом, и она собиралась поужинать им в одиночку. Раздался звук пощёчины.

– Это тебе, чтоб не лгала, – произнесла мисс Минчин. – А теперь убирайся к себе!

Сара и Эрменгарда слышали, что мисс Минчин ударила Бекки, а потом они услыхали, как Бекки, шаркая стоптанными башмаками, побежала к себе на чердак. Они слышали, как захлопнулась её дверь, как она упала ничком на кровать. Слышно было, как она плачет в подушку.

– Я бы два пирога могла съесть, только не трогала я его… не трогала. Кухарка скормила его своему полицейскому.

Сара стояла в темноте посреди комнаты. Стиснув зубы, она сжимала и разжимала пальцы. Ей так и хотелось выбежать из комнаты, но она не смела пошевелиться – пусть мисс Минчин спустится вниз и всё успокоится.

– Какая она злая, какая жестокая! – не выдержала Сара. – Кухарка всё, что хочет, берёт, а потом сваливает на Бекки. Но это неправда, неправда! Бекки иногда бывает такая голодная, что ест корки из мусорного ведра!

Закрыв лицо руками, Сара разразилась рыданиями. Эрменгарда пришла в ужас. Такого она никогда не видела! Сара… плачет! Мужественная Сара! Это было что-то до того неожиданное, до того непонятное доброй, но недалёкой Эрменгарде. Неужели… неужели… Тут в её душу закралось неожиданное опасение. В темноте она слезла с кровати и ощупью добралась до стола, на котором стояла свеча. Запалив свечу, Эрменгарда нагнулась и вгляделась в Сару. Опасение превратилось в ужасающую уверенность.

– Сара, – спросила Эрменгарда робко и чуть ли не с ужасом в голосе, – ты… ты мне никогда не говорила… я не хочу быть назойливой, но… ты иногда бываешь голодна?

Это была последняя капля. Больше Сара не могла притворяться. Она отняла руки от лица.

– Да, – отвечала она со страстью. – Да, бываю! Вот сейчас я так голодна, что готова тебя съесть. А когда я слышу бедную Бекки, мне становится ещё хуже. Ведь ей ещё больше, чем мне, есть хочется.

Эрменгарда открыла рот от ужаса.

– А я-то, – произнесла она горестно, – я-то и не подозревала!

– Я не хотела, чтобы ты знала, – сказала Сара. – Я бы тогда была словно уличная попрошайка. Я знаю, что похожа на уличную попрошайку.

– Вовсе нет! – закричала Эрменгарда. – Вовсе нет! Конечно, платье у тебя немного странное, но на уличную попрошайку ты совсем не похожа. У тебя лицо совершенно другое.

– Мне один маленький мальчик подал однажды монетку, – сказала Сара и невольно засмеялась. – Вот она. – И девочка вытащила тонкую ленточку, которая висела у неё на шее. – Он бы мне её не подал, если бы не решил, что я в ней нуждаюсь. Значит, у меня такой вид!

Монетка словно утешила их. Они немного посмеялись, хотя у обеих в глазах стояли слёзы.

– А что это за мальчик? – спросила Эрменгарда, глядя на монетку, словно это был не обыкновенный шестипенсовик, а что-то совершенно поразительное.

– Милый такой малыш, он как раз шёл в гости, – сказала Сара. – Он из Большой семьи, знаешь, такой маленький с толстыми ножками, – я его ещё Гаем Клэренсом зову. У него, верно, в детской было полным-полно рождественских подарков, корзин с пирогами и всяких вкусностей, а у меня ничего не было, и он это понял.

При этих словах Эрменгарда вдруг подскочила на месте. В её встревоженном сознании всплыла какая-то мысль.

– Ах, Сара! – вдохновенно вскричала она. – Как глупо, что я об этом не подумала!

– О чём?

– Нет, это чудесно! – отвечала Эрменгарда с волнением. – Как раз сегодня тётушка прислала мне посылку. В ней столько всего вкусного! Я ещё ничего не трогала, я за обедом пудинга переела и так волновалась из-за этих книг. – Она торопилась всё сказать побыстрее и едва договаривала слова. – Там сладкий пирог, пирожки с мясом, булочки, тартинки[22], апельсины, а ещё смородинная настойка, инжир и шоколад. Я тихонько сбегаю в свою комнату и вмиг всё принесу.

Сара чуть не потеряла сознание. Когда от голода кружится голова, даже простое упоминание о пище производит такое странное действие. Она схватила Эрменгарду за руку.

– Ты думаешь… тебе удастся? – вскричала она.

– Конечно, – отвечала Эрменгарда.

Она подбежала к двери… осторожно приоткрыла её… высунула голову и прислушалась.

– Свет потушен, – сказала она, подходя к Саре. – Все спят. Я пойду тихо-тихо, никто не услышит.

Это было так замечательно, что они обнялись, – глаза у Сары заблестели.

– Эрми! – воскликнула она. – Давай представим себе, что у нас званый вечер! А… ты пригласишь узницу из соседней камеры?

– Да! Да! Давай постучим сейчас же в стену. Тюремщик не услышит.

Сара подошла к стене. Бекки всё ещё тихо плакала у себя в комнатке. Сара постучала в стену четыре раза.

– Это значит, – пояснила она, – «Иди ко мне через тайный проход под стеной. Мне нужно тебе кое-что сказать».

Бекки стукнула в ответ пять раз.

– Идёт, – сказала Сара.

Через секунду дверь отворилась, и Бекки вошла в комнату. Глаза у неё были заплаканы, чепчик сбился набок. Увидев Эрменгарду, она растерялась и принялась тереть лицо фартуком.

– Не бойся меня, Бекки! – воскликнула Эрменгарда.

– Мисс Эрменгарда приглашает тебя на вечер, – сказала Сара. – Она сейчас принесёт сюда кое-что очень приятное.

Бекки так разволновалась, что чепец чуть не свалился у неё с головы.

– Это съестное, мисс? – спросила она. – Приятное на вкус?

– Да, – отвечала Сара, – и мы представим себе, что у нас званый вечер.

– Еды будет вволю, – вставила Эрменгарда. – Я сию минуту вернусь!

Она так заторопилась, что, выбегая из комнаты, уронила свою красную шаль. Никто этого не заметил. Бекки не помнила себя от радости.

– Ax, мисс! Мисс! – шептала она. – Я знаю, это вы попросили её пригласить меня. Я… я прямо заплачу сейчас.

Она подошла к Саре и остановилась, глядя на неё с обожанием.

В глазах у Сары вспыхнул знакомый огонёк – воображение заработало. Чёрная ночь за окном, чердак, и холод, и грязь на улицах, по которым она только что брела, воспоминание о маленькой попрошайке с голодными глазами – всё вдруг преобразилось словно по волшебству. Это было так чудесно, так весело! Она даже вскрикнула от радости.

– Когда доходишь до самого края, – сказала она, – тебя всегда что-то спасает в последнюю минуту. Словно какое-то волшебство. Я должна это запомнить. Самое плохое никогда не случается!

Она весело тряхнула Бекки.

– Ну хватит, не плачь, – сказала она. – Надо поскорее накрыть на стол.

– Накрыть на стол, мисс? – спросила Бекки, оглядываясь. – А что на него постелить?

Сара обвела глазами чердак.

– Да вроде бы нечего, – сказала она, усмехаясь.

И вдруг увидала на полу красную шаль Эрменгарды.

– Ах нет, шалью! – вскричала она. – Я знаю, Эрменгарда не рассердится. Это будет такая чудесная красная скатерть!

Они выдвинули старый стол на середину комнаты и накрыли его шалью. Красный цвет – такой тёплый и нарядный. Комната словно ожила.

– Вот бы ещё красный ковёр на пол! – воскликнула Сара. – Давай представим себе, что он лежит здесь.

И она окинула голые доски пола восторженным взглядом. Ковёр уже лежал на полу.

– Какой он толстый и мягкий! – сказала Сара и тихонько засмеялась знакомым Бекки смехом. Она подняла ногу и осторожно попробовала что-то, лежащее на полу.

– Да, мисс, – отвечала Бекки сосредоточенно и серьёзно. Она всегда относилась серьёзно к Сариным фантазиям.

– Что же ещё? – сказала Сара, останавливаясь и закрывая глаза руками. – Если я подумаю и подожду, что-нибудь придёт мне в голову. – И призывно шепнула: – Волшебство мне подскажет.

Сара любила фантазировать и была уверена, что мысли только и ждут, чтобы их «позвали» (так она это называла). Бекки не раз видела, как она стоит и ждёт, закрыв глаза руками, а потом вдруг отнимет руки и поглядит на неё просветлённым смеющимся взглядом.

Так случилось и сейчас.

– Есть! – воскликнула Сара. – Вот оно! Знаю! Надо поискать в старом сундуке, что остался у меня от тех лет, когда я была принцессой.

Она бросилась в угол и опустилась на колени. Когда-то сундук поставили на чердак – не для Сары, а просто потому, что внизу для него не было места. В сундуке хранилась всякая рухлядь. Впрочем, Сара не сомневалась: что-нибудь она там найдёт! Воображение никогда её не подводило.

В уголке сундука лежал небольшой свёрток, такой скромный с виду, что никто не обращал на него внимания; Сара его сохранила. В свёртке была дюжина носовых платков. Сара с радостью схватила их и подбежала к столу. Что-то чуть слышно приговаривая, она разложила их на красной скатерти так, чтобы они легли кружевной обшивкой к краю стола, и пригладила ладошкой. Воображение продолжало свою работу.

– Это тарелки, – говорила Сара. – Они золотые. А это роскошно расшитые салфетки. Их вышивали монахини в испанских монастырях.

– Неужели, мисс? – прошептала, воспаряя, Бекки.

– Нужно только себе всё представить. Если хорошенько представить, то всё и увидишь!

– Понимаю, мисс, – сказала Бекки.

Сара отошла к сундуку, а Бекки попыталась осуществить это предложение. Ей так хотелось увидеть всё, о чём говорила Сара!

Случайно оглянувшись, Сара с изумлением посмотрела на Бекки. Та стояла возле стола и строила, зажмурившись, какие-то странные гримасы. Руки её были опущены и плотно прижаты к бокам. Казалось, она пытается поднять огромную тяжесть.

– Что с тобой, Бекки? – воскликнула Сара. – Что ты делаешь?

Бекки вздрогнула и открыла глаза.

– Я… старалась… «переставить», мисс, – отвечала она застенчиво. – Я хотела всё увидеть, как вы. И уже почти увидала. – И она с надеждой улыбнулась. – Только на это надо много силы.

– Должно быть, это с непривычки, – утешила её Сара. – А попрактикуешься, будет легко. Вот увидишь! А пока я буду просто тебе всё описывать. Вот смотри!

И она подняла старую, украшенную цветами шляпу, которую выудила с самого дна сундука.

– Вот цветы, чтобы украсить стол, – сказала Сара и оторвала со шляпы гирлянду цветов. – Чувствуешь, как они пахнут? Дай-ка мне кружку с умывальника, Бекки. И захвати мыльницу – мы её поставим посредине.

Бекки почтительно подала ей кружку и мыльницу.

– А что это будет, мисс? – спросила она. – Кажись, они из глины… только я знаю, что это не так.

– Это резной кувшин, – отвечала Сара, обвивая гирляндой кружку. – А это, – и она с нежностью склонилась над мыльницей и положила в неё несколько роз, – это чаша из чистейшего алебастра, украшенная драгоценными камнями.

Она легонько касалась вещей руками – на губах у неё играла счастливая улыбка; казалось, она говорит как во сне.

– Ох, до чего красиво! – прошептала Бекки.

– Надо ещё что-нибудь для конфет, – задумчиво проговорила Сара. – A‐а, знаю! – И она снова подбежала к сундуку. – Вспомнила! Я видела там кое-что…

Это был всего лишь моток шерсти, завёрнутый в тонкую красную с белыми полосами бумагу. Сара вмиг свернула из бумаги тарелочки для конфет и поставила их на стол вместе с подсвечником, обвитым оставшимися цветами.

Потом отступила на шаг и окинула стол взглядом. В её глазах это был уже не старый стол, накрытый красной шалью, на котором была разложена всякая рухлядь из старого сундука, а нечто совсем иное, нечто чудесное. Бекки, полюбовавшись на украшения, сказала, обводя чердак взволнованным взглядом:

– Здесь всё ещё Бастилия, мисс, или… или уже что-то другое?

– Конечно другое! – ответила Сара. – Совсем, совсем другое! Теперь это пиршественная зала.

– Ах, батюшки! – охнула Бекки. – Шерстяная зала!

И с ещё большим изумлением оглядела окружающее её великолепие.

– Пиршественная зала, – поправила её Сара. – Большая такая комната, где устраивают пиры. В ней сводчатый потолок, и галерея для музыкантов, и огромный камин, в котором пылают дубовые поленья. Её ярко освещают восковые свечи – они сияют повсюду.

– Ах, батюшки, мисс Capa! – снова воскликнула Бекки.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату с тяжёлой корзиной в руках вошла Эрменгарда. При виде накрытого красной скатертью стола, украшенного цветами и белыми салфетками, она радостно вскрикнула. Войти с тёмной лестницы в такую комнату было очень приятно. Это было просто великолепно!

– Ах, Сара! – вскричала Эрменгарда. – Ты самая умная из всех девочек, которых я знаю!

– Правда красиво? – откликнулась Сара. – Эти вещи я взяла из своего сундука. Это мне волшебство подсказало, где искать.

– Погодите, мисс Эрменгарда, – воскликнула Бекки, – пусть она вам расскажет, что это такое. Ведь это не просто так… ах, мисс, – и она повернулась к Саре, – скажите!

И Сара рассказала, да так, что Эрменгарда всё увидела: и золотые тарелки… и зал со сводами… и пылающие в камине поленья… и сияющие свечи. А потом из корзинки появились пироги с глазурью, фрукты, конфеты и смородинная настойка. Пир обещал быть на славу!

– Это настоящий званый ужин! – воскликнула Эрменгарда.

– Королевский! – прошептала Бекки.

Вдруг Эрменгарду осенило.

– А знаешь что, Сара, – сказала она. – Представь себе, что ты принцесса и задаёшь нам пир.

– Нет, это ты задаёшь нам пир, – возразила Сара, – и принцессой должна быть ты, а мы будем твоими фрейлинами.

– Я не сумею, – не соглашалась Эрменгарда, – и потом, я такая толстая. Нет, принцессой должна быть ты.

– Ну хорошо, если ты так хочешь, – уступила Сара.

Внезапно ей в голову пришла какая-то мысль – она подбежала к камину.

– Здесь столько бумаги и всякого хлама! – воскликнула она. – Если его поджечь, он вспыхнет и погорит хоть несколько минут. А мы представим себе, что в нём всё время горит настоящий огонь.

Она чиркнула спичкой и подожгла бумагу – яркое пламя осветило всю комнату.

– Когда он потухнет, – сказала Сара, – нам уже будет всё равно, настоящий он или нет.

Она стояла, освещённая пляшущими языками пламени, и улыбалась.

– Правда, всё совсем как настоящее? – произнесла она наконец. – А теперь можно начинать.

Сара двинулась к столу, величественным жестом пригласив Эрменгарду и Бекки следовать за ней. Видение полностью овладело ею.

– Прекрасные дамы, прошу вас занять места, – говорила она счастливым мечтательным голосом. – Отправляясь в дальнюю дорогу, король, мой достопочтенный родитель, наказал мне пригласить вас на ужин. – Она повернула голову и глянула в угол комнаты. – Сюда, музыканты! Играйте на своих виолах и трубах! У принцесс, – торопливо пояснила она Эрменгарде и Бекки, – на пирах всегда играли музыканты. Представьте себе, что в том углу – галерея для музыкантов. Что ж, начнём!

Но только принцесса и фрейлины взяли по куску пирога и собрались поднести их ко рту, как вдруг вскочили, прислушались и побледнели.

Кто-то поднимался по лестнице. Нет, им это не пригрезилось! Они узнали тяжёлую гневную поступь и поняли, что это конец.

– Это… хозяйка! – задыхаясь, прошептала Бекки и уронила на пол кусок пирога.

– Да, – поразилась Сара. Глаза её широко открылись – такие огромные на маленьком бледном личике. – Она узнала про нас!

Одним ударом руки мисс Минчин распахнула дверь. Она тоже была бледна – только от ярости. Она окинула взглядом испуганные лица девочек, пиршественный стол и догоравшую в камине бумагу.

– Я подозревала, что здесь что-то творится, – вскричала она, – но такой дерзости я не ожидала. Лавиния была права!

Значит, это Лавиния догадалась об их тайне и выдала их. Мисс Минчин шагнула к Бекки и отвесила ей вторую пощёчину.

– Наглая девчонка! – прошептала она. – Чтобы утром тебя здесь не было!

Сара не двигалась, лишь ещё больше побледнела; глаза у неё ещё больше расширились. Эрменгарда разразилась слезами.

– Ах, не прогоняйте её, – всхлипывала она. – Это мне тётушка прислала корзинку. Мы… просто… устроили ужин.

– Вижу, – отвечала мисс Минчин уничтожающе. – А во главе стола, конечно, сидела принцесса Сара. – Обернувшись к Саре, она гневно воскликнула: – Это всё ваша затея, я знаю! Эрменгарде такое и в голову бы не пришло. И вы же, конечно, украсили стол… этим хламом. – И, топнув ногой, приказала Бекки: – Ступай к себе в комнату!

Бекки, закрыв лицо фартуком, скользнула в дверь, сотрясаясь от рыданий.

Мисс Минчин снова обернулась к Саре:

– А вами я займусь завтра. Вы у меня завтра останетесь без завтрака, без обеда и без ужина!

– Я и сегодня не обедала и не ужинала, – слабо возразила Сара.

– Тем лучше! В другой раз будете вести себя прилично. Что вы стоите? Сложите всё в корзинку.

И мисс Минчин принялась сама бросать всё в корзинку. Вдруг она заметила новые книги, присланные Эрменгарде.

– Эрменгарда, как вы могли принести свои чудесные новые книжки на этот грязный чердак?! Заберите их и отправляйтесь в постель. Вы останетесь завтра в постели весь день, а я напишу вашему отцу. Что бы он сказал, если бы знал, где вы провели сегодняшний вечер?

Заметив серьёзный, сосредоточенный взгляд Сары, она снова гневно обернулась к ней:

– О чём это вы задумались? Почему вы на меня так смотрите?

– Я думала, – ответила Сара, как когда-то в памятный день в классной комнате.

– О чём это вы думали?

Это и вправду походило на давнюю сцену в классной. Сара и теперь говорила не дерзко, а спокойно и грустно.

– Я думала о том, – проговорила она тихо, – что бы сказал мой папа, если бы знал, где я была сегодня вечером.

Мисс Минчин снова пришла в ярость и снова не стала себя сдерживать. Она бросилась к Саре и, схватив её за плечи, изо всех сил тряхнула.

– Дерзкая, непослушная девчонка! – вскричала она. – Да как вы смеете?! Как вы смеете?!

Она схватила книги, смела со стола в корзину остатки великолепного угощения, сунула корзину Эрменгарде и вытолкнула её за дверь.

– А теперь можете думать, сколько вам будет угодно, – сказала она. – Сию же минуту в постель!

И она захлопнула дверь за собой и за бедной спотыкающейся Эрменгардой. Сара осталась одна.

Прекрасный сон кончился. В камине погасла последняя искра, остался один лишь пепел; стол опустел; золотые тарелки и роскошно вышитые салфетки и гирлянды снова стали старым хламом и рассыпались по полу; музыканты исчезли, виолы и трубы смолкли. Лишь Эмили сидела, глядя прямо перед собой. Сара подошла и подняла её дрожащими руками.

– От званого ужина ничего не осталось, Эмили, – сказала она. – Гости ушли, и принцессы уж больше нет. Остались лишь узники в Бастилии.

Она села и закрыла лицо руками. Не знаю, что бы случилось, если бы она в тот миг глянула в окно. Возможно, эта глава кончилась бы совсем по-другому. Взгляни она в окно, она бы очень удивилась. Она увидела бы то самое тёмное лицо, которое заглядывало в комнату раньше, когда она говорила с Эрменгардой.

Но Сара не поднимала глаз. Долго сидела она, обхватив руками голову. Она всегда так сидела, когда ей было худо. А потом встала и медленно подошла к постели.

– Ничего хорошего я больше не увижу… пока не засну, – сказала она. – Даже и пытаться нечего. Может, если засну, увижу во сне что-нибудь.

Она вдруг почувствовала такую слабость – должно быть, от голода, – что в изнеможении опустилась на кровать.

– Вот если бы в камине горел яркий огонь и язычки пламени так и плясали, – прошептала она, – а перед камином стояло удобное кресло… а возле него – столик с горячим… горячим ужином. А ещё… – и она натянула на себя жиденькое одеяло, – постель была бы такая мягкая… с пушистыми одеялами и большими пуховыми подушками. Вот если бы… если бы…

Тут её окончательно сморила усталость, глаза у неё закрылись, и она уснула.

Сара не знала, как долго она спала. Но за день она так устала, что сон её был крепок. Ничто не могло его нарушить; вздумай даже Мельхиседек выйти из норы со всеми своими чадами и домочадцами и устроить на полу гонки и шумные игры, она бы всё равно не открыла глаз.

Проснулась она внезапно. Она не знала, что её разбудило; что-то щёлкнуло, хотя она этого и не слышала. Это щёлкнуло окно, захлопнувшееся за быстрой фигурой в белом, которая выскользнула на крышу и притаилась тут же на черепицах, откуда можно было незаметно наблюдать за всем, что происходит на чердаке.

Сара полежала с закрытыми глазами. Просыпаться не хотелось, к тому же лежать в постели было так тепло и уютно. Она даже решила, что ей это снится. Так тепло и уютно бывает только во сне.

– Какой чудесный сон! – прошептала она. – Мне так тепло… Я… не хочу… просыпаться.

Конечно, это был сон. Ей казалось, что она лежит под тёплыми, мягкими одеялами, которые так нежно её укрывают. Она выпростала руку и потрогала одеяло: ей почудилось, что оно атласное, на гагачьем пуху. Нет, не надо просыпаться – надо лежать тихо-тихо, пусть этот дивный сон не кончается.

Но нет, она не могла спать… даже зажмурив глаза, не могла… Что-то её будило; что-то в комнате. Свет… и какой-то звук… звук весело трещащего огня!

– Ах, я просыпаюсь, – жалобно шепнула Сара. – Теперь уже ничего не поделаешь!

Помимо воли она открыла глаза. И широко улыбнулась: такого на чердаке никогда не было, да и быть не могло!

– Ах нет, я всё ещё сплю, – прошептала Сара, приподнимаясь на локте и оглядываясь кругом. – Я просто вижу сон.

Конечно, это сон: наяву такого быть не может, просто не может!

Вы спрашиваете, почему она не сомневалась, что всё ещё спит? Вот послушайте, что она увидела. Яркий огонь полыхал в камине; над огнём кипел и плевался небольшой медный чайник; на полу лежал пушистый пунцовый ковёр; перед камином был разложен шезлонг с подушками; рядом с ним стоял небольшой складной стол, покрытый белой салфеткой, а на нём были расставлены небольшие блюда под крышками, чашка с блюдцем и чайник для заварки. На кровати лежали новые тёплые пледы и одеяло; а в ногах – стёганый шёлковый халатик, стёганые туфли и книги. Комната стала такой, какой не раз в мечтах представляла её себе Сара. Комнату заливал тёплый свет – на столе горела яркая лампа под розовым абажуром.

Сара приподнялась и села – у неё перехватило дыхание.

– Сон… не исчезает, – проговорила она с волнением. – Ах, никогда ещё я не видела такого сна!

Она боялась пошевелиться; наконец решилась, откинула одеяло и с блаженной улыбкой опустила ноги на пол.

– Мне снится… что я встаю с постели, – проговорила она, прислушиваясь к собственному голосу.

Она встала и медленно повернулась в одну сторону, потом в другую, разглядывая всё это великолепие.

– Мне снится, что всё это наяву. Мне снится… что это правда. Комната заколдована… или это я заколдована? Мне только кажется, что я всё это вижу.

Она говорила всё быстрее.

– Пусть мне подольше всё это кажется! – вскричала она. – Мне всё равно! Всё равно!

Сара постояла ещё немного, затаив дыхание, а потом воскликнула:

– Нет, это неправда! Это не может быть правдой! Но, Боже, как это похоже на правду!

Её привлёк огонь, пылающий в камине; она опустилась на колени и поднесла к нему руки – но тут же отдёрнула их.

– Если б огонь мне снился, – сказала она, – он бы не жёгся!

Вскочив с колен, она дотронулась до стола, до блюд, до ковра; подошла к кровати и потрогала одеяла. Взяла в руки мягкий стёганый халатик и вдруг прижала его к груди, а потом приложила к щеке.

– Он тёплый! Он мягкий! – сказала она со слезами. – Он настоящий. Да, это правда!

Она набросила халат на плечи и сунула ноги в туфли.

– Туфли тоже настоящие. Здесь всё настоящее! – вскричала она. – Это не сон! Не сон!

Она бросилась к книгам и открыла ту, что лежала сверху. На форзаце было что-то написано – всего несколько слов: «Девочке на чердаке. От друга».

Прочитав эти слова, она уронила голову на книгу и расплакалась.

«Я не знаю, кто это, – проносилось у неё в голове, – но кто-то обо мне думает. У меня есть друг».

Она взяла свечу и на цыпочках вошла в комнату Бекки. Встав у её постели, она громко, насколько хватало смелости, прошептала:

– Бекки! Бекки! Проснись!

Бекки проснулась – и в ужасе вскочила; на её щеках ещё виднелись следы слёз. Каково же было её удивление, когда она вдруг увидела Сару в роскошном стёганом халате из пунцового шёлка! Принцесса Сара, совсем такая, какой она её помнила, стояла, сияя радостью, возле её постели со свечой в руке.

– Пойдём ко мне, Бекки, – позвала она. – Пойдём скорее!

Бекки была до того перепугана, что не могла ни слова сказать. Она просто встала и безмолвно последовала за Сарой. Глаза и рот у неё были широко раскрыты.

Переступив через порог, Сара неслышно притворила дверь и ввела Бекки в такую тёплую, ярко освещённую и хорошо обставленную комнату, что у неё закружилась голова.

– Это всё настоящее! Всё до единого! – воскликнула Сара. – Я все эти вещи перетрогала! Они такие же настоящие, как мы с тобой. Это Волшебство, Бекки! Пока мы спали, оно здесь работало! То самое Волшебство, которое не допустит, чтобы случилось самое плохое!

Если вам это удастся, постарайтесь сами представить себе, как прошла остальная часть ночи. Как Сара и Бекки сидели у камина, в котором прыгали и плясали языки пламени; как они заглянули под крышки и нашли на блюдах сэндвичи, подсушенный хлеб и булки, а в миске – густой горячий душистый суп, которым одним можно было наесться. Чай для Бекки налили в кружку с умывальника, и он был до того душистый и вкусный, что незачем было представлять себе, что это не чай, а что-то другое. Теперь девочкам было тепло, они наелись досыта и повеселели. Убедившись в реальности происходящего, Сара от души радовалась всему. Она так долго жила воображением, что могла без труда принять самое удивительное и чудесное.

– Я не знаю никого, кто мог бы это сделать, – говорила она, – но кто-то же это сделал! Мы сидим у огня… и… и… всё это правда! Кто бы ни был этот человек… или эти люди… где бы он или они ни были… у меня есть друг! Бекки, кто-то мне друг!

Следует сознаться, правда, что, сидя перед камином и угощаясь разными вкусными вещами, они испытывали какой-то восторженный ужас и не без сомнений поглядывали друг на друга.

– А вы не боитесь, мисс, – наконец решилась Бекки, – вы не боитесь, что всё это вдруг исчезнет? Может, нам поспешить?

И она торопливо засунула сэндвич в рот. Если всё это сон, нечего заботиться о манерах!

– Нет, это не исчезнет, – отвечала Сара. – Эту булочку я ем, я чувствую её вкус. А во сне никогда не ешь, всегда только собираешься. К тому же я себя несколько раз щипала – и мне больно! Я даже только что дотронулась до горячего уголька – для проверки!

Как хорошо было сидеть у камина! Понемногу их стало клонить в сон, как клонит в сон счастливых, хорошо поевших детей. Долго не уходили они от камина, наслаждаясь его теплом; наконец Сара взглянула на свою постель, которая выглядела так непривычно.

Одеял на ней теперь было предостаточно, можно было поделиться с Бекки. И скоро узкая кушетка в соседней каморке превратилась в такое удобное ложе, о каком Бекки никогда и не мечтала.

Уходя от Сары, Бекки обернулась с порога и обвела комнату восхищённым взглядом.

– Даже если завтра утром всё это исчезнет, – сказала она, – оно, по крайности, сегодня здесь было. И этого никогда я не забуду.

Она остановила взгляд на каждой вещи, словно стараясь их хорошенько запомнить.

– Здесь, – и она показала пальцем на камин, – горел огонь, а перед ним стоял стол, а на столе – лампа, и свет от неё был розовый. На кровати лежало атласное покрывало, а на полу – тёплый ковёр, и всё было так красиво!

Бекки на миг смолкла и с нежностью положила руку на живот.

– И ещё был суп, и сэндвичи, и булочки. Да, всё это было!

И с этим неопровержимым доказательством реальности всего, что произошло, она удалилась.

Какими-то неведомыми путями в школе, так же как и среди слуг, всё сразу становится известным. Наутро все уже знали, что Сара ужасно провинилась, что Эрменгарда наказана и что Бекки только потому не прогнали сегодня же с самого утра, что найти новую судомойку не так-то просто. Слуги понимали, что мисс Минчин разрешила Бекки остаться, потому что найти другое такое беззащитное и безответное существо, которое согласилось бы работать с утра до ночи за несколько шиллингов в неделю, было нелегко. А старшие девочки понимали, что мисс Минчин не отказала Саре из практических соображений.

– Сара так быстро растёт и так много занимается, – сказала Лавинии Джесси, – что мисс Минчин скоро сделает её учительницей, и ей придётся работать бесплатно. Ты, Лавви, поступила гадко, когда нажаловалась на неё мисс Минчин. Откуда ты узнала, что они устроили вечеринку на чердаке?

– От Лотти. Она по глупости даже и не заметила, как проболталась. И вовсе это не гадко! – Лавиния поджала губы. – Я просто исполнила свой долг. Сара обманывала мисс Минчин! Нет, это просто смешно, как эта оборванка важничает! И почему все с ней так носятся?

– А что они делали, когда мисс Минчин их накрыла?

– Представляли себе какую-то глупость. Эрменгарда снесла наверх свою посылку из дома, чтобы угостить Сару и Бекки. Почему-то нас она никогда не угощает. Мне, конечно, всё равно, только это неприлично угощать на чердаке каких-то служанок. Конечно, мисс Минчин нужна учительница, но всё равно странно, что она не выгнала Сару.

– Куда бы она пошла, если б её выгнали? – спросила не без тревоги Джесси.

– Откуда мне знать? – отрезала Лавиния. – Сегодня, должно быть, вид у неё будет кислый. Немудрено! После того, что случилось…

Джесси была не столько злая, сколько бесхарактерная девочка. Она порывисто схватила книжку.

– По-моему, это ужасно! – сказала она. – Никто не имеет права морить её голодом.

Когда Сара вошла в то утро на кухню, кухарка и служанки посмотрели на неё с подозрением, и она поспешила пройти мимо. Она немного проспала, и Бекки тоже, а потому обе заторопились вниз, не повидав друг друга.

Сара заглянула в судомойню. Бекки изо всех сил тёрла чайник и что-то тихо напевала. Она подняла на Сару сияющие глаза.

– Одеяло-то, – шепнула она с волнением, – оно лежало у меня на постели, когда я проснулась. Оно не исчезло!

– И моё тоже, – отвечала Сара. – И все другие вещи так и остались у меня в комнате – все до единой. Я, пока одевалась, поела то, что осталось.

– Ах ты, батюшки! – ахнула Бекки, склоняясь над чайником.

И хорошо сделала – в судомойню входила кухарка.

Мисс Минчин, подобно Лавинии, ожидала, что наутро Сара будет иметь жалкий вид. Сара всегда её раздражала, ибо ничто, даже самое суровое наказание, её не пугало и не доводило до слёз. Когда ей делали выговор, она стояла и вежливо, серьёзно слушала, не возражая ни слова; когда же её наказывали, подчинялась, не жалуясь и не протестуя. Она никогда не отвечала дерзостью, и это само по себе казалось мисс Минчин величайшей дерзостью. Впрочем, вчера Сара не обедала и не ужинала, а сегодня опять ничего не получит; может, это наконец сломит её упорство? Может, сегодня она сойдёт наконец вниз бледная, с заплаканными глазами, несчастная и жалкая?

В то утро мисс Минчин увидела Сару в классе, где ей предстояло давать младшим ученицам урок французского языка. Сара вошла весёлая и румяная, с едва заметной улыбкой в уголках рта. Мисс Минчин растерялась. Такого она не ожидала. Что всё это значит? Она тотчас подозвала Сару к себе.

– Вы, как я вижу, не понимаете, что наказаны, – сказала она. – Неужто вы до того испорчены?

Если ребёнок – а пусть бы и взрослый! – хорошо поел и выспался в тёплой и мягкой постели, если он заснул в волшебной сказке, а проснувшись, обнаружил, что эта сказка не сон, а явь, он не может выглядеть несчастным и не может, даже если бы хотел, потушить свет в глазах. Мисс Минчин чуть не онемела от удивления, когда Сара подняла на неё сияющие глаза и спокойно ответила:

– Прошу прощения, мисс Минчин. Я знаю, что наказана.

– Так постарайтесь этого не забывать – и не глядите так, словно вдруг получили наследство. Это дерзко. Помните, что сегодня вам не дадут никакой еды.

– Да, мисс Минчин, – отвечала Сара.

Она отвернулась; сердце запрыгало у неё в груди при воспоминании о вчерашнем. «Если бы не эта волшебная перемена, – подумала она, – как всё было бы ужасно!»

– Непохоже, чтобы она была очень голодна, – шепнула Лавиния Джесси. – Ты только посмотри на неё. – И со злорадным смешком добавила: – Возможно, она воображает, что съела хороший завтрак.

– Она не такая, как все, – сказала Джесси, глядя на Сару. – Иногда я её немного боюсь.

– Какая ерунда! – вскричала Лавиния.

Весь этот день свет не покидал Сариного лица, а румянец – её щёк. Служанки перешёптывались, с удивлением поглядывая на неё, а в голубых глазках мисс Амелии застыло полнейшее недоумение. Она не могла взять в толк, как можно иметь такой весёлый и вызывающий вид, когда на тебя сердится сама мисс Минчин. Впрочем, это так похоже на Сару! Она всегда была на удивление упрямой. Верно, она решила не признавать высочайшей немилости.

Обдумывая всё, что произошло в ту ночь, Сара решила, если удастся, держать чудо в тайне. Конечно, если мисс Минчин снова поднимется на чердак, всё будет раскрыто. Впрочем, в течение какого-то времени это им не грозит, если только у мисс Минчин не возникнет подозрений. За Эрменгардой и Лотти будут по вечерам так строго следить, что они не осмелятся снова покинуть свои спальни. Эрменгарде можно довериться – она не выдаст. Если же на чердак придёт Лотти, нужно будет просить её сохранить тайну. Возможно, Волшебство придёт им и здесь на помощь.

«Но что бы ни случилось, – говорила себе Сара, – что бы ни случилось, теперь я знаю, что где-то есть человек небесной доброты и он мне друг. Да, он мой друг! Если я никогда не узнаю, кто он… если никогда не смогу даже поблагодарить его… всё равно, я никогда не буду такой одинокой, как прежде. Да, это волшебная доброта!»

В этот день погода выдалась, если только это возможно, ещё хуже, чем накануне, – на улице было ещё холоднее, дождь лил ещё сильнее, а грязь ещё больше развезло. Сару снова посылали из дома с бесконечными поручениями; кухарка совсем разбушевалась и, зная, что Сара в немилости, бранила её пуще прежнего. Но какое всё это имеет значение, если у тебя есть волшебный друг? Ночной ужин придал Саре сил; она надеялась хорошо выспаться в тёплой постели; и хотя к вечеру она, как и следовало ожидать, проголодалась, она помнила, что к следующему утру срок её наказания истечёт и она сможет позавтракать. Было уже поздно, когда ей разрешили уйти к себе. Мисс Минчин распорядилась, чтобы она занималась в классной до десяти часов вечера, но она увлеклась и засиделась над книгами.

Поднявшись по лестнице, Сара остановилась перед дверью на чердак; признаться, сердце громко стучало у неё в груди.

– Конечно, там, может статься, ничего уже нет, – прошептала она, бодрясь. – Возможно, всё это было мне послано лишь на одну ночь – на ту ужасную ночь! Но всё это было мне послано – у меня это было! Это был не сон!

Она распахнула дверь. Переступив порог, она тихо охнула и, притворив дверь, прислонилась к ней, оглядывая комнату.

Словно волшебная рука прошлась по скромному жилью Сары. Сегодня это было ещё заметнее, чем вчера. Огонь в камине горел ещё веселее. В комнате появилось столько новых вещей, что она теперь выглядела совершенно иной. Не будь Сара готова ко всему, она бы долго ещё тёрла себе глаза. На низеньком столике снова стоял ужин – на этот раз была ещё одна чашка и тарелка для Бекки. Треснувшую доску над камином застилал кусок яркой, диковинно расшитой парчи, а на нём стояли вазы и украшения. Роскошные ткани скрывали всё старое и уродливое. На стенах висели разноцветные вееры и яркие драпировки; их прикрепили тонкими острыми гвоздиками. По ковру были раскиданы большие мягкие подушки. Сундук был накрыт ковром, а на нём тоже лежали подушки, так что он превратился в диван.

Сара тихо отошла от двери, а потом опустилась на стул и смотрела, смотрела во все глаза.

– Всё точно в волшебной сказке, – проговорила она. – Точь-в-точь! У меня такое чувство, что, пожелай я хоть бриллианты или мешки золота, всё тотчас и явится! И это было бы не так удивительно, как то, что тут произошло. Неужели это мой чердак? А я та самая промокшая, продрогшая, оборванная Сара? Бывало, я всякое себе представляла, мечтала о феях! Мне всегда хотелось, чтобы волшебная сказка сбылась! А теперь я живу в волшебной сказке и всё, что захочу, могу наколдовать!

Она поднялась и постучала в стену, и узница из соседней камеры тотчас явилась.

Войдя к Саре, Бекки чуть не упала от изумления и в первые минуты не могла произнести ни слова.

– Ах, батюшки! – проговорила она наконец, задыхаясь, совсем как накануне в судомойне. – Ах, батюшки, мисс!

– Видишь? – сказала Сара.

В ту ночь Бекки сидела перед камином на подушке и пила чай из собственной чашки.

Когда Сара стала ложиться, она обнаружила на своей кровати новый матрас и большие пуховые подушки. Старый же её матрас и подушку перенесли к Бекки; теперь она могла спать в неслыханной роскоши!

– Откуда всё это появляется? – не выдержала Бекки. – Кто это делает, мисс?

– Не будем даже спрашивать, – отвечала Сара. – Я не хочу знать – только вот бы сказать этому человеку: «Спасибо!» А тайна делает его дары ещё прекраснее!

С этого времени жизнь с каждым днём становилась всё удивительнее. Волшебная сказка продолжалась. Едва ли не каждый вечер в комнате Сары появлялась какая-нибудь удобная или красивая вещь, пока наконец её чердак не превратился в чудесную уютную комнатку, полную всяких диковинок. Обшарпанные стены постепенно исчезли под драпировками и картинами; на полочке, прибитой к стене, выстроились книги; повсюду стояла удобная складная мебель; вещей всё прибавлялось, пока наконец больше уже нечего было и желать. Спускаясь по утрам вниз, Сара оставляла на столе блюда от ужина; когда же вечером она возвращалась, их уже не было, а на столе ждал свежий ужин. Мисс Минчин обращалась с Сарой с прежней суровостью; мисс Амелия брюзжала, как всегда, а служанки по-прежнему придирались и бранились. В любую погоду её посылали на улицу, заставляли делать то одно, то другое по дому и едва позволяли перекинуться словом с Эрменгардой и Лотти. Лавиния издевалась над её обносившимся платьем, а другие воспитанницы с любопытством поглядывали на неё, когда она появлялась в классной. Но какое это имело значение, если Сара жила в дивной таинственной сказке? Это было гораздо увлекательнее и романтичнее всех её прежних фантазий, которые помогали ей утешиться и спастись от отчаяния. Теперь, когда её бранили, она еле сдерживалась, чтобы не улыбнуться.

«Если бы они знали! – повторяла она про себя. – Если бы только знали!»

Новое положение придавало Саре силы: ведь теперь по вечерам её ждало что-то приятное. Возвращаясь домой после долгой ходьбы по грязным улицам, голодная и усталая, она знала, что, поднявшись по лестнице к себе в комнату, найдёт там огонь в камине и обильный ужин. В самые трудные дни она развлекалась тем, что загадывала, что увидит, открыв дверь на чердак, и какие новые сюрпризы ждут её там. Скоро она уже не выглядела такой исхудавшей. Щёки у неё порозовели, а глаза уже не казались такими огромными на маленьком личике.

– Сара Кру очень хорошо выглядит, – с неодобрением сказала сестре мисс Минчин.

– Да, – согласилась бедная мисс Амелия, которая нередко не отдавала себе отчёта в том, что говорила. – Она даже пополнела. А походила на заморённого воронёнка.

– Заморённого?! – гневно вскричала мисс Минчин. – С чего это вдруг? Её всегда кормили вдоволь!

– Д‐да, конечно, – робко согласилась мисс Амелия, испугавшись, что, как всегда, сказала не то.

– Так грустно наблюдать подобное поведение в ребёнке её возраста, – высокомерно обронила мисс Минчин.

Она любила изъясняться туманно.

– Какое… поведение? – отважилась мисс Амелия.

– Я бы, пожалуй, назвала его вызывающим, – отвечала с досадой мисс Минчин. Она прекрасно знала, что это было не так, однако не могла придумать иного словца. – Я говорю о том, что с ней произошло… Подобная перемена сделала бы другую робкой и податливой, но на неё она совсем не подействовала. Честное слово, она держит себя словно… словно принцесса!

– А помнишь, – воскликнула мисс Амелия опрометчиво, – что она тебе в классе в тот день сказала? «Что бы вы сделали, мисс Минчин, если бы вдруг узнали, что…»

– Нет, не помню, – оборвала её мисс Минчин. – Не говори глупостей!

Однако она отлично помнила, что ей сказала Сара.

Бекки, естественно, также немного пополнела и уже не казалась такой запуганной. Да и немудрено. Ведь и она жила в волшебной сказке. Теперь у неё было два матраса, две подушки и тёплые одеяла, а также ежевечерний ужин, который она вкушала, сидя на подушках перед камином. Бастилия исчезла, и узниц больше не было. Теперь на чердаке среди всяких чудес жили две весёлые девочки. Иногда Сара читала вслух, иногда молча занималась, а иногда просто сидела, глядя в огонь, и старалась представить себе, кто был её другом. Ей так хотелось высказать ему всё, что переполняло её сердце!

Вскоре случилось ещё одно удивительное происшествие. В дверь позвонил посыльный и принёс несколько пакетов. На них крупными буквами было написано: «Девочке на чердаке (комната справа от входа)».

Случилось так, что открыть дверь и принять пакеты отправили Сару. Она положила два самых больших свёртка на стол в передней и как раз читала надпись, когда по лестнице спустилась мисс Минчин.

– Что вы так смотрите на посылки? – спросила мисс Минчин с раздражением. – Отнесите их той, кому их прислали.

– Их прислали мне, – отвечала спокойно Сара.

– Вам?! – вскричала мисс Минчин. – Что это значит?

– Я не знаю, кто их прислал, – сказала Сара, – но адресованы они мне. Ведь это я сплю в комнате на чердаке направо от входа. Бекки спит в комнате налево.

Мисс Минчин подошла к столу и с изумлением посмотрела на пакеты.

– Что в них? – спросила она строго.

– Не знаю, – ответила Сара.

– Откройте, – распорядилась мисс Минчин.

Сара повиновалась и развернула посылки. Лицо у мисс Минчин приняло странное выражение. В свёртках лежала красивая и удобная одежда – ботинки, чулки, перчатки и чудесное тёплое пальто. Был даже зонтик и изящная шляпа. Вещи были добротные и дорогие, а к карману пальто была пришпилена записка: «Одежда на каждый день. При необходимости будет заменена новой».

Мисс Минчин пришла в неописуемое волнение. Её практический ум заработал. Неужто она ошиблась? Неужто у этой одинокой девочки есть где-то богатый, хотя и чудаковатый, покровитель? Какой-то всеми забытый родственник, который её разыскал и решил помочь таким странным, таинственным способом? Родственники порой бывают большими чудаками, особенно богатые дядюшки-холостяки, которые не терпят детей у себя в доме и предпочитают заботиться о них издалека. Эти люди обычно с причудами, очень обидчивы и вспыльчивы. Будет очень неприятно, если этот родственник узнает всю правду о том, в какой худой, потрёпанной одежде ходила Сара, как плохо её кормили, как много заставляли работать. Мисс Минчин совсем растерялась.

– Да, – произнесла она тоном, каким не говорила с Сарой с того дня, как умер её отец, и искоса посмотрела на неё, – кто-то принимает в вас участие. Что ж, раз эти вещи прислали вам и обещают, когда понадобится, заменить их на новые, вы можете пойти наверх и переодеться. Надо выглядеть прилично. А когда переоденетесь, идите в классную и занимайтесь. Сегодня вам никуда больше не надо идти.

Спустя полчаса дверь в классную отворилась и в комнату вошла Сара. Девочки онемели от изумления.

– Вот это номер! – воскликнула Джесси, толкнув Лавинию локтем. – Взгляни-ка на принцессу Сару!

Девочки смотрели на неё во все глаза. Лавиния тоже глянула – краска залила ей лицо.

Да, это была принцесса Сара. Давно уже она так не выглядела, с тех самых пор, как её прозвали принцессой. Она совсем не походила на ту Сару, которая сбежала вниз по чёрной лестнице всего несколько часов назад. На ней было прекрасно сшитое платье глубокого тёмного цвета; глядя на него, Лавиния почувствовала, как когда-то, острый прилив зависти. На ногах были такие же туфельки, какими восхищалась когда-то Джесси; а густые и пышные волосы, которые обычно падали ей на лоб, словно у мохнатого шотландского пони, были теперь подвязаны лентой.

– Может, она получила наследство, – шепнула Джесси. – Я всегда знала, что с ней должно случиться что-то необыкновенное. Она такая странная!

– Может, снова алмазные копи, – ядовито произнесла Лавиния. – Да не пялься ты на неё, как идиотка, – ей это только в радость!

– Capa, – вдруг произнесла мисс Минчин своим глубоким, низким голосом, – идите и сядьте здесь!

И под любопытными взглядами всех учениц, которые толкали друг друга локтями, даже не пытаясь скрыть изумления, Сара села на своё прежнее почётное место и склонилась над книгами.

В тот вечер, когда они с Бекки поужинали, Сара долго сидела у камина, пристально глядя в огонь.

– Вы что-то придумываете, мисс? – почтительно спросила Бекки.

Когда Сара вот так сидела, мечтательно вглядываясь в огонь, это обычно означало, что она придумывает новую историю или сказку. Но на этот раз Сара покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Я просто размышляю, как мне поступить.

Бекки почтительно посмотрела на неё. Ко всему, что делала и говорила Сара, она относилась сейчас с чувством, граничившим с благоговением.

– Я думаю о своём друге, – объяснила Сара. – Если он не хочет, чтобы я знала, кто он, с моей стороны было бы неделикатно пытаться это узнать. Но мне так хочется сказать ему, как я счастлива! Людям добрым всегда приятно узнать, что они сделали кого-то счастливым. Это для них важнее благодарности. Я бы хотела… я бы так хотела…

Она замолчала: в этот миг взгляд её упал на небольшую шкатулку для письменных принадлежностей, стоявшую на столике в углу. Два дня назад Сара, войдя в свою комнату на чердаке, нашла эту шкатулку на столике. В ней лежали конверты, бумага для писем, перья и чернильница.

– Как это не пришло мне в голову раньше?! – воскликнула Сара.

Она взяла шкатулку и вернулась к камину.

– Я могу написать ему, – радостно сказала она, – и оставить письмо на столе. Тогда тот человек, который уносит посуду, заберёт и письмо. Я ни о чём его не буду спрашивать, а лишь поблагодарю. Я уверена, что это не будет ему неприятно.

И она написала письмо. Вот оно:

Я надеюсь, что Вы не сочтёте вольностью то, что я пишу Вам, зная, что Вы хотели бы не раскрывать своего имени. Прошу Вас, не думайте, что я пытаюсь что-то узнать.

Я только хочу поблагодарить Вас за Вашу доброту – за Вашу чудесную доброту ко мне – и за то, что всё вокруг изменилось, словно в волшебной сказке. Я так Вам признательна и так счастлива – и Бекки тоже! Бекки также благодарит Вас; всё, что произошло, кажется ей таким же прекрасным и удивительным, как и мне. Мы были так одиноки, так голодали и мучились от холода, а теперь – подумайте только, что Вы для нас сделали! Прошу Вас, разрешите мне произнести эти слова. Я должна их сказать. Спасибо… спасибо… спасибо!

Девочка с чердака.

Утром Сара оставила это письмо на столе, и вечером оно исчезло вместе со всем остальным. Она поняла, что Волшебник получил её письмо, и очень обрадовалась.

Однажды вечером Сара читала Бекки перед сном одну из новых книг, как вдруг её внимание привлёк какой-то звук у окна. Сара подняла глаза от книги и увидала, что Бекки тоже насторожилась. Она повернула голову к окну и с тревогой прислушалась.

– Там кто-то есть, мисс, – прошептала Бекки.

– Да, – сказала Сара. – Похоже, будто кошка царапается в окно.

Она встала и подошла к окну. Это был такой странный и тихий звук – он и вправду походил на царапанье. Вдруг Сара что-то вспомнила и засмеялась. Она вспомнила о маленькой обезьянке, которая как-то забралась к ней на чердак. Сегодня Сара как раз видела обезьянку: та грустно сидела на столе перед окном в доме индийского джентльмена.

– А вдруг, – радостно шепнула Сара, – вдруг это опять обезьянка? Вот было бы хорошо!

Она встала на стул, осторожно подняла раму и выглянула из окна. На крыше лежал снег – он шёл весь день, – а на снегу, совсем близко от окна, сидела, съежившись, небольшая фигурка. Увидев Сару, она жалобно сморщила свою чёрную мордочку.

– Это обезьянка! – воскликнула Сара. – Она убежала от ласкара и пришла к нам на огонёк.

Бекки подбежала к окну.

– Вы её впустите, мисс? – спросила она.

– Конечно, – ответила Сара радостно. – На дворе холодно, а обезьяны привыкли к теплу. Они такие неженки. Я постараюсь её заманить.

Она осторожно протянула руку и ласково заговорила с обезьянкой, как говорила с воробьями и Мельхиседеком, – так, словно сама была маленьким зверьком и хорошо понимала их робость и любила их.

– Иди сюда, милая, – звала Сара. – Я тебя не обижу.

Обезьянка поняла, что её не обидят. Поняла и разрешила Саре дотронуться до неё мягкими добрыми пальцами и притянуть к себе. Она знала, что люди бывают нежными; она это чувствовала в тёмных худощавых руках Рам Дасса, а теперь – в мягких руках Сары. Обезьянка разрешила втянуть себя в комнату, а оказавшись у Сары на руках, свернулась в клубочек и, захватив прядь её волос, взглянула на неё.

– Обезьянка милая! Обезьянка прелесть! – приговаривала Сара, целуя смешную мордочку. – Ах, как я люблю всяких зверьков!

Обезьянка обрадовалась, когда Сара села к огню, и, устроившись у неё на коленях, с интересом переводила умный взгляд с Сары на Бекки.

– Какая она некрасивая, мисс, правда? – заметила Бекки.

– Да, похожа на очень некрасивого ребёнка, – отвечала Сара со смехом. – Прости меня, обезьянка! Впрочем, я рада, что ты не ребёнок. Мамочка не могла бы тобой гордиться, и никто не посмел бы сказать, что ты так похожа на кого-то из родственников. Нет, ты просто прелесть!

Она прислонилась к спинке кресла и задумалась.

– Возможно, в душе она жалеет о том, что некрасива, – продолжала она. – Интересно, есть ли у неё душа? Обезьянка, голубчик, у тебя есть душа?

Но обезьянка лишь подняла свою сморщенную лапку и почесала в голове.

– А что вы с ней сделаете? – поинтересовалась Бекки.

– Пусть сегодня поспит со мной, а завтра я отнесу её индийскому джентльмену. Обезьянка, милая, мне не хочется тебя отдавать, но придётся. Больше всех ты должна любить свою семью, а я ведь тебе не родственница.

Ложась в постель, Сара устроила у себя в ногах тёплое гнёздышко для обезьянки, и та, довольная, заснула, свернувшись, словно ребёнок, калачиком.

На другой день трое детей мистера Монтморенси сидели в библиотеке индийского джентльмена, изо всех сил стараясь его развеселить. Им разрешили пойти к нему, потому что он сам их пригласил. Он давно уже жил в волнении; этого дня он напряжённо ждал. Сегодня из Москвы возвращался мистер Кармайкл. Его возвращение откладывалось с недели на неделю. Приехав в Москву, он сначала никак не мог найти семью, которую искал. Когда же наконец ему удалось напасть на след и он отправился к ним в дом, оказалось, что они в отъезде. Все попытки списаться с ними оказались неудачными, и он решил дожидаться их возвращения.

Мистер Кэррисфорд сидел в своём покойном кресле, а рядом с ним на полу сидела Джэнет. Она была его любимицей. Нора устроилась на скамеечке для ног, а Дональд оседлал голову тигра, украшавшую шкуру на полу. Нужно сказать, что Дональд скакал на тигре с большим шумом.

– Не кричи так, Дональд, – урезонивала его Джэнет. – Когда приходишь развлечь больного, не обязательно делать это во весь голос. Правда, мистер Кэррисфорд?

Но мистер Кэррисфорд лишь потрепал её по плечу.

– Нет, нет, – сказал он. – Больного это отвлекает от разных мыслей.

– Я буду сидеть тихо! – во всё горло закричал Дональд. – Мы все будем сидеть тихо-тихо, как мышки.

– Мышки так не шумят, – возразила Джэнет.

Дональд сделал из носового платка уздечку и снова запрыгал на тигре.

– Если мышек много, то, может, и шумят, – весело возразил он. – Если их тысяча, то шумят.

– Нет, – возразила Джэнет строго, – даже если их сто тысяч! А нам надо сидеть тихо, как одна мышка!

Мистер Кэррисфорд засмеялся и снова потрепал её по плечу.

– Папа уже скоро будет здесь, – сказала Джэнет. – Можно нам поговорить о пропавшей девочке?

– Сейчас я всё равно ни о чём другом говорить не могу, – отвечал устало мистер Кэррисфорд и нахмурился.

– Она нам ужасно нравится, – сказала Нора. – Мы её прозвали неволшебной принцессой.

– Почему же? – спросил индийский джентльмен; он любил слушать выдумки Большой семьи – они его отвлекали от грустных мыслей.

На этот раз ответила Джэнет:

– Потому что, хотя она и не волшебница, она будет, когда найдётся, богата, как принцесса в волшебной сказке. Мы сначала звали её волшебной принцессой, но это ей не подходит.

– А правда, – спросила Нора, – что её отец отдал все деньги своему другу, чтобы он вложил их в алмазные копи, а друг решил, что потерял их, и сбежал? Он считал себя вором, да?

– Только это было не так, – торопливо вмешалась Джэнет, – ты же знаешь.

Индийский джентльмен быстро взял её за руку.

– Да, вором он не был, – произнёс он.

– Мне жалко этого друга, – сказала Джэнет, – правда жалко. Ведь он не виноват – у него потом, верно, сердце разрывалось от горя. Я в этом уверена!

– Ты умная девочка, Джэнет, – сказал индийский джентльмен, сжимая её руку.

– А вы рассказали мистеру Кэррисфорду, – снова закричал Дональд, – о «девочке, которая не нищенка»? Вы ему сказали, что теперь она одета во всё новое? Может, она тоже потерялась, а теперь нашлась?

– Кеб! – воскликнула Джэнет. – Он остановился у подъезда. Это папа!

Дети бросились к окнам.

– Да, это папа, – объявил Дональд. – Но девочки с ним нет.

Дети выбежали из комнаты и мигом скатились вниз по лестнице. Они всегда так встречали отца. Слышно было, как они прыгают, хлопают в ладоши, как он поднимает их одного за другим и целует.

Мистер Кэррисфорд попытался подняться, но снова упал в кресло.

– Не могу, – прошептал он. – Сил нет!

У двери послышался голос мистера Кармайкла.

– Нет, дети, – говорил он. – Сейчас нельзя! Я должен поговорить с мистером Кэррисфордом. Ступайте к Рам Дассу и поиграйте с ним, а потом приходите.

Дверь отворилась, и в библиотеку вошёл мистер Кармайкл. Он был как будто ещё румянее, чем всегда; казалось, он внёс в комнату атмосферу свежести и здоровья; однако, пожимая руку больного, он взглянул на него с тревогой.

– Что вы мне скажете? – спросил мистер Кэррисфорд. – Эта девочка, которую удочерили русские…

– Не та, кого мы ищем, – продолжил мистер Кармайкл с огорчением. – Она гораздо моложе дочери капитана Кру. Её зовут Эмили Кэрью. Я её видел и беседовал с ней. Русские мне о ней подробно рассказали.

Индийский джентльмен взглянул на него с отчаянием. Его рука бессильно упала на колени.

– Значит, придётся начать поиски сначала, – произнёс он устало. – Вот и всё. Прошу вас, садитесь.

Мистер Кармайкл сел. Сам того не замечая, он постепенно привязался к этому несчастному человеку. Сам он обладал таким завидным здоровьем и так был счастлив в своей семье, окружённый любовью и весельем, что не мог без сострадания думать об одиночестве и болезни. Если бы в этом доме зазвучал хотя бы один звонкий детский голос, он уже не казался бы таким печальным и заброшенным, как сейчас! А как мучительно, верно, сознавать, что ты обрёк на горе и одиночество ребёнка! Нет, это невозможно вынести!

– Полно, полно, – произнёс мистер Кармайкл бодро, – в конце концов мы её найдём!

– Не будем откладывать. Времени терять нельзя, – отвечал мистер Кэррисфорд взволнованно. – Есть у вас какие-то новые предложения?

Мистер Кармайкл встал и прошёлся по комнате: ему не сиделось.

– Пожалуй, – произнёс он раздумчиво. – Не знаю, что вы об этом скажете. Когда я ехал поездом из Дувра, в голову мне пришла одна мысль.

– Какая же? Если только девочка жива, она должна где-то быть.

– Действительно, она должна где-то быть. Мы обыскали все школы в Париже. Давайте забудем о Париже и поищем её в Лондоне. Вот моя мысль. Давайте искать в Лондоне.

– В Лондоне немало школ, – отвечал мистер Кэррисфорд. Внезапно какая-то мысль пришла ему в голову – он вздрогнул. – Вот хотя бы в соседнем доме есть школа.

– Что ж, с неё и начнём, благо, она от нас так близко.

– Нет, – сказал Кэррисфорд. – Там, правда, есть девочка, которая меня интересует, но она не воспитанница. Это несчастное жалкое существо, но она до того смугла, что никак не может быть дочкой бедного Кру.

Возможно, в этот миг в дело снова вмешалось Волшебство – дивное, прекрасное Волшебство! Это вполне вероятно, иначе почему вдруг именно в этот миг в комнату вошёл Рам Дасс? Его тёмные блестящие глаза с трудом скрывали волнение. Он почтительно поклонился, сложив руки на груди.

– Сахиб, – сказал он, – пришла та девочка – девочка, которую жалеет сахиб. Она принесла обезьянку. Обезьянка опять убежала к ней по крыше. Я попросил девочку подождать. Я подумал: может, сахибу будет приятно увидеть её и поговорить с ней?

– Кто эта девочка? – спросил мистер Кармайкл.

– Бог знает, – отвечал мистер Кэррисфорд. – Я вам о ней только что говорил. Она служанка в школе, что рядом с нами. – Он поманил Рам Дасса и сказал ему: – Да, я хочу её видеть. Приведи её сюда. – И, повернувшись к мистеру Кармайклу, пояснил: – Пока вас не было, я совсем загрустил. Дни были такие тёмные, а время тянулось так медленно. Рам Дасс рассказал мне об этой несчастной девочке, и мы решили помочь ей и сообща придумали весьма романтический план. Это, конечно, было ребячество, но меня оно развлекло. Не будь Рам Дасс таким быстрым и ловким, нам ничего не удалось бы сделать.

В эту минуту в комнату вошла Сара. В руках она несла обезьянку, которая явно не желала с ней расставаться. Обезьянка верещала и прижималась к Саре. Увидев индийского джентльмена, Сара вспыхнула румянцем. Как это было интересно, как увлекательно!

– Ваша обезьянка опять убежала, – произнесла она своим приятным голоском. – Вчера вечером она поскреблась ко мне в окно. Я её впустила: на дворе было так холодно! Я бы её вчера принесла, но было уже поздно. Я знаю, что вы нездоровы, и не хотела вас беспокоить.

Индийский джентльмен с интересом посмотрел на девочку.

– Это очень внимательно с вашей стороны, – сказал он, разглядывая её своими глубоко запавшими от болезни глазами.

Сара взглянула на Рам Дасса, стоявшего возле дверей.

– Отдать обезьянку вашему ласкару? – спросила она.

– Откуда вы знаете, что он ласкар? – с улыбкой спросил индийский джентльмен.

– О, я знаю ласкаров, – отвечала Сара, передавая Рам Дассу обезьянку, которая цеплялась за неё. – Ведь я родилась в Индии.

Индийский джентльмен вдруг выпрямился, лицо его так изменилось, что в первую минуту Сара даже испугалась.

– Вы родились в Индии? – вскричал он. – Вот как! Подойдите ко мне.

И он протянул к Саре руку.

Capa подошла и вложила свои пальцы в его руку; он, видно, этого хотел. Она молча стояла рядом, с удивлением глядя ему в глаза. «Что с ним?» – думала она.

– Вы живёте в соседнем доме? – спросил он.

– Да, в пансионе мисс Минчин.

– Но вы не воспитанница мисс Минчин?

Странная усмешка тронула Сарины губы.

– Сама не знаю, – отвечала она.

– Почему же?

– Поначалу я была ученицей и даже занимала отдельные апартаменты, а теперь…

– Вы были воспитанницей? А теперь вы кто?

Грустная усмешка снова мелькнула на Сарином лице.

– А теперь я сплю на чердаке, рядом с судомойкой, – отвечала она. – Кухарка посылает меня за покупками… Я выполняю все её распоряжения. А ещё я учу малышей…

– Расспросите её, Кармайкл, – произнёс мистер Кэррисфорд и, словно почувствовав внезапную слабость, откинулся на спинку кресла. – У меня нет сил.

Большой, благодушный мистер Кармайкл умел разговаривать с детьми. Сара сразу это поняла, когда он повернулся к ней и ласково спросил:

– Как это «поначалу», дитя?

– Когда папочка меня сюда привёз.

– А где он сейчас?

– Он умер, – ответила Сара совсем тихо. – Он потерял всё своё состояние, и у него ничего для меня не осталось. Некому было обо мне заботиться – или платить мисс Минчин.

– Кармайкл! – вскричал индийский джентльмен. – Кармайкл!

– Не надо её пугать, – тихо бросил ему Кармайкл. Вслух же, обращаясь к Саре, он произнёс: – Значит, тогда вас поселили на чердаке и превратили в служанку. Правильно я говорю?

– Обо мне было некому заботиться, – повторила Сара. – Денег не было; я осталась одна на свете.

– А как ваш отец потерял состояние? – задыхаясь от волнения, спросил индийский джентльмен.

– Он не сам его потерял, – отвечала Сара, всё более и более удивляясь этим расспросам. – У него был друг, которого он любил… которого он очень любил. И этот друг взял его деньги. Он этому другу доверял.

– Но ведь этот друг, возможно, не сделал ничего дурного, – произнёс индийский джентльмен прерывающимся от волнения голосом. – Возможно, всё это произошло просто по недоразумению.

Сара не знала, как сурово звучал её голос, когда она снова заговорила. Знай она это, она, конечно, постаралась бы его смягчить ради индийского джентльмена.

– Для моего папочки это было не важно, – ответила она. – Горе убило его.

– Как звали вашего отца? – спросил индийский джентльмен. – Скажите мне.

– Ральф Кру, – с удивлением отвечала Сара. – Капитан Кру. Он умер в Индии.

Измученное лицо больного исказила судорога – Рам Дасс бросился к нему.

– Кармайкл, – прошептал, задыхаясь, мистер Кэррисфорд, – это она, это она!

На миг Саре показалось, что он умирает. Рам Дасс налил в рюмку капель и поднёс её к губам своего господина. Сара, трепеща, стояла рядом. Она обратила недоумённый взор к мистеру Кармайклу.

– О ком он говорит?

– Он был другом вашего отца, – отвечал мистер Кармайкл. – Не пугайтесь. Вот уже два года, как мы вас ищем.

Сара поднесла руку ко лбу – губы у неё задрожали.

– А я всё это время была у мисс Минчин, – проговорила она тихо, словно сама себе не веря. – По ту сторону стены!

Всё разъяснила миссис Кармайкл – она тотчас явилась. Добрая и миловидная, она нежно обняла Сару и всё ей рассказала. Неожиданное открытие до того потрясло больного, что им овладела ужасная слабость.

– Сказать по чести, Кармайкл, – слабо произнёс он, когда кто-то предложил отвести Сару в соседнюю комнату, – я боюсь хоть на миг упускать её из виду.

– Я с ней побуду, – сказала Джэнет, – а через несколько минут придёт мама.

И Джэнет увела Сару.

– Мы так рады, что вы нашлись, – сказала она. – Вы даже представить себе не можете, как мы рады!

Рядом стоял Дональд и, сунув руки в карманы, задумчиво глядел на Сару.

– Почему я тогда не спросил, как вас зовут? – произнёс он виновато. – Вы бы сказали: «Сара Кру» – и вас тотчас бы нашли.

В эту минуту как раз и вошла миссис Кармайкл. Она была растрогана и, подойдя к Саре, обняла и поцеловала её.

– Бедное дитя, вы ничего не понимаете, – сказала она. – Немудрено!

Сару волновала лишь одна мысль.

– Прошу вас, скажите мне, – проговорила она, глядя на закрытую дверь библиотеки. – Это он предал моего папочку? Неужели это был он?

Миссис Кармайкл заплакала и снова поцеловала Сару. Ей казалось, что Сару надо почаще ласкать, потому что её так давно никто не ласкал.

– Моя дорогая, он его не предавал, – отвечала миссис Кармайкл. – И деньги вашего отца остались целы. Мистеру Кэррисфорду только показалось, что они пропали. Он очень любил вашего отца и от горя так заболел, что лишился рассудка. Он чуть не умер от воспаления мозга, а когда он стал понемногу поправляться, вашего отца уже не было в живых.

– Он не знал, где меня искать, – прошептала Сара. – А я была так близко.

Она никак не могла примириться с мыслью о том, что она была так близко.

– Мистер Кэррисфорд думал, что ваш отец отдал вас в школу во Франции, – продолжала миссис Кармайкл. – Он всё время шёл по неверному следу. Он искал вас повсюду. Он видел, как вы проходили мимо его дома, такая одинокая и грустная, но ему и в голову не приходило, что вы – дочь его друга. Но он вас жалел и хотел вам помочь. Это он велел Рам Дассу лазить в ваше отсутствие к вам на чердак и приносить всякие вещи.

Сара вздрогнула от радости, лицо её просияло.

– Так это был Рам Дасс?! – вскричала она. – Это мистер Кэррисфорд ему велел? Это он сделал так, что мой сон сбылся?

– Да, дорогая, да! Он очень хороший и добрый. Он принял в вас участие ради пропавшей дочки своего друга.

Дверь библиотеки отворилась, и в комнату вошёл мистер Кармайкл. Он подозвал Сару.

– Мистеру Кэррисфорду лучше, – сказал он. – Он просит вас войти.

Сара поспешила к нему. Она вошла в библиотеку с сияющим лицом и остановилась возле его кресла, прижав к груди руки.

– Так это вы мне всё присылали?! – тихо, но взволнованно воскликнула она. – Все эти дивные, дивные вещи? Их посылали вы?

– Да, бедное дитя, это был я, – отвечал мистер Кэррисфорд.

От долгой болезни и горя он ослабел, но глаза его смотрели на неё с такой любовью, что Сара вспомнила отца. Она опустилась на колени возле кресла больного, как когда-то устраивалась возле своего отца, когда они жили вместе и так любили друг друга.

– Значит, мой друг – это вы, – сказала Сара. – Вы – мой друг!

И она прижалась лицом к его исхудавшей руке и покрыла её поцелуями.

– Через три недели он будет совершенно здоров, – шепнул мистер Кармайкл жене. – Посмотри на его лицо!

И вправду, выражение лица у мистера Кэррисфорда стало совсем иным. Теперь с ним рядом была «маленькая хозяюшка», и ему надлежало думать о ней и заботиться. Прежде всего следовало решить, как поступить с мисс Минчин. Надо с ней встретиться и объявить ей о перемене в судьбе её воспитанницы.

Сара не вернётся в пансион. Это мистер Кэррисфорд твёрдо решил. Она останется с ним, а к мисс Минчин отправится мистер Кармайкл.

– Хорошо, что мне не надо туда возвращаться, – сказала Сара. – Она очень рассердится. Она меня не любит. Впрочем, возможно, это моя вина, потому что я её не люблю.

Но, как ни странно, мисс Минчин избавила мистера Кармайкла от необходимости идти к ней – она сама явилась за своей воспитанницей. Сара ей зачем-то понадобилась, и она очень удивилась, когда той не оказалось в школе. Одна из служанок видела, как Сара вышла из дома, унося что-то под накидкой, а потом поднялась по ступенькам в соседний дом.

– Что это значит?! – вскричала мисс Минчин, оборотясь к мисс Амелии.

– Я ничего не знаю, сестра, – отвечала мисс Амелия. – Возможно, она познакомилась с нашим соседом, он ведь тоже жил в Индии.

– От неё всего можно ожидать, – фыркнула мисс Минчин. – Небось навязывается в знакомые и старается вызвать его сочувствие – какая дерзость! Она там уже два часа сидит! Нет, я пойду выясню, что там происходит, и извинюсь за её вторжение.

Сара сидела на скамеечке возле кресла мистера Кэррисфорда и слушала его рассказ – о, ему столько нужно было ей объяснить! – когда Рам Дасс доложил о приходе мисс Минчин.

Сара невольно встала – краска схлынула с её лица; впрочем, мистер Кэррисфорд отметил, что она спокойна и не выказывает признаков испуга, обычных в детях её возраста.

Мисс Минчин вошла в комнату с суровой и величественной миной. Платье на ней было добротное и строгое, манера – учтива.

– Мне очень жаль беспокоить мистера Кэррисфорда, – произнесла она, – но я вынуждена объясниться. Я – мисс Минчин, директриса пансиона для благородных девиц, который находится рядом с вами.

Индийский джентльмен с минуту молча взирал на неё. Будучи по натуре человеком вспыльчивым, он старался овладеть собой.

– Значит, вы мисс Минчин? – спросил он наконец.

– Да, сэр.

– В таком случае, – сказал индийский джентльмен, – вы пришли вовремя. Мой адвокат, мистер Кармайкл, как раз собирался нанести вам визит.

Мистер Кармайкл слегка поклонился, мисс Минчин с удивлением взглянула на него, а потом опять на мистера Кэррисфорда.

– Ваш адвокат! – повторила она. – Не понимаю. Я сочла своим долгом прийти к вам, ибо мне стало известно, что одна из моих учениц, живущая у меня из милости, посмела явиться к вам. Я пришла объяснить, что она осмелилась на эту дерзость без моего ведома. – Она обернулась к Саре. – Ступайте сию же минуту домой, – приказала она с негодованием. – Вы будете строго наказаны. Сию же минуту отправляйтесь!

Индийский джентльмен привлёк Сару к себе и погладил по руке.

– Она не пойдёт, – сказал он.

Мисс Минчин показалось, что она сходит с ума.

– Не пойдёт?! – повторила она.

– Нет, – подтвердил мистер Кэррисфорд. – Она не пойдёт домой, если вы так называете своё заведение! Отныне она будет жить у меня.

– У вас? У вас, сэр?! Что это значит?

– Будьте добры, Кармайкл, объясните мисс Минчин, как обстоит дело, – сказал индийский джентльмен, – и постарайтесь сделать это покороче.

Он усадил Сару на скамеечку и взял её руки в свои – так всегда делал её отец.

И мистер Кармайкл объяснил ровным, спокойным тоном человека, знающего дело во всех юридических подробностях. Будучи деловой женщиной, мисс Минчин это тотчас поняла, что не доставило ей радости.

– Мистер Кэррисфорд, сударыня, – сказал мистер Кармайкл, – был близким другом покойного капитана Кру. Он был его партнёром в нескольких крупных предприятиях. Состояние, которое капитан Кру считал потерянным, не погибло и находится сейчас в руках мистера Кэррисфорда.

– Состояние! – вскричала мисс Минчин, бледнея. – Сарино состояние!

– Совершенно верно, – холодно подтвердил мистер Кармайкл, – оно станет Сариным состоянием. Собственно, оно уже сейчас принадлежит ей. Вследствие определённых обстоятельств оно значительно увеличилось. Алмазные копи себя оправдали.

– Алмазные копи! – проговорила задыхаясь мисс Минчин.

Если это правда, мелькнуло у неё в голове, то это ужасно! Ничего подобного с ней в жизни не происходило.

– Совершенно справедливо, алмазные копи, – повторил мистер Кармайкл. И с лёгкой усмешкой, неожиданной для адвоката, прибавил: – На свете не много принцесс, мисс Минчин, обладающих бо́льшим состоянием, чем ваша воспитанница, которую вы держали из милости. Мистер Кэррисфорд искал её около двух лет. Наконец он её нашёл – и она останется у него.

После этих слов он попросил мисс Минчин сесть, чтобы можно было ей всё подробно разъяснить, и изложил все детали, чтобы она убедилась: будущее Сары обеспечено, состояние, которое считали погибшим, возвратилось к ней в десятикратном размере, и в мистере Кэррисфорде она нашла не только друга, но и опекуна.

Мисс Минчин, не обладавшая особым умом, предприняла отчаянную попытку вернуть то, что потеряла, как она видела, по собственному неразумию.

– Я Сару приютила, – с жаром повторяла она. – Я всё для неё делала. Если бы не я, она бы умерла с голоду на улице!

Тут индийский джентльмен не выдержал.

– Во всяком случае, там она умирала бы с большим комфортом, чем у вас на чердаке! – воскликнул он.

– Капитан Кру доверил её мне, – заявила мисс Минчин. – До своего совершеннолетия она должна оставаться у меня. Она может снова занять свои апартаменты. Ей нужно завершить образование. Закон станет на мою сторону.

– Полно, не обольщайтесь, мисс Минчин, – вмешался мистер Кармайкл. – Мистер Кэррисфорд не станет возражать, если Сара сама захочет к вам вернуться. Всё зависит от Сары.

– В таком случае, – решилась мисс Минчин, – я обращаюсь к Саре. Возможно, я не очень-то вас баловала, – проговорила она не без смущения, – но вам известно, что ваш батюшка был доволен вашими успехами. И я всегда… гм… гм… вас любила.

Сара посмотрела на неё тем спокойным, ясным взглядом, который мисс Минчин совершенно не выносила.

– Любили, мисс Минчин? – сказала она. – Я этого не знала.

Мисс Минчин покраснела и выпрямилась.

– А следовало бы знать, – произнесла она. – Впрочем, дети никогда не понимают, что для них лучше. Мы с Амелией всегда говорили, что вы самая умная из наших воспитанниц. Неужели вы поступите против воли вашего батюшки и не вернётесь ко мне?

Сара шагнула вперёд и остановилась, молча глядя на неё. Она вспомнила тот день, когда мисс Минчин объявила ей, что у неё никого нет и ей грозит опасность оказаться на улице; она вспомнила долгие голодные часы, проведённые на чердаке в обществе Эмили и Мельхиседека.

– Вы знаете, почему я не хочу возвращаться к вам, мисс Минчин, – сказала Сара, не отводя от неё глаз. – Вы это очень хорошо знаете.

Суровое лицо мисс Минчин вспыхнуло от гнева.

– В таком случае вы никогда не увидите ваших подруг! – вскричала она. – Я позабочусь о том, чтобы ни Эрменгарде, ни Лотти не разрешили…

Мистер Кармайкл прервал её, вежливо, но твёрдо.

– Простите, – сказал он, – Сара будет видеться со всеми, с кем пожелает. Не думаю, что родители её подруг ответят отказом на приглашение мисс Кру навестить её в доме опекуна. Мистер Кэррисфорд позаботится об этом.

Надо признать, что даже мисс Минчин пришлось отступить. Уж лучше бы у Сары был дядюшка-холостяк! Он мог бы вспылить, если бы посчитал, что с его племянницей дурно обошлись, но и только! Мисс Минчин тут же поняла, что родители вряд ли запретят своим дочерям дружить с юной наследницей алмазных копей. А расскажи мистер Кэррисфорд, как дурно обращались с Сарой Кру, это будет грозить мисс Минчин большими неприятностями.

– Вы берёте на себя нелёгкую задачу, – сказала индийскому джентльмену мисс Минчин, направляясь к выходу. – Вы сами это скоро поймёте. Это неблагодарный и лживый ребёнок. – И, повернувшись к Саре, добавила: – Теперь вы, верно, снова чувствуете себя принцессой.

Сара опустила глаза и слегка покраснела: ей подумалось, что людям чужим, хотя и очень добрым, будет поначалу не так-то легко понять её фантазии.

– Я… старалась всегда ею оставаться, – тихо отвечала она, – даже когда голодала и зябла. Я… старалась…

– Теперь вы уже можете больше не стараться, – ядовито заметила мисс Минчин и вышла.

Рам Дасс поклонился ей вслед.

Вернувшись в школу, мисс Минчин направилась к себе в гостиную и послала за мисс Амелией. Она сидела с ней запершись дотемна, и, надо признать, мисс Амелии пришлось в тот день выслушать немало горьких слов. Не раз она лила слёзы и утирала их платком. Какое-то замечание мисс Амелии так разгневало мисс Минчин, что она чуть её не ударила; впрочем, всё завершилось самым неожиданным образом.

– Я не так умна, как ты, сестра, – сказала мисс Амелия, – и всегда боялась тебя рассердить. Возможно, и для нас, и для школы было бы лучше, если бы я не была такой робкой. Признаюсь, я всегда думала, что было бы куда лучше, если бы ты не обращалась так сурово с Сарой Кру и получше одевала бы её и кормила. Я‐то знаю, что она слишком много работала для ребёнка своего возраста, а жила впроголодь…

– Да как ты смеешь мне такое говорить?! – вскричала мисс Минчин.

– Не знаю, – отвечала с бесшабашной отвагой мисс Амелия, – но раз уж я начала, то, пожалуй, будь что будет, кончу. Это умная и хорошая девочка – за добро она бы отплатила тебе сторицей. Только добра-то она от тебя и не дождалась. Сказать по правде, она была для тебя слишком умна, и ты не могла ей этого простить. Сара нас обеих видела насквозь…

– Амелия! – возопила мисс Минчин, глядя на сестру с такой яростью, словно собиралась надавать ей пощёчин и сбить с головы чепец, как не раз поступала с Бекки.

Но мисс Амелия закусила удила.

– Да, да! – кричала она. – Сара нас обеих видела насквозь! Она понимала, что ты злая и вздорная женщина, а я – глупая и слабая и до чего же мы обе низки и вульгарны! Пока она была богата, мы ползали перед ней на коленях, а стоило ей потерять состояние, как стали дурно с ней обращаться. Впрочем, она-то всегда вела себя как принцесса, даже когда обнищала. Да… да… как маленькая принцесса!

Тут с бедной женщиной сделалась истерика: она плакала и хохотала, раскачиваясь из стороны в сторону, так что мисс Минчин лишь в ужасе взирала на неё.

– А теперь ты её потеряла, – истерически кричала мисс Амелия, – а какая-то другая школа завладеет ею и её деньгами! Будь она такой же, как все, она бы рассказала, как с ней тут обращались, и тогда все родители забрали бы от нас детей и мы бы разорились. И поделом! Тебе это было бы даже полезнее, чем мне, потому что ты женщина бессердечная, Мария Минчин! Ты бессердечная, себялюбивая, вздорная женщина!

Она так кричала и задыхалась, что испуганной мисс Минчин пришлось, проглотив негодование, отпаивать её валерьяной и давать ей нюхательную соль, чтобы она успокоилась.

С этих пор старшая мисс Минчин стала побаиваться сестры, которая, как выяснилось, была далеко не так глупа, как казалось, и могла при случае высказать неприятные истины, выслушивать которые совсем не хотелось.

В тот вечер, когда воспитанницы собрались, как обычно, перед сном у камина в гостиной, в комнату с письмом в руке вошла Эрменгарда. На её круглом лице было какое-то странное выражение. Было видно, что она чем-то очень обрадована, но вместе с тем и до крайности удивлена.

– Что случилось? – закричало сразу несколько голосов.

– Ты, случайно, не узнала, что это был за скандал у мисс Минчин в гостиной? – спросила Лавиния с любопытством. – Они там кричали и спорили, а потом у мисс Амелии сделалась истерика и её уложили в постель.

– Я только что получила письмо от Сары, – ответила Эрменгарда, поднимая руку с письмом, чтобы все видели, какое оно длинное.

Она говорила медленно, словно никак не могла опомниться.

– От Сары?! – вскричали воспитанницы.

– А где она? – чуть не взвизгнула Джесси.

– В соседнем доме, – отвечала Эрменгарда ещё медленнее. – У индийского джентльмена.

– Где?.. Где?.. Её прогнали?.. А мисс Минчин знает?.. А о чём они спорили?.. Почему она прислала письмо?.. Рассказывай! Рассказывай скорее!

Все раскричались, а Лотти жалобно заплакала. Эрменгарда ответила не сразу – казалось, она пытается осознать что-то чрезвычайно важное.

– Алмазные копи были, – решительно сказала она наконец. – Они были! – И, заметив, что все смотрят на неё в крайнем изумлении, прибавила: – Копи были настоящие. А потом случилась ошибка. Что-то там произошло, и мистер Кэррисфорд решил, что они разорились…

– Кто это – мистер Кэррисфорд? – крикнула Джесси.

– Индийский джентльмен. И капитан Кру так подумал – и умер. А у мистера Кэррисфорда было воспаление мозга, и он скрылся. Он чуть не умер. Он не знал, где Сара. А в копях нашли россыпи алмазов – прямо миллионы! И половина из них принадлежит Саре – они ей ещё тогда принадлежали, когда она на чердаке жила и у неё никаких друзей, кроме Мельхиседека, не было, и кухарка её вечно ругала. А мистер Кэррисфорд её сегодня нашёл… Она сейчас у него – и никогда сюда не вернётся… И будет ещё больше принцессой, чем раньше… в сто пятьдесят тысяч раз больше! А завтра я пойду к ней в гости. Вот!

Тут поднялся такой тарарам, что даже самой мисс Минчин не удалось бы его прекратить. Она и не пыталась, хотя и слышала шум. На это у неё просто не было сил. Мисс Амелия рыдала в своей постели; а мисс Минчин думала о том, что известие о Сарином наследстве какими-то таинственными путями уже просочилось в школу и что все служанки и все воспитанницы будут, ложась спать, его обсуждать.

Понимая, что в этот день можно забыть о всех правилах, воспитанницы чуть не до полуночи оставались в классной комнате и слушали, как Эрменгарда снова и снова читает письмо, в котором излагалась история не менее удивительная, чем те, что, бывало, рассказывала им Сара. У этой новой истории было, однако, то поразительное преимущество, что она произошла с самой Сарой и индийским джентльменом, живущим совсем рядом.

Бекки, тоже узнавшая поразительную новость, ускользнула к себе на чердак раньше обычного. Ей хотелось побыть одной и взглянуть ещё разок на волшебную комнату. Неизвестно, что будет с этой комнатой. Скорее всего, вещи заберут назад – не оставлять же всё мисс Минчин! – и чердак снова станет пустым. Как ни радовалась Бекки за Сару, в горле у неё стоял ком, а слёзы застилали глаза, когда она поднялась на чердак. Сегодня не будет ни огня в камине, ни яркой лампы под розовым абажуром, ни ужина, ни принцессы, рассказывавшей ей сказки. Да, принцессы не будет.

Сдерживая слёзы, она распахнула дверь в комнату Сары – и вскрикнула.

Лампа озаряла комнату розовым светом, в камине плясал огонь, на столе стоял ужин, а рядом склонился Рам Дасс и с улыбкой взирал на её удивлённое лицо.

– Мисси сахиб не забыла, – сказал он. – Она всё рассказала сахибу. Она хотела, чтобы вы узнали о её счастье. Взгляните на письмо на подносе. Она его написала. Она не хочет, чтобы вы легли спать в печали. Сахиб зовёт вас к себе завтра. Вы будете ухаживать за мисси сахиб. Ночью я унесу все эти вещи по крыше назад.

Произнеся всё это с сияющей улыбкой, Рам Дасс поклонился и так беззвучно выскользнул в окно, что Бекки поняла, как легко ему это удавалось раньше.

В детской Большой семьи царило веселье. Дети никак не ожидали, что им будет так приятно ближе познакомиться с «девочкой, которая не нищенка». Их прямо-таки заворожили удивительные события, связанные с ней. Дети не могли наслушаться её рассказов, как ни грустны они были. Когда сидишь у камина в просторной, ярко освещённой комнате, приятно слушать о том, как холодно на чердаке. Вообще чердак всем ужасно понравился; дети готовы были забыть о том, какой он холодный и пустой, – ведь там жил Мельхиседек, а взобравшись на стол, можно было увидеть в окно и воробьёв, и многое другое!

Конечно, больше всего детям понравилась история про пир на чердаке и сон, который сбылся наяву. Сара рассказала её на следующий же день после того, как встретилась с мистером Кэррисфордом. Старшие дети мистера Кармайкла пришли к чаю, а потом устроились на ковре, и Сара рассказала им эту историю. Индийский джентльмен тоже слушал и смотрел на неё. Закончив свой рассказ, Сара взглянула на него и положила руку ему на колено.

– Это то, что известно мне, – сказала она. – Теперь ваша очередь, дядя Том. – Так она теперь называла, по его просьбе, мистера Кэррисфорда. – Я не знаю, как вам всё это удалось, но это просто чудесно!

И мистер Кэррисфорд рассказал им о том, как он, больной, сидел в одиночестве и тоске и как Рам Дасс, желая развлечь его, стал описывать ему прохожих; как его заинтересовала девочка, которая чаще других проходила мимо их дома, – и потому, что он много думал о другой девочке, и потому, что Рам Дасс описал ему чердак, где он побывал, ловя обезьянку. По словам Рам Дасса, чердак был унылый, но девочка совсем не походила на служанку и держала себя с достоинством. Мало-помалу Рам Дассу стало известно, как плохо ей живётся. Он уже знал, как легко пройти по крыше до Сариного окна, и это послужило началом всему, что случилось позже.

«Сахиб, – сказал однажды Рам Дасс, – я мог бы пройти по крыше и, пока девочка отсутствует, развести в камине огонь. Когда она вернётся, замёрзшая и продрогшая, в камине будет гореть огонь. Она решит, что это сделал какой-то волшебник».

Мистеру Кэррисфорду эта мысль показалась такой заманчивой, что лицо его осветилось улыбкой; Рам Дасс пришёл в восторг и с увлечением заговорил о том, как легко можно было бы ещё многое сделать. С детской радостью и изобретательностью он отдался этому плану, приготовления к которому заняли немало дней. Для больного они пролетели незаметно. В день прерванного пира Рам Дасс дежурил на крыше, а всё, что предназначалось для Сариной комнаты, лежало наготове у него на чердаке. С ним вместе дежурил молодой секретарь, которого также увлекло это необычное приключение. Рам Дасс лежал на черепицах и видел в окно, какой катастрофой закончился званый ужин. Он не сомневался, что Сара крепко заснёт, и, вооружась затенённым фонарём, пробрался в её комнату, а секретарь остался на крыше и подавал ему вещи в окно. Стоило Саре пошевелиться, как Рам Дасс опускал заслонку на фонаре и бросался на пол. Всё это и ещё множество других увлекательных подробностей дети узнали из рассказов мистера Кэррисфорда. Они засыпали его вопросами.

– Я так рада, – воскликнула Сара, – что моим другом оказались вы!

Сара очень подружилась с мистером Кэррисфордом. Казалось, они необычайно подходят друг другу. У индийского джентльмена никогда не было никого, кто нравился бы ему так, как Сара. Предсказание его адвоката сбылось: через месяц мистер Кэррисфорд был уже совсем другим человеком. Всё его занимало, и богатство уже не тяготило, а радовало его. Теперь ему было о ком заботиться, и он то и дело придумывал какой-нибудь сюрприз для Сары, которая шутя называла его Волшебником. То в её комнате расцветали дивные цветы; то она находила под подушкой неожиданные подарки, а однажды, когда они сидели вечером вместе, ей вдруг послышалось, что кто-то скребётся. Сара распахнула дверь: перед ней стоял огромный великолепный пёс в золотом ошейнике с надписью: «Меня зовут Борис. Я служу принцессе Саре».

Мистер Кэррисфорд любил вспоминать о маленькой принцессе, которая ходила в лохмотьях. А как они веселились в те дни, когда дети мистера Кармайкла, Эрменгарда и Лотти приходили к Саре в гости! Но более всего Сара и мистер Кэррисфорд любили те часы, которые они проводили вдвоём в чтении или в беседах. В это время происходило много интересного.

Однажды вечером мистер Кэррисфорд, подняв глаза от книги, заметил, что Сара сидит не двигаясь и задумчиво смотрит в огонь.

– О чём это ты задумалась, Сара?

Сара вспыхнула и подняла глаза.

– Я думала… – сказала она, – я вспоминала тот день, когда я была так голодна, и девочку, которую я тогда видела.

– Но таких дней было немало, – заметил мистер Кэррисфорд с грустью. – О каком из них ты вспомнила?

– Ах да, я забыла, что не говорила вам об этом, – спохватилась Сара. – Это было в тот день, когда мой сон сбылся наяву.

И Сара рассказала мистеру Кэррисфорду о булочной, и о четырёхпенсовике, найденном в грязи, и о девочке, которая была ещё голоднее, чем она. Сара говорила об этом просто, без лишних слов; однако мистер Кэррисфорд почему-то прикрыл глаза рукой.

– У меня возник один план, – закончила Сара. – Мне бы так хотелось что-то сделать…

– Что же именно? – спросил мистер Кэррисфорд негромко. – Ты можешь делать всё, что захочешь, принцесса.

– Я подумала… – отвечала Сара неуверенно, – ведь вы мне говорите, что у меня много денег… Вот я и подумала: что, если я поеду к хозяйке этой булочной и попрошу, чтобы она, если увидит голодных детей… особенно в такую ужасную погоду… давала бы им что-то поесть, а счета посылала мне? Можно мне это сделать?

– Ты сделаешь это завтра же утром, – пообещал опекун.

– Спасибо, – сказала Сара. – Я знаю, что такое голод – это так тяжело, что невозможно даже ни о чём фантазировать.

– Да, моя дорогая, – проговорил мистер Кэррисфорд. – Конечно, это тяжело. Иди и сядь сюда, на скамеечку, и помни только одно: ты принцесса.

– Да, – отвечала Сара с улыбкой, – и я могу раздавать народу хлеб и булки.

И она села на скамеечку, а индийский джентльмен (ему нравилось, что она его так порой называет), положив её чёрную головку себе на колени, стал гладить её волосы.

На следующее утро мисс Минчин, выглянув в окно своей комнаты, увидела очень неприятное для себя зрелище.

К дому индийского джентльмена подъехала карета; из дверей вышел мистер Кэррисфорд и вслед за ним небольшая стройная фигурка, закутанная в дорогие меха. Они спустились по ступенькам и сели в карету. Мисс Минчин хорошо знала эту стройную фигурку, которая напомнила ей о прошлом. А за этой юной особой шла другая, что привело мисс Минчин в ещё большее раздражение. Это была Бекки, которая всегда с величайшим удовольствием провожала свою юную госпожу до экипажа, неся её вещи и пледы. Лицо у Бекки заметно округлилось и порозовело.

Проехав несколько кварталов, карета остановилась у дверей знакомой булочной, и мистер Кэррисфорд с Сарой вышли. И надо же, чтобы как раз в этот миг хозяйка булочной, которую звали миссис Браун, подошла к окну с подносом так и пышущих жаром булочек. Ну не странно ли?

Когда Сара переступила порог, хозяйка повернула голову и посмотрела на неё, потом, поставив поднос с булочками в витрину, вернулась к прилавку. С минуту она вглядывалась в Сарино лицо, вдруг её добродушное лицо просияло.

– А ведь я вас уже встречала, мисс, – сказала она. – Только…

– Да, – отвечала Сара, – вы мне однажды дали шесть булочек на четыре пенса…

– А вы пять из них отдали нищей девочке, – подхватила хозяйка. – Этого я никогда не забуду. Я сначала вас не узнала… – И, взглянув на мистера Кэррисфорда, она обратилась прямо к нему: – Вы уж меня извините, сэр, только редко кто из молодых так поступит. Я об этом случае часто вспоминала. Прошу прощения за вольность, мисс, – прибавила она, снова оборачиваясь к Саре, – но вы порозовели и… вообще выглядите гораздо лучше, чем в тот… тот…

– Да, я теперь чувствую себя гораздо лучше и счастливее, – отвечала Сара. – А у меня к вам просьба.

– Ко мне? – воскликнула, улыбаясь, хозяйка булочной. – Вот уж не ожидала! Чем же я могу вам услужить, мисс?

И Сара, облокотясь о прилавок, изложила свою просьбу.

Хозяйка слушала, не отводя от неё глаз, лицо её выражало удивление.

– Господи помилуй! Вот уж не ожидала! – повторила хозяйка, выслушав Сарино предложение. – Да я это сделаю с радостью. Я на жизнь собственным трудом зарабатываю, так что многого сделать сама не могу, а ведь кругом столько нужды! Но только, вы уж позвольте мне сказать, я с того дня не один кусок хлеба раздала и всё вас вспоминала. Как вы тогда промокли и замёрзли и как проголодались, а ведь отдали булочки, что твоя принцесса!

При этих словах мистер Кэррисфорд невольно улыбнулся; улыбнулась и Сара, вспомнив, что она говорила себе, когда клала булочки на колени маленькой оборвашки.

– Она была такая голодная, – сказала Сара. – Ей было хуже, чем мне.

– Она умирала с голоду, – согласилась хозяйка. – Сколько раз она мне потом рассказывала, как сидела здесь под дождём, а голод, словно дикий зверь, терзал её внутренности.

– Так, значит, вы её видели снова? – живо откликнулась Сара. – А вы не знаете, где она сейчас?

– Знаю, – отвечала с широкой улыбкой хозяйка. – Вон там, в задней комнате, мисс, она уже месяц как живёт у меня. И до того оказалась славной девочкой! И так помогает мне в булочной и по хозяйству, вы просто не поверите, мисс, если вспомнить, как она прежде жила.

Хозяйка подошла к дверям небольшой задней комнаты и что-то сказала; через минуту из комнаты показалась девочка и вместе с хозяйкой подошла к прилавку. Да, это была та самая оборвашка, только теперь она была чисто и хорошо одета, и глаза у неё были совсем не голодные. Она глядела смущённо, но совсем не походила на маленького зверёныша; у неё было хорошее лицо, а взгляд смягчился. Она тотчас узнала Сару – и смотрела на неё во все глаза.

– Я ей тогда сказала, чтобы она приходила ко мне, как будет голодна, и, когда она приходила, я ей давала какую-нибудь работу. Она работы не боялась. Я к ней привязалась и в конце концов взяла её к себе. Она мне помогает – славная девочка, а уж до чего благодарная! Зовут её Энн, а фамилия неизвестна.

Девочки постояли, глядя друг на друга; потом Сара вынула руку из муфты и протянула её Энн. Глядя друг другу в глаза, они обменялись рукопожатиями.

– Я так рада, – сказала Сара. – И знаете, мне сейчас в голову пришла ещё одна мысль. Может быть, миссис Браун позволит вам раздавать детям хлеб и булочки. Возможно, вам это будет приятно, потому что вы знаете, что такое голод.

– Да, мисс, – отвечала Энн.

Больше она ничего не сказала, но Сара почувствовала, что она её понимает. Сара и мистер Кэррисфорд вышли из булочной, сели в карету и уехали, а Энн ещё долго стояла и смотрела им вслед.

Седрик решительно ничего не знал об этом, знал он только, что отец его был англичанин; но он умер, когда Седрик был совсем маленьким, и потому он помнил о нём не очень много; он помнил только, что папа был высокого роста, что у него были голубые глаза и длинные усы и что было необыкновенно весело путешествовать по комнатам, сидя у него на плече. После смерти папы Седрик убедился, что лучше не говорить с мамой о нём. Во время его болезни Седрика увезли из дому, а когда Седрик возвратился, всё уже было кончено и его мама, которая тоже была очень больна, только что перешла с постели в своё кресло у окна. Она была бледна и худа, ямочки с её милого лица исчезли, глаза смотрели печально, а платье на ней было совсем чёрное.

– Милочка, – спросил Седрик (папа всегда так называл её, и мальчик стал подражать ему), – милочка, папе лучше?

Он почувствовал, как задрожали её руки, и, подняв свою кудрявую головку, взглянул ей в лицо. Она, видимо, едва удерживалась от того, чтобы не разрыдаться.

– Милочка, – повторил он, – скажи, ведь ему теперь хорошо?

Но тут его любящее маленькое сердечко подсказало ему, что лучше всего обвить обеими руками её шею, прижаться мягкой щёчкой к её щеке и целовать её много-много раз; он так и сделал, а она опустила голову на его плечо и горько заплакала, крепко прижимая его к себе.

– Да, ему хорошо, – рыдала она, – ему совсем хорошо, но у нас с тобой никого больше не осталось.

Хотя Седрик был совсем ещё маленький мальчик, но он понял, что его высокий, красивый, молодой папа никогда уже больше не вернётся, что он умер, как умирают другие люди; и всё же он никак не мог уяснить себе, отчего это случилось. Так как мама всегда плакала, когда он заговаривал о папе, то он решил про себя, что лучше не упоминать о нём слишком часто. Вскоре мальчик убедился, что не следует также давать ей сидеть подолгу безмолвно и неподвижно, глядя в огонь или в окно.

У него и у мамы было мало знакомых, и жили они совсем одиноко, хотя Седрик не замечал этого, пока не сделался старше и не узнал причины, почему у них не бывало гостей. Тогда ему рассказали, что мама его была бедной сироткой, у которой никого не было на свете, когда папа женился на ней. Она была очень хорошенькая и жила компаньонкой у богатой старой дамы, которая дурно обращалась с ней. Однажды капитан Седрик Эрроль, придя к этой даме в гости, увидел, как молодая девушка подымалась по лестнице со слезами на глазах, и она показалась ему такой прелестной, невинной и печальной, что с той минуты он не мог позабыть её. Вскоре они познакомились, крепко полюбили друг друга и, наконец, повенчались; но брак этот вызвал неудовольствие окружающих их людей. Всех больше сердился отец капитана, который жил в Англии и был очень богатый и знатный господин, известный своим дурным характером. К тому же он от всей души ненавидел Америку и американцев. Кроме капитана, у него было ещё двое сыновей. По закону старший из них должен был унаследовать фамильный титул и все обширные имения отца. В случае смерти старшего наследником делался следующий сын, так что для капитана Седрика было мало шансов превратиться когда-нибудь в богатого и знатного человека, хотя он и был членом такой знатной семьи.

Но случилось так, что природа наделила младшего из братьев прекрасными качествами, которыми не обладали старшие. У него было красивое лицо, грациозная фигура, мужественная и благородная осанка, ясная улыбка и звучный голос; он был храбр и великодушен и притом обладал добрейшим сердцем, что в особенности привлекало к нему всех знавших его людей. Не таковы были его братья. Ещё мальчиками в Итоне они не были любимы товарищами; позже в университете они мало занимались наукой, даром тратили время и деньги и не сумели приобрести себе истинных друзей. Они постоянно огорчали своего отца, старого графа, и оскорбляли его самолюбие. Его наследник не делал чести своему имени, продолжая оставаться эгоистичным, расточительным и недалёким человеком, лишённым мужества и благородства. Очень уж было обидно старому графу, что только третий сын, которому предстояло получить лишь весьма скромное состояние, обладал всеми качествами, необходимыми для поддержания престижа их высокого общественного положения. Иногда он почти ненавидел молодого человека за то, что он был наделён теми данными, которые как будто были вытеснены у его наследника громким титулом и богатыми поместьями; но в глубине своего гордого, упрямого старого сердца он всё же не мог не любить младшего сына. Во время одной из своих вспышек гнева он послал его путешествовать по Америке, желая удалить на время, чтобы не раздражаться постоянным сравнением его с братьями, которые как раз в эту пору причиняли ему много забот своим беспутным поведением.

Но через полгода он начал чувствовать себя одиноким и втайне стремился увидеться с сыном. Под влиянием этого чувства он написал капитану Седрику письмо, требуя его немедленного возвращения домой. Письмо это разошлось с письмом капитана, в котором тот сообщал отцу о своей любви к хорошенькой американке и о намерении жениться на ней. По получении этого известия старый граф безумно рассердился; как ни скверен был его характер, никогда ещё гнев его не достигал таких размеров, как при получении этого письма, и его слуга, бывший в комнате, невольно подумал, что с его сиятельством, вероятно, случился удар. В продолжение целого часа он бегал, как тигр в клетке, но наконец мало-помалу успокоился, сел за стол и написал сыну письмо с приказанием никогда не приближаться к его дому и никогда не писать ни ему, ни братьям. Он писал, что капитан может жить где хочет и как хочет, что он отрезан от семьи навсегда и, конечно, не может уже более рассчитывать на какую-либо поддержку со стороны отца.

Капитан весьма опечалился; он очень любил Англию и был сильно привязан к родному дому; он любил даже своего сурового старого отца и жалел его, видя его огорчения; но он также знал, что с этой минуты не может уже ожидать от него никакой помощи или поддержки. Сначала он не знал, что ему делать: его не приучили к труду, он был лишён практического опыта, зато у него было много мужества, но потом он поспешил продать свою должность в английской армии; после долгих хлопот он нашёл себе место в Нью-Йорке и женился. Перемена в сравнении с его прежней жизнью в Англии была очень ощутительной, но он был молод и счастлив и надеялся, что упорный труд поможет ему создать себе хорошее будущее. Он приобрёл маленький домик на одной из отдалённых улиц города, там родился его маленький сынок, и вся жизнь казалась ему такой хорошей, весёлой, радостной, хотя и скромной, что он ни на минуту не раскаивался в том, что женился на хорошенькой компаньонке богатой старухи единственно из-за того, что она была прелестна и что они нежно любили друг друга.

Жена его действительно была очаровательна, а их сынишка одинаково напоминал отца и мать. Хотя он родился в очень скромной обстановке, но казалось, что в целом мире не было такого счастливого ребёнка, как он. Во-первых, он всегда был здоров и никогда не причинял никому беспокойства, во‐вторых, у него был такой милый характер и такой весёлый нрав, что он всем доставлял одно только удовольствие, и, в‐третьих, он был необыкновенно хорош собой. В противоположность другим детям он явился на свет с целой шапкой мягких, тонких, золотистых вьющихся волос, которые к шести месяцам превратились в прелестные длинные локоны. У него были большие карие глаза с длинными ресницами и миловидное личико; спинка и ножки его были так крепки, что девяти месяцев от роду он уже научился ходить; при этом он отличался таким редким для ребёнка поведением, что все с наслаждением возились с ним. Казалось, он всех считал своими друзьями, и, если кто-нибудь из прохожих подходил к нему, когда его катали в маленькой колясочке на улице, он обыкновенно устремлял на незнакомца серьёзный взгляд, а потом очаровательно улыбался. Неудивительно после этого, что все жившие по соседству с его родителями любили и баловали его, не исключая даже мелочного торговца, слывшего за самого угрюмого человека в мире.

Когда он вырос настолько, что мог гулять с няней, таща за собою маленькую тележку, в белом костюмчике и большой белой шляпе, надвинутой на золотистые кудри, он был так красив, так здоров и так румян, что привлекал к себе всеобщее внимание, и няня не раз, возвращаясь домой, рассказывала матери длинные истории о том, как многие дамы останавливали свои экипажи, чтобы поглядеть на него и поговорить с ним. Больше всего очаровывала в нём именно радостная, смелая, оригинальная манера знакомиться с людьми. Это, вероятно, объяснялось тем, что у него был необыкновенно доверчивый характер и доброе сердечко, которое сочувствовало всем и хотело, чтобы все стали такими же довольными и счастливыми, как он сам. Это сделало его очень чутким по отношению к другим людям. Нет никакого сомнения, что подобное свойство характера развилось в нём под влиянием того, что он постоянно находился в обществе своих родителей – любящих, спокойных, деликатных и воспитанных людей. Он всегда слышал одни только ласковые и вежливые слова; все его любили, нежили и ласкали, и он под влиянием такого обращения невольно привык также быть добрым и мягким. Он слышал, что папа всегда называл маму самыми ласковыми именами и постоянно относился к ней с нежной заботливостью, а потому и он научился во всём следовать его примеру.

Поэтому, когда он узнал, что папа не вернётся, и видел, как печальна мама, в его доброе сердечко понемногу прокралась мысль, что ему нужно постараться по возможности сделать её счастливой. Он был ещё совсем маленький ребёнок, но эта мысль овладевала им всякий раз, когда он взбирался к ней на колени и клал свою кудрявую головку на её плечо, когда приносил показывать ей свои игрушки и картинки, когда свёртывался клубочком около неё на диване. Он ещё недостаточно вырос, чтобы уметь делать что-нибудь другое, и потому делал, что мог, и действительно утешал её больше, чем предполагал.

– О Мэри, – как-то услышал он её разговор со служанкой, – я уверена, что он старается помочь мне! Он часто глядит на меня с такой любовью, таким вопрошающим взглядом, как будто жалеет меня, а потом начинает ласкать или показывать мне свои игрушки. Совсем как взрослый… Я думаю, что он знает…

Когда он подрос, у него появился ряд милых и оригинальных ухваток, которые очень нравились всем окружающим. Для матери он был таким близким другом, что она и не искала себе других. Они обыкновенно вместе гуляли, болтали и вместе играли. С самых ранних лет он выучился читать, а потом, лёжа по вечерам на ковре перед камином, читал вслух то сказки, то толстые книги, которые читают взрослые, а то и газеты.

И Мэри, сидя у себя в кухне, не раз слышала в эти часы, как миссис Эрроль от души хохотала над тем, что он говорил.

– Положительно нельзя удержаться от смеха, когда слушаешь его чудачества, – говорила она лавочнику. – В самый день выборов нового президента пришёл он ко мне на кухню, встал у печки таким красавчиком, руки засунул в кармашки, лицо сделал серьёзное-пресерьёзное, точно у судьи, и говорит: «Мэри, я очень интересуюсь выборами. Я республиканец, и милочка тоже. А вы, Мэри, тоже республиканка?» – «Нет, я демократка», – отвечаю. «Ах, Мэри, вы доведёте страну до гибели!..» И с тех пор не проходит дня, чтобы он не старался воздействовать на мои политические убеждения.

Мэри очень любила его и гордилась им; она служила в их доме со дня его рождения, а после смерти его отца исполняла все обязанности: была и кухаркой, и горничной, и няней; она гордилась его красотой, его маленьким крепким телом, его милыми манерами, но в особенности гордилась его вьющимися волосами, длинными локонами, обрамлявшими его лоб и ниспадавшими на плечи. Она готова была с утра до ночи помогать его матери, когда та шила ему костюмчики или убирала и чинила его вещи.

– Настоящий аристократ! – не раз восклицала она. – Ей-богу, хотела бы я видеть среди детей с Пятой авеню[23] такого красавчика, как он. Все мужчины, женщины и даже дети засматриваются на него и на его бархатный костюмчик, сшитый из старого платья барыни. Он себе идёт, подняв головку, а кудри так и развеваются по ветру… Ну прямо молодой лорд!..

Седрик не догадывался, что он похож на молодого лорда, – он даже не знал значения этого слова. Лучшим его другом был лавочник с противоположного угла улицы, человек сердитый, но никогда не сердившийся на него. Звали его мистер Гоббс. Седрик любил и глубоко уважал его. Он считал его необыкновенно богатым и могущественным человеком – ведь сколько вкусных вещей лежало у него в лавке: сливы, винные ягоды, апельсины, разные бисквиты, к тому же у него были ещё лошадь и тележка. Положим, Седрик любил и молочницу, и булочника, и продавщицу яблок, но мистера Гоббса он любил всё-таки больше всех и находился с ним в таких дружеских отношениях, что приходил к нему каждый день, беседуя по целым часам о разных текущих вопросах дня. Удивительно, как долго они могли разговаривать – в особенности о Четвёртом июля[24], – просто без конца! Мистер Гоббс вообще весьма неодобрительно относился к «британцам» и, рассказывая о революции, передавал удивительные факты о безобразных поступках противников и о редкой храбрости героев революции. Когда же он принимался цитировать некоторые параграфы из Декларации независимости, Седрик обыкновенно приходил в сильнейшее возбуждение; глаза его горели, щёки пылали, а кудри превращались в целую шапку спутанных золотистых волос. С нетерпением доедал он обед по возвращении домой, спеша как можно скорее передать всё услышанное маме. Пожалуй, мистер Гоббс первый возбудил в нём интерес к политике. Он любил читать газеты, а потому Седрик узнал очень многое из того, что делалось в Вашингтоне. При этом мистер Гоббс обыкновенно высказывал своё мнение о том, хорошо или дурно относится президент к своим обязанностям. Однажды после новых выборов мистер Гоббс остался особенно доволен результатами баллотировки, и нам даже кажется, что, не будь его и Седрика, страна могла очутиться на краю гибели. Как-то раз мистер Гоббс взял с собою Седрика, чтобы показать ему процессию с факелами, и потом многие из участников её, нёсших факелы, долго помнили, как какой-то рослый человек стоял у фонарного столба и держал на плече хорошенького мальчугана, который громко кричал и весело размахивал своей шапочкой.

Как раз вскоре после этих самых выборов, когда Седрику было почти восемь лет, случилось одно необыкновенное событие, сразу изменившее всю его жизнь. Странно, что именно в тот день, когда это случилось, он говорил с мистером Гоббсом об Англии и английской королеве, причём мистер Гоббс весьма неодобрительно отзывался об аристократах, в особенности же о графах и маркизах. Был очень жаркий день, и Седрик, наигравшись в солдатики с другими мальчиками, отправился отдыхать в лавку, где нашёл мистера Гоббса за чтением «Лондонской иллюстрированной газеты», в которой было изображено какое-то придворное торжество.

– А, – воскликнул он, – вот они теперь чем занимаются! Только не долго им радоваться! Скоро наступит время, когда те, кого они теперь прижимают, поднимутся и взорвут их на воздух, всех этих графов и маркизов! Час приближается! Им не мешает подумать о нём!..

Седрик, как всегда, взобрался на стул, сдвинул свою шапочку на затылок и засунул руки в карманы.

– А вы много видели графов и маркизов, мистер Гоббс? – спросил он.

– Я? Нет! – с негодованием воскликнул мистер Гоббс. – Хотел бы я посмотреть, как бы они явились сюда! Ни одному из этих жадных тиранов я не позволил бы сесть на мой ящик.

Мистер Гоббс так гордился своим чувством презрения к аристократам, что невольно вызывающе посмотрел вокруг себя и строго наморщил лоб.

– А может быть, они не захотели бы быть графами, если б знали что-нибудь лучшее, – ответил Седрик, чувствуя какую-то смутную симпатию к этим людям, находящимся в таком неприятном положении.

– Ну вот ещё! – воскликнул мистер Гоббс. – Они похваляются своим положением. Это у них прирождённое! Скверная компания.

Как раз в самый разгар их разговора появилась Мэри. Седрик сперва подумал, что она пришла покупать сахар или что-нибудь в этом роде, но оказалось совсем другое. Она была бледна и точно взволнована чем-то.

– Пойдём, дорогой мой, мама ждёт, – сказала она.

Седрик соскочил со своего сиденья.

– Она, наверное, хочет пойти гулять со мною, Мэри? – спросил он. – Прощайте, мистер Гоббс, я скоро опять приду.

Он был удивлён, видя, что Мэри как-то странно смотрит на него и всё время качает головой.

– Что случилось? – спросил он. – Вам, вероятно, очень жарко?

– Нет, – ответила Мэри, – но у нас случилось кое-что особенное.

– У мамы от жары разболелась голова? – с беспокойством спросил мальчик.

Дело было совсем не в этом. У самого дома они увидели перед подъездом карету, а в гостиной в это время кто-то разговаривал с мамой. Мэри тотчас же повела Седрика наверх, надела на него его лучший костюмчик из светлой фланели, застегнула на нём красный пояс и тщательно расчесала его кудри.

– Всё графы да князья! Пропади они совсем! – ворчала она себе под нос.

Всё это было очень странно, но Седрик был уверен, что мама объяснит ему, в чём дело, и потому он предоставил Мэри ворчать, сколько ей угодно, не расспрашивая её ни о чём. Окончив свой туалет, он побежал в гостиную, где застал высокого, худого старого господина с резкими чертами лица, сидевшего в кресле. Недалеко от него стояла мама, взволнованная и бледная. Седрик сразу заметил слёзы на её глазах.

– О Седди! – с каким-то страхом и взволнованно воскликнула она и, подбежав к своему мальчику, крепко обняла и поцеловала его. – О Седди, мой милый!

Старый господин поднялся и внимательно поглядел на Седрика своими проницательными глазами. Он потёр костлявой рукой подбородок и, по-видимому, остался доволен осмотром.

– Итак, я вижу перед собою маленького лорда Фаунтлероя? – тихо спросил он.

В течение всей последующей недели в целом мире нельзя было бы найти более удивлённого и выбитого из колеи мальчика, чем Седрик. Во-первых, всё, что рассказала ему мама, было непостижимо. Прежде чем понять хоть что-нибудь, ему пришлось два или три раза выслушать один и тот же рассказ. Он решительно не мог себе представить, как отнесётся к этому мистер Гоббс. Ведь вся эта история начиналась с графов. Его дедушка, которого он совсем не знал, был граф; и его старый дядя – не упади он только с лошади и не расшибись до смерти – впоследствии тоже стал бы графом, точно так же, как и его второй дядя, умерший от горячки в Риме. Наконец, и его папа, если бы был жив, сделался бы графом. Но так как все они умерли и в живых остался только Седрик, то оказывается, что после смерти дедушки предстоит сделаться графом ему самому, а пока он называется лорд Фаунтлерой.

Седрик сильно побледнел, когда в первый раз услышал об этом.

– О милочка, – воскликнул он, обращаясь к матери, – я не хочу быть графом! Среди моих товарищей нет ни одного графа! Нельзя ли как-нибудь сделать так, чтобы не быть графом?

Но оказалось, это неизбежно. И когда вечером они вместе сидели у открытого окна и смотрели на грязную улицу, то долго разговаривали об этом.

Седрик сидел на скамеечке, обхватив, по обыкновению, колени обеими руками, с выражением крайней растерянности на своём маленьком личике, весь раскрасневшись от непривычного напряжения. Его дедушка прислал за ним, желая, чтобы он приехал в Англию, и мама думала, что ему следует ехать.

– Потому, – говорила она, печально глядя на улицу, – что твой папа тоже пожелал бы видеть тебя в Англии. Он всегда был привязан к своему родному дому, да, кроме того, надо принять во внимание много других соображений, которые недоступны пониманию таких маленьких мальчиков, как ты. Я была бы слишком эгоистичной матерью, если бы не согласилась на твой отъезд. Когда ты вырастешь, ты поймёшь меня.

Седрик печально покачал головой.

– Мне очень жаль расставаться с мистером Гоббсом. Я думаю, он будет скучать по мне, да и я тоже буду скучать по всем моим знакомым.

Когда мистер Хевишэм, поверенный в делах лорда Доринкорта, избранный самим дедом в провожатые маленькому лорду Фаунтлерою, пришёл к ним на другой день, Седрику пришлось услышать много нового. Впрочем, сообщение, что он будет очень богат, когда вырастет, что у него будут повсюду замки, обширные парки, золотые прииски и большие поместья, в сущности, нисколько не утешало его. Он беспокоился о своём друге, мистере Гоббсе, и в сильном волнении решил отправиться к нему после завтрака.

Седрик застал его за чтением утренних газет и с необыкновенно серьёзным видом приблизился к нему. Он предчувствовал, что перемена в его жизни причинит большое горе мистеру Гоббсу, а потому, направляясь теперь к нему, всё время думал, в каких выражениях лучше всего передать ему об этом.

– Хелло! Здравствуй! – сказал мистер Гоббс.

– Здравствуйте, – ответил Седрик.

Он не вскарабкался, как бывало прежде, на высокий стул, а уселся на ящик из-под бисквитов, охватил руками колени и молчал так долго, что мистер Гоббс наконец вопросительно посмотрел на него из-за газеты.

– Хелло! – повторил он.

Седрик собрался наконец с духом и спросил:

– Мистер Гоббс, помните ли вы всё, о чём мы с вами говорили вчера утром?

– Да, кажется, об Англии…

– А когда вошла в лавку Мэри?

Мистер Гоббс почесал затылок.

– Мы говорили о королеве Виктории и об аристократах.

– Да… и… о графах, – с некоторым колебанием добавил Седрик.

– Да, насколько мне помнится, мы их немного поругали! – воскликнул мистер Гоббс.

Седрик покраснел до корней волос. Никогда ещё в жизни не чувствовал он такой неловкости, догадываясь, что подобную неловкость мог почувствовать в эту минуту и сам мистер Гоббс.

– Вы сказали, – продолжал он, – что не позволили бы ни одному из них сесть на ваш ящик из-под бисквитов?

– Конечно, – с достоинством подтвердил мистер Гоббс. – Пускай бы только попробовали!

– Мистер Гоббс, – вскричал Седрик, – один из них сидит в эту минуту на вашем ящике!

Мистер Гоббс чуть было не вскочил со своего стула.

– Что такое?! – закричал он.

– Да, мистер Гоббс, – с надлежащей скромностью ответил Седрик. – Я – граф или, лучше сказать, скоро буду графом. Я не шучу.

Мистер Гоббс казался очень взволнованным; он встал со своего места, подошёл к окну и посмотрел на термометр.

– У тебя, видно, разболелась от жары голова?! – воскликнул он, оглядывая мальчика с головы до ног. – Сегодня слишком уж жарко! Как ты себя чувствуешь? Давно ли это у тебя?

С этими словами он положил свою большую руку на голову мальчика. Седрик совсем растерялся.

– Благодарю вас, – сказал он, – я здоров, и у меня совсем не болит голова. Но как мне ни жаль, а я должен повторить, мистер Гоббс, что всё это правда. Вы помните, Мэри приходила звать меня? Мистер Хевишэм говорил в это время с мамой, он – адвокат.

Мистер Гоббс опустился на стул и отёр платком свой мокрый лоб.

– Положительно, один из нас получил солнечный удар! – вымолвил он.

– Нет, – возразил Седрик, – но мы волей-неволей должны примириться с этой мыслью, мистер Гоббс. Мистер Хевишэм нарочно приехал из Англии, его послал мой дедушка, чтобы сообщить нам это.

Мистер Гоббс растерянно глядел на невинное, серьёзное личико мальчика, стоявшего перед ним.

– Кто твой дедушка? – спросил он наконец.

Седрик сунул руку в карман и осторожно вынул оттуда небольшой лист бумаги, на котором было что-то написано крупным, неровным почерком.

– Я никак не мог запомнить, а потому записал на бумаге, – ответил он и принялся читать написанное: – Джон Артур Молинё Эрроль, граф Доринкорт. Вот его имя, и живёт он в замке – и не в одном, а, кажется, в двух или трёх замках. И мой покойный папа был его младший сын, и я не был бы теперь лордом или графом, если бы папа остался жив, а он, в свою очередь, также не был бы графом, если бы его братья не умерли. Но они все умерли, и в живых из мужчин остался только я – вот почему я непременно должен быть графом, и дедушка зовёт меня теперь в Англию.

С каждым словом лицо мистера Гоббса краснело всё больше и больше, он тяжело дышал и то и дело отирал платком свой лоб и лысину. Только теперь начинал он понимать, что случилось действительно кое-что особенное. Но когда он глядел на маленького мальчика, сидящего на ящике с выражением наивного детского недоумения в глазах, и убеждался, что, в сущности, он нисколько не изменился, а остался всё таким же хорошеньким, весёлым и славным мальчуганом, каким был вчера, то вся эта история с титулом показалась ему ещё более странной. Его удивляло и то обстоятельство, что Седрик говорит об этом просто, по-видимому не понимая даже, насколько всё это поразительно.

– Ну-ка, повтори, как тебя зовут? – спросил он наконец.

– Седрик Эрроль, лорд Фаунтлерой, – ответил тот. – Так назвал меня мистер Хевишэм. Когда я вошёл в комнату, он сказал: «А, так вот каков маленький лорд Фаунтлерой!»

– Ну, – вскричал мистер Гоббс, – чёрт меня побери совсем!

Это восклицание являлось всегда у мистера Гоббса выражением сильнейшего волнения или удивления. В данную минуту он не мог бы даже подыскать других слов.

Впрочем, сам Седрик находил такое заявление вполне естественным и подходящим. Он так любил и уважал мистера Гоббса, что восхищался всякими его выражениями. Он слишком мало бывал в обществе, а потому не мог понять, что некоторые восклицания мистера Гоббса не вполне отвечали строгим требованиям хорошего тона. Он, конечно, понимал, что речь его мамы несколько отличается от речи мистера Гоббса, но ведь мама – дама, а дамы всегда отличаются от мужчин.

Мальчик пристально посмотрел на мистера Гоббса.

– А Англия далеко отсюда? – спросил он.

– Да, надо переплыть Атлантический океан, – ответил мистер Гоббс.

– Вот это самое худшее, – вздохнул Седрик. – Мы долго не увидимся с вами – и эта мысль меня очень огорчает!

– Ну что же делать – самые близкие друзья расстаются…

– Да, мы были друзьями много лет подряд, не правда ли?

– Со дня твоего рождения, – ответил мистер Гоббс. – Тебе было всего шесть недель, когда ты в первый раз очутился на этой улице.

– Ах, – со вздохом сказал Седрик, – я не воображал тогда, что стану когда-нибудь графом!..

– А нельзя ли как-нибудь избежать этого? – спросил мистер Гоббс.

– Боюсь, что нет, – ответил Седрик. – Моя мама говорит, что папа, наверно, захотел бы, чтобы я поехал. Но говорю вам, мистер Гоббс, уж если мне суждено быть графом, я могу по крайней мере одно сделать: постараться быть хорошим графом. И я не буду тираном. А если когда-нибудь снова случится война с Америкой, я постараюсь прекратить её…

Его разговор с мистером Гоббсом был продолжителен и серьёзен.

Успокоившись после первоначального изумления и волнения, мистер Гоббс отнёсся к событию не с таким недовольством, какого можно было ожидать от него; он постарался примириться с фактами и в течение беседы успел задать массу разных вопросов. Но так как Седрик мог отвечать лишь на некоторые из них, то мистер Гоббс попытался сам разрешить их.

Будучи прекрасно осведомлён относительно графов, маркизов и дворянских поместий, он так своеобразно объяснил некоторые факты, что мистер Хевишэм, вероятно, был бы очень удивлён, если бы мог слышать его.

По правде сказать, многое и без того удивляло мистера Хевишэма. Прожив всю свою жизнь в Англии, он совершенно не был знаком с нравами и обычаями американцев. В продолжение сорока лет он находился в деловых отношениях с семьёй графа Доринкорта и, конечно, обстоятельно знал всё, что касалось её обширных владений, её огромного богатства и общественного значения, и потому хотя холодно и бесстрастно, но всё же по-своему интересовался маленьким мальчиком, будущим графом Доринкортом, которому предстояло сделаться наследником всего этого огромного состояния. Ему хорошо было известно недовольство старого графа своими старшими сыновьями; он хорошо помнил бешеный гнев его по поводу женитьбы капитана на американке; знал также, что старик ненавидел свою молоденькую невестку, о которой отзывался не иначе как в самых обидных выражениях. По его утверждению, она была простой необразованной американкой, заставившей капитана жениться на себе, зная, что он сын графа. Мистер Хевишэм и сам был почти уверен в справедливости такого суждения. Ему пришлось видеть на своём веку немало эгоистичных и корыстолюбивых людей, и он притом был не очень хорошего мнения об американцах. Когда он проезжал по отдалённой улице и карета его остановилась у скромного домика, он испытал какое-то неприятное чувство. Ему почти больно было думать, что будущий владелец замков Доринкорт, Уиндгем-Тоуэр, Чарлворт и прочих великолепных поместий родился и рос в этом невзрачном домике, напротив мелочной лавочки. Мистер Хевишэм решительно не мог себе представить, какими окажутся мальчик и его мать. Он как будто даже боялся увидеть их. В душе он гордился знатной семьёй, делами которой так давно занимался, и ему было бы весьма неприятно иметь дело с женщиной вульгарной и корыстолюбивой, не уважающей ни родины своего покойного мужа, ни достоинства его имени; между тем имя было старинное и славное, и мистер Хевишэм сам питал к нему глубокое почтение, хотя и был холодным, хитрым и деловым старым юристом.

Когда Мэри ввела его в маленькую гостиную, он критически осмотрел её. Обставлена она была просто, но вид имела уютный.

Тут не было ни уродливой мебели, ни дешёвых, пёстрых картин; немногочисленные украшения отличались изяществом, а разбросанные в комнате хорошенькие вещицы, по-видимому, являлись произведениями женских рук.

«Совсем не так плохо, – подумал мистер Хевишэм. – Но, может быть, всё окружающее было лишь отражением вкуса самого капитана?» Однако, когда миссис Эрроль вошла в комнату, он невольно подумал, что немалая роль в создании этой обстановки принадлежит именно ей. И не будь мистер Хевишэм таким сдержанным и даже чопорным стариком, он, вероятно, наглядно обнаружил бы своё удивление при виде её. В своём простом чёрном платье, плотно облегавшем её стройную фигуру, она казалась скорее молоденькой девушкой, чем матерью семилетнего мальчика. У неё было красивое грустное личико, а взгляд больших карих глаз отличался какой-то особенной прелестью. Выражение печали не сходило с её лица со дня смерти мужа. Седрик уже давно привык видеть её такой; она оживлялась только в тех случаях, когда он играл или разговаривал с нею, употребляя какую-нибудь старомодную фразу или длинное слово, почерпнутое из газет или бесед с мистером Гоббсом. Он очень любил употреблять длинные слова и был весьма доволен, когда его мама от души смеялась, слыша их, хотя, в сущности, и не понимал, почему они казались ей смешными. Долгий жизненный опыт юриста научил мистера Хевишэма хорошо распознавать людей, а потому при первом же взгляде на миссис Эрроль он сразу убедился в том, что старый граф совершил крупную ошибку, считая свою невестку жадной и вульгарной женщиной. Сам мистер Хевишэм никогда не был женат и даже никогда не был влюблён, но он тем не менее понял, что эта хорошенькая и молоденькая женщина с мелодичным голосом и грустными глазами вышла замуж за капитана Эрроля только потому, что всей душой полюбила его и, конечно, не думала о том, что он сын богатого и знатного графа; возможно, переговоры с ней не представят никаких затруднений, а будущий лорд Фаунтлерой не явится таким испытанием для его знатных родственников. Сам капитан Эрроль был очень красив, жена его оказалась очаровательной женщиной, – вероятно, и сын будет столь же красивым.

Как только мистер Хевишэм объяснил ей причину своего визита, молодая женщина сразу побледнела.

– О, вы хотите взять его у меня! – воскликнула она со слезами на глазах дрожащим голосом. – Мы так любим друг друга! У меня никого нет, кроме него. Он – вся моя жизнь! Я старалась быть хорошей матерью, и вы не можете себе представить, чем он был для меня!

Мистер Хевишэм кашлянул.

– Я должен сообщить вам, что граф Доринкорт относится к вам не очень, не очень… доброжелательно. У него, как у всякого старого человека, есть свои предрассудки. Он всегда недолюбливал американцев, и женитьба сына возбудила в нём сильнейший гнев. Я очень сожалею, что принуждён говорить вам такие неприятные вещи, но дело в том, что граф положительно отказывается видеть вас у себя. Он желает, чтобы маленький лорд Фаунтлерой воспитывался под наблюдением и жил в Доринкорт-Кэстле. Старый граф страдает подагрой, он не любит Лондона и всегда живёт у себя в имении; лорду Фаунтлерою придётся, вероятно, жить вместе с ним. Вам же граф предлагает поселиться в Корт-Лодже, находящемся неподалёку от Доринкорта, а также просит вас принять от него ежегодную пенсию. Лорд Фаунтлерой будет видеться с вами, но под тем лишь условием, чтобы вы сами никогда не посещали его и даже не ступали за ворота парка. Как видите, вам не грозит разлука с сыном, и я уверяю вас, что предлагаемые условия не так уж тяжелы сравнительно с тем, какими они могли бы быть. Во всяком случае, я уверен, что вы признаете все преимущества того положения и воспитания, которыми будет пользоваться ваш сын.

Мистер Хевишэм всё время внутренне волновался при одной мысли, что она вдруг начнёт плакать или устроит сцену, как это обыкновенно делают многие женщины, а он не выносил женских слёз.

Но миссис Эрроль не заплакала, а только подошла к окну и несколько минут молча смотрела на улицу; он видел, как она боролась с собою.

– Капитан Эрроль всегда был привязан к Доринкорту, – сказала она наконец. – Он любил Англию и всё английское, он глубоко страдал от невозможности снова увидеть свою родину и всегда гордился своим домом и своим именем. Он захотел бы, я уверена, что он захотел бы, чтобы его сын увидел эти прекрасные места и чтобы воспитание мальчика соответствовало его будущему положению.

С этими словами она подошла к столу и, очень приветливо глядя на мистера Хевишэма, продолжала:

– Да, я уверена, муж желал бы этого. Так будет лучше для моего мальчика. Я надеюсь – нет, я даже уверена, – граф не будет столь несправедливым, чтобы внушать мальчику нелюбовь ко мне; да, впрочем, я знаю, что, если бы он даже попробовал, все его старания оказались бы бесполезными: мой сын слишком похож на своего отца, чтобы причинить мне горе. Он такой прямой, честный и добрый мальчик, и я уверена, что он не перестанет любить меня, даже если бы нас разлучили. И раз мы сможем видеться, я не буду слишком сильно страдать.

«Она почти совсем не заботится о себе и не ставит даже никаких условий», – подумал старый юрист.

– Сударыня, – обратился он к ней, – я умею ценить ваши заботы о сыне. Он поблагодарит вас за это, когда вырастет. Могу уверить вас, что за лордом Фаунтлероем будет самый заботливый уход и что будет сделано всё, чтобы обеспечить его счастье. Граф Доринкорт будет заботиться о его благополучии и удобствах не хуже, чем это делали бы вы сами.

– Я надеюсь, что он полюбит Седди, – упавшим голосом проговорила бедная мать. – Седди очень чуткий и привязчивый ребёнок и привык, чтобы его все любили.

Мистер Хевишэм опять закашлялся. Он никак не мог себе представить, чтобы раздражительный и сердитый граф Доринкорт мог любить кого-нибудь, но вместе с тем он понимал, что если не любовь, то во всяком случае простой расчёт заставит старого графа хорошо относиться к мальчику, который впоследствии сделается его наследником. К тому же он был глубоко убеждён в том, что если только Седди окажется на высоте известных требований, то дедушка станет даже гордиться им.

– Уверен, что лорд Фаунтлерой будет доволен своей жизнью. Забота о счастье ребёнка явилась побудительной причиной, заставившей графа Доринкорта желать, чтобы вы поселились в близком соседстве с сыном и как можно чаще виделись с ним.

Он не счёл скромным повторить в точности слова графа, далеко не любезные и не корректные. Он предпочёл передать предложение своего знатного патрона в более мягкой и учтивой форме.

Однако мистер Хевишэм снова почувствовал некоторое беспокойство, когда миссис Эрроль велела Мэри отыскать и привести Седрика, а Мэри сказала, где он находится.

– Я его сразу найду, – заверила Мэри, – он сейчас сидит у мистера Гоббса на своём высоком стуле у прилавка и болтает о политике или же возится в лавке среди мыла и свечей.

– Мистер Гоббс знает его со дня рождения, – объяснила миссис Эрроль. – Он очень любит Седди, и они большие друзья.

Мистер Хевишэм вспомнил, что, проезжая по улице, он действительно видел мелочную лавку, где стояли мешки с картофелем, ящики с яблоками и ещё какие-то предметы, и это воспоминание вновь пробудило его сомнения. В Англии приличные люди обыкновенно не водят дружбы с простыми лавочниками, а потому такое времяпрепровождение показалось ему странным. Было бы весьма грустно, если бы мальчик имел благодаря этому дурные манеры и любил общество ниже его стоящих людей. Ведь худшим унижением для старого графа была именно любовь к такому обществу его старших сыновей. Неужели же будущий лорд Фаунтлерой вместо хороших качеств отца унаследовал пороки своих дядей?

В продолжение разговора с миссис Эрроль он всё время думал об этом, но вот дверь отворилась, и в комнату вбежал маленький мальчик.

С минуту мистер Хевишэм даже боялся взглянуть на него. Может быть, многие, хорошо знавшие старого адвоката, пришли бы в крайнее удивление, узнав о том странном чувстве, которое охватило его, когда он рассматривал ребёнка, бросившегося в объятия матери. Он испытал какое-то непонятное волнение и сразу понял, что перед ним один из самых прелестных мальчуганов, каких он когда-либо видел. Красота его была просто изумительной. Он отличался здоровой, крепкой, грациозной фигурой и мужественным выражением лица. Голову свою он держал высоко и на всех смотрел очень храбро. Сходство его с отцом было просто поразительно. У него были золотистые волосы отца и карие глаза матери, но в них не было заметно ни застенчивости, ни скрытой печали – напротив, взгляд его выражал невинную смелость и отвагу. Казалось, он ничего не боится в жизни.

«Никогда не видал такого очаровательного ребёнка», – подумал мистер Хевишэм, но вслух сказал только:

– А, так вот каков маленький лорд Фаунтлерой!

И чем больше он смотрел на маленького лорда Фаунтлероя, тем сильнее становилось его удивление. Вообще он очень мало знал детей, хотя много видел их в Англии – хорошеньких и миловидных мальчиков и девочек, которые всегда находились под строгим надзором гувернёров и гувернанток, то застенчивых, то шаловливых, но никогда при этом не интересовавших чопорного и холодного юриста. Очень может быть, что его личная заинтересованность в судьбе маленького лорда Фаунтлероя заставила его обратить на Седрика больше внимания, чем на других детей; во всяком случае, он стал зорко наблюдать за каждым его движением.

Седрик даже не замечал этого и совершенно не изменил своего обычного обращения. По своему обыкновению, он дружески поздоровался с мистером Хевишэмом, когда мать познакомила его с ним, и отвечал на все его вопросы так же спокойно, как отвечал обычно мистеру Гоббсу. Он не отличался ни застенчивостью, ни излишней развязностью, и когда мистер Хевишэм разговаривал с его матерью, то сразу заметил, что мальчуган с интересом следит за их разговором, точно взрослый человек.

– Мне кажется, он не по летам развит, – сказал старый адвокат, обращаясь к миссис Доринкорт.

– Да, но только в некоторых отношениях, – ответила она. – Он всегда быстро всё перенимал. Он жил среди взрослых людей. У него оригинальная манера употреблять длинные слова и выражения, которые он слышал от других или вычитал из книг, но это не мешает ему любить все детские игры. Мне кажется, что он действительно очень свободный, но всё-таки ещё совсем ребёнок!

Уже при второй встрече с ним мистер Хевишэм мог лично убедиться в справедливости этих слов. Как только его экипаж стал огибать угол улицы, глазам его представилась целая группа маленьких мальчиков, находившихся, по-видимому, в сильном волнении. Двое из них собирались бежать наперегонки, причём один оказался лордом Фаунтлероем; он кричал, суетился, шумел не меньше остальных, стоя рядом с другим мальчиком, выставив ногу вперёд.

– Раз, два, три! – скомандовал распорядитель.

Мистер Хевишэм высунулся из окна экипажа и с непонятным для него интересом стал внимательно следить за детьми; он видел, как при слове «три!» мальчики пустились бежать. Ножки Седрика в красных чулочках так и замелькали, ручонки были крепко сжаты в кулаки, и золотистые кудри так и развевались по ветру.

– Ура! Седди Эрроль! – орали мальчуганы в сильнейшем азарте. – Ура, Билли Вильямс! Ура, Седди! Ура, Билли! Ура! Ура!..

«Мне кажется, что он победит!» – подумал мистер Хевишэм. Действительно, необыкновенная быстрота ножек в красных чулочках, мелькавших перед его глазами, страшные усилия Билли Вильямса, следовавшего за ним чуть ли не по пятам, крики мальчуганов – всё это почему-то волновало мистера Хевишэма.

– Я хотел бы… я хотел бы надеяться, что он победит! – прошептал он, смущённо покашливая.

В эту самую минуту компания мальчишек разразилась громким криком. Один последний рывок, и будущий граф Доринкорт достиг уличного фонаря и прикоснулся к нему как раз за две секунды до того, как задыхающийся Билли в свою очередь добрался до намеченного пункта.

– Ура! Ура! Седди Эрроль! – орала толпа.

Мистер Хевишэм высунулся в окно кареты и взглянул назад.

– Браво, браво, лорд Фаунтлерой! – сказал он с усмешкой.

В то время как его экипаж остановился перед домом миссис Эрроль, оба мальчугана – победитель и побеждённый – возвращались, сопровождаемые неумолкаемыми криками товарищей. Седрик шёл рядом с Билли и не умолкая разговаривал с ним. Его личико раскраснелось от возбуждения, растрепавшиеся кудри прилипли к влажному лбу, а руки были засунуты в карманы.

– Видишь ли, я победил только потому, что мои ноги длиннее твоих. Потом, я ведь старше тебя на целых три дня, а это большое преимущество, – говорил он, видимо желая утешить побеждённого противника.

Подобное объяснение до такой степени подняло упавший дух Билли Вильямса, что он сразу повеселел и, позабыв, что он не победитель, а побеждённый, принялся даже хвастать своими прежними успехами.

Удивительно, как Седди Эрроль умел делать приятное людям. Даже в самый разгар своего триумфа он понимал, что побеждённый противник не мог чувствовать себя таким счастливым, как он сам, и ему было бы приятно причину своего неуспеха приписывать не себе, а лишь стечению неблагоприятных обстоятельств.

В тот же день мистер Хевишэм имел продолжительный разговор с победителем в беге – разговор, который не раз заставлял его улыбаться и потирать подбородок длинными костлявыми пальцами.

Миссис Эрроль была зачем-то вызвана из комнаты, и старый адвокат и Седрик остались с глазу на глаз. Сперва мистер Хевишэм решительно не знал, о чём говорить с таким маленьким собеседником. Ему пришло в голову, что, пожалуй, было бы полезно преподать ему несколько нужных советов относительно первой встречи с дедушкой или объяснить ему ту важную перемену, которая ожидает его в недалёком будущем. Он видел, что Седрик не имел ни малейшего понятия о том, что предстоит ему в Англии и какова ожидающая его обстановка. Он даже ещё не знал, что его мама не будет жить в одном доме с ним. Мистер Хевишэм и миссис Эрроль сочли лучшим до поры до времени не говорить ему об этом, дав ему освоиться с мыслью о его новой жизни.

Старый адвокат сидел в кресле у открытого окна, а напротив него в таком же кресле восседал Седрик и пристально глядел на него. Он удобно откинулся в глубину кресла, прислонив свою кудрявую головку к спинке, скрестил ножки и глубоко засунул обе руки в карманы – точь-в-точь как мистер Гоббс. Он весьма серьёзно оглядывал мистера Хевишэма, когда тут находилась его мама, а после её ухода продолжал всё так же пристально смотреть на него.

По уходе миссис Эрроль из комнаты они оба немного помолчали. Седрик, видимо, изучал мистера Хевишэма, а мистер Хевишэм, в свою очередь, изучал Седрика. Он никак не мог решить, о чём может говорить старый почтенный человек с таким маленьким мальчиком, который побеждает в беге своих товарищей и носит красные чулочки на маленьких ножках, не достающих до пола, когда он сидит в кресле.

Но тут Седрик пришёл к нему на помощь и первый начал разговор.

– Представьте себе, – сказал он, – я не знаю, что значит слово «граф»!

– Неужели? – спросил мистер Хевишэм.

– Да, не знаю, – ответил Седрик. – Но мне кажется, если мальчик должен сделаться графом, то ему следует знать, что это значит. Не так ли?

– Конечно, – согласился мистер Хевишэм.

– В таком случае объясните мне, пожалуйста, что это такое? Кто сделал его графом?

– Король или королева прежде всего. Обыкновенно этот титул даётся человеку в награду за геройский подвиг или за какую-нибудь большую услугу государству.

– О! – воскликнул Седрик. – Похоже на избрание президента.

– Так ли это? Разве ваш президент выбирается в силу таких же заслуг?

– Конечно, – воскликнул Седрик, – как только появится какой-нибудь хороший, знающий и умный человек – сейчас же его избирают в президенты! Потом на улицах начинают появляться процессии с зажжёнными факелами, и все принимаются говорить длинные речи. Я иногда думал, что могу, пожалуй, стать президентом, но зато никогда в жизни не думал, что превращусь в графа… Впрочем, я не знал, что такое граф, – добавил он поспешно, сообразив, что мистер Хевишэм может обидеться, заподозрив его в нежелании сделаться таковым.

– Да, это далеко не то же самое, – сказал мистер Хевишэм.

– Почему? Разве тогда не бывает процессий с зажжёнными факелами?

Мистеру Хевишэму показалось, что наступил именно тот момент, когда лучше всего объяснить мальчику его настоящее положение.

– Граф – это очень знатный и важный человек… – начал он.

– Такой же, как и президент? – прервал его Седрик. – Во время выборов бывают процессии чуть ли не в пять миль длиною, пускают в воздух ракеты, а оркестр играет марши – всё это я сам видел вместе с мистером Гоббсом.

– Титул графа, – продолжал мистер Хевишэм, чувствуя под собою не очень твёрдую почву, – принадлежит часто людям, род которых продолжается много веков подряд.

– Как так? – спросил Седрик.

– Очень древнего рода, очень старинного.

– А, – сказал Седрик, ещё глубже засунув руки в карманы, – это вроде старой продавщицы яблок, у неё тоже очень древний род. Она так стара, что едва держится на ногах. Наверно, ей уже сто лет, а она даже и в дождь стоит у парка и продаёт яблоки. Мне очень жаль её, и другие мальчики её тоже жалеют. Как-то случилось, что у Билли Вильямса оказался в кармане целый доллар, и я попросил его покупать у неё каждый день на пять центов яблок, пока хватит денег. Это должно было растянуться на целых двадцать дней, а уже к концу первой недели яблоки ему страшно надоели; но тут подвернулся очень счастливый случай. Какой-то господин подарил мне пятьдесят центов, и я тогда уж сам начал покупать у неё яблоки! Ведь так жаль бедных и старых людей. Она родилась много лет тому назад и говорит, что года эти отзываются на её старых костях, которые так и ноют в дождливую погоду!

При виде серьёзного, наивного личика своего маленького собеседника мистер Хевишэм совершенно растерялся.

– Боюсь, вы не совсем понимаете меня, – сказал он наконец. – Когда я говорю о древнем роде, то не подразумеваю под этим старость. Я хочу сказать, что фамилия таких семейств была известна с древних времён и что имена многих из них в течение многих столетий упоминаются на страницах истории их родины…

– Например, как Джордж Вашингтон, – перебил его Седди. – Я слышал о нём со дня моего рождения, и сам он был известен ещё гораздо раньше. Мистер Гоббс говорит, что его никогда не забудут. Это благодаря Декларации независимости и Четвёртому июля. Известный был человек!

– Первый граф Доринкорт, – продолжал мистер Хевишэм с некоторой торжественностью, – получил этот титул целых четыреста лет тому назад…

– Да, да, – сказал Седди, – это очень давно. А вы рассказали маме? Ей будет очень интересно. Мы скажем ей об этом, когда она вернётся. Она любит слушать удивительные истории. Ну а что же ещё должны делать графы кроме того, чтобы получить титул?

– Многие из них помогали королям управлять Англией, другие же были храбрыми воинами и сражались в былое время.

– Я бы тоже хотел сражаться! – воскликнул Седрик. – Мой папа был военный и был храбрый – такой же храбрый, как Джордж Вашингтон. Вероятно, по этой причине он стал бы теперь графом, если бы не умер. Я очень рад, что графы храбрые люди. Это большое преимущество – быть храбрым человеком. Знаете, когда-то я боялся темноты, но потом излечился от этого, вспоминая всякий раз о храбрости Вашингтона и солдат революции.

– Помимо того, нередко титул графа имеет и другие преимущества, – медленно произнёс мистер Хевишэм, устремив пристальный и любопытный взгляд на мальчика. – Некоторые графы имеют очень много денег.

Ему хотелось узнать, понимает ли его юный друг значение денег.

– Это очень хорошо, – наивно сказал Седрик, – я бы хотел иметь много-много денег.

– Вот как? А для чего? – спросил мистер Хевишэм.

– Ну, так много можно сделать, имея деньги, – пояснил Седрик. – Вот хотя бы, например, продавщица яблок; будь я очень богатым, я купил бы ей палатку для её лотка и жаровню, а сам давал бы ей в дождливые дни по доллару, чтобы она могла оставаться дома. Ну а потом я подарил бы ей ещё шаль, и тогда её старые кости не болели бы в ненастную погоду. Её кости не похожи на наши – они причиняют ей боль, когда она движется. Это очень неприятно, когда кости причиняют боль. Если бы я был так богат, чтобы сделать всё это, я думаю, её кости не болели бы.

– Хорошо, – сказал мистер Хевишэм, – а что бы вы ещё сделали, если бы были богаты?

– О, я сделал бы ещё очень много. Разумеется, я накупил бы милочке разных разностей: книжечки с иголками, веер, золотые напёрстки и кольца, энциклопедический словарь и экипаж, чтобы ей не приходилось ждать омнибусов на улице. И если бы она любила розовые шёлковые платья, я бы непременно купил ей такое платье, но она больше любит чёрный цвет. Я повёл бы её в большой-большой магазин и сказал бы ей, чтобы она получше всё разглядела и выбирала себе что хочет. А потом, Дик…

– Кто такой Дик? – спросил мистер Хевишэм.

– Дик – чистильщик сапог, – пояснил маленький лорд, увлечённый своими планами. – Он один из лучших чистильщиков сапог. Он стоит на углу улицы в нижнем городе. Я знаю его уже давно. Однажды, когда я был совсем маленький, мы пошли с мамой гулять, и она купила мне большой мячик. Я его подбросил вверх, но он упал на середину улицы, по которой ехало много экипажей и лошадей. Я был так огорчён, что начал плакать, я ведь был совсем маленький. Я был в коротеньких штанишках, с голыми ногами, а Дик чистил сапоги; он кинулся с громким криком на середину улицы и чуть ли не из-под ног лошадей вытащил мой мячик; он вытер его о свою куртку и дал его мне, сказав: «Готово, мальчик». Он очень понравился милочке и мне тоже, и с тех пор на каждой прогулке мы всегда подходим к нему и разговариваем с ним. Сперва он скажет мне: «Хеллоу», а потом я ему скажу: «Хеллоу», и он начинает рассказывать мне, как идёт у него дело. Плохо оно теперь идёт.

– А что вы хотели бы для него сделать? – спросил старый юрист, потирая, по обыкновению, подбородок и странно улыбаясь.

– Я бы выкупил долю Джека, – ответил лорд Фаунтлерой тоном делового человека.

– А кто такой Джек? – спросил мистер Хевишэм.

– Это компаньон Дика. Не может быть худшего компаньона, говорит Дик. Он вредит делу и нечестный человек. Он обманщик, и это сводит Дика с ума. Вам было бы тоже неприятно, если бы вы изо всех сил старались хорошо чистить сапоги и были бы честными, а ваш компаньон всё время вёл бы себя нечестно. Все любят Дика и терпеть не могут Джека, а потому многие не приходят во второй раз. Вот почему, если б я был богат, я выкупил бы долю Джека и дал бы Дику возможность купить знак для промысла. Он говорит, что со знаком дела должны идти хорошо. Я купил бы ему новый костюм и новые щётки, чтобы у него всё было в порядке. Он говорит, что его единственное желание, чтобы всё было в порядке.

Маленький лорд рассказывал всё это в высшей степени доверчиво и искренне, употребляя уличные выражения своего приятеля Дика. По-видимому, у него не было и тени сомнения, что его старый собеседник может относиться к Дику с меньшим интересом, чем он сам. Действительно, мистер Хевишэм очень заинтересовался, но, пожалуй, не столько Диком или продавщицей яблок, сколько самим маленьким лордом, кудрявая головка которого была так занята всевозможными планами о благополучии друзей своего обладателя и, по-видимому, совсем забыла о нём самом.

– Нет ли чего-нибудь, – начал он, – что бы вы хотели для самого себя, если б были богаты?

– О, много чего! – живо ответил Седрик. – Но прежде всего я дал бы немного денег Мэри для Бриджет – это её сестра, у которой муж без работы и десять человек детей. Она всегда плачет, когда приходит к нам, и мама постоянно даёт ей всякую провизию. Потом она начинает снова плакать и при этом всегда восклицает: «Да благословит вас Господь, моя красавица!» Кроме того, я думаю, мистеру Гоббсу будет приятно получить золотые часы с цепочкой и янтарную трубку на память обо мне. И ещё я хотел только устроить собрание…

– Какое собрание? – удивился мистер Хевишэм.

– Вроде республиканского митинга, – стал объяснять Седрик со всё возрастающим возбуждением. – У нас были бы факелы и мундиры для всех мальчиков, и для меня тоже. Мы стали бы маршировать, понимаете, и ходить по улицам… Вот что я хотел бы для себя, если бы был богат.

Дверь отворилась, и в комнату вошла миссис Эрроль.

– Извините, что я оставила вас, – сказала она, обращаясь к мистеру Хевишэму. – Ко мне пришла бедная женщина, нуждающаяся в помощи.

– Вот этот молодой джентльмен, – сказал мистер Хевишэм, – всё время рассказывал мне о своих друзьях и о том, что он сделал бы для них, если б был богат.

– Бриджет тоже принадлежит к числу таких его друзей, – сказала миссис Эрроль. – С ней я и разговаривала на кухне. Бедняжка очень горюет. У её мужа острый ревматизм.

При этих словах Седрик соскользнул со своего кресла.

– Я пойду к ней, – сказал он, – спрошу, как он себя чувствует. Он очень искусный человек, когда здоров. И даже талантливый – однажды он сделал мне из дерева прекрасный мяч…

С этими словами он выбежал из комнаты, и мистер Хевишэм встал с кресла. Казалось, он хочет что-то сказать, но, видимо, колеблется, и только после нескольких минут, посмотрев на миссис Эрроль, он заговорил:

– Перед отъездом из Доринкорта я беседовал с графом, который дал мне некоторые указания. Он желает, чтобы его внук с удовольствием думал о своей будущей жизни в Англии, равно как и о предстоящем знакомстве с дедушкой. Он поручил мне дать понять лорду Фаунтлерою, что перемена в его жизни даст ему деньги и все те удовольствия, которые дороги детям; я должен удовлетворять все его желания, говоря при этом, что этим он обязан деду. Я полагаю, что граф Доринкорт не рассчитывал на такое начало, но уверен, что он был бы рад исполнить желание своего внука помочь бедной женщине.

Мистер Хевишэм вторично не совсем точно передал слова графа. Лорд в действительности сказал следующее: «Объясните мальчугану, что я могу дать ему всё, что ему захочется. Дайте ему понять, что значит быть внуком графа Доринкорта. Покупайте ему всё, что ему понравится, наполните его карманы золотом и скажите ему, что всё это дал ему дедушка».

Нет никакого сомнения, что его мотивы были далеко не гуманны, а не будь Седрик таким сердечным и добрым мальчиком, такая система могла привести к очень печальным последствиям. Но мать Седрика была слишком доверчивой и мягкой натурой, чтобы подозревать это. Она подумала только, что, может быть, этот старый, одинокий и несчастный человек, дети которого умерли, хочет быть ласковым с её мальчиком и этим расположить его к себе. Она была очень довольна, что Седрик может теперь помочь бедной Бриджет и что необычайная перемена в его судьбе прежде всего даёт ему возможность помогать тем, кто нуждается в помощи. Молодая женщина даже покраснела от удовольствия.

– Как это великодушно со стороны графа! – воскликнула она. – Седрик будет так рад! Он всегда любил Бриджет и Микеля. Они очень достойные люди. Я всегда желала помочь им, но, к сожалению, не могла. Микель очень хороший работник, когда он здоров, но он уже давно болен и нуждается в дорогих лекарствах, хорошем питании и тёплой одежде. Он и Бриджет не выбросят на ветер того, что им дадут.

Мистер Хевишэм вынул из кармана туго набитый бумажник. На лице его снова появилось странное выражение. Он невольно подумал о том, что скажет и подумает тщеславный, бессердечный аристократ, когда узнает о первом желании своего внука.

– Мне кажется, вы ясно не представляете себе, как богат граф Доринкорт, – сказал он. – Он может удовлетворить любую прихоть лорда Фаунтлероя, и я думаю, ему доставит удовольствие узнать, что прихоть лорда Фаунтлероя удовлетворена. Если вы позовёте его сюда и позволите мне это, я дам ему для Бриджет и её мужа пять фунтов стерлингов.

– Но ведь это двадцать пять долларов! – воскликнула миссис Эрроль. – Я просто не могу поверить – ведь это целое состояние для таких бедных людей!

– Да, – сказал мистер Хевишэм с холодной усмешкой. – Не забывайте, что в судьбе вашего сына произошла огромная перемена, которая даёт ему большое могущество.

– О, – воскликнула мать, – ведь он ещё совсем маленький! Как научу я его распоряжаться таким огромным состоянием? Мне просто страшно за моего сына! Мой милый маленький Седди!..

Юрист снова откашлялся. Его жестокое старое сердце положительно тронул нежный и робкий взгляд её карих глаз.

– Мне кажется, сударыня, – сказал он, – судя по нашему разговору с лордом Фаунтлероем, будущий граф Доринкорт будет думать о других не меньше, чем о самом себе. Хотя он ещё совсем ребёнок, но, я думаю, на него можно в этом смысле положиться.

Миссис Эрроль пошла за Седриком и привела его в гостиную. Мистер Хевишэм слышал, как он по дороге говорил матери:

– У него суставной ревматизм, самый ужасный. Он всё время беспокоится об уплате за квартиру, и это, по словам Бриджет, только ухудшает его болезнь. И Пат мог бы получить место в лавке, если б у него была приличная одежда.

Мистер Хевишэм заметил, что лицо его было очень озабоченно, когда он вошёл в комнату; он был огорчён за Бриджет.

– Мама сказала, что вы зовёте меня, – обратился он к мистеру Хевишэму. – Я разговаривал с Бриджет.

Мистер Хевишэм посмотрел на него как-то нерешительно и колеблясь. Мать Седрика была права: он ещё совсем маленький ребёнок.

– Граф Доринкорт… – начал он и запнулся, невольно бросив взгляд на миссис Эрроль.

Вдруг мать встала на колени перед сыном и, нежно обняв его, сказала:

– Седди, граф Доринкорт – твой дедушка, он папа твоего папы. Он очень, очень добрый, он любит тебя и хочет, чтобы ты любил его, потому что его сыновья, которые были его мальчиками, уже умерли. Он желает, чтобы ты был счастлив и делал счастливыми других людей. Он очень богат и хочет, чтобы у тебя было всё, что ты пожелаешь. Он сказал это мистеру Хевишэму и дал ему для тебя очень много денег. Ты теперь можешь дать из этих денег Бриджет, чтобы она заплатила за квартиру и купила всё нужное для Микеля. Разве это не благородно, Седди? Разве он не добрый человек?

И она поцеловала круглую щёчку мальчика, который весь раскраснелся от неожиданности.

– Я могу получить эти деньги сейчас?! – воскликнул он, глядя то на мать, то на мистера Хевишэма. – Можно отдать их теперь же? А то она собирается уходить.

Мистер Хевишэм вручил ему деньги: пять новеньких бумажек, и Седди со всех ног бросился вон из комнаты.

– Бриджет, подождите минутку, вот вам деньги! Это для вас, вы можете теперь заплатить за квартиру. Дедушка мне их прислал. Это вам и Микелю!.. – услышали они его возгласы, доносившиеся с кухни.

– Ох, мистер Седди, – чуть не с ужасом воскликнула Бриджет, – ведь тут двадцать пять долларов! Где ваша мама?

– Мне придётся пойти на кухню и разъяснить ей, в чём дело, – сказала миссис Эрроль.

Она ушла, и мистер Хевишэм остался один в комнате. Он подошёл к окну и стал задумчиво глядеть на улицу. Он невольно представил себе в эту минуту графа Доринкорта, сидящего в своей большой и роскошной, но мрачной библиотеке, – старого, страдающего подагрой, окружённого величием и роскошью, но совершенно одинокого. Его никто не любил, может быть, потому, что за всю свою долгую жизнь он сам никого не любил, кроме себя. Гордый, себялюбивый и злой, он так был занят графом Доринкортом и его удовольствиями, что ему не хватало времени думать о других. Всё его богатство, всё его могущество, все преимущества его знатного имени и положения должны были в его глазах служить только для того, чтобы доставлять удовольствия и наслаждения графу Доринкорту. И вот теперь, в старости, эта вечная погоня за удовольствиями и эгоизм оставили ему лишь расстроенное здоровье, постоянную раздражительность, отвращение к людям, которые, в свою очередь, тоже не любили его. Несмотря на весь его блеск, в целой Англии не нашлось бы более непопулярной личности, чем граф Доринкорт. Трудно представить себе более одинокого человека. Он мог, если бы захотел, наполнить свой замок гостями, задавать блестящие обеды и устраивать роскошные охоты, но в душе он сознавал, что гости, принявшие его приглашение, не любят его, боятся его сердитого лица и саркастических, злых замечаний. Жестокий по натуре, он с тайным наслаждением насмехался над людьми, конфузил их при каждом удобном случае, в особенности тогда, когда перед ним были люди гордые, застенчивые или самолюбивые.

Мистер Хевишэм хорошо знал его жестокий и злой характер и думал о нём, стоя у окна и глядя на тихую узкую улицу. И перед ним встал, в виде резкого контраста, образ прелестного, жизнерадостного мальчика, сидящего в большом кресле и невинно рассказывающего ему разные истории о своих друзьях – о Дике и о продавщице яблок. Он думал также о том огромном богатстве, о тех великолепных имениях, о том могуществе, которые со временем окажутся в пухлых ручонках маленького лорда Фаунтлероя, так глубоко засовывающего их в карманы.

«Да, это совсем не то, – думал он про себя, – это совсем не то!»

Миссис Эрроль и Седрик скоро вернулись. Мальчуган был очень возбуждён. Он уселся в кресло, между матерью и адвокатом, и принял одну из своих причудливых поз, обняв колени руками. Он был полон радости по поводу счастья и восторга Бриджет.

– Знаете, ведь она заплакала от радости! – воскликнул он. – Я не знал до сих пор, что люди могут плакать от радости! Мой дедушка, должно быть, очень добрый человек. Я не знал, что он такой добрый. Я не представлял, как приятно быть графом! Я почти рад, я почти совсем рад, что тоже стану графом.

В течение следующей недели Седрик всё более и более убеждался в преимуществах графского достоинства. Казалось, он не сможет как следует понять, что все его желания будут исполняться с необычайною лёгкостью. И действительно, он не совсем понимал это. Однажды после нескольких разговоров с мистером Хевишэмом он наконец вполне уяснил себе тот факт, что может исполнять все свои желания, а потому принялся осуществлять их так просто и с таким восторгом, что доставлял мистеру Хевишэму немало весёлых минут. Перед отъездом в Англию он не раз удивлял старого адвоката. Тот долго не мог забыть, например, их визита в одно прекрасное утро к Дику или же вечернее посещение торговки яблоками, предпринятое с целью объяснить ей, стоя перед её лотком, что в скором времени она получит в подарок палатку, жаровню, шаль и немного денег; этот подарок, по-видимому, привёл её в полнейшее недоумение.

– Видите ли, я еду в Англию и буду там лордом, – пояснил ей добродушно Седрик, – и мне не хочется, чтобы ваши кости мне вспоминались всякий раз, когда будет идти дождь. Мои кости никогда не болят, и я не могу себе представить, как это мучительно, когда они болят. Но я очень сочувствую вам и надеюсь, что теперь вам будет лучше…

– Она очень хорошая продавщица яблок, – говорил он потом мистеру Хевишэму, когда они возвращались, оставив обладательницу лотка с разинутым ртом и не верящей своему счастью. – Однажды, когда я упал и расшиб себе колено, она угостила меня яблоком, и я никогда не забуду этого. Знаете, всегда ведь помнишь людей, которые были добры к тебе.

Милый мальчик и не подозревал в то время, что люди обычно не помнят добра.

Свидание с Диком было очень трогательно. Как раз в этот день Джек чем-то снова обидел бедного Дика, и тот находился в самом подавленном состоянии духа. Каково же было его удивление, когда Седрик спокойно объявил ему, что они пришли дать ему денег, чтобы он мог уладить все свои дела. Дик онемел от неожиданности. Мистер Хевишэм стоял рядом и в душе невольно удивлялся той простоте и непринуждённости, с которой маленький лорд объяснял цель своего визита. Необычайное известие, что его маленький друг так неожиданно превратился в лорда и что ему грозит опасность стать графом, если он будет ещё долго жить, до такой степени изумило Дика, что он широко разинул рот, выпучил глаза и уронил шапку. Поднимая её, он произнёс какое-то странное восклицание. По крайней мере, странным оно показалось мистеру Хевишэму, но Седрик не удивился.

– Вот как! Не опоили ли вас чем-нибудь? – сказал Дик.

Маленький лорд слегка сконфузился, но вскоре оправился:

– Сперва все думали, что это неправда. Мистер Гоббс вообразил даже, что со мной случился солнечный удар! Поначалу мне самому не нравилось быть графом, ну а теперь я нахожу, что это очень приятно. Теперь граф мой дедушка, и он хочет, чтобы я делал всё, что мне нравится. Он очень добр, хотя и граф; он прислал мне с мистером Хевишэмом много денег, и я могу тратить их как хочу! Вот я и принёс тебе часть из них, чтобы ты выкупил долю Джека.

Действительно, дело кончилось тем, что Дик откупился от своего компаньона, сделался самостоятельным хозяином предприятия и получил в придачу новые щётки, прекрасный костюм и блестящий знак. Он точно так же, как и старая торговка яблоками, не сразу поверил в своё счастье и, широко вытаращив глаза от удивления, не переставал глядеть на своего благодетеля. Дик опомнился только тогда, когда Седрик, прощаясь с ним, подал ему руку.

– Ну, прощай, Дик! – сказал он, и, хотя он старался говорить спокойно, голос его задрожал и глаза заморгали. – Надеюсь, твоё дело пойдёт хорошо. Мне жаль с тобой расставаться, но, может быть, я вернусь сюда, когда буду графом. Я хотел бы, чтобы ты мне писал, ведь мы всегда были добрыми друзьями. И если ты напишешь мне, вот тебе мой адрес, – прибавил он, протягивая клочок бумаги. – Только теперь моё имя уже не Седрик Эрроль, а лорд Фаунтлерой. Ну, прощай, Дик!

Глаза Дика невольно затуманились слезой. Он был совсем простой мальчик, а потому решительно не смог бы объяснить то чувство, которое охватило его, если бы попробовал это сделать. Может быть, он поэтому и не стал пробовать, а только заморгал глазами и начал откашливаться, чувствуя какое-то щекотание в горле.

– Лучше, если б ты совсем не уезжал отсюда, – сказал он дрожащим от волнения голосом и снова заморгал глазами. Потом, обратившись к мистеру Хевишэму и дотронувшись рукой до шляпы, глухо прибавил: – Благодарю вас, сэр, за то, что вы привели его сюда, и за то, что вы для меня сделали. Хороший он мальчик! Я так любил его… Он такой забавный парень, такой… такой чудной!..

Когда они ушли, он ещё долго смотрел им вслед; глаза его были затуманены, а в горле щекотало.

До самого отъезда Седрик старался проводить возможно больше времени в лавке мистера Гоббса, который, видимо, был очень огорчён предстоящей разлукой. Когда его молодой друг, ликуя, принёс ему прощальный подарок – золотые часы с цепью, мистеру Гоббсу было трудно поблагодарить его как следует. Он положил футляр на своё толстое колено и стал громко сморкаться.

– Откройте, там внутри что-то написано, – сказал Седрик. – Я сам придумал надпись: «Мистеру Гоббсу от его старинного друга лорда Фаунтлероя. Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова!» Мне не хотелось бы, чтобы вы меня позабыли.

Мистер Гоббс снова громко высморкался.

– Я никогда вас не забуду, вы-то не забудьте меня среди ваших английских аристократов, – проговорил он, как и Дик, глухим голосом.

– И я никогда вас не забуду, где бы я ни был, – ответил новый лорд. – С вами я провёл самые счастливые часы моей жизни или, по крайней мере, многие из них. Надеюсь, что вы когда-нибудь приедете ко мне в Англию. Я уверен, дедушка будет очень рад вам. Он, может быть, напишет вам и пригласит вас, когда я расскажу ему о вас… Вам… вам не будет неприятно, что он граф, не так ли? Я надеюсь, вы не откажетесь от приглашения только потому, что он граф?

– Я приеду повидать вас, – милостиво согласился мистер Гоббс.

И они решили, что если Гоббс получит приглашение приехать на несколько месяцев в замок Доринкорт, то он немедленно же уложит свои чемоданы, не обращая внимания на свои республиканские убеждения.

Наконец все приготовления к отъезду были окончены: вещи отправили на пароход, карета стояла у подъезда… Странная грусть овладела мальчиком. Его мать ушла в свою комнату, и, когда вернулась оттуда, глаза её были красны от слёз, а её хорошенький ротик дрожал от скрытого волнения. Седрик подбежал к ней, она наклонилась к нему, он её крепко обнял, и они поцеловались. Он смутно чувствовал грусть, которая охватила их обоих, но едва ли понимал её причину. Однако с его губ сорвалось замечание:

– Мы любили наш маленький домик, милочка, и всегда будем любить его, правда?

– Конечно, мой дорогой, – сказала она тихим, ласковым голосом.

Когда они сели в карету, миссис Эрроль высунулась из окошка, оглядываясь назад. Седрик крепко прижался к ней и всё время ласково гладил её руку.

Вскоре они очутились на палубе парохода среди толпы людей. Подъезжали экипажи, из которых выходили пассажиры. Пассажиры шныряли во все стороны, суетились в ожидании запоздавшего багажа; на пароход втаскивали ящики и чемоданы; матросы разматывали канаты и бегали взад и вперёд, офицеры отдавали приказания; мужчины, женщины и няньки с детьми то и дело откуда-то появлялись и входили на палубу; некоторые смеялись, болтали, другие печально молчали; двое или трое плакали, утирая глаза платком. Седрик всюду находил что-нибудь интересное для себя: он смотрел и на груды канатов, и на свёрнутые паруса, и на высокие мачты, которые чуть ли не достигали голубого неба. Он даже подумывал о том, как бы завязать разговор с матросами и порасспросить их о морских разбойниках.

За несколько минут до отплытия Седрик стоял на верхней палубе и следил с большим интересом за последними приготовлениями, прислушиваясь к крикам и возгласам матросов и грузчиков, как вдруг заметил, что кто-то протискивается сквозь толпу. Это оказался Дик, который, едва переводя дух, стремился к нему, держа в руке какой-то красный предмет.

– Я всё время бежал, – сказал он. – Хотел ещё раз проститься с вами… Дело идёт прекрасно… Вот на вчерашнюю выручку я купил вам это на память… Бумагу-то я потерял дорогой… Меня наверх не пускали. Это платок…

Всё это он выпалил сразу. Тут позвонил последний звонок. Дик бросился опрометью бежать, прежде чем Седрик мог ему ответить.

Минуты две спустя Седрик видел, как он, стараясь протиснуться сквозь толпу, перебежал через трап, который уже поднимали матросы, и стал усиленно махать шапкой, стоя на пристани.

– Прощайте, – кричал он с берега, – носите мой платок, когда будете жить среди важных бар! – Он побежал и исчез.

Седрик развернул платок. Это был ярко-красный фуляр с изображением лошадиных голов и подков.

Между тем на берегу люди суетились, шумели и кричали. Провожавшие прощались со своими друзьями.

– Прощайте, прощайте, не забывайте нас! Пишите, когда будете в Ливерпуле! – слышалось со всех сторон.

Маленький лорд Фаунтлерой наклонился вперёд и, махая красным платком, кричал:

– Прощай, Дик, благодарю тебя! Прощай!

Пароход тронулся. Снова послышались крики с берега. Миссис Эрроль опустила вуаль. Оставшаяся публика продолжала суетиться и шуметь, но Дик даже не замечал этого. Он видел только милое детское личико, развевающиеся золотистые волосы, освещённые солнцем, и слышал последнее прости маленького лорда Фаунтлероя, который уезжал в неизвестную для него страну своих аристократических предков.

Только во время путешествия мать Седрика сообщила ему, что не будет жить в одном доме с ним. Мальчик, услышав это, был так огорчён, что мистер Хевишэм сразу оценил предусмотрительность графа, пожелавшего, чтобы мать поселилась недалеко от сына и могла часто видеться с ним. Иначе он не вынес бы разлуки. Но миссис Эрроль ласково, нежно уговаривала его и дала ему почувствовать, что будет совсем близко от него, и в конце концов он успокоился.

– Мой дом недалеко от замка, Седди, – повторяла она каждый раз, как только он затрагивал этот вопрос. – Я буду жить совсем близко от тебя, так близко, что ты будешь каждый день прибегать ко мне и рассказывать мне множество интересных вещей. Какое это чудное место и как мы будем счастливы с тобой! Твой папа часто говорил мне о замке. Он очень любил его, и ты тоже его полюбишь.

– Ну, я бы его полюбил гораздо больше, если б ты жила там со мной, – отвечал маленький лорд, тяжело вздыхая.

Он решительно отказывался понимать, почему его дорогая мамочка не может жить в одном доме с ним, а миссис Эрроль не считала удобным объяснить ему причину такого решения.

– Я нахожу, что лучше не говорить ему об этом, – сказала она мистеру Хевишэму. – Всё равно он не поймёт как следует и только будет напрасно огорчён и оскорблён. Кроме того, мне кажется, он меньше будет любить графа, если узнает, что тот так сильно не любит меня. Он никогда не видел проявления ненависти и жестокости, и для него будет тяжёлым ударом узнать, что кто-нибудь может ненавидеть меня. Он сам такой любящий, и я так дорога ему. Пускай узнает правду, когда подрастёт. Это гораздо лучше и для графа. Это воздвигло бы стену между ними, хотя Седди совсем ребёнок.

Итак, Седрик узнал только, что существует какая-то таинственная причина, по которой его мама не может жить вместе с ним, он теперь не поймёт, потому что слишком мал, но ему объяснят, когда он подрастёт. Сначала он очень огорчился, но потом, под влиянием увещаний матери, рисовавшей ему лишь светлые картины его будущей жизни, он примирился со своей судьбой. Несмотря на это, мистер Хевишэм не раз видел, как мальчик, задумавшись, сидел на палубе и глядел на море, не по-детски вздыхая.

– Мне всё это очень не нравится, – сказал он как-то мистеру Хевишэму, – вы не можете себе представить, как мне это не нравится. Но в жизни бывает много разных невзгод, с которыми нужно мириться! Так говорит Мэри, и я слышал, как мистер Гоббс тоже говорил это. К тому же Милочка желает, чтобы я жил с дедушкой, потому что, видите ли, все его дети умерли, а это так печально. Жалко человека, у которого все дети умерли, а один сын даже погиб.

При знакомстве с маленьким лордом всех особенно восхищал тот серьёзный тон, с которым он разговаривал со взрослыми. Вместе с употребляемыми им время от времени выражениями, несвойственными детям, и чрезвычайным простодушием и серьёзностью его круглого детского личика это было неотразимо. Он был такой миловидный мальчик, цветущий и кудрявый, что, когда он сидел, обняв колени своими пухленькими ручками, и вёл серьёзный разговор, слушатели его испытывали громадное удовольствие. Мало-помалу сам мистер Хевишэм привязался к нему.

– Значит, вы постараетесь полюбить старого графа? – спросил он его как-то.

– Конечно, – ответил Седрик. – Он мой родственник, и, разумеется, надо любить своих родственников; а кроме того, он очень добр ко мне. Если кто-нибудь делает для вас так много и хочет, чтобы у вас было всё, что вы пожелаете, вы, конечно, станете любить его, хотя бы он не был вашим родственником. Ну а когда он к тому же вам приходится родственником, вы будете его очень сильно любить.

– А как вы думаете, полюбит ли вас дедушка? – спросил мистер Хевишэм.

– Я думаю, что полюбит. Ведь, видите ли, я его родственник и, кроме того, сын его сына, да, наконец, как вы не понимаете, он уже любит меня, иначе разве он захотел бы, чтобы у меня было всё, что я пожелаю, и разве послал бы за мной…

– Ого! Вы в этом уверены? – спросил адвокат.

– Конечно, разве вы так не думаете? Ведь всякий дедушка должен любить своего внука.

Не успели пассажиры оправиться после морской болезни и появиться на палубе, чтобы растянуться на качалках, как уже познакомились с романтической историей маленького лорда Фаунтлероя.

Все без исключения заинтересовались мальчиком, который бегал по палубе, говорил с матросами или расхаживал с матерью или с худощавым старым адвокатом. Он всем нравился и со всеми быстро становился на дружескую ногу.

Когда пассажиры ходили по палубе и шутили с ним, он выступал рядом с ними торжественной и важной походкой и весело отвечал на их шутки; дамы от души смеялись над его оригинальными выходками, а дети, с которыми он играл, приходили в восторг от разных игр, придуманных им. Но больше всего он подружился с матросами, которые рассказывали ему необычайные истории о морских разбойниках, ужасных кораблекрушениях и необитаемых островах. Они научили его делать морские узлы из верёвок и строить игрушечные кораблики. Он приобрёл массу сведений о стеньгах и грот-мачте. В разговоре он стал часто употреблять разные матросские выражения и однажды ужасно насмешил группу пассажиров, сидевших на палубе и кутавшихся в пледы и пальто, заявив с чувством:

– Пропадай мои распорки, как сегодня холодно!

Хохот присутствующих очень удивил Седрика. Он слышал это выражение от одного старого моряка по имени Джерри, который рассказывал ему удивительные происшествия, приключавшиеся с ним. Судя по его словам, он совершил чуть ли не две-три тысячи путешествий, почти всегда оканчивавшихся крушением корабля у островов, густо населённых кровожадными людоедами.

Слушая рассказы об этих приключениях, можно было подумать, что его частями зажаривали и съедали не однажды и что не меньше пятнадцати или двадцати раз с него снимали скальп.

– Вот почему он совсем лысый, – объяснял маленький лорд своей матери. – После того как несколько раз снимут скальп, волосы уже больше никогда не растут, а Джерри лишился их после того, как король дикарей снял с него скальп ножом, сделанным из черепной кости вождя того племени. Он говорит, что это был самый ужасный момент в его жизни. Он до такой степени испугался, что волосы его встали дыбом, когда король принялся размахивать своим ножом. Ужасный король прицепил их потом к своему поясу, и, представь себе, волосы так и продолжали стоять дыбом, напоминая волосяную щётку. Я никогда не слыхал ничего подобного приключениям Джерри и очень хотел бы рассказать о них мистеру Гоббсу.

Иногда, в дурную погоду, когда пассажиры прятались в каюты, группа взрослых друзей маленького лорда начинала просить его рассказать некоторые эпизоды из жизни мистера Джерри. Он с величайшим удовольствием и воодушевлением тотчас же исполнял их желание, и можно с уверенностью сказать, что ни на одном пароходе, пересекавшем Атлантический океан, не бывало более популярного пассажира, чем маленький лорд Фаунтлерой. Всегда он благодушно и невинно готов был сделать всё, что можно, чтобы оживить общество, и всех очаровывала та безыскусственная детская серьёзность, с которой он делал это.

– Кажется, приключения Джерри интересуют их, – говорил он своей матери. – Что касается меня, то, извини меня, милочка, я иногда не совсем доверяю им, хотя Джерри и говорит, что всё это произошло с ним. Но если это произошло с ним, ладно, и всё-таки это очень странно, и, может быть, иной раз он что-нибудь позабыл и немного ошибается – ведь его столько раз скальпировали! А человек, которого много раз скальпировали, должен быть забывчивым.

На одиннадцатый день после прощания со своим другом Диком Седрик прибыл в Ливерпуль, а на двенадцатый день вечером сел с матерью и мистером Хевишэмом в экипаж, который с вокзала повёз их прямо в Корт-Лодж. Было уже темно, и потому они не могли рассмотреть дома. Седрик заметил только, что они ехали по аллее, обсаженной высокими деревьями. Затем экипаж остановился у ярко освещённого подъезда.

Мэри приехала с парохода раньше их и стояла теперь с другими слугами в ожидании прибытия господ. Седрик весело выпрыгнул из экипажа, увидел Мэри и с радостным криком бросился к ней.

– Как вы попали сюда раньше нас? – спросил он. – Милочка, посмотри, Мэри уже здесь! – воскликнул он, целуя девушку в грубую красную щёку.

– Я очень рада, что вы уже приехали, – тихо сказала миссис Эрроль. – По крайней мере, я не буду чувствовать себя совсем одинокой!.. – Она протянула руку своей служанке, и та крепко пожала её в знак полного сочувствия. Она хорошо понимала, какое одиночество должна будет чувствовать эта молодая мать, покинувшая родину и теперь отдающая своего ребёнка.

Ожидавшие слуги с любопытством глядели на мальчика и его мать. Они уже много слышали о них обоих, помнили, как рассердился граф, узнав о женитьбе сына, прекрасно понимали причину, почему она будет жить здесь, а ребёнок в замке, а также хорошо знали, что маленький лорд является наследником огромного состояния.

– Нелегко будет жить этой крошке со сварливым дедом! – перешёптывались они, глядя на мальчика.

Но, думая так, они ещё не знали, что за маленький лорд был перед ними, они не понимали характера будущего графа Доринкорта.

Тем временем Седрик, не дожидаясь, по обыкновению, посторонней помощи, быстро сбросил с себя пальто и стал осматривать огромную переднюю, увешанную по стенам картинами и оленьими рогами.

До сих пор он никогда не видал ничего подобного.

– Какой красивый дом, милочка, не правда ли? Я очень рад, что ты будешь тут жить! Такой большой дом! – воскликнул он.

Действительно, это был большой дом в сравнении с домиком на бедной нью-йоркской улице, и притом очень красивый и весёлый.

Мэри повела их наверх, в обширную, обитую ситцем спальню. В камине ярко горел огонь, а на белом меховом ковре спокойно спала большая белоснежная персидская кошка.

– Её прислала вам экономка из замка, очень добрая женщина, – объяснила Мэри. – Она сама приготовила всё для вас. Я видела её всего несколько минут. Она рассказала, что очень любила капитана и горюет по нему. И она говорит, что кошка, которая спит на ковре, сделает комнату более уютной для вас. Она знала капитана Эрроля совсем маленьким мальчиком и рассказала мне, какой он был красивый и добрый и какой он стал, когда вырос, тоже добрый и ласковый со всеми. И я ей сказала, что капитан оставил после себя сына, такого же красивого и доброго, как он сам.

Переодевшись с дороги, они спустились по лестнице в другую большую комнату, с низким потолком и тяжёлой мебелью, украшенной прекрасной резьбой; кресла были глубокие и имели высокие массивные спинки; полки и столы были с причудливыми украшениями. Огромная тигровая шкура лежала перед камином, по обеим сторонам которого стояли два кресла. Белая кошка, отправившись за Седриком вниз, тотчас же последовала его примеру и разлеглась подле него на тигровой шкуре, точно собиралась ближе познакомиться с ним. Седрик был очень доволен; он положил свою голову около кошки и так занялся ею, что совсем не обращал внимания на разговор матери с мистером Хевишэмом. Положим, они говорили вполголоса. Миссис Эрроль была очень взволнована и бледна.

– Можно ему переночевать со мною? Ведь ему не обязательно сегодня же быть в замке? – спросила она.

– Конечно можно, – так же тихо ответил мистер Хевишэм. – Ему не надо уходить на ночь. Сейчас же после обеда я пойду в замок и сообщу графу о вашем приезде.

Миссис Эрроль посмотрела на сына. Он беспечно лежал на тигровой шкуре; огонь камина освещал его золотистые кудри и раскрасневшееся хорошенькое личико; мальчик ласкал кошку, которая мурлыкала, видимо довольная лаской ребёнка. Миссис Эрроль слабо улыбнулась.

– Граф Доринкорт даже не подозревает, чтó он забирает у меня, – грустно сказала она и посмотрела на мистера Хевишэма. – Пожалуйста, передайте ему, что я предпочитаю не брать у него денег.

– Как? Неужели вы отказываетесь от назначенного вам содержания? – с удивлением воскликнул мистер Хевишэм.

– Да, – ответила она просто. – Я не хотела бы получать от него денег. Я волей-неволей принуждена жить в его доме, потому что только здесь я могу быть близко к моему ребёнку. Но у меня есть небольшие средства – их достаточно для скромного существования, и лучше я не возьму его денег. Он ведь не любит меня, и я поэтому буду чувствовать, будто за деньги продала ему Седрика. А я отдаю только потому, что люблю его достаточно сильно, чтобы ради его блага забыть о самой себе, а также и потому, что его отец хотел бы этого.

Мистер Хевишэм потёр подбородок:

– Это очень неприятно! Граф рассердится и просто не поймёт вас!

– А мне кажется, что поймёт, если подумает хорошенько, – ответила миссис Эрроль. – В деньгах я не нуждаюсь и не желаю получать подачек от человека, который из ненависти ко мне берёт у меня моего маленького мальчика, ребёнка его сына.

Мистер Хевишэм задумался.

– Я передам ваши слова, – сказал он наконец.

Вскоре подали обед. Все сели за стол. Белая кошка преспокойно уселась на стуле подле Седрика и сладко мурлыкала в продолжение всего обеда.

Когда поздно вечером мистер Хевишэм приехал в замок, его сейчас же попросили к графу, который сидел в кресле подле камина: его больная нога покоилась на стуле. Из-под сдвинутых бровей он зорко посмотрел на мистера Хевишэма и сразу почувствовал, что, несмотря на кажущееся спокойствие, старик сильно взволнован.

– Ну что, приехали, Хевишэм? Что хорошего? – спросил он.

– Лорд Фаунтлерой и его мать находятся в Корт-Лодже. Они доехали благополучно и чувствуют себя отлично.

Старый граф что-то промычал и неторопливо задвигал рукою.

– Рад слышать это, – сказал он. – Усаживайтесь. Возьмите стакан вина. Ну, что ещё?

– Сегодня лорд Фаунтлерой останется у матери, а завтра я привезу его в замок.

Граф опирался локтем на ручку кресла; он поднял руку и закрыл глаза.

– Хорошо… Что дальше? Я просил вас не писать мне с дороги, а потому ничего не знаю. Что представляет собой мальчишка? До матери мне нет дела. Какого сорта мальчуган?

Мистер Хевишэм отпил немного портвейна, который налил себе, и осторожно произнёс, держа стакан в руке:

– Трудно судить о характере семилетнего ребёнка.

Граф был сильно предубеждён, он быстро вскинул глаза и грубо вскричал:

– Невоспитанный, грубый дурак, должно быть? В нём сказывается американская кровь, не так ли?

– Я не думаю, чтобы американская кровь повредила ему, – сухо и взвешивая каждое слово, ответил мистер Хевишэм. – Я мало знаю детей, но мне кажется, что лорд Фаунтлерой славный мальчик.

Мистер Хевишэм всегда взвешивал каждое своё слово и говорил очень хладнокровно, но на этот раз был суше и осторожнее обыкновенного. Ему пришла в голову хитрая мысль, что, пожалуй, будет лучше, чтобы граф не был подготовлен к первой встрече с внуком и судил о нём исключительно по собственному впечатлению.

– Здоров он? Хорошего роста? – спросил лорд.

– На вид очень здоров и довольно высок для своих лет, – ответил адвокат.

– Хорошо сложён и достаточно благообразен? – продолжал спрашивать граф.

Чуть заметная усмешка пробежала по тонким губам мистера Хевишэма. Перед ним встал образ прелестного ребёнка, оставленного им в Корт-Лодже, беззаботно лежащего на тигровой шкуре, с разметавшимися кудрями и ясным розовым детским личиком.

– Красивый мальчик, мне кажется, красивее, чем обыкновенно бывают мальчики, милорд, хотя, возможно, я и плохой судья. Только, позволю себе заметить, вы найдёте его несколько непохожим на большинство английских детей.

– Я не сомневался в этом, – прохрипел граф, страдая от приступа подагры. – Банда нахальных попрошаек – вот что представляют собой американские дети. Я достаточно слышал об этом.

– Ну нет, у него нет нахальства, – сказал мистер Хевишэм. – Мне трудно объяснить. Дело в том, что он больше жил среди взрослых, чем среди детей, а потому чисто детская наивность уживается в нём с преждевременной серьёзностью.

– Просто американская наглость! – настаивал старый граф. – Они это, конечно, называют ранним развитием и детской непринуждённостью! Нахалы, и больше ничего…

Мистер Хевишэм отпил ещё немного вина. Он вообще редко возражал благородному лорду, в особенности во время приступа подагры. В такие минуты всегда было лучше оставлять его одного. Несколько минут длилось молчание. Нарушил его мистер Хевишэм.

– У меня к вам поручение от миссис Эрроль, – заметил он.

– Не хочу слышать ни о каких её поручениях! – закричал граф. – Чем меньше буду слышать о ней, тем лучше…

– А между тем это очень важно: дело в том, что она отказывается от содержания, которое вы хотите назначить ей.

– Что такое? – спросил, видимо озадаченный, граф. – Что такое?

Мистер Хевишэм повторил свои слова.

– Она говорит, что в этом нет необходимости, тем более что отношения между вами далеко не дружественные…

– Не дружественные! – дико закричал лорд. – Ещё бы они были дружественные! Я её просто ненавижу! Корыстолюбивая, крикливая американка! Видеть её не хочу!..

– Вы вряд ли имеете основания называть её корыстолюбивой, милорд, – возразил мистер Хевишэм. – У вас она не только ничего не просит, но даже не принимает предложенных вами денег.

– Всё это только для того, чтобы порисоваться! – бурчал благородный лорд. – Она хочет обойти меня, хочет, чтобы я увидел её. Она воображает очаровать меня своим умом. Ничего подобного! Всё это лишь американская беззастенчивость! Я не желаю, чтобы она жила как нищая у ворот моего парка. Она мать мальчика, она занимает известное положение и потому должна жить соответствующим образом. Она должна получать деньги, хочет она этого или нет!

– Но она не будет их тратить, – вставил мистер Хевишэм.

– Мне нет до этого дела, тратит она их или нет! Они будут ей посылаться. У неё не должно быть повода говорить людям, что ей приходится жить как нищей, потому что я ничего не делаю для неё… Она, очевидно, хочет восстановить против меня мальчика. Воображаю, что она ему обо мне наговорила!

– Вы ошибаетесь, милорд, – возразил мистер Хевишэм. – У меня есть другое поручение, которое вам докажет, что она этого не сделала.

– Слышать о нём не хочу! – кричал граф, задыхаясь от гнева и возбуждения.

Но мистер Хевишэм тем не менее изложил и это поручение:

– Она просит вас не говорить лорду Фаунтлерою ничего такого, что дало бы ему понять, что вы разлучили его с нею ввиду своего плохого отношения к ней. Мальчик очень любит мать, и она уверена, что это воздвигло бы стену между вами. Она утверждает, что он не может понять этого и станет бояться вас или, во всяком случае, меньше любить. Она ему объяснила, что он слишком мал, чтобы понять, почему так произошло, и что ему объяснят это, когда он подрастёт. Она хочет, чтобы при вашем первом свидании никакой тени не было между вами.

Граф откинулся на спинку кресла. Его глубоко запавшие глаза так и горели из-под нависших бровей.

– Что такое?! – воскликнул он, всё ещё задыхаясь. – Что такое? Неужели вы думаете, она ничего не сказала сыну?

– Ни одного слова, милорд, – холодно ответил адвокат. – Могу вас в этом уверить. Мальчик убеждён, что вы самый милый и любящий дедушка. Ничего, абсолютно ничего не было ему сказано, что могло бы вселить в него хотя бы тень сомнения на ваш счёт. И так как, будучи в Нью-Йорке, я в точности исполнял все ваши указания, он, без сомнения, считает вас образцом великодушия.

– Считает? Так ли это? – усомнился старый раздражённый граф.

– Даю вам слово, что мнение лорда Фаунтлероя о вас будет зависеть исключительно от вас. И если вы позволите мне высказать своё мнение, то я думаю, что вы больше расположите мальчика к себе, если постараетесь не отзываться резко о его матери.

– Ба-ба-ба! – промычал граф. – Мальчишке всего-то семь лет!

– Да, но эти семь лет он провёл неразлучно с матерью, и она является единственной его привязанностью, – возразил мистер Хевишэм.

На другой день после полудня мистер Хевишэм и маленький лорд ехали по длинной аллее, ведущей к замку. Граф приказал, чтобы мальчика привезли к обеду, и по причинам, ему одному известным, распорядился, чтобы внук явился к нему один, без провожатого. Маленький лорд, удобно развалившись на роскошных подушках экипажа, с большим любопытством смотрел по сторонам; всё его интересовало: экипаж с запряжёнными в него прекрасными лошадьми, блестящая сбруя, нарядный курьер и высокий лакей в ливрее. Особенно заинтересовал его герб на дверцах экипажа, и он собирался уже познакомиться с лакеем, чтобы расспросить его, что это значит.

Когда карета подъехала к главным воротам парка, он высунулся из окна, чтобы посмотреть на двух огромных каменных львов, стоявших по обеим сторонам ворот. Тут же находилась обвитая плющом сторожка, из которой вышла молодая женщина в сопровождении двух маленьких детей. Они с видимым любопытством глядели на маленького лорда, а тот на них. Молодая женщина почтительно поклонилась и жестом велела детям сделать то же самое.

– Разве она меня знает? – спросил лорд Фаунтлерой. – Очевидно, она думает, что знает меня. – И, сняв свою бархатную шапочку, он любезно ответил на поклон и улыбнулся. – Здравствуйте, как поживаете? – громко сказал он ей.

– Да хранит вас Господь, милорд, – ответила она с видимым удовольствием. – Желаю вам всякого счастья! Добро пожаловать!

Маленький лорд снова замахал шапочкой, и карета поехала дальше.

– Мне очень нравится эта женщина, – сказал он. – Она, по-видимому, любит детей. Мне хотелось бы ходить к ней и играть с её детьми. Интересно, много ли у неё детей?

Мистер Хевишэм не сказал о том, что ему вряд ли позволят дружить с детьми привратницы. Он подумал, что ещё будет время сообщить об этом.

Между тем карета катилась дальше между двумя рядами великолепных деревьев, верхушки которых, сплетаясь между собою, образовывали как бы зелёную арку. Седрик никогда не видал таких деревьев. Он не знал ещё тогда, что замок Доринкорт считается одним из прекраснейших замков во всей Англии, что его парк, аллеи и деревья славятся своей красотой и не имеют равных. Но он инстинктивно чувствовал, что всё это прекрасно. Ему нравились и эти огромные зелёные гиганты, сквозь листья которых то тут, то там просвечивали золотые лучи заходившего солнца; и эти полянки, поросшие папоротниками и голубыми колокольчиками, колыхавшимися при нежном ветерке. Несколько раз Седрик даже подскакивал от радости при виде белки, прыгавшей по веткам деревьев и махавшей своим пушистым хвостом, и даже раз захлопал от восторга в ладоши, когда увидел, как целая стая куропаток поднялась с места и с шумом пролетела мимо него.

– Что за чудное место, не правда ли?! – воскликнул он наконец, обращаясь к мистеру Хевишэму. – Я никогда не видел такого красивого парка! Он гораздо лучше Центрального парка[25].

Между тем они продолжали двигаться, и Седрик наконец высказал своё удивление.

– А далеко от ворот до замка? – спросил он мистера Хевишэма.

– Мили три или четыре, – ответил тот.

– Как странно жить так далеко от своих ворот! – заметил маленький лорд.

Его восторгам не было конца. Когда он вдруг увидал стадо ланей, которые стояли или лежали на траве, испуганно повёртывая головы в ту сторону, откуда доносился стук колёс экипажа, он был совершенно очарован.

– Разве здесь цирк?! – воскликнул Седрик. – Неужели эти лани живут тут всегда? Чьи они?

– Да, они находятся здесь постоянно и принадлежат графу, вашему дедушке, – ответил мистер Хевишэм.

Вскоре показался и замок. Он явился перед глазами Седрика во всём величии своей царственной красоты. Последние лучи заходящего солнца отражались на его многочисленных окнах. Все башни и стены были сплошь увиты плющом; террасы, балконы и великолепные клумбы перед замком пестрели всевозможными цветами.

– Как красиво! – воскликнул Седрик, весь раскрасневшийся от удовольствия. – Точно царский дворец. Я когда-то видел такой на картинке, в сказке.

Целая толпа слуг, выстроившись в два ряда, встретила их у подъезда и почтительно глядела на него. Он поразился их богатым ливреям и не мог понять, зачем они тут стоят. Он и не подозревал, что они собрались только для того, чтобы приветствовать маленького мальчика, которому со временем достанется всё это великолепие: и сказочный замок, и этот роскошный парк с громадными старыми деревьями, высокими папоротниками и голубыми колокольчиками, где на полянках пасутся лани, а в зелёной чаще весело прыгают пушистые белки. А между тем только две недели тому назад этот маленький мальчик сидел на ящике в лавочке мистера Гоббса среди мешков с картофелем и ящиков сушёных фруктов, свесив ноги со своего высокого сиденья. Ему сейчас не могло прийти в голову, что всё это богатство будет когда-нибудь принадлежать ему. Во главе встретивших его слуг стояла почтенного вида женщина, в гладком чёрном шёлковом платье и в чепчике на седых волосах. Когда мальчик вошёл в переднюю, она выступила вперёд, желая, видимо, заговорить с ним, но мистер Хевишэм опередил её и, держа мальчика за руку, громко сказал:

– Это лорд Фаунтлерой, миссис Меллон. Лорд Фаунтлерой, миссис Меллон – экономка графского дома!

Седрик подал ей руку, глаза его заблестели.

– Это вы прислали мне кошку? – спросил он. – Я очень вам благодарен.

Красивое старое лицо миссис Меллон просияло от удовольствия не меньше, чем за несколько минут перед тем у жены привратника.

– Я сразу бы узнала лорда Фаунтлероя, он так похож лицом и манерами на капитана, – сказала она мистеру Хевишэму. – Сегодня для всех нас великий день.

Седрик не понимал, почему сегодня великий день. Он с удивлением посмотрел на миссис Меллон и заметил на её глазах слёзы, хотя и было видно, что ей совсем не грустно – она улыбалась Седрику.

– У белой кошки остались здесь два котёнка. Я их тоже пришлю вам, милорд.

Тут мистер Хевишэм сказал ей что-то вполголоса.

– В библиотеке, сэр, – ответила она. – Лорда Фаунтлероя приказано отвести туда одного.

Несколько минут спустя рослый лакей, сопровождавший Седрика, открыл настежь дверь библиотеки и торжественно провозгласил:

– Лорд Фаунтлерой, милорд!

Даже лакей и тот чувствовал всю важность момента. Ещё бы! В своё родное гнездо в первый раз входил будущий наследник богатого и знатного рода графов Доринкортов и должен был предстать перед старым графом, преемником которого ему суждено было сделаться.

Седрик переступил через порог. Это была большая, роскошная комната с массивной резной мебелью и множеством полок, уставленных книгами. Тяжёлые занавеси, тёмная обивка мебели, глубокие оконные ниши отнимали много света, так что, когда в комнату не светило солнце, в ней царствовал таинственный полумрак. Сперва Седрику показалось, что в библиотеке никого нет, но вскоре он заметил около топившегося камина большое широкое кресло и сидящего в нём человека, который даже не взглянул на него. Но кто-то другой обратил внимание на Седрика. На полу около кресла лежал громадный дог, похожий своими размерами на льва. Это чудовище величественно и медленно поднялось и тяжёлой поступью направилось к мальчику.

Тогда человек, сидевший в кресле, заговорил.

– Дугал, назад! – крикнул он.

Но в сердце маленького лорда Фаунтлероя никогда не было другого страха, кроме боязни оказаться невежливым. Он всегда был молодцом. Он спокойно и самым естественным образом взял собаку за ошейник, и они оба направились к креслу, причём Дугал громко сопел.

Только теперь граф поднял глаза. Седрик увидел перед собой крепкого старика с косматыми седыми волосами и бровями, с орлиным носом между глубоко запавшими, проницательными глазами. Граф, со своей стороны, увидел изящную детскую фигурку в чёрной бархатной курточке с кружевным воротником; увидел чудные золотистые кудри, обрамлявшие прелестное открытое личико. Его глаза невинным и добродушным взглядом встретили взгляд деда. Если замок казался сказочным дворцом, то надо признать, что маленький лорд Фаунтлерой ещё и не подозревал этого и был, пожалуй, слишком телесен для сказки. Гордое сердце старого графа вдруг забилось от торжества и удовольствия при виде того, каким крепким, красивым мальчиком оказался его внук и как смело смотрел он, положив руку на шею собаки. Старому аристократу понравилось, что мальчик не обнаружил смущения или страха – ни перед собакой, ни перед ним самим.

Седрик смотрел на него совершенно так же, как только что смотрел на привратницу или экономку, и подошёл к нему.

– Вы граф? – спросил он. – Я ваш внук, которого привёз мистер Хевишэм. Я – лорд Фаунтлерой.

При этом он протянул руку, полагая, что вежливость требует этого и по отношению к графам.

– Я надеюсь, вы хорошо чувствуете себя. Я очень рад вас видеть, – продолжал он самым дружеским тоном.

Граф пожал ему руку. Глаза его загорелись любопытством. Он был очень удивлён и решительно не знал, что сказать. Не отрываясь, глядел он исподлобья на очаровательного мальчика и мерил его взглядом с головы до ног.

– Рад меня видеть, правда? – спросил он наконец.

– Да, очень рад! – ответил лорд Фаунтлерой и сел на кресло с высокой спинкой, стоявшее рядом с креслом графа.

Его ноги не доставали до полу, но он, по-видимому, чувствовал себя удобно и по-прежнему скромно и внимательно смотрел на своего величественного родственника.

– Меня интересовало, как вы выглядите, – заметил он. – Лёжа на полке на пароходе, я обычно думал, окажетесь ли вы похожим на папу…

– Ну что же, похож? – спросил граф.

– Я был очень маленьким, когда папа умер, и не могу хорошенько припомнить, как он выглядел, но не думаю, что вы на него похожи.

– И ты разочарован, я полагаю? – сказал дед.

– О нет, – учтиво ответил Седрик. – Мне было бы, конечно, приятно, если бы вы походили на папу, но дедушку любишь и без этого. Вы, верно, сами знаете, что значит любить своих родственников.

Граф откинулся на спинку кресла. Он не мог бы сказать, что значит любить своих родственников. Значительную часть своего досуга он только и делал, что ссорился с ними, выгонял из дому, ругал их на чём свет стоит, и кончил наконец тем, что заслужил их общую ненависть.

– Всякий мальчик станет любить своего дедушку, – продолжал лорд Фаунтлерой, – особенно такого доброго, как вы…

Странный огонь блеснул в глазах старика.

– Как, я был добр к тебе?

– Ещё бы! – радостно воскликнул Седрик. – Я вам очень благодарен за Бриджет, за торговку яблоками и за Дика!..

– Бриджет! Дик! Торговка яблоками! – изумился граф.

– Да, те, для кого вы дали так много денег! Деньги, которые вы велели мистеру Хевишэму дать мне, когда они мне понадобятся.

– Ага, – протянул граф, – понимаю! Это те деньги, которые я дал Хевишэму на твои удовольствия! Ну, мне интересно услышать, что ты купил на них.

Старый граф сдвинул брови и зорко смотрел на мальчика. Его, видимо, интересовало, как Седрик употребил полученные деньги.

– О! – спохватился лорд Фаунтлерой. – Я забыл, что вы так далеко живёте от Америки и, конечно, не знаете ни Бриджет, ни торговку яблоками, ни Дика. Видите ли, они мои друзья. Микель сильно захворал…

– А кто такой Микель? – спросил граф.

– Микель – это муж Бриджет. Они были в большом горе. Вы сами понимаете, что значит, когда муж болен и не может работать, и притом у них десять человек детей. Он очень хороший человек, и Бриджет так горевала, что всякий раз горько плакала, когда приходила к нам. Как раз в тот день, когда у нас был мистер Хевишэм, она сидела у нас на кухне, плакала и говорила, что их гонят с квартиры и что ей нечем накормить детей… Я сейчас же пошёл к ней, а потом мистер Хевишэм позвал меня в комнату и сказал, что вы прислали для меня деньги. Я побежал скорее в кухню и отдал их Бриджет, и всё уладилось. И Бриджет от радости не верила своим глазам. Вот почему я так благодарен вам.

– Хорошо, – сказал на это граф глухим голосом. – Это одна вещь, которую ты сделал на те деньги. Что же ещё?

Между тем Дугал, усевшийся подле кресла Седрика, не раз оборачивался и внимательно посматривал на мальчика, точно интересуясь его словами. Дугал был очень серьёзный пёс, который слишком хорошо сознавал своё положение, чтобы быть легкомысленным. Граф Доринкорт, прекрасно знавший характер собаки, со скрытым интересом наблюдал за ней, зная по опыту, что умное животное нелегко знакомится с людьми. Поэтому граф был несколько удивлён, видя, что собака смирно сидит подле мальчика, положившего на неё свою руку, и затем, с достоинством и пытливо посмотрев на него, осторожно положила ему на колени свою огромную львиную голову.

– Потом… потом мне нужно было устроить Дика, – продолжал рассказывать Седрик, лаская нового друга своей маленькой ручкой. – Я уверен, он очень понравился бы вам! Он такой честный и удивительно хорошо чистит сапоги.

– Как, и ты был знаком с ним? – спросил граф.

– Он мой старый приятель. Конечно, не такой, как мистер Гоббс, но всё же я давно знаю его. Перед самым отходом парохода он сделал мне подарок.

С этими словами маленький лорд вынул из кармана аккуратно сложенный красный платок и развернул его с чувством большого удовольствия.

– Он подарил мне это, – сказал юный лорд. – Я всегда буду беречь этот платок. Его можно носить на шее или в кармане; Дик купил его на первые деньги, вырученные им после того, как я освободил его от Джека и подарил ему новые щётки. Мистеру Гоббсу я купил золотые часы и сделал на них надпись: «Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова». А я буду всегда вспоминать Дика, глядя на этот платок.

Трудно описать впечатление, произведённое словами Седрика на благородного лорда Доринкорта. Хорошо зная людей, он давно перестал чему-либо удивляться, но тут на него пахнуло чем-то совершенно незнакомым; он даже затаил дыхание, испытывая какое-то странное ощущение. Занятый только своей персоной, он никогда не интересовался детьми. Его собственные сыновья не интересовали его, когда были детьми, хотя иногда он смутно припоминал, что отец Седрика был очень здоровым и красивым мальчиком. Граф был таким эгоистом, что лишил себя удовольствия видеть отсутствие эгоизма в других и не знал, насколько нежны, привязчивы и доверчивы бывают маленькие дети, как невинны и непроизвольны их простые, благородные порывы. Каждый ребёнок представлялся ему всегда каким-то отвратительным маленьким животным, навязчивым, эгоистичным и глупым, если его не держат в руках. Его старшие сыновья своим поведением заставляли гувернёров постоянно жаловаться на них; редкие жалобы на младшего сына он объяснял себе тем, что ему не придавали серьёзного значения. Ему никогда не приходило в голову, что внук может ему понравиться, и если он послал за маленьким Седриком, то только потому, что того требовала его гордость. Он не хотел, раз мальчику суждено в будущем занять его место, чтобы имя графов Доринкортов стало посмешищем, перейдя к невоспитанному и невежественному мужлану. Он был убеждён, что мальчик вырастет неотёсанным парнем, если получит воспитание в Америке. В сущности, он более чем равнодушно относился к внуку; его требования к нему не шли далее благообразной внешности и некоторой доли смышлёности. Разочарованный в своих сыновьях и взбешённый женитьбой капитана Эрроля на американке, он не ждал от этого брака ничего хорошего. И когда лакей доложил ему о лорде Фаунтлерое, старый граф не решался взглянуть на мальчика, боясь, что подтвердятся худшие его опасения. И именно эти опасения заставили его приказать, чтобы маленький лорд был приведён к нему один, без провожатых. Его гордость слишком страдала бы от сознания, что посторонние видят его разочарование, если бы ему действительно пришлось такое разочарование испытать. Поэтому в тот момент, когда прелестный мальчик подошёл к нему, обнимая бестрепетной рукой большую собаку, гордое, чёрствое сердце старого графа забилось от радостного удивления. Даже в минуты самых светлых надежд граф никогда не ожидал, что его внук окажется столь миловидным. Ему не верилось, что это правда, что это тот мальчик, которого он так боялся увидеть, ребёнок женщины, которую он так не любил, такой красивый и славный! Он был потрясён этой неожиданностью.

Они начали разговаривать, и его удивление росло с каждой минутой. Прежде всего он так привык видеть вокруг себя только страх и замешательство, что ожидал встретить и во внуке лишь робость и застенчивость. Но Седрик, в сущности, так же мало испугался графа, как и собаки. Он не был особенно храбр, а был лишь невинно-добродушен и просто не понимал, зачем ему бояться или чувствовать себя неловко. Граф сразу заметил, что мальчик отнёсся к нему как к другу или товарищу, ни на минуту не сомневаясь в его расположении. Было совершенно очевидно при виде этого мальчугана, сидящего в большом кресле и по-приятельски болтающего, что ему и в голову не приходила мысль, чтобы этот широкоплечий, с проницательным взглядом старик мог быть нелюбезен с ним. Не менее очевидно было и то, что он по-своему старался понравиться и занимать своего дедушку. Помимо воли холодный и равнодушный аристократ почувствовал какое-то странное, неизведанное удовольствие от этой милой доверчивой болтовни. К тому же ему не было неприятно встретить хоть одно человеческое существо, которое не боялось его и не замечало дурных сторон его характера, которое смотрело на него ясным, открытым взором, – хотя бы это был всего только маленький мальчик в бархатной курточке.

Итак, старый граф откинулся на спинку кресла и заставил своего маленького собеседника рассказывать о его житье-бытье, не спуская с него своих зорких глаз. И маленький лорд Фаунтлерой с видимым удовольствием отвечал на его вопросы и совершенно спокойно болтал на своём своеобразном языке. Он рассказывал ему о Дике и Джеке, о торговке яблоками, о мистере Гоббсе, подробно описывал республиканские митинги с их знамёнами, транспарантами, факелами и ракетами. Наконец в пылу разговора он дошёл до дня Четвёртое июля и революции; он уже воодушевился, как вдруг вспомнил о чём-то и сразу остановился.

– В чём дело? Отчего ты не продолжаешь? – спросил дед.

Лорд Фаунтлерой заёрзал на кресле – ему, очевидно, стало неловко.

– Я вспомнил, что этот разговор может быть вам неприятен, – ответил он. – Кто-нибудь из ваших близких мог принимать участие в той войне… Я забыл, что вы англичанин…

– Можешь продолжать, – разрешил дед. – Никто из моих близких не был там. Но не забывай, что ты тоже англичанин!..

– О нет, я американец! – поспешил ответить Седрик.

– Ты англичанин, – угрюмо повторил старик. – Твой отец был англичанином!

Его отчасти забавлял этот спор с внуком, но Седрик был недоволен такой постановкой вопроса и даже покраснел до корней волос.

– Я родился в Америке, – запротестовал он. – Вы тоже были бы американцем, если бы родились в Америке. Извините, что я возражаю вам, – сказал он с серьёзной вежливостью и деликатностью, – но мистер Гоббс сказал мне, что если опять случится война, то я буду сражаться на стороне американцев.

Старый граф издал какой-то странный звук, похожий на смех.

– На стороне американцев? – переспросил он.

Он ненавидел Америку и американцев, но его забавлял серьёзный и воодушевлённый тон этого маленького патриота. Он подумал, что из доброго американца со временем может выйти добрый англичанин.

Всё время чувствуя какую-то неловкость, Седрик избегал возвращаться к революции; они не успели поговорить как следует, потому что появился лакей и доложил, что кушать подано.

Седрик сейчас же встал, подошёл к деду и, посмотрев на его больную ногу, учтиво спросил:

– Не хотите ли, чтобы я вам помог? Вы можете опереться на моё плечо. Когда однажды мистер Гоббс ушиб себе ногу – на него упал ящик с картофелем, – он опирался на меня.

Рослый лакей чуть не улыбнулся, рискуя своей репутацией и местом. Он всегда служил в самых аристократических домах и никогда не улыбался; он счёл бы позорным и неприличным, если б позволил себе по какому бы то ни было поводу такую нескромность, как улыбка. Но тут он с трудом совладал с собой и для предотвращения дальнейшей опасности стал пристально глядеть поверх головы графа на какую-то некрасивую, по его мнению, картину.

Старый граф смерил своего бравого юного родственника с головы до ног взглядом и угрюмо спросил:

– Ты думаешь, что у тебя хватит сил на это?

– Я думаю, хватит, – ответил Седрик. – Я очень сильный, мне семь лет. Вы можете одной рукой опереться на палку, а другой на моё плечо. Дик всегда говорил, что у меня очень сильные мускулы для моих лет. – Седрик сжал кулак, вытянул руку и согнул её в локте, чтобы показать свои мускулы, о которых с такой похвалой отзывался Дик; при этом его лицо было так серьёзно и торжественно, что лакей счёл необходимым ещё упорнее уставиться на картину.

– Хорошо, – сказал граф, – можешь попробовать.

Седрик подал палку и помог ему подняться. Обычно эту обязанность исполнял лакей, который выслушивал немало бранных слов, в особенности когда приступ подагры оказывался особенно сильным. Вообще его сиятельство не отличался учтивостью, и не раз громадные лакеи, ухаживающие за ним, трепетали под своими представительными ливреями.

Но на сей раз он не бранился, хотя нога болела сильнее обыкновенного. Ему хотелось подвергнуть внука испытанию. Он медленно встал и положил руку на его плечо. Седрик осторожно сделал шаг вперёд и зорко следил за движениями больной ноги подагрика.

– Обопритесь сильнее на меня, – сказал он с ободряющей ласковостью, – я пойду тихонько…

Старик хотел испытать характер мальчика и нарочно налегал больше на его плечо, чем на палку. После нескольких шагов сердце у маленького лорда сильно застучало и яркая краска залила его личико, но он, помня о силе своих мускулов и похвалу Дика, крепился и говорил:

– Не бойтесь… Я справлюсь… если… если ещё не очень далеко.

До столовой было действительно не очень далеко, но, когда они добрались до кресла на конце обеденного стола, Седрику показалось, что они шли целую вечность. С каждым шагом он чувствовал на плече всё большую тяжесть, его лицо становилось всё краснее и разгорячённее, а дыхание – короче. Но он и не думал сдаваться. Он напрягал свои детские мускулы, прямо держал голову и даже подбадривал прихрамывавшего графа.

– Наверное, нога причиняет вам сильную боль, когда вы становитесь на неё? – спрашивал он. – Пробовали ли вы ставить её в горячую воду с горчицей? Мистер Гоббс всегда так делает, когда у него болит нога. Говорят также, что арника хорошее средство.

Огромная собака тихо ступала за ними. Шествие замыкал лакей; лицо его не раз выражало изумление, когда он вглядывался в маленькую фигурку, напрягавшую все свои силы и с такой готовностью подставлявшую своё плечо. Граф тоже не без удовольствия взглядывал сверху на раскрасневшееся личико.

Когда они вошли в столовую, Седрик увидел, что это огромная, богато отделанная комната. Лакей, стоявший у стола за креслом графа, сурово глядел прямо перед собой.

Наконец они добрались до кресла. С плеча Седрика была снята давившая его рука; графа удобно усадили.

Седрик вынул из кармана красный платок Дика и вытер им свой вспотевший лоб.

– Жарко здесь, не правда ли? – сказал он. – Вам, вероятно, требуется тепло из-за вашей больной ноги, но мне кажется, что тут немножко жарко.

Его деликатная внимательность к родственнику не позволяла ему критиковать ни одну подробность его домашней обстановки.

– Это потому, что ты изрядно потрудился, – произнёс граф.

– О нет, мне почти не было трудно. Я только немного вспотел… Впрочем, летом всегда жарко… – И он снова отёр лицо красным платком.

Его кресло за столом стояло как раз напротив деда. Оно было слишком высоко, не по его росту, и вообще всё: и большие комнаты с высокими потолками, и огромная собака, и лакей, и сам граф – было таких размеров, что мальчик должен был чувствовать себя здесь совсем крошечным. Это, однако, не смущало его. Он никогда не считал себя очень большим или значительным и готов был приспособиться к этой обстановке, делавшей его едва заметным.

Пожалуй, он никогда не выглядел таким крошечным, как теперь, сидя на высоком кресле в конце стола.

Несмотря на своё полное одиночество, граф жил роскошно. Он любил покушать: обеды и сервировка стола отличались всегда парадностью. Седрик смотрел на деда из-за великолепных хрустальных бокалов и ваз, которые повергали его в неописуемое изумление. Всякий посторонний зритель непременно улыбнулся бы при виде сурового старого джентльмена, огромной комнаты, рослых ливрейных лакеев, зажжённых канделябров, блестящего серебра и наряду со всем этим крошечного мальчика, сидевшего напротив своего деда. Граф был вообще очень требователен насчёт еды, и бедному повару приходилось иногда переживать неприятные минуты, в особенности когда случалось, что его сиятельство нехорошо себя чувствовал или не имел аппетита. На сей раз он ел с бо`льшим, чем обыкновенно, аппетитом, может быть, потому, что думал о другом, а не о вкусовых качествах закусок или соусов – внук наводил его на размышления. Он сам говорил мало, стараясь, чтобы мальчик не умолкал. Он никогда не представлял себе, что разговор маленького мальчика может заинтересовать его, а между тем с удовольствием прислушивался к его болтовне; вспоминая, как он постарался, чтобы плечо внука почувствовало всю тяжесть его тела, желая испытать таким образом силу воли и выносливость мальчика, он радовался, что его внук не оплошал и, по-видимому, ни на секунду не подумал бросить дело на полдороге.

– Вы не всегда носите вашу графскую корону? – почтительно спросил Седрик.

– Нет, – ответил граф со своей угрюмой улыбкой. – Она мне не к лицу.

– А вот мистер Гоббс говорил, будто графы всегда носят, – сказал Седрик. – Впрочем, когда он хорошенько подумал, он решил, что иногда они её снимают, если надо надеть шляпу.

– Да, я её иной раз снимаю, – подтвердил граф.

При этих словах один из прислуживавших лакеев повернул голову и почему-то закашлялся, прикрыв рот рукой.

Седрик первый кончил обед и, откинувшись на спинку стула, принялся осматривать комнату.

– Вы должны гордиться вашим домом, – сказал он. – Это великолепный дом. Я никогда не видал ничего подобного! Конечно, мне всего семь лет, и я вообще мало что видел…

– Ты думаешь, я должен гордиться своим домом?

– Конечно, всякий гордился бы, я бы тоже гордился им, если бы он был моим! Всё здесь так прекрасно! Какой парк, какие деревья! Как шумят листья!

Он замолчал на минуту и задумчиво добавил:

– Но не слишком ли он велик для двоих?

– Да, он достаточно велик для двоих. Разве ты находишь, что он слишком велик?

Маленький лорд с минуту колебался.

– Нет, – сказал он наконец, – но я только подумал, что если бы здесь жили два человека, которые не были бы друзьями, то иной раз они чувствовали бы себя одинокими.

– А как ты думаешь, стану я твоим другом?

– Да, я думаю, что станете. Мы с мистером Гоббсом были большими друзьями. Я его любил больше всех, за исключением милочки.

Брови старого графа сдвинулись.

– Кто это милочка?

– Это моя мама, – ответил лорд Фаунтлерой тихим, совсем тихим голосом.

Возможно, он устал, ибо приблизилось время, когда он обычно ложился спать; возможно, его утомили волнения последних дней, возможно, усталость и мысль о том, что сегодня он будет спать не у себя дома, вдали от любящих глаз своего «лучшего друга», заставили его смутно почувствовать одиночество. Он и его молодая мать всегда были «лучшими друзьями». Он не мог не думать о ней, и чем больше он о ней думал, тем меньше хотелось ему разговаривать.

И когда кончили обедать, граф заметил, что лицо мальчика затуманилось, хотя он всё-таки бодрился и опять, как прежде, подставил своё плечо деду, когда они возвращались в библиотеку. Но на этот раз граф гораздо легче опирался на него.

По уходе лакея Седрик уселся на пол на ковёр около Дугала и начал молча теребить уши дога и смотреть в огонь.

Граф не спускал с него глаз. Лицо мальчика было серьёзно и задумчиво, и он раза два тихо вздохнул.

– Фаунтлерой, о чём ты думаешь? – спросил наконец граф.

Фаунтлерой мужественно постарался улыбнуться.

– Я думал о милочке, – сказал он, – и… и я думаю, я лучше встану и похожу по комнате.

Он действительно встал, засунул руки в карманы и начал ходить взад и вперёд по комнате. Глаза его блестели, губы были сжаты, но он высоко держал голову и ходил твёрдыми шагами. Дугал долго следил за ним глазами, потом тоже встал и принялся тяжело ступать за ним следом. Фаунтлерой вынул одну руку из кармана и положил её на голову дога.

– Какой умный дог! Он мой друг. Он понимает меня!

– А что ты чувствуешь? – спросил граф. Он с волнением смотрел, как ребёнок борется с впервые испытанной им тоской по дому, и ему нравилось, что он так храбро старается пересилить себя. Его радовало это детское мужество. – Иди-ка сюда, – сказал он.

Фаунтлерой подошёл.

– Я никогда не отлучался из дому, – проговорил он тихо, с грустным взглядом своих тёмных глаз. – Всякому непривычно чувствовать себя ночью в чужом замке, а не у себя дома. Но милочка не очень далеко от меня. Она велела не забывать этого… и притом мне уже семь лет… и я могу смотреть на её портрет, который она мне дала. – Он сунул руку в карман и вынул маленький фиолетовый бархатный футляр. – Вот он, – сказал Седрик. – Видите, надо нажать пружину, крышка открывается, и она здесь внутри.

Он подошёл вплотную к графу и, опершись о ручку его кресла, с детской доверчивостью склонился к нему.

– Вот она, – произнёс он, открыв футляр и с улыбкой глядя на портрет.

Старик сдвинул брови. Он не хотел смотреть, но всё-таки невольно взглянул на портрет: на него глядело прелестное, юное личико, до того похожее на мальчика, стоявшего рядом с ним, что граф вздрогнул.

– Ты её очень любишь? – спросил он.

– Да, очень, – признался мальчик. – Видите ли, мистер Гоббс – мой большой друг. Дик, Бриджет, Мэри и Микель тоже мои друзья, но милочка… милочка самый близкий мой друг. Мы всегда всё рассказываем друг другу. Мой папа оставил её мне, чтобы я о ней заботился, и, когда я стану большим, я буду работать для неё.

– Кем же ты думаешь стать? – спросил дед.

Маленький лорд сел на ковёр и серьёзно задумался, не выпуская портрета из рук.

– Я раньше хотел вступить в компанию с мистером Гоббсом, но потом передумал – уж лучше стать президентом.

– Мы пошлём тебя в палату лордов, – предложил дед.

– Пожалуй, если не смогу быть президентом и если это хорошее занятие, я ничего не имею против. Заниматься мелочной торговлей часто бывает скучновато.

После этого мальчик снова задумался и пристально глядел на огонь.

Граф тоже молчал и наблюдал за внуком. Много странных и новых мыслей мелькало в его голове. Дугал растянулся на полу и задремал, положив голову на вытянутые лапы. Воцарилось продолжительное молчание.

Около получаса спустя мистер Хевишэм вошёл в библиотеку. В большой комнате царила полная тишина. Граф всё ещё полулежал в своём кресле. При появлении мистера Хевишэма он зашевелился и сделал рукой предостерегающий жест, – казалось, это движение сорвалось у него против воли. Дугал спал, и, тесно прижавшись к нему и положив кудрявую головку на руки, крепко спал маленький лорд Фаунтлерой.

Когда на следующее утро лорд Фаунтлерой проснулся (он не помнил, как его перенесли в кроватку), то прежде всего услышал треск дров в камине и шёпот двух голосов.

– Будьте осторожны, Даусон, не проговоритесь об этом как-нибудь, – говорил один голос. – Он не знает, почему она не с ним, и причина должна быть от него скрыта.

– Если таков приказ его сиятельства, – отвечал другой голос, – конечно, он будет исполнен. Но, между нами, это очень жестоко – отнимать у бедной и прелестной матери её плоть и кровь. Такого маленького красавчика и такого славного! Вчера вечером, в людской, Джемс и Томас говорили, что никогда ещё за всё время их службы им не приходилось видеть такого прелестного ребёнка. Он был такой милый, вежливый и занятный за обедом, как будто перед ним сидел его лучший друг, а не наш граф, при виде которого, не во гнев вам будет сказано, стынет кровь от страха. А если бы вы посмотрели на него, когда меня и Джемса позвали в библиотеку, чтобы отнести его наверх! Не многим удавалось видеть такую прелестную картину: Джемс взял его на руки; его личико было покрыто румянцем, головка лежала на плече у Джемса, а золотые локоны свешивались вниз. И по моему мнению, милорд не оставался к этому безучастным. Он следил за ним и сказал Джемсу: «Смотрите не разбудите его».

Седрик зашевелился на подушке, повернулся и открыл глаза.

В комнате находились две женщины. Мебель была обита светлым ситцем с красивым рисунком. В камине горел огонь, и солнечные лучи проникали в комнату сквозь обвитые плющом окна. Обе женщины подошли к нему, и он увидел, что одна из них экономка, миссис Меллон, а другая – какая-то особа средних лет с добрым и ласковым лицом.

– Доброго утра, милорд, – сказала миссис Меллон. – Хорошо ли вы спали?

Маленький лорд протёр глаза и улыбнулся.

– Здравствуйте, – сказал он, – я не знаю, как я попал сюда.

– Вас перенесли наверх, когда вы заснули, – сказала экономка. – Это ваша спальня, а вот это Даусон, которая будет ухаживать за вами.

Седрик сел на постели и протянул руку, совершенно так же, как вчера графу.

– Как поживаете, сударыня? – спросил он. – Я вам очень благодарен за то, что вы хотите присматривать за мной.

– Вы можете называть её Даусон, милорд, – с улыбкой заметила экономка. – Она привыкла, чтобы её так называли.

– Мисс Даусон или миссис Даусон? – спросил маленький лорд.

– Просто Даусон, милорд, – просияв, ответила сама Даусон. – Не надо ни мисс, ни миссис. А теперь не желаете ли вы встать и позволить Даусон одеть вас, чтобы затем позавтракать в детской?

– Благодарю вас, я уже много лет тому назад научился одеваться сам, – отвечал Фаунтлерой. – Милочка меня научила – это моя мама. У нас была только Мэри, она всё делала одна – стирала и прочее, – так что, разумеется, не годилось напрасно затруднять её. Я также могу приготовить себе ванну, если только вы будете добры и посмотрите на градусник.

Даусон и экономка обменялись взглядами.

– Даусон сделает всё, что вы прикажете, – сказала миссис Меллон.

– С радостью, дай ему Бог здоровья! – воскликнула Даусон своим весёлым, добродушным голосом. – Пускай милорд оденется сам, если ему это нравится, а я буду стоять рядом и помогу, когда понадобится.

– Благодарю вас, – ответил лорд Фаунтлерой. – Иногда, знаете, бывает трудно застёгивать пуговицы и приходится к кому-нибудь обращаться за помощью.

Он нашёл, что Даусон очень хорошая женщина, и не успел он принять ванну и одеться, как они сделались уже друзьями и он узнал о ней очень много интересного. Оказалось, что её муж был солдатом и погиб в самом настоящем сражении; сын её моряк и ходил в дальнее плавание, где ему доводилось видеть пиратов, людоедов, китайцев и турок; он привозил домой диковинные раковины и куски кораллов, которые Даусон могла показать Седрику когда угодно, так как эти вещицы лежат у неё в сундуке. Всё это было очень интересно. Он узнал также, что всю свою жизнь она ухаживала за маленькими детьми и даже теперь только что приехала издалека, с другого конца Англии, где на её попечении была очаровательная маленькая девочка по имени леди Гвинет Ваун.

– Она в родстве с вашим сиятельством, – прибавила Даусон, – и, вероятно, вы её когда-нибудь увидите.

– Вы думаете? – спросил Фаунтлерой. – Я бы этого очень хотел. Я никогда не был знаком с маленькими девочками, но люблю на них смотреть.

Когда он отправился завтракать в соседнюю комнату и увидел, как она велика, когда он узнал, что к ней примыкает ещё одна такая же большая комната, по словам Даусон тоже предназначенная для него, он вдруг снова почувствовал себя совсем маленьким, и чувство это было так сильно, что он не мог не поделиться им с Даусон, когда сидел за столом, красиво накрытым для завтрака.

– Я ещё слишком мал, – задумчиво промолвил он, – чтобы жить в таком большом замке и иметь так много больших комнат… Вы не находите?

– О, полноте! – возразила Даусон. – Вы немножко странно себя чувствуете сначала, вот и всё; но скоро это пройдёт, и вам здесь понравится. Это ведь такое замечательное место!

– Разумеется, – с лёгким вздохом согласился Фаунтлерой, – но мне нравилось бы здесь гораздо больше, если бы со мной была милочка. Утром я всегда завтракал вместе с ней, клал ей в чай сахар, наливал сливки и передавал поджаренный хлеб. Конечно, всё это очень приятно!

– Ну ещё бы! – весело отвечала Даусон. – Но вы ведь можете видеть её каждый день. Подумайте только, сколько нового и интересного вы ей расскажете. Только сначала немного погуляйте, посмотрите на собак, пройдите в конюшню поглядеть на лошадей. Одна из них, я уверена, вам особенно понравится.

– В самом деле? – вскричал Фаунтлерой. – Я ужасно люблю лошадей. Я очень любил Джима. Это лошадь, она возила повозку с товарами мистера Гоббса. Это была прекрасная лошадь, когда не лягалась.

– Ну, – сказала Даусон, – подождите только, что вы найдёте здесь в конюшне! Но, боже мой, вы ещё не заглянули в соседнюю комнату!

– А что там такое? – спросил Фаунтлерой.

– Сначала кончайте ваш завтрак, и тогда увидите.

Естественно, это его очень заинтересовало, и он усердно принялся за еду. Ему казалось, что в соседней комнате скрывалось нечто очень интересное: у Даусон был такой значительный и таинственный вид.

– Ну, готово, – сказал он через несколько минут, спрыгивая со стула, – я сыт! Можно мне пойти посмотреть?

Даусон кивнула головой и повела его за собою с ещё более таинственным и торжественным видом. Он был весьма заинтересован. Когда она открыла дверь соседней комнаты, он остановился на пороге и с восхищением стал осматривать её, заложив руки в карманы и раскрасневшись. Он раскраснелся потому, что был в высшей степени удивлён и возбуждён. Впрочем, подобное зрелище способно было поразить какого угодно мальчика.

Комната была так же велика, как и все другие, но обставлена иначе. Мебель не такая тяжёлая и старинная, занавеси, ковры и обои гораздо светлее, на полках рядами стояли книги, а столы были завалены теми прекрасными и замысловатыми игрушками, которыми он так часто любовался в окнах нью-йоркских магазинов.

– Это похоже на детскую комнату, – сказал он наконец, затаив дыхание. – Чьи же эти игрушки?

– Конечно ваши, – ответила Даусон. – Подойдите и рассмотрите хорошенько.

– Мои игрушки?! – воскликнул он. – Мои! Но кто же мне их подарил? – И он бросился вперёд с радостным криком. Он с трудом верил своему счастью. – Это дедушка! – вскричал он с глазами, сияющими как звёзды. – Я угадал, это дедушка!

– Да, это подарок милорда, – подтвердила Даусон. – И если вы будете послушным мальчиком, то он даст вам ещё, что вы пожелаете.

Это было совершенно необычайное утро. Предстояло рассмотреть столько вещей, произвести столько опытов! Каждое новое открытие поглощало его настолько, что он с трудом переходил к следующему. И было так странно сознавать, что всё это приготовлено для него одного; что ещё до того, как он покинул Нью-Йорк, из Лондона приехали сюда люди, чтобы приготовить для него эту комнату, и привезли с собой книги и игрушки.

– Случалось ли вам встречать кого-нибудь, – спросил он Даусон, – у кого был бы такой добрый дедушка?

На мгновение лицо Даусон приняло неуверенное выражение. Она не была слишком высокого мнения о его сиятельстве. Она провела в этом доме лишь несколько дней, но уже достаточно наслышалась в людской нелестных отзывов о характере старого аристократа.

«Это уж моё несчастье, что из всех жестоких, диких, с дурным характером стариков мне пришлось попасть к худшему, – говорил высокий лакей. – Он самый вспыльчивый и капризный, второго такого не сыскать».

Тот же самый лакей, которого звали Томас, передал своим товарищам некоторые из замечаний графа, обращённых к мистеру Хевишэму, когда они вдвоём обсуждали приготовления к приезду мальчика.

«Предоставьте ему свободу и наполните его комнаты игрушками, – говорил милорд. – Развлекайте его хорошенько, и он очень быстро забудет свою мать. Обращайте его внимание на разные новые предметы, и у нас не будет неприятностей с ним. Таков уж детский характер».

Может быть, имея в виду именно эту цель, граф был несколько разочарован, найдя характер своего внука не вполне обычным для мальчика его лет. Старик дурно провёл ночь и всё утро оставался в своей комнате, однако около полудня, после завтрака, он послал за внуком.

Фаунтлерой тотчас же явился на зов. В несколько прыжков он спустился по широкой лестнице; граф слышал, как он пробежал залу и появился на пороге с горящими щеками и блестящими глазами.

– Я ждал, когда вы за мной пошлёте, – сказал он. – Я уже давно готов. Как я вам благодарен за все эти игрушки! Так благодарен! Я играл ими всё утро.

– А, – протянул граф, – так они тебе нравятся?

– Ещё бы! – воскликнул Фаунтлерой, и лицо его вспыхнуло ещё больше. – Я даже не могу объяснить, как сильно они мне нравятся. Одна игра совершенно как бейсбол, только вы играете на столе, белыми и чёрными шариками, а счёт ведёте жетонами. Я пробовал научить Даусон, но она не могла сразу как следует понять – она ведь женщина и никогда не играла в бейсбол, а кроме того, я, кажется, недостаточно хорошо ей объяснил. Но вы, наверно, знаете эту игру?

– Пожалуй, нет, – ответил граф. – Это, вероятно, американская игра? Что-нибудь вроде крикета?

– Я никогда не видел крикета, – сказал Фаунтлерой, – но мистер Гоббс много раз водил меня смотреть бейсбол. Это замечательная игра. Она так увлекает. Позвольте мне принести и показать её вам. Может быть, это вас займёт и заставит забыть о вашей ноге. Сильно болит она у вас сегодня?

– Больше, чем обыкновенно, – был ответ.

– Тогда, пожалуй, вам не забыть, – с сомнением произнёс мальчик. – Вам, пожалуй, надоест слушать об игре. Как вы думаете, вам будет интересно или скучно?

– Пойди принеси игру, – ответил на это граф.

Конечно, это было совсем новым занятием – проводить время с ребёнком, объясняющим правила игры, но уже самая новизна такого положения забавляла старика. Лёгкая усмешка блуждала по губам графа в ту минуту, когда Седрик вернулся, неся ящик с игрой. Мальчик казался очень серьёзным и озабоченным.

– Можно придвинуть этот маленький столик к вашему креслу? – спросил он.

– Позови Томаса. Он сделает это.

– О, я могу и сам. Он не тяжёлый.

– Отлично, – сказал дед.

Улыбка стала ещё заметнее на его лице, пока он следил за приготовлениями внука: тот был полностью поглощён ими. Он выдвинул маленький столик, поставил его рядом с креслом и, вынув игру из ящика, тщательно расставил её.

– Это очень интересно, стоит только начать, – сказал Фаунтлерой. – Чёрные пусть будут ваши, а белые – мои. Здесь они стоят, смотрите; тут, в конце поля, – дом, и если пройти его – считается раз; а тут – когда не попадают. Здесь первый лагерь, а тут второй и третий. А здесь – дом.

С величайшим оживлением стал он объяснять деду все особенности игры, учил его разным приёмам, рассказал об одном замечательном случае, свидетелем которого он был вместе с мистером Гоббсом. Его крепкая изящная фигурка, его быстрые жесты, простодушное оживление и радость были удивительно прелестны. И когда наконец объяснения пришли к концу и игра началась, граф не переставал чувствовать себя заинтересованным. Его юный партнёр был целиком поглощён игрой, отдаваясь ей всем своим существом; его звонкий, весёлый смех при удачном ходе, его восторг, когда шарик попадал на место, его искренняя радость, клонилось ли счастье на его сторону или на сторону противника, – всё это оживляло игру и делало её занимательной.

Если бы неделю назад кто-нибудь сказал графу Доринкорту, что он в одно прекрасное утро забудет свою подагру и дурное расположение духа и станет забавляться детской игрой белыми и чёрными деревянными шариками на разграфлённой доске, имея партнёром малолетнего мальчугана, он, конечно, очень рассердился бы. И однако, он совершенно был увлечён ею, когда дверь открылась и Томас доложил о посетителе.

Это оказался священник местного прихода – пожилой человек, одетый в чёрное. Он был так поражён неожиданной сценой, что даже попятился назад, чуть не сбив с ног Томаса.

Одною из самых неприятных своих обязанностей священник считал необходимость бывать по делам в замке у своего знатного патрона. Последний действительно обыкновенно старался сделать эти визиты настолько неприятными, насколько это было в его силах. Он терпеть не мог разговоров о нуждах церкви и о благотворительности. Он приходил в бешенство, когда узнавал, что кто-либо из его фермеров позволял себе быть бедным, или заболеть, или вообще нуждался в помощи. В те дни, когда подагра мучила его очень сильно, он заявлял, что не желает, чтобы его надували, и гневно запрещал рассказывать ему басни о бедствиях фермеров. Когда же ему становилось лучше и он бывал не в столь скверном настроении, ему случалось давать священнику немного денег, но он при этом не мог отказать себе в удовольствии наговорить пастору всевозможных грубостей и беспощадно изругать весь приход за беспомощность и глупость.

Но каково бы ни было его настроение, он никогда не пропускал случая рассердить почтенного настоятеля своими насмешливыми и злыми речами. Нередко случалось, что, вопреки христианскому чувству, последний еле-еле сдерживал сильное желание запустить чем-нибудь тяжёлым в голову собеседника. В течение многих лет, проведённых мистером Мордантом в приходе Доринкорт, он не помнил, чтобы граф по собственному побуждению хоть раз помог кому-нибудь или вообще обнаружил, что думает не только о себе.

На этот раз священник пришёл по экстренному поводу и входил в библиотеку с особенно тяжёлым чувством, зная, что благородный лорд уже несколько дней страдает сильнейшим приступом подагры, а слух о его ужасном расположении духа разнёсся уже по всей деревне. Одна из молодых служанок замка рассказала об этом своей сестре, державшей маленькую лавочку и снабжавшей окрестных жителей иголками, нитками, мятой и сплетнями, зарабатывая этим на пропитание. Миссис Диббль знала всё о фермах и их жителях, о деревне и её населении. И конечно, она знала решительно всё о замке, так как её сестра Джейн Шортс была одной из горничных и притом находилась в большой дружбе с Томасом.

– Граф страшно раздражён, – говорила, стоя у себя за прилавком, миссис Диббль. – Мистер Томас рассказывал Джейн, какие он употребляет выражения – просто ужас что такое! Представьте себе, два дня тому назад милорд за что-то рассердился и бросил в Томаса целое блюдо с хлебом. Если бы внизу, в людской, не было такого приятного общества, говорит Томас, он давно уже ушёл бы.

Конечно, мистер Мордант слышал обо всём этом, так как граф и его дурное настроение являлись излюбленной темой разговоров всюду, где сходилось несколько женщин.

Ещё более смущала его вторая причина, ибо это была новость и о ней говорили с особым оживлением.

Кто не знал, как безумно гневался старый аристократ, когда его красавец-сын женился на американке? Кто не знал, как жестоко он поступил с ним? Этот высокий, весёлый, с ласковой улыбкой молодой человек, которого одного любили из всей семьи, умер на чужбине, в бедности, не получив прощения. Все знали, как сильно ненавидел граф молодую девушку, ставшую женой его сына, как возмущала его мысль о её ребёнке, которого он не хотел видеть. И всё это продолжалось до тех пор, пока не умерли два его сына и он не остался без наследника. И кто не знал теперь, что без радости и не чувствуя к нему ни малейшей привязанности он ожидает прибытия внука, заранее представляя его себе невоспитанным, неуклюжим и дерзким американским мальчиком, неспособным занять столь высокое общественное положение?

Гордый раздражительный старик воображал, что мог скрыть свои тайные мысли. Он даже не предполагал, чтобы кто-нибудь осмелился их угадать или, ещё менее, рассуждать о том, что он чувствует и чего боится; а между тем его слуги зорко наблюдали за ним, следили за его душевной борьбой и толковали об этом в людской. И в то время как он считал себя в безопасности от вторжения в его личную жизнь чужих людей, Томас говорил Джейн, повару, буфетчику, горничным и лакеям, что, по его мнению, старик всё думает о внуке и предполагает, что мальчик вряд ли сумеет с честью носить свою фамилию.

– А кто же виноват в этом, – прибавлял Томас, – кроме старого лорда? Чего можно ожидать от ребёнка, воспитанного в какой-то там Америке?

И пока почтенный мистер Мордант проходил под высокими деревьями к дому, он вспомнил, что ожидаемый наследник только накануне прибыл в замок, что, по всей вероятности, тайные опасения графа оправдались и он теперь в порыве гнева готов наброситься на первого попавшего ему под руку человека. Каково же было его удивление, когда Томас открыл дверь и до его слуха донёсся звонкий детский смех!

– Два, готово! – кричал возбуждённый чистый детский голос. – Видите, два!

Граф сидел в кресле, больная нога его лежала на стуле; на низеньком столике перед ним была доска с какой-то игрой; хорошенький мальчик, с весёлым и оживлённым лицом, стоял около него, прислонившись к здоровой ноге старика, и, смеясь, восклицал:

– Ну, теперь кончено! Вы проиграли, дедушка! Вам не повезло!

В эту минуту играющие услыхали, что кто-то вошёл в комнату.

Граф поднял голову и по привычке сердито сдвинул брови; но пастор всё-таки заметил, что взгляд, брошенный на него, не был так суров, как обыкновенно, и что он как будто забыл рассердиться.

– А, это вы? – сухо сказал он, но всё же довольно учтиво подал ему руку. – Здравствуйте, Мордант, как видите, я нашёл себе новое занятие!

Говоря это, старый граф положил руку на плечо Седрика. В эту минуту в душе его шевельнулось чувство гордого удовлетворения от возможности представить мистеру Морданту такого наследника. По крайней мере, в глазах его промелькнуло нечто вроде удовольствия в ту минуту, когда он слегка выдвинул мальчика вперёд.

– Вот новый лорд Фаунтлерой, – сказал он. – Фаунтлерой, это священник нашего прихода мистер Мордант…

Фаунтлерой внимательно посмотрел на него и подал ему руку.

– Очень рад с вами познакомиться, сэр! – произнёс он, стараясь в точности припомнить те слова, какие обыкновенно употреблял мистер Гоббс, когда церемонно приветствовал новых покупателей. Седрик сознавал, что со священниками надо быть особенно вежливым.

Священник на мгновение задержал маленькую руку в своей руке и, улыбаясь, смотрел на мальчика. Седрик с первой же минуты понравился ему. Его, как и всех, поразила не столько красота ребёнка, сколько его милое, простое обращение. В каждом его слове чувствовались искренность и милая детская наивность. Глядя на мальчика, мистер Мордант совершенно забыл о графе. Ничто на свете не имеет такой силы, как доброе сердце, и хотя перед ним стоял всего лишь семилетний ребёнок, однако его присутствие, казалось, освещало и согревало всю эту большую и мрачную комнату, изменяя её обычный вид.

– Я очень рад познакомиться с вами, лорд Фаунтлерой, – сказал он. – Вы совершили далёкий путь, и мы очень рады, что вы благополучно окончили путешествие.

– Да, мы долго плыли по морю, – ответил Фаунтлерой, – но милочка, то есть моя мама, плыла вместе со мной, и мне не было скучно! Конечно, когда едешь с матерью, всегда весело, да и пароход оказался чудесный!

– Садитесь, Мордант, – сказал граф.

Тот сел и перевёл взгляд с Фаунтлероя на графа.

– От всей души поздравляю вас, милорд, – горячо сказал он.

Но граф, по-видимому, не желал высказывать своих чувств и только сухо заметил:

– Он лицом похож на отца, будем надеяться, что вести себя будет лучше. – Затем прибавил: – Ну, Мордант, что скажете? Кто опять умирает с голоду?

Для начала это было не так плохо, как можно было ожидать, но мистер Мордант всё же едва решился сразу приступить к делу.

– Речь идёт о Хиггинсе, милорд, о Хиггинсе с Дальней фермы. Ему не повезло: он был тяжело болен осенью, а у детей скарлатина. Положим, я не могу сказать, что он очень хороший хозяин, но всё же человек он честный – ему просто не везёт. За ним, конечно, числится большая недоимка, и управляющий заявил ему, что если он не заплатит аренды, то должен будет очистить ферму, а это было бы большим несчастьем для семьи. Жена его заболела… Он вчера приходил ко мне с просьбой побывать у вас, милорд, и попросить отсрочки. Он надеется, если вы дадите ему время поправиться, в скором времени уплатить свой долг.

– Они всегда только надеются, – проворчал граф.

Фаунтлерой невольно подвинулся вперёд; стоя между дедом и просителем, он с напряжённым вниманием слушал разговор. Он уже сочувствовал Хиггинсу, и ему хотелось узнать, сколько у него детей и как они перенесли скарлатину.

– Хиггинс весьма порядочный человек… – продолжал пастор, стараясь подкрепить свою просьбу.

– И достаточно плохой фермер, – перебил граф. – Невик говорит, что за ним всегда числятся недоимки.

– Но теперь он в большом горе. Он очень привязан к жене и детям, и, если вы отнимете у него ферму, им буквально придётся умереть с голоду. Он и теперь не может кормить их как надо. Двое из его детей не оправились ещё после скарлатины, доктор прописывает им вино и дорогую пищу, а у него ничего нет…

При этих словах маленький лорд ещё ближе подвинулся к говорившему.

– Так было с Микелем! – воскликнул он.

Граф слегка вздрогнул.

– Я про тебя и забыл, забыл, что у меня в доме появился филантроп. Кто такой Микель? – уже мягче спросил он.

– Муж Бриджет; он тоже был болен и не мог заплатить за квартиру. Помните, вы ещё прислали мне денег для него…

Граф с усмешкой поднял брови и сделал лёгкую гримасу. Он искоса посмотрел на мистера Морданта.

– Воображаю, какой из него выйдет помещик, – сказал он. – Я велел Хевишэму дать ему денег на удовольствия, а удовольствием для него оказалось – раздать деньги нищим.

– Совсем не нищим, – с живостью возразил Фаунтлерой. – Микель – отличный каменщик, и все они вообще хорошие работники…

– Ну конечно, не нищие! Отличные каменщики, чистильщики сапог, торговки яблоками…

Говоря это, граф пристально посмотрел на мальчика, и в голове его вдруг промелькнула мысль.

– Подойди-ка сюда, – сказал он внуку.

Фаунтлерой подошёл, стараясь не задеть больной ноги деда.

– Что бы ты сделал на моём месте? – спросил граф.

Надо признать, что мистер Мордант испытал в эту минуту довольно странное ощущение. Будучи мыслящим человеком и проведя много лет в поместье Доринкорт, он знал всех фермеров и поселян – богатых и бедных, трудолюбивых и ленивых, честных и нечестных – и ясно представлял себе, какая большая власть делать добро или творить зло достанется впоследствии этому маленькому мальчику, который стоял теперь здесь, широко раскрыв свои тёмные глаза и засунув руки в карманы. И он думал также о том, что эта громадная власть может быть по капризу гордого и самонадеянного человека передана ему теперь; и если детская душа не великодушна и не искренна, то, возможно, это худшее из того, что могло случиться – и не только для других, но и для самого ребёнка.

– Ну, что же ты сделал бы? – повторил старый граф.

Фаунтлерой положил руку на колено старика и самым доверчивым тоном ответил:

– Если б я был очень богат и не был маленьким мальчиком, я оставил бы ферму за Хиггинсом и дал бы ему денег на лекарство. Но я ещё мальчик… – Однако после минутной паузы лицо его вдруг просияло, и он воскликнул: – Да вы ведь можете сделать всё, что хотите, не правда ли?

– Гм! – промычал граф, но, видимо, не рассердился. – Ты так думаешь?

– Конечно, вы можете помочь всякому. А кто такой Невик?

– Мой управляющий. По правде сказать, он не пользуется большим расположением моих фермеров.

– Вы сейчас напишете ему письмо? – спросил Фаунтлерой. – Я принесу вам перо и чернила и сниму со стола игру.

По-видимому, ему ни на минуту не приходило в голову, что Невику могут позволить применить самые суровые меры.

Между тем граф продолжал смотреть на внука и наконец спросил:

– Умеешь ли ты писать?

– Умею, но не очень хорошо.

– В таком случае очисти стол и принеси листок бумаги, перо и чернила.

Любопытство священника с каждой минутой возрастало. Мальчик проворно исполнил приказание деда. В минуту были принесены лист бумаги, большая чернильница и перо.

– Готово! – весело сказал он. – Теперь вы можете писать.

– Ну нет, писать буду не я, а ты.

– Я?! – воскликнул удивлённый Фаунтлерой. – Я должен написать? Но я не всегда пишу правильно, когда у меня нет словаря и никто мне не говорит, как надо…

– Сойдёт! Хиггинс не будет в претензии на твои ошибки. Филантроп не я, а ты. Обмакни перо.

Фаунтлерой опустил перо в чернильницу и уселся поудобнее, склонившись к столу.

– Что писать? – спросил он.

– Пиши, чтобы Хиггинса оставили пока в покое, и подпишись: «Фаунтлерой».

Фаунтлерой снова опустил перо в чернила и стал медленно и серьёзно чертить буквы на бумаге; он старался изо всех сил и через несколько минут со слабой улыбкой, смешанной с опасением, передал оконченное письмо дедушке.

– Так ли я написал?

Граф посмотрел на письмо и слегка усмехнулся.

– Хиггинс найдёт его вполне удовлетворительным.

С этими словами он передал письмо священнику, который прочёл следующее:

«Дорогой мистер Невик, пожалуйста, оставьте пока в покое мистера Хиггинса, чем обяжете уважающего вас Фаунтлероя».

– Мистер Гоббс всегда подписывал так свои письма, – объяснил маленький лорд, – и я написал «пожалуйста», потому что, мне кажется, так будет учтивее. Не знаю только, правильно ли я написал?

– Не совсем, – ответил граф, – в словаре некоторые слова пишутся иначе…

– Вот этого я и боялся! – воскликнул Фаунтлерой. – Мне следовало бы спросить! Когда в слове больше двух слогов, я всегда ошибаюсь. Лучше в таких случаях смотреть в словарь. Дайте я перепишу.

И он стал переписывать письмо, спрашивая у графа в сомнительных случаях, как надо писать.

Когда письмо наконец было окончено, священник взял его с собою. Первое знакомство с маленьким лордом оставило в нём самое приятное впечатление – чувство, которого мистер Мордант никогда не испытывал после своих посещений замка графа Доринкорта. Маленький лорд проводил его до дверей и воротился к деду.

– Могу ли я теперь идти к маме? Она, должно быть, ждёт меня.

Граф помолчал с минуту.

– Хорошо, но прежде пойди в конюшню: там что-то есть для тебя. Позвони.

– Простите, я вам очень благодарен, – сказал, краснея, Фаунтлерой, – но я лучше посмотрю завтра. Она, наверно, уже давно поджидает меня.

– Прекрасно, – проговорил граф, – я велю заложить экипаж. – Затем сухо прибавил: – Я сперва хотел тебе показать пони.

– Пони? – переспросил, затаив дыхание, мальчик. – Чей же это пони?

– Твой…

– Мой… Мой? Как игрушки в моей комнате?

– Да. Не хочешь ли взглянуть на него? Не велеть ли привести его?

Щёки Фаунтлероя краснели всё сильнее.

– Я никогда не думал, что у меня будет пони. Как милочка обрадуется… Вы столько мне дарите!

– Ну что же, хочешь видеть лошадку?

Маленький лорд вздохнул:

– Очень хочу! Так хочу, что даже не терпится… Но боюсь, уже поздно.

– Ты можешь съездить к матери после обеда, – сказал граф, – разве нельзя подождать?

– Нет, нельзя, мама ждёт меня целое утро, и я всё это время думал о ней.

– Вот как! Ну, в таком случае позвони!

Старик поехал вместе с внуком, но, проезжая под тенью больших деревьев, упорно молчал, зато Фаунтлерой, не умолкая, расспрашивал деда про пони: какой он масти, каких лет, какого роста, как его зовут и рано ли можно будет завтра увидеть его.

– О, как милочка будет рада! Как она будет вам благодарна за вашу доброту ко мне! Она знает, что я всегда очень любил пони, но, конечно, мы никогда не надеялись, что у меня будет собственная лошадь. В Нью-Йорке у одного мальчика с Пятой авеню тоже был пони, и он каждое утро катался, а мы только издали смотрели и любовались им.

Седрик откинулся на подушки кареты и несколько минут с восторгом смотрел на деда.

– Я думаю, вы самый лучший человек в мире! – воскликнул он наконец. – Вы всегда делаете только добро и думаете о других, разве не правда? Милочка говорит, что это и есть настоящая доброта – не думать о себе и заботиться о других. Вот вы совсем такой.

Граф был так поражён этой неожиданной характеристикой, что решительно не знал, что сказать. Он чувствовал, что ему надо подумать, прежде чем ответить. Странно было слышать из уст ребёнка, как все его эгоистические дурные намерения вдруг получили другую окраску и превращались чуть ли не в добродетель.

А Фаунтлерой продолжал восторженно глядеть на деда своими большими невинными глазами.

– Подумайте только, – продолжал он, – скольких людей вы сделали счастливыми. Микеля, Бриджет и десять человек их детей, торговку яблоками, Дика, мистера Гоббса, мистера Хиггинса, мистера Морданта – он ведь тоже был рад, – меня и милочку. Я нарочно сосчитал по пальцам и в уме – оказалось целых двадцать семь человек, а это очень много – двадцать семь!

– И ты находишь, что именно я сделал их счастливыми? – спросил граф.

– Ну конечно вы, – ответил Фаунтлерой. – Знаете, – прибавил он с некоторым замешательством, – люди иногда очень ошибаются насчёт графов, когда не знают их лично. Вот, например, мистер Гоббс. Я хочу ему написать по этому поводу.

– Какого же мнения мистер Гоббс о графах? – спросил старый лорд.

– Он говорит, что все они страшные деспоты и вообще дурные люди. И что он ни одному из них не позволит даже войти к себе в лавку. Вы не сердитесь на него. Всё это он говорил только потому, что лично не видел ни одного графа, а только читал о них в книгах. Но если бы он знал вас, то переменил бы своё мнение о графах. Вот я ему напишу о вас…

– Что же ты ему напишешь?

– Напишу, – сказал мальчик, горя энтузиазмом, – что вы самый лучший человек в мире, что вы всегда заботитесь о других и стараетесь сделать их счастливыми… и что я желаю быть похожим на вас, когда вырасту…

– На меня? – переспросил граф и пристально поглядел на милое личико внука. Краска стыда в первый раз покрыла его морщинистое злое лицо. Он невольно отвёл глаза и стал смотреть на развесистые деревья, ярко освещённые солнцем.

– Да, на вас, – подтвердил Фаунтлерой, – я, может быть, не такой добрый, но я постараюсь.

Экипаж между тем катился по величественной аллее, под сенью прекрасных тенистых деревьев. Мальчик снова увидел те чудесные места, где росли высокие папоротники и синие колокольчики. Он снова увидел оленей, следивших испуганными глазами за экипажем, видел шныряющих повсюду кроликов, смотрел, как поднимались из кустов куропатки, – и всё это показалось ему ещё более прекрасным, чем в первый раз. Сердце его переполнилось счастьем и радостью.

Но старый граф видел и слышал совсем другое, хотя тоже смотрел по сторонам. Перед ним быстро пронеслась вся его долгая жизнь, не знавшая ни добрых дел, ни великодушных мыслей. Пронеслись годы, в течение которых молодой, полный сил, богатый и могущественный человек тратил свою молодость, здоровье и богатство на одни лишь удовольствия, праздно убивая время. Он видел, как к этому человеку подошла старость, и вот он остался среди всего своего богатства одинокий, без истинных друзей. Все ненавидят его, боятся и сторонятся, и хотя и льстят ему, и раболепствуют перед ним, но совершенно равнодушны к тому, жив он или умер, поскольку не ждут выгод от его смерти. Он смотрел на раскинувшиеся кругом владения свои – и он знал, чего не знал Фаунтлерой: как обширны они и какое богатство они собой представляют, как много людей на этой земле зависят от него. И он знал также – и это опять-таки было неизвестно Фаунтлерою, – что во всех этих домах, зажиточных и бедных, нет, вероятно, ни одного человека, как бы ни завидовал он его богатству, знатности и могуществу и как бы ни хотел обладать ими, который хотя бы на мгновение подумал назвать его «добрым» или пожелал, как это сделал простодушный мальчик, походить на него.

До настоящей минуты граф не обращал решительно никакого внимания на то, что говорили о нём люди. Он интересовался только самим собою, и наивное желание внука быть похожим на него показалось ему до такой степени необыкновенным, что он невольно спросил себя: является ли он в действительности человеком, которого можно принять за образец…

Видя, что граф сдвинул брови и молча смотрит в окно, Фаунтлерой подумал, что, вероятно, его опять мучит подагра; не желая беспокоить дедушку, деликатный мальчик стал молча любоваться прелестным видом. Наконец, проехав через ворота, экипаж остановился. Они достигли Корт-Лоджа. Фаунтлерой спрыгнул на землю, как только высокий ливрейный лакей отворил дверцы.

Граф слегка вздрогнул и очнулся от своих размышлений.

– Что? Уже приехали? – спросил он.

– Да, – ответил Фаунтлерой. – Вот ваша палка, обопритесь на меня. Я помогу вам выйти.

– Я не выхожу, – резко ответил лорд.

– Как, вы не хотите видеть милочку?! – с удивлением воскликнул Фаунтлерой.

– Пускай уж милочка извинит меня, – сухо продолжал граф. – Скажи ей, что даже пони не мог удержать тебя дома…

– Она очень будет сожалеть… ей давно хочется вас видеть…

– Не думаю, – был ответ. – Я пришлю за тобой экипаж. Скажи кучеру, Томас, чтобы он ехал домой.

Томас быстро захлопнул дверцу, а удивлённый Фаунтлерой побежал к дому. Граф имел случай – какой однажды представился мистеру Хевишэму, – увидеть пару сильных, красивых ножек, мелькавших с замечательной быстротой. Очевидно, владелец их не намерен был терять времени.

Экипаж катился медленно, и граф всё ещё смотрел в окно. Сквозь деревья он мог видеть, что дверь дома была широко открыта. Маленькая фигурка взбежала по ступенькам. Молодая женщина в трауре, стройная и красивая, бросилась навстречу. Мальчик кинулся в её объятия и стал покрывать поцелуями её хорошенькое, кроткое личико.

В следующее воскресенье в церкви собралось много народа. Никогда ещё не бывало такой тесноты. Среди прихожан были такие, которые редко оказывали честь мистеру Морданту посещением его проповедей. Пришли даже люди из чужого прихода. Тут были загорелые, дюжие фермеры со своими краснощёкими, полными жёнами, одетыми в лучшие свои шляпки и шали, с полудюжиной ребят на каждую семью. Была тут и жена врача с четырьмя дочерьми, и мистер и миссис Кимзи, содержавшие аптекарский магазин, продававшие разные пилюли и поставлявшие фейерверки на всю округу, и миссис Диббль, и мисс Смит, деревенская портниха, и её подруга миссис Перкинс, модистка; здесь же находились молодой помощник врача, ученик провизора – одним словом, почти все семьи из округи были представлены здесь тем или другим своим членом.

В последнее время много удивительных слухов стало распространяться о маленьком лорде Фаунтлерое. Миссис Диббль так осаждали посетители, приходившие к ней купить на пенни иголок или тесёмок, а главное, чтобы послушать её рассказы, что колокольчик её маленькой лавочки чуть было не испортился от постоянного звона. Она знала в точности, как были меблированы комнаты маленького лорда, какие дорогие игрушки были ему куплены дедом, какой хорошенький пони ожидал его со специально приставленным грумом, а у подъезда – маленький кабриолет. Она могла также сообщить о том, что говорили про ребёнка многочисленные лакеи, видевшие его в день приезда; как вся женская прислуга в людской негодовала потом на старого графа по поводу разлуки мальчика с матерью и как они все жалели его, когда он совсем один вошёл в библиотеку к деду. «Ведь нельзя было предугадать, как его сиятельство встретит внука; известен его сердитый и требовательный нрав».

– И представьте себе, – продолжала миссис Диббль, – мистер Томас говорит, что ребёнок не ощущал ни малейшего страха. Он сидел, улыбался и разговаривал с его сиятельством, как будто они были друзьями со дня его рождения. И сам граф был так поражён, что, говорит мистер Томас, только молча слушал мальчика да таращил на него глаза из-под насупленных бровей. Но мистер Томас того мнения, что в душе граф очень доволен и даже гордится своим внуком. Ещё бы! Такой красивый и воспитанный мальчуган, хотя и немного со странными манерами… Мистер Томас говорит, что лучшего и не сыскать…

Затем из уст в уста передавался со всеми подробностями случай с Хиггинсом; достопочтенный мистер Мордант рассказывал об этом у себя за обедом. Слуга, слышавший разговор, рассказал эту историю на кухне, а оттуда она разошлась повсюду с быстротой лесного пожара.

Когда же сам Хиггинс появился в городе на базаре, то его наперебой стали расспрашивать о мельчайших подробностях; подвергли допросу и Невика, который должен был в доказательство показывать записку маленького лорда, подписанную «Фаунтлерой».

Одним словом, жёны фермеров нашли обильную пищу для разговора за чайным столом – вот почему в ближайшее воскресенье все явились в церковь со своими мужьями, которые и сами интересовались наследником старого графа.

Частое посещение церкви не входило в привычки графа, но в это воскресенье он решил отправиться туда. Ему хотелось показаться в огромной фамильной ложе, имея рядом с собой хорошенького внука. Народу всюду было очень много, толпились во дворе, толкались у ворот и на паперти; все с любопытством спрашивали друг друга: приедет старый граф или нет? Вдруг в разгар споров какая-то старая женщина воскликнула:

– Посмотрите, посмотрите, ведь это, должно быть, мать! Какая молодая и хорошенькая!

Все слышавшие обернулись и стали смотреть на стройную фигуру в чёрном, идущую по тропинке. Она откинула шаль, и присутствующие могли видеть её прелестное личико и чудные вьющиеся волосы. Молодая женщина, однако, совсем не думала об окружающих её людях; все её мысли были сосредоточены на Седрике, его посещениях, его радости по поводу нового пони, на котором он накануне приехал к ней, сидя очень прямо в седле, гордый и сияющий. Но вскоре она всё-таки заметила, что привлекает общее внимание и что её появление произвело некоторую сенсацию. Она заметила это, потому что какая-то старуха в красном платке низко ей поклонилась, затем другая сделала то же, промолвив: «Да благословит вас Бог, миледи!» Мужчины один за другим поснимали шляпы, когда она проходила мимо. В первую минуту она не поняла, в чём дело, но затем ей стало ясно, что её приветствуют как мать маленького лорда Фаунтлероя. Она застенчиво покраснела, стала улыбаться и кротко благодарила всех за приветствие. Для женщины, прожившей всю жизнь в шумном, людном американском городе, такое приветствие толпы было непривычно, но всё же глубоко тронуло её. Едва она прошла в церковь через каменный портал, как произошло общее движение: на дороге показался роскошный экипаж владельца замка.

– Вот они! – пронеслось от одного зрителя к другому. Карета подъехала и остановилась у церкви; Томас соскочил с козел, открыл дверцу, и мальчик, одетый в чёрный бархат, с развевающимися золотыми локонами, выпрыгнул из экипажа.

Мужчины, женщины и дети с любопытством смотрели на него.

– Весь в капитана! – говорили те из них, которые помнили его отца. – Вылитый отец, честное слово!

Между тем Седрик стоял, освещённый солнечными лучами, и с нежнейшим участием следил за графом, который выходил из экипажа при помощи Томаса. Потом он протянул ему руку и храбро подставил для опоры своё плечо, точно был семи футов ростом. В противоположность другим маленький лорд, видно, не ощущал ни малейшего страха по отношению к своему строгому дедушке.

– Обопритесь на меня, – послышался его голос. – Посмотрите, как люди рады вас видеть и как они все хорошо вас знают!

– Сними шляпу, Фаунтлерой, – сказал граф. – Они кланяются тебе.

– Мне?! – воскликнул Фаунтлерой, моментально снимая шапочку и обнажая перед толпой свою светлую головку; он смотрел на них блестящими удивлёнными глазами, стараясь поклониться всем зараз.

– Благослови вас Господь, милорд, – сказала та же старуха в красном платье, которая приветствовала его мать.

– Благодарю вас, сударыня, – ответил Фаунтлерой.

Затем они вошли в церковь и прошли к своему месту, затянутому занавесями и покрытому красными подушками, сопровождаемые взглядами толпы.

Как только Фаунтлерой уселся, он сразу заметил, что против него в отдалении сидела, улыбаясь, его мама; потом, оглядываясь по сторонам, он увидел сбоку у стены две коленопреклонённые фигуры, высеченные из камня, в странных одеяниях; они были обращены друг к другу лицом и стояли по обе стороны колонны, поддерживающей два высеченных из камня молитвенника. Их поднятые руки были сложены как бы для молитвы. На дощечке возле них были вырезаны слова, из которых он мог разобрать только следующее:

«Здесь покоится прах Грегори Артура, первого графа Доринкорта, а также Алисоны Гильдегарды, его жены».

– Нельзя ли мне задать вам один вопрос? – спросил Седрик, сгорая от любопытства.

– Что такое? – спросил граф.

– Кто они?

– Это твои предки, они жили несколько сот лет тому назад.

– Не от них ли я унаследовал свой почерк? – спросил Седрик, с почтением глядя на изваяния.

Затем он открыл молитвенник и погрузился в чтение. Когда заиграл орган, он встал и посмотрел на мать. Он очень любил музыку, и они с матерью часто пели вместе, поэтому он и теперь присоединил к остальным свой нежный, чистый голосок. Между тем граф задумчиво сидел на своём месте и не спускал глаз с мальчика. Седрик стоял с открытым молитвенником и пел вместе с другими. Его милое личико было немного приподнято, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь церковные окна, освещали его золотистые кудри. Мать, глядя на него, почувствовала, как сердце её затрепетало. Она горячо молилась о счастье своего ребёнка и от всей души просила Бога, чтобы Он надолго сохранил чистоту его души и поддержал его в той новой жизни, которая так неожиданно выпала на его долю.

– О Седди! – говорила она, прощаясь с ним накануне. – Как бы я хотела ради тебя быть более знающей и умной! Скажу тебе только одно: будь всегда добрым, мой милый, великодушным и правдивым, и тогда ты никому в жизни не причинишь зла. Помогай людям, поддерживай их и помни, что благодаря твоему рождению жить на нашей земле может стать лучше. А разве это не величайшее счастье на земле, если благодаря тебе станет лучше жить…

По возвращении в замок Седрик передал её слова дедушке и прибавил:

– И я подумал о вас, когда она это сказала. Я ей ответил, что так и случилось благодаря вам и что я постараюсь быть похожим на вас.

– И что она на это сказала? – спросил лорд, не совсем приятно чувствуя себя.

– Она сказала, что это правда и что мы всегда должны замечать только хорошие черты в людях и стараться походить на них.

Может быть, эти-то слова и вспомнились старому графу теперь, в церкви.

Много раз поглядывал он через головы присутствующих туда, где сидела молодая женщина. Он видел прелестное личико, столь любимое его покойным сыном; глядел на эти тёмные глаза, так живо напоминавшие ему глаза внука, и трудно было сказать, о чём думал в эту минуту старый граф.

Когда они выходили из церкви, многие из прихожан остановились, чтобы посмотреть на них. В эту самую минуту к ним подошёл человек и с видимым замешательством остановился перед ними. Это был фермер – мужчина средних лет, с изнурённым, болезненным лицом.

– Ну что, Хиггинс? – спросил граф.

Седрик живо обернулся.

– А! – воскликнул он. – Это мистер Хиггинс?

– Да, – сухо ответил граф и прибавил: – Он, вероятно, пришёл посмотреть на своего нового хозяина.

– Совершенно верно, милорд, – сказал фермер, и его загорелое лицо покраснело. – Мне сказал мистер Невик, что молодой лорд заступился за меня, и мне хотелось лично поблагодарить его, если вы разрешите, за его милость.

Пожалуй, Хиггинс немного удивился, увидев, как мал тот, кто так много сделал для него и кто теперь стоял около него, как стоял бы один из его менее счастливых детей, – не понимая своего значения и влияния.

– Примите мою глубокую благодарность, милорд, глубокую благодарность. Я очень…

– Не за что, – перебил его Фаунтлерой, – ведь я только написал письмо, а остальное сделал мой дедушка. Вы ведь знаете, какой он добрый ко всем. Как здоровье миссис Хиггинс?

Фермер был явно озадачен, услыхав о таких качествах лорда Доринкорта, о которых он до сих пор и не подозревал.

– Да, я знаю… я… я вам очень благодарен… жене моей теперь лучше… она успокоилась, – растерянно бормотал он.

– Рад слышать это, – сказал Фаунтлерой. – Дедушка очень сожалел, что у ваших детей скарлатина, и я также. У него тоже были дети. Я ведь, знаете, сын его сына…

Хиггинс совсем растерялся; он чувствовал, что лучше уж не глядеть на графа. Его отношение к своим детям было давно всем известно. Он видел их всего два раза в год, а когда они заболевали, то обыкновенно поспешно уезжал в Лондон, чтобы доктора и сиделки не надоедали ему. Должно быть, старый граф чувствовал себя весьма неловко, узнав, что он будто бы интересуется состоянием здоровья детей своего фермера.

– Вот видите, Хиггинс, – вмешался он, угрюмо улыбаясь, – как вы все во мне ошиблись. Лорд Фаунтлерой лучше понимает меня. Когда вам понадобятся верные сведения о моём характере, советую обращаться к нему… Садись в карету, Фаунтлерой!

Мальчик вскочил в экипаж, который покатился среди зелени. На губах старого графа продолжала блуждать та же угрюмая улыбка.

Лорду Доринкорту довольно часто представлялся теперь случай угрюмо улыбаться. По мере его сближения с внуком эта улыбка стала блуждать на его губах так часто, что нередко почти освобождалась от следов угрюмости. Нельзя отрицать, что до появления на сцене лорда Фаунтлероя старик сильно тяготился своим одиночеством, своими годами и одолевавшей его подагрой. После долгой жизни, полной удовольствий и возбуждения, тяжело было сидеть одному в роскошном замке, положив больную ногу на скамейку, не имея другого развлечения, кроме брани и стычек с оробевшим лакеем, от души ненавидящим своего сварливого барина. Старый граф был слишком умным человеком, чтобы не замечать всеобщей ненависти к себе со стороны своих слуг. Посетители бывали у него редко, а если и заглядывали когда-нибудь, то, конечно, с какой-нибудь личной целью. Впрочем, случались и такие, которые находили удовольствие в его резкой, ядовитой, никого не щадившей манере разговаривать.

Пока он был здоров и силён, он переезжал с места на место, тщетно ища развлечений. Когда же здоровье изменило ему, то бросил всё и заперся в Доринкорте со своей подагрой, книгами и газетами. Но нельзя же было читать целый день, и он, понятно, стал томиться одиночеством. Дни и ночи казались ему бесконечными, он становился всё угрюмее и раздражительнее. Но тут появился Фаунтлерой. Мальчик сразу понравился деду: тщеславное чувство старого аристократа оказалось вполне удовлетворённым. Если бы Седрик был некрасив, старик, может быть, чувствовал бы к нему такое отвращение, что не смог бы заметить его достоинств.

Но ему хотелось думать, что красота и самостоятельность его характера являлись как бы наследием аристократического рода Доринкортов. Затем, ближе познакомившись с мальчиком и оценив его искренность и способности, он ещё больше заинтересовался им, начиная привязываться к нему. Ему вдруг пришла фантазия дать мальчику возможность облагодетельствовать Хиггинса. Лорду не было, конечно, никакого дела до Хиггинса, но ему было приятно думать, что о его внуке говорят в народе и что он уже в детском возрасте становится популярным.

Поездка с Седриком в церковь и то внимание, которое вызвало его появление, также доставили ему удовольствие. Он знал, что все будут говорить о красоте мальчика, о его крепкой и изящной фигурке, о его светлых волосах, об умении держать себя, о его аристократической внешности, будут восклицать: «Вот это лорд с ног до головы!» (как действительно услышал граф от одной из женщин) – всё это льстило самолюбию надменного и гордого старика.

Ему хотелось показать всему свету, что наконец род Доринкортов имеет наследника, достойного занять то высокое положение, которое его ждёт.

В тот день, когда Седрик в первый раз сел на своего пони, граф был так доволен, что почти позабыл о своей подагре. Когда грум привёл красивую лошадку, которая сгибала шею и грациозно покачивала своей красивой головкой, граф сидел у открытого окна библиотеки и наблюдал, как Фаунтлерой брал первый урок верховой езды. Он внимательно следил, не выкажет ли мальчик признаков робости. Пони был довольно крупный, а графу часто приходилось видеть, как дети теряют присутствие духа при первых попытках ездить верхом.

Фаунтлерой с восторгом сел на лошадь. Ему ещё никогда не приходилось ездить верхом, и он был в чудесном расположении духа. Грум Вилькинс провёл лошадку под уздцы несколько раз взад и вперёд перед окнами библиотеки.

– Он настоящий молодец, – рассказывал потом Вилькинс в конюшне. – Нетрудно было его усадить. И ребёнок постарше его не держался бы так прямо в седле, как он. Тут он меня и спрашивает: «Скажите, Вилькинс, прямо ли я сижу? Ведь в цирке наездники всегда сидят прямо». А я ему отвечаю: «Так прямо, словно наездник, милорд». И он засмеялся, очень довольный, и говорит мне: «Вот это хорошо. Пожалуйста, Вилькинс, напоминайте мне, чтобы я всегда сидел прямо».

Однако вскоре мальчику показалось скучно только сидеть прямо и ездить шагом взад и вперёд: Вилькинс не выпускал из рук поводьев. Через несколько минут он обратился к дедушке, следившему за ним из окна.

– Можно мне поездить одному? – спросил он. – Да побыстрее? Мальчик с Пятой авеню ездил обыкновенно рысью и галопом.

– А ты думаешь, что сможешь ездить рысью и галопом? – спросил граф.

– Я бы хотел попробовать, – ответил Фаунтлерой.

Граф сделал знак Вилькинсу, который тотчас сел на свою лошадь и взял пони на длинный повод.

– Ну, пустите рысью, – сказал граф.

Следующие минуты были довольно неприятны для маленького всадника. Он нашёл, что ездить рысью не так легко, как ездить шагом, и чем скорее скакал пони, тем труднее казалась ему езда.

– Тря… трясёт порядочно, не правда ли? – сказал он Вилькинсу. – Вас тоже трясёт?

– Нет, милорд, – ответил Вилькинс. – Понемногу и вы привыкнете. Приподнимайтесь только на стременах.

– Я… я… под… поднимаюсь… всё вре… время, – возразил Фаунтлерой.

Действительно, он приподнимался и опускался довольно неловко, его порядочно трясло и подкидывало. Он запыхался и покраснел, но тем не менее старался твёрдо сидеть в седле и держаться прямо. Графу из окна всё было видно. Когда наездники подъехали к нему после того, как скрылись на несколько минут за деревьями, Фаунтлерой оказался уже без шапки, причём лицо его разгорелось, как маков цвет, а губы были крепко стиснуты. Всё же он мужественно продолжал ехать рысью.

– Постой, – окликнул его дед. – Где твоя шляпа?

Вилькинс дотронулся до своей.

– Она свалилась, ваше сиятельство, – сказал он, видимо забавляясь. – А поднять милорд не позволил.

– Не очень он трусит? – спросил граф сухо.

– Что вы, ваше сиятельство! – воскликнул Вилькинс. – Да он, можно сказать, и не знает, что это значит! Многих молодых господ обучал я езде, но ни одного не видел такого смелого, как он.

– Ты устал? – спросил граф Фаунтлероя. – Хочешь сойти?

– Трясёт больше, чем я думал, – откровенно признался юный лорд. – Я тоже немного устал, но слезать мне ещё не хочется. Я хочу поскорее научиться. И как только немного отдохну, поеду назад за шляпой.

Самый умный человек на свете не мог бы подсказать Фаунтлерою лучшего ответа, чтобы угодить старому графу. Когда они снова поехали по направлению к главной аллее, лёгкая краска покрыла суровое лицо графа и глаза его из-под нависших бровей заблистали давно не испытанным удовольствием. Он сидел в напряжённом ожидании, пока снова не послышался стук копыт. И когда они через некоторое время вернулись обратно, то оказалось, что шапка Фаунтлероя была в руках у Вилькинса; личико же мальчика ещё более раскраснелось, волосы развевались по ветру, но он, несмотря на более скорую езду, всё так же твёрдо сидел на лошади.

– Вот! – воскликнул он, переведя дух. – Я ехал галопом. Не так хорошо, как мальчик с Пятой авеню, но всё же проскакал и не свалился!

После этого он быстро подружился с Вилькинсом и с пони. Не проходило дня, чтобы их не видели вместе весело скачущими по большой дороге или вдоль зелёных тропинок парка. Дети из коттеджей выбегали к дверям, чтобы поглядеть на пони и смелую маленькую фигурку, так прямо сидевшую в седле, а молодой лорд снимал шапку и, размахивая ею, восклицал: «Хеллоу! Доброе утро!» – что не совсем соответствовало его графскому достоинству, но зато отличалось милой приветливостью. Иногда он останавливался, чтобы поболтать с детьми. Однажды Вилькинс, вернувшись в замок, рассказывал, как юный лорд настойчиво пожелал сойти с пони около школы для того, чтобы посадить на него хромого усталого мальчика.

– Его невозможно было уговорить, – рассказывал потом об этом в конюшне Вилькинс. – Я ему предлагал усадить мальчика на мою лошадь, а он не соглашался, говоря, что мальчику будет неловко на большой лошади. «Видишь ли, Вилькинс, – сказал он мне, – этот мальчик хромой, а я нет, и я хочу, кроме того, поговорить с ним». Так мы и усадили мальчугана на пони, а милорд преспокойно пошёл себе пешком, руки засунул в карманы, шапку сдвинул на затылок – идёт и разговаривает с мальчиком как ни в чём не бывало! А когда мы подъехали к их дому и мать мальчика выбежала впопыхах посмотреть, что случилось, он снял перед ней шапку и говорит: «Я привёз домой вашего сына, сударыня, потому что у него болит нога, а эта палка ему плохая опора. Я попрошу дедушку, чтобы он заказал ему костыли». Провались я на этом месте, если женщина не чувствовала себя на седьмом небе! А я чуть не лопнул со смеху.

Когда граф узнал об этом случае, он не рассердился, как того боялся Вилькинс, а только расхохотался и, позвав Фаунтлероя, заставил его рассказать всю историю с начала до конца.

Через несколько дней экипаж Доринкорта остановился перед коттеджем, где жил хромой мальчик; Фаунтлерой выскочил из экипажа с парой крепких костылей; он нёс их на плече, как ружьё, и передал миссис Гартль (так звали мать мальчика).

– Дедушка вам кланяется, – сказал он, – и посылает эти костыли вашему сыну; мы надеемся, что он скоро поправится…

– Я передал от вас поклон, – заявил он графу, снова усевшись в экипаж. – Вы мне об этом не сказали, но я подумал, что, верно, вы забыли. А ведь это следовало сказать, правда?

Граф снова засмеялся, но возражать не стал. Дело в том, что они всё более и более сближались и уверенность Фаунтлероя в доброте деда увеличивалась с каждым днём. Он не сомневался, что его дедушка был самым любезным и великодушным человеком. Действительно, его желания исполнялись почти прежде, чем он успевал их выразить, а подарки и удовольствия сыпались на него в таком изобилии, что по временам приводили его в полнейшее недоумение. По-видимому, старый граф готов дать ему всё, чего бы он ни пожелал. И хотя по отношению к другим мальчикам подобная система воспитания могла бы оказаться не совсем разумной, но маленькому лорду она не принесла вреда. Общение с матерью спасало его от дурных последствий такого баловства. «Лучший друг» следил за ним внимательно и нежно. Они вели долгие разговоры вдвоём, и он никогда не возвращался в замок без того, чтобы не задуматься над словами матери.

Был, правда, один вопрос, приводивший мальчика в сильное недоумение. Он думал о нём гораздо чаще, чем это можно было предположить. Даже его мать не знала, как часто он задумывался над ним, а граф долгое время совсем и не подозревал этого. Сообразительный мальчик не мог не удивляться, почему мать и дедушка ни разу не виделись друг с другом. Когда экипаж графа Доринкорта останавливался перед Корт-Лоджем, граф никогда не выходил из него, а в редких случаях, когда его сиятельство посещал церковь, Фаунтлерою предоставлялось одному говорить с матерью на паперти или сопровождать её домой. Но, несмотря на это, ежедневно из оранжерей замка посылались в Корт-Лодж цветы и фрукты.

Лучшим доказательством необычайной доброты деда в глазах Седрика явился следующий случай, происшедший вскоре после того воскресенья, когда миссис Эрроль в одиночестве пешком вернулась из церкви домой. Неделю спустя, отправляясь в гости к матери, он увидел у подъезда вместо большого парного экипажа красивую маленькую колясочку, запряжённую отличной лошадью.

– Это твой подарок матери, – отрывисто промолвил граф. – Не может же она всюду ходить пешком. Ей нужен экипаж. Это подарок от тебя.

Восторг мальчика был безграничен. В пути он с трудом сдерживал себя. Миссис Эрроль собирала розы в саду. Увидев мать, он выскочил из коляски и стремительно бросился к ней.

– Милочка! – закричал он. – Смотри, это – тебе. Он говорит, что это подарок от меня. Это – твой собственный экипаж, в котором ты будешь кататься!

Он был так счастлив, что она не решилась возражать ему.

Миссис Эрроль было, конечно, неприятно получить подарок от не любившего её человека, но могла ли она огорчить своего мальчика отказом? И по его просьбе она сейчас же села с ним в коляску с розами в руках и поехала кататься. Дорогой он не переставал рассказывать ей про необыкновенную доброту деда, и она невольно улыбалась его невинной уверенности, радуясь в душе, что он видит столько хорошего в старом эгоистичном графе Доринкорте.

На другой день маленький лорд написал длинное письмо мистеру Гоббсу. Он долго трудился над ним; сперва написал черновик, потом всё переписал набело и наконец принёс его на просмотр деду.

– Уж не знаю, правильно ли я написал? – сказал он. – Вероятно, вы найдёте тут много ошибок. Поправьте, пожалуйста, я потом перепишу.

Конечно, ошибок было много, кроме того, никаких знаков препинания. Письмо в исправленном виде гласило следующее:

Дорогой мистер Гоббс, пишу Вам, чтобы сказать, что дедушка мой самый лучший граф на свете и всё, что Вы слышали про графов, – ошибка. Они вовсе не тираны, и дедушка совсем не тиран, и я очень бы желал, чтобы Вы с ним познакомились, у него подагра в ноге, и он очень страдает, но он очень терпеливый, и я люблю его всё больше и больше, потому что нельзя не любить такого графа; он очень добрый со всеми, и я хотел бы, чтобы Вы побеседовали с ним; он знает всё на свете, и его можно спрашивать о чём угодно, только в мяч он играть не умеет. Он подарил мне пони и кабриолет, а маме прекрасную коляску, и у меня три комнаты и столько всяких игрушек, что Вы, наверно, удивились бы, увидев их. Вам бы очень понравились замок и парк; замок такой большой, что в нём можно легко заблудиться. Вилькинс – это мой грум – говорит, что под замком есть тюрьма; замок такой красивый, а в парке бы Вы всему поражались, в нём растут такие большие и высокие деревья, есть олени, кролики и лани. Дедушка мой очень богат, но совсем не гордый, какими, по-вашему, бывают графы; мне очень приятно, что я живу у него; люди здесь все такие добрые и вежливые, мужчины всегда кланяются, а женщины всегда приседают и часто говорят: «Да благословит Вас Бог!» Я выучился ездить верхом, но сперва меня очень трясло, когда я ездил рысью. Дедушка оставил ферму за одним бедным человеком, который не мог платить аренду, а миссис Меллон отнесла вино и разные вещи его больным детям. Мне очень хотелось бы повидать Вас и хотелось бы, чтобы милочка могла жить в замке, но я всё-таки очень счастлив, когда не очень чувствую её отсутствие, и я люблю дедушку, и, пожалуйста, напишите мне поскорее.

Ваш любящий старый друг

Седрик Эрроль.

P. S. В тюрьме никто не сидит, дедушка никогда никого не заставлял в ней томиться.

P. S. S. Он такой хороший граф, что напоминает мне Вас, все его любят.

– Ты очень скучаешь по матери? – спросил граф, прочитав письмо.

– Да, – сказал Фаунтлерой, – мне её всё время недостаёт. – Он подошёл к графу и стоял перед ним, положив ему руку на колено и глядя ему в лицо. – А вы о ней не скучаете? – спросил он.

– Я с ней не знаком, – ответил граф довольно хмуро.

– Знаю, – сказал Фаунтлерой, – и это-то меня и удивляет. Она мне не велела ни о чём вас расспрашивать, и я не стану, но иногда, знаете, не могу не думать об этом, это меня совсем сбивает с толку. Но я не стану вас расспрашивать. Когда мне бывает уж очень грустно без неё, я смотрю в окошко и каждый вечер между деревьями ищу огонёк её домика. Когда совсем стемнеет, она ставит свечку на окно, я вижу издали огонёк и понимаю, что это значит.

– Что же это значит? – спросил дед.

– Это значит, что она говорит мне: «Прощай, да хранит тебя Бог, спи спокойно!» – она всегда так говорила, когда мы жили вместе. А утром она говорила: «Да хранит тебя Бог на весь день!» – и Бог меня всегда хранил…

– Конечно, я в этом не сомневаюсь, – сухо заметил граф.

Он сдвинул свои густые брови и так долго и пристально смотрел на мальчика, что тот невольно задал себе вопрос, о чём мог думать дед…

Знакомство с внуком заставило графа Доринкорта задуматься над такими вопросами, которыми он прежде совсем не интересовался, и все они так или иначе имели прямое отношение к Седрику. Гордость была отличительной чертой его характера, и в этом отношении он был вполне удовлетворён мальчиком. Благодаря внуку он нашёл новый интерес в жизни. Ему доставляло удовольствие показывать всем своего наследника. Известны были огорчения, принесённые ему сыновьями; приятным торжеством было поэтому для него показать нового лорда Фаунтлероя, который никого не сможет разочаровать. Ему хотелось, чтобы не только Седрик, но и другие поняли все преимущества его блестящего положения. Он строил планы насчёт его будущего, искренне желая, чтобы внук ни в чём не походил на него. Одна мысль, что этот прелестный ребёнок узнает когда-нибудь о том, что его любимый дедушка ещё недавно был известен под именем «злого графа Доринкорта», доставляла ему много мучений. Иногда под влиянием новых ощущений он даже забывал о своей подагре, и пользующий его врач с удивлением замечал, что здоровье его заметно улучшается, чего он никак не ожидал. Может быть, граф поправлялся оттого, что теперь время для него проходило гораздо быстрее – ему было о чём подумать, помимо своих немощей и болезней.

В одно прекрасное утро окрестные жители были поражены, увидев, что маленький лорд Фаунтлерой едет на своём пони не с Вилькинсом, а с другим спутником, сидевшим на высокой серой лошади: это был не кто иной, как сам граф. Мысль о такой поездке принадлежала Фаунтлерою. Собираясь сесть на пони, он задумчиво сказал деду:

– Мне очень хочется, чтобы вы поехали со мной. Когда я уезжаю, мне грустно оставлять вас одного в таком громадном замке… Поедемте вместе!

Через несколько минут в конюшнях царило полнейшее смятение, вызванное приказанием оседлать для графа Селима. После этого Селима седлали почти ежедневно, и наконец все привыкли видеть высокого седого всадника на серой лошади, ехавшего рядом с гнедым пони маленького лорда. Эти совместные прогулки верхом среди зелени и по дорогам ещё более сближали друзей. Старику приходилось выслушивать много рассказов про милочку и её жизнь. Во всё время пути Седрик весело болтал. Он обладал таким счастливым характером, что трудно было найти более милого товарища. Часто граф слушал молча, наблюдая за радостным, сияющим личиком. Иногда он приказывал своему молодому спутнику пустить пони в галоп, с гордостью и удовольствием в глазах следил за бесстрашным и ловким мальчиком. Когда же после такой быстрой скачки Седрик, смеясь и размахивая шапкой, снова возвращался к графу, то чувствовал всегда, что в лице деда он имеет искреннего и любящего друга.

Из рассказов внука граф между прочим узнал, что его невестка не вела праздной жизни; да и до того ему стало известно, что все бедные в окрестностях уже хорошо знали её, и когда болезнь, горе или нищета посещали какой-нибудь дом, то у дверей его всегда можно было видеть маленькую колясочку миссис Эрроль.

– Знаете, – сказал однажды Фаунтлерой, – куда бы она ни приходила, её всегда приветствуют словами: «Да благословит вас Бог!» В особенности её любят дети, многие девочки приходят к ней на дом, и она учит их шить. Она говорит, что чувствует себя теперь богатой и ей хочется помогать бедным.

Графу было отнюдь не неприятно узнать, что мать его наследника выглядит такой юной и прекрасной и ведёт себя как настоящая леди, что она популярна среди бедных. Но нередко он тем не менее ревновал её к мальчику, видя, с какой нежной любовью тот относится к ней.

Графу хотелось бы всецело владеть сердцем внука и не знать соперников.

В это утро он оставил свою лошадь на пригорке и указал хлыстом на широкий красивый ландшафт, расстилавшийся перед ними.

– Ты знаешь, что вся эта земля принадлежит мне? – спросил он Фаунтлероя.

– Неужели? – удивился Фаунтлерой. – Как это много для одного человека и как тут красиво!

– А знаешь ли, что когда-нибудь всё это и многое другое будет принадлежать тебе?

– Мне?! – воскликнул Фаунтлерой несколько испуганно. – Когда же?

– Когда я умру, – ответил дед.

– Ну, тогда мне ничего не нужно, – сказал Фаунтлерой. – Я не хочу, чтобы вы умирали.

– Это очень любезно, – ответил сухо граф. – И всё-таки это будет когда-нибудь твоё, и ты будешь графом Доринкортом.

Маленький лорд Фаунтлерой на несколько минут глубоко задумался и молча глядел на широкие равнины, на окружённые зеленью фермы, на прекрасные рощи и луга, на всю эту живописную местность, среди которой из-за деревьев подымалась серая величественная башня огромного замка. Затем он слегка вздохнул.

– О чём ты думаешь? – спросил граф.

– Я думаю о том, – ответил Седрик, – какой я ещё маленький, и о том, что мне говорила милочка.

– Что же она тебе говорила?

– Она говорила, что быть богатым не так легко и что, когда у кого-нибудь так много всего, ему легко забыть, что другие не так счастливы… Она говорила, что богатые должны стараться всегда помнить об этом. Я ей рассказывал, как вы добры, а она ответила мне, что это очень хорошо, потому что у графов много денег и влияния, и, если граф думает только о своих удовольствиях и никогда не думает о людях, живущих на его земле, у них может быть много горя, которое он мог бы устранить, – а ведь этих людей так много и это было бы так грустно!.. Вот я смотрю на все эти хижины и думаю: как я узнаю о нуждах бедных людей, когда буду графом? Скажите, дедушка, как вы сами об этом узнаёте?

Старый граф решительно не мог ответить на этот вопрос, так как всё его знакомство с фермерами состояло лишь в донесениях управляющего о том, кто из них аккуратно платит аренду и кого следует выселить за недоимки.

– Об этом знает Невик, – ответил граф, покручивая нетерпеливо свои седые усы и с видимым смущением поглядывая на внука. – Поедем-ка лучше домой, – прибавил он, – а когда ты станешь графом, постарайся быть лучше меня…

На обратном пути он не проронил ни одного слова. Ему казалось совершенно невероятным, что он, никогда никого не любивший, мог так сильно привязаться к этому маленькому мальчику. Сперва он просто гордился красотой и смелостью внука, но теперь в его чувстве было что-то другое, кроме гордости. Иногда он глухо и сухо посмеивался про себя, думая о том, как приятно ему видеть мальчика около себя и слышать его голос, как хотелось бы ему, чтобы внук полюбил его и был о нём хорошего мнения.

– Я просто выживший из ума старик, – говорил он сам себе, но в то же время сознавал, что это не так. И если бы он решился быть искренним с самим собой, он, пожалуй, должен был признать, что во внуке ему невольно нравились именно те черты характера, которыми он сам никогда не обладал: искренность, правдивость, нежность, доверчивость, не допускающая мысли о существовании зла.

Спустя неделю после этой прогулки Седрик, вернувшись от матери, вошёл в библиотеку с задумчивым и озабоченным лицом. Он вскарабкался на кресло с высокой спинкой, на котором сидел в день своего приезда, и некоторое время смотрел на тлеющие в камине угли. Граф молча следил за ним и ждал, что он скажет. Было очевидно, что Седрик чем-то озабочен. Наконец он поднял голову и спросил:

– Всё ли известно Невику о том, как живётся здесь людям?

– По крайней мере, это его обязанность. А разве есть какие-нибудь упущения?

Как это ни странно, но тёплое участие, с которым Седрик относился к фермерам, особенно занимало и трогало его. Сам он, конечно, никогда ими не интересовался, но ему нравилось, что при всей своей детской наивности маленький лорд среди своих игр и всяческих удовольствий никогда не забывал бедных и обездоленных людей.

– Здесь есть одно ужасное место, – сказал Фаунтлерой, глядя на деда широко открытыми, полными ужаса глазами. – Милочка сама видела – это в конце имения. Дома там понастроены один подле другого, они почти совсем развалились, в них едва можно дышать, и всюду страшная бедность. Часто люди умирают, болеют лихорадкой, у них дети; немудрено, что от такой нищеты люди делаются злыми и жестокими. Это хуже, чем у Микеля и Бриджет. Дождь протекает сквозь крышу! Милочка была там у одной женщины и потом не позволила мне подходить к ней, пока не переоделась. Слёзы текли у неё по щекам, когда она рассказывала мне об этом.

Слёзы навернулись на глазах мальчика, но он улыбнулся и добавил:

– Я сказал ей, что вы ничего об этом не знаете и что я сам расскажу вам об этом… – С этими словами он соскочил со стула и подошёл к графу. – Вы можете всё уладить, как уладили с Хиггинсом. Вы ведь всегда помогаете всем. Я ей сказал, что вы уладите и что Невик, вероятно, забыл доложить вам об этом.

Граф посмотрел на маленькую руку, лежащую на его коленке. Нет, Невик не забыл доложить ему – он не раз напоминал графу об отчаянном положении фермеров, живущих на окраине имения. Он не раз докладывал ему и о сырости домов, и о разбитых окнах, и о худых крышах, и о лихорадке, свирепствующей там постоянно. Мистер Мордант со своей стороны так же красноречиво описывал ему всю эту нищету, но в ответ получал от графа одни только резкости. Однажды, во время особенно сильного приступа подагры, он объявил настоятелю, что чем скорее перемрут все обитатели «Графского двора» и будут похоронены пастором, тем будет лучше для него. На этом все разговоры кончились. Но теперь, при взгляде на внука, на его открытое, милое, серьёзное личико, ему вдруг стало совестно – и за «Графский двор», и за самого себя.

– Вот как! Ты, видно, хочешь сделать из меня строителя образцовых ферм – так, что ли? – сказал граф и нежно потрепал маленькую ручку.

– Их надо срыть до основания. Милочка так и говорит, – с большой горячностью говорил Фаунтлерой. – Пойдёмте завтра и велим разобрать все дома. Все люди будут очень счастливы, когда увидят вас, – они поймут, что вы пришли к ним на помощь. – Глаза мальчика горели, как звёзды.

Граф встал и положил руку на плечо ребёнка.

– Пойдём сперва на террасу, – сказал он, усмехаясь, – походим вместе и обсудим всё дело.

Они стали ходить взад и вперёд по широкой каменной террасе, как это всегда делали в тёплые вечера. Прислушиваясь к словам мальчика, граф не раз усмехался, задумывался, но казался довольным и не снимал руки с плеча маленького собеседника.

Сказать правду, миссис Эрроль обнаружила много огорчительного, помогая беднякам посёлка, издали казавшегося столь живописным. Вблизи картина резко менялась. Она нашла здесь праздность, бедность и невежество, тогда как здесь могли бы царить производительный труд и всеобщее благополучие. Она убедилась, что местечко Эльборо является одним из беднейших и худших в округе. Мистер Мордант не раз говорил ей о своих тщетных усилиях помочь беднякам, и она вскоре убедилась в справедливости его слов. Желая угодить графу, управляющие обыкновенно старались замалчивать нищету арендаторов, благодаря чему год от году всё приходило в ещё больший упадок.

Что же касается «Графского двора», то один лишь вид его полуразвалившихся домов и жалкого, болезненного и нерадивого населения возбуждал негодование. Недаром миссис Эрроль содрогнулась при виде такого упадка и такой всеобщей нищеты. Подобная бедность казалась в деревне ещё более ужасной, чем в городе. Ей всё же думалось, что всё это поправимо. Глядя на худых, изнурённых детей, растущих среди бедности и порока, она вспоминала о своём мальчике, который жил в громадном великолепном замке, окружённый заботливым уходом, не зная ни в чём отказа и не видя ничего, кроме роскоши и довольства. И вдруг в её добром сердце зародилась счастливая мысль. Как и другие, она давно заметила, что мальчик пользуется любовью деда и что старик ни в чём ему не отказывает.

– Граф готов исполнить каждое желание Седрика, – сказала она однажды священнику. – Отчего бы нам не использовать это чувство на благо другим? Я постараюсь, чтобы это удалось.

Миссис Эрроль хорошо знала доброту и отзывчивость Седрика, а потому нарочно подробно рассказала ему о бедности фермеров, вполне уверенная, что он передаст её слова деду, и надеясь, что кое-какая польза от этого получится.

Надежды эти осуществились, как ни странно. Сильнее всего влияло на графа полное доверие к нему внука. Мальчик был глубоко убеждён, что дедушка всегда поступает великодушно и справедливо, и старику, конечно, не хотелось разубеждать его в этом. Для него казалось новым, что на него смотрят как на идеал благородства, а потому граф побоялся бы сказать своему любимому внуку: «Я грубый, эгоистичный старый негодяй, ни разу в жизни не поступивший великодушно и никогда не думавший о горе и несчастье своих ближних» или что-нибудь вроде этого. Он так привязался к этому хорошенькому ребёнку, что ради него готов был даже решиться на доброе дело. Поэтому он тотчас же послал за Невиком, долго беседовал с ним и наконец повелел уничтожить все старые лачуги и выстроить на том же месте новые дома.

– Это желание лорда Фаунтлероя. Он полагает, что это улучшит имение, – сказал сухо граф. – Можете сообщить фермерам…

При этих словах он взглянул на маленького лорда, который, лёжа на ковре, играл с Дугалом. Огромная собака сделалась постоянным спутником мальчика и следовала за ним всюду, степенно ступая, когда он ходил пешком, и величественно припрыгивая за лошадью, когда он ездил верхом.

Фермеры, а также и все в городе, конечно, сейчас же узнали о предполагаемых улучшениях. Сначала многие не хотели этому верить, но когда явился целый отряд рабочих и начали ломать старые лачуги, то люди поняли, что маленький лорд Фаунтлерой действительно пришёл к ним на помощь и что благодаря его невинному вмешательству будет наконец улучшено вопиющее положение «Графского двора». Он был бы очень удивлён, если бы услышал, как все расхваливали его и как много ждали от него, когда он вырастет. Но он даже и не подозревал об этом. Мальчик жил счастливой, беспечной детской жизнью: бегал по парку, гоняясь за кроликами, лежал на траве под деревьями или на ковре в библиотеке, читая занимательные сказки, беседуя о них с графом или рассказывая их матери; писал длинные письма мистеру Гоббсу и Дику, отвечавшим ему в свойственной им оригинальной манере, и катался верхом рядом с дедушкой или в сопровождении Вилькинса. Он замечал не раз, как люди долго смотрели на него и приветливо кланялись, но он предполагал, что такое внимание главным образом относится к его дедушке.

– Они вас так любят! Видите, как они радуются, когда вы проезжаете, – сказал он как-то, с радостной улыбкой взглянув на графа. – Я надеюсь, меня когда-нибудь будут так же любить. Как, должно быть, приятно, когда вас все любят!

Мальчик искренне гордился тем, что был внуком такого доброго и уважаемого человека.

Когда начали строить новые дома, он вместе с графом часто ездил на «Графский двор» следить за работами, которые его очень интересовали. Он слезал обыкновенно со своего пони, подходил к рабочим, знакомился с ними, расспрашивал их о том, как строят дома и кладут кирпичи, и подробно рассказывал им об Америке. После нескольких таких бесед он мог уже объяснить деду, как обжигаются кирпичи.

– Меня всегда интересуют подобные вещи, – говорил он, – потому что мало ли что может случиться в жизни.

После его отъезда рабочие обычно много говорили о нём и добродушно посмеивались над некоторыми его выражениями. Но в душе они его любили и невольно любовались его оживлённым личиком, когда он, стоя между ними, весело болтал, засунув руки в карманы и сдвинув шапку на затылок.

– Славный мальчуган, – говорили они, – какой умный и вместе с тем простой, в нём совсем нет чванства.

По возвращении домой они рассказывали о нём своим жёнам, и те в свою очередь передавали рассказы другим, так что вскоре все более или менее знали маленького лорда Фаунтлероя и убедились, что «злой граф» наконец на старости лет привязался к кому-то и эта привязанность согрела его жестокое, озлобленное старое сердце.

Но никто всё-таки не подозревал, до какой степени изо дня в день дед привязывался к внуку – к этому единственному существу, верившему в него. Он только и думал что о будущности Седрика, представлял его себе красивым взрослым юношей, вступающим в жизнь и сохранившим нежное сердце и способность вызывать общую любовь. И невольно он задавал себе вопрос: что станет мальчик делать и на что употребит свои способности? Глаза графа часто с любовью останавливались на мальчике, когда тот лежал на ковре с книгой в руках, и в душе его зарождалось тёплое чувство к этому милому ребёнку. «Какой способный и умный мальчик!» – думал он.

Старик ни с кем не говорил о своих чувствах к Седрику. При других он обыкновенно упоминал о нём с неизменной угрюмой усмешкой, но Фаунтлерой тем не менее скоро понял, что дедушка горячо любит его и всегда доволен его присутствием. Поэтому он постоянно садился рядом с ним, каждый день ездил с ним в экипаже, катался с ним верхом или гулял вечером на террасе.

– Вы помните, – сказал однажды Седрик, лёжа на ковре с книгой в руках, – вы помните, что я вам сказал в день моего приезда? Я говорил, что мы будем большими друзьями… Не правда ли, трудно быть лучшими друзьями, чем мы?

– Да, кажется, мы хорошие приятели с тобой, – ответил граф. – Поди-ка сюда!

Мальчик вскочил и быстро подошёл к нему.

– Не желаешь ли ты чего-нибудь? Подумай, чего тебе недостаёт?

Мальчик вопросительно вскинул на деда свои тёмные глаза.

– Только одного…

– А именно?

Седрик колебался.

– Ну, в чём же дело? – повторил лорд. – Чего тебе недостаёт?

– Милочки… – был ответ.

Старый граф поморщился.

– Но ты видишься с ней почти каждый день, – возразил он. – Разве тебе этого недостаточно?

– Раньше я её видел целый день. Она целовала меня, когда я ложился спать, а утром, вставая, я уже видел её около себя, и мы сразу, не ожидая, могли рассказывать друг другу разные вещи.

С минуту дед и внук молча смотрели друг на друга. Потом брови графа сердито нахмурились, и он спросил:

– Ты никогда не забываешь о матери?

– Никогда, – ответил Фаунтлерой, – и она тоже меня не забывает. Я ведь не мог бы забыть вас, если бы не жил с вами. Я думал бы о вас ещё больше.

– Честное слово, это правда, – сказал граф, пристально глядя на Седрика.

Чем сильнее старик привязывался к ребёнку, тем больше ревновал его к матери.

Но в скором времени ему пришлось испытать такие новые волнения, что он почти забыл свою прежнюю ненависть к невестке. Всё это случилось самым неожиданным образом. Однажды вечером, незадолго до окончания построек на «Графском дворе», в Доринкорте был большой званый обед. Давно уже не бывало такого собрания в замке. За несколько дней до этого приехали сюда сэр Гарри Лорридэль и жена его леди Лорридэль, единственная сестра графа; приезд их явился настоящим событием для всего населения имения. Колокольчик в лавке миссис Диббль принялся звонить без умолку, так как всем было известно, что леди Лорридэль, выйдя замуж тридцать пять лет тому назад, всего только раз посетила брата в Доринкорте. Это была красивая старая женщина с седыми волосами и ямочками на румяных щеках. Необычайно добрая, она ни в чём не сочувствовала своему брату, решительно не одобряла его поведения и однажды, откровенно высказав ему своё мнение, так рассердилась на него, что с тех пор перестала приезжать в замок.

За это время ей приходилось слышать много самых нелестных отзывов о старом графе. Она узнала, как он дурно обращался с женой, как он не любил своих старших детей, на которых не обращал никакого внимания и которыми, конечно, не мог гордиться. Этих племянников, Дэвиса и Морица, леди Лорридэль никогда не видала. Только младший из них, Седрик Эрроль, красивый юноша восемнадцати лет, явился однажды в Лорридэль-Парк и объявил ей, что желает лично познакомиться с тётей Констанцией, о которой много слышал от своей матери. Леди Лорридэль сразу полюбила его, уговорила остаться на несколько дней, ласкала, баловала и восхищалась его красотой, умом и весёлым характером. Она надеялась видеть его у себя не раз, но, к сожалению, надежда эта не осуществилась, так как старый граф, рассерженный этим визитом, навсегда запретил сыну бывать у тётки. С тех пор леди Лорридэль всегда с нежностью вспоминала о нём, и хотя не одобряла его женитьбы на американке, но тем не менее не сочувствовала отношению старого графа к сыну, от которого он отказался и которого лишил наследства. Потом до неё дошли известия о смерти всех трёх племянников, и наконец совсем недавно она узнала о существовании маленького сына капитана, которого дед, за неимением других наследников, вызвал теперь из Америки.

– Вероятно, для того, чтобы испортить его, как остальных, – сказала она мужу, – если только влияние матери не пересилит дурного влияния деда.

Но когда она услыхала, что мать Седрика разлучена с ним, она пришла в такое негодование, что едва могла говорить.

– Это позор, Гарри, – сказала она мужу. – Подумай только: отнять маленького ребёнка у матери и заставить его жить с таким человеком, как мой брат! Старый граф или будет жесток с мальчиком, или избалует до того, что превратит его в маленькое чудовище. Я бы написала брату, если бы из этого мог выйти какой-нибудь толк.

– Не будет толку, Констанция, – сказал сэр Гарри.

– Конечно не будет, – отвечала она. – Я слишком хорошо знаю его сиятельство графа Доринкорта. Но всё же это возмутительно!

Не только бедняки и фермеры слышали о маленьком лорде Фаунтлерое; о нём слышали и другие. Слухи о его красоте, уме и растущем влиянии на деда распространились далеко за окрестности Доринкорта. О нём говорили за обеденным столом, дамы жалели его молодую мать и расспрашивали, действительно ли мальчик так красив, как о нём говорили, а мужчины, знавшие графа и его привычки, от души смеялись над верой мальчугана в доброту его сиятельства. Сэр Томас Эш из Эшен-Голла, будучи однажды в Эльборо, встретил графа с внуком верхóм и остановился, чтобы пожать руку лорду и выразить ему своё удовольствие по поводу его цветущего вида.

– И знаете ли, – говорил он впоследствии, рассказывая об этой встрече, – старик выглядел гордым, как индейский петух; да я, право, и не удивляюсь этому: более красивого мальчика, чем его внук, я никогда не встречал. Он прям, как стрела, и сидел в седле как настоящий кавалерист.

Так мало-помалу эти слухи дошли и до леди Лорридэль; она слышала о Хиггинсе, о хромом мальчике, о постройках новых домов и о многих других удивительных вещах; в конце концов она так заинтересовалась мальчиком, что захотела непременно лично познакомиться с ним. Она начала придумывать, как бы устроить эту встречу, как вдруг совершенно неожиданно получила письмо от брата с приглашением приехать в Доринкорт.

– Просто непостижимо! – воскликнула она. – Я слышала, положим, что с приездом мальчика в замке творятся чудеса, а теперь начинаю этому верить. Говорят, брат его обожает и ни на минуту не расстаётся с ним. А как он гордится им! Я положительно уверена, что он хочет показать его нам. – И она поспешила принять приглашение.

Было уже поздно, когда они с сэром Гарри приехали в замок Доринкорт, и леди Лорридэль, не повидав даже брата, сразу прошла к себе в комнату. Переодевшись к обеду, она вошла в гостиную, где стоял перед камином граф, высокий величавый старик, а рядом с ним маленький мальчик в чёрном бархатном костюме с белым кружевным воротником. Мальчик посмотрел на неё такими ясными, приветливыми глазами и всё его милое личико озарилось такой очаровательной улыбкой, что она чуть не вскрикнула от удовольствия и удивления.

Пожав руку графа, леди Лорридэль назвала его именем, которого не произносила со времён своего девичества.

– Ну что, Молинё, – сказала она, – это и есть твой внук?

– Да, Констанция, – отвечал граф. – Фаунтлерой, это твоя тётка, леди Констанция Лорридэль!

– Как поживаете, тётя? – осведомился Фаунтлерой.

Леди Лорридэль положила ему руку на плечо и, посмотрев на обращённое к ней лицо, горячо поцеловала ребёнка.

– Да, я твоя тётя Констанция, – сказала она, – я очень любила твоего бедного папу, а ты очень похож на него.

– Я рад, когда мне говорят, что я похож на папу, – отвечал Фаунтлерой, – потому что, кажется, его все любили… совсем как милочку, тётя Констанция. – Последние два слова он прибавил после непродолжительной паузы.

Леди Лорридэль была в восхищении. Она нагнулась и снова поцеловала его, и с этой минуты они сделались большими друзьями.

– Что ж, Молинё, – сказала она, – лучшего нельзя было бы и желать.

– Да, я тоже так думаю, – сухо ответил лорд. – Он – славный мальчуган. Мы большие друзья, и, представь себе, он считает меня добрейшим филантропом. Признаюсь тебе, Констанция, – впрочем, ты и сама увидела бы это, – что на старости лет я рискую потерять голову от любви к нему…

– А что его мать думает о тебе? – спросила леди Лорридэль с обычной прямотой.

– Я её не спрашивал, – ответил граф, слегка хмурясь.

– Ну, знаешь, – сказала леди Лорридэль, – я буду с тобой откровенна с самого начала и скажу тебе, что не одобряю твоего образа действий относительно невестки. Я намерена посетить миссис Эрроль, как только будет возможно. И если ты хочешь со мной поссориться из-за этого, то лучше скажи сразу. То, что я слышу об этой молодой женщине, убеждает меня, что ребёнок ей всем обязан. Даже в Лорридэль-Парке до нас дошли слухи, что все бедняки её положительно обожают…

– Они боготворят его, – сказал граф, кивая на Фаунтлероя. – Что касается миссис Эрроль, то надо сознаться, что она очень миловидная женщина. Я очень обязан ей за то, что она передала часть своей красоты мальчику, и ты можешь поехать к ней, если хочешь. Я требую только одного, чтобы она оставалась в Корт-Лодже и чтобы ты не требовала от меня свидания с нею. – И он опять нахмурился.

– Однако он уже не так ненавидит её, как прежде, это ясно, – говорила потом леди Лорридэль своему мужу. – Он заметно изменился. Как это ни странно, Гарри, но я убеждена в том, что именно привязанность к этому милому малютке заставит его превратиться в настоящего человека. Ведь ребёнок положительно любит его – это видно по его обращению с ним. Его сыновья предпочли бы скорее приласкаться к тигру, чем подойти к отцу.

На другой день она поехала к миссис Эрроль и, возвратившись оттуда, сказала брату:

– Молинё, она самая очаровательная женщина, какую я когда-либо встречала! Что у неё за милый голос – точно серебряный колокольчик. Ты должен благодарить её за то, чтó она дала твоему внуку. Она передала ему не только свою красоту, но и ум, и доброе сердце, и ты делаешь большую ошибку, не приглашая её переехать в замок. Я непременно попрошу её к себе…

– Она никуда не поедет без сына, – проворчал граф.

– Я заберу и мальчугана, – возразила, смеясь, леди Констанция.

Но она знала, что граф ни за что не уступит ей Фаунтлероя. Она видела, как привязанность их друг к другу росла с каждым днём и как все честолюбивые замыслы старого графа окончательно сосредоточились на этом очаровательном ребёнке.

Леди Лорридэль хорошо понимала, что главным поводом к большому званому обеду явилось тайное желание графа показать обществу своего внука и наследника и убедить всех, что мальчик, о котором так много говорили, в действительности гораздо выше расточаемых ему похвал.

– Ведь всем известно, что он терпеть не мог своих старших сыновей, которые отравляли ему жизнь, – говорила леди Лорридэль. – В данном случае его гордость вполне удовлетворена.

Между тем все, получившие приглашение графа, сгорали от нетерпения поскорее увидеть маленького лорда Фаунтлероя.

И вот наконец он вышел в гостиную.

– У мальчика хорошие манеры, – предупредил заранее граф. – Он никому не помешает. Дети обыкновенно или глупы, или несносны – таковы были и мои дети, но мой внук умеет отвечать, когда его спрашивают, и молчит, когда с ним не говорят. Он никогда не бывает назойлив.

Однако мальчику недолго пришлось молчать. Всем хотелось поговорить с ним. Дамы ласкали и расспрашивали его, мужчины также обращались к нему с вопросами и шутили с ним, как пассажиры на пароходе при переезде через Атлантический океан. Фаунтлерой не совсем понимал, отчего они смеются над тем, что он говорит; впрочем, он привык к тому, чтобы смеялись, когда он говорит совершенно серьёзно, и не обращал на это внимания. Вечер показался ему восхитительным. Роскошные комнаты были ярко освещены и красиво убраны цветами, мужчины весело разговаривали, дамы поражали своими великолепными туалетами и драгоценными украшениями. Среди гостей находилась одна молодая леди, только что приехавшая из Лондона, где провела «сезон». Она была так очаровательна, что Седрик всё время не сводил с неё глаз. Это была высокая красивая девушка с гордой головкой, мягкими тёмными волосами, большими синими, как васильки, глазами и великолепным цветом лица. На ней было чýдное белое платье и жемчужное ожерелье. Около неё всё время толпились мужчины, наперебой ухаживая за нею, и Седрик поэтому решил, что она, должно быть, какая-нибудь принцесса. Он так ею заинтересовался, что незаметно для себя подвигался всё ближе и ближе к ней, пока она наконец не обернулась и не заговорила с ним.

– Идите сюда, лорд Фаунтлерой, – сказала она, улыбаясь, – и скажите мне, отчего вы так на меня смотрите?

– Я всё думал, как вы красивы, – отвечал юный лорд.

Кругом раздался хохот; молодая девушка также засмеялась и слегка покраснела.

– Ах, Фаунтлерой, – сказал один из мужчин, смеявшийся больше других, – пользуйтесь временем! Когда вы будете постарше, то не решитесь этого сказать.

– Но ведь так трудно не сказать этого, – сказал Фаунтлерой. – Разве вы этого ей не говорите? И не находите её такой красивой?

– Нам запрещается говорить, что мы думаем, – ответил тот же господин, вызвав этими словами ещё больший взрыв смеха.

Но прелестная девушка – звали её мисс Вивиан Герберт – привлекла к себе Седрика и сказала:

– Лорд Фаунтлерой может говорить всё, что думает, я ему благодарна и уверена, он думает то, что говорит. – И она поцеловала его в щёку.

– Я думаю, что вы красивее всех, кого я когда-либо видел, – сказал Фаунтлерой, глядя на неё с невинным восхищением, – кроме милочки. Конечно, я не могу думать, что кто-нибудь так же красив, как милочка. Мне кажется, она лучше всех на свете.

– Я уверена в этом, – сказала мисс Вивиан Герберт.

И, засмеявшись, она снова поцеловала его.

Бóльшую часть вечера она не отпускала его от себя; они были центром самой весёлой группы. Он не знал, как это случилось, но вскоре уже рассказывал окружающим об Америке, о Республиканском союзе, о мистере Гоббсе и Дике; под конец он с гордостью вытащил из кармана прощальный подарок Дика – красный шёлковый платок.

– Я положил его сегодня в карман, потому что у нас вечер, – сказал он. – Думаю, Дик был бы доволен, что я ношу его платок при таком торжественном случае.

И как ни смешон казался этот огромный яркий платок, но глаза мальчика были так серьёзны и притом выражали столько нежности, что не возбудили ни в ком ни малейшей насмешки.

– Мне нравится этот платок, – сказал он, – потому что Дик мой друг.

Но хотя с ним много разговаривали, он никому не мешал, как это и предсказывал граф. Он сидел смирно и слушал, когда говорили другие, так что никто не мог назвать его назойливым. По многим лицам скользила лёгкая усмешка, когда он подходил к креслу своего деда или садился на скамеечке возле него, прислушиваясь к каждому его слову, и даже один раз положил голову на его плечо. Заметив улыбки на лицах окружающих, граф тоже усмехнулся. Зная мнение о себе присутствующих, он втайне смеялся над ними, подчёркивая свою дружбу с мальчиком, который, очевидно, не разделял всеобщего мнения о нём.

К обеду ожидали мистера Хевишэма, но, к общему удивлению, он опоздал. Никогда этого прежде с ним не случалось. Когда он наконец появился, гости уже собирались идти к столу. Граф с удивлением посмотрел на Хевишэма, заметив его скрытое волнение. Его старое сухое и резкое лицо было очень бледно.

– Меня задержало одно неожиданное обстоятельство, – сказал он тихо графу.

Обыкновенно никакое волнение не отражалось на холодном лице старого адвоката. Но на этот раз он был положительно неузнаваем. За обедом он почти ничего не ел, а когда к нему обращались с вопросом, вздрагивал и, видимо, не понимал даже, о чём его спрашивают. Во время десерта, когда Седрик вошёл в столовую, Хевишэм стал поглядывать на него с беспокойством и даже не улыбнулся ему, как это бывало обыкновенно. Это очень удивило мальчика. Мистер Хевишэм вообще не улыбался в этот вечер.

Дело в том, что он всё время думал о странном и неприятном известии, которое должен был сообщить графу ещё сегодня вечером, известии, которое своей неожиданностью должно было потрясти старика и совершенно изменить положение вещей. Глядя на великолепные комнаты и блестящее общество, собравшееся здесь почти исключительно для того, чтобы познакомиться с очаровательным наследником старого графа, посматривая на гордого старика и маленького лорда Фаунтлероя, улыбающегося около него, он чувствовал себя глубоко взволнованным, хотя и был старым и видавшим виды юристом. Какой удар должен он нанести старику!

Мистер Хевишэм даже не знал, как кончился этот долгий обед, и сидел точно во сне. Он заметил только, что граф несколько раз с удивлением посматривал на него.

Наконец обед кончился, и мужчины присоединились к дамам в гостиной. Они нашли Фаунтлероя сидящим на диване возле мисс Вивиан Герберт, первой красавицы последнего лондонского сезона; они рассматривали картинки, и, когда дверь открылась, мальчик благодарил свою даму.

– Я вам очень благодарен за то, что вы так внимательны ко мне, – говорил Седрик. – Я ещё никогда не бывал на вечерах, и мне так весело!

Он настолько утомился, что, когда мужчины снова окружили мисс Герберт и стали разговаривать с нею, Седрик старался сначала внимательно прислушиваться к их разговору и понять их слова, но потом глаза его стали мало-помалу слипаться и наконец совсем закрылись. Тихий, приятный смех мисс Герберт по временам будил его, и он открывал глаза на несколько секунд; он был уверен, что не заснёт, но позади него находилась большая жёлтая атласная подушка, голова его незаметно опустилась на неё, и глаза окончательно закрылись; они не открылись и тогда, когда много времени спустя кто-то поцеловал его. Это была мисс Герберт, которая собиралась уезжать; она тихо прошептала:

– Прощайте, маленький лорд Фаунтлерой. Спите спокойно!

Утром он с трудом вспомнил, как смеялись мужчины, когда он сквозь сон пролепетал:

– Прощайте… я… так… рад… что видел вас… вы… такая… хорошенькая…

Когда все гости разъехались, мистер Хевишэм подошёл к дивану, на котором сладко спал маленький лорд; кудри его разметались по атласной подушке, ручку он подложил себе под голову, ноги положил одну на другую, вытянув их на диване; щёки его разгорелись. Это была настоящая живая картинка!

Мистер Хевишэм пристально смотрел на него и усиленно тёр свой подбородок.

– Ну, Хевишэм, что такое случилось? – прошептал позади него граф. – Ясно, что-то случилось. Нельзя ли узнать, в чём дело?

Мистер Хевишэм отошёл от дивана, всё ещё потирая подбородок.

– Дурное известие, – ответил он. – Неприятное известие, милорд, очень неприятное. Я чрезвычайно сожалею, что принужден сообщить вам об этом.

Удручённый вид Хевишэма давно уже беспокоил графа, а всякое беспокойство вызывало в нём раздражение.

– Зачем вы так смотрите на мальчика?! – воскликнул он сердито. – Вы весь вечер смотрели на него, словно зловещий ворон. Что общего имеет ваше известие с лордом Фаунтлероем?

– Милорд, – сказал мистер Хевишэм, – я не буду даром тратить слов. Моё известие относится именно к лорду Фаунтлерою. И если оно верно, то перед нами спит не лорд Фаунтлерой, а только сын капитана Эрроля. Настоящий же лорд Фаунтлерой – сын вашего сына Дэвиса – находится в эту минуту в одной из гостиниц Лондона.

Граф изо всех сил схватился руками за ручки кресла, лицо его смертельно побледнело, а жилы надулись на лбу и на руках.

– Что вы говорите? Вы с ума сошли! Это ложь! – закричал он.

– Если это ложь, – ответил мистер Хевишэм, – то она чертовски похожа на правду. Дело в том, что сегодня ко мне явилась женщина и сказала, что сын ваш Дэвис женился на ней шесть лет тому назад в Лондоне. Она показала мне своё брачное свидетельство. Но почему-то они разошлись через год после свадьбы. Муж выдавал ей известную сумму денег. У неё пятилетний сын. Сама она американка, по-видимому из простонародья, к тому же совершенно необразованна. До самого последнего времени она как следует не понимала, какие права у её сына. Она посоветовалась с адвокатом и узнала от него, что мальчик действительно законный наследник графа Доринкорта; конечно, теперь она настаивает на признании его прав.

При этих словах кудрявая головка на подушке зашевелилась, ребёнок протяжно вздохнул и повернул своё розовое личико так спокойно, как будто известие о том, что он никогда не будет графом Доринкортом, не имело для него никакого значения.

Красивое суровое лицо старого графа было очень мрачно, и горькая улыбка появилась на нём.

– Я не поверил бы ни одному слову, – сказал он, – если б во всей этой грязной истории не было замешано имя моего сына Дэвиса – человека совершенно безнравственного, слабохарактерного, вероломного и с грубыми вкусами. Во всяком случае, это очень похоже на него! Итак, вы говорите, что эта женщина совершенно необразованная и вульгарная особа?

– Да, я даже полагаю, что она едва может подписать своё имя, – отвечал адвокат. – Это совершенно невежественная, грубая и корыстолюбивая женщина. Она думает только о деньгах. Она красива, но слишком вульгарна…

Старый адвокат замолк и брезгливо передёрнул плечами. Жилы на лбу старого графа налились кровью, лицо покрылось каплями холодного пота; он вынул платок и вытер лоб, горькая улыбка скривила его губы.

– А я, – сказал он, – я не хотел принять другую женщину – мать этого ребёнка. – Он указал на спящего мальчика. – А она ведь умеет подписать своё имя. Я думаю, это возмездие…

Вдруг он вскочил и начал ходить взад и вперёд по комнате. Гневные слова, полные горького разочарования, срывались с его губ. Им овладело такое бешенство, что было жутко смотреть на него. Но мистер Хевишэм заметил, что даже в самом сильном порыве гнева он не забывал о маленьком мальчике, спящем на атласных подушках, и всё время старался не кричать слишком громко, чтобы не разбудить его.

– Мне бы следовало ожидать этого, – говорил он. – Они меня позорили со дня своего рождения. Я ненавидел их обоих, и они платили мне тем же. Дэвис был худший из двух. Но я всё ещё не хочу этому верить! Я буду бороться до конца. Но это похоже на Дэвиса! Похоже на него!..

И, продолжая ходить по комнате, он снова начинал расспрашивать о женщине, о её доказательствах, то бледнея, то краснея от сдерживаемого бешенства.

Когда граф узнал все подробности и понял всю серьёзность положения, мистер Хевишэм с беспокойством посмотрел на него. Он казался изменившимся, разбитым и утомлённым. Припадки гнева вообще были ему вредны, но этот припадок был хуже всех, потому что тут, кроме гнева, говорило и другое чувство.

Наконец граф медленно подошёл к дивану и остановился.

– Если бы мне сказали, что я когда-нибудь буду способен так сильно привязаться к ребёнку, я бы не поверил, – говорил тихо граф. – Я всегда терпеть не мог детей, а особенно своих. Его же я люблю, и он меня тоже любит. – При этих словах он горько усмехнулся. – Ведь меня не любят и никогда не любили. А он – он любит меня. Он никогда меня не боялся, всегда доверчиво ко мне относился… Я глубоко уверен, что мой внук сумеет поддержать честь нашего имени гораздо лучше, чем я. Я уверен в этом.

Тут граф нагнулся и постоял несколько минут, глядя на милое личико спящего ребёнка; густые брови его были мрачно сдвинуты, но выражение лица не казалось суровым. Он отвёл рукою светлые кудри со лба мальчика, затем повернулся и позвонил. Явившемуся на звонок лакею он приказал с лёгкой дрожью в голосе:

– Отнесите лорда Фаунтлероя в его комнату.

Когда молодой друг мистера Гоббса покинул его, чтобы отправиться в замок Доринкорт и превратиться в лорда Фаунтлероя, и старый лавочник имел достаточно времени, чтобы убедиться, что их разделяет теперь Атлантический океан, он почувствовал себя совсем одиноким; ему недоставало его маленького собеседника, в обществе которого он провёл столько приятных часов. Надо сознаться, что мистер Гоббс вообще не отличался общительностью и не любил знакомиться с людьми. Он был умственно слишком неподвижен, чтобы знать, как заполнить своё время, и его единственным развлечением являлось чтение газет или же подведение счетов. Последнее было для него делом весьма нелёгким, и ему приходилось долго трудиться, чтобы вывести правильный итог. И в былое время маленький лорд Фаунтлерой, легко выучившись счёту, с помощью доски и грифеля часто помогал ему. К тому же он отличался способностью с интересом выслушивать длинные разглагольствования о политике, о революции, об англичанах и о республиканских партиях. Неудивительно после этого, что отъезд мальчика явился для него истинным несчастьем. Сначала мистеру Гоббсу казалось, что Седрик не очень далеко уехал и скоро вернётся, что в один прекрасный день он поднимет глаза от своей газеты и увидит мальчика, стоящего в дверях, в белом костюмчике и красных чулочках, с соломенной шляпой на затылке, и услышит его весёлый голосок: «Хеллоу, мистер Гоббс! Как жарко сегодня, не правда ли?» Но дни проходили за днями, а он не возвращался. И мистер Гоббс стал скучать и чувствовать себя прескверно. Он даже не мог по-прежнему наслаждаться чтением газет. Он опускал газету на колени и сидел, задумавшись и уныло поглядывая на высокий стул, на котором так часто сиживал Седрик. На длинных ножках стула до сих пор ещё были заметны следы от ног мальчика, болтавшего ими во время разговора, и они ещё более усиливали его грусть и чувство одиночества. Очевидно, молодые графы тоже болтают ногами, когда сидят… Потом мистер Гоббс вынимал свои золотые часы, открывал их и рассматривал надпись: «Мистеру Гоббсу от его старого друга, лорда Фаунтлероя. Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова». Налюбовавшись на них, он захлопывал крышку и, вздыхая, подходил к дверям, останавливался у ящика с картофелем и корзинкой с яблоками и глядел на улицу. Вечером, когда лавка была закрыта, старик закуривал трубку и медленно прогуливался по тротуару, пока не доходил до дома, где прежде жил Седрик и где виднелась теперь дощечка с надписью: «Отдаётся внаём». Он останавливался, долго смотрел на неё, покачивал головой, сильно затягивался дымом и наконец печально возвращался домой.

Так продолжалось две или три недели, пока ему не пришла в голову идея. Вообще мистер Гоббс не отличался сообразительностью, мысль его работала медленно, и ему всегда надо было много времени, чтобы до чего-нибудь додуматься. В общем, он не любил новых идей, предпочитая старые. Однако через две-три недели, когда дела пошли ещё хуже, вместо того чтобы улучшиться, перед ним медленно вырисовывался новый план. Он решил повидать Дика. Много трубок выкурил старик, прежде чем придумал это. Он отыщет Дика. Он знал о нём все подробности от Седрика и надеялся теперь разогнать свою тоску в разговорах со старым товарищем уехавшего мальчика.

Итак, однажды, когда Дик усердно чистил сапоги прохожего, на панели остановился какой-то низенький, толстый человек с унылым лицом и лысой головой и стал пристально глядеть на вывеску, на которой было написано:

«Профессор Дик Типтон не имеет себе равных!»

Он так долго смотрел на эту вывеску, что Дик наконец обратил на него внимание и, кончив чистить сапоги, спросил этого человека:

– Прикажете вычистить, сэр?

Толстяк решительно подошёл ближе и выставил ногу.

– Да, – сказал он.

Пока тот чистил сапоги, мистер Гоббс всё смотрел то на него, то на дощечку и наконец спросил:

– Откуда вы всё это добыли?

– У меня был приятель, – ответил Дик, – маленький мальчуган; он мне подарил весь инвентарь. Второго такого мальчугана не сыскать! Он теперь живёт в Англии и поехал туда, чтобы сделаться одним из тамошних графов.

– Это, вероятно, лорд Фаунтлерой, будущий граф Доринкорт? – спросил мистер Гоббс, намеренно растягивая слова.

От удивления Дик чуть не выронил щётку.

– Как, хозяин! – воскликнул он. – Вы тоже с ним знакомы?

– Я его знаю со дня его рождения, – ответил мистер Гоббс, отирая вспотевший лоб, – мы с ним знакомы всю жизнь.

Он даже взволновался, говоря об этом. Он вынул из кармана золотые часы, открыл их и показал Дику внутреннюю сторону крышки.

– «Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова», – прочёл он. – Это его прощальный подарок. «Мне не хотелось бы, чтобы вы меня забыли» – так он сказал… Да я бы его не забыл и без подарка, – продолжал мистер Гоббс, качая головой. – Такого мальчика нельзя забыть!

– Ещё бы! – воскликнул Дик. – Я никогда не встречал такого славного мальчика! И такого умного. Я много о нём думал… Мы с ним тоже были друзьями. Однажды я достал его мячик из-под копыт лошади, и с тех пор он всегда помнил об этом. Всякий раз, когда он гулял с матерью или няней, непременно подходил ко мне и говорил: «Хеллоу, Дик!» – так серьёзно, как будто был шести футов ростом, а не величиной с кузнечика и в коротеньких штанишках. Он был весёлый парень, и с ним было приятно поговорить, когда случалось какое-нибудь горе…

– Это так, – сказал мистер Гоббс. – Жаль, что он должен быть графом, а то он, наверно, прославился бы в мелочной или оптовой торговле! Обязательно прославился бы!

И старик покачал головой с ещё большим сожалением. Понятно, что у них оказалось много общих воспоминаний, ввиду чего было решено, что на следующий день Дик придёт в лавку к мистеру Гоббсу. Этот план очень нравился Дику. Он провёл всю свою жизнь на уличной мостовой, но всегда мечтал о приличном положении в обществе. Заведя собственное дело, он зарабатывал достаточно, чтобы спать под крышей, а не на улицах, как раньше, и начал уже надеяться выбиться в люди. И поэтому он был очень польщён приглашением владельца лавочки, имевшего свою собственную лошадь и тележку.

– Знаете ли вы что-нибудь о графах и их замках? – спросил мистер Гоббс. – Я бы хотел получить о них подробные сведения.

– Есть о них рассказ в «Пенни-мэгэзин», который называется «Преступление из-за короны, или Месть графини Мэй» – замечательная вещь!..

– Принесите мне, пожалуйста, эти журналы, – сказал мистер Гоббс, – я за них заплачу. Вообще тащите всё, что найдёте о графах. Если нет графов, то пускай будут маркизы или герцогини, хотя он о них и не упоминал – ну да всё равно… О коронах мы, положим, с ним говорили, но я никогда не видел таких вещей. Должно быть, их здесь не держат…

– В магазине Тиффена они, пожалуй, и найдутся, но я не сумею распознать их, – сказал Дик.

Мистер Гоббс промолчал, не желая признаваться в таком же неведении; он только кивнул головой.

– Вероятно, на них спрос невелик, – проговорил он, и тем дело кончилось.

Это свидание положило начало тесной дружбе между Диком и мистером Гоббсом. Когда на следующий день Дик явился в лавочку, мистер Гоббс встретил его очень радушно. Он поставил ему стул возле корзины с яблоками и, указывая на них рукой, сказал:

– Угощайтесь!

Затем они принялись разбирать журналы, прочли рассказ и долго говорили об английской аристократии, причем мистер Гоббс всё покачивал головой и усиленно курил свою длинную трубку. Он показал Дику высокий стул, на ножках которого сохранился след от каблучков Седрика.

– Это его каблуки, – сказал он выразительно, – его собственные. Вот я теперь сижу и гляжу на эти следы целыми часами. Ах, как всё недолговечно в этом мире! Подумайте только, недавно ещё он сидел здесь, кушал бисквиты и яблоки, а теперь живёт в замке и стал лордом. И это каблуки лорда и когда-нибудь станут каблуками графа… Иной раз я говорю себе, да, говорю: чтоб мне провалиться!..

Мистер Гоббс был чрезвычайно доволен посещением Дика. Они вместе поужинали в маленькой комнате позади лавки, угощались бисквитами, сардинками и сыром и другими деликатесами из лавки. Ради такого торжественного случая мистер Гоббс откупорил даже две бутылки имбирного пива и предложил тост.

– Выпьем за его здоровье! – сказал он, поднимая стакан. – Пусть он научит всех графов, маркизов и герцогов уму-разуму!..

С этого дня мистер Гоббс часто виделся с Диком и стал меньше скучать. Они вместе читали повести из «Пенни-мэгэзин» и мало-помалу приобрели такие глубокие познания об обычаях и нравах английских аристократов, что, без сомнения, привели бы в полнейшее изумление всех представителей этого ненавистного сословия, если бы те могли слышать всё то, что им приписывал достопочтенный мистер Гоббс.

Однажды он сам отправился в книжный магазин со специальной целью пополнить библиотеку.

– Дайте мне книгу о графах, – сказал он.

– Что? – спросил удивлённый приказчик.

– Книгу о графах, – повторил лавочник.

– У нас такой нет…

– Ну, так о маркизах и герцогах…

– И такой книги нет.

Мистер Гоббс был совсем озадачен. Он посмотрел сперва на пол, потом снова поднял глаза.

– Ну, в таком случае нет ли у вас чего-нибудь о графинях?

Приказчик улыбнулся.

– К сожалению, тоже нет, – сказал он.

– Ладно, чтоб мне провалиться! – воскликнул мистер Гоббс.

Раздосадованный старый лавочник собирался уже уйти из магазина, как вдруг приказчик окликнул его и спросил, не желает ли он купить роман, в котором аристократы играют главную роль. За неимением более подходящей книги мистер Гоббс согласился приобрести хотя бы и такую, и продавец предложил ему «Лондонскую башню» – известный роман мистера Энсворта. Мистер Гоббс заплатил деньги и тотчас же отправился домой.

Когда Дик снова явился вечером к нему, они с необычайным рвением принялись за чтение. Это оказалась удивительно интересная книга. Действие происходило в царствование знаменитой английской королевы, известной под именем Кровавой Мэри. Описание казней и пыток, которым она подвергала своих подданных, привело в такой ужас наших читателей, что мистер Гоббс и Дик не раз вытирали себе лица, покрытые крупными каплями холодного пота.

– Нет, – решил наконец мистер Гоббс, – по-моему, наш Седрик находится в большой опасности. Если подобная женщина имеет право царствовать в Англии и проделывать такие ужасы, какие тут рассказаны, то кто знает, что теперь в эту минуту с ним делается? Он не в безопасности! Пустите такую сумасшедшую женщину хозяйничать, и никто не будет в безопасности!..

– Положим, что так, – ответил Дик, – но ведь в книге говорится о Мэри, а теперь хозяйничает Виктория, и о ней никаких ужасов не рассказывают.

– Правда, в газетах о ней не говорят прямо худого, – сказал мистер Гоббс, всё ещё отирая пот, – не упоминают о сожжении на кострах, выдёргивании ногтей и вообще о пытках, но всё же там жить опасно! Я слышал, что они не празднуют даже Четвёртое июля!

Он был в течение нескольких дней в большой тревоге, пока не получил письмо от Фаунтлероя, которое перечитывал с Диком по нескольку раз точно так же, как и письма лорда к Дику.

Для них обоих это было громадным удовольствием. Несколько дней подряд они вдвоём сочиняли ответ и читали его друг другу вслух.

Для бедного Дика написать письмо было очень тяжёлой работой. Свои познания в грамоте он приобрёл в вечерней школе, которую посещал лишь короткое время, когда жил у старшего брата. Но он был очень понятливый мальчик и хорошо воспользовался этим временем: читал по складам газеты и учился писать, выводя буквы мелом на стенах и заборах. Он рассказал мистеру Гоббсу всю свою жизнь и о своём старшем брате, который заботился о нём после смерти матери. Она умерла, когда Дик был совсем маленьким, а отец умер ещё раньше. Брата звали Беном, он заботился о Дике как мог, пока мальчик не вырос настолько, чтобы продавать газеты и исполнять разные поручения. Они жили вместе, и наконец Бену удалось пристроиться на порядочное место в каком-то магазине.

– А потом, – воскликнул с презрением Дик, – дёрнуло его жениться! Влюбился, как дурак, и уж ничего после не понимал! Поженившись, они стали хозяйничать в двух комнатах, но если бы вы знали, какая это оказалась злая баба – точно дикая кошка! Как взбесится, бывало, – так всё переколотит! А бесилась она постоянно! Родился у них ребёнок – весь в неё: орёт и день и ночь! Мне его приходилось нянчить. Бог мой, чего я только не натерпелся! Заревёт он, бывало, как резаный, а она на меня накинется и начнёт швырять чем попало. Раз как-то она кинула в меня тарелкой, а угодила в маленького и раскроила ему подбородок. Доктор сказал, что шрам останется на всю жизнь. Вот злющая баба! Уж и попадало всем – и Бену, и мне, и младенцу! Она всё злилась, что Бен мало зарабатывает. Наконец он не вытерпел – уехал на запад с одним человеком и стал заниматься там скотоводством. Не прошло и недели после его отъезда, прихожу я вечером домой и вижу – комнаты заперты и пусты. Хозяйка сказала мне, что Минна сбежала. Говорили потом, будто бы она отправилась в Европу и поступила в няньки к барыне, у которой был тоже маленький ребёнок. С тех пор я не слышал о ней, и Бен тоже. По правде сказать, он не очень-то о ней горевал, хотя сначала был страшно влюблён. Надо правду сказать, она красивая девушка, в особенности когда наденет хорошее платье и не злится. Глаза у неё были чёрные, большие, а волосы тоже чёрные, до колен. Скрутит она их, бывало, как канат и обовьёт вокруг головы. Говорили, будто она наполовину итальянка – оттого-то и бешеная…

Дик часто рассказывал мистеру Гоббсу о ней и о брате, который только два раза написал ему с тех пор, как уехал на запад. Ему не посчастливилось сначала, и он странствовал с места на место. После долгих скитаний Бен основался наконец в Калифорнии, где живёт до сих пор.

– Эта противная баба, – продолжал свой рассказ Дик, – вконец измучила его! Мне его было очень жалко!..

Они сидели в дверях лавки, и мистер Гоббс набивал себе трубку.

– Ему не следовало жениться, – сказал он. – От женщин вообще нельзя ожидать ничего хорошего – пустой народ!

Желая зажечь спичку, он наклонился над прилавком и чуть не подскочил от удивления.

– Посмотри-ка, да тут лежит письмо, а я его раньше и не заметил. Наверно, не видел, как почтальон положил на стол или газета попала на него! – воскликнул он.

Он посмотрел на письмо и прибавил:

– Да это от него! – и от радости позабыл о трубке.

Он вернулся к своему месту, вынул перочинный ножик и вскрыл конверт.

– Что-то он мне нынче расскажет? – сгорал от нетерпения старик, развернув письмо и принимаясь читать следующее послание:

Замок Доринкорт

Дорогой мистер Гоббс!

Я спешу написать Вам это письмо, потому что должен сообщить что-то очень странное. Вы удивитесь, дорогой друг, когда я Вам всё расскажу. Вышла какая-то ошибка, я совсем не лорд и никогда не буду графом. Приехала какая-то дама, которая была женой дяди Дэвиса, который умер. У неё маленький мальчик, он и есть настоящий лорд Фаунтлерой – такой уж тут обычай, что графом может быть только мальчик старшего сына графа, но только тогда, когда все умрут, то есть отец и дедушка. Мой дедушка ещё жив, но дядя Дэвис умер, и поэтому его сын – лорд Фаунтлерой, а я – нет, потому что мой папа был младший; и моё имя теперь Седрик Эрроль, как прежде, когда я жил в Нью-Йорке, и всё будет принадлежать другому мальчику. Я сперва подумал, что ему придётся отдать пони и кабриолет, но дедушка говорит, не надо. Дедушка очень огорчён и, кажется, не любит ту даму, которая приехала. Но, может быть, он думает, нам с милочкой жаль, что я не буду графом; сейчас мне больше хотелось быть графом, чем раньше, потому что замок такой красивый и я так всех люблю, и когда человек богат, то может делать много добра. Теперь я не богат, потому что, когда папа только младший сын, он никогда не бывает очень богат. Я теперь буду учиться работать, чтобы зарабатывать для милочки. Я расспрашивал Вилькинса, как ухаживать за лошадьми. Может быть, буду грумом или кучером. Дама привезла сюда в замок мальчика. Дедушка и мистер Хевишэм говорили с нею, а она, кажется, всё сердилась и громко кричала; дедушка тоже сердился, а он прежде никогда не сердился, и я хотел бы, чтобы они все успокоились. Вот что я хотел рассказать Вам и Дику, чтобы Вы всё знали, ну а теперь всё.

Любящий Вас старый друг

Седрик Эрроль

(а не лорд Фаунтлерой).

Мистер Гоббс откинулся на спинку кресла, письмо упало ему на колени, перочинный ножик, а за ним конверт соскользнули на пол.

– Вот тебе раз! Пусть меня повесят! – воскликнул он.

Он был до того поражён этим неожиданным известием, что положительно не верил своим глазам.

– Выходит, – сказал в свою очередь Дик, – вся эта штука кончилась ничем!

– Да, – согласился мистер Гоббс, – но я уверен, это интриги английских аристократов, норовящих отнять у него права только потому, что он американец. Они нас ненавидят со времени революции и теперь вымещают свою злобу на нём. Недаром я предупреждал тебя, что он находится в опасности! Не сомневаюсь, всё английское правительство сговорилось, чтобы лишить его законного наследства!

Мистер Гоббс пришёл в необычайное волнение. Сперва перемена в судьбе Седрика очень не понравилась ему, но за последнее время он примирился с этим обстоятельством, а получив первое письмо Седрика, стал, пожалуй, даже гордиться богатством и знаменитостью своего маленького друга. Он мог быть нелестного мнения о графах, но хорошо знал, что даже в Америке деньги имеют большое значение, и если богатство и величие исчезнут вместе с титулом, то Седрику придётся нелегко.

– Они просто хотят его ограбить! – заявил мистер Гоббс. – Они хотят его ограбить. Надо спешить к нему на помощь!..

Дик оставался у него до поздней ночи, а когда наконец ушёл, мистер Гоббс проводил его до угла улицы. На обратном пути он долго стоял перед пустым домиком и глядел на объявление о сдаче квартиры, в сильном волнении покуривая трубку.

Вскоре после званого обеда в замке почти все жители Англии, читавшие газеты, узнали о романтической истории, разыгравшейся в Доринкорте. Действительно, случилось нечто поистине удивительное: тут фигурировали и маленький американец, прибывший в Англию, чтобы сделаться лордом Фаунтлероем, о котором говорили, что он очень красив и что все его полюбили, и старый граф, его дед, гордившийся своим внуком, и хорошенькая молодая мать, которой не прощали её брака с капитаном Эрролем, и удивительный брак Дэвиса, покойного лорда Фаунтлероя, и, наконец, странная женщина, о которой раньше никто не знал, и её неожиданное появление с сыном, который, как она утверждала, и есть настоящий лорд Фаунтлерой и должен быть восстановлен в своих правах. Обо всём этом говорили и писали, и сведения эти производили на всех сильнейшее впечатление. Затем пронёсся слух, что старый граф окончательно не желает признавать прав своего неожиданно объявившегося внука и собирается бороться с матерью законным порядком, то есть передаст дело в суд.

Никогда ещё не бывало такого возбуждения в графстве, в котором расположено Эльборо. По базарным дням люди останавливались группами и рассуждали об этом необычайном событии. Жёны фермеров приглашали друг друга на чашку чая, чтобы обсудить последние новости. Они рассказывали удивительные вещи о том, как разгневанный граф решил прогнать от себя нового лорда Фаунтлероя и как безумно ненавидел он мать своего вновь прибывшего внука. Но, конечно, больше всех знала обо всём этом миссис Диббль, и значение её ввиду этого с каждым днём возрастало всё более.

– Да, дело плохо, – говорила она, – и если вы желаете знать моё мнение, сударыни, то я скажу, что это ему наказание за то, что так жестоко поступил с милой барыней, которая по его милости живёт одна в доме, без сына. Ведь старик-то страшно любит внука и гордится им. А тут ещё для него другое горе – приехавшая дама по виду совсем не леди, как та мамаша маленького лорда. Это просто нахальная черноглазая бабёнка, и мистер Томас говорит, что ни один порядочный лакей не станет слушаться её приказаний; мистер Томас уверяет даже, будто не останется в доме и часа, если только она там поселится. Да и мальчик не может сравниться с маленьким лордом. Бог знает, что из всего этого выйдет и чем всё это кончится, а я просто едва устояла на ногах, когда Джейн сообщила нам это известие…

Действительно, всюду чувствовалось сильное волнение: в замке, в библиотеке, где граф и мистер Хевишэм тихо разговаривали между собою, в людской, где перешёптывались мистер Томас, дворецкий и остальные лакеи, где болтали и сплетничали горничные, в конюшне, где Вилькинс, чистя лошадей, с грустью рассказывал кучеру, что никогда в своей жизни не видал такого ловкого молодого барина, который так быстро научился бы ездить верхом, точно родился в седле, и с которым было бы так приятно ездить.

Среди всех этих волновавшихся людей только Седрик оставался совершенно спокойным. Правда, сначала, когда ему объяснили, в чём дело, он был слегка смущён и встревожен, но совсем не из-за уязвлённого самолюбия.

Пока граф рассказывал ему, что случилось, он сидел на скамеечке у его ног, как он это так часто делал, беседуя с ним.

– Как странно, – проговорил он, дослушав рассказ до конца.

Граф молча смотрел на мальчика. Он сам чувствовал себя очень странно – так странно он не чувствовал себя ни разу за всю свою жизнь – и с тревогой подметил на лице мальчика какое-то тревожное, несвойственное ему выражение.

– Как вы думаете, дедушка, – спросил он, – они отнимут у милочки её дом и экипаж?

– Нет! – решительно и громко сказал граф. – Они ничего не посмеют отнять у неё…

– А! Вот это хорошо, – с видимым облегчением произнёс Седрик.

Затем он пристально посмотрел на дедушку своими большими задумчивыми глазами и спросил грустно и нежно:

– А как же другой мальчик? Значит… значит, теперь он будет вашим мальчиком… как я был раньше… правда?

– Никогда! – крикнул так резко граф, что Седрик чуть не подскочил на скамейке.

– Нет? – удивлённо переспросил он. – Почему? А я думал…

С этими словами Седрик быстро встал и подошёл к деду.

– Я останусь вашим мальчиком, даже если не буду графом? – спросил он. – Я останусь у вас, как раньше? – И его раскрасневшееся личико с тревогой и вопросительно обратилось к графу.

Как смерил его взглядом с ног до головы старый граф!.. Как сдвинулись его густые брови, как странно засверкали глубоко запавшие глаза!

– Ты мой мальчик, да, и всегда останешься моим мальчиком, пока я жив. И клянусь, мне иногда кажется, что у меня никогда не было других детей, – сказал граф.

И поверите ли, голос его звучал как-то странно, он был точно надтреснут и охрип, совсем не похож на тот голос, какой бывает у графов, хотя старый лорд говорил решительно и властно…

Седрик вспыхнул от радости. Он засунул руки в карманы и, глядя прямо деду в глаза, сказал:

– Если так, то мне всё равно, буду я графом или нет. Я ведь думал сперва, что тот мальчик, который будет графом, станет вашим мальчиком, а я… я уже не буду им… и это мне было очень неприятно.

Граф положил ему руку на плечо и привлёк его к себе.

– Они ничего не отнимут из того, что я смогу сохранить для тебя, – сказал он, тяжело переводя дух. – А впрочем, я не хочу верить, чтобы они вообще могли отнять у тебя что-либо. Ты рождён для этого положения, и ты будешь его занимать… Помни одно: в любом случае ты получишь всё, что принадлежит лично мне.

Казалось, граф забыл в эту минуту, что говорит не со взрослым, а с ребёнком, так твёрдо и решительно звучал его голос. Видно было, что он вместе с тем давал обещание самому себе.

Он до сих пор ясно не представлял себе, как глубоко проникли в его сердце любовь к мальчику и гордость за него. Никогда так ясно не видел он его хорошие качества, его красоту и благородство, как в эту минуту. Его упрямой натуре казалось немыслимым отказаться от того, что он так лелеял. И он решил не отказываться от этого без ожесточённой борьбы.

Несколько дней спустя после того, как женщина, называвшая себя леди Фаунтлерой, виделась с мистером Хевишэмом, она явилась в замок и привезла с собой сына. Её не приняли. Лакей у входа передал ей, что граф не желает её видеть и предлагает обратиться к мистеру Хевишэму.

– Сейчас видно, что она не настоящая барыня, – рассказывал после Томас, отворявший ей двери. – Я достаточно послужил в знатных домах, чтобы сразу отличить настоящих господ от поддельных, а эта уж никогда не была леди, сразу видно. То ли дело барыня в Лодже, уж не знаю, американка она или нет, а сразу видно, что она настоящего сорта, это признает любой джентльмен, только взглянув на неё. Я так и сказал Генри, когда мы её в первый раз увидели.

Незнакомка между тем уехала. Она, видимо, сердилась и вместе с тем чего-то боялась. Во время своих разговоров с нею мистер Хевишэм заметил, что, несмотря на развязность манер и бойкость в словах, смелость её была напускная. По временам она явно робела и не выдерживала той роли, которую хотела играть, так как не ожидала столь сильного отпора со стороны графа.

– Она, очевидно, принадлежит к самым низшим слоям общества, – говорил мистер Хевишэм, обращаясь к миссис Эрроль. – Она совершенно необразованна, с плохими манерами и, по-видимому, совсем не привыкла встречаться на равной ноге с людьми нашего круга. Первый визит к графу сбил её с толку. Она была взбешена, но растерялась. Он сперва не хотел её видеть, но я посоветовал ему поехать со мною в гостиницу, где она остановилась. Как только он вошёл, она сразу перепугалась, побледнела, но затем яростно набросилась на него, наговорила ему дерзостей и грозила судом.

Действительно, граф стоял перед ней во весь рост, с достоинством настоящего аристократа и с презрительной улыбкой глядел ей прямо в лицо, не удостаивая ни единым словом и меряя её взглядом с головы до ног, как какую-нибудь отвратительную диковинку. Он спокойно выслушал её дерзости и, когда она наконец остановилась, заговорил:

– Вы уверяете, что вы жена моего старшего сына. Если это правда и если у вас имеются достаточно веские доказательства, то закон на вашей стороне. В этом случае ваш сын – лорд Фаунтлерой. Суд разберёт и решит этот вопрос. Если вы выиграете процесс, то будете получать приличное содержание, но, пока я жив, я не желаю видеть ни вас, ни вашего сына. К несчастью, после моей смерти всё перейдёт вам. Прибавлю только: я всегда думал, что мой сын Дэвис выберет себе жену именно такого сорта, как вы.

С этими словами он повернулся к ней спиной и вышел. Несколько дней спустя после этого происшествия миссис Эрроль сидела у себя в будуаре и писала письмо. Вдруг вбежала в комнату испуганная горничная и доложила о приходе посетителя. Девушка, видимо, находилась в сильном волнении, и глаза её чуть ли не с ужасом глядели на миссис Эрроль.

– Сам граф пожаловал! – доложила она дрожащим голосом.

Когда миссис Эрроль вошла в гостиную, она увидела высокого красивого старика с орлиным носом и длинными седыми усами.

– Вы, должно быть, миссис Эрроль? – спросил он.

– Да, – ответила она просто.

– А я граф Доринкорт.

Он немного помолчал и посмотрел ей в глаза. Они так напоминали большие ясные и наивные глазки внука, которые он в последние месяцы каждый день видел подле себя, что старик невольно вздрогнул и отрывисто сказал:

– Мальчик очень похож на вас.

– Мне это часто говорят, милорд, но я счастлива думать, что он похож и на отца.

Её голос звучал так мягко, так симпатично, и во всех её движениях было столько достоинства и простоты, что граф невольно припомнил слова леди Лорридэль. Она, по-видимому, не чувствовала ни малейшего смущения от его внезапного визита.

– Да, – сказал он, – он действительно похож также и на моего сына.

Старик помолчал и принялся дёргать свой длинный седой ус.

– Знаете, зачем я приехал?

– Я видела мистера Хевишэма, – начала было миссис Эрроль, – и он мне сказал о притязаниях…

– Я пришёл вам сказать, – перебил её граф, – что намерен оспаривать притязания этой женщины и всеми силами буду бороться против неё. Его права…

Молодая женщина прервала графа на полуслове:

– Но мой сын не должен получить того, что ему не принадлежит, хотя бы даже закон мог это сделать.

– К несчастью, закон не может, – сказал граф. – Эта отвратительная женщина и её сын…

– Но эта женщина, может быть, любит своего сына так же, как и я Седрика, – произнесла маленькая миссис Эрроль. – И если она была женой вашего старшего сына, то её сын – лорд Фаунтлерой, а мой – нет.

Она говорила и глядела на него так же спокойно и уверенно, как Седрик, и это нравилось старому деспоту, перед которым всегда все трепетали. Люди обыкновенно не решались противоречить ему, и незнакомая ему до сих пор оппозиция занимала его.

– Я полагаю, – сказал насмешливо граф, – что вы в душе были бы даже довольны, если бы мой внук не сделался графом Доринкортом.

Её прекрасное молодое лицо залил румянец.

– Бесспорно, прекрасно быть графом Доринкортом, я это знаю, милорд, но я больше забочусь о том, чтобы мой сын был таким же, каким был его отец, – неизменно добрым, честным и искренним человеком.

– Другими словами, явился бы диаметральной противоположностью своему деду, не так ли? – заметил иронически лорд.

– Я не имею чести вас знать, – возразила миссис Эрроль, – но знаю, что мой сын полагает… – Она на мгновение остановилась и потом спокойно добавила: – Я знаю, что Седрик любит вас…

– А как вы полагаете, любил ли бы он меня, если бы знал причину, почему я не пригласил вас жить вместе с ним? – сухо спросил граф.

– Не думаю, – ответила миссис Эрроль. – Я потому и скрыла это от него.

– Хорошо! – заметил отрывисто граф. – Не всякая женщина поступила бы так.

С этими словами он принялся ходить взад и вперёд по комнате и всё энергичнее дёргал свои длинные усы.

– Да, он меня любит, и я его люблю, – сказал он наконец. – Признаюсь, что до него я никогда никого не любил. А его люблю. Он понравился мне с первой минуты. Я стар, жизнь мне надоела, а он прямо-таки оживил меня. Я горжусь им, и мне отрадно было думать, что после моей смерти он с достоинством займёт моё место, место главы нашего дома, а теперь, теперь я глубоко несчастен… – прибавил он и остановился перед миссис Эрроль.

Голос его дрожал. Он забыл свою гордость, и на его суровых глазах даже навернулись слёзы.

– Я приехал к вам, – продолжал граф, – именно потому, что глубоко несчастен. Сознаюсь, что я ненавидел вас, ревновал вас к сыну, и вот теперь под влиянием этого неожиданного удара всё изменилось. После того как я увидел эту гадкую, вульгарную женщину, которая называет себя женой моего сына Дэвиса, мне захотелось познакомиться с вами. Я человек недобрый, старый сумасброд… и я виноват перед вами… Мой внук очень похож на вас, а он – вся моя жизнь… Теперь я в большом горе и потому пришёл к вам… вы похожи на мальчика, и он всегда думает о вас… А я думаю о нём… Ради него будьте добры ко мне, если можете…

Всё это он говорил отрывисто и, как всегда, сурово, но старик, видимо, был убит горем, и миссис Эрроль стало жаль его. Она встала, подвинула ему кресло и мягко сказала:

– Садитесь, милорд, вы совсем измучились, отдохните немножко…

Такое внимание было для него новостью. Он не привык встречать по отношению к себе ни ласки, ни нежности, совершенно так же, как не привык слышать противоречия со стороны других. Молодая женщина в эти минуты напоминала ему внука, и он беспрекословно последовал её приглашению. Кто знает, может быть, это горькое разочарование являлось хорошим уроком в его жизни. Не будь этого несчастья, он, по всей вероятности, продолжал бы ненавидеть её по-прежнему, а теперь он пришёл к ней с повинной головой. По сравнению с женой Дэвиса всякая женщина показалась бы ему очаровательной, тем более миссис Эрроль с её милым и прелестным, нежным личиком. Под влиянием её тихого голоса он мало-помалу успокоился.

– Что бы ни случилось, мальчик будет обеспечен и теперь, и в будущем, – сказал он.

Перед отъездом граф окинул взглядом комнату.

– Вам нравится ваш дом? – спросил он.

– Очень нравится, – ответила миссис Эрроль. – Здесь очень уютно.

– Позвольте мне бывать у вас…

– Сколько угодно, милорд, – ответила молодая женщина.

Граф вышел и сел в карету. Оба выездных лакея – Томас и Генри – просто опешили от изумления при виде столь неожиданного оборота дела.

Как только история о лорде Фаунтлерое и затруднениях графа Доринкорта появилась на столбцах английских газет, о ней тотчас же заговорили и в Америке. Случай этот был настолько любопытен, что нельзя было обойти его молчанием, но замечательнее всего было то, что ни одна версия точно не передавала фактов: по одним источникам Седрик являлся чуть ли не двухмесячным ребёнком, по другим – он оказывался молодым студентом Оксфорда, получающим все награды и особенно отличившимся своими поэмами на греческом языке. Говорили, что он жених какой-то необычайной красавицы, дочери герцога, а некоторые газеты утверждали даже, что он уже давно женат. Удивительно только, что нигде не было сказано правды, а именно что он был просто семилетний мальчик. Какой-то корреспондент уверял даже, будто он вовсе не родственник графа Доринкорта, а просто самозванец, продававший газеты и спавший на улицах Нью-Йорка, и что мать его весьма ловко обманула мистера Хевишэма, приехавшего отыскивать наследника графа Доринкорта. Затем появились описания нового лорда Фаунтлероя и его матери, которая фигурировала на столбцах этих газет в виде цыганки, красавицы-испанки или актрисы. Но все описания сходились только в одном: а именно что старый граф положительно отказывается признать её сына своим законным наследником, а так как в её бумагах оказался какой-то недочёт, то все с нетерпением ожидали начала интересного процесса. Мистер Гоббс и Дик, конечно, тоже с большим интересом следили за всеми подробностями этого дела. Тут они впервые поняли всю важность общественного положения графа Доринкорта и узнали о богатстве и великолепии его знаменитого поместья. Под влиянием чтения газет волнение их возрастало с каждым днём.

– Мне кажется, надо предпринять что-нибудь! – воскликнул однажды мистер Гоббс. – Ведь нельзя же в самом деле упускать из рук такое богатство!

Но они ничего другого не могли сделать, как написать Седрику, каждый в отдельности, уверяя его в своей дружбе и сочувствии. Они написали сейчас же по получении этих известий; написав свои письма, они показали их друг другу.

Вот что прочёл мистер Гоббс в письме Дика:

Дорогой друг, я получил Ваше письмо, и мистер Гоббс тоже получил Ваше письмо, и мы очень сожалеем, что Вам не повезло в жизни, и советуем Вам крепиться. На свете есть много мошенников, которые только и думают, как бы надуть доброго человека, а главное, я пишу Вам, чтобы сказать, что не забыл то, что Вы сделали для меня, и если Вы ничего не найдёте лучшего, то приезжайте опять в Америку и мы будем вместе вести дело, как два товарища. Мне живётся хорошо, и я постараюсь, чтобы Вас никто не обидел. Всякий обидчик будет иметь дело с профессором Диком Типтоном, а пока прощайте.

Весь Ваш Дик.

А вот что прочёл Дик в письме мистера Гоббса:

Дорогой сэр, получил Ваше письмо и должен сказать, что дело плохо. Я думаю, тут есть какая-то интрига, которую надо непременно раскрыть, и я займусь этим, будьте покойны, – непременно найду хорошего адвоката, который сумеет понять, в чём тут дело. Если же из этого ничего хорошего не выйдет и графы окажутся сильнее нас, то не забудьте, что у меня хорошая лавка и я предлагаю Вам войти со мною в компанию, когда Вы подрастёте, а до тех пор мой дом к Вашим услугам.

Преданный Вам Сайлас Гоббс.

– Итак, в случае несчастья мы по крайней мере обеспечим его будущность, – сказал мистер Гоббс.

– Да, – ответил Дик, – я люблю его всей душой. И тоже помогу ему.

На другой день к Дику подошёл один знакомый господин, которому он обычно чистил сапоги. Это был молодой адвокат, бедный, как все начинающие адвокаты, но живой, умный и талантливый. Его кабинет помещался неподалёку, и Дик каждое утро чистил ему сапоги. Пока Дик занимался его сапогами, не отличавшимися, впрочем, новизной, молодой человек весьма любезно разговаривал с ним. В это утро, поставив ногу на скамеечку, он с интересом просматривал газету с фотографиями выдающихся лиц и событий и, когда кончил, протянул её Дику.

– Вот, возьмите, – сказал он, – прочитайте, когда пойдёте завтракать к Дельмонику. Здесь изображён английский замок и портрет невестки какого-то английского лорда – красивая женщина, с великолепными волосами, но, кажется, шантажистка. Познакомьтесь с английской аристократией, Дик. Начните с достопочтенного графа Доринкорта и леди Фаунтлерой. Эге!.. Что случилось?..

Дик, весь бледный, взволнованный, смотрел, разинув рот, на фотографию, помещённую на первой странице газеты, и не верил своим глазам.

– Что вас так поразило, Дик? – спросил молодой адвокат. – В чём дело?

Дик действительно стоял совершенно поражённый и, указывая пальцем на снимок, под которым была подпись: «Леди Фаунтлерой – мать претендента», воскликнул:

– Да это она! Я её прекрасно знаю!.. Лучше, чем вас.

Молодой адвокат засмеялся:

– Где же вы её встречали, Дик? В Ньюпорте? Или, может быть, в Париже во время последнего путешествия?

Но Дику было не до смеха. Он начал нервно укладывать свои щётки и банки и всё повторял:

– Я её знаю, хорошо знаю и сегодня не буду чистить сапоги…

Через пять минут он со всех ног бежал по направлению к лавочке мистера Гоббса. Почтенный торговец не поверил своим глазам, когда Дик, еле переводя дух, вбежал к нему с газетой в руках и с размаху бросил её на прилавок.

– Хеллоу! – воскликнул Гоббс. – Что вы мне принесли?

– Посмотрите, – с трудом произнёс Дик, – посмотрите на эту женщину! Какая она аристократка?! Разве она может быть женою лорда? Будь я повешен, если это не Минна. Я бы её узнал везде, а также и Бен её узнает…

Мистер Гоббс от удивления опустился на стул.

– Я предчувствовал, что тут интрига, – сказал он. – Это всё сделали графы и князья, чтобы наследство не перешло к американцу.

– Вовсе не графы, а она всё подстроила! – закричал Дик. – Знаете, что мне пришло в голову, когда я увидел её портрет? В какой-то газете было написано, что у её сына на подбородке шрам… Какой же он после этого лорд?.. Это сын Бена… помните, я вам рассказывал, как она вместо меня попала тарелкой в сына и раскроила ему подбородок…

Профессор Дик Типтон всегда был смышлёным малым, а уличная жизнь в громадном городе ещё больше развила в нём это качество. Он приучился не зевать и подмечать всё происходящее кругом, и надо признаться, что его целиком охватило возбуждение, вызванное неожиданным открытием. Если бы маленький лорд Фаунтлерой мог заглянуть в это утро в лавочку, его заинтересовали бы споры и планы, обсуждавшиеся здесь, даже если бы дело шло не о нём, а о другом мальчике.

Мистер Гоббс был почти подавлен важной задачей, выпавшей на его долю, а Дик проявлял бурную энергию. Он тотчас же принялся писать Бену, вложив в письмо вырезанный из газеты портрет его жены, а мистер Гоббс сочинил сразу два послания: одно Седрику, а другое графу. Как раз во время написания этих писем Дику пришла в голову новая мысль.

– Постойте, – сказал он. – Ведь парень, который дал мне газету, – адвокат. Спросим у него, как лучше сделать, – адвокаты всё знают.

Мистер Гоббс был прямо-таки поражён находчивостью и деловитостью Дика.

– Отлично! – ответил он. – Здесь есть в чём разбираться адвокату.

Он оставил лавку на попечение подручного, надел сюртук и пошёл с Диком к адвокату, который несказанно удивился их романтическому рассказу. Если бы мистер Гаррисон не был так молод и не имел, как начинающий адвокат, столько свободного времени, он, пожалуй, не обратил бы внимания на всю эту странную и не совсем правдоподобную историю, но у него не было другого дела, и притом он хорошо знал Дика.

– Скажите вашу цену! – сказал мистер Гоббс. – Я заплачу за всё, только вникните хорошенько в дело. Я заплачу – Сайлас Гоббс, угол Белой улицы, овощная и бакалейная торговля.

– Очень хорошо, – ответил адвокат, – если дело выгорит, то это будет для меня почти так же выгодно, как и для лорда Фаунтлероя. И во всяком случае, мы не принесём никакого вреда, если внимательно расследуем все подробности. По-видимому, имеются сомнения насчёт ребёнка. Эта женщина возбудила подозрения, она противоречила себе, говоря о его возрасте. Первым делом надо написать брату Дика и поверенному графа Доринкорта.

Итак, ещё до заката солнца были написаны и отправлены два письма: одно на имя Беньямина Типтона с поездом в Калифорнию, а другое с пароходом в Англию на имя мистера Хевишэма.

В этот же вечер мистер Гоббс, закрыв свою лавку, до полуночи сидел с Диком и не переставал толковать об этом удивительном происшествии.

Не странно ли, что самые удивительные происшествия совершаются в очень короткое время? Достаточно было, по-видимому, нескольких минут, чтобы изменить судьбу Седрика и из бедного мальчика, живущего в скромной обстановке, преобразовать его в лорда, будущего графа и наследника громадного состояния. Достаточно было, по-видимому, нескольких минут, чтобы превратить его из английского лорда в маленького нищего самозванца, не имеющего никаких прав на ту роскошь, которой он пользовался. И, как это ни странно, не больше времени потребовалось, чтобы вновь изменить положение вещей и вернуть ему всё то, чего предстояло лишиться.

Этот последний переворот совершился тем быстрее, что женщина, называвшая себя леди Фаунтлерой, оказалась далеко не столь умной, какой ей следовало бы быть. Прижатая к стенке вопросами мистера Хевишэма о её замужестве и рождении сына, она заметно путалась в ответах, чем возбудила в нём сильные подозрения. Потом она стала сердиться и в порыве гнева проговорилась ещё больше. Все её недомолвки, противоречия и ошибки касались ребёнка. Казалось несомненным, что она была замужем за Дэвисом, лордом Фаунтлероем, потом разошлась с ним и получала от него содержание с условием жить отдельно; но мистер Хевишэм нашёл, что её рассказ о рождении ребёнка в Лондоне недостоверен. Как раз в это самое время он получил письма от нью-йоркского адвоката и от мистера Гоббса.

Какое это было потрясающее известие: мистер Хевишэм и граф весь вечер просидели в библиотеке, не переставая обсуждать дело.

– После моего третьего свидания с нею, – говорил мистер Хевишэм, – я начал сильно сомневаться, правдивы ли её показания. Ребёнок казался старше, чем она утверждала, и она заметно путалась, говоря о времени его рождения, хотя старалась потом поправить свою ошибку. Содержание писем из Америки подтверждает мои подозрения. Всего лучше выписать обоих братьев Типтон, не говоря ей ни слова, и внезапно сделать очную ставку. В общем, она очень неловкая интриганка, и я полагаю, что, увидев их, она смутится и тотчас же выдаст себя.

Так и случилось. Ей, конечно, ничего не сказали о письмах из Америки. Мистер Хевишэм всеми силами старался даже усыпить её подозрения, уверяя при свидетелях, что он особенно занят расследованием её дела. Она действительно стала чувствовать почву под ногами, воспрянула духом и сделалась необыкновенно заносчивой.

Но в одно прекрасное утро, когда она сидела у себя в гостинице, строя великолепные планы на будущее, ей доложили о приезде мистера Хевишэма. Вместе с ним в комнату вошли ещё трое: юноша, здоровенный мужчина и граф Доринкорт.

Она вскочила со стула и вскрикнула от ужаса. Этот крик сорвался у неё непроизвольно, она не успела сдержать себя. Она никак не ожидала увидеть этих двух свидетелей, воображая, что они находятся за тысячу миль от неё. Дик рассмеялся.

– А, здравствуй, Минна! – сказал он.

Высокий мужчина, который был не кто иной, как Бен, молча смотрел на неё.

– Знаете ли вы её? – спросил мистер Хевишэм, глядя то на него, то на неё.

– Знаю, и она меня знает, – ответил Бен.

С этими словами он повернулся к ней спиною и отошёл к окну, точно вид её был ему противен. Тогда Минна, видя себя изобличённой, окончательно вышла из себя и пришла в страшную ярость, бранилась, кричала и топала ногами. Дик скалил зубы, но Бен продолжал стоять у окна и не произнёс ни одного слова.

– Я могу идти к присяге и привести дюжину свидетелей, которые признают её, – обратился он к мистеру Хевишэму. – Отец её простой человек, но безусловно порядочный. Мать же её умерла, но была такая же гадкая женщина, как и она, зато отец её ещё жив; он достаточно честен, чтобы стыдиться её, он может порассказать о ней и подтвердить наш брак.

Тут он вдруг сжал кулаки и повернулся к ней.

– Где ребёнок? – спросил он. – Я его беру с собой!

В эту минуту дверь в соседнюю комнату немного приоткрылась, и оттуда выглянул маленький мальчик, привлечённый, вероятно, громкими голосами. Он не был особенно красив, но у него было такое же доброе лицо, как у Бена, и на подбородке виднелся большой треугольный шрам.

Бен подошёл к нему и, взяв за руку, воскликнул:

– Ну, и о нём я могу дать присягу… Том, я твой отец и беру тебя с собой. Пойдём! Где твоя шапка?

Мальчик указал на шапку, лежавшую на стуле, и, по-видимому, был очень рад, услышав, что уезжает от матери. Он уже привык к разным случайностям и даже не удивился, когда незнакомый человек объявил ему, что он его отец. Он столь же мало противоречил женщине, которая несколько месяцев тому назад приехала туда, где он воспитывался, и неожиданно объявила ему, что она его мать.

Бен с ребёнком направился к дверям.

– Если я вам понадоблюсь, – сказал он мистеру Хевишэму, – вы знаете, где меня найти.

Он вышел из комнаты, держа ребёнка за руку, и даже ни разу не взглянул на жену. Она же была бледна как смерть и с трудом сдерживала злобу, между тем как граф спокойно разглядывал её через пенсне, которое он вскинул на свой орлиный нос.

– Успокойтесь, моя милая, – сказал ей мистер Хевишэм, – если вы не желаете попасть в тюрьму, ведите себя прилично.

В его тоне она уловила такие ноты, что, очевидно, сочла более благоразумным поскорее убраться. Она злобно посмотрела на него, прошмыгнула в соседнюю комнату и изо всех сил хлопнула дверью.

– Она больше не станет нас беспокоить! – заявил мистер Хевишэм.

Он был прав. В тот же день она уехала из гостиницы в Лондон и с тех пор пропала без вести.

Граф после этого визита сейчас же сел в карету.

– В Корт-Лодж! – приказал он Томасу.

– В Корт-Лодж, – передал Томас кучеру, садясь подле него на козлы. – Ну, можете поверить мне, дела приняли неожиданный оборот, – тихо прибавил он.

Седрик как раз был у матери, когда экипаж остановился у Корт-Лоджа.

Граф без доклада вошёл в гостиную. Он казался как будто выше ростом, глаза его горели, он даже помолодел…

– Где лорд Фаунтлерой? – спросил он.

Миссис Эрроль, слегка покраснев, пошла ему навстречу.

– Так ли это, милорд? – удивилась она.

Граф взял её руку, удерживая в своей.

– Да! – ответил он и, положив другую руку на плечо Седрика, прибавил повелительным голосом: – Фаунтлерой, спроси маму, когда она переедет к нам в замок?

Мальчик бросился на шею матери и крепко обнял её.

– Чтобы жить всегда с нами?! – радостно воскликнул он.

Граф посмотрел на миссис Эрроль, а она посмотрела на графа. Его сиятельство говорил совершенно серьёзно. Он решил, не теряя времени, уладить это.

– Вы действительно этого желаете? – спросила она со своей милой, нежной улыбкой.

– Да, желаю, – категорически заявил граф. – Нам всегда недоставало вас, только мы этого не сознавали. Мы надеемся, что вы переедете к нам.

Бен вместе со своим мальчиком возвратился в Калифорнию, где занимался скотоводством.

Перед самым отъездом мистер Хевишэм сообщил ему, что граф не отпустит его с пустыми руками, желая обеспечить мальчика, чуть было не сделавшегося лордом Фаунтлероем, и вместе с тем дать возможность самому Бену приобрести независимое положение в Калифорнии. Ввиду этого он даёт ему достаточную сумму денег, чтобы купить на имя мальчика ферму и разводить в ней скот, чем до совершеннолетия сына будет за приличное вознаграждение заведовать Бен. Впоследствии Том вырос в хороших условиях, превратился в честного и порядочного человека и своим безукоризненным поведением вознаградил отца за его тяжёлую жизнь в молодости.

Но Дик и мистер Гоббс не так-то скоро вернулись домой.

Граф решил позаботиться об образовании Дика и поместил его в школу, а мистер Гоббс, оставив в Нью-Йорке надёжного заместителя, нашёл возможным остаться ещё некоторое время в Англии и отпраздновать день рождения Седрика, которому должно было исполниться восемь лет. В этот день предполагалось устроить всевозможные игры и танцы в парке для народа, а вечером зажечь иллюминацию.

– Совсем как Четвёртого июля, – говорил лорд Фаунтлерой. – Очень жаль, мистер Гоббс, что я не родился в День празднования независимости Америки! Мы могли бы тогда соединить оба торжества.

Надо признать, что сначала граф и мистер Гоббс не сошлись так близко, как это было бы желательно в интересах британской аристократии. Факт тот, что до сих пор граф очень мало встречался с лавочниками, а мистер Гоббс не привык к обществу графов. Поэтому неудивительно, что при редких их свиданиях разговор как-то не клеился. Надо также признать, что мистер Гоббс был прямо-таки ошеломлён той роскошью, которая окружала его маленького друга и которую тот счёл нужным ему показать.

Резные ворота, огромные каменные львы и чудная аллея сразу поразили его, а когда он увидел замок, великолепный сад, прекрасные оранжереи, мраморные террасы, широкие лестницы, конюшни, великолепных павлинов и ливрейных лакеев, то совершенно потерял голову. Но окончательно доконала его картинная галерея.

– Это что-то вроде музея, не так ли? – спросил он Седрика, когда его ввели в большой красивый зал.

– Нет, – нерешительно произнёс Фаунтлерой, – не думаю, чтобы это был музей. Дедушка говорит, что это все мои предки.

– Неужели всё это ваши тётки и дядья? Вот так семья!

Он от изумления опустился на стул, не отрывая глаз от висевших по стенам портретов. Седрик с трудом растолковал ему, что это вовсе не семья его деда, а изображения давно умерших предков. Пришлось прибегнуть даже к помощи миссис Меллон, которая помнила не только имена всех этих людей и фамилии художников, запечатлевших их, но хорошо знала все подробности их жизни со всеми романтическими похождениями этих давно исчезнувших аристократов.

Когда мистер Гоббс понял, в чём дело, и услышал эти рассказы, он был так очарован, что часто приходил из гостиницы «Герб Доринкорта» и проводил целые часы в этой картинной галерее, где со стен глядели на него из золочёных рам красивые леди и важные джентльмены, а он только и делал, что качал головой и говорил:

– И всё это были графы или вроде этого! И он тоже будет таким и унаследует всё это!

В глубине души он теперь уже не так презирал аристократов и их образ жизни, как прежде. Надо сознаться, что его республиканские убеждения тоже до некоторой степени изменились за последнее время. Во всяком случае, в один прекрасный день он высказал совершенно неожиданную мысль:

– Кажется, я бы сам не отказался быть графом…

С его стороны это было большой уступкой.

Наконец наступил день рождения маленького лорда, и как весело провёл он его! Как прекрасен был парк, наполненный толпою нарядных людей и разукрашенный флагами! В этот день сюда пришли все без исключения, так как каждый желал выразить свою искреннюю радость по поводу того, что общий любимец в конце концов всё-таки оказался законным наследником графа Доринкорта. Всякий хотел также поглядеть на его красивую добрую мать, у которой было так много друзей среди бедняков. Даже к самому графу стали относиться гораздо лучше, потому что мальчик любил его и доверчиво относился к нему и потому что он помирился с матерью своего наследника. Говорили даже, что он успел так сильно привязаться к ней, что её благотворное влияние стало уже заметно отражаться на всех окружавших старого графа.

Кого только тут не было! Всюду сновали толпы. Тут были и фермеры с разодетыми жёнами, и молодые девушки с кавалерами, и резвящиеся дети, и болтливые старушки в красных платках – все толпились и шумели в парке. А замок был тоже переполнен гостями, приехавшими поздравить графа и познакомиться с миссис Эрроль. Среди гостей были, конечно, и сэр Гарри Лорридэль с супругой, и сэр Томас Эш с дочерьми, и мистер Хевишэм, а также прекрасная мисс Вивиан Герберт, в прелестном белом платье и с атласным зонтиком в руках, окружённая, как всегда, поклонниками. Однако она явно предпочитала им всем маленького лорда Фаунтлероя. Как только он увидел её, он тотчас же подбежал к молодой девушке, бросился к ней на шею и горячо поцеловал её, точно был её любимым братишкой.

– Милый маленький лорд Фаунтлерой, – сказала она, – милый мой мальчик, я так рада тебя видеть!

Потом Седрик увёл её в парк и начал показывать все приготовления к вечеру. Тут он представил ей мистера Гоббса и Дика:

– Это мой старый друг мистер Гоббс, а это другой старый друг, Дик; я им много рассказывал о вас и говорил, что вы очень, очень красивая и что они увидят вас сегодня, в день моего рождения.

Молодая девушка любезно пожала им руки и стала мило беседовать с ними, расспрашивая об Америке и об их путешествии в Англию и о жизни здесь. Фаунтлерой всё время стоял подле мисс Герберт и не сводил с неё восхищённых глаз, раскрасневшийся от удовольствия при виде того, как понравились ей его друзья.

– Ну, – торжественно заявил потом Дик, – такой славной девушки я никогда не видал! Она… да она совсем маргаритка… Вот как!

Все невольно смотрели на неё, когда она проходила мимо вместе с маленьким лордом Фаунтлероем. Солнце ярко светило, флаги развевались на ветру. Приглашённые болтали, играли в разные игры и весело танцевали, время летело незаметно, и юный лорд так и сиял от счастья. Весь мир казался ему прекрасным.

Но всех довольнее был всё-таки старый граф. Богатый, знатный, он тем не менее мало знал счастливых минут в своей жизни, а теперь он был счастлив, может быть, потому, что под влиянием искреннего чувства к внуку он сам сделался лучше, чем был прежде. Конечно, он не мог стать таким, каким считал его Седрик, но он всё же научился находить удовлетворение в добрых делах, исполняя желания своего любимого внука. С каждым днём ему всё больше нравилась жена его сына. Он любил слышать её голос и глядеть на её хорошенькое личико. Сидя в своём кресле, он всё время следил за ней, прислушиваясь к её беседам с мальчиком, и понемногу начал понимать, почему его внук, живший в бедном предместье Нью-Йорка и водивший знакомство с простым лавочником, мог стать таким воспитанным и хорошим мальчиком, за которого не приходилось стыдиться даже именитому графу Доринкорту.

А в сущности, это было вполне понятно – он всегда находился в обществе хорошей, доброй и умной женщины, которая учила его любить людей.

Он ничего не знал о замках и графах и не имел понятия о роскоши и богатстве. Но он всегда был милым и ласковым, потому что обладал простым, любящим сердечком. А этого достаточно, чтобы быть даже королём.

Старый граф от души любовался внуком, когда тот расхаживал по парку среди гостей, разговаривал со знакомыми, приветливо отвечал на поклоны, беседовал с мистером Гоббсом или стоял возле матери или мисс Герберт, прислушиваясь к их разговорам. Наконец граф направился вместе с мальчиком в ту палатку, где ужинали его фермеры. Они пили за здоровье графа с гораздо большим одушевлением, чем бывало прежде, но когда после первого тоста провозгласили тост за здоровье маленького лорда Фаунтлероя, то загремело единодушное «ура», которое повторялось несколько раз подряд. Видно было, что эти простые добрые люди от всего сердца полюбили маленького наследника и не находили нужным сдерживать свои чувства перед всеми этими знатными и богатыми людьми. Все они громко кричали, а многие женщины со слезами на глазах поглядывали на мальчика, стоявшего около матери и графа, и тихо говорили:

– Да благословит его Господь!

Маленький лорд был в восхищении. Он улыбался, кланялся и краснел как маков цвет.

– Милочка, ведь они кричат потому, что любят меня? – спрашивал он. – Как я рад!

Старый граф опустил ему руку на плечо и тихо сказал:

– Фаунтлерой, поблагодари их всех за расположение к тебе!

– Неужели мне нужно говорить с ними? – робко спросил Фаунтлерой, оглядываясь и посматривая на мать.

Миссис Эрроль улыбнулась, то же сделала и мисс Герберт, и они обе утвердительно кивнули головой.

Он сделал шаг вперёд, собрался с духом и громко сказал:

– Я вам очень, очень благодарен и надеюсь, вам было весело, потому что мне тоже сегодня было очень весело… и я очень рад, что буду графом; я сперва не думал, что так хорошо быть графом. И я постараюсь быть таким же хорошим графом, как дедушка!

После этих слов снова раздались оглушительные аплодисменты и крики «ура». Седрик отступил назад, облегчённо вздохнул, взял графа за руку и прижался к нему.

На этом наш рассказ мог бы и окончиться, но нам хочется прибавить ещё несколько слов о мистере Гоббсе. Ему так понравилась жизнь в Англии и знакомство с аристократами, не говоря уже о близости его маленького друга, что он решился продать свою лавочку в Нью-Йорке и совсем переселиться в Эльборо; здесь он тоже открыл лавочку, которая быстро стала процветать, так как пользовалась покровительством замка. Со старым графом Доринкортом они так и не сошлись, но, представьте, дядюшка Гоббс мало- помалу сам превратился в большого аристократа, стал читать каждый день «Придворные известия» и следить за прениями в палате лордов. Десять лет спустя, когда Дик, окончив своё образование, направлялся в Калифорнию навестить брата и спросил мистера Гоббса, не собирается ли он снова возвратиться в Америку, он только покачал головой и серьёзно сказал:

– Нет, я не поеду туда, я хочу жить подле него. Положим, Америка – хорошая страна для тех, кто молод, но у неё есть недостатки – там ни у кого нет предков и нет ни одного графа.