Lisa Taddeo

Animal

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Я села в машину и выехала из Нью-Йорка, города, где прямо передо мной застрелился мужчина. Он был тучен, и кровь, хлынувшая из него, была похожа на свиную. Жестокая мысль, да-да, я в курсе. Человек сделал это в ресторане, где я ужинала с другим мужчиной, другим женатым мужчиной. Понимаешь, к чему я веду? Но я не всегда была такой.

Ресторан носил название «Пьядина». На голых кирпичных стенах висели фотографии старух-итальянок, катающих ньокки в огромных припудренных мукой пальцах. Я ела тальятелле болоньезе. Соус был густой, цвета ржавчины, а сверху его украшала яркая веточка петрушки.

Я сидела лицом к двери, когда вошел Вик. На нем был костюм – собственно, как обычно. Я только раз видела Вика в повседневной одежде, в футболке и джинсах, и это совершенно выбило меня из колеи. Уверена, он все понял. Руки у Вика были бледные и мягкие, и я не могла оторвать от них глаз.

Он никогда не был Виктором. Всегда – только Виком. Он был моим начальником, и долгое время – до того, как у нас все случилось, – я смотрела на этого мужчину c искренним уважением. Очень умный, чистюля, с приятным лицом. Ел и пил, как хищник, но в излишествах Вика присутствовало некое достоинство. Он не был жлобом, накладывал ложкой шпинат в сливках на тарелки всем остальным, и только потом – себе. Вик имел обширный словарный запас, аккуратный зачес, прикрывавший лысину, и роскошную коллекцию дорогих шляп. Еще у моего начальника было двое детей: девочка и мальчик. Сын страдал умственной отсталостью, и Вик не спешил делиться этой информацией со мной и другими подчиненными. На столе у него стояла только фотография дочери.

Вик водил меня по ресторанам – десяткам, сотням ресторанов. Мы ели стейк портерхаус в крупных заведениях «только для своих», где стояли красные банкетки, а официанты флиртовали со мной. Думали, наверное, что Вик – то ли мой отец, то ли муж, намного меня старше, а может, догадывались, что я – любовница. В каком-то смысле мы были друг для друга всем вышеперечисленным. Его настоящая жена сидела дома в Ред-Бэнке[1]. Вик говорил: я знаю, ты мне не поверишь, потому что я такой толстяк, но моя супруга действительно красавица. На самом деле, никакой красавицей она не была. У жены Вика была слишком короткая для ее формы лица стрижка, а кожа – слишком белая для тех цветов, которые этой женщине нравилось носить. Этакая типичная хорошая мать. Ей нравилось покупать маленькие солонки и турецкие полотенца, и в самом начале нашей с Виком дружбы, когда я бродила по городу и мне на глаза попадалась какая-нибудь бамбуковая солонка, я фотографировала ее и посылала боссу сообщение: Твоей жене понравилось бы?

Он говорил, что у меня замечательный вкус, но что это означает?

Дружба с человеком намного старше, который тобой любуется, кажется такой безопасной. Где бы ты ни была, если что-то пойдет не так, можно просто набрать номер – и приедет мужчина. «Мужчиной, который приезжает» следовало бы быть отцу, но в то время у меня отца не было, как не будет его и у тебя.

В определенный момент я начала полагаться на Вика во всем. Мы работали в рекламной фирме. Он был креативным директором. У меня отсутствовал всяческий опыт, когда я начинала, зато имелся, по словам Вика, нужный талант. Начальник повысил меня, сделав из обычной помощницы копирайтером. Поначалу я млела от похвал Вика, а потом мне начало казаться, что я заслуживаю всего, что у меня есть и что он не имеет к этому никакого отношения. Чтобы так случилось, потребовалось несколько лет. В этом временном промежутке мы и стали любовниками.

Я многое могу рассказать тебе о том, каково спать с человеком, к которому ты не привязана. Такой секс – исключительно твое собственное дело, твое собственное тело и то, как оно выглядит со стороны, как двигается над мужчиной, который – для тебя – всего лишь зритель.

Тогда я не сознавала, как это на меня влияло. И заметила только спустя несколько лет, когда стала мыться в душе по три раза на дню, и мне все равно было мало.

Первый раз случился в Шотландии. Наша компания получила заказ от производителя пива «Ньюкасл», и Вик предложил мне возглавить проект, ездить на все совещания и приводить в движение шестеренки. Это был важный контракт, и остальные сотрудники исходили завистью. А я – новенькая: и в этой компании, и в этой работе вообще. Со мной перестали дружески заигрывать и начали вести себя так, будто я была исполнительницей экзотических танцев: одновременно дроча на меня и осуждая.

«Ньюкасл» поселила меня в роскошный отель на выезде из Эдинбурга. Холодный камень, большие окна, центральный вход – круглая площадка, усыпанная гравием. Из своего номера я смотрела на проезжавшие машины: и старые антикварные, и блескучие черные «Гелендвагены», и маленькие юркие серебристые «Порше». Кровать была укрыта клетчатым пледом, телефон – в форме уточки-кряквы. Номер в отеле стоил 1400 долларов за ночь.

Я провела в Шотландии около недели, и тут на меня начала наваливаться хандра. Я привыкла быть одна, но в чужой стране одиночество ощущается иначе. Солнце за все время ни разу не показалось – впрочем, дождя тоже не было. К тому же я была очень наивна и неопытна в работе, и представители «Ньюкасла» это видели. Я позвонила Вику в офис. Я не хотела плакать, но разревелась. Сказала, что скучаю по отцу. Разумеется, я скучала и по матери. Но совсем по-другому, и ты потом поймешь почему.

Вик прилетел в Шотландию следующим вечером. Его взятый в последнюю минуту билет стоил заоблачных денег, 12 тысяч долларов с гаком, и мой босс заплатил за него из собственного кармана, потому что я до дрожи боялась, что наши коллеги решат, будто я запорола дело. Ни на какие совещания Вик не ходил. Лишь набрасывал для меня тезисы. Он снял для себя номер дальше по коридору. В первый вечер мы поужинали и выпили в лобби отеля и разошлись по своим комнатам. Но во второй вечер Вик проводил меня в мою.

Умные немолодые мужчины знают, как забраться тебе под юбку. Поначалу ты ничего не подозреваешь, может даже показаться, что это была твоя инициатива.

На мне было кремовое шерстяное платье, ноги – голые. Я никогда не носила ни колготок, ни легинсов, даже зимой. Еще я надела черные туфли «Мэри Джейн» на высоком каблуке.

Вик был в костюме. Он всегда – неизменно – одевался, как мужчины из рекламы сигарет. Меня не влекло к Вику, но запах его одеколона действовал успокаивающе. Мы смеялись, идя по зеленому с золотом коридору. С нами разминулась какая-то пара, и я помню, как посмотрела на меня женщина. Это ощущение надолго осталось со мной.

В моем номере мы откупорили две среднего размера бутылки красного вина из мини-бара и три самолетные бутылочки скотча, которые Вик выпил «в одно лицо».

Я не помню, как именно это началось, – наверное, сработал инстинкт самосохранения. Уверена, что немалая роль принадлежала мне, проверявшей границы своей сексуальной силы. Степень своей красоты. Но что я помню с безжалостной отчетливостью, так это зеркало на стене напротив окон, из которых я целыми днями слышала, как похрустывали по гравию ухоженные машины. Я поднялась, чтобы взглянуть на себя, потому что Вик сказал, что у меня уголки рта перепачканы красным вином и что я похожа на наркоманку. Ха-ха, ответила я. Но этому мужчине никогда не удавалось заставить меня чувствовать себя уродиной.

Вик подошел к зеркалу и встал за моей спиной. Его голова рядом с моей выглядела ненормально огромной. Мои длинные темные волосы составляли элегантный контраст сливочному цвету платья. Мужчина положил одну руку мне на плечо, а другую на волосы рядом с ухом, наклонив мою голову в сторону. Я наблюдала за выражением глаз Вика, когда он коснулся тонкими губами моей шеи. От этого по позвоночнику вниз пробежала дрожь – отчасти от отвращения, но была в ней и непроизвольная сексуальная реакция. Вик снял с меня платье через голову. Я стояла в туфлях, белом кружевном лифчике и белых трусиках с маленькими красными бантиками по бокам. В те дни я еще наряжалась для кого-то, и мне нравилось верить, что этот кто-то – я. Однажды в небольшом магазинчике кухонной утвари в Сохо я купила фартук с принтом из кроликов, домиков и маленьких девочек, облизывающих мороженое в вафельных рожках.

Потом последовали поездки в Саюлиту и в Скоттсдейл за отличным спа. Там были ванные, отделанные голубым кафелем, и замечательно вкусные суши. Гуакамоле, который готовили прямо рядом со столиком, танцовщицы, исполнявшие танец живота, полное обслуживание.

Со временем отвращение окончательно меня одолело, но долгое время я с ним справлялась. Да и в целом телесности у нас было не так много. Тебе сойдет с рук много разных разностей, если будешь играть правильно. Особенно если мужчина женат – можно говорить о нравственности и о том, что подумал бы твой покойный отец. Можно заставить любовника испытывать трепет, когда он просто берет тебя за руку. А ты между тем проводишь время в теплых краях с пальмами и машинами для гольфа.

Все эти годы я не переставала встречаться с другими мужчинами. Была парочка увлечений, но ни одного по-настоящему серьезного. О некоторых я рассказывала Вику. Я утверждала, что это мои друзья, и позволяла ему самостоятельно справляться с подозрениями. Но в основном лгала. Говорила, что собираюсь встретиться с подругами, а потом ускользала из офиса и бежала к подземке, то и дело оглядываясь через плечо, боясь, что Вик последует за мной. Потом встречалась с каким-нибудь нехорошим парнем, а мой босс ехал домой и патрулировал интернет, ища признаки моего присутствия в соцсетях. Писал мне около одиннадцати: Что поделываешь, ребенок. Вопросительный знак не ставил, чтобы было меньше похоже на допрос. Когда тобой одержим немолодой мужчина, начинаешь понимать человеческую природу на клеточном уровне.

Статус-кво был терпимым. Мы оба получали то, в чем нуждались, хотя я могла бы без Вика обойтись. Вот только оказалось, что он без меня не мог. Свои отношения со мной Вик уподоблял легенде об Икаре. Он был Икар, а я – солнце. От такого сравнения, в которое я искренне верила тогда и продолжаю верить сейчас, мне становилось дурно. Какой девушке приятно быть солнцем над землей, которую и посещать-то не хочется?

Несколько лет все шло отлично, пока не появился тот мужчина из Монтаны. Я называла его Биг-Скай – Бескрайнее Небо – и поначалу так же звал его Вик. Я столкнула своего любовника в глубины того, что способен стерпеть мужчина. Не советую тебе поступать подобным образом, и ты должна знать, чтó это делает с человеком.

Я думаю, что тем вечером Вик пришел застрелить меня, – вот что я думаю.

Если бы кто-нибудь попросил меня описать себя одним словом, я бы сказала – развращенная. Развращенность была мне на руку. В каком плане, я не могу сказать. Но я выжила, пройдя через худшее. Выжившая – второе слово, которое я бы использовала для себя. Я уже сталкивалась с тяжелой смертью, когда была ребенком. Я расскажу тебе о ней, но вначале хочу поведать о том, что последовало за вечером, который изменил ход моей жизни. Я сделаю это так, чтобы ты могла придержать свое сочувствие. Или, может быть, не испытать никакого сочувствия вообще. Я не против. Куда важнее развеять несколько заблуждений – в основном касающихся женщин. Я не хочу, чтобы ты продолжила замкнутый круг ненависти.

Меня называли шлюхой. Меня осуждали не только за то, что я сделала другим, но и – как это ни жестоко – за то, что случилось со мной.

Я завидовала людям, которые меня клеймили. Тем, кто проживал свою жизнь чистоплотно и предсказуемо. Правильный колледж, правильный дом, правильный момент для переезда в дом побольше. Социально одобренное количество детей, которое в некоторых случаях составляет два, а в других – три. Готова биться об заклад, что большинство этих людей не пережили и одного процента того, что выпало на долю мне.

Но я впадала в бешенство оттого, что они смели называть меня социопаткой. Некоторые даже считали, что это – бесспорная реальность. Я – человек, который полагает, что знает, каким людям следовало бы умереть, а каким – жить. Я еще много что и много кто помимо этого. Но я не социопатка.

Когда Вик прострелил в себе дыру, кровь вытекала из нее, словно крепкое спиртное из бутылки. Я не видела такой крови с тех пор, как мне было десять. Она словно открыла некий портал. Я увидела в этой крови отражение своего прошлого. Я увидела это прошлое отчетливо – впервые. Копы явились в ресторан, фоня сексуальным возбуждением. Всех попросили выйти вон. Мужчина, с которым я ужинала, спросил, справлюсь ли я. В этот момент он натягивал пиджак. Мой спутник имел в виду, справлюсь ли я с одиночеством – сегодня и до конца моей жизни, поскольку его я больше никогда не увижу. Как-то раз этот мужчина поинтересовался, кто входит в мою группу, и я тогда не поняла, что он имел в виду, а теперь поняла. Мертвый человек на полу и был моей группой. Я была частью группы, не признанной Дартмутом. После того как уехали копы, я отправилась к себе в квартиру пешком. Была уверена, что дома никаких углеводов нет, но обнаружила в морозилке упаковку тако. Худшее в переедании – то, что клонопина требуется больше обычного. Моего «прихода» хватило ровно настолько, чтобы обрести решимость. Я решила, что обязательно найду ее.

Вик к тому времени, наверное, уже остыл. Я представила себе его холодные щупальца. Когда человек душит тебя тем, что сам считает любовью, то, даже если кажется, что тебе перекрывают кислород, ты, по крайней мере, чувствуешь, что находишься в чьих-то объятиях. Когда Вик умер, я осталась совершенно одна. Мне не хватало энергии, чтобы заставить кого-то еще любить себя. Я была инертна. Vuota – пуста. Слово, которое использовала бы моя мать. Она всегда умела подбирать самые лучшие слова.

Оставался только один человек. Женщина, с которой я никогда не встречалась. Это пугало, поскольку представительницы моего пола меня всегда терпеть не могли. Я была не из тех женщин, которых любят другие женщины. Она жила в Лос-Анджелесе. Я никогда не понимала этого города. Города лиловой штукатурки, преступников и блесток.

Я не думала, что понравлюсь Элис – так ее звали – но надеялась, что эта женщина, по крайней мере, захочет меня увидеть. Ее имя было известно мне много лет. Я была почти уверена, что моего Элис не знала. Впервые за долгое время я ехала куда-то с конкретной целью. Я понятия не имела, как пойдет дело в Калифорнии. Не знала, буду ли я с кем-то трахаться, кого-то любить или причинять кому-то боль. Я знала, что буду ждать звонка. Я знала, что буду беситься. Денег у меня оставалось по нолям, но я не исключала перспективы поплавать в бассейне. Мой путь мог пролегать по самым разным дорогам. Я не думала, что какая-либо из них приведет меня к убийству.

Много лет она была неуловима: ни соцсетей, ни сделок с недвижимостью. Время от времени я пыталась ее искать. Но у меня было слишком мало информации, а кроме того, я до смерти боялась.

Потом однажды я отправилась к стоматологу, потому что мне выбили два зуба. Это сделал мужчина, но, строго говоря, не в припадке насильственной ярости. Стоматолог был дорогой, но человек, ответственный за потерю этих зубов, оплатил его услуги.

Я прождала в приемной больше часа, листая один из вдохновляющих журналов для людей, которые зарабатывают больше пяти миллионов долларов в год. И там была она – на обложке, с четырьмя другими красотками, лучшими в фитнесе, аштанге, айкидо и прочем в Лос-Анджелесе.

Ее внешность настолько привлекла меня, что я прочла статью и увидела в тексте ее имя, которое хранила на клочке бумаги больше десяти лет. Я ахнула, и воздух свистнул в дыре, образовавшейся между моими зубами.

Она выглядела красивее, чем я могла себе представить. Ее груди были само совершенство. Мой прежний бойфренд – даже не бойфренд, а один из поставщиков многочисленных и невнятных утренних пробуждений – однажды сказал так об актрисе, которая обнажила бюст на съемках какой-то сцены. Ее груди, поведал мне парень, поедая дешевое ванильное мороженое, – само совершенство. Я его не убила – и до сих пор горжусь своей выдержкой.

Внутри дома пованивало марихуаной. Почему в переезде на новое место есть что-то такое, от чего хочется покончить с собой? Наверное, у женщин, чьи коробки помечены ярлычками, такого желания не возникает. Женщин, имеющих мухобойки и убирающих зимнюю одежду на летнее хранение. А у меня были щипцы для завивки ресниц, принадлежавшие моей матери. У меня были старые пожелтевшие лосьоны из уже не существующих магазинов. Моим нераспакованным коробкам предстояло так и стоять нераспакованными. Полными памятных вещиц, полными запахов, в частности, острой вони нафталиновых шариков, которые моя мать клала внутрь своих сумок. В детстве я думала, что эти шарики сделаны из хрусталя.

Мое новое жилье было гигантской сауной – три этажа из чистого дерева. Дом мог бы быть красивым. В каком-то смысле он красивым и был. Но, как и многим запущенным зданиям с потенциалом, здесь нужна была рука мастера. Способность разместить определенные ковры и лампы. Не придавать значения грязи в местах, до которых все равно невозможно добраться. Элис представлялась мне одной из таких людей.

Первый этаж состоял из кухни, гостиной и единственной ванной. В гостиной печь черного цвета была наполнена вместо дров сиреневыми кристаллами. Сторона дома, выходившая на устье каньона, состояла из сплошных окон. На фотографиях, которые прислала мне риэлтор, был виден высоченный фикус и разнокалиберные опаленные жарой пальмы. Но без растений раскаленное добела солнце проявляло деспотичный характер. Оно высвечивало пыль в отверстиях розеток.

Посудомоечной машины в кухне не имелось, и шкафчики были все разномастные. Внутренность ящиков – клейкая и липкая, словно туда пролили мед и пытались стереть его просто водой. Я не смогла бы готовить в такой кухне сложные, чудесные блюда. Исходящие паром мидии или шкворчащую курицу. Это была кухня для сэндвичей с индейкой. Как-то я встречалась с парнем из Ирландии, который готовил школьные бутерброды с лежалыми помидорами и дешевым копченым мясом, лоснившимся от жира и пропитанным нитратами. Приготовив сэндвичи, мой бойфренд так и оставлял индейку на столе до самого утра, и только тогда он ее убирал.

Моя новая кухня напомнила мне этого парня. Принцип «сойдет и так». В первую ночь, когда мы занимались любовью, в квартирке бойфренда над железной дорогой было так жарко, что он обильно потел надо мной. Пот капал с волос, слипшихся в кисточки, на мои лицо и грудь.

Второй этаж предназначался для спальни. К ней надо было подниматься по винтовой лестнице. Места внутри хватило только на кровать. Еще там был маленький сосновый шкаф. Атмосфера наводила на ассоциации с Колорадо. На одну из потолочных балок было заброшено старое ковбойское седло. Я могла представить себе другую жизнь – лыжи «Россиньоль», выстроившиеся вдоль стен.

Я забралась по короткой чердачной лесенке на третий этаж, который в объявлении был назван кабинетом. Там находились самодельный стеллаж, оставшийся от прежнего съемщика, пара старых конвертов от грампластинок, в налипших песчинках и чужих волосах. Ощущение было такое, словно я вошла в парную. К этому времени из моих подмышек уже выкатывались капли и плюхали на пол.

Я села, подвернув под себя тонкий подол. Я почувствовала, как щепки занозистого пола проткнули шелк, и знала, что, стоит мне встать, платью придет конец. Я проехала в нем через всю страну, один раз постирала в Терре-Хоте, а потом еще раз, в Марфе, в раковине отеля Джона Форда. Тем утром я натянула на себя платье еще влажным, и ему пришлось сохнуть прямо на моей коже, под солнцем. Платье принадлежало моей матери. Она столько лет хранила его в безупречном – муха не сидела – состоянии.

По моей коленной чашечке шустро пробежала чешуйница, а потом кто-то заколотил в дверь. Я сбежала вниз и открыла, обнаружив за порогом двух широкоплечих мужчин в черных рубашках и джинсовых шортах. Я всегда думала: если бы мне пришлось трахнуться с одним из присутствующих, чтобы спасти свою жизнь. Если бы меня собирались стереть в порошок. Которого бы я выбрала?

Глядя на этих двоих, я не могла определить, кто из них безопаснее. Тот, с татуировкой на шее, выглядел как человек, который позволит псу сношать свою ногу, пока в один прекрасный день кто-то не увидит, и тогда ему придется застрелить пса.

Мужчины спросили меня, куда заносить вещи. Когда увидели винтовую лестницу, тот, что с татуировкой на шее, издал стон. Первые пару минут я чувствовала себя с ними то богатой старухой, то нянькой. Ни той ни другой мне быть не хотелось.

Второй мужчина, с золотой фиксой на переднем зубе, так часто переводил взгляд с моих глаз на груди, что мне даже показалось, что у него тик. Лифчика на мне не было, так что соски торчали, точно прыщи. Не знаю, откуда взялись эти мысли, но я представила себе, как меня нагибает над неглубокой кухонной раковиной и насилует тот, что с золотым зубом. По моей логике, тогда мне не было бы неудобно попросить его собрать мою мебель из «Икеи».

В процессе разгрузки я сообразила, что мужчины в моей ванной закидываются метом. Они уходили туда один за другим каждые тридцать минут, а на выходе напоминали гоблинов. Даже не знаю, что тебе рассказать про наркотики. Я глотала таблетки, я курила марихуану, и порой случались такие месяцы, когда я в одиночку нюхала кокаин по ночам. Я снюхивала его со старинного ручного зеркальца, принадлежавшего моей матери, через свернутую в трубочку пятисотдолларовую купюру от «Монополии». А потом не спала до трех-четырех часов, выбирая в интернете платья. Но в основном это были таблетки. Я чувствовала себя недостаточно сильной, чтобы идти по жизни, не имея возможности засыпать по команде. Я надеюсь, тебе таблетки принимать не придется. Я мечтаю о том, чтобы ты была гораздо сильнее меня. Однажды на каком-то острове я плавала в зеленой лагуне и сквозь чистоту и прозрачность воды видела свои конечности – как простой факт. Я наблюдала, как фиолетовые, красные и голубые рыбки двигались вокруг моего тела, и долго-долго подгребала руками, держась на плаву. А потом легла на песок и сосредоточилась на солнце, согревавшем мои колени и плечи. Такие моменты я могу пересчитать по пальцам – и двух рук вполне хватит. Моя мечта – пусть у тебя подобных событий будет много, так много, чтобы ты замечала только те, другие, когда ты соскальзываешь в собственный разум и распознаешь в этих ситуациях ловушки, коими они и являются.

В гостиной, пока мужчины затаскивали в дом крупногабаритные вещи, стеная и злясь на тяжесть моей жизни, я вытряхнула своего отца в вазу-лягушку и поставила ее на верхнюю крышку отопительного котла. А мать временно оставила в пакете рядом.

Я обошла дом в поисках всякого интересного. Но холодильник оказался не из тех, в которые так и просятся внушительные пучки салата ромэн. Он был не для кейла и не для листовой свеклы. В лучшем случае туда зашли бы упаковочки с чищеной беби-морковью. В кладовой едва хватило места для пастины и пакетов с консервированным бульоном. В детстве я дружила с девочкой, чьи родители были бедны, как нищие в девятнадцатом веке. В их кладовке стояли ящики с просроченными продуктами, которые приносили прихожанки церкви. Однажды, когда я осталась ночевать у этой подружки, ее мать вскрыла к ужину упаковку готовых макарон с сыром и обнаружила в ней молочного цвета личинок, которые ползали, шурша друг о друга. Женщина поковыряла пасту, сбрасывая личинок в раковину, и включила горячую воду, чтобы расплавить сыр. Потом моя подружка смотрела на меня через стол яркими влажными глазами. Семейство стало произносить молитву, я задрала подбородок и сделала вид, что закрыла глаза, но на самом деле смотрела на свою тарелку, следя, не появится ли там шевеление. Рука подруги в моей ладони была маленькой и теплой. После того вечера мы больше никогда вместе не играли. Наши отношения только начинались и были на такой стадии, когда это еще не ощущалось как травма. Но теперь я думаю о той девочке постоянно. Я думаю о ней каждый раз, когда открываю коробку с пастой.

– Это куда? – спросил тот, что с татуировкой на шее. Грузчики держали двухместный диванчик «Плум» цвета бургунди, бархатное гнездышко без подлокотников, которое подарил мне Вик. Он не раз имел меня на нем. Такова была цель многих подарков.

Я хотела, чтобы грузчики отнесли диван на третий этаж, но они все взмокли. Бисерины пота поблескивали на лбах, как те личинки.

Я встряхнула жирными волосами, распустив «конский хвост», и потерла плечо.

– Вы такие силачи, но, наверное, невозможно будет занести диван на третий этаж?

– Нет ничего невозможного, – сказал тот, что с золотым зубом.

Я улыбнулась и поблагодарила его. Затрепетала ресницами. То есть на самом деле! Потом развернулась и чувственно поплыла к кухне. Я не считала, что в умении пользоваться сексом есть что-то дурное. Знаю, некоторые люди думают по-другому, но не понимаю почему. Моей наставницей была тетка Гося. Она не являлась моей тетей по крови. Гося была второй женой брата моего отца. Австрийка, сногсшибательно красивая: блонд помпадур, черные костюмы от «Дольче и Габбана», перебор с филлерами. Гося муштровала меня в искусстве сексуальных сражений. Учила, что женщины должны задействовать все свои сильные стороны, чтобы одержать победу. Тебя будут обзывать по-всякому, говорила она. Только потому, что сами себя ненавидят.

Когда грузчики проходили мимо меня с диваном, я увидела выцветшее местечко, с которого оттирала сперму Вика. Поначалу меня воротило от этого пятна, но в последнее время оно превратилось в полинялый знак отличия.

– Йоу, а вы в курсе, что там, под вами, живет Уайт-Спейс? – спросил татуированный загривок.

Я сказала, что в курсе.

– Гребаный псих, – буркнул тот, что с золотым зубом. – Что это вообще за притон? Какое-то дерьмо вроде коммуны художников?

– Понятия не имею, – пожала я плечами. Оба они вдруг показались мне уродами. Я выглянула в окно, снова пожалев, что не переехала куда-нибудь, где идет снег, где большие желтые «бобкэты» ревут во вьюжные утра. Я обожала огни фар в метели. Но я приехала в Лос-Анджелес не от нечего делать. Я и так слишком надолго засиделась в Нью-Йорке, в то время как следовало бы попытаться найти Элис. «Большое яблоко» – лживый город, вот что я тебе скажу. Всякий мегаполис обманывает по-своему, но Нью-Йорк побил все рекорды по вранью. Я не рассчитываю, что ты ко мне прислушаешься. Каждый узнает это в собственный час и на собственной шкуре.

Грузчики заметили, что я перестала играть роль. Ух, как они этого не любят. Я всегда боялась разозлить мужчину. Не быть податливой женщиной. Я всегда боялась быть убитой. Чтобы задобрить собственное чувство вины из-за того, что я не продолжила флирт с грузчиками сексом, я дала каждому из них по пятьдесят долларов чаевых. Интересно, этим ребятам приходилось покупать свой метамфетамин или они готовили его в заржавленном трейлере? Я представила себе, как грузчики едят устричные крекеры за стойками угрюмых продуктовых магазинов в Долине.

Бывали в жизни времена, когда я сотню баксов ни в грош не ставила. Но сейчас, когда эти полтинники покинули мою ладонь, лоб вспыхнул жаром. Я ощутила привычный страх. В один из месяцев я каждый вечер ездила на автозаправку и в лотерейном автомате покупала билетики, с которых надо было соскребать защитный слой. Я соскребала его под антимоскитной лампой рядом с насосом для шин. Десятицентовиком, потому что у него были рисочки на ребре. Однажды весенним вечером я выиграла пятьдесят долларов, и меня охватила такая эйфория, что я могла бы баллотироваться в президенты.

Я подумывала о том, чтобы не давать грузчикам чаевые, сказав, что у меня нет при себе наличных, что я пришлю деньги почтой. Размышляла – с неким извращенным облегчением – что, если в ближайшее время все будет складываться совсем ужасно, если я не сумею найти работу, то смогу делать минеты на диване цвета бургунди. Я усажу на него разносчика пиццы и доставщика газовых баллонов, раздвину их гигантские колени и позволю нажимать на мою голову, как на сливную кнопку унитаза.

Я знала, где искать Элис, но не следует лезть к незнакомке, пока не поймешь ее мир. Никому не позволяй иметь над тобой преимущество.

Я подъехала к заведению под названием «Фрогги», выстроенному на самом крутом повороте бульвара Топанга-Каньон. Кэти говорила мне, что именно туда ходят все местные. Это был бар, музыкальная площадка и рыбный магазинчик – все в одном. Декорирован он был как мексиканский ресторан под водой. Там подавали устриц на половинках раковин, паровых моллюсков в сетках, тако с карнитас, тилапию в кокосовой корочке. Я села рядом со сценой, на которой по выходным играла живая музыка. Заказала кесадилью с креветками, просто чтобы передо мой стояла тарелка с едой. И «кровавую Мэри». Это был единственный напиток крепче вина, который мне нравился. Наверное, из-за того, как густота томата сглаживала водку, а возможно, дело в том, что такой коктейль заказывал мой отец. Я обычно съедала сельдерей из его бокала и оливки, фаршированные перцем.

За одним из ближайших столиков сидела пожилая пара со своим тридцатилетним-с-чем-то сыном, который выглядел как больной церебральным параличом. Его волосы были подстрижены коротко, по-военному, и когда мужчина встал, конечности у него болтались, как у марионетки. Отец помог сыну дойти до туалета. Мать, бледная и красивая женщина лет пятидесяти с чем-то, со стеклянными глазами, сидела за столом, пока ее мужчины отсутствовали, и выжимала лимон в кока-колу. «Вот человек, – подумалось мне, который, возможно, меня поймет».

Я смотрела, как немолодая официантка говорит бартендеру:

– Тебе придется взять на себя мои столики. Мне нужно в подсобку. На какое-то время. Кажется, я что-то не то съела.

Официантка бегом бросилась в кухню, ее седой конский хвост мотался из стороны в сторону за спиной. Теперь, глядя в том направлении, я заметила очередного «не того парня», сидевшего у стойки, с грязно-пепельными волосами и светлыми глазами оттенка голубой гортензии. Молодой человек посмотрел на меня в ответ, улыбнулся, потом вдруг расплылся в улыбке еще шире и двинулся в мою сторону.

– Привет, – сказал он. – Я видел, как ты шла к своей машине, там, у дома. Я бы зашел к тебе, но был…

Предложение незнакомец не закончил. Это был один из самых сексапильных мужчин, каких я только видела живьем. Ему даже не нужно было ничего делать – разве что не оказаться жестоким.

– Прошу прощения. Я Ривер. Живу в юрте. А ты, должно быть, Джоан.

– Должно быть, – отозвалась я, мысленно закусив губу.

– Не против, если я присяду?

Молодому человеку было двадцать два, как сказала мне Кэти, которая к тому же назвала его «усладой для глаз». У Ривера были розовые щеки и полная нижняя губа, и я подумала, что усвоила урок. Парень принес с собой свою кружку пива. Манеры Ривера были мягкими, но отличались безразличием – тем душераздирающим безразличием, что так свойственно молодым.

Я сказала, что не против, хотя он начал усаживаться, не дожидаясь ответа. Зазвучали «Лондонские оборотни»[6]. За головой Ривера на стене висел гигантский серебряно-голубой марлин. Молодой человек спросил, что привело меня в Калифорнию, и я сказала: актерская карьера. Это я говорила каждому, когда хотела, чтобы меня оставили в покое. Логика такая: попытки стать актрисой в сорок без малого годков – стыд-позор вполне достаточный, чтобы не приставали с дальнейшими расспросами.

Риверу нравились японские народные сказки. Он продавал солнечные панели знаменитостям в Каньоне. Компания, где работал молодой человек, принадлежала двум братьям из Санта-Моники, и они обещали ему долю в деле. Ривер водил служебный грузовик по будням, а по выходным у него был велосипед. Если парень встречался с друзьями, то они за ним заезжали. Ребята добирались до Каньона из Западного Голливуда, из центра Лос-Анджелеса или из Калвера и направлялись в Бангалоу, где пили виски у воды. На прошлой неделе Ривер продал целую партию панелей Лизе Боне. Волосы актрисы представляли собой сплошь мелкие косички, а одета она была в одежду из шелка-сырца. Вокруг Лизы мельтешили детишки, чуть ли не сотня, и они держат коз, и дети пьют козье молоко. Ривер его пробовал и решил, что у того травяной привкус.

– Как же ты добираешься домой по ночам из голливудских баров? – спросила я. Кэти говорила мне, что нет таких такси, которые ходили бы из Голливуда до самого Каньона. Или если и были, то драли за это сотни баксов.

– А я обычно и не возвращаюсь, – сказал Ривер. И, конечно, я поняла, что это значило.

Мой новый знакомый был родом из Небраски. Он рассказывал о том, как ходил охотиться на оленей с отцом и продавал мясо местным поставщикам.

– Там, в наших местах, – говорил Ривер, – оленину можно купить на заправочных станциях. Платишь прямо у колонки, и кто-нибудь выйдет к тебе со здоровенным пакетом мяса.

Я представила себе окровавленный пакет и снег, который валит на заправочной станции на сельской дороге. Ривер облокотился на спинку своего барного стула и поставил одну ногу на нижнее кольцо моего. На молодом человеке были очень светлые джинсы, которые не показались мне стильными. Каждый раз, как подумаешь, что повидала уже все разновидности мужчин, встречаешь какую-нибудь новую.

Снова зазвучали «Лондонские оборотни». Должно быть, в системе что-то заело.

– Хорошо, что мне нравится эта песня, – вздохнула я.

Ривер рассмеялся, и по тону его смеха было ясно, что парень ее никогда не слышал. Иногда я мечтала выйти замуж за Уоррена Зевона, трескать с ним наркотики под деревом джошуа и есть карри из картонок в жирных пятнах под дождями Шордича[7].

– Ты уже познакомилась с Ленни? – спросил Ривер.

– Нет.

– Он тот еще чудак. Пару месяцев назад потерял жену. И до сих пор пипец как из-за этого переживает.

– А как ты думаешь, сколько людям следует скорбеть?

– Мой отец умер полтора года назад. Вот поэтому я сюда и перебрался.

– Мне жаль.

– У отца случился сердечный приступ, когда он кидал лопатой снег. Я приехал домой и нашел папу на подъездной дорожке. В некоторых местах было видно асфальт. Отец почти закончил.

Я жалостливо покачала головой. Искренне. Я очень сопереживала Риверу, но я всегда была более чувствительной, чем следовало бы, когда речь шла о смерти. Подошел бартендер и забрал нашу грязную посуду. Я как раз собиралась попросить повторить, когда Ривер сказал, что ему пора. Чтобы проехать на велосипеде эти две опасные мили вверх, требуется выносливость.

– Могу тебя подвезти, если хочешь.

Парень немного подумал и ответил, что это было бы здорово. В третий раз грянули «Лондонские оборотни». Я сказала Риверу, что, надеюсь, эта песня будет звучать вечно, и тут же осознала, насколько по-дурацки при этом выгляжу.

– Значит, никто не рассказывал тебе, из чего здесь складывается счет за коммунальные услуги, – заметил мой спутник.

Я ответила, что нет. Слово «счет» наполнило меня страхом. Я была в долгах, как в шелках, по всем своим многочисленным кредиткам. Я продала некоторые вещи из тех, что покупал мне Вик, и оплатила переезд через всю страну, грузчиков, два месяца аренды.

– Работает это так: ты, Кевин и Леонард пользуетесь одними и теми же источниками газа, воды и так далее. Я к ним не подключен, так что каждый месяц снимаю показания собственного счетчика. Мое общее потребление киловатт-часов где-то чуть выше двух тысяч ста. Последние показания были две тысячи восемьдесят пять. Итак, за последние двадцать четыре дня я использовал девяносто семь. Общая производительность моих солнечных батарей составляет девятьсот восемьдесят семь. Это означает, что я произвел сто тридцать семь киловатт-часов за последние двадцать четыре дня, и это напрямую вычитается из группового счета. Так что я ответствен за минус сорок киловатт-часов. Я должен ноль долларов, и десять долларов было вычтено из счетов. Понятно?

Я могла только смотреть на Ривера.

– Я экономлю вам денежки, ребята. Я произвожу энергию.

– А мы, остальные, сосем ее, как телята.

Парень рассмеялся.

– Хорошо, что нам нравится эта песня, – сказал он.

Я оставила на столике две двадцатки и вышла вслед за Ривером в теплую, ароматную ночь. У гардероба мы встали за мужчиной лет шестидесяти и женщиной лет двадцати. На женщине было розовое платье-чулок и дешевые туфли. Ладонь мужчины лежала на ее ягодицах. Подушечками пальцев он описывал концентрические круги. Гардеробщику чаевых не дал.

Ривер перевел взгляд с них на меня и улыбнулся. Мало найдется афродизиаков более сильных, чем вид другой парочки.

В машине колени Ривера касались моих. А его рука дотронулась до моей, когда я заезжала на парковку. Что-то в юношеском духе этого парня заставляло меня думать о прекрасном времени до того, как случается что-то ужасное.

– В Каньоне полно потрясающих местечек. Отличные маршруты для пеших прогулок. Я подумываю о том, чтобы завести собаку. Но койоты…

– И змеи? – поддержала я.

Велосипед Ривера болтался сзади в машине. Я ехала медленно, потому что багажник был открыт. Первое, что сделал Ривер, – это опустил стекло до упора и выставил в окно локоть.

– Змеи не так страшны, как койоты. Слушай, будь поосторожнее с Леонардом. В смысле он отличный мужик. Но очень уж эмоционально зависимый.

– Ладно, – сказала я, размышляя о том, как молодые боятся эмоциональной зависимости. Я сосредоточивалась на поворотах, которые меня пугали. Казалось, что машина боком задевает поверхность скал. На мне по-прежнему было то же самое белое платье, но я добавила небольшие штрихи: нанесла на шею и запястья лаймовое масло, а на руку надела мамин тонкий золотой браслет.

Ривер рассказал мне, что отец Леонарда мечтал о чем-то вроде коммуны – в те времена. Банкир маккартистской эпохи. Видела ли я японскую купальню позади жилища Леонарда? Одно время через этот дом струился ровный ручеек загорелых леди, порнозвезд, почитателей Сатаны и вообще всяких любительниц повеселиться. Их большие прыгучие груди плавали по черной поверхности бассейна.

Ривер рассказывал о запуске ракет в Северной Корее. Он говорил об этом так, как молодые мужчины говорят об угрозах, с политической страстью и без всякого страха перед радиоактивной смертью. Ривер был бессмертным, метка бессмертных была мне знакома. Они ели горошек с васаби и вытирались одним и тем же нестираным полотенцем неделями.

– Я практикую стоицизм, – сказал мой спутник.

На подъездной дорожке мы на пару минут задержались в машине. Он говорил о Роттердаме. Мне пришло в голову, что было бы славно заняться сексом, в основном потому, что я думала о том, что Ривер потерял отца, и от этого казался мне милым. Проблема в том, что очень трудно найти человека, который способен прочувствовать твою потерю вместе с тобой. Те же люди, рыдающие в кинотеатрах, и глазом не моргнут, если ты расскажешь им о своей трагедии. Они скажут: соболезную твоей утрате. Словно ты проиграла тысячу долларов на скачках. Словно это можно возместить. Мелочь в масштабах вселенной.

Лицо Элис в том журнале подтвердило все, чего я всегда боялась. Она была красивее. В дороге, остановившись передохнуть в Аламогордо, я услышала, как четырехлетняя девочка говорила своей матери, что мама ее подружки «красивше». Мать девочки улыбнулась и сказала: да, мама Ванны действительно хорошенькая. Нет, возразила девочка, она красивая.

После того как убрался мой жестокий мелочный арендодатель, я оделась. Нанесла одинаковый розовый бальзам на щеки и губы. Я старалась выглядеть привлекательно, но знала еще до личной встречи с Элис, что она была – и всегда будет – красивше.

Мысль о том, чтобы столкнуться с этой женщиной лицом к лицу, была почти невыносима. Мне хотелось откладывать и откладывать встречу – бесконечно. Но я не могла. К тому моменту решение уже стало необратимым. Встреча с Элис должна была стать ключом не к моему выживанию, а к твоему. Иногда ты – всего лишь дымчатое привидение, как марево, которое поднимается от щебеночного покрытия перед машиной. Я не провела еще и двух дней в Каньоне, а ты уже начала свое существование. Я не могла разглядеть твою форму, но чувствовала, что ты ускользаешь от меня. Я ощущала, что кто-то – что-то – оттаскивает меня от тебя. Тянет меня в белую комнату, в то время как я ору, требуя тебя. Верните ее мне!

Я сожгла бы весь мир, только бы получить тебя обратно. Но что, если бы не смогла?

Лос-Анджелес оказался и более примечательным, и менее красивым, чем я ожидала. «Кайенны», узкие улочки, костлявые женщины и атмосфера снобской таинственности. Величественные особняки Беверли-Хиллз при ближайшем рассмотрении выглядели отвратно: с них слезала краска, и все казалось пустым, словно внутри в эту самую минуту умирали некогда знаменитые актеры.

Каньон был другим. Оранжевым и скалистым, и его зелень: крестовник, амброзия и лебеда – была не плюшевой, а сухой, бурой или обожженно-желтой. Между камнями пробивались осока и бакхарис иволистный. На виденных мною фотографиях были крупноплановые изображения кастиллеи, вырвиглазная желтизна примулы вечерней и ковры калифорнийского мака – словно нарисованная фломастерами страна Оз. Но теперь я созерцала Каньон таким, каким он являлся. Золотистый тысячелистник, кишевший змеями.

Парой недель раньше Каньон был бы прекрасен. Мне всегда грело душу знание, что, пока я способна наскрести денег на бензин, могу и перемещаться на машине. Я могла посетить Гранд-Каньон. Я могла переночевать в туннеле Арго и встать рано утром, до того как по нему пойдут туристические группы. Но я не могла уехать из Лос-Анджелеса. Это был последний пункт назначения, и я это знала. И вот теперь я оказалась в самой странной его части. Мне было необходимо найти дом в считаных минутах от работы Элис. В детстве я хотела получить теннисную юбочку и теннисные кроссовки еще до того, как первый раз ударила по мячу. Став взрослой, я ничуть не изменилась. Мне надо было чувствовать, что дом принадлежит мне, прежде чем я могла воспользоваться туалетом.

В каньоне Топанга не было ядра, не было центрального поселка. Только кучки торговых точек, отделенные друг от друга не менее чем милей пути.

Старый магазин инструментов казался пришельцем из иного мира. Он не являлся калифорнийской жемчужиной, но не был и пережитком пятидесятых. Внутри пахло мелом. Я любила запах таких магазинов почти так же сильно, как любила запах хлорки.

Я остановилась у секонд-хенда, битком набитого балетными пачками, и платьишками в блестках, и брюками палаццо из полиэстера, и винтажными поздравительными карточками, и почтовыми открытками, некогда дорогими чьему-то сердцу.

Не так давно все писали от руки. Мой отец писал от руки. Я когда-то думала, что у него самый красивый почерк в мире. Но такой был у всех людей папиной эпохи.

Я ездила туда-сюда по улицам, где невозможно ничего увидеть за поворотом. Казалось, люди здесь водили машины вслепую, интуитивно. Время от времени попадался какой-нибудь впечатляющий дом, отделанный испанскими изразцами, пасущиеся лошади. Там были арт-инсталляции и пацифики, выложенные из колпаков для колес. Там были бамбуковые изгороди и небо без единого облачка. Проголодавшись, я остановилась у ресторанчика под названием «Ла Чоса», рядом с химчисткой. Я была все в том же белом платье. От него разило пóтом, но пока я не столкнулась ни с кем, кто бы это заметил.

Мексиканка за раздачей ждала с широкой оловянной ложкой в руке. На куске картона были написаны инструкции к заказу. Выбери ОДНО: адобо из курицы[9], стейк, овощи-гриль.

Я хотела половину порции курицы и половину порции овощей-гриль. Риса я никакого не хотела.

– Вы выбирать только одно, – сказала женщина.

– Можно мне по половине от курицы и овощей, а чек пробить на курицу, которая стоит дороже?

– Нет, вы выбирать одно.

На голове у женщины была сетка для волос.

– Но я хочу по половине от каждого блюда, и вы – магазин – на этом только выгадаете. Потому что курица стоит дороже, а я возьму ее меньше. Понимаете?

Женщина покачала головой.

– Почему? – спросила я. – Можете объяснить мне почему?

Женщина положила ложку и отерла полиэтиленовые перчатки о фартук, весь в пятнах от желтых и бурых соусов. Снова взяла ложку и стала ожесточенно скрести ею в судке с рисом.

– Я не хочу рис, – сказала я.

Тогда женщина ушла в кухню. Я так и осталась голодной.

Вернувшись в машину, я тронулась с места, слушая Марианну Фейтфул и Джони Митчелл. Я составлю для тебя список всех песен, которые что-то для меня значили.

Я припарковалась у кафе здорового питания рядом с ее студией, которая, как оказалось, пользовалась мировой славой. «Силовая йога Рода Рейлза». Род Рейлз был одной из дутых звезд сообщества любителей йоги. С голым торсом, с длинными волосами, с кривоватой, как косточка от стейка портерхаус, эрекцией – это я узнала потом. На одной фотографии держит на руках отощавшего ребенка в Непале, на другой обнимает за костистые плечи пожилую актрису. Рейлз преподавал дважды в месяц, но в основном путешествовал во всякие горные святые земли и продавал франшизы. Большую часть занятий вели девушки вроде Элис. «Горячие девчонки», которые в жизни не выкурили ни одной сигареты.

Я пошла к двери. Ноги дрожали, и я чувствовала себя никем. Мало того, я даже не придумала, что буду говорить.

На двери висело расписание. Я поискала фамилию Элис. Был вторник. Ближайшим днем ее занятий оказалась пятница. Я почувствовала такое облегчение, что все внутри меня немедленно успокоилось. Я вернусь сюда в пятницу, сказала я себе. Но мне вовсе не нужно было туда возвращаться. Я могла найти славного торговца подержанными машинами, позволить ему купить нам разноуровневый домик в Болдуин-Парке[10] и отказаться трахаться в любой позиции, кроме как раком.

Другим делом, которое мне всегда хотелось отложить на потом, был поиск работы. После того как кончились деньги, оставшиеся от продажи родительского дома, я где только не работала. Часто вообще нигде. Продавала что-нибудь из того, что дарил мне очередной мужчина, и на эти деньги можно было продержаться несколько месяцев.

Свернув к соседнему зданию, я прошла сквозь занавеску из бус, заменявшую дверь в кафе здорового питания. Внутри жужжали жирные мухи. В кафе продавали комбучу, веревочные корзинки, сборники стихов местных авторов, шоколадные батончики с орегонской перечной мятой. Ярко-розовым блеском сияла кофемашина La Marzocco. Молодая девушка в ковбойской шляпе и с двумя длинными косами стояла за стойкой. На незаламинированном бейджике, приколотом к груди, значилось имя – Наталия. Она была достаточно юна, чтобы быть моей дочерью, если бы я забеременела лет в семнадцать.

– Можно мне фриттату? – спросила я.

– Шпинат или кейл?

– Шпинат.

– Она подается с кукурузными котлетками.

– Мне они не нужны.

– Я могу завернуть их вам с собой.

– А вы хотите забрать их с собой? – спросила я.

Я заказала американо, чтобы посмотреть, как продавщица включает эту ярко-розовую кофемашину. Девушка была красива той простой, бесспорной красотой, какой у меня никогда не было. Я была сексуально привлекательной. Иногда другие женщины этого не видели.

– Можно мне еще бланк заявления о приеме на работу?

– Прошу прощения?

Я постучала запыленным ногтем по табличке «Требуется помощник». Продавщица перегнулась через стойку, выворачивая шею, чтобы рассмотреть надпись. Груди у девушки были большие и от этого движения сплюснулись вместе. На ее шее на кожаном шнурке висел Будда из розового кварца.

– Ой, и вправду…

– Так как, не нужен помощник?

– Нужен. На самом-то деле я уезжаю в колледж.

– Отлично.

– Сколько бланков вам дать?

– Только один.

– Вам фриттату с собой или будете здесь?

– Здесь.

Я вышла с бланком и кофе на частично крытое патио с яркими креслами-бабочками, старыми подставками от швейных машинок и круглыми деревянными столиками, на каждом из которых стояла бутылка соуса чолула. У меня возникло ужасное предчувствие. Они случались у меня всю жизнь, а мне почти никто не верил, потому что я всегда рассказываю об этом постфактум. Я не настолько доверяю себе, чтобы говорить что-то в тот момент, когда у меня появляется предчувствие. Так что в этот раз, как и во все остальные, я постаралась по мере сил успокоить свой разум. Сосредоточилась на лежавшем передо мной листке бумаги. Я не заполняла такого рода заявлений с тех пор, как была подростком. В нем были вопросы: могу ли я работать по выходным, в праздники, сколько часов хочу брать в неделю. Какие предметы я изучала в школе. Да, да, много, писала я, и историю искусств.

До Вика я некоторое время пинала мужчин по яйцам туфлями на шпильках. Один из любовников подарил мне картину, которую я продала за 25 тысяч долларов. Другой – винтажную серебристую репродукцию «Вдовы в спальне» Дианы Арбус. Я дорожила этой фотографией. Иногда мне казалось, что она – лучшее, что во мне есть.

Вдруг на дороге раздался страшный шум. Должна тебе сказать, что вокруг меня всегда случаются ужасные вещи. Я с десяти лет была меченой. Люди не желают знать, что множество скверных событий могут происходить с одним человеком или вокруг одного человека. Случается какая-нибудь гадость, и коллеги толпятся вокруг твоего рабочего места, раздражающе похлопывая тебя по плечу. Случается еще какая-нибудь гадость – и ты больше не тот человек, на котором они будут испытывать свое безмерное великодушие. Ты – смятая сигаретная пачка на хайвее.

Та девушка, Наталия, вышла из кафе с моей фриттатой в тарелке. «Шеви-Тахо» лоб в лоб въехал в желтый «жук». «Жук», такой похожий на человечка, сплющился, его физиономия была всмятку. Раздавался визг тормозов других машин, прогудел одиночный клаксон, но в остальном снежное спокойствие воцарилось над Каньоном. Я смотрела на девушку, а девушка смотрела на меня.

Водителю потребовалось немало времени, чтобы выбраться из «Тахо», и когда ему это удалось, он оказался весь покрыт морозной пылью. Мужчина заковылял к «жуку». Это была модель семидесятых, с ручкой на капоте и фарами, похожими на глазки божьей коровки. Из машины валил темноватый серый дым.

Казалось, водитель «Тахо» шел несколько часов, но все равно не успел дойти до другого авто раньше, чем приехала «скорая». Пожалуй, она приехала быстрее, чем это вообще возможно для «скорой». Водитель «жука», женщина, напоминала сожженный тост. Ее уложили на носилки. «Скорую» оставили для другого пассажира. Я как раз повернула голову, когда широкоплечие мужчины вынимали из машины креслице для новорожденного. Я увидела малыша, который не плакал. Я ощутила вкус металла и слез его отца в это утро.

У девушки рядом со мной приоткрылся рот, но и только: она не прикрыла глаза ладонью, не издала ни звука. Наверное, еще никогда не видела смерти. Так и стояла с этой белой тарелкой. Наталию учили выкладывать на краешек дольку помидора. Мне хотелось ткнуть ее носом в потек крови. Но я не могла. Пришлось позволить этой девушке вечером прийти домой, сесть на родительский диван и рассказать бойфренду, что сегодня на ее глазах мать с новорожденным погибли на дороге. А бойфренд спросит, какие машины участвовали в столкновении.

Вернувшись к себе, я обнаружила, что мой арендодатель сидит за столом рядом с дверью моего дома. Перед ним стоял кувшин и два хрустальных бокала.

– Джоан, – обратился ко мне Леонард. – Этот стол – наш общий. Я передвинул его ближе к вашей двери, где есть тень, но, если вы не хотите, чтобы он здесь стоял, могу убрать его обратно. Если вам не нравится компания.

Было жарко и безветренно. Я не оплакала автокатастрофу и теперь думала, что, если приду домой одна, у меня будет срыв. Я приму таблетку и сяду на одну из своих коробок. Мне казалось, что я могла как-то это остановить. Я знала как данность, что могла бы спасти своих отца и мать. Я предпочитала думать, что мне было позволено пережить собственный кошмар ради того, чтобы, вероятно, когда-нибудь я оказалась способна предотвратить страдания какого-то другого человека. Но младенец погиб. Мать погибла. Я наблюдала. Заканчивала заполнять заявление о приеме на работу.

– Как прошло ваше прослушивание? – спросил Леонард. Наполнил для меня бокал. Мечтательно сказал: – Лимонад Ленор.

– Мое прослушивание, – тихо сказала я. – Вероятно, я его не прошла.

– Вы довольно возрастная. Ничего, если я спрошу, сколько вам?

– Лет на тридцать меньше, чем вам, – ответила я, и Леонард улыбнулся. Чем старше мужчина, тем мне с ним проще. Я знала: когда я однажды встречусь с Богом, все пройдет как по маслу.

В лимонаде отчетливо чувствовалась водка. На поверхности плавали ошметки мяты. Я подумала о радио в машине, о том, что слушали в дороге мать и ребенок. Как мне представилось, это были «Питер, Пол и Мэри», и песня теперь будет жить в воздухе над дорогой вечно. Звуки не умирают.

Хозяин дома попросил меня звать его Ленни и спросил о том, что хотят знать все. Откуда ты родом, чем зарабатываешь на жизнь, почему одинока. Я выдала ему список случайных занятий. Нянька, флорист. И еще тот период, когда я делала макияж мертвецам.

Земля под нашими ногами зарокотала, и я вскинула глаза к небу. Землетрясение было одной из моих самых ярких фантазий. Но оказалось, что это всего лишь проснулся Кевин и повернул серебряную ручку громкости на огромной колонке.

Колено Леонарда начало мелко подрагивать. У него было лицо актера из старых фильмов, этакого Пола Ньюмана. Это было интересное лицо, и теперешний Ленни понравился мне больше, чем утренний – со своей тогдашней тросточкой и металлическим дыханием. Он выглядел свежо. На нем была белая толстовка и серые брюки. Стариковские кроссовки куда-то подевались. Их место заняла пара хороших лоферов. И все равно щиколотки этого мужчины выглядели так, словно их выкопали из земли.

– Вы еще не разобрали вещи после переезда?

Там были коробки, которые я не стала бы распаковывать никогда. Шесть больших коробок. В них лежали вещи типа гостиничных квадратных пакетиков с шапочками для душа, которые сохранила моя мать. И рыхлая черная коса, оставшаяся со времени, когда она впервые обрезала волосы.

– Да, – сказала я. – А вы живете в том деревенском сортире?

Леонард улыбнулся и кивнул мне, типа «знаю я таких женщин, как ты».

– Это не деревенский сортир. Просто крохотный домик. Мне не нужно много места. Я раньше жил здесь, где теперь живете вы.

– Почему переехали?

– Мне не нужно столько места, – повторил он.

Я видела, что зашла слишком далеко. И пожалела, что мне не все равно.

– Вы всегда хотели быть актрисой?

– Нет. Я не хотела конкурировать со всеми остальными красивыми девушками, когда была молода. Поэтому стала ждать. Решила, что в этом возрасте буду интереснее. Я ждала своего часа.

– Кэти сказала мне, что вы проделали весь путь сюда в одиночку.

– Я была за рулем.

– Она была за рулем, – повторил Леонард, поглаживая оправу очков. И посмотрел на меня. Знакомым таким взглядом.

Я допила свой лимонад и встала. Ленни положил два пальца на мое запястье и налил мне еще со словами:

– Птичке на одном крыле не летать, друг мой. Хлопать одним крылышком можно, но не летать на нем.

Я снова села. Аура у Ленни была властная. Когда-то он был главным во всем: в семейных деньгах, наследстве, нефтяных фьючерсах, для жены, для любовницы – а такие старики, как Леонард, никогда не перестают применять свою предполагаемую власть. Порой, когда он вел себя галантно, то напоминал мне моего отца, но отца напоминали мне и все остальные мужчины. Долгое время я выводила слово «папочка» на запотевших дверцах душевых кабин. Это когда я жила в местах, где были стеклянные дверцы. В квартире в Джерси-Сити я писала его в стольких разных местах, что, когда солнце пробивалось сквозь затуманенное окно, буквы разбегались во все стороны, точно кроссворд.

– Моя жена умерла, – сказал Леонард, – чуть больше года назад.

– Сочувствую.

Он кивнул. Кажется, был уверен, что мне следует ощущать эту боль наравне с ним.

– Ее звали Ленор. Ленни и Ленор. Хотите знать, как мы познакомились?

– Разумеется, – сказала я. И ведь действительно хотела. Все всегда хотели знать, как знакомятся остальные. Казалось, ключ к жизни обретается по весне на углах улиц, где мужчина поднимает женский шарфик с тротуара.

– Это случилось на «Любовной связи». Такая телепрограмма.

– Ого!

– Снимали первый сезон эфира. На Ленор был пурпурный костюм с юбкой и маленькие белые туфельки на каблучке-рюмочке.

– Она была красива?

– Не просто красива. Более чем. Чак Вулери спросил, есть ли у Ленор какие-нибудь фетиши. Она сказала: да, два. Первый – то, что рубашки и носки должны сочетаться по цвету. Ленор не нравилось, когда на мужчине была белая рубашка и черные носки. Она считала это небрежностью. Тогда Чак Вулери опустил взгляд – и на нем были черные носки и белая рубашка! Ленор рассмеялась. Не думаю, что хоть один человек на свете еще будет смеяться так же волшебно. Крутое заявление, сказал Чак, из уст человека, который носит одежду с узором из ромбов. На этот раз она не рассмеялась. Ленор умела держать мужчину в напряжении. Это редкий талант. Я ревновал к Чаку с самого начала. Я всегда опасался – поначалу, что Ленор полюбит кого-то получше меня.

– А какой у нее был второй фетиш?

– Вторым фетишем были ковбойские сапоги. Ленор говорила, что они ей не нравятся. Вызывают отвращение. Напоминают о гадостных сигарах, о колбасе Джимми Дина.

– Похоже, – заметила я, – ваша жена не понимала смысла слова «фетиш».

Ленни моргнул.

– Ленор была молода. Ей и двадцати четырех не было. Мне тогда было под сорок, наверное, столько, сколько сейчас вам.

– Вы переспали с ней на том свидании?

Вот что меня всегда интересовало в «Любовной связи».

– В те времена люди делали ровно то же самое, что и сейчас.

– Значит, вы трахнулись сразу.

Кевин, только что после душа и во всем черном, вышел наружу в самый пик дневной жары. Поздоровался с нами обоими по пути к машине. Я почувствовала себя шлюхой.

В ту пятницу, когда работала Элис, я нарядилась в штаны из лайкры и маечку на бретельках. Нанесла тушь и уложила волосы, зачесав назад. Подъехала к студии. Я потела так, что теплые ручейки струились по моим предплечьям.

Никаких признаков катастрофы не было. Ее стерли из Каньона. Воздух по такому раннему времени был прохладным, и солнце выглядело величественно, как в голливудском вестерне. В Нью-Йорке солнце с дробину. Мы оправляемся от смерти так, будто она случилась всего лишь в кино.

Глядя в зеркало заднего вида, я собрала жир со щек и носа напудренной, пахнущей розой промокашкой. Уставилась на свое лицо и смотрела, ненавидя его, так долго, что мне стало стыдно, словно другие люди наблюдали за тем, как я себя ненавижу, и осуждали меня за это. Потом вышла и неторопливо двинулась к двери – совсем другой человек, нежели тот, которым я была в машине. Когда я распахнула дверь, дилинькнул латунный колокольчик. Как и все остальное в Лос-Анджелесе, студия оказалась не такой, как я думала. Я ожидала увидеть белые глянцевые стены и орхидеи цвета заката. Вместо них там были пыльные сансевиерии и маммиллярии в терракотовых горшках. Со стен отшелушивалась зеленая краска, а пахло внутри так, как пахнет в летнем лагере. Стоя в очереди на оплату, я смотрела, как выходили потные худые женщины с полотенцами на шеях и скатанными ковриками на шнурках через плечо. И думала о том, как мужчины говорят о дамах, утративших красоту. Я знала, чтó они имеют в виду, потому что это происходило со мной. Было потускнение блеска в глазах и общее иссушение, как у старого апельсина. Но я полагала, что это не столько физические изменения, сколько побочный продукт того, как женщины видят, что их мужья с ума сходят по молоденькой няньке, словно она решила нерешаемое уравнение или договорилась о мире во всем мире, а не просто заплела их дочке косички так, что та не заплакала.

Я заплатила за одно занятие, отдав из комка наличных 26 долларов, каждый из которых ощущался как последний вздох. Указала свой возраст, и эти цифры взглянули на меня в упор. Сквозь стеклянную дверь я увидела Элис. Поначалу я разглядела только ее затылок и была сражена наповал. Иногда для этого достаточно чьего-то затылка. Даже не нужно гадать, столь же потрясающ этот человек с лица или нет. Когда Элис повернулась, я ахнула. У нее была такая внешность, которая встречается очень редко, даже в местах, где полным-полно красоток. Элис была настолько безоговорочно безупречна, что мне захотелось ее ударить.

Моя тетка Гося была той, кто рассказал мне об этой женщине или, во всяком случае, подсунул мне информацию о ней. Когда тетка с моей матерью сблизились, я испытала только отвращение. Гося была незваной пришелицей, второй женой, и я ревновала. Очевидно, они часто разговаривали по телефону, по три раза в неделю, а то и больше, в то время, когда я была в школе. Я не могла поверить, что не знала об этом. Я была плотно вплетена во все составляющие распорядка жизни моей матери – к ее все возраставшему раздражению. Я даже прокладку поменять не могу без того, чтобы ты сунула свой нос в ванную.

После того как умерли мои родители, я поселилась у Госи. Но жизнь с ней была не похожа на жизнь с опекуншей или матерью. Она была похожа на жизнь со случайной подругой. Мы вместе ходили по магазинам одежды, Гося говорила мне, что я сексапильна – даже в мои десять лет, и показала мне, как этим пользоваться. Она позволила мне расти в одиночестве. Я ходила в школу и возвращалась в ее дом, и ела ее свекольный суп со смешными грибными клецками, но если мне не хотелось его есть, меня никто не заставлял. Лето я по большей части проводила в Италии с кузинами матери. Там вообще царила расхлябанность, я была не обязана приходить домой, если не хотела. Но Гося дарила мне любовь всегда, когда я в ней нуждалась. Если я хотела, чтобы по мне скучали, она по мне скучала. Если нет, оставляла меня в покое. Этого я не смогу тебе дать.

Гося также вручила мне все родительские деньги, которые я должна была получить не раньше, чем мне стукнет двадцать один год. Она не считала, что меня должен кто-то контролировать: правительство или они с дядей. Я выбросила прорву денег на шмотки, обувь, на отели с телевизорами в ванных, на икру и фуа-гра, на стейк-тартар и устрицы.

После окончания школы, которая слилась для меня в одно размытое пятно из плохих оценок, дурацких челочек и сигарет, я переехала в Манхэттен. Гося не заставляла меня поступать в колледж. Моя первая квартира была на Ривингтон. Кухонька представляла собой узкую полоску пластика с желтым, как сливочное масло, холодильником и проржавелой белой плитой, но я ею гордилась. Я вешала драгоценные мамины венецианские посудные полотенца на стальной прут на дверце духовки. Приходила Гося, и мы с ней шли в «Барниз», и пили чай, и ели припущенного лосося. Она давала мне по паре сотен долларов в месяц, несмотря на то что я еще не успела промотать свое наследство. Гося покупала мне дорогую обувь. Она была первой, кто это делал. «Маноло» и «Лубутен». И одну пару босоножек без задников от «Шанель» цвета розовых лепестков, которые я ношу только в великолепную погоду.

Гося рассказала мне все, что знала, но она не могла подготовить меня к реальности Элис.

У Элис был длинный, почти мужеподобный нос, но его затмевала огромность голубых глаз и полнота губ. Это была наживка. Здоровенный нос создавал ощущение, что нужно продолжать смотреть на эту женщину, чтобы определить, чтó в ее внешности такого ошеломительного. Волосы у нее были густые, длинные, цвета кока-колы. Элис была в спортивном лифчике и штанах из лайкры. Ее тело выглядело идеально, так, как рисуют в комиксах. Элис имела фигуру типа «песочные часы», и бедра ее были впечатляюще широки. Я могла себе представить, как кто-то берется за них сзади. Ей было двадцать семь.

Элис начала занятие с приветствия солнцу. В отличие от других инструкторов не стала разглагольствовать об энергии или благодарности. Она вообще почти ничего не говорила, зато когда говорила, шелест ее голоса действовал гипнотически.

Члены группы использовали небольшие утяжелители для рук и ног, пятифунтовые мешочки на липучках вокруг щиколоток. Музыка была тщательно подобранной и разнообразной: стимпанк, блюз, грайндкор, индийская газель.

Я изо всех сил старалась выглядеть в позах элегантно. Во время «вóрона» осознавала ложбинку между грудями. Наблюдала за мужчинами, проникала внутрь их голов и видела способы, которыми им хотелось бы нагнуть молодую инструкторшу. Это было эротично и отдавало бойней.

Во время позы трупа Элис поставила песню «Мороженое с белым перцем» группы Cibo Matto. Она подходила ко всем лежащим телам, присаживалась на корточки у их голов и расплющивала плоть между их плечами и грудями. Когда Элис проделала это со мной, мои глаза непроизвольно открылись, и мы посмотрели друг на друга. Я увидела отражение ее голубых глаз в своих. И едва не потеряла сознание. Вскоре после того я встала и покинула занятие до намасте.

По пути домой я приняла два миллиграмма клонопина. Этого хватило, чтобы чуть-чуть забыть о ребенке. Но мысль о нем возвращалась в ужасных образах – анимешные глазки, моргающие внутри детского гробика.

Войдя в дом, я обнаружила, что на моем диване сидит хозяин участка. Меня объял страх, а бежать было не к кому.

– Милая! – сказал Ленни, вставая. – Мне так жаль, я ужасно переживаю! Я был здесь, ходил из угла в угол и хотел покончить с собой.

– Леонард?..

– Да, моя милая. Все кончено? Ты это сделала?

– Сделала – что?

– Ты этого не сделала, и хорошо. Это замечательно, дорогая. Мы справимся. Мы переживем. Иди, присядь рядом со мной, жизнь моя. Давай-ка славно поужинаем и посмотрим смешное кино.

В одной руке у Леонарда был бокал со спиртным, а в другой книга. Уильям Карлос Уильямс «Весна и все остальное». Волосы Ленни были взъерошены. На белой рубашке с воротничком – зеленые пятна.

– Ленни, кажется, вы что-то перепутали.

– Да, и тебя я перепутал. Я ужасный человек, Ленор, и я не заслуживаю нашей жизни. Иди ко мне поближе, тело мое. Моя женщина в голубом.

Я пару месяцев проработала в супермаркете в Юте, упаковывая в пластик куриные грудки. Моим начальником был мужчина в ковбойской шляпе и галстуке боло, который всегда держал руки в карманах. В один прекрасный день он рехнулся и выстрелил жене в шею. Разумеется, такие вещи случаются не в один день. Вероятно, у мужчины накипало месяцами, но как я могла это заметить, упаковывая курицу и подолгу не глядя на часы, чтобы потом приятно удивиться, узнав, как много времени прошло? Но когда приехала полиция и начала задавать вопросы, я вспомнила, что мой босс несколько раз называл меня Шелли: Шелли, нам нужно еще грудок в холодильник, а вчерашние надо переложить в секцию со скидкой. Я его не поправляла. В тот момент не видела в этом смысла.

– Ленни.

– Да, любовь моя?

– Леонард, – сказала я. – Я не Ленор. Думаю, у тебя эпизод.

Я сказала это спокойно. И стала наблюдать, как разум возвращался в тело Ленни. Когда реальность прокралась внутрь, с него разом слиняли все краски. Лицо обвисло, и Леонард, казалось, в одночасье постарел на десяток лет.

Мой арендодатель обвел взглядом комнату, осознавая, что это его старый дом и что он здесь больше не живет.

– О, боже!..

– Все в порядке. Почему бы вам не присесть? Я принесу стакан воды.

– Иисусе. Какой позор! Мне так стыдно.

– Не надо.

– Скорбь проделывает с человеком странные вещи.

– Могу только вообразить.

– Это ужасно. Вот сегодня она орет на тебя за то, как ты водишь машину. А на следующий день ты свободен.

Я принесла Леонарду теплой воды из-под крана в пыльном стакане.

– А помимо скорби, – проговорил он, – еще и наркотики, которые я употреблял в юности.

– Какие именно?

– ЛСД. Мескалин. Пейот. И так далее. Они заставляют меня терять разум на какой-то период. Время от времени.

Я подумала о продуктах, которые купила по пути домой, о молоке, греющемся там, на жаре. Смерть этого второго ребенка выкручивала мне внутренности. Поход по продуктовым магазинам был одним из лучших известных мне способов успокоиться. Чистые, прохладные ряды. Все ярко освещено в любое время суток.

– Если вы не возражаете, Ленни, мне нужно достать продукты из машины. Я сейчас вернусь.

– Давайте я их принесу. Позвольте мне побыть джентльменом, чтобы я не чувствовал себя позорищем.

– Нет. Останьтесь.

Было почти четыре часа, и я решила приготовить Леонарду ужин. У меня было много свежих овощей, и все они не влезли бы в холодильник.

Поначалу я всегда готовила Вику в своей квартире. Тебе не стоит этого делать. Если готовишь для мужчины и готовишь очень хорошо, как я, он решит, что ты ему принадлежишь. Истина же заключается в том, что я всегда тренировалась готовить ради человека, которого могла бы полюбить по-настоящему. Ради Бескрайнего Неба, например. С каждой хрустящей перепелкой, которую я запекала для Вика, я оттачивала свою технику для Бескрайнего Неба. Были бы длинные дубовые столы, накрытые к Благодарению в его роскошном доме в горах. Были бы повсюду раскиданные прутья и сосновые шишки, никаких скатертей и свежая минеральная вода с лаймовой кожурой.

Ленни уселся на один из моих современных барных табуретов, которые были не к месту в этой деревенской хибаре. Стал смотреть, как я измельчаю чеснок. Моя мать измельчала чеснок очень быстро, так быстро, что я всегда проверяла, все ли ее пальцы были на месте, когда она заканчивала. Я не торопилась. В отличие от матери у меня не было ребенка, ползающего под ногами, и мужа, едущего с работы домой.

Но на этот раз я измельчала чеснок небрежно. Едва не порезала палец. Мои мысли были в том телефонном разговоре. Я не думала о людях, которых оставил Вик, во всяком случае, думала недостаточно, пока не услышала голос Мэри. Когда настрадаешься столько, сколько настрадалась я, начинаешь видеть все в перспективе. Точно знаешь, как именно люди будут жить дальше, и уверена, что они снова научатся смеяться. От этого их нынешние страдания кажутся прозаичными.

– Что вы готовите?

– Обжариваю брокколи в панировочных сухарях с чесноком и красным перцем.

– Остро даже на слух.

– Вы из тех стариков, которые не переносят острое?

– А в вас есть некоторая жестокость.

Вот что я тебе скажу: мужчины обожают жестокость. Она напоминает им обо всех тех моментах, когда их отцы или матери думали, что эти парни недостаточно хороши. Жестокость к лицу женщине больше, чем идеальное платье.

– Как насчет глютена? Соли? Сердечко не шалит?

Леонард постучал по груди.

– Оно сильное, – сказал он. – То немногое, что у меня есть, еще полно сил.

Я понимала: Ленни имел в виду то, что у него между ног. Мне хотелось, чтобы этот старик узнал, что в мире не осталось ни одной женщины, которая пожелала бы с ним трахаться.

Мы откупорили бутылку вина. Чеснок подпрыгивал на сковороде. Когда я покрошила туда же толстые стебли порея, Ленни сказал: «Ценность женщины можно определить по тому, сколько продуктов она выбрасывает». Бывали такие моменты, как этот, когда мне хотелось его придушить. А потом Леонард делал мне комплимент, говорил, что мои волосы подобны ониксу, или тянулся старческой рукой, чтобы наполнить мой бокал.

Я спросила о Ленор, потому что мне было приятно слышать, как люди рассказывали о любви так, словно она была реальной. Я хочу, чтобы ты знала о Ленор, о тех женщинах, которые, как убеждают тебя мужчины, лучше, чем ты. Я хочу, чтобы ты знала обо всем, чему я, возможно, не сумею научить тебя сама.

Ленни с радостью ухватился за эту просьбу. Они были знакомы всего месяц, когда Леонард попросил Ленор выйти за него замуж, а свадьба состоялась две недели спустя. Далее старик стал рассказывать об их медовом месяце на Ангилье. Плаванье с маской и сливочно-ананасные коктейли. Друг помог им снять сьют в одном из лучших отелей. Две спальни, две гигантские ванные в мраморе. Ленор говорила, что могла бы делиться девичьими секретиками со второй ванной как минимум еще дней десять. Новобрачные занимались любовью в обеих кроватях; бедная горничная, сказал Леонард с ухмылкой, словно его возбуждало то, что приходилось перестилать сразу две грязные постели. На балконе было джакузи, каменное и круглое. Прямо под их номером пальмы и белые муслиновые зонтики обрамляли гигантский голубой бассейн. Там были ведерки с игристым вином, и бикини ярких цветов, и женщины – их было больше, чем мужчин – в солнечных очках и соломенных шляпах, читавшие толстые глянцевые журналы, и ни одного несчастного человека, насколько хватало глаз, никого такого, кто только что выписался из больницы или знал, что ему, возможно, придется туда вернуться. Ленни говорил, что смотрел на всех этих женщин в купальниках, некоторые были в трусиках-танга с обнаженными красивыми ягодицами, и ни одна из них, по его словам, даже рядом не стояла с Ленор. А чуть подальше, сразу за этой роскошью, лежало Карибское море, зеленовато-голубое и бесконечное, мягко накатывавшее на голый берег.

– У вас когда-нибудь были сомнения? – спросила я. – Вы ведь знали ее не так долго?

– Позвольте, я вам вот что скажу, – проговорил Леонард, глядя мне в глаза, как последняя сволочь. – Если мужчине требуется больше двух-трех месяцев, чтобы сделать вам предложение, то он вас не любит. И никогда не будет любить. В вашей жизни есть мужчина?

– До недавнего времени был.

– Он обеспечивал вас – с финансовой точки зрения?

Я на секунду задумалась. Вик действительно меня обеспечивал. Несколько раз давал мне повышение. Покупал мне авиабилеты, диваны и компьютеры, тонкие вина и вместительный винный холодильник, в котором следовало их хранить.

– В каком-то смысле я не нуждалась.

– Значит, этот мужчина вас обеспечивал?

Я кивнула.

– Это вы бросили его в Нью-Йорке? Или он вас бросил?

– Полагаю, в каком-то смысле мы бросили друг друга.

– Так не бывает.

Старики так уверены во всем. Леонард закидывал брокколи вилкой в рот. Я пыталась определить, есть ли у него протезы. Или коронки. Ленни был из богатой семьи. А теперь его беспокоили кондиционеры, но этим заканчивают все старики. Вернее, чем летим мы к смерти, мы к скупости бредем.

– Он покончил с собой, – сказала я.

Когда мне было десять лет, я пила граппу в Гроссето. Удрав от родителей и кузенов вниз по горе в поле, которое не имело ничего общего с фермами или лошадьми; зато там было полно стогов сена. Стоял конец сентября. Горизонт – частокол кипарисов, пара разбросанных облачков и сухое поле. Остатки древней оливковой рощицы.

Я познакомилась с мальчиком по имени Масси, это уменьшительное от Массимильяно. Макс, говорила я потом подружкам дома. Он был намного старше – четырнадцать лет. Рыжие волосы мальчишки были слишком густыми, но все остальное было сознательно подобрано Богом специально для того, чтобы в это влюбилась маленькая американка. Масси был последним, с кем я чувствовала себя достойной, кто возвел меня на пьедестал так, как Ленни возводил Ленор. Разумеется, это ощущение самоценности совпало с тем фактом, что в аду я еще не побывала.

Мы были на сельской вечеринке, которую устраивали богатые дальние родственники моей матери. Тот день длился вечно. Струнный квартет играл «Аллилуйя» на высокой хрусткой траве. В ней лежали фиги, тяжелые, как сердца.

Я видела, как этот мальчишка играл в футбол, смотрела на его сильные, загорелые ноги и умелое владение мячом. Что любит девочка в десять лет? Что будешь любить ты? Я любила сам воздух вокруг этого мальчишки. Он был смешан с крепкими сигаретами мужчин, цветочными духами женщин и лимонами на деревьях.

Я смотрела на Масси, сидя рядом с отцом. И чувствовала себя малявкой оттого, что папина ладонь лежала на моем плече, пока он разговаривал с сидевшими в кружок мужчинами, которые курили и пили; у большинства из них было заметное брюшко. Я съела столько креветочного коктейля, который передавали по кругу, что один из присутствующих отвесил мне комплимент – я совершенно уверена, сексуальный. Он сказал моему отцу: «Этой девочке нравятся дорогие вещи. Ей придется выйти замуж за мужчину с деньгами». Отец улыбнулся. «Нет, – сказал он на своем достойном итальянском, – Джоан будет сама их зарабатывать». Я потом часто думала о ней, об отцовской вере в меня. Моя мать считала, что мне нужно будет выйти замуж за человека с деньгами, может быть, она делала такой вывод на примере собственной жизни. В любом случае тот мальчик, Масси, был из богатой семьи. Я думала о том, чтобы угодить матери. А сверх этого – или из-за этого – я хотела целоваться с ним больше, чем когда-либо чего-либо хотела, если не считать любви моей матери.

Масси несколько раз бросал на меня взгляд. Юные итальянцы знают толк в переглядывании. Я выглядела старше своих десяти лет в платье, спадавшем с плеча, с длинными темными волосами и коралловой губной помадой, добытой из материнской сумочки. Я мечтала влюбиться с самого детского сада. У меня всегда были увлечения, мне нравились мальчики, начиная с Джереми Бронна с его мозолистыми большими пальцами. Четырьмя годами раньше в отделе белья универсального магазина я сняла с вешалки сапфировое тедди с тоненькими чулочными подвязками и сетчатым корсажем. Я умоляла мать купить мне его, и она, то ли восприняв просьбу как невинную, то ли проявив уникальное понимание, позволила мне заполучить эту шелковую будуарную штучку. Дома, уединившись, я натянула ее, мешковатую и яркую, на свои жеребячьи ножки и плоскую грудь.

Я наблюдала, как пьянела моя мать. Она смеялась громко, нехарактерно для себя, разговаривая с музыкантами. Бóльшую часть времени мать простояла рядом с красивой женщиной с каменным лицом, державшей сигаретный мундштук из слоновой кости. В тот день я почувствовала, как во мне вздымалась ненависть, та, что вечно таилась внутри. Мать частенько запиралась от меня в спальне по ночам, и я плакала и умоляла под дверью, упираясь подушечками пальцев в дешевую сосновую доску, а где был в это время мой отец? Тогда я не могла думать, ведь это было так давно, но мне помнилась злость, которую я ощущала, и она вернулась теперь, при виде того, как моя мать шутила с новыми знакомыми и смеялась блудливым смехом. С костяным ожерельем на шее. Ах! Костяное ожерелье моей матери.

И потому, когда этот мальчик, когда Массимильяно подошел ко мне со своими густыми рыжими волосами, и своей уверенной походкой, и своими попытками говорить на моем языке – Не желать ли прогуляться со мной? – я ушла с ним. Отец отвлекся, к тому же он всегда считал меня маленькой девочкой – бесполо прекрасной, – и мы ушли, скрывшись от взглядов гостей, вниз, в прохладную тень кипарисовой рощи. Масси подобрал в траве пару фиг и сложил их мне в ладони. Потом стянул с одного стола полбутылки граппы. Это показалось бы худшим поступком на свете, будь Массимильяно одним из моих кузенов, но я не просила, только подумала об этом, и мои щеки запылали, точно обогреватели, которые были в нашем доме в горах Поконо, стеклянные, без железа, которые раскалялись и краснели за спиной.

«Подожди меня», – сказал Масси – и ушел, и вернулся с двумя стаканами для сока. Взял из моих ладоней фиги, положил их в стаканы и влил туда граппы на два дюйма. «Твое здоровье, да?» – произнес мальчик, и мы пригубили напиток, и я едва не задохнулась, но первая любовь, такая как эта, ко всему приучает.

Это было за год до того, как умерли мои родители, и если бы я только знала. Но я знала. Я знала это весь тот солнечный день; когда вечером мы вернулись к фигам, и они разбухли, пропитанные одним из самых крепких спиртных напитков, я знала. Когда этот мальчик поцеловал меня – язык и губы, более чувственные, чем я могла вообразить, – меня накрыло более зрелым хмелем, чем любое опьянение, которое мне предстояло испытать в будущем, и я знала, что это первый и последний идеальный день моей жизни. Я хотела рассказать Элис о том дне. Я хотела повозить ее лицом по истоптанной коровами траве. Я хотела, чтобы эта женщина узнала обо всем, что отняла у меня.

На следующий день меня взяли на работу в магазин здорового питания. Еще ничто на свете не давалось мне так легко. Позвонил мужчина. Его звали Джимом, и мы с ним так и не встретились. Разговаривая со мной, он одновременно дрочил. Этот телефонный разговор задумывался как собеседование, но, казалось, Джим решил нанять меня еще до того, как мы поговорили.

– Нам нужно, чтобы кто-то работал каждый день. Вы можете в ближайшее время выйти на полную ставку?

Я жарила яичницу на своей желтой плите. Каждый раз, соглашаясь на новую работу, я ощущала страх, словно меня вот-вот отправят в тюрьму. У большинства это не так. Деньги освобождают, поэтому люди видят в рабочих часах выход. У меня странные отношения с деньгами, как я уже тебе говорила. Мне вручали в виде подарков вещи, за стоимость которых можно было целый год кипятить молоко в какой-нибудь кофейне.

– Да, – сказала я. Перевернула яйцо, желток потек. Это так меня расстроило, что я перестала слушать, пока Джим не озвучил почасовую оплату. Меньше, чем половина занятия йогой в студии. В новостях на той неделе один законодатель сказал, что обездоленным американцам, которые жалуются на высокие цены в здравоохранении, следовало бы отказаться от покупки нового телефона, который им захотелось, и потратить эти деньги на медицинскую страховку.

– Как, по-вашему, неплохо?

Из окна я видела Ривера. Он грузил тяжелые на вид панели в кузов своего рабочего грузовика. На боку машины было написано «Солнечный форвард». И солнышко толкало газонокосилку. На Ривере были бандана и белая футболка. Я смотрела, как ходили ходуном его руки в солнечном свете.

– Да, – сказала я. – Когда мне следует выходить?

– Завтра.

– Отлично.

Я рассудила, что отказаться успею всегда. На самом же деле мне просто хотелось закончить разговор. Накануне вечером Леонард не уходил до тех пор, пока я не зевнула трижды, в последний раз очень агрессивно. Я перемыла всю посуду. Я стучала всеми возможными сковородами и кастрюлями, но он либо не понимал намеков, либо не хотел понимать. После того как Ленни ушел, я приняла две таблетки и попыталась не думать о сыне Вика.

Я вышла во двор. Прошла мимо Ривера, когда он был у кузова своего грузовика, и открыла собственную машину. Брать оттуда что-либо не имело никакого смысла. Я прихватила пачку жвачки с мохнатой консоли.

– Привет, – сказал Ривер. Бодрый такой. Я улыбнулась, прикрыла глаза ладонью от света и возненавидела себя за то, что просыпаюсь поздно почти каждый день своей жизни.

– Так странно, мне приснился сон о тебе.

– Да?

– Ага. Ты была такая волчица. Ха! Не в плохом смысле слова. Из-за этой песни, наверное. Ты металась по всему дому, ища одеяла, а это сущее безумие, учитывая, как сейчас жарко.

Тот парнишка в Нью-Йорке, Джек, был точно таким же. Молодые ребята заставляют почувствовать себя желанной, но при этом ты понимаешь, что им все по фигу. У Джека были длинные яйца, вислые, как знаменитые часы Дали. Он ни капли их не стыдился. Джек приезжал ко мне из дома в Хобокене, который делил с двумя другими парнями. Говорил, что моя квартира – грубое нарушение закона о веселье. Она месяцами не получала достаточно веселья. Соскучившись по Джеку, я писала, сплошь маленькими буквами, что-нибудь о чем-нибудь таком, что я хочу ему показать.

Ты пытаешься заманить меня в свою городскую крепость? – отвечал он.

Не знаю, а что, похоже? Просто эта городская крепость рушится под весом грубого недонарушения закона об отсутствии веселья, его необходимо грубо нарушить…

Вик знал о Джеке. Это он дал Джеку прозвище «ребенок». Вик называл так меня, пока я не начала встречаться с этим молодым парнем. «Тебя на выходных разоряет ребенок?» – интересовался Вик. Я рассказала ему о висячих коралловых яйцах Джека. Вик спрашивал, даю ли я ребенку молоко с печеньем после того, как мы заканчиваем трахаться. Если чувствовал, что я злюсь, то говорил: «Просто шуткую, ребенок. Такая женщина как ты, будет девочкой всегда. Он будет счастливейшим придурком на свете, пока ты с ним не покончишь».

Ривер был еще привлекательнее Джека. Я высмеяла этот сон, хоть он и возбудил меня. Пожелала хорошего дня на работе и пошла к своей двери походкой, которая должна была заставить Ривера глядеть на мою задницу. Я была в маленьких серых пижамных шортиках. Таблетки подействовали, и голову повело.

Едва переступив порог, я прижала двумя пальцами местечко на сходе бедер. Я могла бы кончить вот так, в тот же миг. Я хотела это сделать, а потом позвонить Вику, сказать, что у меня появился новенький-свеженький. Меня замутило.

Одной из причин, по которым я работала в больнице для бедных, было стремление притупить свои чувства. По ночам я все еще вскрикивала и начинала ощупывать постель в поисках их тел. Поэтому теперь я наблюдала, как врачи отделения неотложной помощи небрежно разговаривали друг с другом, а руки их размахивали воображаемыми клюшками для гольфа, в то время как вокруг заканчивались длинные и короткие жизни. Я пошла работать в больницу, чтобы, если получится, «отработать упражнения». Чтобы смерть была явлением обыденным и не таким скверным.

Не сработало. Однажды сентябрьским днем приехала женщина и обнаружила свою дочку с косичками интубированной. Девочка погналась за бабочкой через улицу, сбежав от учителей на детской площадке. Ее сбил автобус. Мать никак не могла понять. Но ведь автобус такой большой, снова и снова повторяла она. Медсестры не могли взять в толк, о чем говорит эта женщина, а вот я – да. Она имела в виду: как мог автобус всего-навсего сбить тельце-прутик дочери? Всего лишь сбить. Я умоляла сестер расплести девочке волосы, а они рявкали на меня, словно я была идиоткой. Но я знала, что, стоит матери увидеть эти косички – и она уже не сможет принимать никакие разумные решения.

Для притупления чувств больше помогало пнуть Тима.

Тим работал в «Америкэн Интернэшнл Груп»[12], и это было во время коллапса Уолл-стрит. После того коллапса успело случиться столько всего более ужасного, что я даже не знаю, насколько большим событием он тебе покажется. Но тогда это было мрачное время для мрачных людей. Мужчины, которые зарабатывали ежегодно миллионы, вдруг оказались банкротами или перепугались до смерти. Я познакомилась с Тимом в ресторане. В те дни, до Вика, я всегда ходила в рестораны одна.

Тим пришел с таким же, как он, другом, и их усадили рядом со мной у той самой стойки, где спустя несколько месяцев мне было суждено познакомиться с Бескрайним Небом.

Я услышала, как мужчины заказали бутылку французского вина первого урожая 1966 года за 1400 долларов. У друга было семнадцать стентов в сердце. Он заказал себе стейк и таскал с тарелки Тима жареную картошку. В динамиках пел Элвис. Бартендер перелил вино в графин с узким горлом. Оно было чуть темнее запекшейся крови.

Мужчины предложили мне попробовать. Я отказывалась – нет, нет, а они настаивали. Бартендер поставил мне бокал и, наливая, смотрел на Тима, чтобы уловить момент, когда тот прикажет ему остановиться. Представь себе, какое это ужасное ощущение, когда ты даже не хочешь этого вина, а потом тебе отмеривают определенное количество! Когда меряют тебя. Сколько я стою: дегустации на 100 долларов или на 250?

– Ну и как вам? – спросил меня Тим.

Мужчина был с заметной лысиной, в рубашке с контрастным воротничком. У него были крупные зубы и такое выражение в глазах, будто их хозяин прямо сейчас пребывает в процессе полового акта, чем бы он в действительности ни занимался.

– Да уж, это не «желтый хвост»[13], – сказала я.

Мужчины не сразу поняли, что можно смеяться. В итоге засмеялся Тим, потому что я одарила его одним из своих фирменных взглядов.

Я осталась еще на бокал. Бартендер протер стойку, и запах рибая, слабея, выплыл за дверь.

В те времена когда «синие воротнички» – мужчины, которые работали в компании «Форд», – думали об Уолл-стрит, то от этих мыслей у них надувались вены. Они думали о таких барах, как этот, о марках вина, стоимость которых доходила до 350 баксов за бокал. Не то чтобы я сочувствовала мужчинам, подобным Тиму, – судьбу обитателя Уолл-стрит жалкой не назовешь, – но и другая сторона чрезмерно упрощала. Та ненависть была направлена не по адресу, и мужчины, подобные Тиму, если что, хотели, чтобы их ненавидели. Если бы ты сказала этим людям, что они – никакое не зло, то они стали бы возражать: что ты, что ты, зло, да еще какое! Мужчины необязательно хотят быть плохими парнями, но и обыкновенными тоже быть не желают.

– Здесь, – сказал мне Тим, широкими жестами обводя стойку, бутылки мужчин и бокалы женщин, – под вечер становится ясно, какой у нас выдался день: хороший или плохой. Рынок можно определять по настроению этого бара. Мы вкалываем, мы играем жестко, а по вечерам либо празднуем, либо топим в бокале свои печали. Это нездорóво. Как у боксера после раунда: хорошо он прошел или плохо, ты все равно дисфункционален.

Наверное, мне понравилась честность Тима. Он был отчасти простаком, отчасти джентльменом. Вик со временем стал бы похож на него. Все эти жалкие замены моего отца.

В тот вечер, когда я пошла расплачиваться, моя карта была отклонена. Такого со мной никогда не случалось – или, следует сказать, это было только начало подобных случаев.

– Я за нее, – сказал Тим бартендеру. Платиновая карта была зажата между его пальцами, как бритва.

Он был немаленьким, мой счет. Я заказала фуа-гра и стейк тартар, плюс пару бокалов вина. Такая еда была единственным известным мне способом утешиться.

Мы с Тимом обменялись номерами телефонов, и на следующий день я уже собиралась написать ему, что вышлю денежный чек на рабочий адрес. Но Тим написал мне первым. Спросил, знаю ли я какую-нибудь женщину или девушку, чтобы познакомить ее с его другом, которому нравится, когда его пинают.

Следующее сообщение пришло незамедлительно.

Этот друг – я, было написано в нем, и следом маленький подмигивающий смайлик.

Я обвела взглядом свою комнату. Это была привлекательная и чистенькая квартирка, в которую я недавно переехала и которую боялась потерять. Она была скудно обставлена, потому что я потеряла работу в больнице. Я ее не потеряла. Закончился контракт. На предыдущей неделе я отказалась от кабельного телевидения и вернула в «Бергдорф» два платья, которые уже надевала. В те времена принимали все, без этикеток, с запахом сигаретного дыма. Разумеется, за это приходилось платить. Продавщицы брали одежду в руки, нюхали ее и смотрели на тебя, как на мусор.

Кажется, у меня есть подруга, которая может заинтересоваться, ответила я.

Минуту спустя написала: Эта подруга – я.

Пинать Тима было стократ здоровее, чем ужинать стейками с Виком.

– Типа прямо вот так, носком туфли?

Я стояла в гостиничном номере в «Сохо Гранд». Номер был очень маленький, зато оформленный со вкусом и темный. Тим стоял у стены в своей красивой рабочей рубашке и шикарных боксерах. Черные тонкие носки обтягивали икры его бледных ног. На мне была юбка в тонкую полоску с высоким разрезом и туфли на каблуке, которые Тим только что купил мне в Митпэкинге[14]. Я была расстроена, потому что позволила ему их выбрать. Черные слингбэки из лакированной кожи с открытым мыском. Дурость.

Тим торопливо кивнул, потому что подробные инструкции противоречили бы духу происходящего.

Я чопорно отвела ногу назад, потом впечатала яйца этого мужчины в мини-бар у него за спиной, в котором стоял графин со скотчем и бокалы для виски. Все зазвенело. Тим застонал, но не попытался закрыться. Но и не улыбнулся, и непохоже было, что достиг сексуального соития со своей болью.

В тот первый вечер, под музыкальное сопровождение Talking Heads, я пинала Тима шесть раз. После этого мы лежали в постели в позе ложек. Я чувствовала его, маленького и твердого, сквозь юбку. Тим двигался с небольшой амплитудой, вверх-вниз, а не вперед-назад. Его ладонь плоско лежала сбоку на моей талии, парализованная, как у жертвы инсульта. На ранний ужин мы спустились в ресторан в здании отеля. Я ела закуску из осьминога, а Тим – салат эндивий. Листья сдержанно лоснились от масла и лимона. Мы оба пили воду, потом Тим вернулся в Коннектикут, а я – к себе домой, в квартирку-студию, с тысячей долларов в кармане.

Никогда не знаешь, насколько все может стать плохо. Это величайший дар, какой есть у нас в жизни. В детстве, бывает, оцарапаешь колено, и в первый раз оно ужасно саднит. Начав заживать, ссадина будет блестеть, как слюда. Примерно с неделю будешь смотреть на коленку и думать: «Боже мой, как это больно». Но потом потеряешь ребенка. Может быть, тебе следовало бы перестать меня слушать. Иногда я думаю, что ты не справишься с жизнью без того, чему научилась я, а иногда верю в прямо противоположное. Но по большей части мне кажется, что ты не пожелаешь меня любить.

В свой третий день в кафе здорового питания я работала одна. Наталия уехала. Она вместе со своими косами и ковбойской шляпой вернулась на лето домой, в Салинас.

Тот помятый фолк-певец явился в полдень. Заказал зеленый суп и стал дожидаться его внутри кафе вместе со мной. Я ничем не выдала, что знаю, кто Дин такой. Была уверена, что теперь, когда Наталия уехала, он со временем сам об этом заговорит.

– Когда «Доктор Джонсон» был на волне… вы знаете какие-нибудь наши песни, например, «Отец Джессики»…

– Знаю. Я ваша поклонница.

– Правда?

– Нет.

Дин стоял, облокотившись на стойку и глядя в потолок между нами. На мужчине были дорогие повседневные брюки и кожаные сандалии, и мои слова его не оскорбили.

– Когда мы были на волне, мы делали шоу в «Театрикум Ботаникум», недалеко отсюда. Остановились у друзей в Туна-Каньон, и они привезли нас обедать в это кафе. Красивая молодая женщина подавала фасоль с рисом. В ящике со льдом были молоко и пепси-кола. И все. А теперь посмотрите только…

Мой телефон завибрировал на стойке. Жена Вика, значилось на экране. Таймер разогрева звякнул, оповещая о готовности супа для Дина. Одни суповые тарелки были толстыми и коричневыми. Другие – почти плоскими, светло-розовыми и очень тонкими. Мы не должны были позволять посетителям выносить вторые на веранду самостоятельно.

– Садитесь за столик, я принесу, – сказала я. У меня в руках была плошка с горячим супом, а телефон завибрировал снова.

– Не хотите взять трубку?

– Нет, спасибо.

– Это жена Вика, – проговорил Дин, улыбаясь. – Похоже, ей очень надо с вами связаться.

– Достойное продолжение для «Отца Джессики», – ответила я, и он рассмеялся, но вполсилы.

За столиком в тени сидела пожилая женщина. Она была в очках, с пушистыми локонами волос клубничного цвета. Пару часов назад я продала этой даме ройбуш, а она едва выпила половину. Женщина не потела. Рассказала мне, что держит фламинго в саду для фламинго, и, если я захочу ее проведать, звонить заранее необязательно.

Дин Джонсон уселся и дернул большим пальцем в сторону дамы.

– Если заблудился, именно по пожилым леди можно определить, где ты оказался. В Беверли-Хиллз старые склочницы похожи на гончих. Здесь, в Каньоне, они – увядшие хиппи с ярко-красными волосами.

Я поставила перед Дином тарелку с супом. В это время он смотрел на мою шею. Мне нравилось, когда красивые мужчины заглядывались на не самые очевидные части моего тела.

Когда я вернулась за стойку, там было сообщение от жены Вика.

Элис вошла, когда я изучала телефонное приложение, которое делает фото предмета и автоматически прикрепляет к нему описание и название, а потом ты назначаешь цену. В пределах 15 миль от тебя кто-то, кому нужен твой «Суперклей 2 шт.», присылает сообщение, что приедет и заберет его.

Я бродила по кафе, фотографируя букеты и корзинки из рафии. Назначала цену на 10 долларов выше, чем на ценнике. План был таков: встречаться с заинтересованными сторонами после работы и прикарманивать прибыль. Я обозначила свое местонахождение как Беверли-Хиллз и использовала в качестве аватарки свое фото из Саюлиты. Волосы в косичках, белое бикини, сижу на песке в позе лотоса.

Когда Элис вошла, я споткнулась о корзинку и едва не упала. Я была не готова к тому, что эта женщина придет ко мне первая. Я все время говорю о ее красоте и не хочу, чтобы ты думала, что Элис действительно значит столько, сколько значит. Просто для меня она была слишком важна.

Я учуяла запах ее пота. Он напомнил мне запах моего отца. Я поздоровалась, и Элис поздоровалась в ответ.

У нее были густые брови. Волосы – песочные и потные. Я была не из тех гетеросексуалок, которые говорят, что их влечет к другим женщинам. Кто вообще эти женщины? Я видела по их лицам: представительницы моего пола пытались произвести впечатление на тех, кто их слушал – мужчин – своей гибкостью. Разумеется, такие намерения я понимала. Но то, что я чувствовала к Элис, было очень чистым и потрясало меня. Глядя на эту женщину, я ее не хотела. Чего я хотела – так это съесть ее, поглотить ее и стать ею. Я хотела сунуть руку между своих ног и нащупать там ее пизду.

Я нервно спросила Элис, что та желала бы поесть, и она весело ответила: «Зеленый суп, пожалуйста!» Манеры неторопливой и уверенной в себе женщины. Я никогда не жила на одном месте достаточно долго, чтобы заводить осмысленные разговоры с продавщицами продуктовых магазинов.

Я стеснялась так, словно Элис могла заглянуть внутрь меня: в мои бурлящие мысли, мое одиночество, мое страдание и, что самое унизительное, мою мелкую зависть.

Она подошла к холодильнику, выбрала пиво «Текате» и принесла его к стойке. Потом сунула бутылку под голую руку и полезла в задний карман легинсов. Протянула мне мятую бумажку в десять долларов и многозначительно посмотрела в лицо. Элис придвинулась так близко, что я ощутила запах ее яблочного шампуня. Мне инстинктивно захотелось отодвинуться, но я подавила это желание. Или она подавила его вместо меня. Не знаю, как это случилось, но наши головы зависли над стойкой, точно магниты.

– Можно задать тебе вопрос? – наконец спросила Элис. Я почувствовала туман от ее дыхания на своих губах. Кивнула. Элис глубоко вздохнула и улыбнулась так, словно выиграла первый раунд. На самом деле, так оно и было.

– Ты лицо бреешь? – поинтересовалась она.

Я послушно изумилась, и меня тут же окатило презрение к себе. Я сказала, что нет, и Элис улыбнулась:

– Я спрашиваю, потому что у тебя невероятно гладкие щеки и подбородок. Наверняка женщины повсюду бреют лица. Говорят, что мужчины выглядят моложе женщин, потому что каждый день бреются. Они снимают верхний слой эпидермиса, так что кожа постоянно регенерирует.

Элис коснулась своего лица.

– В этом году я отрастила мех, – сказала она.

– Ну, – промямлила я, – мы ведь животные.

Я старалась говорить бесстрастным тоном, но внутри меня все взорвалось. Мне хотелось пулей метнуться прочь. Я всю жизнь плевала на то, что думали обо мне женщины. Но это было просто ложью, которую я рассказывала себе, чтобы рассказывать другим. В действительности я боялась женщин.

Элис не отстала и после того, как я принесла суп. Кивнула на стул напротив себя и сказала: «Не хочешь ли присесть», – словно это я к ней липла, а не наоборот. У нее были маленькие сережки, розовые розочки, которые я точно где-то видела.

Патио примыкало к склону невысокой горки. Скалы рядом с нашими щеками дарили ощущение замкнутости, уединенности и клаустрофобии. Настало время моего обеденного перерыва, и не было ничего предосудительного в том, чтобы вывесить на дверь табличку с надписью «Скоро вернусь», выполненную шрифтом в стиле семидесятых. Персоналу это было разрешено, но я сделала так в первый раз с тех пор, как начала работать. Я тоже взяла себе «Текате». Никогда еще не получала такого удовольствия от пива.

Я сказала Элис, что недавно переехала в Каньон, и она поняла, что существовала какая-то причина, по которой я уехала из Нью-Йорка, но, как и все самоуверенные люди, не стала расспрашивать. Эта женщина с самого начала была поразительно откровенной, что делало ее манящей и душевной собеседницей. В то же время казалось, что Элис трудно угодить и что она слишком молода, чтобы быть такой умной.

Ладно скроенный мужчина со светлыми волосами прошел мимо кафе.

– Твердая восьмерка, – проговорила Элис.

– Что?

– Здесь так мало привлекательных мужчин. Может, штуки две.

Тот мужчина повернулся и посмотрел на нас. Элис уставилась на него в ответ. Думаю, она могла бы разбить любой брак.

– Да, я заметила, а ведь живу здесь всего пару дней.

– В наше время мы не обязаны симпатизировать мужчинам, – сказала Элис, продолжая глядеть на того незнакомца.

– Во всяком случае, неподходящим.

Она кивнула, снова поворачиваясь ко мне лицом, оставив мужчину так и стоять там, словно с самого начала его даже и не видела. Но, сообщила Элис, подходящие – скучные.

– Подходящие никогда не лгут. Они не забывают звонить.

– Кому нужен мужчина, которому можно доверять?

Возникла пауза. Потом мы обе заулыбались и рассмеялись. Нет ничего более чувственного, чем женщина, которая заставляет тебя потрудиться, чтобы она улыбнулась.

– Разве здесь не лучше? – спросила я.

– Ты имеешь в виду мужчин? Лучше, чем в Нью-Йорке? Зависит от того, что тебе нужно.

– Вообще не уверена, что мне еще что-то нужно. Я просто любопытная.

В эти первые пару минут я ощущала вулканическую связь с Элис, не похожую ни на что из моего прошлого. Такая связь была сильнее любых отношений с любовниками, с родителями, даже с Госей.

– Какие типы мужчин тебе нравятся? – задала вопрос Элис.

– Слишком многие.

– Нам не следовало бы говорить о мужчинах. Что, если они на нас смотрят? Нам следовало бы разговаривать о профессиях и эмоциональном удовлетворении.

– Ну, давай поговорим о профессиях, – согласилась я, обводя рукой дурацкое кафе. Сияющие кристаллы. Элис вновь рассмеялась, но ощущение было такое, словно это чистая удача, словно я играю в пинбол со сломанным флиппером, и его изъян вдруг сработал в мою пользу.

– Последний мужик, с которым я встречалась, был моряк.

– Моряк…

– Нет, я имею в виду, из тех парней, чьи отцы владеют яхтами. У него была постоянная работа, что бы это ни значило в Лос-Анджелесе. А по выходным он ходил на яхте.

– А! Морячок.

– Именно. Этот парень говорил, что бóльшую часть времени представляет себе, как меня трахает кто-то другой. А он смотрит.

– Пожалуй, мне это тоже нравится, – кивнула я, вспоминая, как едва не кончила от мысли о том, что Ривер и молодая девчонка занимаются сексом в машине.

– Это большинству женщин нравится, – отмахнулась Элис. – Думаю, даже больше, чем мужчинам. Женщины просто не хотят искать доступ к этой части своего мозга.

Она вышла на парковку и вернулась с пачкой сигарет American Spirit и книжечкой спичек из какой-то остерии в Риме. Пустила пачку по столу ко мне, и я покачала головой. Я не могла поверить, что Элис курит. Даже заподозрила, что она сделала это напоказ, чтобы похвастать спичками. Маленький мультяшный мальчик в комбинезоне, со щеками-яблочками, поедающий виноград на капоте пудрово-голубого «Фиата». Потом до меня дошло, что так могла бы поступить только я сама, и следующие пару секунд были посвящены такой ненависти к себе, что Элис решила, будто мне скучно. Мы назвали друг другу свои имена, и никакого проблеска. Мое имя, произнесенное вслух, ничего ей не сказало.

– Ты интересуешься знакомствами? – спросила Элис. – Потому что если да, то здесь ничего не получится. Придется ехать в Санта-Монику. Или в Голливуд, если ты не против вшей.

Я заверила, что никого себе не ищу, а Элис возразила, что мы всегда кого-то да ищем, и я возненавидела ее и спросила, каков ее тип.

– Не знаю я, какие типы мне нравятся. Придется перебрать всех, чтобы успокоиться на том одном, с которым мне нужно быть. С американской «белой костью» я уже почти покончила.

– Ты покончила с морячками.

– Да. С морячками. Вычеркиваем.

– Я хочу ковбоя, – поделилась я.

– Ковбоев не существует. Может, лесоруба возьмешь? Совершенно хладнокровного лесоруба-трезвенника. У Чарли – того морячка – очень хорошее описание профиля. Вот что меня зацепило. Когда мы были в постели и парень просил меня рассказать ему, как я обожаю его член, мне пришлось задуматься. Впоследствии я узнала, что профиль морячку заполнял один друг из Нью-Йорка. Я сказала Чарли, что в статусе на его странице должно быть написано: Нептун, бог морей и океанов, ищет йога-Барби для совместного секса с разговорами.

– Считай, ты освоила новое искусство.

– Мне следовало бы включить его в описание своего профиля. Как навык. – Элис выставила вперед руку, как на плакате, и провозгласила: – А еще я вот это умею!

Мы болтали об определенных барах, чтобы показать друг другу, что говорим на одном языке. Мы болтали о бананах, и о выборах, и о книгах, и о мелатонине, и о бритье физиономий, но в итоге вернулись к теме мужчин. Парней. Мы были юными свистушками, болтавшими о парнях. Я всегда опасалась, что мои размышления о мужчинах означают, что я не сильная женщина. Но Элис была сильной, а ей нравилось обсуждать пустячные стратегии, применяемые для составления ответа на сообщение. Она, к примеру, старалась всегда использовать как минимум на одно слово меньше, чем написал в своем сообщении другой человек. Элис считала, что женщины в наши дни считаются сильными только в тех случаях, если не говорят о вещах, которые любят и которые не любят их, и если не приносят боли и унижений самим себе; хотя в действительности сила заключается в том, чтобы не стыдиться хотеть того, чего хочешь.

– Твоя очередь, – наконец сказала моя собеседница. – С кем у тебя были последние отношения?

– Не знаю, о котором тебе рассказать.

– Что, двое сразу?

Я кивнула.

– Расскажи об обоих, но начни с того, с которым тебе действительно хотелось трахаться.

Я горела желанием спросить: «Как ты узнала?» Но нельзя излишне захваливать новых знакомых в самом начале отношений. Это повлияет на баланс сил.

Элис улыбнулась и соблазнительно вкусно затянулась сигаретой. Я рассказала о Бескрайнем Небе. О нашем первом знакомстве. Рассказала о том, как Биг-Скай завершил вечер, спросив, можно ли ему поцеловать меня в рот. Это эротично, заметила Элис. Какой эротичный способ об этом сказать! Я поведала ей, как в тот уик-энд умирала смертью одинокой женщины, одержимой женатым мужчиной. Как представляла себе, что они с женой на фермерском рынке, выбирают баклажаны неправильной формы и травы для соуса к пасте. Как бродила, и бродила, и снова бродила по городу. Пыталась «найти» того мужчину. В пятницу отправила ему электронное письмо. Бескрайнее Небо ответил вяло, кратко. Мне показалось, что я не просто преувеличила эмоции нашего совместного вечера, но выдумала их от начала до конца. Я не ела ничего, кроме соцветий брокколи и побегов брокколи в завертках из льняного семени. Мой живот стал упругим, и я думала: а теперь-то ради чего? Тот уик-энд оказался красивым. Куда бы я ни пошла, матери покупали сочные апельсины и гигантские стебли порея, а отцы подталкивали маленькие попки на качелях под ярким солнцем. Никто не курил. Весь тот уик-энд каждые десять минут я набирала код на телефоне, открывала почту и не находила ничего. Сама не знаю, чего я ждала.

– Наверное, – вставила Элис, – ты рассчитывала увидеть: «Извини, что был так краток в пятницу, жена тыкала мне в лицо нашим младенцем, и я не мог написать тебе длинное письмо. Очень по тебе скучал».

– Да, – согласилась я, – должно быть, именно на это я и рассчитывала.

Но ничего подобного. Я начала выжидать по полчаса между проверками почты, чтобы увеличить вероятность ответа. Наверное, даже мой телефон был сыт мною по горло. Мечтал о более уверенной в себе владелице. Наступил понедельник. На улице похолодало, а я чуть успокоилась.

– Дай я угадаю, – предложила Элис.

Я кивнула.

– Это поддается научным измерениям, – заявила она. – Мужчина точно знает тот момент, когда ты перестаешь сходить с ума. Тот самый миг.

– Пришло сообщение, – продолжила я.

Его имя. Зайдешь попозже к «Гарри» выпить? У меня поплыло перед глазами, и поначалу я даже не ощутила благодарности. В горле пересохло. Как я могла так быстро проникнуться такими сильными чувствами? Одна моя подруга превращала каждый одноразовый секс в любовь всей своей жизни. Но не я. Я никогда не встречала мужчин, подобных этому. Я люблю тебя, сказала я своему телефону. Срань господня, я тебя люблю.

Элис подалась вперед на стуле. Приятно было, что другой человек понимает эту страсть, понимает, что можно испытывать сильные чувства к мужчине после всего-то полутора встреч.

– Я не отвечала ему три часа. Приняла душ, высушила волосы феном, нанесла маску для лица. Наконец, в пять часов написала: Конечно. Загляну. – Отлично, ответил Биг-Скай сразу. Прямо сейчас туда иду.

– Молодец, что ждала так долго. Но разве это не ужасно? Вот так мы рукоплещем самим себе. Готова спорить, тебе одновременно хотелось и прибить его, и трахнуть. Что ты надела?

– Платье в цветочек с длинным рукавом, которое доходило до середины икры, и ковбойские сапоги. Была похожа на блудливую крестьяночку.

Элис улыбнулась и покачала головой.

– Не надо, – попросила я. – Я знаю.

– Извини. Продолжай.

– Бескрайнее Небо уже сидел за столом, осушив два мартини, все с тем же блондинистым приятелем. Мартини-понедельник, сказал кто-то, и звякнули бокалы. Биг-Скай посмотрел на меня.

– Кажется, ты сейчас разревешься.

– Бартендер сказал: «О, привет, мисси», – а Бескрайнее Небо улыбнулся. Его приятель ушел, едва поздоровавшись со мной и допив свой бокал. Меня всегда впечатляло то, насколько мужчины хорошо понимают, когда надо уйти.

– Думаешь, они предварительно это обсудили?

– Нет, я так не думаю.

– Бог ты мой, как сексуально!

– Потом мы были одни. Несколько секунд смотрели друг на друга. Я видела, как Бескрайнее Небо поглядывает на мои ноги, и упивалась ощущением власти. А потом он сказал: «Я думал о тебе все выходные».

– Благослови его, боже.

– Биг-Скай был дома у своих родителей в Катскилле. На первом этаже включил фильм, тот, который советовал мне посмотреть, смотрел и думал обо мне. Разводил в камине огонь и думал обо мне. Рубил дрова и думал обо мне. «А ты, – сказал Биг-Скай, – ты такая СУЧКА». И легонько ткнул меня пальцем в грудину, прямо между грудями, но деликатно. Потому что я не сразу ответила ему на письмо.

– Вот ведь членосос!

– И я такая, – говорила я, – сижу и вспоминаю тот долгий уик-энд, который провела, бесконечно хватаясь за телефон. Как тридцать раз расхаживала туда-сюда по своей квартире, думая, что на тридцать первый Бескрайнее Небо мне ответит. Он потянулся за захватанной банкой коктейльных вишенок и сказал: «Мне следовало бы давать тебе по одной. А я вот такой, отдаю тебе всю эту проклятую банку целиком».

– Биг-Скай был пьян?

– Да, но не как сволочь.

Элис сказала, что в точности понимает, что я имела в виду и какого типа мужчиной он был. Я зашла в магазин и вынесла нам еще по пиву. Потом надо будет доложить денег в кассу. Это обошлось бы в часовую оплату, но мне было плевать. Когда я вернулась, Элис сидела, откинувшись на спинку стула. Ее поза – зажмуренные, но подставленные солнцу глаза, длинная золотистая шея – была бы как нельзя более уместна на какой-нибудь яхте.

– Спасибо, – поблагодарила Элис, принимая пиво. – Пожалуйста, продолжи историю. Прервалась на самом интересном месте.

– Мы целовались, – сказала я, – прямо там, в баре, в который Биг-Скай постоянно ходил. Бартендер ушел в другой конец стойки. Я прильнула к Бескрайнему Небу, легко положила руки ему на бедра. Он оставил сотку чаевых на сорокадолларовый счет. Я ненавидела себя за то, что это произвело на меня впечатление. Мы вышли на улицу, и Бескрайнее Небо впечатал меня в кирпичную стену, а я обхватила ногами его талию, и мы снова целовались. По дороге к моему дому какая-то машина сигналила, когда мы переходили Бродвей. Мы рассмеялись в ответ, когда она пронеслась мимо, зная, что, кем бы ни был ее водитель, он рад быть живым меньше, чем мы. Мы держались за руки, и я кайфовала. Думала: я всегда буду помнить, какой это прекрасный момент. Всегда буду за него благодарна.

– И что, благодарна?

Я улыбнулась и помотала головой. От воспоминаний подкатывали слезы.

– Похоже, твой Биг-Скай был тот еще прохвост. Я тоже люблю прохвостов. Расскажи мне остальное. Мне надо еще сигарету.

– У меня дома мы занялись оральными ласками. Облизали друг друга с ног до головы. Целовались, как животные. Врéзались в мою дурацкую полку со спиртным, она зашаталась, и я заметила на ней «Реми Мартен». Эта бутылка принадлежала моим родителям, и я никогда не прикасалась к ней и не позволяла никому другому ее касаться. Но в ближайшем будущем я позволила бы Бескрайнему Небу ее выпить. Мы не трахались, он только целовал меня внизу, и я симулировала оргазм, потому что была влюблена. Потом мы вместе попрактиковали несколько поз из йоги, собаку мордой вниз, которая перешла сначала в позу ворона, потом в чатурангу, и тут у Биг-Ская зазвонил сотовый. Он тяжело дышал, но как-то сумел выровнять дыхание: «Привет, золотко. Ага, нет, не заморачивайся. Я принесу домой пиццу. Ага, уже еду. Хорошо, люблю тебя». Бескрайнее Небо улыбался, словно ничего не случилось. Он был не то чтобы жесток, но под хмельком, и этот момент не требовал от нас ни отчуждения, ни признания. Я последовала его примеру. Мы еще кое над чем посмеялись, и Бескрайнее Небо сказал: «Ну…» А я сказала: «Пока». И он сказал: «Не напрягайся, девочка. Я поехал».

– Жена, значит, – проговорила Элис, словно это был важнейший персонаж, которого мы забыли включить в свою игру по завоеванию банкира.

– А что такое? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально, гадая, на чьей Элис стороне: жен или противоположной.

– Она дома, выбрасывает отработанные кофейные фильтры, оставшиеся с утра. Она слишком устала, чтобы вставать к плите, и ни на секунду не задумывается о том, что ее муж сейчас зависает в позе ворона в квартире какой-то потаскухи.

– Ты меня осуждаешь, – сказала я.

– Нет, конечно. Мораль никому не интересна. Я только дивлюсь идиотизму доверия. Я никогда не верю мужику, которого люблю. Более того, если я все-таки верю, это значит, что я недостаточно его люблю. И мужчине не следует мне доверять. Пожалуйста, продолжай. Я увлечена. Я все время перебиваю, потому что я чертовски увлечена.

– Десять минут спустя мое сердце все еще колотилось, а мой коврик был все еще на четверть задран на стену, когда от Биг-Ская пришел имейл. Сладких снов.

– Ублюдок! Чтоб они все сдохли!

– Я была так счастлива! Потому что он оставил на моем диване свою кепку «Метс» и наушники. Я легла спать без снотворного, с незадернутыми шторами и смотрела на луну. Я была так счастлива.

– Странно думать о том, что где-то есть на свете славный парень, который готов читать нам Пушкина, ставить музыку и даже целый месяц не трахаться.

Элис допила свое пиво и выбросила окурок в банку. Встала, и я прикинула ее рост. Должно быть, 176–177 сантиметров. Мать Элис была высокой. Моя – нет.

– Я прихожу сюда обедать после занятий пару раз в неделю, – сказала Элис. – Ты будешь здесь завтра? Я бы с удовольствием послушала остальное.

Я старалась, чтобы мой голос звучал небрежно, говоря, что я работаю каждый день. Потом смотрела, как она садилась в машину. Это был светло-зеленый «Приус». Было так приятно поговорить с ней! Я видела руку Элис с сигаретой, выставленную в окно, пока она выезжала на бульвар. Пурпурная бугенвиллея вдоль изгородей выцвела под солнцем до белизны. Счастье этой женщины не было трудным. Она была человеком, которому никогда не приходилось принимать давно назревших решений. Элис все подавали на блюдечке. Она трахала только мужчин с чистыми даже на ощупь членами.

Одна из лучших черт детства – отсутствие выбора. Родители принимают за тебя решения, в которых ты должна жить. А еще лучше отсутствия выбора – отсутствие осознанности. Ты не имеешь представления обо всех неверных решениях, которые могли бы тебя искалечить. Сверни на левую дорогу – и никогда не попадешь под машину, которая убьет тебя, если ты свернешь на правую.

Последний раз, когда я еще не знала, что такое выбор, был в горах Поконо. На дворе стоял 1989 год, и мне почти исполнилось одиннадцать. Я помню все до единого дни до того, в который моя жизнь кончилась. Я помню все хот-доги и каждый закат. У нас был треугольный дом из канадского кедра на незастроенном участке. Со-Крик-Эстейтс. Слово «эстейт». Эти уродливые маленькие домики для летних каникул и катания на лыжах, линолеум и ковровое покрытие цвета овсянки от стены до стены.

Впрочем, мы все равно там только ночевали. Мы ездили в «Фернвуд», местную гостиницу, где встречались с друзьями родителей. При гостинице был роллердром. От живительных, наэлектризованных воспоминаний о катании на роликах мне хочется покончить с собой. Четкие росчерки на полу катка. Запахи пиццы и дерева. А какое впечатление на меня производили девчонки-подростки, работавшие там! Их радужные носочки и завитые волосы. То, что эти девочки вытворяли после закрытия катка.

Ужинать мы ездили в стейк-хаус под названием «Большой А». Над дверью висел огромный кованый железный бык, и вывеска мигала красным неоном, точно маяк. Там я взрастила в себе любовь к американским тавернам. Тонюсенькая жареная картофельная соломка. Мужчины, пьющие пиво из толстых кружек. Официантки с бугристыми лицами. Нам никогда не приходилось дожидаться столика, однако в зале всегда было битком народу.

Время от времени мы ездили в ресторан с белыми скатертями, который назывался «Вилла Вольпе», огромный и просторный, как банкетный зал. Официанты в бабочках и более пяти рыбных блюд в меню. Родители иногда брали меня с собой, потому что мне нравились дорогие вещи. Я все время об этом думаю. Как дорогое заведение моего детства теперь кажется мне дешевкой. Притом что я нищая.

Прямо рядом с шоссе I-90 была закусочная, где кормили варениками. Мы с матерью заказывали шесть штук на двоих. Мне казалось, кроме нас, в мире больше никто о них не знал. Я не сознавала, что это была этническая кухня или что возможны вариации этого блюда. В особенный восторг меня приводили крохотные колечки зеленого лука, которым были посыпаны вареники. Мы занимали солнечное местечко у окна, садились на табуреты и глазели на проезжавшие машины. Макали вареники в пластиковую соусницу со сметаной. Как-то раз один вареник оказался замороженным внутри. Я почувствовала себя преданной. Мы не стали просить, чтобы на кухне его разогрели. Наверное, потом выбросили в мусорный бак.

Недалеко от закусочной был блошиный рынок-ярмарка с тортами-муравейниками, колпаками для колес, огнестрельным оружием, картингом, мормонами, торговавшими мылом и свечами, мужчинами в рубашках без рукавов, продававшими генераторы, лоскутными одеялами, старыми куклами с волосами из пряжи, контрафактными черепашками-ниндзя, жестяными совами, выделанными шкурами, грилями, на которых жарились бургеры, и домашними картофельными чипсами, разложенными в зиплок-пакеты, по пятьдесят центов порция. Мы всегда брали «муравейник». Потом бродили по рядам – ровно столько, сколько нужно, – и я возвращалась домой с кварцевым кристаллом или булавкой времен Гражданской войны в США.

От случая к случаю на территории ярмарки устраивали выставки машин. Я говорю «от случая к случаю». Хотя, уверена, у выставки, как и у всего, были и назначенная дата, и точное время. Но мои родители, казалось, обладали чутьем на такие вещи. Они ничего не планировали. Мать и отец всегда появлялись вовремя там, где нам надо было появиться, но, когда речь шла о событиях по выходным дням, особенно в Поконо, мы просто садились в машину и ехали под лучами солнца, и, если на ярмарке была выставка автомобилей, папа останавливался. Он обожал тачки. Разговаривал с их владельцами о трансмиссиях и заглядывал в окна, прикрывая глаза от солнца и поднося лицо близко-близко, но никогда не касаясь машины. Отец знал цену чистоте. Дома мне не разрешалось прикасаться к стенам. Когда я сердилась на родителей, то корчила яростные рожи и тайком прижимала ладошки к нашим кремовым стенам, оставляя отпечатки, которые, возможно, не были бы замечены еще несколько лет, однако, безусловно, причинили бы боль после обнаружения.

Но больше всего в Поконо я любила бассейн. Их было два. Один возле нашего дома, примыкавший к озеру с утками и весельными лодками. В этом бассейне был логролл – плавающее бревно. Вероятно, он был там только однажды, но мне живо помнится это ощущение, когда невозможно стоять ровно дольше одной секунды. Кошмарное чувство, которое улетучивается за ночь, так что к следующему утру тебе кажется, что сегодня уж точно все получится.

А еще был другой бассейн – в «богатейском» углу Эстейтс. Он назывался «Вершина мира». Располагался высоко в горах, окруженный деревьями, и там был бар и женщины, спускавшие с плеч лямки купальников.

На территории этого бассейна находились теннисные корты: красивые комнатные растения, мягкий перестук мячей и тихие постанывания-порыкивания мужчин.

К «Вершине мира» мы ездили нечасто. Это был скорее центр отдыха для взрослых, а родители не слишком любили выпивать днем. Мне же всегда казалось, что они отказывают в роскоши мне и даже самим себе.

Запах бассейна там, наверху, был гуще. Хлорки сыпали больше. Я знаю, многие дети любят запах хлорки, хотя не уверена, что они любят его так, как любила я. Полагаю, я закладываю фундамент для тебя. Еще одной любительницы хлорки, выпущенной в этот мир.

Тем вечером снова позвонила жена Вика. Я была в кухне. По вечерам мой проклятый дом я еще могла терпеть. Светильник над раковиной сиял янтарным и успокаивающим светом. Я слышала, как на улице Ривер играет в мяч со своим псом. Когда я не взяла трубку, Мэри написала: Моя дочь там? Скажи мне ты, потаскуха.

Я поискала страничку ее дочери в «Фейсбуке». Начала с жены Вика, которая ничего не публиковала со времени последней записи, появившейся за четыре часа до смерти ее мужа.

Какая-то подруга Мэри недавно разместила на ее страничке цитату Халиля Джубрана о смерти. Я кликнула на профиль этой подруги и прочла ее последний пост:

Не смей быть одной из этих, говорящих или пишущих подобные вещи, из этих, которым нужно, чтобы другие что-то о них думали.

Я пощелкала по профилю Мэри, чтобы найти фотку Элинор, ее семнадцатилетней дочери. Клубничные волосы. Широкие, плоские щеки Вика. Элинор представлялась доброй и умной, каким был ее отец. И кажется, не имела бойфренда. У девушки были толстые икры, и она играла в софтбол.

Если бы Элинор действительно открыла охоту на меня, это было бы объяснимо. Я разорвала ее жизнь одним щелчком своих непочтительных пальцев. Большинству людей такие угрозы по барабану. Маленькие девочки не убивают людей. Они же просто глупенькие маленькие девочки. Но никто не понимает, что такое маленькая девочка. Мы начинаем жизнь твердыми и жесткими, как стеклянные шарики.

Я представила маленькую Элинор в маленькой, чистенькой машинке, пересекающую Техас с кляпом и ножом. И как раз в тот момент, когда я с головой ушла в эту мысль, дверная ручка повернулась, и я подскочила.

Это оказался всего лишь Леонард. Он прошагал ко мне через весь дом, бормоча, словно продолжая давно начатый разговор.

– Леонард! – крикнула я. Какая-то часть моего сознания усомнилась в том, что это не уловка, что он не полностью себя осознает.

– Ой, – сказал Ленни, наконец разглядев меня.

– Иисусе…

– Ой, дорогая! Я бесконечно виноват!

Он коснулся рукой лба. Тот блестел от испарины. Я посмотрела на руки Леонарда. Многие руки напоминали мне отцовские. В частности, недалеко от дома, где я росла, стояла заправочная станция, где работал один заправщик. В тот день, когда я получила права, я проехала мимо своего бывшего родного пристанища. Дом был продан семейству из шести человек. Приблизившись к высокому дубу с бесформенной клумбой с тюльпанами, окружавшей его ствол, я увидела, что все они высыпали во двор. Отец играл в догонялки с одной из дочерей. Мать пила чай со льдом и улыбалась своему выводку. Потом я заехала на заправку. Заправщик вспомнил меня – или скорее вспомнил папину машину. Он не стал спрашивать, где мой отец. Это был пакистанец, спокойный, любезный, и, когда я глянула в боковое зеркало, его руки на заправочном пистолете были руками моего отца. Я узнавала их повсюду. Я дала этому человеку больше чаевых, чем он заработал бы за всю неделю. Заправщик любил моего отца той безмолвной любовью, какой мужчины любят других мужчин, с которыми видятся нечасто.

– Ленни, – проговорила я уже мягче, – все нормально.

– Это Паркинсон и Альцгеймер.

– Что?

– У меня. Пожалуйста, не говорите остальным. – Леонард рассеянно махнул в сторону окна, потом указал вниз, туда, где была квартира Кевина.

– А… Не скажу.

– Даже сам врач был ошеломлен. Он тоже старый еврей. Сказал: «Вы, должно быть, немало нагрешили в жизни». Ха!

– Когда вы это узнали?

– Я уже знал.

Мы услышали, как в отдалении взвыли койоты. Их голоса казались яркими и тощими. По вечерам в Каньоне все замирало. Либо яростный ветрище, либо полный штиль.

Леонард оглядел мое жилище. Уставился на конверты на моих столах, как на женское белье. Большинство из них были просроченными счетами.

– Вы таинственная женщина, Джоан.

– А вы – любопытный старикашка.

– Возможно. Но я богатый любопытный старикашка. Почему бы вам не быть со мной поласковей? Никогда ведь не знаешь, кто кого упомянет в своем завещании.

– Никогда не знаешь, – согласилась я, впиваясь пальцами в столешницу. Мне так нужны были деньги! Когда у меня были деньги, я могла уехать на машине прочь от себя самой.

Леонард проверил время по часам, которых я никогда раньше не замечала, потом потряс ими у меня перед носом.

– Видите это, друг мой?

– Что?

– Эти часы – единственные в своем роде. Патек Филипп 1939 года, платиновые. Мой отец был тот еще пиздюк. Я пребывал в уверенности, что он завещает похоронить себя с этими часами. Но отец оставил их мне. Единственное, что он сделал для меня за всю жизнь. Хотя не думаю, что по любви. Эти часики, подруга, стоят кучу бабок.

– А по виду не скажешь.

Ленни рассмеялся, потешаясь надо мной.

– Не смейтесь надо мной, Леонард.

– Простите, дорогая. Драгоценные вещи не всегда красивы.

Он повернулся к двери, потом снова ко мне:

– Джоан! Не могли бы вы проводить меня до дома? Мне давно пора выпить таблетку. На самом деле, очень давно пора.

Идти мне не хотелось, но я пошла. Я делала одно и то же с каждым вторым мужчиной из тех, кого знала. Я шла с ними на тот случай, если все будет плохо, и меня понадобится спасать. Я не имею в виду, чтобы меня спасал мужчина. Я имею в виду – спасать деньгами, спасать тем, что кто-то сделает за меня грязную работу. А самая грязь заключалась в том, что я не могла принять ничью помощь, не отплатив за это каким-нибудь извращенным сексуальным способом.

Вслед за Ленни я вышла из дома и побрела по травяной тропинке. Для разнообразия дул легкий ветерок. Все ветерки были у богачей: в Хиллз, в Пэлисейдс. У Ленни денег куры не клевали, и я не очень понимала, почему он обитает в садовом сарайчике на вершине этого ржавого каньона. Когда у меня водились деньжата, я жила красиво. У меня отлично получалось пребывать в настоящем, верить, что «будет день – будет пища». Гося постоянно мне это говорила. Деньги всегда возвращаются, поучала она. Они уходят и возвращаются чаще, чем все остальное.

Ленни отпер дверь. То, что он запирал ее, было интересно.

– Вот мы и пришли, – проговорил мой арендодатель.

Я вошла внутрь вслед за его щуплым тельцем. Запах едва не сбил меня с ног. Старческий запах костяной пыли на средневорсовых коврах. Запах кофе и апельсинового сока, слитых в одну раковину. Каждый раз, ощущая старческий дух, я чувствовала, что меня обманом лишили родителей. И в то же время я испытывала благодарность. Хотя смерть родителей, когда я была еще так юна, ввергла меня в мир разрушения, я, по крайней мере, была избавлена от наблюдения за тем, как они теряют свое достоинство. Моя мать навсегда останется красивой, мой отец всегда будет сильным. Его большие руки, заливающие бензин, в боковом зеркале машины.

Все в этом строении было сосновым, даже потолок, и загроможденным мебелью и персидскими коврами из большого дома, который ныне занимала я, что делало жилище Леонарда по-настоящему уютным. Но ощущение уюта сочеталось с неким намеком на кошмар. Наверное, потому что напомнило мне Поконо. Там тоже было уютно. Уютно, как в первые минуты фильма ужасов.

У Ленни был двенадцатидюймовый телевизор на мрачной стойке, а спальня пряталась за ширмой-аккордеоном. Еще я увидела трубку и упаковки табака с ванильной отдушкой. Стены состояли из полок, которых едва хватило, чтобы разместить все книги хозяина. Я представила, как Ривер строит этот домик, как его руки и шея блестят бисеринками пота под жарким солнцем Каньона.

– Присядьте, пожалуйста, – проговорил Леонард, указывая на вельветовое кресло-реклайнер.

– По эту сторону скалы очень тихо. Вы слышите по ночам койотов?

– Я слышу только то, что хочу слышать, – сказал он, победоносно постучав по слуховому аппарату.

Когда Ленни почесал голову, часы соскользнули на середину его тощей руки. Теперь, зная им цену, я не могла оторвать от них глаз. Он поймал мой взгляд. Кровь бросилась мне в лицо, и я отвернулась, сосредоточившись на горке с фарфором. Увидела, что у Ленни есть целый сервиз Laboratorio Paravicini. У моей матери было только одно их столовое блюдо, которым она дорожила, как сокровищем. Наверное, разбей я его, мать бы меня побила. Она никогда и пальцем меня не тронула. А я была бы не против, чтобы меня стукнули.

– Паравичини, – сказала я.

Леонард кивнул. Это произвело на него впечатление, и во мне поднялась ярость.

– У нас была такая посуда, когда я была маленькой, – сообщила я, думая о том одиноком блюде на самом верху нашего серванта, о том, как оно сияло. Его никогда не касалась даже крошка пищи. Я продала блюдо при продаже дома – вместе с почти всем остальным.

– Ваши родители из Италии.

– Да, моя мать была итальянкой. Я там родилась.

– Ваша матушка скончалась? – спросил Леонард без достаточной доброты.

Я кивнула. Над головой Ленни с паутины спускался паук. Я ничего не сказала, даже когда он едва не шлепнулся хозяину дома на нос.

– А ваш отец?

– Тоже.

– Мне жаль. Давно?

– Давно.

– Вам было мало лет?

– Очень.

– Боже мой, дитя! Что случилось?

– Несчастный случай.

– Авария?

– Нет. В доме.

– Пожар?

– Леонард, где ваша коллекция ромашки? Уверена, у вас она есть. Я могла бы заварить вам чаю, если вы будете так любезны заткнуться на хер.

Я дразнила, а Ленни улыбался. Теперь, когда я знала, что этот старик болен, мое отношение к нему смягчилось – самую малость.

– Я купил лекарство. Леводопа. Как вам нравится это название? Звучит как повелительница наркотиков. Еще врач прописал мне разадин для замедления деменции. Похоже на имя персонажа одной из тех бессмысленных фантастических книжонок, которые нравились Ленор.

– Она читала научную фантастику? – переспросила я. Встала, чтобы заварить чай. Красивый заварочный чайник из костяного фарфора стоял на плите, безукоризненно чистой, с конфорками, застеленными фольгой.

– Да, – резко бросил Ленни. – Ленор была заядлой читательницей. С разнообразными интересами. Неужто вы думаете, что такой мужчина, как я, мог бы быть с женщиной, которая не любит читать?

– Как на вас действуют лекарства?

– Пройдет несколько недель, прежде чем они метаболизируются в моем организме и мы увидим результаты.

Леонард подошел к дивану и сел. Его хотелось размочить, как сушеный щавель. Вот бы закачать в старикашку маслянистой водички, вдруг он снова смог бы прыгать на батутах.

– Вы, похоже, любите это платье, да?

Я подала чай. Ленни подул на коричневую поверхность.

Белая кружка дрожала в его руке. Кружек у Леонарда тоже была целая коллекция. Я вот ни за что не стала бы собирать никакую коллекцию. У меня была только одна кофейная чашка. На ней вычурными буквами была выведена надпись: «Мое кодовое слово – вино». Вик привез мне эту чашку из семейного отпуска в долину Напа. Еще он привез несколько бутылок из своих любимых виноделен. Куда бы Вик ни ездил, что-то всегда напоминало ему обо мне. Я выпила самую дорогую бутылку – шелковистый гренаш – однажды в понедельник, когда готовилась к встрече с Бескрайним Небом. В тот вечер я себя не помнила от страха и возбуждения. Я была так взведена, что мне достаточно было бы сесть на велосипедное седло, чтобы кончить.

– Леонард, – позвала я мужчину по имени, чтобы внушить себе любовь к нему.

– Да?

– Можно задать вам вопрос? Почему у вас не было детей?

– А почему не было у вас? – парировал Ленни.

Что-то треснуло внутри моего черепа.

– Мне еще не поздно, – сказала я.

– Ну, так и мне еще не поздно, – отбил мяч Леонард.

Я посмотрела на мужчину и улыбнулась так, словно он ничего не значил и уже наполовину умер.

– Мы хотели, – наконец признался Ленни. – Ленор была не бесплодна. Но у нее были. Проблемы.

– Откуда вам знать, что дело было не в вас?

Я заметила, что старик весь дрожит, подобрала покрывало с дивана и накинула ему на плечи.

– Проклятый Паркинсон, – пробормотал Леонард. – Из всей долбаной дряни – именно Паркинсон. Если бы рак, я был бы не против. Что-то типа «все кончено».

– Я не собиралась грубить, – сказала я.

– Конечно, собирались, дорогая. Ничего страшного. Я знаю, что вам нелегко. У вас прошлое написано на лбу.

Ленни встал, и с его плеч свалилось покрывало. Я подобрала его, пока мужчина мерил шагами узкую комнату. Леонард повернулся, проверяя, смотрю ли я на него, но я сделала вид, что, складывая покрывало, разглядываю ткань. Я наблюдала, как старик быстро приоткрыл маленькую черную дверцу в стене и еще быстрее набрал комбинацию замка. Потом я услышала щелчок, тихое звяканье, и маленькая дверца закрылась. Ленни нервно повернулся ко мне.

– У меня какой-то странный привкус во рту, – сказал он. Снова подошел к дивану. Я заметила то, о чем догадалась пару секунд назад: часов на запястье мужчины больше не было.

– Неприятный?

– Вроде того. Медный.

– Разложение? – мило поинтересовалась я.

– Жаль, что мне нравятся жестокосердные женщины.

– Может быть, дать вам мятную пастилку?

– Нет смысла. Мне жаль, что ваши родители умерли слишком молодыми.

– Спасибо, Ленни.

– Мне больше нравится, когда вы называете меня Леонардом. Но это еще одна печальная старая история.

– Ленни, – повторила я, – спасибо вам.

В ту ночь я грезила о Поконо. Мне не снились сны – это слово неточное. Я закрывала глаза и проигрывала киноленты, которых не существовало при свете дня.

Мы с родителями ужинали в ресторане с другой супружеской парой и их сыном-подростком – семейством Чикконе. Мы часто выбирались в рестораны с этой семьей, когда бывали в Поконо: у них был дом рядом с нашим, больший, чем наш, хоть и вульгарный, с сияющей черной мебелью с золотой отделкой. Но был один вечер, который мне особенно запомнился.

Мальчишку звали Джозефом-младшим, и он был примерно моего возраста, хотя между нами не было никаких романтических или хотя бы дружеских чувств. Джозеф был из тех ребят, что сбрасывают кошек с лестниц. Каждый раз, когда я задумываюсь о том, какими были насильники в детстве, мне на ум приходит этот мальчик, его черные глаза-бусинки через стол от меня.

Мать Джозефа, Эвелин, была пухленькой, с копной очень темных волос. Ее муж, Джозеф-старший, работал хирургом-стоматологом. У него тоже были чернильно-черные волосы, а в придачу к ним длинный раздутый подбородок и сексуальность, которая запомнилась мне навсегда. Мы начинаем формировать свои мнения о сексе в очень юном возрасте, и в моем представлении Джозеф-старший сохраняет чрезвычайно высокое положение.

Полагаю, спасибо за это следует сказать моей матери, Пии, у которой имелся валик из лишней кожи вокруг талии после кесарева сечения, но в остальном она прямо-таки сочилась сексом. Мамины груди, как я уже упоминала прежде, были дерзостно большими и белыми.

Мы сидели за столиком типа «шейкер» между барной стойкой и камином. На стене у очага висела метла и семейные фотографии владельцев. Над каминной полкой – репродукция быка. Она пугала меня вплоть до того лета.

Мои родители не увлекались выпивкой. Мать обычно брала к ужину светлое пиво, а отец пил красное вино, но не больше одного-двух бокалов. Иногда заказывал к сырым моллюскам «кровавую Мэри». Джо и Эвелин в отличие от моих родителей пили коктейли с водкой. Я помню, как крупные пальцы Эвелин снимали с зубочисток фаршированные перцем оливки. Оба смеялись раскатистым смехом. Все четверо взрослых курили, и мужчины подносили зажигалки женщине – той, что сидела ближе.

В тот вечер меня усадили рядом с матерью, а по другую сторону от нее сидел Джозеф-старший. Мой отец расположился напротив меня, рядом с ним Эвелин, а по другую руку от нее – Джо-младший. Я всегда садилась рядом с матерью. Мне было категорически необходимо ощущать мамин запах и в любой момент пробовать еду с ее тарелки.

Мать надела сарафан цвета лосося с пояском из крохотных металлических листьев. Брюнетка от природы, она красилась в блондинку и завивала волосы дважды в неделю, так что они лежали золотистыми спиральками. Она носила огромные солнечные очки в красной оправе и красила губы помадой красивого кораллового оттенка. Вся ее помада была аптечных марок, и кончик каждой был стерт в плосковатый холмик. Мать вынула из сумочки мягкую пачку красных «Мальборо», и Джозеф-старший с готовностью поднес ей зажигалку.

– Мариапиа, – произнес он, чтобы привлечь ее внимание. Это имя было выгравировано на золотом ожерелье, которое она носила. В Италии маму звали Пиа, но после переезда в Штаты она начала называть себя Марией. Это имя американцам было легче понять. Через некоторое время моя мать начала скучать по своему настоящему имени, но, поскольку к тому моменту уже слишком много людей знали ее как Марию, она не могла просто и быстро вернуться к нему. Чтобы облегчить этот переход, отец заказал жене ожерелье с надписью «Мариапиа». Джозеф-старший, который наверняка познакомился с моей матерью как с Марией, употреблял имя шутя, заигрывая.

Мать рассмеялась. Даже ее смех звучал с сильным акцентом. Она отвернулась от меня к Джозефу-старшему, держа в губах сигарету. На его зажигалке «зиппо» была изображена девушка в стиле пин-ап. Длинные каштановые волосы с челкой и розовое бикини. Моя юность была отмечена такими образами: я видела их на игральных картах и грубо намалеванными на стенах туалетов. Возможно, я просто была подготовлена к тому, чтобы обращать на это внимание.

Мой отец рассказывал историю о своем друге, индийском враче, которого звали Маданом. Его жена, Барбара, которая подозревала мужа в неверности, подложила магнитофон в его большой черный «Мерседес». Отец говорил тем приглушенным и заговорщицким тоном, которым пользовался всегда, когда рассказывал в моем присутствии истории, не предназначенные для детских ушей.

Мне до сих пор больно даже думать о папином лице. Он был невысок, с большим носом, частично облысел уже тогда, когда ему едва перевалило за тридцать. Но внешность отец имел невероятно притягательную. Он всегда радовался жизни, вечно смеялся, но при этом ответственности ему было не занимать. Отец мог починить что угодно как в машине, так и в доме. А поскольку по профессии был врачом, то еще и спасал жизни. Я понимаю, что оцениваю его предвзято, но не могу представить себе мужчину, который любил бы свою дочь больше, чем он любил меня. Стоило мне зайти в море – пусть даже всего на пару футов – и каждый раз, оборачиваясь, я точно знала, что отец лежит, приподнявшись на локтях, и наблюдает за мной. На лице его блуждала улыбка, но на самом деле он каждую секунду был готов броситься спасать меня.

– И что? – спросила Эвелин. – Она его поймала?

Отец шумно затянулся сигаретой. Джо-младший коптил кусочки булочки над пламенем свечи в стаканчике. Я видела, что моя мать прислушивается к Джозефу-старшему, который нашептывал что-то ей на ухо. Отец тоже это видел. Но улыбаться не перестал. Я подвинулась ближе к матери. Поверх сарафана на ней был надет шелковистый темно-синий блейзер с шейным платком-галстуком. Я обожала ощущение ее плоти сквозь тоненькую материю. От матери пахло дымом и духами «Лэр дю тан». Я прижалась ближе к ней, чтобы дать знать о своем присутствии.

– О да, она его поймала, – сказал отец с коварной улыбкой на лице. – Да еще как поймала!

Многие годы я пыталась понять эти слова. Как жена Мадана поймала мужа? Что ей удалось записать на магнитофон? Звуки секса? Как эта женщина поняла, что в машине с ее мужем будет другая? Очень долгое время, завидев на улице «Мерседес», я представляла себе черные трусики, засунутые в бардачок, и серебристый магнитофон, спрятанный под пассажирским сиденьем, с крохотными мигающими красными лампочками.

Официантка подала на стол брускетту в качестве закуски и блюдо порезанной слишком толстыми кусочками моцареллы для меня и Джо-младшего. Мне не нравилась еда, предназначенная для детей. Я всегда хотела есть то, что ела моя мать: в том числе почки в горчичном соусе, которые она пару раз заказывала в Маленькой Италии[15]. Почки воняли мочой, кислой и старой, но было что-то в том, как моя мать держала вилку, как она наслаждалась пищей: не хищно, как отец, но чопорно и благодарно.

Я смотрела, как мать выбирала себе кусочек брускетты, сбрызнутый густым бальзамическим уксусом. У нее были очень белые зубы, и она широко раскрывала рот, чтобы не смазать помаду. Я наблюдала, как следил за моей матерью Джозеф-старший. В любой момент за столом дымили как минимум две сигареты, даже когда все ели. Из-за этого ужины длились подолгу. В отличие от меня Джо-младший не обращал внимания на взрослых и развлекал себя сам. У него был мини-пинбол и еще одна карманная игра, целью которой было загонять крохотные шарики в определенные отверстия. Джо не делился своими игрушками, но я не обижалась. Мне нужно было присматривать за обоими родителями. Весь тот год это было непростой задачей: я догадывалась, что есть что-то такое, чего я не знаю, и чувствовала, что бдительность нельзя ослаблять ни на секунду.

То, что произошло дальше, я тогда не вполне поняла: по большей части детство сопряжено с какой-нибудь мрачной тайной, но расшифровать ее удается лишь много позднее – например, после того как потеряешь девственность. Пиликнул отцовский пейджер. Папа ушел, чтобы позвонить в службу секретарей. Для краткости мы называли ее просто «службой». Чтобы каждый раз, когда я дома подходила к телефону и выясняла, что звонят отцу, можно было крикнуть: «Папочка, это служба!»

Подошла официантка, чтобы принять у нас заказ. Мать попросила для отца прайм-риб. Папа обожал мясо любых видов, кроме курицы. Стейки он любил с кровью, и однажды я застала отца в момент, когда он запихивал в рот кусок сырого митлофа из большой стеклянной миски, стоявшей в холодильнике.

Я дождалась, пока мать закажет себе полло алла Вальдостана[16], которого я однажды пробовала, и мне не понравилось. Я попросила себе серф-энд-терф из взрослого меню, блюдо, в котором морепродукты сочетаются с красным мясом. Эвелин бросила взгляд на мою мать:

– Недешевый вкус у девочки!

Джозеф-старший смотрел на мою мать, как на прайм-риб. Я никогда не понимала, почему мужчины так плохо умеют вовремя отводить взгляд.

Отец вернулся к столу. С папиного лица сбежали все краски. Я никогда не видела его без улыбки – ну, или выражения гнева, когда я не слушалась мать. Никаких средних вариантов на моей памяти не было. Лоб у отца вспотел.

– Мими, – позвала мать, – что случилось?

Отец покачал головой.

– Мне надо ехать, – сказал он.

Мать встала и подошла к отцу. Я слышала его, я слышала, что сказал папа. Как обычно, все недооценили мою настороженность.

– Мою мать изнасиловали, – проговорил он.

– Что!..

Мама, с ее-то акцентом, произносила это слово по-особому. Оно звучало как «шта!». С восклицательным знаком, даже когда она не имела его в виду.

Я поняла, что и Джозеф-старший все слышал. Родители часто общались между собой по-итальянски, особенно когда не хотели, чтобы их разговор стал известен кому-то еще, и я не поняла, почему отец не сказал об этом по-итальянски. Наверное, это слово на итальянском, stupro, звучало для него слишком отвратительно. Оно было более плотским, более визуальным. А английское rape, напротив, казалось чем-то таким, что можно со временем запереть в алюминиевый ящичек и убрать с глаз долой.

Я слушала разговор родителей еще с минуту. Подробности были кинематографическими. Для воссоздания этой сцены я смешивала их с собственными ощущениями от дома бабушки и дедушки. Они жили в той части Ист-Оринжа, которая некогда была дорогим районом, но теперь там сквозь трещины в мостовой прорастали сорняки. Среди бела дня бабушка впустила в дом человека, приняв его за какого-то технического работника, и этот мужчина изнасиловал ее на диване с цветочной обивкой, куда регулярно мочился их старый доберман. Насильник ушел вместе с бабушкиным кошельком, обручальным кольцом и золотым крестиком. В то время моей бабуле было семьдесят два года. Она не отличалась стройностью и наносила на мясистое лицо аляповатый макияж. Персиковую помаду, которая скапливалась в морщинках губ, пудрово-голубые тени на обвисшие веки. Весь дом стариков пропах мочой. Преступник сильно ударил бабушку в лицо кулаком – один раз. Доберман и немецкая овчарка находились снаружи, в огороженном дворике. Интересно, где были кошки, подумала я. Родители отца держали у себя пять кошек. Под глазом у бабушки налился синяк. Она привела себя в порядок, прежде чем приехала полиция. Спросила копов, есть ли какой-то способ утаить случившееся от мужа. Мой дед был холодным, мелкотравчатым, жестким расистом. По воспоминаниям мне кажется, что он был злым человеком. В обществе посторонних дед называл чернокожих «цветастыми», а у себя дома и вовсе не стеснялся в выражениях. Ноги у бабушки были мощные, икры – подобны колоннам. Она носила телесного цвета колготки даже летом, отчего кожа ног приобретала окраску сырых куриных грудок – тревожащий розовато-белый оттенок.

Отцу предстояло в одиночку проделать двухчасовой путь в Нью-Джерси. Он сказал матери, что вернется к утру. Подошел ко мне и поцеловал в лоб. Оставил на столе свою карту «Америкэн Экспресс», мать с собой банковские карты никогда не носила. С Джозефом-старшим и Эвелин отец не попрощался. Я еще ни разу не видела, чтобы он отнесся к людям с таким невниманием.

После папиного ухода Джозеф-старший спросил мою мать, что случилось. Эвелин подалась вперед, как это свойственно ее типу женщин – любительницам сплетен.

Мать рассказывала тихо и коротко, произнося слово «изнасилование» еще тише, сама пытаясь осмыслить случившееся.

Джозеф-старший издал нечто похожее на смешок. Недоверчивое хмыканье.

– Да кому, черт возьми, понадобилось бы насиловать старую кошелку!

Эвелин против воли улыбнулась и сказала:

– Тише, Джо!

Мать слегка кивнула, приобщаясь к общей энергии неверия. Мне казалось, что ей следует отвезти меня домой, уйти от этих чудовищ. Но она не стала так делать. Взяла еще сигарету. Уставилась на камин. Джозеф-старший поднес матери зажигалку. Джозеф-младший достал из своего рюкзака другую карманную игру.

Официантка принесла большой угольно-черный поднос с нашей едой. Немного поговорили о прайм-рибе, заказанном для отца, и мать сказала Джо и Эвелин, что они могут попросить упаковать его и забрать себе. Эвелин поинтересовалась, не следует ли вернуть его на кухню: на ее вкус стейк был сыроват. Я подняла глаза на большого быка над каминной полкой, на его рога и зубы, от которых еще совсем недавно мочила трусы. Я смотрела на репродукцию и изо всех сил желала, чтобы животное снова стало таким реальным, каким я прежде его считала. Я молилась о том, чтобы бык внезапно ожил, прорвался всей тушей сквозь стену и пронзил рогами Джозефа-старшего, превратил его широкую грудь хирурга-стоматолога в ревеневый пирог.

– Ешь свою еду, – приказала мне мать. И больше до конца ужина не сказала мне ничего.

Я до сих пор помню дешевые насечки на своем филе-миньон и хвост лобстера рядом с ним. Я опрокинула металлическое блюдце с топленым маслом, но этого никто не заметил, а я знала, что другое попросить не смогу.

Весь следующий день я надеялась, что придет Элис. Поглядывала на холодильник, в котором выстроила рядами «Текате». Чувствовала себя влюбленной девчонкой-подростком.

Когда звякнул колокольчик, я едва не уронила чашку, которую мыла. Но это оказалась не Элис. Это был Ривер, по пятам за которым следовал пес Курт. Встреча с Элис приглушила мое желание к соседу.

– Ого, – удивился он. – Ты что, здесь работаешь?

– Похоже, так.

– А что случилось с Наталией?

– Подалась в политику.

Ривер улыбнулся и посмотрел на меня, как на сумасшедшую. Джек лучше умел понимать сарказм. Но Ривер был красивее.

– Сюда можно с Куртом?

– Конечно. Как у него дела?

– Лучше не бывает. Правда, парень?

Пес сел и опустил бородатый подбородок. Вид у него был одновременно царственный и дурашливый, но прежде всего – верный и умный. Мне казалось, что, если бы спасительницей этого животного была я, пес писал бы в щели между неровными половицами моего дома и скулил под дверью.

– Что мне вам подать, мальчики?

– Мне холодный гэммайтя[17]. А Курту, может быть, миску воды?

– Конечно.

Я наполнила водой одну из дорогих суповых тарелок. Моя мать считала, что использовать человеческую посуду для собак – это отвратительно. Приняв душ, мои родители вытирали душевую кабинку полотенцами, которыми прежде вытерлись сами. Стальной сток всегда сиял и сверкал.

– Я веду Курта на первое купание в океане.

– Откуда ты знаешь, что оно будет для него первым?

– Ой… Не знаю.

Мне стало стыдно, и я обошла стойку и опустилась перед псом на уровень глаз. На мне был светло-зеленый фартучек с рюшами. Я пристально всмотрелась в собачьи глаза, а потом торопливо встала, пока животное не отвергло меня, отведя взгляд первым.

– Это будет его первый раз, – сказала я.

Ривер рассмеялся. Однажды я написала Джеку: Прошлая ночь была лучшей на свете (у меня с тобой). Разумеется, сдобрила эти слова парой шуточек. Я называла Джека Пучеглазиком. Он писал в ответ: Привет, красотка! Этот мужчина отвечал на мои шутки шутками, рассказывал мне о собеседовании, которое состоялось у него в одной фирме-стартапе, и спрашивал моего совета. Вставлял цитаты из песен и игнорировал то, что я писала о нашем сексе.

Я вручила чай Риверу. Взяла деньги, пару мятых долларовых бумажек, и отсчитала сдачу. В банку для чаевых он не бросил ни монетки. Дин, приходя, каждый раз сбрасывал туда всю свою мелочь. Мне казалось, что от обоих поступков – чаевых и их отсутствия – я покрываюсь коростой.

– Спасибо, – сказал Ривер. Поставил обратно на стойку тарелку с водой. Пес расплескал добрую часть воды по полу, и теперь мне пришлось бы собирать ее одной из грязных барных тряпок.

Время близилось к закрытию, и я потеряла надежду на приход Элис. Обругала женщину в приложении из-за стоимости корзинки. Эта дама хотела дать мне на пять долларов меньше, чем я запрашивала, зато была готова проделать на машине путь продолжительностью почти сорок минут, чтобы встретиться со мной. «Прекратите скряжничать, – написала я ей. – Вы себя позорите».

Потом я написала жене Вика, Мэри:

Она отозвалась тут же:

Я выждала пару минут, потом написала:

Когда?? – спросила жена Вика.

Я подумала обо всех вечерах, когда Мэри наверняка сидела дома, чувствуя, что что-то не так, что ее муж не там, где, по его словам, был. Я ни разу не замечала, чтобы Вик отходил от меня, чтобы позвонить или написать жене. Один, только один раз он не согласился на мое предложение вместе поужинать. Я написала Вику, сидя в другом конце офиса. В теме письма указала название ресторана, в который хотела пойти, а в теле письма поставила вопросительный знак. Со своего рабочего места я могла заглядывать в кабинет босса. Кабинет у него был большой, просторный, с широкими окнами. Я увидела, как Вик спал с лица. Смотрела, как он набирает ответ. Боль этого мужчины была подобна кладбищу, по которому я могла бродить и размечать его так, как считала нужным.

Я позволила Вику повести меня в бар «Бемельманс» в отеле «Карлайл», украшенный рисунками с изображениями Мадлен и маленьких девочек в шляпках с лентами в Париже, воздушных шариков, катающихся на коньках слонов, кроликов на пикниках, маленьких мальчиков и их серых псов. В детстве мне никто не читал «Мадлен». Мать рассказывала мне сказку о Золушке. В маминой версии место принца занимал коп. Золушка и полицейский. Мать рассказывала сказку по-английски и по-итальянски. Она есть у меня в записи. Я пока не слушала эту запись, потому что опасаюсь, что акцент матери многие годы спустя будет более явственным, чем мне помнится. И тогда мамин голос покажется мне незнакомым.

В баре я заказала себе «буравчик», Вик последовал моему примеру. К тому моменту я довольно долго избегала этого мужчину. Началось время Джека. Молодежные бары, пиво, утренние пробуждения рядом с сильным телом с нежной кожей. Я постоянно ждала весточки от Джека, поэтому редко планировала ужины с Виком. Но в тот вечер мой новый любовник собирался в Квинс повидаться с другом, и я знала, что он вернется поздно. Поужинает суши с сырным стейком в «Астории» и, возможно, захочет трахаться, когда доберется домой, но, вероятнее всего, переночует на диване у приятеля или замутит с девушкой своего возраста. Уснет между чьими-то грудями. У нас не было эксклюзивных отношений. Или скорее это у меня с Джеком были эксклюзивные отношения.

Я расстроилась из-за того, что Вик не может со мной поужинать и отвлечь меня от этого мальчишки, но мне стало легче при виде того, как моему спутнику жаль, что у него не получается. Я в тот вечер была жестока. Я сказала: «Ах, как жаль, мы с тобой уже сто лет не проводили время друг с другом. Я думала, что мы сможем посмотреть какое-нибудь кино, уютничая с попкорном».

– Ребенок, – ответил Вик. – Ты себе не представляешь, как мне жаль, что я не могу.

– А ты знаешь, – спросила я, указывая на роспись стен, – что автор книг из серии «Мадлен» обменял эти фрески на полтора года жизни в «Карлайле» для себя и своей семьи?

– Нет, я не знал, – отозвался мой собеседник. – Счастливые, наверное, были люди, раз они жили в такой тесноте и не спятили.

Вик умел задеть меня, когда ему хватало на это духу. Мой босс остался выпить по второй порции, о которой, я знала, потом пожалеет. Оплатил наши напитки и поднялся. В морщинах на его лбу блестели крупные капли пота.

– Скажи таксисту, пусть едет по Девятой к туннелю, – крикнула я Вику вслед. – Нельзя опаздывать на день рождения жены!

И вот теперь я смотрела на ее сообщение. О, эта неподвижность сообщения, пусть ты и знаешь, что человек на другом конце линии весь трясется, вглядываясь в свой телефон. Отчаяние этой бедной, бедной женщины! На самом деле, я никак не могла поверить в то, что Вик оставил Мэри жить с болью знания о том, что ее муж покончил с собой из-за другой. Оставил одну заботиться о ребенке с проблемами. Некоторым людям доводится выстрадать столько, что кажется, будто они способны справиться с чем угодно. Я не была бесчувственной. Я прошла через собственные испытания и знала, что человек, подобный Мэри, выживет. Как выживает большинство женщин.

Та леди из приложения ответила мне: Ты далбанутая чёкнутая пизда!

Я написала в ответ: Ты сделала две ошибки: в словах долбанутая и чокнутая. Потом удалила это сообщение и написала: ДА КАК ХОЧЕШЬ ДЕШЕВКА.

Звякнул колокольчик, и вошла Элис. На ней было длинное серое хлопковое платье без рукавов. Волосы собраны сзади во влажный конский хвост. Глаза не нуждались в косметике.

– Ты уже закрываешься? Мы можем попить пивка на веранде?

– Конечно.

– Тебе никуда не нужно спешить?

Улыбка Элис была кисловатой, смутно осуждающей. Она вытащила десятидолларовую банкноту.

– Я вчера не заплатила за наш второй круг, так что в этот раз угощаю. Терпеть не могу людей, которые делают вид, что забыли расплатиться.

Через считаные мгновения мы с Элис продолжили вчерашний разговор. Потом она сказала кое-что, отчего мне вдруг показалось, что мы общаемся на каком-то другом, более высоком уровне. Первые разговоры с Элис были сходны с ощущением от психоделических наркотиков.

– Есть что-то такое в твоей истории – в Бескрайнем Небе – во всем этом, что мне кажется, что у нее должно быть предназначение. Понимаешь? Типа как мы к чему-то идем. Конечно, я кажусь тебе сумасшедшей. Это холоднее вчерашнего. Это, мать твою, прекрасно.

Еще бы оно не было холоднее! Я специально ради Элис опустила температуру в холодильнике. Пиво было таким холодным, что сияло. Я представила себе губы ее матери, слившиеся с губами моего отца.

– Ты возненавидишь здешних женщин, – сказала мне Элис.

– Разве они не такие же, как в Нью-Йорке?

– Думаю, что хуже. Они – опоссумы. Есть одна женщина, Лара, я даю ей частные уроки в ее японском саду в Санта-Монике в шесть утра. Дамочку хлебом не корми, дай со мной поговорить. Ее ребенок сидит с нянькой и смотрит на мать из окна. Прижавшись лицом и ладошками к стеклу. Лара желает трепаться о чепухе, о том, как парикмахерша всегда берет ее вне очереди, ставя даже выше местных селебрити. Эта женщина хочет, чтобы я ей завидовала. Однажды муж Лары вышел в сад, увидел меня, и тогда она перенесла наши занятия на девять.

У Элис был легкий акцент, может быть, дефект речи, но эта изюминка, как по мне, делала ее еще сексуальнее. Женщина вытащила сигарету из новой мягкой пачки. Я чуть не поднесла ей огонька. Но мне не хотелось, чтобы из нас двоих я была мужчиной. Я глотнула пива, и вкус его внезапно показался мне дрянным. Почувствовала, как слой слюны толщиной в дюйм обволок мое горло. В голове поплыло. Я силой воли заставила себя вернуться в настоящее.

– Где ты выросла? – спросила я Элис.

– Ты спрашиваешь из-за моего акцента? Континентального? Звучит неестественно? Иногда мне кажется, что я нарочно его усиливаю. Точно, нарочно. Я постараюсь быть более искренней, потому что ты мне нравишься.

Элис объяснила, что родилась в Нью-Джерси, но бóльшую часть детства провела в Италии. Я сказала ей, что сама оттуда родом. Мы выяснили, что у нас обеих матери-итальянки.

– Что привело твою семью в Италию? – спросила я, пытаясь нейтрализовать кислоту, поднимавшуюся в глотке.

– Мы уехали туда, когда я едва начала ходить. Потом вернулись в Штаты, чтобы я училась здесь в старшей школе. Италия оказалась не такой, какой моя мать ее помнила.

– А твой отец?

– Выбыл из игры, – сказала Элис, замахав рукой, точно птичьим крылышком, скосила глаза и затянулась сигаретой. – Ты должна дорассказать мне историю, – настояла она. – Мы к чему-то приближаемся.

Платье вдруг показалось мне слишком тесным. Элис была права: мы к чему-то приближались. Когда я рассказывала ей часть за частью, с конца в обратную сторону, мы приближались к началу. Мы приближались к причине, по которой я оказалась здесь. Некоторые люди говорят, что проделывают работу внутри собственного сознания. Они приходят к пониманию, что ревность – детская эмоция. Эти люди учат себя таким вещам. Но я не могла проделать работу внутри собственного сознания. Интерьер моего сознания представлял собой змеиное кубло. Я не выжила бы там в одиночку.

– Да я никакого значения не имею.

– Нет, имеешь! – возразила Элис. – Не стану говорить, что мне кажется, будто я знаю тебя всю жизнь, потому что как раз что-то подобное сказала бы та женщина, Лара. Между инъекциями пчелиной пыльцы. У нее целиакия, так что домработнице приходится быть крайне осторожной.

– Может быть, однажды домработница окажется недостаточно осторожной.

Элис подалась вперед, хохоча, и положила обе ладони мне на плечи. Ее лоб коснулся моей груди. Я подумала – как ни гротескно – о том, что у моего отца был свой любимый тип.

– В каждом полным-полно дерьма, – сказала Элис. – Я называла свою мать «маман» с десяти до шестнадцати лет.

– А что случилось в твои шестнадцать?

– Она умерла, – ответила Элис, все еще смеясь.

– Сочувствую.

– Мама пролежала в больнице всего две недели, и за это время поседела. Она была изумительной женщиной. Идеальной матерью. Право, я бы так думала, даже если бы она не была моей «маман».

Я попросила Элис рассказать мне о Роде Рейлзе. Она сказала, что он – один из тех гуру, которые оставляют пенис внутри женщины, чтобы успокоить ее. Что Рейлз никогда не брал напором.

– Как ты получила эту работу?

– Ты имеешь в виду, почему я ее получила? – уточнила Элис, словно само собой разумелось, что, коль скоро нанимателем был мужчина, она не могла ее не получить. – Я хочу когда-нибудь открыть собственную студию. Не в Лос-Анджелесе. Может, в Италии. Небольшую отделанную дубом студию посреди оливковых рощ и кипарисов. А эта лучше всех. Род, несмотря на всю его тантрическую ересь, лучше всех умеет сочетать бизнес и дух йоги. Может, Рейлз в нее и не верит, но я верю в то, во что он говорит, что верит. И это все, что мне нужно.

– Ты умна не по годам.

– Ты так говоришь, будто намного старше меня. Тебе сколько, тридцать?

– Почти тридцать семь.

– Ну, на тридцать шесть ты не выглядишь, да и тридцать шесть – полная ерунда.

– Может, тридцать шесть и ерунда, зато тридцать семь – конец всему.

– Ты тут почти закончила?

– Должна была закрыться полчаса назад.

– Ждала меня? – спросила Элис почти похотливо.

– Нет. – Я запнулась.

– Все нормально. Я тоже ждала встречи с тобой.

Она уже обладала способностью довести меня до бешенства в один момент, а в другой заставить почувствовать себя удачливой и любимой.

– Поехали на пляж, – предложила Элис.

Мы сели в ее «Приус». Вишневый освежитель воздуха висел на заляпанном зеркале заднего вида. Он пах восьмидесятыми и всем, что красного цвета.

По пути к морю мы остановились у моего дома, потому что я сказала, что у меня там валяется пачка сигарет. Элис, похоже, не удивилась абсурдности этого компаунда. Забираясь по лестнице наверх, в свою дурацкую спальню-лофт, я слышала, как она ходит по дому внизу.

– Мне следовало бы бросить курить, – сказала Элис. – От курева у меня горло болит.

Я отыскала пачку «Америкэн Спирит». Которую прихватила из гостиничного номера своего насильника.

– А что не так с твоим горлом?

– Потянула что-то, когда страдала булимией. Чтобы выздороветь, ушел не один месяц. Иначе я бы не остановилась.

– Ты была булимичкой? – переспросила я.

– Дай передохнуть, а? – взмолилась Элис, обмахиваясь ладонью и оглядываясь по сторонам. – Иисусе Христе, как же здесь жарко! Иисусе! Ты вообще знаешь, что тут кондиционер есть?

– Мне нельзя им пользоваться. Это указано в договоре.

– Что?

– В договоре указано, что я не могу пользоваться кондиционером. Хозяин слышит его из своего дома.

Я указала на халупу Ленни, которая была видна из кухонного окна.

– Я врубаю его, – заявила моя спутница. Подтащила к стене одну из нераспакованных коробок, забралась на нее и включила кондиционер. Маслянистый пот поблескивал между грудей Элис. – Почему бы тебе не купить пару оконных?

Мысль о гофрированной трубе, о том, что придется чем-то закрывать промежутки между ней и рамой, показалась такой гигантской проблемой, что мне захотелось свернуться калачиком, как плод в утробе.

– Ненавижу оконные кондиционеры, – с чувством сказала я.

– Оконные кондиционеры создают у меня ощущение уюта.

– А у меня – ощущение нищеты.

– В Маремме, – сказала Элис, – как и почти повсюду в Италии, что ты наверняка знаешь, по ночам кондиционеры не нужны. Хватает бриза. Там почти всегда дует ветерок. А ведь прохлады хочется по-настоящему только по ночам.

Элис уже говорила мне, что дом, в котором они жили в Италии, располагался через дорогу от молочной фермы и на одной проселочной дороге с бойней. Девочкой она выглядывала из окна и видела бурых коров на пыльных буграх, отыскивавших пучки травы и пережевывавших их так уютно и по-домашнему, а потом слышала выстрел – они с коровами вздрагивали, каждая по-своему. Ужасно пасторально, сказала Элис. Интересно, подумала я, сколько раз она говорила это мужчинам, которые ею восхищались.

– Это ради него твоя мать вернулась в Италию? – спросила я. – Ради ночного ветерка?

– Хочешь знать правду? Мне тошно ее говорить.

Я кивнула. Ощутила холодок от кондиционера на лице и странно затосковала по давящему зною. В Поконо у нас был старый дурацкий тостер, который обугливал одну сторону хлебного ломтика и едва прогревал вторую, поэтому приходилось переворачивать хлеб и неотрывно надзирать за процессом. Когда в последнее лето мы купили новый тостер в магазине «Два парня» в Гаррисоне, он был идеально откалиброван, тосты каждый раз выходили превосходные, и это вызывало у меня иррациональную грусть.

– Моя мать уехала из Америки, – сказала Элис, – после смерти своего любовника.

– Любовника, – повторила я.

– Женатого. Наверное, ситуация была вроде твоей. Все напоминало матери о нем. Это было слишком болезненно. Мать не могла находиться в стране, где умер ее любимый. Она рассказала мне часть этой истории, когда я была маленькой, а потом, когда умирала, сказала, что тот мужчина был моим отцом.

– О… Как он умер?

– От рака, – сказала Элис. – Рака горла.

В тот момент мне захотелось рассказать ей правду, кáк это случилось на самом деле. Отчасти потому, что я ненавидела Элис за незнание. За то, что у нее было детство, отобранное у меня.

В тот вечер, вернувшись домой, я ощущала себя живой. Всю свою жизнь я избегала женщин. Они усложняли мою жизнь. Я научилась делать все сама, использовать мужчин для того, что мне было нужно, а стоило оказаться рядом какой-нибудь женщине, как без вариантов возникала ревность или мне приходилось вести себя иначе, быть менее сексуальной и требовательной.

Но с Элис все было не так. Я испытывала потребность раскрываться сильнее. С Элис я чувствовала себя так же, как с Госей – полноценной.

Вик однажды усомнился в роли Госи в моей жизни: когда почувствовал, что я от него ускользаю. Он знал, что я рассказываю тетке обо всем. Спросил, уверена ли я, что она оказывает на меня положительное влияние. Я дала Вику пощечину. Его щетинистая щека дернулась, и он тут же извинился.

На самом же деле – кто знает, может, Гося действительно плохо на меня влияла. Она говорила мне: мужчины будут использовать тебя, если ты не используешь их первой; иногда мужчин надо наказывать, потому что женщины постоянно страдают, от момента рождения до самой смерти. Но ты точно так же могла бы сказать, что этому научила меня моя мать, и, конечно же, можно было бы сказать, что это мой любимый папочка все изгадил. Гося сделала для меня больше и причинила мне меньше боли, чем любой другой человек за всю мою жизнь.

Я явственно помню первый вечер, когда она привела меня в бар. Мне было пятнадцать. Пила Гося мало, только иногда бокал «грюнера». Я заказала «кровавую Мэри». Бартендер, мужчина лет пятидесяти с внешностью добряка, не стал задавать вопросов.

Гося распустила волосы, которые обычно убирала в шиньон. Я обожала это слово. Она тряхнула головой, и я смотрела, как тетины платиновые локоны рассыпались по плечам. И не я одна. Я засекла троих мужчин, которые пялились на ее шею. Тетка глянула на меня и улыбнулась. Гося знала, что они на нее смотрят.

Таких вечеров было много. Она никогда не говорила дяде, куда мы идем. Даже не сообщала ему, когда мы собирались за покупками.

Всегда задавай вопросы. Никогда не отвечай на них.

Имей больше тайн, чем человек, с которым ты вместе.

Гося разговаривала эпитетами. Она никогда не говорила это открыто, но учила меня жить так, чтобы не закончить жизнь, как моя мать.

Тетка была хорошей учительницей. Я могла применить ее уроки в любое время. Я умела заставить мужчину, с которым никогда не трахалась, перевозить мои вещи из одной квартиры в другую исключительно по собственному почину.

Гося не могла стереть из моей памяти то, что я видела в детстве. Она знала, что не сможет. Но очень старалась. Я стала этаким монстром Франкенштейна. Я могла заставить мужчину вроде Вика перерезать за меня глотку другому, но не могла заставить двадцатичетырехлетнего парня позвонить мне наутро после того, как мы трахались. Однако даже Вика я не использовала ради подлых целей. Я просто боялась быть одна. Я искала отцов в каждом вагоне каждого поезда.

После ужина в тот день, когда изнасиловали мою бабушку, Джо и Эвелин высадили нас у нашего маленького красного домика. В ресторане они заказали десерт, запеченную «аляску». Мать курила и смотрела, как эти двое ели, две цапли, натягивавшие большие рты на облепленные кремом куски торта. Мы с Джо-младшим получили по шарику радужного шербета в маленьких серебряных мисочках.

– Пока, Мария, держи нас в курсе! – крикнула Эвелин из машины. Тем временем Джо-старший проводил нас к двери. Он поддерживал мою мать под локоток. Она чуть покачивалась на своих звонких деревянных каблуках. Мужчина настоял на том, что первым войдет внутрь, убедится, что там безопасно.

– Нет надобности, Джо, – сказала мать. Она вечно подстраивала английские идиомы под свой акцент. За это я самую капельку ее ненавидела.

Джо устроил целое шоу, бродя по дому, поднимаясь по лестнице в наши спальни.

Мне нужно описать этот дом. Сразу, как входишь, кухня-камбуз, маленький прямоугольник мебели с композитными фасадами и белая плита с четырьмя конфорками. Мои родители были людьми очень чистоплотными, однако дом в Поконо в моих воспоминаниях затянут пленкой грязи. Там были пластиковые солонка и перечница – с коричневым верхом, указывавшим на перец, и серо-коричневым для соли – и каждый раз, прикасаясь к ним, я ощущала потребность вымыть руки.

Вдоль кухни и до задней части дома тянулась столовая-гостиная. Пол был от стены до стены покрыт бежевым ковром, толстым и дешевым. На обеденном столе стояли подсвечники, а застелен он был пластиковой скатертью, которую мать каждый вечер протирала губкой.

Моя мать вечно что-нибудь мыла и чистила, соскребая длинными ногтями твердые корочки со шкафчиков, брызгая «Виндексом» на пыльные окна и энергично двигая руками, борясь с потеками. Однако мне этот дом казался необратимо зараженным. У меня явно было какое-то предчувствие.

В задней части имелась лестница на второй этаж, она тоже была покрыта ковром. Лестничный проем был очень узким. В раннем детстве я однажды скатилась кувырком по ней с самого вверха. Я до сих пор помню криволинейную боль, прострелившую шею, когда я приземлилась внизу с задранными в воздух ногами. Я боялась, что сломала ее. Но еще больше я боялась, что мать рассердится.

Второй этаж напоминал о железнодорожном вагоне: длинный узкий коридор с тремя спальнями и одной ванной. Родительская – хозяйская – спальня была в конце коридора, а ванная прямо напротив нее. Я спала в ближайшей к родителям комнате, хотя бóльшую часть ночей прокрадывалась под одеяло к матери. В третьей спальне, находившейся рядом с лестницей, стояли две наводившие жуть одинаковые кровати с очень туго натянутыми простынями, вязаными одеялами и светло-розовыми подушками с бахромой. Иногда мне снились сны о двух маленьких девочках, живущих там, злобных созданиях, которые щипали меня во сне.

Ванная комната была маленькой, с черно-белым кафелем, как в подземке, и дешевой душевой занавеской, окружавшей ванну на птичьих лапах. В шкафчике-аптечке с зеркальной дверцей мать держала запас валиума, голубые таблетки с V-образной вдавлинкой посередине, которая когда-то напоминала мне сердечко. Я оставила их себе вместе со многими другими ее пилюлями. Срок годности лекарств истек лет двадцать пять назад, но я обнаружила, что они все еще действуют, если утроить дозу.

Джо-старший спустился вниз. Мне всегда приходили в голову странные мысли: помню, как я подумала, не сунул ли он тайком пару трусов моей матери в карман куртки. Она носила полноразмерное белье, часто прозрачное, темных оттенков, например, пурпурное или цвета красного дерева. Я унаследовала часть маминой привлекательности, но она прошла сквозь фильтр. Мать была старомодно сексуальна, сексуальна в стиле пин-ап. Моя же привлекательность была гостиничной, суккубской, слишком обезжиренной, чтобы запоминаться.

– Все чисто, – сказал он.

– Спасибо, Джо.

– Если будешь нервничать, и вообще в любом случае, звони мне – в любое время дня и ночи.

Мать кивнула. Она сбросила туфли и почесывала щиколотку пальцами другой ноги, ногти были выкрашены красным лаком.

После того как Джо-старший ушел, девчоночья улыбка покинула лицо матери.

– Пора купаться, – сказала она мне.

– А можно, мы выпьем какао?

– Никакого какао. Пора ложиться спать. День был трудным.

– С бабушкой все будет в порядке?

– Да.

Мать переместилась в маленькую кухоньку и принялась убирать посуду. Она сердилась, и я не понимала почему. Я думала, что мать тревожится, нервничает. Я рассчитывала, что мы будем лежать вместе и утешать друг друга.

– Почему мы не поехали с папочкой? – спросила я, уже зная, что это неправильный вопрос.

– Не знаю почему. Иди в постель.

– Мамочка, пожалуйста, у меня будут кошмары!

Она укоризненно покачала головой. Сказала по-итальянски что-то насчет того, что без кошмаров все равно не обойдется. Я не хочу, чтобы ты решила, будто моя мать была жестока. Но она ничего не скрывала. Мать обращалась со мной не так, как обращаются с десятилетними детьми. Мой отец любил меня намного сильнее. Я всегда так думала. Но трагедия моей жизни – доказательство того, что это было не так.

– У меня всегда бывают кошмары, когда ты на меня сердишься. Папочка велел бы тебе почитать мне сказку, чтобы их не было.

– Тогда почему твой отец не здесь и не делает это сам?

– Потому что. Бабушка.

– Отправляйся в постель!

– Неужели ты не любишь меня, мамочка?

Мать повернулась ко мне лицом. Мне не суждено было получить ответ, которого я хотела. Я помню это чувство в своем сердце. Поразительно, какой холодной она умела быть. В детстве, которое прошло в сельской Италии, моя мать сильно болела, и родители поместили свою дочь в санаторий, располагавшийся в нескольких часах езды от семейного дома, где ее держали в карантинной палате с другими детьми, кашлявшими кровью и не выходившими наружу. Медсестры в масках обращались с моей матерью резко, мыли ее в ледяной воде, чтобы пресечь инфекцию. Кормили манной кашей с комками. Медперсоналу было плевать, поест мама или нет. Почти год она провела в этой больнице, и за все время ее мать приехала навестить дочку всего один раз. Ехать было далеко, а семья была очень бедной, и моя мать говорила, что не винит ее. Она приняла это без оговорок. В родительской спальне в Нью-Джерси моя мать держала иконку в память о женщине, которая бросила ее в санатории. Мама говорила мне, что я не понимаю, насколько суровой может быть жизнь. Что мне повезло.

Ничего не говоря, мать преподала мне урок о том, что все мы – чудовища, что все мы способны на чудовищные поступки. А несколько дней спустя показала мне, незабываемо и непростительно, что за чудовищностью всегда стоит какая-то причина. Так что за всю мою жизнь мне ни разу не пришлось удивляться: как, как такое могло случиться? С матерью, убившей свое дитя, с девушкой, пославшей своему парню СМС с предложением покончить с собой, с ребенком, застрелившим священника. Другие люди гадают почему. Я же точно знаю причину.

– В такой поздний час – ни сказок, ни какао, – сказала мать вместо того, чтобы ответить на мой вопрос.

– Но папочка разрешает, когда мне страшно. Папочка говорил…

– Твой отец тебя погубит! – рявкнула она.

Меня долго приводила в недоумение эта фраза. Каким-то образом из-за того, насколько теплее и душевнее в целом был мой отец, я переварила ее и поняла в том смысле, что мужчины способны погубить тебя такими замечательными способами, как жуткая, ярко-белая, твердая, как камень, карамель с красивыми радужными пятнышками.

Утром я проснулась и обнаружила два сообщения. Первое пришло в середине ночи, от жены Вика, очень длинное и сплошь заглавными буквами. Должно быть, она напилась или наглоталась таблеток. Я подумала о мертвом муже этой женщины и особенно о ее сыне: насколько неизмеримо легче продолжать жить, если ты решила сойти с ума.

Я перечитала сообщение пару раз. Начала дрожать, хотя не сознавала этого, пока не увидела, что телефон трясется в моей руке.

Другое сообщение было от Элис.

За пять минут до начала занятий я разглядывала свое лицо в зеркале заднего вида. Зачем некоторым женщинам-натуралкам так нужно быть красивыми перед особями своего пола? Если бы мужчин стерли с лица земли, как долго бы это продолжалось? В какой момент мы просто сфокусировались бы на стремлении стать сильными?

В студии Элис сидела в позе лотоса. Волосы ее струились каскадом до самого пола. Элис подмигнула мне, когда я раскатала один из студийных ковриков рядом с окном. Она ввела нас в приветствие солнцу под «Мозамбик» Дилана. Мне стало интересно, думает ли какая-нибудь из этих женщин с напряженными лицами о чем-нибудь кроме того, как прекрасна Элис. Кроме того, как надежно, но изящно выглядят ее запястья на коврике и как сдержанно смотрится ее зад, поднятый высоко в воздух, в позе «собака мордой вниз». Сколько силы в том, как мы зацикливаемся! Если бы только можно было найти этой силе применение. Если бы только можно было ее перенаправить.

Я наблюдала, как двигалось тело Элис, и пыталась силой воли удлинить свои кости, чтоб они были как у нее. Выпрямляя ноги в позе чатуранга, я чувствовала себя легкой, как никогда.

Под конец Элис поправила мою позу трупа. От нее пахло персиками. Я поднялась первой и безмолвно скатала коврик. Выходя из студии, я не смотрела на Элис. Села на одну из скамеек снаружи и стала ждать. Девушка-администратор вышла на улицу, чтобы спросить меня, оплатила ли я занятие, не хочу ли приобрести абонемент. Я сказала ей, что занятие было бесплатным. И почувствовала себя морщинистой воровкой.

Когда Элис вышла на улицу, она окинула меня взглядом со странной улыбкой на лице. Я забеспокоилась, что, может быть, в студии показала свою зависимость. Я никак не могла понять, как правильно вести себя с женщиной.

Мы поехали – слишком быстро – по левой полосе шоссе Пасифик – Коуст с опущенными стеклами. Миновали несколько пустых садовых центров, проехали мимо каменных колонн Гетти. На этом отрезке Малибу, казалось, не водилось ни одного животного. Ветер был слишком знойным, машины – слишком быстрыми. Только крабы благоденствовали.

Элис громко включила музыку и отвечала на вопросы не сразу. Многие ее действия я ощущала как жестокость. Под конец я перестала что-либо спрашивать. Выставила руку в окно и попыталась существовать как тварь, которой ничего не нужно. Рядом с Элис я чувствовала почти то же самое, что и с Бескрайним Небом: мне казалось, что я должна быть как можно более соблазнительной, но занимать минимум пространства.

Мы въехали на сельский рынок Транкас. Это был кластер, состоящий из магазинов, кафе, банка и пары бутиков. Фасады всех магазинчиков были дощатыми. Общее ощущение скорее напоминало Монтану, чем пересохшую глотку Малибу. Элис припарковалась между ярко-желтым «Карманн-Гиа» и пудрово-голубым BMW. Чего там только не было: и «Гелендвагены», и «Лендроверы», и видавшие виды «Вольво», и «Порше», и «Приусы». Любая машина в Лос-Анджелесе смотрелась как та самая идеальная машина.

Фермерский рынок занимал полосу дороги позади магазинов. Одиночные белые палатки притеняли сдвоенные ряды длинных столов-прилавков. Одни прилавки были заставлены цветами в вазах, на других теснились плотненькие кочанчики молодой брокколи и здоровые на вид артишоки. Кое-где виднелись неглубокие емкости со льдом и пластиковые контейнеры с тарамасалатой и взбитой фетой. Там были рыботорговец, и мясник, и седовласые леди, торговавшие мылом.

Многие посетители выглядели так же, как мы, – женщины в одежде для йоги с ухоженными волосами. Была дама на пару лет старше меня, с дочкой. Я всегда выцепляла таких женщин из толпы: моего возраста, плюс-минус пара лет, с юной девушкой или девочкой. Волосы ребенка были заплетены в косички, ноги голенастые. Волосы матери были убраны в небрежный пучок – то, что красивые женщины делают на автопилоте. Моя мать тоже умела делать такие вещи не глядя, но не с собственными волосами: чаще она так резала лук, ела хурму. Эта женщина выглядела отдохнувшей и живущей по расписанию. Я видела, как она купила черный чеснок и оставила фермеру-хиппи три доллара из сдачи.

Там была компания юнцов в неоновых очках «рэйбен», с рюкзаками на плечах. Туристы-походники, спустившиеся с одного из ближайших маршрутов, чтобы выпить по стаканчику алоэ вера. Они смотрели на нас. Интересно, подумала я: рядом с Элис, в похожей одежде, стала ли я частью фантазии этих парней – или они вообще не обратили на меня внимания? Я предпочла бы последнее. Стать частью грез об Элис – для меня это было все равно что поскребышки со сковороды. К тому моменту своей жизни я знала, что моя одержимость красотой имеет прямое отношение к моему отцу. Когда ты юна и видишь, как твой отец что-то выбирает, вещь, которую он выберет, станет той вещью, которой ты захочешь быть. Как же я рада, что ты избежишь этой проблемы!

На данный момент двое мужчин, которые любили меня, были мертвы. Бескрайнее Небо был жив-здоров, жил с маленьким сыном и женой, раскрасавицей-южанкой, в Верхнем Вест-Сайде и в Монтане. По какой-то причине я всегда представляла их на просторных верандах, поедающих персики, сладкие желтые дольки с яркой красно-оранжевой кожицей.

Я побывала в квартире с видом на парк всего один раз. Жена Бескрайнего Неба с сыном были в монтанском доме. В те времена они ездили туда лишь изредка, но недавно я узнала, что теперь в основном там и живут.

На следующий день Биг-Скай должен был лететь к ним. С Бескрайним Небом моя ненависть к выходным усилилась стократ. Только люди, живущие совершенно упорядоченной жизнью, никогда не знавшие крайней скорби, могут любить субботы и воскресенья. Для меня в них было лишь шаткое одиночество. Мне всегда казалось, что все сбежали туда, куда меня не звали. К голубым бассейнам и циркулирующим вокруг них коктейлям на круглых подносах. Или черным озерам и качелям из автомобильных покрышек. Наверняка то же самое кажется большинству любовниц. Но называть себя любовницей – что Вика, что Бескрайнего Неба, что даже Тима, если уж на то пошло, – было бы смехотворно. Жаль, что я не являлась чем-то таким непритязательным и поддающимся определению как любовница.

В тот четверговый вечер на веранде Бескрайнего Неба я смотрела на город под собой. Я была в белом платье с деревянными пуговицами по центру. Это было одно из самых дорогих моих платьев, хотя по виду так и не скажешь. Бескрайнее Небо вынес на террасу два бокала розового вина, и мы стали смотреть на город через каменную балюстраду. Вблизи Биг-Ская я ощущала жар. Мне хотелось раскрыться, хотелось раскинуть ноги в обе стороны настолько широко, насколько возможно, и принять все, что этот мужчина мог выстрелить внутрь меня. Я спросила, радуется ли он будущей поездке в Монтану, и Бескрайнее Небо сказал: «О да, дождаться не могу».

Не знаю, на что я рассчитывала. Но точно не на это. Я упивалась каждой секундой с ним, а Биг-Скай просто проводил время, перед тем как насладиться горным воздухом вместе с семьей. Мы трахались на одном из полосатых шезлонгов под серебристыми манхэттенскими звездами. Бескрайнее Небо не надел презерватив – всегда вынимал и кончал мне на грудь. Это был наш коронный номер.

Хоть мне и хотелось остаться, я знала, что нельзя, и, едва перевалило за полночь, вызвала такси. Это был мой выбор – страдать таким способом.

Разговор с Элис о Бескрайнем Небе делал мои чувства к нему и более болезненными, и более терпимыми. Я рассказала ей только первую часть истории о Вике, которую можно было бы назвать медовым месяцем, хоть мне и претит думать об этом в таком ключе. Элис давала мне именно то, чего мне всегда хотелось. Она позволяла мне ощутить себя видимой и слышимой.

– Есть какие-то травы, которых ты решительно терпеть не можешь? – спросила Элис, когда мы оказались перед прилавком с зеленью. Высокие зонтики укропа и блестящие пучки кинзы, петрушки, базилика, расставленные в стеклянных банках, словно крохотные деревца.

– В целом?

– Это вещи, с которыми нам следует разобраться сейчас. Иначе так вот сблизишься с человеком, а потом в один прекрасный день выяснишь, что он недолюбливает укроп. И будешь обречена ненавидеть этого человека вечно.

– Укроп – повод для расставания?

– Нет. Кинза – да. Я не терплю людей, которые не любят кинзу. Они зашоренные и ограниченные.

– Я могла бы прожить без орегано, – сказала я.

– Без орегано кто угодно может прожить. Это как раз нормально.

– Нет никаких трав, которые я ненавижу. И считаю, что шнитт-лук и кервель прекрасны.

Элис повернулась ко мне и улыбнулась. Я дала правильный ответ.

– Ты сама готовишь? – поинтересовалась она.

Я кивнула. Меня беспокоило, что эта женщина может быть более умелой в классических техниках, например, в припускании рыбы. Вероятно, Элис была из тех, кто аккуратно все нарезает, у меня никогда не хватало терпения нарубить репчатый лук симпатичными кубиками.

– Как думаешь, – спросила она, – не рано ли нам готовить вместе?

– Может быть, – сказала я. Мы обе рассмеялись. Нет лучшей приманки на свете, чем смеющиеся женщины. Парни в ярких «рэйбенах» встали, как вкопанные, и бесстыдно пялились на нас. Их было четверо, и все хороши, как на подбор. Взгляды у парней не отличались добротой. Я мельком задумалась, сколько женщин они обрюхатили, если считать в сумме. Порой я не могу пройти по городскому кварталу, не видя безмолвные аборты в воздухе над головой каждого прохожего.

Парни застыли в характерной безвоздушной атмосфере мужчин, выжидающих момента, чтобы напасть. То, как они смотрят – губы, приоткрытые в плотоядной ухмылке, блестящие глаза, – часто заставляет женщину сказать что-нибудь первой, нередко из страха.

Я как раз гадала, обратила Элис на них внимание или еще больше привыкла к приставаниям, чем я, когда она вдруг заговорила:

– Мы с вами где-то встречались?

Явный вожак – самый высокий, одетый в майку цвета розового маркера, в «рэйбенах» цвета желтого маркера – задрал очки кверху, в песочную шевелюру.

– Мы как раз думали, может быть, вы, девушки, знаете, где здесь найти вегетарианские масала доса?

– Масала доса традиционно вегетарианские, так что нет необходимости выбирать, – заметила Элис.

– На самом деле, в некоторые кладут мясо, – возразил вожак, улыбаясь.

– На самом деле, в некоторые кладут мясо, – передразнила его Элис, поджав губы.

Парни коллективно обиделись. Забавно, какой вид при этом становится у мужчин. Годами они могли неистово пихать в тебя пальцы и «только кончик», все время твердя: «Только кончик, только на секундочку», и это не вопрос, а скорее мантра. Они могли бездумно трахать тебя сзади, работая бедрами, как гидравлический насос. Они могли быть усталыми, больными, печальными, разъяренными из-за того, что подхватили простуду, однако их бедра всегда находились в полном порядке, двигаясь туда-сюда, точно деталь машины. Мужчины – надежные трахальщики. И вдруг такая вот печалька. В конце концов, они всего-навсего пытались завязать разговор.

– Индийская культура – более безмясная, чем любая другая, – сказала Элис, – но, судя по вашему виду, ребята, оно пошло бы вам на пользу. Мясо.

Она произнесла слово «мясо» очень мягко. Но не чувственно. Я наблюдала, как насильник в них увядает и скукоживается.

– Может быть, и не рановато, – сообщила я Элис, пристально глядя на парней, – готовить вместе.

Вернувшись в Каньон, я смыла с себя хмель в дýше. Ветерок вдувал в дом аромат жимолости. Когда в Топанге не стояла нестерпимая жара, горный воздух был живителен, а наступающий вечер пестрил невозможно яркими оттенками мандаринового и пурпурного.

Это было замечательно приятно – уехать от Элис. Каждый раз, когда я покидала дом мужчины после долгого дня или он покидал мой, вечер был испорчен. Я бродила по кварталам Манхэттена, заглядывая в определенные бары и поедая сырое мясо – карпаччо или тартар. Мартини-понедельники с Бескрайним Небом были дьявольской тьмой. В эти дни он приезжал в пять и уходил еще до семи. Моя грудь холодела от испарины. Бокалы с остатками пива отправлялись в раковину. Я уходила из квартиры сразу после того, как уходил Биг-Скай, словно в ней занимался пожар. Мне было невыносимо оставаться дома после наступления темноты. Бескрайнее Небо брал себе еду навынос в Верхнем Вестсайде, чтобы утолить голод, вызванный пивом на пустой желудок и пламенным сексом на моем кожаном диване. У жены Биг-Ская были невероятные зубы, и я представляла, как ее челюсти размыкаются перед треугольником исходящей паром пиццы. Смех, младенец и кока-кола. А я тем временем сидела на табурете в полутемном баре и старалась растянуть свой тартар на час.

В обратной перспективе все стало очевидно. Разговор с Элис заставил меня осознать: то, что я в итоге сделала, было неизбежно. Все до единого мужчины в моей жизни мостили дорожку к убийству. Мне не к лицу испытывать такие чувства, но я их испытываю: не думаю, что этот поступок был постыдным. Я думаю, он был необходим. Ты можешь решить это для себя сама. Я никогда не стану тебе лгать. Ты – единственный человек, которому я никогда не стану лгать.

Прежде чем лечь в постель, я вышла наружу глотнуть воздуха, погулять между холмиками пересохшей земли. Я была счастлива. Мне следовало бы знать, что я этого не заслуживаю.

Я увидела Ленни – в неожиданном месте: он шел к дому Кевина по ущелью, и кустики бородача хватали его за старческие лодыжки. Я подумала, что у Леонарда очередной эпизод, и окликнула его.

Ленни вскарабкался вверх по горе так прытко, что я опешила.

– Я невероятно рад вас видеть, Джоан!

– Правда?

– У меня сегодня такой ясный день, какого уже давно не бывало. Наверное, я пытаюсь уговорить ясность потусоваться рядом, предлагая вселенной жертву. Лекарства, которые я должен принимать, превращают кривое зеркало моего мысленного взора в стеклянную панель, и это грандиозно! Но еще лучше, еще грандиознее вот что: прямо перед тем как принять дозу, я способен различить в кривом зеркале иную сценку. Это удается мне только раз в несколько дней и никак не связано с промыслом Божьим – только с регулярностью взаимодействия лекарств, когда действие одного ослабевает, а другого набирает силу. Мне потребовалось бы, осмелюсь предположить, больше времени, чем отмерено жизни, чтобы вычислить временнýю последовательность, достаточную для воспроизведения этого эффекта. Но в тот миг я вижу даже отчетливее, чем «двадцать на двадцать»[22]. Я вижу все прошлое безупречно. Даже лучше, чем в воспоминаниях, потому что я словно вновь его переживаю. Я вижу все, как бог. Ясность настолько совершенная, что она превосходит боль. Как мне представляется, именно на это похоже умирание.

– Не хотите ли зайти?

– С удовольствием, – ответил Ленни.

Я заварила нам чаю, и мы сели за кухонный стол. Ленни отхлебнул из чашки, сцепил ладони и глубоко вдохнул.

– Есть вещи, – заговорил он, – все накопившиеся кусочки жизни, они приходят внезапно, когда есть ясность, есть покой, потому что того, чего ты страшишься, больше не существует. Знаете, это как прислушиваться к горничным в отеле, ко всей их сети, когда они громко переговариваются между собой и с управляющим. Все эти женщины приходятся друг другу родственницами, каждая из них запекает свинину по выходным, покупает бочонки пива на скомканные долларовые бумажки. В своем кругу горничные шумные, буйные, но стоит им постучатся в твою дверь – и вот женщины уже внезапно притихли. «Уборка номера», – говорят они этаким особым тоном.

Я с ненавистью кивнула. Когда-то я один месяц проработала горничной в отеле, недорогом, но достойном, с внутренним и внешним бассейнами. Я дремала или читала книги в незанятых номерах для свиданий. В них пахло масляной краской и похоронами. Я тогда была так молода! Меня не задевало то, что женатые мужчины заглядывались на меня, горничную в черной форме, накрахмаленный подол которой ниспадал до колен.

– О Джоан! Боюсь, я не смогу достаточно хорошо их объяснить. Причины, по которым все приходит ко мне в моменты преувеличенной ясности. Я способен понять жизнь этих горничных. Я никогда не думал о них в достаточной мере. Но где-то как-то я впитал их души. Я не был бы человеком, если бы не сделал этого. Наверное, наилучшая метафора – запах травы. Вам, конечно, знаком запах скошенной травы. Но когда вы в последний раз по-настоящему к нему принюхивались? Я полагаю, где-то после двенадцатилетия запах травы существует скорее как образ. Осмелюсь предположить, между двенадцатью и тридцатью вы ни разу его не ощущали. Потом вам вдруг становится тридцать, сорок, и вы думаете: ах, свежескошенная трава!

Мне стало скучно. Ленни был старым расистом, считавшим себя прогрессивным. Но я хотела то, что имелось у него. Гадала, пожелает ли Леонард оставить это мне. Свои деньги. Свой фарфор. Свои часы. Даже если бы он пожелал, я не могла ждать так долго. Проще всего было бы забрать их, когда Ленни находился не в себе, а я притворялась Ленор. Но, очухавшись, он понял бы, что это сделала я. Я в этом не сомневалась. В любом случае я в последний раз жалела старика. После этого вечера я хотела убить его.

– И вот какую вещь я хочу сказать вам, Джоан. Вот какая вещь стала отчетливо ясна мне сегодня, ранним утром. Одно из видéний. Я на самом деле больше, чем просто испорчен.

Леонард начал дрожать.

– Помните, я говорил вам о Сэндстоуне?

– Да, это тот особняк свингеров…

– Чуть дальше по дороге. Теперь там ничего нет, все заколочено, но тогда это было что-то.

– Я думала, вы туда не ездили.

– Ездил. Мы ездили.

– Вы с Ленор.

– Вы должны понять, мало кто из людей вашего возраста способен понять, но в те дни это было… Все менялось. Мы не знали. Мы думали, что волна подхватила нас и несет к новому миру. В некотором смысле казалось, что выбора нет. Когда мы в первый раз поехали туда, это было после какой-то вечеринки у Гетти. Супруги, с которыми мы разговаривали… Муж был важным продюсером, а его жена – роскошной штучкой. Я этого никогда не забуду, на ней было серебристое платье, всего две полоски материи, по одной на каждой стороне груди, встречающиеся на талии, так что везде между ними сквозила голая кожа… – Леонард с усилием поднял руку, и она зависла в воздухе в дюйме от моей грудины. – Эти супруги сказали нам, что собираются продолжить веселье в Сэндстоуне. Позвали нас с собой. Мы о нем слышали, конечно же. Меня это заинтриговало – я же мужчина, – но и Ленор тоже. Ей была любопытна любая жизнь. Моя жена ничего не боялась. Мы взяли с собой по бокалу шампанского и сели на хвост их машине. Когда мы завернули на подъездную дорожку, первое, что мы увидели – как та, другая пара вышла из своего автомобиля без единого клочка одежды. Мы просидели в машине еще с минуту, выключили фары. Ленор посмотрела на меня и потерлась о мое плечо. «Ну же, Лен», – сказала она. Потом поцеловала меня глубоким поцелуем, сняла через голову свой белый сарафан – очень похожий на тот, с которым вы, кажется, не расстаетесь, – открыла дверцу и вышла, чтобы поздороваться с той, другой парой. Они оба приобняли Ленор, мужчина коснулся ее зада. Тут во мне что-то произошло. Мне захотелось ее убить. Мне захотелось убить их, всех троих. Точнее, мне захотелось трахать ту, другую женщину, пока не кончу, а потом вынуть и пихать в глотку Ленор, пока она не задохнется.

Мне пришлось сдержать рвотный позыв, зажав рот ладонью. В тот момент я и половины не знала.

– Джоан, – сказал Леонард, – простите. Кожа может пойти морщинами, но кровь остается той же. Я всегда был ревнивцем. Защитником, как я говорил когда-то. Ха! Защитником собственного эго – это да.

– Но вы вошли в дом, – проговорила я.

– Вошел. Женщины в косичках с маленькими, упругими телами. Мужчины, ласкающие их. В гостиной, где собралась самая большая куча-мала, какой-то бородач играл на гитаре, а вокруг него пары целовались, совершенно голые, друг у друга на коленях, гладили ноги друг друга. Все во мне хотело нырнуть туда, просто трахаться, сосаться и становиться мокрым от этих женщин и от Ленор, но при мысли о том, что кто-то другой будет делать что-то с моей женой, я не мог сдержать ярость. Думаю, до того вечера Ленор не была знакома с этой моей стороной. Я с самого начала ее прятал. Но в тот вечер скрывать ее было уже мне не под силу. Ленор думала, что мы сможем войти на новую территорию вместе, как пара. Ведь в чем была идея? В том, что если вы по-настоящему любите друг друга, если ваша любовь глубока, а сердца чисты, то каждый из вас захочет, чтобы партнер познал блаженство других тел; то каждый будет уважать животные наклонности, свои и чужие, сможет трахаться сам и позволять трахаться другим и называть это «занятиями любовью». И все же после того, как занятия любовью будут кончены, вы поедете домой с супругой или супругом, и будете есть мороженое, и примете душ, и ляжете спать.

– И что случилось?

– В тот вечер – ничего особенного. Мы наблюдали. Та пара, за которой мы приехали туда, они устроили нам экскурсию. В какой-то момент женщина потянула Ленор за руку, попыталась привлечь ее в объятия, попыталась снова подманить ее к своему мужу. Словно моя жена была свежей добычей, которую та несла хозяину. Женщина подмигивала мне, мол, она будет моим призом, если я отпущу Ленор. Мне хотелось убить эту дамочку. Но вначале мне хотелось ее трахнуть. На мне были трусы. В этом змеином кубле я оставался одним из немногих одетых людей.

– Короткие?

– Да, боксеров тогда не было.

– Почему вы их не сняли?

– Надеюсь, вы ни на что такое не намекаете. В этом плане мне нечего было стесняться. Тем не менее я все равно чувствовал себя выброшенным. Мне казалось, все они ощущают мою ревность. Ленор осталась, прижимаясь ко мне. Вежливо отказывала в ответ на все взгляды. Она сжала мою руку, мы вернулись к машине, оделись и поехали домой. Какое-то время не говорили об этом ни слова. Но внутри меня что-то загорелось. Глубинная ярость. Мы с Ленор пытались завести детей. На тот момент мы были женаты четыре года и почти все время пытались. Каждый месяц, когда у моей жены начинались месячные, она старалась скрыть от меня печаль. Так совпало, что на той же неделе, когда мы впервые поехали в Сэндстоун, Ленор встречалась с врачом, специалистом по лечению бесплодия, который сказал ей, что в ее организме все в порядке. Врач хотел, чтобы я приехал и проверился, сдал свою сперму. Я отказался. Моя жена не приставала ко мне, она была не из таких. Ленор была одной из последних прекрасных женщин. Европейская чувствительность.

Леонард переигрывал. Его скорбь была ложью. Я умела понять, когда скорбь – это ложь. Это была одна из моих суперспособностей. Несмотря на то что голос Ленни стал вызывать у меня отвращение, я испытывала любопытство. Именно оно всегда двигало мною. Я развратна и любопытна.

– Я поехал туда снова, – простонал Леонард.

– Ну, еще бы!

– Был вечер, Ленор зажгла свечи во всем доме – в том, где вы сейчас живете. Она обошла стропила наверху и развесила красные лампадки. Свечи-колонны на полу. Вся комната сияла, как церковь. Мы занимались любовью на кровати, и это был лучший секс в наших отношениях. Казалось, лучший во всей мировой истории. Этот вечер, объяснила Ленор, – тот самый вечер, когда она зачнет нашего ребенка.

Я содрогнулась, представив себе жару в доме, да еще с зажженными свечами, и бедную жену Леонарда, раздвигающую ноги перед этим наглым мудаком. Черт меня дернул снова поверить мужчине! Посочувствовать мужчине, который не был хорошим.

– Не знаю, что вы за женщина, Джоан. Некоторые представительницы вашего пола не созданы для детей. Я не считаю, что это плохо. Биология – штука загадочная, но обладающая своей волей, она выбирает одних для продолжения рода, а других отмечает для иного пути. Женщины вроде вас необходимы, чтобы спускать пар. Стравливать давление в кабине.

– Женщины вроде меня хороши, чтобы их трахать, когда мужчины не готовы к зачатию детишек с хорошими девочками со Среднего Запада вроде Ленор.

– Я не это имел в виду.

– Да пошли вы!

– Я это заслужил, друг мой.

– Значит, вы с Ленор, матерью всех матерей, трахались в этом храме любви. И зажгли все волшебные свечи, чтобы способствовать оплодотворению. А потом?

– А потом ничего. У Ленор пришли месячные. Это был ужасный день. Вы знаете о койотах и женских циклах?

Я кивнула, и Ленни тоже кивнул, торжественно.

– Койоты так и вились вокруг дома. Они завыли еще до того, как у моей жены пошла кровь. Они чуяли запах крови, циркулировавшей по ее трубам. Я слышал, как Ленор тихонько скулит наверху. Моя благословенная жена. Хороший муж пошел бы и утешил ее. Но я ощущал только ярость. Ярость на себя, но также и на нее – как проклятый пес, я гневался на свою жену за то, что она показала мне масштабы моей никчемности. А потом он стек вниз, этот кипящий гнев, в мои бедра и мой ствол. Интересно, вы в курсе, что ярость способна вызвать эрекцию? Она как боевой клич. Я вышел из дома со стояком. Поехал по Каньону в Сэндстоун. Не стал заходить в главный дом, а прокрался на задний двор, где стоял батут. На нем скакала высокая индианка, хохотала и скакала, и титьки у нее тряслись, как зоб у индейки. На индианку смотрели двое мужчин и еще две другие женщины, парочка бледнолицых шлюшистых блондинок. Все голые и скользкие, как змеи. Мне казалось, никто из них не похож на человека. У меня стоял, как никогда. Я забрался на батут и набросился на эту индианку, как волк. Содрал с себя одежду, поставил ее на четвереньки и пристроился сзади, как животное. Посмотрите на меня: у меня телосложение богатого человека, а не зверя, но в тот день я был зверем, и никто меня не остановил. В конце концов, эти люди построили Сэндстоун именно для того, чтобы вести себя, как животные, и перед ними был мужчина, который решил обойтись без формальностей. Ярость переполняла меня, потому что мне было отказано в единственном праве всех людей. В единственном оправдании нашего присутствия здесь, на земле. В продолжении своего рода. Так что я вылюбил своей яростью индианку, а потом тех двух блондинок, а двое мужчин наблюдали. Поглаживали свои члены и наблюдали, как я брал то, что полагалось мне по праву.

Я с омерзением потрясла головой. И подумала, что растратила все свое отвращение, слушая разглагольствования мужчин о том, что полагалось им по праву.

– Вы шокированы, Джоан. Я теперь старик. Злые дела, которые мы творим, были бы бессмысленны, если о них не рассказать для того, чтобы другие могли избежать тех же ошибок. Разве я не прав, Джоан? Я знаю, у вас тоже есть тайны. Никто не приезжает в этот Каньон, если у него нет тайн.

Я прикусила губу. Я старалась держать руки на коленях, подальше от горла Ленни.

– Это я к тому, что Ленор существовала только ради детей. Она хотела быть только женой и матерью. Но матерью – в первую очередь. Матерью всегда. Джоан, вы не такая, я не очень хорошо вас знаю, но надеюсь, что вы позволите мне это сказать. Я обожаю таких женщин, как вы. Какая-то часть меня всегда желала иметь такую женщину, с которой я мог бы вступить в схватку. Наверное, это бы мне больше подошло. Может быть, и моя история повернулась бы иначе.

– Мне плевать, как повернулась бы ваша история, Ленни. Вы хотели задушить женщину своим членом!

– Это еще не самое худшее, боюсь. К худшему я только подбираюсь. Видите ли, я хочу исповедаться!

Я оттеснила Леонарда к двери и вытолкала за порог.

– Пожалуйста, Джоан! Я старик. Я не рассчитываю на ваше сочувствие, я только…

– Я сочувствую исключительно вашей жене, Ленни. Этой глупой женщине, которая хотела ребенка от вас, человека, который был слишком пуст, чтобы дать его ей.

Я плюнула и увидела, как мой плевок приземлился Леонарду на переносицу. Не знаю, откуда взялось во мне это внезапное побуждение, но оно вселило в меня ощущение могущества, которого я никогда не знала прежде. Я захлопнула дверь у Ленни перед носом.

Потом поднялась по винтовой лестнице и стянула с себя белое платье, чтобы лечь спать. Казалось бы, если тебя изнасиловали в платье, то тебе захочется его сжечь, но мне не хотелось.

Отец вернулся в Поконо на следующий день. В моих воспоминаниях это был самый солнечный из дней. Родители спросили, не хочу ли я, чтобы меня подвезли к бассейну. Потом до меня дошло, что им просто нужно было поговорить, но в тот момент, помню, я подумала, что они собираются заняться любовью. Секс определял отношения между родителями, по крайней мере в моем представлении.

Я не могла поверить, что они готовы оставить меня у бассейна без надзора. Эта перспектива привела меня в радостное волнение, но при этом уязвила. Мать изгнала меня из своей постели предыдущей ночью. А теперь еще и это. Именно тогда оно забрезжило во мне – то неуютное ощущение, что жизнь моих родителей не вращается вокруг меня. Я росла, считая себя центром их мира. Даже когда мать орала на меня или запирала дверь своей спальни, она делала это потому, что я обладала даром приводить ее в ярость. Это делалось потому, что мама любила меня. Кто-то скажет, что момент, когда я узнала это – в возрасте десяти лет – был идеальным. Достаточно большая, чтобы много лет жить в уютном солипсизме, достаточно маленькая, чтобы изменить свое взаимодействие с миром. Стать осторожной.

Я пошла в свою комнату и надела черный раздельный купальник с бабочками всех цветов радуги. Нанесла на губы кокосовый блеск и с топотом вышла из спальни, обутая в «кэндис» из кожи и дерева на маленьком каблучке-рюмочке. Я сказала: «Хочу на „Вершину мира“».

Отец покорился и отвез меня в этот богатый бассейн. Богатый! Можно подумать. Наверное, меня манил тамошний тики-бар. Всю жизнь меня очаровывали атрибуты южных морей. Я искала заведения с ярко освещенными иглобрюхами в аквариумах, с высоченными искусственными пальмами, со стенами из грубого камня и шлюпками, капающими нарисованной водой с расписных потолков. И все началось с того тики-бара на «Вершине мира».

В машине папа был сам на себя не похож. И все же мой отец всегда оставался моим отцом в том отношении, в котором моя мать не всегда оставалась моей матерью. Случались часы, даже целые дни, когда она была отдельным от меня индивидуумом. Наверное, в основном из-за этого – а не из-за события, разрушившего мою жизнь под утро следующего дня, – я думала, что всегда буду больше любить отца.

– Ты не должна выходить за территорию бассейна, поняла?

– Да, папочка. А что, если я захочу перекусить?

– Я даю тебе пять долларов. Можешь купить что-нибудь и поесть на территории бассейна.

Чего отец не знал, так это того, что в «богатом» бассейне не было бара с традиционными закусками, только торговые автоматы внутри здания, если подняться на два пролета по сапфировой лестнице. Они не являлись частью территории бассейна. Там был только тики-бар с напитками. Я всегда неукоснительно следовала правилам, но знала, как прогнуть их под себя. Родители были такими строгими, а моя мать – такой наблюдательной, но бывали часы, как я уже сказала, когда ее глаза не смотрели на меня, и это были те самые часы, когда я выясняла, как осветлить волосы на руках и достичь оргазма.

– Папочка, мне так жаль бабушку!

Отец не сводил глаз с трехполосной дороги. Кивнул и сглотнул.

– С ней все будет хорошо, – сказал он. Мой отец ни от кого не принимал помощи. Я не могу себе представить, каково было такому мужчине, как он, узнать, что его престарелую мать изнасиловали. В каком объеме кинохроника этой сцены проигрывалась в его сознании.

– Она… поцарапалась?

– Не слишком сильно.

– Так, будто упала с лестницы?

Отец посмотрел на меня. Он не имел представления о том, как много мне было известно. Отцы никогда не знают этого о своих дочерях. Отчасти потому, что не хотят знать, но на самом деле и не могут. Заглядывать в мозги своей дочки опасно для психики. А я знала куда больше, чем большинство девочек моего возраста, благодаря своему умению слушать.

– Хочешь сегодня поужинать в «Вилла Вольпе?»

– Да!

– Может, поедем только вдвоем? Дадим маме отдохнуть, пусть побудет дома.

Мои плечи опустились, шея вытянулась. Я кивнула. Я уже тосковала по чему-то, что было в прошлом, только пока еще этого не знала. Вик однажды сказал: «Семьи – это глупость. Вся эта концепция – одна глупость». Он так считал потому, что его семья была ему не нужна. Но Вик захотел бы семью со мной. Я и он в супермаркете, везем тележку с пухлым Виком-младшим, покупаем помидоры черри.

Мы заехали на парковку. Мне стало грустно от стеклянистого блеска солнца на дорожном покрытии, от фальшивой улыбки на отцовских усатых губах. Он отдал бы за меня жизнь. Но поскольку мой отец являлся мужчиной, ему было невдомек, какую боль он причиняет мне, совершая поступки, которые, как ему казалось, не имели никакого отношения к его дочери.

– Я заберу тебя в половине пятого. Прямо на этом месте. Машина будет здесь, но я хочу, чтобы ты ждала внутри ограждения, поняла меня?

– Да.

– Никакого непослушания.

– Никакого непослушания, – повторила я. Отец поцеловал меня в лоб.

Я взяла с собой книгу, которую тогда читала. Все книги, которые я читала, отдавали мне родители. От матери – В. К. Эндрюс, от отца – Дин Кунц. В данном случае это было «Противостояние» Стивена Кинга. Мне нравилось то, насколько книга объемная, нравилось, что мне ее хватит на месяц.

Я выбрала шезлонг неподалеку от тики-бара. Сняла свой махровый джемпер и улеглась, как делала моя мать, согнув ноги, держа колени вместе. Я читала книгу и думала о том, как смотрюсь со стороны. Мне было десять лет, однако я помню, как эта мысль пришла ко мне в тот день. Всего парой лет раньше я была чистым ребенком. Резвилась в пространстве между рождественской елкой и углом стены, где разноцветные гирлянды подмигивали мне одной, и это было похоже на рай. Или надевала платье принцессы, чтобы поехать в «Паб Мэгги», это сомнительное заведение с зеленым ковром в клетку и высокими столами. Мы ездили туда, когда моей матери хотелось полакомиться куриными крылышками. Она обожала дешевые части мясных туш, все разновидности требухи, но крылышки найти было легче всего, и мы отправлялись ужинать грошовыми куриными кусочками, и я играла на усыпанном крошками ковре под нашим столиком. Отец с матерью разговаривали, а я играла там со своими куклами. Голоса родителей, их любовь над моей головой. А внизу – ровно столько независимости, сколько мне было нужно. Я еще не знала, что моя мать – ипохондричка или что при случае она может стать еще более жестокой, чем уже была. Я еще не знала отцовскую тайну – не исключено, что у него ее еще не существовало. Нет на свете ничего лучше прошлого.

В тот день у «богатого» бассейна я старалась двигаться, как взрослая девушка и обратила внимание на человека возле барной стойки – вероятно, потому что он обратил внимание на меня. Этот усатый мужчина был одет в белую льняную рубашку и свободные плавки-шорты цвета хаки. Ему было лет сорок пять, ровесник моих родителей. Мужчина сидел на табурете боком, чтобы полностью видеть бассейн. Потягивал из бокала что-то алкогольное, красноватое и тропическое. При виде его голых коленей что-то глухо бухнуло внутри меня. От того, как мужчина держал свой напиток. Мне был виден промежуток между его шортами и ногой, чудесная тьма. Я представила себе родителей в нескольких милях от меня, барахтающихся в жаркой, влажной постели. Представила свою бабушку в Оринже, привязанную за руки к коричневому дивану, пропитанному мочой добермана.

Я зажгла пожар между внутренними поверхностями своих коленей. Я думала о слове «трахаться». Я писáла его внутри своего черепа «волшебным светом»[23].

Тот мужчина сидел достаточно близко, чтобы разговаривать со мной, не отходя от стойки. Он дождался, пока бартендер уйдет на другой конец смешивать напитки. Я отчетливо слышала голос этого незнакомца сквозь плеск воды и летние песни, звучавшие из колонки.

Он разговорил меня, спросив для начала о Стивене Кинге. Сказал, мол, восхищается тем, что юная женщина читает такую серьезную книгу. То, что этот человек назвал меня юной женщиной, одновременно дразнило и вызывало отвращение. Мужчина представился мне как Уилт и сказал, что он из городка Бойз в штате Айдахо. Сюда приехал готовить родительский дом к продаже. Они недавно умерли, папа – от эмфиземы, а мама вскоре после этого свела счеты с жизнью с помощью рака. Уилт рассмеялся, и я тоже рассмеялась, сделав вид, будто поняла, что он имеет в виду.

– Джоан, – сказал мужчина. – Я никогда не встречал женщины младше сорока лет с именем Джоан. Правда, странно?

Я не стала ни улыбаться, ни кивать. Этому я научилась у матери. Мужчины с ума сходят по женщине, которая спокойна, как кошка. По женщине, которая не всегда их одобряет.

– Джоан любит тайны, и ужасы, и долгие прогулки по пляжу.

– Мне не нравится пляж, – заметила я.

– Ей не нравится пляж, потому что он ужасно песчаный. Песок коварен. От песка у нее мороз по коже.

– Ну, мне нравятся пляжи в Италии.

– А! Джоан делает исключение для Средиземноморья! Там песок больше напоминает гальку. Не такой коварный. Джоан наслаждается фруктовым салатом на бело-голубых гостиничных полотенцах.

Я улыбнулась. В воде девочка примерно моего возраста подбрасывала монетку и ныряла за ней. Девчонка была бледнокожей, на лице – очки для плавания.

Я представляла, что означает слово «изнасилование», но весьма смутно. Я знала, что имеется в виду секс против воли, но для меня секс был тем, что я видела по кабельному телевидению. Софткорной гидравликой. Стройные тела, трущиеся друг о друга. Очень активный французский поцелуй. Так что, когда я представляла, как насиловали бабушку, она была одной из этих «кабельно-телевизионных» женщин, только старше, а ее насильник был одним из этих мужчин, только грубее. Я представляла, как моя бабушка целовалась с открытым ртом во время изнасилования. Впускала чужой язык в свой рот, но делала это с выражением возмущения на морщинистом нарумяненном лице.

– Ты здесь с кем-то, Джоан?

– Моя дочка играет вон там, в бассейне, – сказала я, указывая на ныряющую девочку.

Теперь пришла очередь Уилта смеяться.

– Джоан из Снарка, – произнес он. – Когда будешь готова пойти дальше Стивена Кинга, думаю, тебе наверняка понравится Генри Миллер. Слышала о нем?

Я ничего не сказала.

– Нет? Какая жалость! Чему же нынче учат в школах? Сложным процентам, дробям и числу пи. Скажу тебе по секрету, Джоан, число пи тебе никогда в жизни не понадобится. Образование полезно лишь для того, чтобы заставлять других людей думать, что ты умна. Образование тебя умной не сделает.

– А что делает человека умным?

– Чтение Генри Миллера, к примеру. Чуть уступает ему Дэвид Герберт Лоуренс. Если уж так подумать, то прежде Миллера еще Набоков. Ты слышала о «Лолите»?

– Нет.

– Святые небеса! Зато, полагаю, можешь назвать все шесть континентов.

– Вообще-то их семь.

– Вот-вот!

Бартендер вернулся на его – Уилта – сторону стойки и спросил: повторить ли напиток? Мужчина сказал, что да, и попросил еще чашку воды. Мне понравилось, как он разговаривал с бартендером. Уилт был элегантен, как мой отец, но чуть более авторитарен. Даже чуточку грубоват.

Когда бартендер вновь испарился, Уилт выплеснул воду на пол у своих ног и наполнил пластиковую чашечку напитком из своего бокала, а потом одним быстрым движением поставил ее на землю рядом с моим шезлонгом.

– Некоторые географы сказали бы, что их шесть, – проговорил мужчина, глазом не моргнув, – если объединить Европу и Азию в Евразию.

Я взяла напиток и пригубила. Он был одновременно и сладким, и острым. Оглядела шезлонги, на которых отдыхали в основном женщины-купальщицы. Держа в руках книги или журналы, нацепив на лица огромные солнцезащитные очки. Принимая солнечные ванны, как называла это моя мать со своим вечным акцентом. Оттого, как она это говорила, подобное занятие казалось баловством. Но мать тоже принимала солнечные ванны. Развязывала завязки своего купальника, чтобы не оставалось белых полосок. Пила воду из графина, и защитный крем с ее губ таял на ободке бокала. Почему я всегда хотела быть рядом с матерью? Она не давала мне чувствовать себя безмерно любимой. Она не жертвовала собой ради меня, как многие матери жертвуют ради своих детей. В то же время, если не считать солнечных ванн и куриных крылышек, она и для себя не жила.

– В Айдахо, – говорил Уилт, – мы не особенно ходим по бассейнам, хоть муниципальным, хоть клубным. У нас нет никаких тики-баров.

– Никогда не была в Айдахо, – сказала я.

Это было довольно глупое замечание, поскольку я на самом деле почти нигде не бывала. Мои родители мало куда ездили, не считая Поконо и Италии. То же можно было сказать и обо всем остальном. Мы ели воскресными вечерами блюда китайской кухни. В остальное время – стейк или пасту. На обед моя мать почти каждый день готовила пастину.

– Айдахо – самый красивый штат. Я говорю так не потому, что живу там. Пенсильвания, – произнес Уилт, – что сказать… Я отсюда родом. В Пенсильвании растет много яблочек с гнильцой.

– А вы – яблочко с гнильцой? – спросила я. Мне слабо верится, что эти слова вылетели из моего рта со «страстью томной», но некоторые выражения не могут быть никакими иными – только сексуальными.

Он рассмеялся и подмигнул.

– Нью-Мексико, – сказал Уилт, – на втором месте. Второй по красоте штат.

– Следующий отпуск мы проведем на американском Западе, – повторила я слова отца.

– Ты и твоя маленькая дочка?

– Да, – подтвердила я. – Я и Лулу.

– Лулу, какое чудное имя. Сколько Лулу лет?

– Хм-м, семь, – сказала я. – На следующей неделе стукнет восемь.

– Что ж, с наступающим днем рождения Лулу. Что она хочет в подарок?

– Будь я проклята, если знаю!

На это Уилт от души расхохотался. Я разговаривала, как персонажи взрослых книг, которые я тогда читала. Мужчина поболтал свой напиток в бокале. Я допила остатки того, что было в чашке. В то утро я съела только одно яйцо вкрутую, потому что нервничала, не зная, когда отец вернется домой. Теперь я ощущала эту жидкость, прохладную, на дне своего живота. Казалось, в голове плясали пузырьки в форме звездочек, отрывая череп от шеи.

– Джоан, мне голову напекло, – неожиданно сказал Уилт. – Пойду к себе в номер, остыну в теньке.

Я кивнула, глубоко разочарованная. Мои волосы показались мне слишком короткими и сухими, а книга – самой что ни на есть пустой тратой времени, и я больше не хотела плавать, как ребенок.

– Встретимся как-нибудь.

Уилт встал, и я увидела, какой он высокий. Интересно, задумалась я, сочла бы этого мужчину привлекательным моя мать? Его ноги, поросшие курчавыми волосами, казались очень темными. На мужчине были дорогие кожаные туфли – из тех, которые обычно не надевают, идя в бассейн. Я провожала Уилта взглядом, пока он поднимался по лестнице в здание клуба.

Я снова перевела взгляд на бар и увидела на бамбуковой стойке черный кожаный бумажник. Бартендер заметил его одновременно со мной.

– Я с ним знакома, – сказала я бартендеру. – Я его догоню.

Тот равнодушно кивнул. Я схватила бумажник со стойки и рванула вслед за Уилтом, как была, босиком и в купальнике. Мужчина уже добрался до верхнего уровня парковки, когда я его догнала.

– Уилт! – запыхавшись, позвала я.

Он открывал дверцу большой черной машины и обернулся, чтобы взглянуть на меня. Широко улыбнулся. У мужчины оказались очень белые зубы – такие белые, что это немного пугало. Я протянула ему бумажник, прыгая с ноги на ногу: раскалившаяся щебенка обжигала пятки.

– Господи! – воскликнул Уилт. – Садись скорей в машину, хочешь?

Я скользнула на пассажирское место, а он сел на водительское, завел двигатель, опустил все стекла и включил на полную мощность кондиционер. Переднее сиденье представляло собой один длинный диван из черной кожи. В машине пахло чем-то абсолютно непривычным – мне показалось, змеиной кожей и старостью.

– Джоан из Снарка, благодарю тебя. Какой благородный поступок! Знаешь, какая это редкость в нашем мире – благородная женщина?

Странно то, что я помню почти все вплоть до этого момента. После него мои воспоминания – мелкие пятнышки. Как мы ехали через поселок Вершина Мира, как мелькало светло-голубое небо между деревьями. Не помню, чтобы мы разговаривали. В доме покойных родителей Уилта я все же запомнила старомодный мини-бар-кухню. Так холодно, как там, мне еще никогда не было. Вся эта мебель, ледяная на ощупь. Мы пили какое-то коричневое спиртное из толстостенных бокалов с гигантскими кусками льда. Еще там были низкие кожаные кушетки цвета настоек, стоявших в домашнем баре моих родителей.

Не думаю, что я сознательно решила не бояться, но, возможно, так и было. Наверное, руки мужчины не пугали меня, потому что они являлись единственным теплым предметом в доме. Я помню, что Уилт помогал мне ставить мое тело в определенную, нужную ему позу, – а именно на четвереньки – на горчичного цвета ковре рядом со стеклянным кофейным столиком с золотым ободком. Но я знала по фильмам кабельного телевидения, как следует держаться в таких случаях. Кроме того, благодаря им я уже больше года получала оргазмы. Смотря жаркие сцены и оседлав свернутое в ком одеяло ранним утром, пока мать готовила завтрак. Пока слышен был звон лопатки о сковороду и открывание-закрывание дверцы холодильника, я с энтузиазмом двигалась к ощущению, которое едва ли была способна понять.

Не знаю, откуда взялась в моем сознании обстановка этого дома: то ли из воспоминаний, то ли из фильмов, которые я смотрела. Может быть, и оттуда, и оттуда понемногу. Не помню, входил ли Уилт в меня, но помню, что ощущала боль. Иногда я очень отчетливо видела, как он вылизывает каждый сантиметр моего тела выше колен и ниже пупка, так самка животного моет своих детенышей широким языком. Уилт так и не снял с меня трусы от купальника, только отодвигал ткань участок за участком, выискивая еще не вылизанные полоски плоти. Я сохраняла полную неподвижность. Не было музыки, не было вообще никаких звуков, не считая тех, которые он издавал языком.

К четырем часам я снова оказалась у бассейна «Вершина мира». Я заплыла в его глубокий конец, опустилась под воду на неровный кафель и сидела столько, сколько умела задерживать дыхание, а это было очень долго.

К тому времени как приехал мой отец – а именно, в четыре двадцать девять, – я уже стояла в воротах, точно на том месте, где он велел мне ждать, держа в руке две книги и суша влажные волосы под желтым горным солнцем. Тот мужчина написал свой номер телефона в доме родителей на первой странице «Тропика Рака».

Элинор встала и вытянула руки, нацеливая ствол пистолета на меня.

– Ты понятия не имеешь, как испоганила мне жизнь! – выкрикнула она, и в жарком доме задребезжали оконные створки. – Ты знаешь, что мой долбаный младший братец мертв! Знаешь?

– Да. Твоя мать мне сказала.

– А сказала она тебе, что она – практически причина его смерти?

Элинор дернула пистолетом.

– Пожалуйста, – взмолилась я и сама не поняла, откуда взялись мои следующие слова: они пришли извне меня, из самой глубины моей утробы. – Пожалуйста, – солгала я, – я беременна.

– Ты – что?!

– Я беременна. Узнала на прошлой неделе.

– Да какого хрена!

Пистолет в руке Элинор заходил ходуном так сильно, что нырнул в сторону пола. Я представила, как он падает, как стреляет и проделывает вишневую дырочку в моем животе. Одна из пресловутых смертей по неосторожности, фирменный трюк детей до трех лет в «Уолмартах».

Я представила Элис на своих похоронах. И еще Бескрайнее Небо. Потом представила, как он видит ее. На Элис будет черный смокинг. Она положит красную розу на мой сверкающий гроб, и у Биг-Ская случится эрекция.

– Что, от моего отца?!

– Да.

– А ты, бля, уверена?

– Да.

Элинор нащупала рукой стену и съехала по ней до самого пола. Заплакала, и пистолет заплясал у девушки в руке. Я не мастерица утешать других женщин. Я никогда не принимала их в распростертые объятия и не бежала за ними вслед, когда они рыдали.

– Элинор…

– Иди на хер, не обращайся ко мне!

– Ладно, – отозвалась я. Меня так и тянуло встать и помыть посуду. Но я знала, что эта девушка хотела того же, чего всегда хотели все: чтобы я оставалась на своем месте вечно. Неподвижность напомнила мне о том, как я когда-то смиряла свое тело, когда наконец удавалось добраться до материнской кровати, боясь шевельнуться, чтобы мать не проснулась и не велела мне возвращаться в собственную спальню.

Девчонка дрожала. Я видела волоски цвета муравьев, пронзавшие ее белую кожу. Я обворовала Элинор. Я была очень беспечной воровкой, которой и награбленное-то нужно не было. Я воровала всю свою жизнь. Я выходила из книжных магазинов с охапками книг, выносила целых лобстеров, бултыхавшихся в прочных белых пакетах, из супермаркетов. Я воровала трюфельный мед, трюфельную соль, двухтысячедолларовые платья, двадцатидолларовые платья, лифчики, трусы и обувь, наушники и батарейки, столовые приборы и маркеры «Шарпи». Я за всю свою жизнь не купила ни одной упаковки адвила. И я украла отца у этой девочки, а потом бросила его. А опосредованно украла еще и ее младшего брата.

Я обдумывала возможность подойти к Элинор, пнуть ее прямо в лицо, отобрать пистолет и вызвать копов. Но она не спускала с меня глаз даже сквозь слезы. Да и в любом случае как-то мне не верилось, что я способна на такие вещи.

Лицо этой девушки было настолько поразительно лицом Вика, словно он находился здесь сам. Мы просидели так, как мне показалось, с полчаса, и я располагала временем, чтобы припомнить все, что делал для Элинор ее отец, по его собственным словам. Вик вдруг ни с того ни с сего писал мне: Если чуть позже не сможешь со мной связаться, ребенок, знай, я буду занят, мне нужно починить машину Элинор. У Элинор смертельная аллергия на бананы, так что иду в аптеку, покупать еще примерно десять тысяч шприц-тюбиков эпипена. Или в разговоре упоминал: я покупаю дочери пони на Рождество. Я понимала: Вик рассказывает мне о многих вещах, которые делает для Элинор, чтобы я увидела, какой он преданный отец. Что у этого мужчины есть деньги на покупку лошади, что он умеет чинить карбюратор.

Однажды вечером после того, как я сказала, что хочу себе рубиново-красные туфельки без задника, как у Дороти, мой отец не спал допоздна, наклеивая красные блестки на пару балеток. Утром эти туфельки были у изножья моей кровати, полыхая, точно пожар. Они ужасно затвердели от клея и, когда я их надевала, царапали кожу. Я была зачарована любовью, которая толкнула моего отца на этот поступок, пресловутое «в поте лица». Я уже тогда любила папу так, словно его больше не было.

– Я помню тот день, когда встретила тебя, – сказала Элинор. – В офисе.

– Я тоже помню.

– Ты ела ложкой половинку грейпфрута, разрезанную на дольки. Я тоже стала так делать. По сути, я хотела, чтобы мой отец видел, что я ем грейпфрут так же, как ты.

Я кивнула. Не припомню, чтобы я в офисе ела грейпфрут.

– Когда моя мать была беременна Робби, она узнала от врача, что его шансы на трисомию 21 – один из трех. И не сказала папе. Потому что была уверена – или думала – что он заставит ее сделать аборт. Когда Робби родился, тогда только папа и узнал. Когда увидел лицо сына, появившегося из маминого живота. Это был момент, когда папа оставил нас, момент, когда мы потеряли его. Не из-за тебя. Ты – ничто.

– Элинор, – сказала я, – мне жаль.

– Не говори мне, что тебе жаль. Ты – кусок дерьма.

Она перенесла вес с одной ноги на другую. Рукой вытерла нос.

– Если ты говоришь правду, значит, ты носишь моего маленького брата. Его второй шанс.

Трудно было поверить, что у Вика есть дочь, способная думать так на полном серьезе. Элинор воспитывали верующая мать и преданная бабушка. Вик был не особенно религиозен, хоть и возил жену в церковь каждую неделю. Он крестил своих детей. Но то, что Элинор думала, будто какой-то нерожденный младенец может стать новым воплощением ее брата, – это было уже чересчур. А сверх того мне стало интересно, почему она так уверена, что плодом моей вымышленной беременности будет мальчик.

– И я позволю тебе жить, пока ты его не родишь.

Это были нелепые, какие-то средневековые слова. Я не знала, что на них ответить. Меня так и подмывало расхохотаться. Я хотела, чтобы вся ее семейка убралась из моей жизни.

– Пожалуйста, Элинор…

– Не произноси мое имя! Я изрежу тебе лицо. Чтобы рожать, лицо не нужно. А если ты врешь, я тебя убью. Я вырежу тебе глаза!

Ее собственные глазенки были такими маленькими. Меня достало быть губкой. Мне хотелось прибить эту девушку за то, что она несет такую чушь.

– Где здесь ближайший супермаркет? – спросила меня Элинор, словно прохожего на улице.

Она сунула тест на беременность в карман своих шортов. Элинор понятия не имела, что делать. Я предложила вернуться ко мне.

В машине девчонка сидела, вжавшись затылком в стекло, направив на меня пистолет. Я задевала дверцами «Доджа» о сучья мертвых деревьев, выстроившихся вдоль обратной дороги по Каньону. Элинор вздрагивала, словно от оскорблений.

Я представляла себе маленький кремовый пузырек, плавающий в моей крови. Представляла, как звоню тому мужику. Это Джон Форд? Помнишь меня по Марфе? Я – та женщина, которую ты прижимал к стене. Я совершенно уверена, что ты в той поездке больше ни с кем не трахался, а я так уж точно ни с кем. Я чего звоню-то: я беременна твоим ребенком. Будем воспитывать его вместе? Ты в Вирджинии? Мне к тебе приехать или ты приедешь сюда? Я подзабыла, чем ты зарабатываешь на жизнь, но в Лос-Анджелесе полным-полно работы для самых разных профессий.

– Езжай помедленнее! – завопила Элинор. Скорость была не больше двадцати пяти миль в час.

Наверху я увидела, что машины Кевина нет, зато там стоял «Приус» Элис. Я и забыла, что она собиралась приехать.

Элис в машине не было. Она могла гулять по округе, спуститься в ущелье. Я не знала, что буду делать, когда Элис нас найдет.

– Чья это машина? – спросила Элинор.

– Моей подруги.

– Ты знала, что она приедет?

– Забыла. Утром столько всего случилось. Надеюсь, ты простишь мою забывчивость.

Я увидела Элис у входа в юрту Ривера. Потом заметила в дверном проеме самого Ривера. Он стоял с поднятой рукой, положив ладонь на дверной косяк, прямо над головой Элис. Эта близость странно раздражала.

– Иди в дом, – прошипела Элинор, – пока твоя подруга нас не увидела.

– Она подойдет и постучится в дверь, потому что здесь моя машина. Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Скажи ей, что я твоя подруга!

Я почувствовала, как Элинор убрала пистолет в карман. Я окликнула Элис. Странно было произносить это имя. Ее голова резко дернулась вверх. Элис оторопела. Потом побежала вверх по ущелью. Невообразимое чувство вины. Его концентрация – как вонь скунса в воздухе. Ривер, ничтоже сумняшеся, помахал мне и вернулся в юрту.

– Привет, – выговорила Элис. Дыхание у нее сбилось. На моей подруге было красное платье, которое можно надевать задом наперед. Она запыхалась и была в этот момент особенно красива.

Я улыбнулась, пытаясь вести себя нормально.

– Я спрашивала, не в курсе ли он, где ты. Угадай, что самое безумное? Я знаю Ривера. По классу йоги.

– Каньон тесен, – пошутила я.

Элис повернулась к Элинор.

– Привет, – поздоровалась она. – Меня зовут Элис.

– Это моя подруга Элинор, – сказала я. – Я купила у нее машину. Элинор была первым человеком в Лос-Анджелесе, который спросил, как у меня дела.

Достаточно ли Элис умна, чтобы понять, что это – дочь Вика? Я не называла ей имя девчонки.

– Приятно познакомиться, Элинор. Мы с Джоан как раз собирались немного прокатиться.

Я была беременна и стояла перед молодой женщиной, хотевшей меня убить, и все же единственное, о чем я могла думать – это об Элис в дверях юрты Ривера. О том, как его рука аркой выгибалась над ее головой.

Казалось, Элинор сейчас расплачется. Боже, как она была похожа на своего отца, особенно когда на ее лице отражалась боль! У Вика было только два выражения: либо веселость, либо боль, но ближе к концу это почти всегда была боль, а потом ярость. Элинор выглядела бесконечно привлекательнее своего отца, но в тот вечер, когда он покончил с собой, он выглядел как никогда хорошо.

Когда Вик застрелился, вся ресторанная обслуга замерла, кто где был, словно они играли в «море волнуется». Его огромное тело сползло по стене. Несколько капель крови брызнули на наш столик, приземлившись точно в складки моцареллы, которую мы с Бескрайним Небом заказали пополам. Кровь была немножко похожа на ягодный компот. Каждый раз, когда мы с Биг-Скаем ели вместе, еда была совершенной, напитки были совершенными. Я могла столь многое дать. У его жены были шарфики – ну и что.

А в тот вечер мы встретились после долгой разлуки. Я видела, что Бескрайнее Небо скучал по мне. Точнее, он напрочь обо мне забыл и теперь, увидев снова, был растерян и пленен. Я вела себя отстраненно. Мое платье совершенно ничего не открывало. В прошлом я всегда одевалась слишком соблазнительно. Но теперь понимала, чтó нужно такому мужчине, как Биг-Скай.

Я положила в рот кусочек моцареллы как раз перед тем, как вошел Вик, и Бескрайнее Небо наблюдал, как я ем, словно я была какой-то редкой диковинкой. Он смотрел на меня, пригорюнившись, качая головой.

– Кто ты такая? – спросил Биг-Скай со своим сногсшибательным акцентом.

Это был тот же вопрос, который Бескрайнее Небо задал мне в самом начале «нас». Но на сей раз вопрос имел положительную коннотацию. Я не улыбнулась. Сыр во рту казался охлажденным шелком. Я никогда еще не выглядела чудеснее. Это был момент, когда я почувствовала, что со мной может случиться что-то хорошее.

И в это самое время вошел Вик. Я часто видела своего бывшего любовника на улице: либо настоящего его, пасшего меня, либо его гнев, который мерещился мне в каждом мужчине с зачесанными на лысину волосами и в дорогом костюме. Несколько месяцев я всерьез опасалась, что Вик меня убьет. В моем доме имелся маленький, но хорошо оборудованный спортклуб с беговыми дорожками и новейшими эллиптическими тренажерами. Все они стояли лицом к гигантскому эркерному окну, через которое можно было любоваться стеклянными зданиями, сверкавшими на солнце. Я оказывалась спиной к двери, поэтому ловила себя на том, что постоянно оглядываюсь. Каждый раз, заслышав, что кто-то вошел в зал, я стремительно поворачивала голову, чтобы проверить, не Вик ли это.

И вот он здесь. Пистолет появился с ловкостью, с какой выполняет свои трюки фокусник. Чем больше я об этом думаю, тем крепче моя уверенность в том, что пушка была припасена для меня, но Вик не мог убить меня и остаться в живых. Он не мог – ни в каком смысле – жить без меня.

Вик ничего не сказал. Глаза у него были мокрые, он приятно пах и был одет в костюм в тонкую полоску, которого я никогда прежде не видела. Как Вик смотрел на меня – я никогда не забуду.

Потом он повернул ствол к виску, моргнул и спустил курок. Розовый мозг и острые осколки черепа брызнули в воздух. Бескрайнее Небо не отпрыгнул. Он заслонил меня рукой, как джентльмен. Пытался закрыть мне глаза, но я хотела смотреть. Я хотела смотреть на очередного мужчину, который явился, чтобы разрушить мою жизнь. Я хотела видеть, как он истекает кровью.

– Думаю, Джоан никуда не поедет, – сказала Элинор.

В ночь того дня, когда мой отец оставил нас в Поконо, мать спала, сложив руки на груди крест-накрест, вцепляясь пальцами каждой в противоположное плечо. Казалось, она защищалась от всего, включая слепую животную потребность собственного единственного ребенка.

Я злилась на мать, но, бог мой, как я ее любила! Потребность и ненависть были близнецами в моей нервной утробе. Я стояла в дверях спальни и смотрела на мамину спину и цифровой будильник, на котором горели ярко-красные цифры – 11:47. Был час поздний и страшный – позднее и страшнее не бывает, казалось мне. Возможно, мать знала, что я там стою. Мало-помалу я стала подвигаться к кровати. До сих пор помню, как я это делала. Не могло быть ничего на свете хуже, чем оказаться отвергнутой матерью, чем ее слова о том, что я не могу спать рядом.

Мне потребовалось, наверное, минуты три, чтобы дойти до кровати. Все это время я концентрировалась на неровностях потолочной штукатурки. Тихонько ахнула, когда засекла в одном углу паука. Меня потрясло то, что мать его не заметила. Она никогда ничего не пропускала. Убиралась более чем старательно. Самая наблюдательная женщина в мире.

Еще пару минут я собиралась с мужеством, чтобы приподнять одеяло и вдавить одно колено в матрац. Хоть я и переносила свой вес в час по чайной ложке, сделать это идеально все равно было невозможно. Вдруг мать вскинулась. Я отскочила и едва не обмочилась.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она. Я почувствовала себя огромной и противной. Моя мать обладала способностью заставить меня ощущать себя не маленькой девочкой, а ее противоположностью.

Я сказала: «Мамочка, пожалуйста». Уверена, я умоляла. Я всегда ее умоляла. Чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы умолять. Я знала, что она всегда будет моей матерью. Это было не похоже на ощущение, которое появлялось у меня с некоторыми мужчинами, например с Бескрайним Небом, когда я думала, что любой признак эмоциональной зависимости с моей стороны заставит их бежать со всех ног. Но с тех пор я осознала, что мои страхи порождены такими ночами, как эта, когда я умоляла мать, плакала, пока не начинала задыхаться. Она хотела, чтобы ее оставили в покое. А мне нужно было научиться спать одной. Такие причины приводила мать. С последней я поспорить не могла, но первая прожигала во мне дыру. Закрывая глаза, я могу вспомнить точное звучание материнского голоса. То, как ее акцент формировал слова «в покое».

«Ф пакои».

Я вынужденно побрела обратно к себе. Легла поверх одеяла, поскольку все еще лелеяла надежду на то, что мать придет за мной, подхватит в нежные объятия и отнесет в свою кровать, где мы прижмемся друг к другу, и она сцелует с моего лица слезы. Я буду подаваться попкой назад, пока она не угнездится в изгибе между материнскими бедрами и тазом. Мать обнимет меня крепко, как никогда раньше.

Я лежала вот так поверх одеяла в течение нескольких часов. Представляла себе изнасилование бабушки. Представляла, как тот мужчина сдирает с нее трусы телесного цвета. Очень отчетливо слышала в голове ее вскрики.

В то время я уже была одержима сексом. Потом это только усугубилось. Но к тому вечеру в Поконо я уже была им чрезмерно озабочена. Лишь недавно мне удалось проследить корни этой озабоченности до смутного воспоминания времени, когда мне было лет пять или шесть. Я спала в кровати родителей, как всегда в том возрасте. Вечером я смотрела фильм об оборотнях и была убеждена, что они придут за мной во сне. Каждые пару месяцев моя мать пробовала что-то новенькое. Новое постельное белье, даже новую кровать. Но ничто не могло меня заставить спать в своей комнате. В тот вечер родители старались особенно усердно. Начали агитировать меня еще за ужином. За пастиной – да-да. Мать выразилась в том духе, что я очень сильно ее разочарую, если хотя бы не попробую. И я попробовала. Я пробовала примерно час, а когда заснула, мне приснился бархатный серый ковер в комнате с зеркалом, и я смотрела в зеркало, когда внезапно оно треснуло пополам, и я увидела на ковре полосу черной крови. Услышала волчий вой. Проснулась в ужасе и ринулась в родительскую спальню. Мать обняла меня, и я легко уснула. Пару часов спустя проснулась снова, на сей раз от движения. Это была кровать королевских размеров, и иногда я просыпалась и не могла понять, где моя мать, и если она сидела в туалете, то я не находила покоя, пока она не возвращалась. В этот раз справа от меня мамы не было, но в постели она была. Мать лежала на стороне отца, а он нависал над ней сверху и двигался. Я медленно перевернулась на другой бок и увидела на полу ее лифчик с трусами и ночную сорочку. Полагаю, я лежала так, пока все не кончилось, и тогда уснула снова, но на самом деле точно не помню. Эту часть я отключила. Хотя это действительно случилось: мои родители трахались в постели рядом со мной.

Тогда, в Поконо, матери было все равно, сплю я или нет. Бабушку изнасиловали, и отец поехал в родной дом, чтобы побыть с ней, и, возможно, чтобы выследить насильника на улицах Оринжа, городка в штате Нью-Джерси. Однако мать подозревала, что ее муж занят чем-то другим, и в этом другом заключается причина, по которой он не взял с собой нас. Теперь, когда я знаю бóльшую часть истории, все становится логичным.

Но, лирику в сторону, я все равно не понимаю, почему мать хотела быть одна в своей постели в ту ночь, почему мое тело рядом никак не могло ей помочь. И по сей день в сердце горит этот химический ожог, который я никак не могу охладить.

Две женщины молча сидели за моим кухонным столом. Я спросила, хочет ли кто-нибудь охлажденного чаю. Интересно, думала я, Элис видит, как меня трясет? Обратила ли она внимание на то, как девчонка держит руки в карманах своего пуловера? Элинор тем временем излучала все ту же устрашающую ярость, которую я столько раз видела на лице ее отца. Он гневался на меня за то, что я о чем-то солгала, за какой-нибудь нарождающийся роман с другим, но не мог показать своих чувств. Поэтому Вику приходилось скрывать злость за стиснутыми зубами. А еще был страх, что я увижу его насквозь, что я распознаю его гнев и в отвращении уйду.

Элис сказала, что с удовольствием выпьет стаканчик. На пляже в тот чудесный день я призналась ей, что не думаю, что что-то сможет вырасти внутри меня. Элис прикоснулась к моему животу и возразила, мол, она уверена, что я ошибаюсь. Я сказала, что вообще не хочу, чтобы внутри меня что-то росло.

– У меня однажды был выкидыш, – призналась, в свою очередь, Элис. – Я даже не знала, что беременна. Я пропустила две менструации, но, дура, даже не догадывалась о причине. Я тогда встречалась с французом. Нам было по пятнадцать, мы отдыхали в туристическом лагере в Доломитах. Я сказала своему парню, знаешь, кажется, у меня выкидыш. Он не знал, что делать. И уснул. Не залез в спальный мешок, не накрылся одеялом, а поутру, когда все было кончено, и я вернулась, подмывшись в ручье, мой бойфренд сказал, что всю ночь спал ужасно. Это был его дар мне. Его ужасная ночь.

– Из тебя что-то вышло?

– Необязательно рассматривать, чтобы понять. Помню, как отчаянно мне была нужна моя мать. Ты по своей скучаешь?

– Нет, – солгала я. – Жаль только, что моей тетки нет в живых.

– Тебя воспитывала тетка? Как погибли твои родители, Джоан?

– Гося, да, она меня растила. Или позволяла мне самой расти.

– Расскажи мне о ней, – попросила Элис. И я с радостью стала описывать ей Госю, ее запахи, одежду и шубы. Ее большой черный «Мерседес» и то, как каждый раз, когда она говорила со мной по автомобильному телефону, я слышала, как звякает ремень безопасности и просила: «Гося, пристегни ремень», – а она отвечала с сильным акцентом: «Заткнись! Лучше скажи мне, как ты поживаешь?»

Я объяснила Элис, как меня успокаивало то, что Гося – не моя мать, что я не обязана любить ее как мать. Что я не обязана ничего знать о ней. Не было предыстории, которую мне пришлось бы просеивать сквозь сито. Теткина собственная история всего лишь служила мне уроком. Гося копалась в ней, когда приходилось давать мне советы.

Я подумала о тетке тогда, в своей кухне, попыталась представить, что она посоветовала бы мне сделать. Какую психологическую стратегию порекомендовала бы применить. Гося всегда считала, что тех, кто меня обижает, следует сурово наказывать. Она хотела, чтобы я разрушила жизнь Вика, рассказала его жене. Я напомнила Госе, что у него есть дети, а она ответила: плевать мне на детей этого мужика. Ты – ребенок. Посмотри, что он делает с тобой.

Я видела фотографии Элинор. Я ни в коем случае не хотела, чтобы другому ребенку причинили такую же боль, как мне. На самом деле даже тогда, в моей кухне, мне было жаль эту девчонку. Я не чувствовала страха. Единственное, чего я боялась, – потерять Элис. У меня уже появилось предчувствие того, что присутствие Элинор оттолкнет ее.

Дочь Вика была, как сказала бы моя мать, бедняжкой. Она так страдала. Я не могла решить, который из ее родителей был более жесток к этой девочке. Думала о ее маленьком братце в ванне. О последних мгновениях жизни этого ребенка. Представляла, как мальчик смотрит на свою мать, единственное существо на свете, которому он точно мог доверять, смотрит на нее безумными глазами, когда она принимает это решение. Элинор было легче винить меня, чем своих родителей.

Я достала из холодильника стеклянный кувшин. На поверхности плавали ароматные листики мяты. Выбрала три бокала, держа их строго за ножки, и расставила со сноровкой, приобретенной в тот период, когда я работала официанткой в ресторане на набережной в Джерси-Сити, где из стекла было вообще все. В ту ужасную зиму я спала с двумя клиентами, один из которых – женатый, хотя тогда я этого не знала, – спросил, можно ли ему поиметь меня в зад, в первый же вечер, как только оказался в моей квартире. Мы не трахались и пяти минут к тому моменту, как мужик задал этот вопрос. Следующим вечером он пришел в ресторан с женой. Я приподняла за края резиновый барный коврик и слила в лонг-айленд мужчины все, что было пролито за вечер. А потом размешала ножом, которым только что обваливала сырую курицу.

Теперь я расставила бокалы на столе и налила Элис первой. Делая это, краем глаза я смутно заметила движение на коленях у Элинор. Подумала о том, как ее отец имел меня на четвереньках, входя и выходя, легонько сжимая ладонями мою талию. Не издавая при этом ни одного звука, потому что был слишком счастлив, слишком боялся, что все это кончится, если он допустит какое-нибудь неприятное движение. Подумала о его теплом дыхании на моем ухе и о блеске в его глазах. Подумала о том, чтó он причинил своей дочери и своей жене.

– Элинор, – произнесла я. Мой голос звучал спокойно и тепло, и это потрясло девушку настолько, что она уронила пистолет себе на колени.

Элис поняла, что должно было случиться – что на самом-то деле еще могло случиться. Она вскрикнула и заплакала. Я никогда не видела, чтобы кто-то так красиво плакал. Но слезы показали ее незрелость. Это было так глупо! Бояться маленькой девочки с пистолетом, с которым та не умела обращаться.

Потом Элис резко наклонилась вперед и прицельно блеванула девчонке в лицо. Вонь была мгновенной и ужасной. Элинор вскочила и заорала, пистолет упал на пол. Рвота – цвета и текстуры овсяной каши – попала ей в глаза, залепив ресницы, целиком покрыла нос и губы и, когда она завопила, затекла в рот. Элинор, пытаясь стереть блевотину с глаз, одновременно присела на корточки, нашаривая на полу пистолет. Я подобрала его, как ни в чем не бывало, и вышла в кухню. Положила пистолет рядом с тостером, включила теплую воду, намочила тряпку, вернулась в гостиную и опустилась на колени рядом с девчонкой.

На ее шее болтался золотой медальон. Мне не нужно было открывать его, чтобы понять, чтó там внутри – фотография младшего брата, коряво обрезанная в кружок.

– Ох, Элинор, – сказала я девушке на ухо. – Бедная ты, бедная!

Элинор смыла с себя рвоту в дýше. Выйдя из ванной, она выглядела на тот возраст, в котором была я, когда умерла. Пистолет, как выяснилось, все-таки не был заряжен. Я не знала, что с ним делать, поэтому сунула ствол в свою пузатую печку-котел. Положила на кристаллы. Когда стало ясно, что девчонка больше не представляет угрозы, Элис, все еще в шоке, уехала домой. Меня обидело то, что она так поступила, но я сделала вид, что не обиделась.

В ту ночь мы с Элинор проговорили до самого утра. Чувство вины, навалившееся на меня, было исполинским. Я сделала то, что должна была сделать. Я рассказала девчонке о грандиозной катастрофе моего детства. Как некогда ее отца, так теперь и ее саму этот рассказ привязал ко мне, стерев всякую враждебность. Невозможно было выслушать мою историю и продолжать меня ненавидеть. И так же, как некогда ее отец, Элинор собиралась составить мне компанию. Элис, понимала я, может бросить меня в любой момент, но эта девочка не бросит никогда.

Следующие пару недель она жила со мной. Прирастала. Это происходило постепенно. Каждый день я надеялась, что вот сегодня все кончится. Элинор спала на втором этаже, на диване. Мои родители не разрешали мне приглашать домой подружек с ночевкой. Они считали, что для этого нет никаких оснований. Для того чтобы кто-то приходил к нам домой, а поутру лез в холодильник за апельсиновым соком. Мать и отец считали это неприличным. Я потом начала считать так же, и с годами ощущение только усиливалось.

Мы с Элинор разговаривали каждый вечер, засиживаясь за полночь. Порой мне это нравилось, но в основном казалось, что мне перекрыли кислород. Это длилось так долго, что я потеряла счет времени. Элис звонила или писала мне примерно через день, и я отвечала ей, что девчонка все еще не уехала. Было ясно, что мою подругу это приводило в ужас.

К счастью, у меня оставалась работа. Я могла отвезти Элинор в Санта-Монику или на пляж Зума и оставить там на целый день. Но она ждала, что сразу после закрытия кафе я приеду и заберу ее. Я была в эмоциональной тюрьме.

И все же я чувствовала себя в долгу перед этим ребенком и не могла ее отвергнуть. Отвергнуть значило поступить с девчонкой так же, как мир поступил со мной. Я должна была стать ее Госей. Но мне была нестерпима мысль о том, что, возможно, заботиться об Элинор придется бесконечно долго. Я понимала, что скорее сама прибью ее. Потому что иногда лучше убить человека, чем бросить его.

Однажды я сказалась на работе больной, но Элинор ничего не сообщила. Девушка, словно почуяв, ныла, что не хочет никуда ехать. Мол, на душе у нее слишком погано, и она хочет остаться в доме. Я боялась, что Элинор доберется на попутках до кафе и обнаружит, что меня там нет. Но я должна была рискнуть, потому что чувствовала, что иначе потеряю Элис. Я ненавидела ее за то, что она не желает и близко подходить к девчонке. Что теперь моя подруга воспринимает меня иначе – как половинку странной супружеской пары.

Спустя два часа я сидела в машине Элис. Кондиционер дул влажным воздухом. Мы ехали по Эббот-Кинни, ища место для парковки. Элис везла меня на занятие йогой, от которого, по ее словам, «все станет лучше». Волосы женщины были забраны в высокий темный пучок. Макияж она делать не стала, и мне хотелось ее убить. Но вначале мне хотелось посадить мою подругу в клетку, откормить на убой гормонами, свиными щечками и фантой. Выбить зубы и сбрить брови. Я хотела, чтобы Элис умерла уродливой.

Она сказала, что скучала по мне, но не извинилась и не объяснила, почему не пытается сама со мной связаться.

Элис то и дело поглядывала на меня, на мой живот, и говорила: поверить не могу, что ты, мать твою, беременна.

Мысль о том, что она меня бросит, вызывала ужас. Подруга попросила рассказать ей все, что произошло за это время, и я объяснила, что не могу пока ничего сделать, что я должна была позволить Элинор остаться. Я не стала говорить о том, каким сочувствием начала проникаться к девчонке, в какой мере она – мое зеркальное отражение. Я пока была не в состоянии рассказать Элис о том, что случилось, когда мне шел десятый год. На такой ранней стадии отношений она могла после этого покинуть меня навсегда.

Бульвар Эббот-Кинни заставил меня почувствовать себя старой. Девушки на тротуаре в ковбойских шляпах, и парни в бейсболках, и скейтборды, и доски для серфинга, притороченные к багажникам на крышах «Фольксвагенов». В Калифорнийской Венеции, если ты беден, нужно быть красивым, а если стар, то богатым.

Элис втиснула свой пыльный «Приус» между двумя «Гелендвагенами». Парковалась она мастерски.

Подруга сказала, что ей необходимо выпить кофе, и потащила меня вверх по эстакаде, а потом в переулок к очереди, выстроившейся перед зданием, похожим на промышленную теплицу. В нем были очень высокие потолки и велосипеды на стенах, женщины с асимметричными стрижками, мужчины в красных клетчатых рубахах, наливавшие кипяток в кемексы. Мы заказали кофе и слишком долго его ждали. Пока мы стояли в очереди, множество мужчин облизывали Элис взглядами.

– И где сейчас это мелкое чудовище?

– Дома… в доме. Я говорю Элинор, что еду на работу, даже когда у меня нерабочий день, а потом высаживаю где-нибудь, чтобы она гуляла. Транкас-Каньон, Энсино и так далее.

– Эта девчонка позволяет тебе выходить из дома?!

Я только рассмеялась.

– Джоан! Зачем ты это делаешь?

– Я ей глубоко сочувствую.

– Так же, как сочувствовала ее отцу.

– Нет. Это другое.

– Вероятно, она в тебя влюблена.

– Да ладно тебе, – отмахнулась я. Но ощутила благодарность за то, что Элис считает меня человеком, которого можно любить.

– Пошли, – скомандовала она. – Йога перезагрузит тебе голову. Может быть, вобьет в нее немного здравого смысла. Может быть, потом ты поедешь домой и велишь этой маленькой присоске убираться на хер.

Студия пахла сырым луком. Стены, выкрашенные лаймово-зеленым, коврики – из протертой до дыр резины, еще хуже, чем те, в знаменитом центре. Кажется, некоторые йоги считают, что чем дешевле аксессуары, тем лучше практика, но здесь было не так.

В передней части зала обнаружился стройный инструктор. Волосы, придававшие ему сходство с Христом, он стянул в узел на макушке. Губы были намазаны бальзамом, по шее змеились сухожилия.

Мы с Элис заняли два места рядом. Помимо инструктора там был только один мужчина, худощавый, в длинных черных шортах и белой майке. Полотенце он пристроил на передний угол своего коврика. Мне стало жаль этого мужика, сама не знаю почему. Вскоре подтянулись и остальные члены группы. Инструктор приглушил свет, и стало казаться, что наступил вечер.

– Дорогие друзья, – начал инструктор, его голос был спокойным и медитативным, но все равно звучным, – приглашаю вас войти в ваши тела. Пожалуйста, примите ваджрасану, позу коленопреклонения, и расслабьтесь во все сорок семь уголков своего тела. Расплавьте кости так, чтобы они растеклись до самых краев кожи, но в то же время оставайтесь в границах своей плоти… Хорошо. Очень хорошо. Сделайте глубокий вдох, теперь полный выдох. Ахххх… Превосходно. Продолжим – и поблагодарите себя за то, что пришли сегодня на занятие. За то, что вручили себе этот дар. У нас, присутствующих в этом зале, очень обостренное понимание времени, не правда ли? И мы понимаем, что этот час драгоценен. Это особое занятие. Мы – особая группа. И поскольку наша йога уникальна, я решил, что мы заслуживаем уникального потока. Нашего собственного, этим вечером.

Он неспешно закрыл глаза и сомкнул ладони в молитве. В зале стало тихо. Я посмотрела на Элис, но ее глаза тоже были закрыты.

– В детстве, – заговорил инструктор, – мы залезали под одеяло и устраивали спиритические сеансы. Мы выключали свет и повторяли имена наших умерших бабушек. Бабуля Сью? Бабушка Бет?

Тихий общий смех наполнил зал.

– Ты здесь, бабушка Джо? К нашему величайшему облегчению, мы ни разу не слышали ответа покойных родственников. На последнем сеансе, который мы устроили, один из нас попытался дотянуться до умершего родителя. Наш друг Бобби. Папа Бобби был водителем грузовика и погиб, когда его восемнадцатиколесная фура слетела с горного перевала в Айдахо. Бог ты мой, как мы все надеялись, что он не явится к нам! Даже Бобби. Мы не могли вообразить, как долго пришлось падать его отцу, и сама мысль об этом приводила нас в ужас. Если бы он заговорил с нами с того света, мы бы, наверное, обмочили свои штанишки. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что целью этих сеансов было не поговорить с нашими покойными родственниками, а скорее напугать себя «до смерти». Ибо разве это не самая страшная мысль во вселенной? Мысль о смерти?

В полумраке я видела, как все вразнобой кивнули. В стенах студии слышался тихий писк: я была уверена, что это мыши.

– Итак, друзья мои, у нас есть уникальный дар в этом мире. Все мы на земле отбываем пожизненное заключение, мы разгуливаем по ней со сроком годности под крышечкой, но большинство людей, которых вы видите там, в мире, беззаботных и праздных, не знает когда. Не исключено, что они дотянут до ста семи. Если посмотреть на их поведение, можно подумать, что гробы производят исключительно для вампиров, согласны со мной? Для нас, присутствующих в этом зале, срок окончится капельку раньше, не так ли? И, как я уверен, многие из нас начали ощущать, что в этом есть потрясающая свобода. Мы не боимся смерти, мы боимся ее не так, как другие люди, потому что отныне и впредь мы начинаем с нее отсчет. Вы со мной?

И снова все кивнули. Звякнула бутылка минералки. Я слышала, как вода проникала в чью-то глотку. Я когда-то ненавидела звук, который издавал мой отец, когда облизывал потрескавшиеся губы, чтобы вернуть им влажность. Он был диабетиком, и порой его донимала сухость во рту.

– Итак, сегодня вечером я хотел бы, чтобы мы начали с шавасаны, позы трупа. Да будем мы и в йоге, и в жизни начинать со смерти и отправляться в путь, отталкиваясь от нее. А теперь заставьте себя лечь, расслабить ноги и толкать энергию наружу через пятки. Расслабьте корень языка, крылья носа и натянутую кожу лба. Позвольте глазам закатиться под свод черепа, потом разверните их вниз, чтобы вглядеться в сердце. Опустите свой тяжелый мозг на заднюю стенку черепа.

Когда все легли, рука Элис в этой относительной темноте нащупала мою, сжала ее, и инструктор начал говорить шепотом:

– Вы – не ваши болезни, дорогие друзья, ВИЧ/СПИД вас не определяет. ВИЧ/СПИД – это просто буквы. Вы – не ваше тело. Ваше тело – временное жилище, как изящно выразился Паттабхи Джойс[24], и вскоре настанет время вернуть взятое в аренду. Вас не будут наказывать за вмятины и лишние наезженные мили. Вместо этого вам выдадут новехонькую машину, более прекрасную, чем вы в состоянии представить, и эта машина, мои дорогие друзья, будет обладать способностью летать.

Ленни познакомился с Элинор в тот день, когда жара зашкалила за 39 градусов. Девушка лежала, свернувшись калачиком, на диване, когда он постучался. Я чувствовала, что открываю дверь постыдной тайне.

Я представила Элинор как подругу, которая приехала ко мне погостить. Она была тиха и выглядела по-домашнему в своей недорогой пижаме.

– И надолго? – спросил Леонард. Я понимала, что ему хочется продолжить сбрасывать груз с души. Я скучала по тюрьме Ленни. В нее я могла с такой же легкостью сесть, как и выйти. Мало того, застопорился и мой план – прикарманить часы.

– Не знаю. На какое-то время.

– В договоре есть условие: никаких гостей надолго.

Я понимала, что Леонард расстроен, потому что не сможет теперь приходить и видеться со мной так часто, как пожелает. Элинор не была красива. Если бы со мной жила Элис, он не имел бы ничего против. Даже совсем наоборот. Ленни был бы в восторге.

– Так она и ненадолго. На пару дней.

Я внутренне взбодрилась, поскольку на пребывание Элинор теперь были выставлены песочные часы.

– В любом случае, – сказал Ленни, пытаясь снова обрести почву под ногами, – я пришел, чтобы проинформировать вас, что не получил плату за август.

– Сегодня двенадцатое августа. У меня пятнадцатидневный срок внесения платы.

– В общем-то, да, но! Я вас информирую.

– Благодарю вас.

Леонард воинственно развернулся и ушел.

– Я не могу уехать, – сказала Элинор, когда дверь за ним закрылась.

– В какой-то момент…

– Я хочу остаться, – перебила девчонка, – пока не родится ребенок.

– Ты будешь частью его… его жизни. Я тебе это обещаю.

– Но…

– Навсегда.

Тут меня затошнило от себя самой.

– Он твой брат, – произнесла я.

Элинор заплакала. Сказала, что ей больше некуда пойти. Эта девчонка не хотела домой. Дома у нее не осталось. Спросила меня сквозь слезы, каким был со мной ее отец. Всегда ли он был счастлив. Я сказала, что Вик постоянно только о своей дочери и говорил.

– В каком плане?

– Он тобой очень гордился. Когда ты научилась водить машину, например. Говорил, как здорово ты умеешь парковаться.

Элинор смотрела на меня так, как смотрят все дети, слушая конкретные рассказы о том, какие чувства испытывали к ним родители. Я много раз смотрела так на Госю.

– Но все-таки, каким мой папа был с тобой? Он всегда радовался тому, что он с тобой?

– Да, наверное. Но еще иногда был печален.

– Потому что ты не любила его в ответ.

Элинор сидела на диване, уложив колени вбок. Пижама туго натянулась на ее бедрах и груди. Девушка приехала в Лос-Анджелес с тысячей четырьмястами долларов, которых в этом городе едва хватило бы на несколько ужинов. По крайней мере, едва хватило бы на такие ужины, какие привыкла заказывать я. Размашисто копя долги в попытке охладить свою лихорадку.

Я повезла Элинор в гигантский дисконт одежды в Долине. Мы выбирали вещи рядом с мамашей с жиденькими светлыми волосенками и ножками-прутиками в драных джинсовых шортах. Ее ребенок, девочка с чудесными зелеными глазами, кротко ходила по залу, держась рядом с ней, пока женщина бурно разговаривала по телефону, попеременно то сыпля ругательствами, то плача. Мы с Элинор сильно расстроились. Переглянулись, и я поняла, что мы чувствуем одно и то же. Нам хотелось подхватить эту девочку, укутать в свои объятия и унести прочь. Мы терпеть не могли эгоистичных родителей.

Я купила Элинор упаковку белых трусов, несколько пар шортов и футболок, желтый сарафан, которым она залюбовалась, а я это увидела. Я купила девчонке и пижаму тоже, но она все равно почти каждый вечер надевала мою.

– Папа вымещал зло на нас, потому что ты не любила его в ответ.

– Как он это делал?

– Просто были вечера, когда отец приезжал домой в подавленном настроении. Говорил, что что-то не так на работе. Или когда наш дедушка – папин папа – умер, очень долго твердил, что угнетен его смертью. Потом начал много пить. Часто приезжал домой после того, как Робби уже уложили спать. Пару раз я слышала, как мама просила отца зайти к сыну в комнату и поцеловать на ночь. А папа говорил, что поцеловал. Но я знала, что он этого не делал.

Вик никогда не говорил мне о смерти своего отца.

– Честное слово, я не знаю, какими словами сказать тебе, как мне жаль.

– Иногда я так тебя ненавижу! А иногда думаю, что ты не виновата. Типа то, чего хотел мой папа – тебя, чего угодно… он не сделал бы того, что сделал, если бы не был настолько несчастен дома. Он был несчастен. Наверное, всегда был, если уж так подумать. Папа никогда не любил маму. В смысле он заботился о ней, как заботятся о любом человеке, с которым живут вместе, или о любом, кто тебя любит. Но отец не любил заботиться о ней. А уж после Робби…

Я взяла руку Элинор в свою. Я не хотела, но чувствовала, что нужно.

– До Робби папа приезжал на мои софтбольные матчи. На все до единого. Надевал дебильную кепку с надписью «гордый отец» и все такое… Каждый день после школы мы играли в салочки. По вечерам готовили мясные фрикадельки, после того как мама ложилась спать. Я знала, что папа не вполне счастлив, но он был счастлив со мной.

Я подошла к своей жестянке и вынула три таблетки ксанакса по одному миллиграмму. Проглотила две всухую, а третью предложила Элинор. Пожалуй, с моей стороны это было безответственно, но я не видела причин, по которым человек, испытывающий такую боль, как она, не должен принимать таблетки.

Девчонка взяла ее у меня. Она никогда не принимала никаких сильных средств, наркотиков, даже сигарету ни разу не выкурила. Элинор призналась мне, что девственница, что думала подождать до брака. А теперь она ничего не хотела. За один день, по ее словам, от желания любовной истории для себя девушка перешла к полному неверию в любовь вообще.

– А как же Бог? – спросила я.

– А что – Бог?

– Ты все еще веришь в Него?

– Конечно, – ответила она. – А ты разве нет?

– Нет. Я не верю.

– Для меня это странно. В смысле это же полное безумие.

– Почему?

– Потому что а как еще ты снова увидишься с родителями?

Я две недели регулярно писала Элис, а она отвечала с запозданием, иногда на целый день. Ее ответы были дружелюбными, но холодноватыми. Того рода ответы, которые я получала от Бескрайнего Неба ближе к концу.

Эта ситуация напомнила мне о том, как меня раздражали все мои подруги. Я осознала, что именно так Элис теперь относилась ко мне. В это было трудно поверить. В прошлом, если женщина не проникалась ко мне мгновенной ненавистью, то со временем у нее развивалась неприятная потребность во мне.

Была Карли из колледжа, с которой я восстановила контакт в один мрачный период между двумя любовниками. На обратном пути через всю страну я заехала повидаться с ней, и мы провели неделю, притворяясь более близкими подругами, чем были во время учебы. Мы ели суши и читали биографию Джеки Онассис на Баттерфляй-Бич. Карли хотела, чтобы я спала в ее кровати, но я каждый вечер ложилась на диване, припорошенном песком.

Подруга была влюблена в бартендера в суши-баре. Из-за ее влюбленности он стал для меня привлекательным. Мужчина был хорош собой, но не отличался ни ростом, ни чистоплотностью. Карли познакомила меня с ним на вечеринке. Когда она пошла нацедить себе пива из бочонка, я позволила этому парню увлечь меня на грязный диван, на который была наброшена простынь, и мы стали целоваться. Я была трезва, как стеклышко. В какой-то момент почувствовала, что кто-то тыкает меня в плечо, подняла глаза и увидела, что это Карли, лицо которой выражало ярость и неверие. Она залпом осушила свой бокал. Клюквенная пена прилипла к тонким волоскам на ее верхней губе. «Я еду домой», – сказала Карли, ожидая, что я пойду с ней.

«Я с тобой еще не закончил», – шепнул мне парень заплетающимся языком, как наркоман. На меня нахлынули отвращение и унижение. На последние крохи, оставшиеся от моего наследства, я сняла бунгало в Санта-Барбаре. Я повезла мужчину туда в арендованной машине, предоставив Карли добираться домой на такси. Мы не трахались: я слишком боялась, что этот парень может быть переносчиком болезней. Без особой охоты отсосала ему и позволила кончить мне на грудь. Помню, у его семени был жуткий зеленоватый оттенок.

Утром я позвонила подруге. Не извинилась, но попросила ее приехать к бассейну. Карли явилась в мгновение ока.

Это был один из тех бассейнов, которые производят впечатление. Олимпийских размеров, чистый, с коралловым обрамлением, белыми зонтиками и частным пляжем. Меня такие масштабы угнетали, мне хотелось, чтобы бассейн был вполовину меньше. Мы заказали по «мимозе» и один клаб-сэндвич на двоих. Но в итоге Карли не выдержала. Она хотела от меня большего и пыталась докопаться до моего нутра, чтобы это получить. Карли ничего не знала о моей истории – никто не знал, кроме Госи и позже Вика, – но все равно повернулась ко мне с куском сэндвича во рту и спросила: «Ты такая, какая есть, из-за матери или из-за отца?»

Я встала. Мне было двадцать шесть, я была в красном бикини, мое тело находилось на пике своего расцвета, выглядело хорошо, как никогда. Не сказав ни слова, я ушла в свой номер, покачивая задом из стороны в сторону, провожаемая взглядами парней в рубашках поло, сложила вещи в машину и уехала из города. По пути остановилась в прибрежном баре поесть белонских устриц, потому что уже потратила за одни выходные столько, что это не имело никакого значения.

Я больше никогда не разговаривала с Карли. Я часто гадаю, что она думает о том дне. Сколько еще просидела моя подруга у бассейна после того, как я ушла, дожидаясь моего возвращения. Она на диво сильно привязалась ко мне за считаные дни. Будь я на ее месте, будь я той, кого бросили, я пролежала бы на лежаке до самой темноты. Я высосала бы этот день до последней косточки.

Но теперь это я была ревнивой подружкой. Я даже не могла пролистать и заново просмотреть нашу переписку, потому что считала свою зависимость от Элис слишком постыдной. Самое свеженькое:

Ем кинзу и думаю о тебе.

Элис не отвечала несколько часов, а потом спросила, бывала ли я когда-нибудь на набережной Санта-Моники, и я ответила, что не бывала. Когда подруга привезла меня в туда – где гуляла толпа туристов с губами, вымазанными в «слерпи»[25], где носились, как бешеные, их избалованные детишки, – я поняла, что она собирается покинуть меня навсегда. Я не знала точно почему, но все равно была в этом уверена.

Мы съели по чили-догу, выпили по коктейлю «рикки» с лаймом и пошли на колесо обозрения. Элис вела меня по стальной лестнице аттракциона, обращаясь со мной так, словно я была собакой, а моя рука – поводком. Подруга была намного выше меня и, несмотря на стройность, ее кости занимали немало места. Бедра у Элис были как у моей матери. Точно, конечно, не скажу, уж больно много времени прошло, но помнится мне, что моя мать была очень широкобедрой. Я представила себе Элис под руку с моим отцом – не как его дочь, а как любовницу.

Я упивалась этим ощущением: она держит меня за руку. Ни разу после матери мне так не нравились женские прикосновения. Я опасалась, что, когда Элис меня бросит, я буду искать ее повсюду вечно.

Однажды я следила за Бескрайним Небом. Час прождала у здания его офиса на Уолл-стрит, пока он наконец не вышел оттуда, смеясь, вместе с хорошо одетой женщиной. Трахался с ней? Нет, наверное. Но издали казалось, что между ними флирт, тот самый, какой был у нас в нашем магическом начале. Я проследила парочку до лучшего обеденного ресторана в районе. Смотрела сквозь окно, как они ели. Фризе. Черные оливки. Каждый выпил по бокалу красного.

Так следил за мной Вик, наверное, чаще, чем я могла вообразить. В своих мешковатых костюмах, скрежеща челюстями за тонкими губами.

Мы с Элис сели друг напротив друга в одной из кабинок колеса. Когда оно начало двигаться, сталь лязгнула с угрожающим звуком.

– Я скучаю по тебе, – сказала Элис, но это прозвучало неискренне.

– Элинор скоро уедет.

– Хорошо.

Мне надо было знать, почему это так задевает мою подругу, почему я недостаточна сама по себе, даже с этой прилипалой у меня на загривке. Разве не славно мы с Элис поладили? Разве она не понимает, что наши узы глубже, чем только-только завязавшаяся дружба?

– Она намного моложе, чем я ожидала, и сложена, как цирковой силач.

– Элинор – маленькая девочка, – возразила я.

– Джоан, тебе нет необходимости о ней заботиться. Скажи ей, что собираешься куда-то уехать. Скажи, что собираешься повидать родителей.

– Она в курсе, что у меня их нет, – проговорила я, думая, как это странно, что Элинор знает мою тайну, а Элис – нет.

– Да ради бога! Вы вдвоем сидите и разговариваете ночи напролет! Тебе не кажется, что это зашибись как странно?

– Отец Элинор только что покончил с собой, – сказала я. – А мать убита горем. У нее был брат с синдромом Дауна.

– Ты мне этого не говорила, – сбавила напор Элис.

– Я думала, что говорила… да какая разница?

– Очень большая. Просто очень большая.

– Почему?

– В смысле – почему? Вот интересно, Вик был согласен иметь ребенка-дауна?

– Не думаю.

– Жена это от него скрыла?

– Мэри знала, что шанс – один из трех, и да, она это от него скрыла.

– Дай я кое о чем тебя спрошу. Ты можешь себе представить, каково это было для девочки, расти как единственный ребенок, которого может любить отец? У меня есть троюродный брат с дауном. В Маремме. Там лучше. Католики больше заботятся о душе и меньше заморачиваются на том, как человеку следует выглядеть. Я не религиозна, ты знаешь, но если оба родителя готовы любить, какую бы форму ни принял объект любви, тогда хорошо. Тогда ты идешь с дитем в магазин, и тебе трижды насрать, кто там как на него смотрит. Но если это человек типа твоего Вика, движущийся по социальной лестнице вверх, более умный, чем семья, в которой он вырос, чем жена, на которой он женился слишком рано, мужик со вкусом на женщин вроде тебя, можешь себе представить, какую ярость он ощущал? А теперь эта его дочка знает, что ты была причиной, по которой ее отец перестал ложиться костьми для своей семьи. Он встретил тебя и стал еще более чужим. Иисусе Христе, дело же не только в том, что папаша этой девчонки изменял и теперь ей хочется убить шлюху, которая трахалась с ее папочкой. Дело в том, что она хочет убить шлюху, из-за которой ее семья выглядит как куча мусора. Это не твоя вина, Джоан, но все еще хуже, чем я думала. Не могу поверить, что ты не рассказала мне о мальчике. Эта девчонка никогда от тебя не отцепится.

Я сказала, что все гораздо хуже. Сказала, что мальчик умер, и поведала Элис, как это случилось. Она смотрела на меня так, будто это я убила ребенка.

– Почти все они, Джоан. Чьи-то чужие мужчины!

– Да пошла ты!

– Это странно.

– Ты меня не понимаешь.

– Ты – гребаное ходячее клише! Нечего здесь больше понимать.

Я почувствовала, как обвисают мои щеки, как приоткрывается рот. Подруга почти не смотрела на меня, потому что знала, какую сильную причиняет боль.

Элис сказала, что ей пора домой, и я попыталась ответить, что возьму такси, но на самом деле мне хотелось быть рядом с ней даже ценой своего достоинства. Я думала об Элинор у меня дома. Она будет ждать меня со своими крабьими клешнями, точно так, как делал ее папаша.

Мы с Элис помирились – вроде как. Она извинилась. На обратном пути по Каньону сказала, что подумывает поехать в йога-ритрит в какое-то место под странным названием Пернатая Трубка. Что ей необходимо убраться из Лос-Анджелеса. Август в этом городе даром никому не нужен, сказала Элис, словно меня в нем тоже не будет. Несколькими неделями раньше мы, возможно, поехали бы вместе. Только собравшись выйти из машины, я спросила, где находится этот ритрит.

Элис взяла с грязной консоли свои большие солнцезащитные очки в оправе «кошачий глаз» и надела их. Улыбнулась – я никогда не забуду как.

– В Монтане, – ответила она. Потом подмигнула и отъехала раньше, чем я успела захлопнуть дверцу.

Убийство становится чем-то не таким уж запредельным. Когда повидаешь столько всего, сколько повидала я, некоторые ужасные вещи становятся осуществимыми.

Я договорилась о том, чтобы Элинор взяла в кафе половину моих часов, так что, когда ее не было, я была дома, и наоборот. Она была не особенно довольна этим обстоятельством, но в то же время понимала, что должна вносить свою долю. К тому моменту прошло больше трех недель. По вечерам я готовила на нас двоих, словно мы были супружеской парой. Я увеличила дозу ксанакса для Элинор до полутора миллиграммов, чтобы она засыпала пораньше. Укрывала одеялом ее тело на диване. Девчонка мылась не каждый день, поэтому иногда пахла луком, и по вечерам я перестирывала вручную небольшую горку одежды, а Элинор наблюдала за мной с дивана или бездумно смотрела телевизор, повторы старых сериалов о школьниках. Я складывала ее одежду, словно была ей матерью.

Однажды вечером мы вместе сидели на диване и смотрели старый фильм, который любила моя мать, «Майор и малютка». Я воспринимала только такое искусство, которое не ранило меня. Смотрела только романтические комедии и читала книги только на темы, не отражавшие ничего из моей собственной жизни.

Мой телефон на кофейном столике начал вибрировать.

Мне больше никто не звонил. Я потянулась за телефоном, надеясь, что это Элис. Или даже Бескрайнее Небо, что было совершенно абсурдной мыслью. Я взмолилась своим родителям, чтобы это оказался мужчина, которого я, как мне думалось, любила. Но не успела я взять трубку, как звонки прекратились и пришло сообщение.

Я показала сообщение Элинор, которую оно нисколько не смутило.

– Ты не думаешь, что следовало бы позвонить твоей матери? – спросила я.

– Ей еще повезло, что я не позвонила в полицию, – ответила девчонка.

– Я понимаю. Но. Твоя мать многое пережила.

– Она, бля, сама виновата. Во всем. Будь добра, заблокируй ее номер.

Я заблокировала номер, мы продолжали сидеть на диване, выпили еще чаю, приняли таблетки, и Элинор отключилась, а я досмотрела фильм до самого конца.

– Я чувствую себя больной, – сказала Элинор на следующий день, когда наконец пробудилась от своего наркотического сна. – Который час?

– Полдень. Может быть, у тебя грипп. Сейчас пошла волна.

– Я пропустила работу.

– Я позвонила и отпросила тебя. Стив открыл сам. Можешь поехать туда сейчас. Или я могу, если ты неважно себя чувствуешь.

– Я хотела бы, чтобы ты просто осталась дома.

– Одна из нас должна работать.

Элинор кивнула и встала. Отбросила волосы с лица и, точно пьяная, побрела к двери.

– Ты помыться не собираешься?

– Потом помоюсь.

Она вышла за дверь так же, как я уходила из квартиры Бескрайнего Неба все те разы, когда его жена была в загородном доме в долине реки Гудзон или в особняке в Монтане. Я выходила, боясь, что Биг-Скай рад моему уходу. Боясь, что больше никогда его не увижу.

Бескрайнее Небо и его жена жили теперь в Монтане бóльшую часть времени, и я, узнав о том, где находится ритрит Элис, начала теребить кожицу на своем деформированном большом пальце. Меня покалечил мой собственный отец. На пальце вскочила бородавка, и папа взял меня за руку, чтобы ее рассмотреть. Сказал, что бородавки не сходят под воздействием кремов, которыми я пользовалась, принес маленький лазер, похожий на горелку для приготовления крем-брюле, и сжег мне половину пальца. Но бородавка тоже исчезла.

Я продолжала отдирать маленькие кусочки кожи, которая нарастала поверх искалеченного участка. Я смотрела на карту Монтаны. Ритрит находился меньше чем в получасе езды от Бигфорка, от дома Биг-Ская на озере Флатхед, с шестью спальнями, с каяками и водными лыжами, пристегнутыми к гигантскому дубу, который рос из воды. Там была величественная главная резиденция со всеми выкрутасами местных умельцев-плотников, с отделанными камнем душевыми, с кухней, при виде которой у меня ныло сердце. А еще там находилась маленькая, но чудесно расположенная хижина на сваях над водой, где Бескрайнее Небо иногда спал один, чтобы слушать, как озеро плещет о гальку, которую он специально привозил из какого-то места в Сэндпойнте, что в штате Айдахо. В самом начале Биг-Скай говорил мне, что спит в домике на озере, чтобы безгрешно думать обо мне. А я представляла, как он смотрит в бревенчатый потолок, гладя себя и жалея, что меня там нет.

Я рассказала Элис, где расположен этот дом. Нашла его в своем телефоне, то старое объявление о продаже с фотографиями, которые я изучала так, словно мне предстояло сдавать экзамен по реальной жизни моего бывшего любовника. Я рассказала Элис о продуктовом магазине, где Бескрайнее Небо покупал здоровенные куски мяса. Не органический рынок, конечно, говорил он, но на уровне. Джонни, мясник, знает свое дело.

Был следующий день, когда Ривер постучал в мою дверь. Я никогда еще не видела его опечаленным.

– Что случилось?

– Я рассказал ей. Я рассказал Элис.

– Что ты ей рассказал?

– О том, что мы сделали.

– Ох…

– Ага. Это ужасно.

– Зачем ты ей рассказал?

– Потому что я не могу так жить. Я очень сильно ее люблю.

– Зачем ты мне об этом говоришь?

– Потому что вы подруги.

– На самом деле больше нет, – сказала я. У меня было ощущение, что я вот-вот упаду в обморок, и я не думала, что дело в беременности. Я услышала, как мое бремя тащится к двери.

– Может, дашь мне минуту? – зашипела я на Элинор. Это был первый раз, когда я на нее сорвалась. Вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь.

– Элис очень расстроена. Думаю, она меня ненавидит.

– Ну, ты же ей изменил.

Казалось, Ривер вот-вот заплачет.

– Элис на пару дней уезжает в свой ритрит. Сказала, что подумает, сможет ли простить меня. Но в любом случае она не будет какое-то время поддерживать со мной эксклюзивные отношения.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Не знаю, – ответил он. – Мне больше некому рассказать.

– Так иди и расскажи своему псу, – взорвалась я. Ушла в дом и захлопнула дверь.

Когда я в пятилетнем возрасте не слушалась родителей и плохо себя вела, мать угрожала мне. Я играла с коляской для куклы, и меня не волновало, есть в ней кукла или нет, важна была только коляска, и я любила катать ее по всему дому и ходить с ней повсюду. У коляски было сиденье из мягкого нейлона с нарисованными маленькими кроликами, державшими воздушные шарики, кубиками, бантиками, погремушками и пустышками – всем этим милым мармеладным младенческим ассортиментом. И когда я вела себя плохо, когда я отказывалась надевать нужные туфли, или не хотела причесываться, или не желала есть листовую свеклу, мать размахивала этой коляской – поднимала ее высоко над головой, словно собиралась с размаху опустить ее мне на темечко, и гремела: «Я у тебя ее заберу! Отдам дочке Розанны!» Или говорила, что оставит коляску на улице для кого-нибудь из детей, выгуливающих в нашем районе своих питбулей, и пусть забирают. Идея была в том, что моя игрушечная коляска достанется кому-то менее везучему, какой-нибудь маленькой девочке, которой в отличие от меня не повезло иметь такое замечательное пластиковое изделие.

Я старалась видеть вечер, последовавший за моим днем на «Вершине мира», не оценивая его задним числом. Бóльшую часть я жизни пыталась изолировать его как отдельное воспоминание, просто один вечер во времени, один из ужинов. Но это оказалось невозможно. Тот вечер стал последним в моей жизни. Так же как завтрак тем утром был для меня последними хлопьями в молоке. Так же как поездка в Италию годом раньше стала последним хорошим летом, которое мне суждено было знать.

Мать готовила пастину. Блюдо, которое мы ели, когда было мало времени на приготовление настоящего ужина. Но притом оно готовилось, и когда я болела или нуждалась в чем-то успокаивающем вроде соски.

Было очевидно, что разговор родителей прошел не очень хорошо. Тишина стояла колоссальная. Во дворе солнце нещадно палило истоптанную траву. Я видела в конце гравийной подъездной дорожки, блестящей от зноя, камень, на котором любила сидеть. Мне хотелось, чтобы солнце наконец село. Хотелось, чтобы этот день закончился, хотелось уснуть, чтобы проснуться от всего, что случилось. Но истина заключалась в том, что я была настолько тесно связана со своими родителями, что пробежавшая между ними черная кошка давила на мое сознание сильнее, чем случившееся со мной в холодном доме того высокого мужчины. Разумеется, я подверглась насилию. Но это насилие не было жестоким. Ни в какой момент меня не хватали против моей воли и не запихивали в машину. На мне не осталось никаких отметин, даже красных следов на запястьях, которые часто проявлялись, когда я была младше и моя мать рывком поднимала меня с пола в супермаркете.

Пока мать готовила и мыла посуду, отец сидел в кресле-бабочке на патио. Он курил сигарету, апатично положив ногу на ногу. Когда отец находился в вертикальном положении, он постоянно двигался, его руки орудовали отвертками, дверными ручками, полировали радиаторы машин. Но когда папа садился, он сидел всем телом, и его плоть словно таяла, обрисовывая все овалы костей. Мать, напротив, почти никогда не присаживалась. Мои воспоминания о наших ужинах: мы с отцом едим за столом, а мать уже споласкивает тарелки, хотя ужин едва перевалил за половину. Наверное, в ресторанах она все же сидела.

Тот вечер ничем не отличался. Когда пастина была готова, мы с отцом сели за сосновый обеденный стол. На гарнир был рубленый шпинат со сливочным маслом. Овощи матери удавались плохо. Они всегда были темными и вялыми. Пока мы ели, она оттирала моющим средством полки холодильника. Отец смотрел на меня с приклеенной улыбкой. Он всегда улыбался мне, даже когда был несчастен. Ласково отвел волосы с моего лица. Я слегка вздрогнула: прикосновение мужчины вдруг стало означать нечто иное, чем означало всегда. За москитной дверью летний вечер вибрировал от жужжания насекомых.

Мы совсем не разговаривали за ужином, я и отец. Разговоры – их я вела с матерью. Отец слушал, улыбался и ерошил мне волосы. Он был спокойным и решительным во всем. Крепкий мужчина. Даже его вены были мощными.

– Моя маленькая принцесса, – сказал отец, – сегодня совершенно одна ходила в бассейн. Она плавала или читала?

В моем сознании мелькнули взмахи рук и ощущение языка. Понятно было, что мой отец не представлял, чтó случилось со мной в тот день, но я не могла даже вообразить, что об этом не догадается мать. Она часто говорила мне, что она всеведуща, ведьма, и я ей верила. Когда мать наклонялась вперед, практически залезая в холодильник горчично-желтого цвета, мне казалось, что она пытается загнать меня в ловушку своим молчанием.

– И то и другое, – ответила я, следя за телом матери в поисках подсказок.

– Почему бы тебе не отнести посуду в раковину? Помоги маме прибраться.

– Не нужна мне никакая помощь, – сказала мать резко. Ее голос пресек наши движения, даже наше дыхание. Как я могу объяснить мамину власть? Это была магическая вещь. Мать была холодна, но тело ее оставалось теплым; даже сегодня, даже после всего, что случилось, я дала бы отрубить себе обе руки – только бы она обняла меня своими.

Через некоторое время отец включил телевизор. Показывали «Звуки музыки». Я и по сей день не могу смотреть этот мюзикл. Не могу слышать любую из его песен без содрогания. В тот вечер мы смотрели последний час мюзикла. Отец обнимал меня одной рукой за плечи. Всего лишь днем раньше его мать жестоко изнасиловали, а всего пару часов назад его дочь подверглась сексуальному нападению. Я не представляла себе, что сделает отец, если ему станет известно обо мне, но знала, что он поехал искать мужчину, изнасиловавшего бабушку. Мне казалось, что, вполне возможно, папа его убил. Мой отец был из тех мужчин, у которых есть тайны. Я думала, что все его секреты были достойными. Убийства из мести. Акты милосердия по отношению к искалеченным животным, умирающим у обочины дороги.

Я не понимала, почему мать держится так холодно. И решила, что дело в сочетании ужаса при мысли, что отец мог кого-то убить, и отвращения, вызванного тем, что сделала я. Я отчаянно боялась, что она перестанет меня любить, и опасалась, что папа может сесть в тюрьму. Только на следующий день состоится самая первая из наших долгих бесед с Госей, которыми были отмечены остальные формирующие годы моей жизни. Но однажды она сказала мне, что для того, чтобы избавиться от душевного раздрая, достаточно лечь спать и утром увидеть очередной восход солнца. Что новый день будет бесконечно легче пережить. Или, по крайней мере, так будет казаться. В общем, как раз этого я и жаждала. Я жаждала, чтобы этот вечер закончился. Чтобы забрезжил новый день. Я поклялась, что больше ноги моей не будет у бассейна «Вершина мира». Что я стану плавать исключительно в бассейне с логроллом, усталыми утками, зелеными весельными лодками и москитами. Что стану идеальным ребенком.

Вик однажды сказал мне: «Чего тебе бояться, ребенок? Ты столько потеряла. Чего еще осталось бояться?» Это был один из моментов его наибольшей жестокости. Я всю вторую половину дня пробыла с молодым парнем, Джеком. Прогуляла работу, чтобы поехать с ним на матч «Метс». Мы пили пиво цвета мочи, и болели за команду, и ели на двоих хот-дог с противоположных концов, пока наши рты не встретились посередине. После матча Джек оставил меня и уехал на остров Файр с друзьями; они были на гейской части острова, Черри-Гроув, где любили напиваться, пока усатые немолодые мужчины подбивали к ним клинья. Я позвонила Вику, и он приехал. Приехал в Квинс, и мы ужинали в чудесном тайском ресторане со столиками разной высоты и подвесным потолком с пятнами от протечек.

В тот вечер я плакала над порцией салата с папайей и хрустящим измельченным сушеным мясом сома. Я плакала из-за Джека, потому что чувствовала себя дурой. Я сказала Вику, что это только из-за страха. Безымянного страха, который преследовал меня повсюду. Но Вик был уязвлен. Ему пришлось смириться с Джеком и принять ложь о том, что я пытаюсь встречаться с мужчинами моего возраста или намного моложе только потому, что мне необходимо чувствовать себя нормальной. Вик привлек меня к груди. У меня вызывала отвращение дорогущая пикейная рубашка, которую, несомненно, он купил для того, чтобы произвести на меня впечатление. Вик обнимал меня, но при этом ненавидел. Я это чувствовала. Прижимал мою щеку к груди так, словно хотел впитать меня в себя. «Чего тебе бояться, ребенок?» – спрашивал он, пока я всхлипывала. Ресторан был из тех, куда приносят свою выпивку, и Вик сходил в винный магазин по соседству и купил там самую дорогую бутылку вина, стоившую 129,99 долларов. Ценник он не снял. И смеялся, приговаривая: «Представляешь, это вино у них самое дорогое!» Оно было пряным и никчемным, вкус – долларов на двадцать, не больше. Я ненавидела Вика за то, что он проделал весь путь до Квинса в черном такси представительского класса. За то, что был жесток со мной, хоть я и заслуживала намного худшего. «Чего тебе бояться?» – сказал Вик. А я ответила: «Ты прав, нам обоим бояться нечего. Нечего терять». – «Но у меня есть дочь, – возразил он. – Я могу потерять свою дочь». И мне захотелось убить Вика, потому что он дразнил меня своим отцовством и всем, что оно означало. Поэтому я отпрянула от его груди и сказала: «Ты должен пойти снять наличные. Здесь берут только наличные. А я хочу уйти».

Вик оказался прав. Тогда мне было нечего бояться. Теперь, когда во мне жил ребенок, я, наконец, поняла, что он имел в виду.

В воскресенье кровь пошла так быстро и обильно, что мне показалось, я упаду в обморок. Так и произошло. Сновидения не посещали меня только тогда, когда я принимала таблетки. Пару раз случалось, что я засыпала без них, но это были единичные случаи. И все мои сны оказывались кошмарами о родителях. Даже хорошие сны были кошмарами – как известно любому, кто потерял важного для себя человека.

Пока я находилась в обмороке, мне снился променад Атлантик-Сити моего детства. Мать любила играть там в игровые автоматы, а мы с отцом проводили время, гуляя по пляжу, собирая ракушки, выкапывая песчаных крабов. В дождливые дни мы ездили в торговый центр, построенный в форме круизного теплохода, со световыми люками, веснушчатыми от москитов, и ели там мягкие ириски пастельных оттенков. Но моим любимым местом, пожалуй, самым волшебным в моих детских воспоминаниях, была крытая аллея аттракционов в одном из отелей-казино. Я много раз пыталась вспомнить ее название, да так и не смогла, она просуществовала всего год-два, закрывшись примерно в то время, когда мне исполнилось восемь или девять лет. Аттракционы снесли, чтобы освободить место для чего-то менее безвкусного. Но в момент отключки я, как Ленни, ощутила внезапную ясность и вспомнила название: «Тиволи Пир» в «Тропикане». Само по себе название было безвкусным, как и все в Атлантик-Сити. Там находились колесо обозрения (хотя не думаю, чтобы мы хоть раз на нем катались) и автодром, пинбольные автоматы и театр, где играли анимированные персонажи, похожие на великих звезд индустрии развлечений, Долли Партон и Уэйна Ньютона – не узнаваемые детьми обвислые лица. Там были салун и симулятор космического корабля, который никогда не работал. А еще кресла на колесиках, проносившие тебя через темные туннели, освещенные оптоволоконными трубками. Вдоль стен стояли восковые репродукции Атлантик-Сити в период его расцвета. Женщины в бикини в горошек с высокой талией, позирующие на имбирном песке, прыжки в воду. Больше всего я любила аттракцион «ковер-самолет». Это такое возвышение, накрытое персидским ковром, надо было сидеть на ковре и смотреть на расположенный перед тобой экран, на котором ты летела сквозь ночное небо. Фон можно было выбирать. Я перебирала все варианты, а отец наблюдал за мной и улыбался.

Спустя несколько часов и сотни потраченных жетонов мы встречались с матерью и шли ужинать в ресторан, где был шведский стол с морепродуктами. Крабовые ножки «съешь, сколько сможешь» за 29,99 долларов. Кока-кола со сверкающей вишенкой наверху. Для меня это был рай. Почему, не понимала я, отцу этого мало?

Остаток вечера в Поконо, последнего вечера моей жизни, мать набирала ванну. Никаких дорогих пенок, шампуней и прочего она не покупала. В последующие годы я бывала в домах подруг и мылась в хозяйских ванных, и меня впечатляла дороговизна или уникальность какого-нибудь особого шампуня. Лосьона с белой мальвой. Массажного масла цвета бензина из лесов Висконсина. Можно многое понять о женщине по банным принадлежностям, по их многообразию или минимализму. Порой у самой прижимистой леди, якобы совершенно не интересующейся своим внешним видом, находится папоротниковый кондиционер из Парижа, и ты начинаешь сомневаться в выводах относительно нее.

Мать пользовалась в основном сувенирной продукцией из отелей. Оставшейся от наших поездок в Италию, всех до единой, от медового месяца с моим отцом, во время которого она впервые увидела Рим, Венецию и даже Флоренцию, хоть и росла в городке, расположенном от нее меньше чем в ста милях.

У матери было множество шапочек для душа из гостиницы «Ля Люмьер» в Риме и прибрежного отеля в Сан-Бенедетто. У нее были старые желтые лосьоны из отеля на горячих источниках в Кастрокаро-Терме и кондиционер из маленькой семейной гостиницы в Комо. Был ароматизатор для комнат из Сорренто, из самого, пожалуй, снобского среди всех отелей, в которых мать бывала, и оттуда же мешочек с лавандовой солью для ванн, лежавший в маленькой махровой подушечке. Именно этот мешочек она вы́сыпала в уродливую ванну в Поконо, и именно яркий, пронзительный запах лаванды отвлек меня от просмотра мультика и поманил наверх по узкой, крытой ковровой дорожкой лестнице, где я обнаружила свою мать голой и с отрешенным взглядом в заполненной паром ванной.

Ее груди виднелись над водой, огромные и белые, а все остальное – стройное, загорелое – скрывалось под ней.

Многие из моих коробок, тех, которые я таскала с собой и никогда не открывала, тех, которые были составлены штабелем на нижнем этаже моего дома в Топанге, наполнены мамиными шапочками для душа, лосьонами и пробниками духов. Они давно испортились, но я по-прежнему храню их, все до единого. Однако ни в одной из этих коробок нет соли для ванн из Сорренто. Она была такая одна, и мать использовала ее в тот последний вечер.

– Мамочка, – позвала я. На мне была пижама с героиней японского мультика, которую звали Яркая Радуга. Не думаю, что моя мать когда-нибудь видела во мне ребенка.

– Пожалуйста… – проговорила она. Я поняла, что это значит: уйди, оставь меня.

Я начала плакать. Слезы были моим единственным прибежищем. Вокруг меня клубился пар. Как я хотела быть внутри этого запаха, в кольце рук матери в воде, снова внутри ее живота, где она не смогла бы оттолкнуть меня от себя!

На бортике раковины, таком узком, что с него вечно все соскальзывало, лежали две ватные палочки, которые я использовала этим утром. Отец выудил их из мусорного ведерка. Он был врачом и не имел ничего против трат на ужины с лобстером и поездки на побережье Амальфи, но ушные палочки использовал повторно. Считал, что я слишком неэкономно их трачу. Моей матери было все равно; не думаю, что она вообще пользовалась ушными палочками, или, если уж на то пошло, что у нее хоть когда-нибудь скапливалась сера в ушах или слизь в носу. Не помню, чтобы мать хоть раз простудилась за все десять лет, что я ее знала.

Я услышала, как внизу отец прикурил сигарету. Услышала, как открылась москитная дверь, а потом закрылась.

– Мамочка, пожалуйста, – зарыдала я, – скажи мне, что случилось!

Она покачала головой и уставилась в пустоту мимо меня. Я встала на колени на влажный кафель. Душевая занавеска была цвета плавленого сыра.

Я сунулась в горячую воду, нашарила мамины руки и взяла их в свои. Поднесла к лицу. Даже отмокнув в лаванде, они все равно пахли жжеными сигаретами. И шариками от моли. Мне хотелось позаботиться о матери и хотелось, чтобы она позаботилась обо мне. Мать была единственным в мире, чего я хотела.

– Мамочка! – пронзительно вскрикнула я, но мой голос, казалось, до нее не долетел. Моя нужда была такой первобытной, такой простой, а мамино нутро – таким сложным. Как мантия земли, где никотин слой за слоем покрывал трещины.

Очнувшись, я поняла, что кровотечение продолжается и к нему прибавилась сильная боль. Элинор была дома, она заглянула в мою спальню и спросила, все ли в порядке. Я проигнорировала ее и направилась в ванную. Заперла дверь и долго оставалась внутри. Наконец, велела Элинор выйти на улицу, подогнать мою машину и собрать как можно больше тряпок.

– Тряпок? – переспросила она. – Зачем?

– Потому что я теряю ребенка.

Я услышала, как девчонка ахнула.

– Просто иди уже.

Поскольку мне было жизненно важно оставаться практичной, я решила, что все это к лучшему. Напомнила себе о том моменте, когда в одну из мрачных ночей я увидела в «Инстаграме» жены Бескрайнего Неба фотографию. Я тогда снюхивала кокаин в своей квартире с диска Джимми Баффетта. Я прокручивала ленту, которая редко обновлялась и имела мало подписчиков, но в тот вечер там появилась новая фотография. Ванная комната, наверняка в приозерном доме в Монтане. Их младший сын, в то время годовалый, в японской купальне. Стенки купальни, окружавшие его, были сложены из гладких узловатых камней. Стоял ранний вечер, в окно вливался фантастический свет, и за ним было видно солнце, поджигающее лучами деревья, эти феноменальные орегонские сосны, которые, по словам Бескрайнего Неба, он терпеть не мог рубить. Это заставляло его чувствовать себя убийцей. «Тогда зачем это делать?» – спросила я. Затем, ответил он, что семье нужен огонь.

Этот ребенок в купальне знать не знал, какой он счастливчик. Жена, сделавшая фотографию, знать не знала, кто я такая. Какого ребенка могла бы привести в этот мир я? У тебя были бы только душевые занавески с плесенью по нижнему краю. Мы могли бы жить только в волглых мотелях, питаться поросячье-розовыми бургерами и жирными картофельными чипсами, пересчитывая свои последние доллары на грязном ковре. Я ела слишком много черной икры и не отложила денег на твое будущее. Я ела слишком много икры с мужчинами, которые на мне не женились. Лучше уж так, думала я, пока кровь лилась из меня дождем. Потом пришла новая схватка, сильнее предыдущих. Я вскрикнула так громко, что звук, должно быть, окрасил воздух, а потом эта вещь, эта осязаемая вещь, высвободилась из-под меня. Я поймала ее рукой.

Она не была похожа на инопланетянина, но определенно напоминала человеческое дитя. Формой и ощущением. Глаза ее были как будто зашиты. Я видела темные глазные яблоки под красивыми, плотными веками. Она была синюшно-багровая, с органами и собственной кровью, пульсировавшей близко к поверхности ее глянцевой плоти. Нос, едва ли не самый изящный из всех, что я видела.

Она поместилась в мою ладонь, и все же, кажется, была длиннее – не помню точно; я лишь думала, что она достаточно велика для того, чтобы выжить, я верила в это всем своим существом. У тебя будут дни, когда ты будешь считать, что Бог жесток, или сомневаться в том, что Бог вообще есть. Ты можешь поверить, что ничего нет. Я верила – а потом перестала. Что бы я ни чувствовала в любой другой день, единственное, в чем я была уверена, так это в том, что я скорее всего неправа. В тот день я догадалась, что, вероятно, Бог-женщина дарит подарки, которые не подлежат хранению. Бог-женщина знает, кому можно доверить ребенка. И еще она точно знает, кому необходимо избавление из тьмы – хотя бы на миг. А потом она заберет ребенка обратно, и поместит его в утробу настоящей матери, и позволит ему вырасти там.

У нее были идеальные ручки, и я говорю это тебе не из желания покрасоваться, но потому, что это являлось, пожалуй, единственным чистым чувством, которое посетило мое сердце за почти тридцать лет. Одна ее ручка обвилась вокруг моего указательного пальца, почти целиком обхватив его. Мой палец так плотно, так шокирующе обнимали! Меня достаточно обнимал мой отец в то недолгое время, пока он у меня был, но я всегда жаждала объятий матери, ее рук. Я всегда хотела, чтобы они складывались шапочкой поверх моего черепа, хватали меня и вбирали меня в нее. Но теперь, когда мой ребенок, когда его маленькие пальчики, еще перепончатые, но все же деликатно раздельные, вжимались в меня, обнимали меня, это была достаточная любовь, чтобы продержаться еще тридцать лет. Она понимала, что мне предназначено заботиться о ней столько, сколько она проживет. Не знаю, почему я говорю «она». Потому что я очень хорошо поняла, и это было очевидно, что ребенок – мальчик.

Не знаю, как долго он дышал на моей ладони. Ребра, выпуклости под гелем кожи цвета слоновой кости, двигались вверх-вниз в изящных вдохах-выдохах. Пальцем другой руки я погладила его лоб. Мой малыш, сказала я тихо. Я ощущала покой и счастье. Я знала, что это ненадолго, но позволила себе ощущать их столько, сколько возможно.

Когда все кончилось, в этом не было ни внезапности, ни драматизма. Дыхание просто прекратилось. Легкая судорога прошла по крошечному тельцу. Моей следующей эмоцией была ярость. Она была более определенной, чем счастье, потому что к ней я привыкла больше. К ярости на что? На все. На всех. Я хотела убить весь мир. Я знала, что убью по крайней мере кого-то. Это было нечто большее, чем предчувствие. Это являлось обещанием, которое я могла исполнить. Ярость была так велика, что ей нужно было куда-то выплеснуться. Но для разнообразия я не гневалась на себя. Для разнообразия я не испытывала к себе ненависти. Я любила себя, как любил меня мой ребенок. Я видела себя как нечто большее, чем, я думала, я могла бы быть, и хотя это чувство наверняка потускнело бы, в тот момент оно лучисто сияло.

А потом я услышала снаружи знакомые пронзительные вопли. Если бы все несчастья мира можно было вместить в один звук, это был бы звонкий ад койота. А потом я услышала, как они издают новый звук. Гневный рык, как будто животному подражает человек, который и сам животное. Я бросилась к двери с остывающим ребенком в руке. На Курта нападали три стелющихся по земле серые твари.

К этому ужасу – зрелищу неминуемости собственной смерти – пса ничто не могло подготовить. В первый год жизни он подвергался дурному обращению, а потом попал в мерзкий приют и понятия не имел, что ему суждено умереть, пока его не спас молодой мужчина, любивший великолепную природу. От злобных пинков и стальных клеток пес перенесся к чистой любви, и полным мискам еды, и лазанью по горам, и сну в кровати рядом с теплым телом.

Я увидела, как из своей юрты выбежал Ривер. Потом опустила взгляд и заметила, как зубы одного койота, блестящие и белые, запутались в шерсти Курта. Увидела, как пес отпрянул, и с него слезла полоска покрытой шерстью кожи. Я завопила, и один из койотов бросился ко мне. Все произошло так быстро! Я не думала своим человеческим мозгом и поэтому, должно быть, сделала то единственное, что имело смысл сделать. Ладони выпустили мой сияющий плод. Все замерло. Ночь прояснилась, омытая волной звездного света. Я почувствовала, как дрогнули колени, и пес шмыгнул мимо меня в мой дом.

– Где Курт? – выкрикнул Ривер.

Я указала на входную дверь. Ривер, ничего не знавший о случившемся, вбежал внутрь и вышел, держа на руках огромного истекающего кровью пса.

– Спасибо тебе, – сказал мне мужчина, рыдая.

– Я ничего не сделала, – открестилась я. Потом ушла в дом и рухнула на отвратительный диван.

Моя мать не умела пользоваться жалкой аудиосистемой в доме в Поконо – она и машину водить-то почти не умела. Единственным устройством, в котором мать что-то понимала, являлся принадлежавший мне маленький проигрыватель с толстой оранжевой иглой-звукоснимателем, в собственном маленьком чемоданчике. И это был звук, под который я очнулась той ночью, – песня The Lion Sleeps Tonight в исполнении группы The Tokens, включенная на всю громкость, какую мог выжать из себя проигрыватель.

Я в те времена просыпалась по ночам постоянно. Обычно между тремя ночи и четырьмя утра. Смотрела на часы у изголовья и впадала в панику, понимая, что смогу забраться в постель к матери часов в шесть, не раньше. Мне предстояло еще два часа ожидания, если не больше; я лежала, упершись взглядом в потолок, преследуемая тенями, льнувшими снаружи к окну.

Но в тот раз я услышала проигрыватель, который стоял в свободной комнате около лестницы. Я испугалась, что это, вероятно, моя вина, что я оставила его включенным, и что один из родителей или они оба наорут на меня за то, что я испортила им ночной сон. Мать особенно делала вид, будто ее сон был чем-то таким, что можно потерять и больше никогда не найти.

Я вскочила и пошла в свободную комнату. Дверь была открыта, а пластинка крутилась вокруг своей оси. Теперь я ощутила с глубокой и тошнотворной уверенностью, что мать знает, куда я ездила в тот день, что она видела меня во влажном бикини в холодном доме мужчины, который вылизал меня всю.

В любом случае я думала, что мать включила музыку, чтобы выманить меня, силой вырвать из меня правду. Моя мать была способна на такие хитрости. Я полагала, что она способна на что угодно. Мать была ведьмой. Она была самой красивой женщиной на свете. Ее груди цвета молока всегда оставались холодными. Остальные части тела были теплыми, но груди, казалось, хранились в холодильнике. Когда-то я любила прикасаться к соскам матери; еще несколько лет после того, как перестала кормиться из них, я совала свои маленькие ладошки в низкие вырезы ее блуз, под плотную дешевую кожуру лифчика, и пыталась зажимать соски между пальцами.

Я выключила проигрыватель. Теперь слышалось только жужжание вентилятора в родительской спальне. Дверь туда оказалась закрыта – что было необычно. Я пришла к выводу, что родители, верно, занимаются любовью. Интересно, подумала я, действительно ли секс отчасти состоит в вылизывании другого человека во всех местах, как тот мужчина – Уилт – сделал со мной. Я также подумала, что родители, вероятно, обсуждают вопрос, где я была во второй половине дня. Я не ожидала, что мать с отцом могут впутать в это дело полицию, но полагала, что они спорят, решая, стоит ли отослать меня в школу-пансион. Моя мать часто грозила мне ею, когда я плохо себя вела. Она говорила, что они с отцом отошлют меня с маленьким чемоданчиком в одно местечко в горах, Кастельротто, где каждое утро придется пить козье молоко и высасывать сырые яйца. Однажды мать даже отвезла меня на вокзал с маленьким чемоданчиком, в который как попало были набросаны вещи: футболки, носки и моя любимая кукла Марко. Мне тогда было лет семь-восемь, и я не знала, что из США в Италию невозможно добраться поездом. Я тряслась, рыдала и начала задыхаться, когда мать подошла к билетной кассе. Она достала свой огромный бумажник цвета бургунди, и я подумала, что умру. Я начала вопить. Несмотря на то что отец был на работе и понятия не имел об этой жестокости, я вопила: «ПАПОЧКА!» так громко, что почти все, кто находился в просторном здании вокзала, обернулись посмотреть. Один из вечных страхов моей матери – неодобрение со стороны американцев. Она отошла от кассы, приподняла мой подбородок своими острыми ногтями и прошипела: «Если ты еще хоть раз коснешься моих украшений без спросу, я приеду сюда с тобой. Я не скажу об этом твоему отцу, и он будет думать, что ты сбежала. Ты меня слышала!»

Кажется, за следующие три года я не совершила ни одного серьезного проступка. Ничего, стоящего упоминания, вплоть до того дня, когда села в машину малознакомого мужчины. И теперь я ожидала самого большого наказания из всех. Я больше не могла ждать. Тихонько постучалась в дверь. Молчание. Я постучала снова, на этот раз громче. По-прежнему тишина. Тогда я мягко повернула дверную ручку и отворила дверь.

Я не могу описать, чтó увидела, не переживая все заново. Правда, теперь это уже не так болезненно. А когда-то одной мысли об открывающейся двери, дешевой, из сосны, крашенной под кедр, было достаточно, чтобы бежать блевать в ближайший туалет.

В спальне на постели лежал он, мой любимый отец. Простыни были непритязательно коричневыми, так что кровь на них смотрелась просто темным пятном. Мамина лампа для чтения стояла включенной и освещала комнату – едва достаточно. Впоследствии я узнала, что резаные раны были и в других местах, но я увидела только нож в горле. Я точно знала, что это за нож. Мать резала им хлеб и мясо. В будущем, бывая в богатых домах, мне предстояло узнать, что есть ножи для хлеба, а есть ножи для мяса, а есть еще для фруктов. Всевозможные виды ножей. Моя мать сочла бы это баловством. Она резала все одним ножом – своим хорошим ножом. Мать имела по одному хорошему ножу в каждом доме: один в Нью-Джерси и один в Поконо. У этого была деревянная рукоять, а лезвие – гладкое и толстое. Красивые голубые глаза моего отца были открыты, неподвижны.

Папочка! Папочка! Папочка! Папочка!

Я когда-то выкликала его имя каждый вечер. Это была традиция, заведенный порядок. Я ждала у окна в парадной гостиной, которой мы никогда не пользовались, со старинной мебелью и камином, отделанным штукатуркой. Я смотрела сквозь шторы, выглядывая свет фар папиного автомобиля. Если они появлялись в девять минут седьмого, я была уверена, что моя жизнь наверняка кончена. В то же время я не могла даже вообразить самое страшное событие в мире – потерю отца. Я пробиралась к гаражу и начинала хлопать в ладоши и одновременно выкликать его имя тоненьким пронзительным голосом, по одному хлопку на каждый слог: «Па-по-чка!» Тогда он выходил из машины – с портфелем, пахнущим больницей, – и его глаза вспыхивали при взгляде на меня, и отец улыбался счастливейшей, добрейшей улыбкой. Он подхватывал меня на руки, что бы ни было в тот момент у него в руках.

То, что я увидела тогда, казалось невозможным. Но именно это и случилось. Я узнала, что невозможное возможно. В каком-то смысле нет ничего более освобождающего.

Я бросилась к кровати и попыталась приподнять тело отца. Разумеется, он был слишком тяжел для меня. Нож засел очень глубоко. Поверишь ли ты, что я его вытащила? Я бы сделала для папы что угодно. Никогда не забуду это чувство. Кажется, он ожил на секунду, когда нож вышел наружу. Вся моя пижама была залита кровью. Я подумала, что мать рассердится из-за того, что я так испачкалась, и это был первый раз, когда я подумала о ней. И тогда я стала кричать: Мамочка! Мамочка! Мамочка!

Дверь ванной тоже была открыта, и я не хотела оставлять отца, но пришлось. Я побежала с ножом в руке в ванную, и там лежала моя мать – в ванне, со вскрытыми запястьями – но она мертва не была. Она была только почти мертва. Ее глаза моргали, губы двигались. И, не знаю, я думаю об этом каждый день, не меньше одного раза в день, хотя иногда и по сто раз на дню, я думаю: если бы я тогда сразу позвала на помощь, может быть, мать успели бы спасти. Но я не позвала на помощь сразу. Не по злому умыслу. Просто тогда я об этом не подумала. Моя мать была все еще жива, и она была моим авторитетом, она была моим богом. Ее соски и волосы плавали над уровнем розовой воды. Матери не нравилось мочить волосы. Она мыла их только раз в три дня или даже реже. Никогда не погружалась в бассейн выше уровня плеч. Океан, озеро? – и речи быть не может.

Я бухнулась на колени рядом с лицом матери, на котором расцветала смерть, едва видимая, но в маминых глазах, святой Иисусе, отражалось что-то вроде нежности, которая заставила меня зарыдать от какой-то странной благодарности. Рыдание это исходило из стольких разных источников, что я не могу сказать, какую часть его рождала благодарность, но да, я думаю, отчасти это была она. Я опустилась ниже бортика ванны, взяла одну мамину мокрую, царственную руку и возложила себе на макушку. А потом подняла голову, угнездившись затылком в корзинке ее руки, чтобы казалось, будто мама держит меня, любит меня в ответ; по сути, я уверена, что так и было. И я рыдала и говорила: «О мамочка, о мамочка, о мамочка, о мамочка» – до момента, пока ее не стало.

Пенис Леонарда затвердел вдоль моего бедра. Он прижимался им ко мне.

– Ммммм, – тянул Ленни. Снова и снова. – Ммммм.

Я все еще слышала The Lion Sleeps Tonight у себя в голове. Думала об отце, делающем ребенка с какой-то дамочкой. В частности – об эгоизме кончать внутрь другой женщины. Всю мою жизнь мужчины брали, что хотели, а потом уходили, когда это заканчивалось. Бескрайнее Небо. Слизняк в Марфе. Мой первый плохой мужчина из «Вершины мира». Человек, который изнасиловал бабушку. То, что отец сделал с матерью. Что Леонард сделал с Ленор. Что Вик сделал со своей женой, их сыном и дочерью. Что мой отец сделал со мной. Все мужчины из всех клубов, самолетов и припортовых ресторанов. Все пальцы под резинками наших трусов.

Я услышала, как внизу открылась дверь.

– Уходи! – прошипела я.

– Пожалуйста, – попросила Элинор. Она говорила, как я, когда пыталась забраться в материнскую постель.

– Пожалуйста, уйди. Мне надо побыть одной!

Дверь закрылась.

– Кто это был? – прошептал Леонард, словно мы были трахавшимися тайком подростками.

– Женщина, подруга. Никто.

– Ты такая мокрая, – сказал Леонард, пытаясь втиснуться в меня. Эти слова, вылетевшие изо рта старика.

Были ли женщины безвинны? В тот момент мне было все равно. Я думала о своем сыне – о тоненьких влажных косточках, об этом непорочном даре. Я тогда ощутила близость с матерью, с ее яростью во мне. Повернулась лицом к старику, перекинув через него ногу, прижав к постели. Оплела ладонями хилое цыплячье горло. Посмотрела на чудесные часы вокруг тощего запястья. Мне еще только предстояло узнать, что они стоят невообразимых денег. Больше, чем намекал Ленни, пожалуй, даже больше, чем он сам сознавал. Я чувствовала присутствие Элинор за дверью. Я пригласила бы понаблюдать кого угодно. Я знала: то, что я делаю, – хорошо; и знала, что смогу оправдать это даже перед Богом.

Умирая, Ленни обнимал мое лицо ладонями. Я подумала, что он пытается задушить меня в ответ. Старик порывался что-то сказать, и я плюнула ему в глаз, чтобы замолчал. Я не собиралась предоставлять Леонарду никакого последнего слова. Я больше никогда не буду сосудом, в котором будет плавать и не тонуть дрянной мужичонка.

Улыбаясь, я закрыла глаза и перенесла всю силу своего тела и истории в собственные руки. Убивать мужчину оказалось чудеснее, чем я могла себе представить.

В следующие дни я начала снова складывать то немногое, что успела распаковать. Сказала Элинор, что уезжаю отсюда и не знаю, куда отправлюсь. Она была напугана. Я знала это чувство. Девчонка сидела и наблюдала за мной, пока я перемещалась по дому, бросая отбившиеся от остальных вещей карандаши для глаз в большие коробки.

Я разблокировала номер ее матери, и тут же посыпалось множество сообщений. Было ясно, что эта женщина не переставала их набирать – ни на день.

Иногда приходило по два в час. В половине из них она спрашивала о дочери.

Я показывала сообщения Элинор. Просила позволить мне написать Мэри, что с ее дочерью все в порядке.

Вторую половину я бы ни за что девчонке не показала.

Полагаю, жена Вика думала, что ее дочь убила меня. Так что все ее сообщения отправлялись в эфир. Должно быть, это усмиряло боль. Это самое малое, что мы могли сделать, Элинор и я. Не реагировать – самое малое, что мы могли сделать.

На следующий день пришло сообщение, которое побудило меня отправить Элинор домой и немедленно. Я как раз выбрасывала всю свою дешевую посуду. Прошла мимо ростового зеркала и краем глаза заметила в нем свое отражение. На мне было материнское платье – в последний раз. Я покрасила его в красный цвет жидкой краской «Рит» прямо в душевой кабинке. Пятна там останутся навсегда. Теперь цвет был одинаковым снизу доверху. В отражении я выглядела как юная девушка. Возможно, это была игра света. Мои глаза сияли от абсурдности всего происходящего. Я ощущала покой, видишь ли, потому что смирилась с безумием. И все же я не думаю, что это было безумие. Я использую такое слово просто для краткости. Мир назовет это безумием. Невозможно убедить в ином нормальных людей. Есть простая маленькая черточка у врат ада. И когда ты подходишь к ней, это пока еще ерунда. Все решает следующий шаг. Если ты ее пересечешь, как сделала я, то увидишь, что черные твари становятся честнейшими из всех.

Ты должна помнить, что большинство людей не любят, когда случается что-то плохое. Они могут мириться с этим лишь по чуть-чуть, то там, то сям. Плохие события должны быть удобоваримыми. Если их слишком много, люди затыкают уши и на чем свет стоит поносят жертву. Но со мной случилась сотня очень плохих событий. И что, я должна молчать? Терпеть свою боль, как хорошая девочка? Или мне следует стать очень плохой и выместить зло на мире? В любом случае, любить меня за это не будут.

Вот тогда-то и звякнул телефон. Мое сердце подпрыгнуло. Я подумала, что это может быть Элис. Но это была Мэри.

Прочитав сообщение, я швырнула телефон о стену. Он попал в вазу, внутри которой был мой отец. Ваза раскололась на несколько кусков, и все содержимое рассыпалось по полу, западая в шероховатости и трещины дерева, не поддающегося очистке. Поначалу я пыталась собрать прах. Но в моей руке оказывались пыль, клочья волос и сухая чечевица. Тогда я пропылесосила весь этот участок. Что оказалось не так болезненно, как я ожидала. Прах матери остался нетронутым на каминной полке.

Элинор вошла в дом с веранды, на которой привыкла загорать в начале дня.

– Я слышала какой-то шум. Ты в порядке?

После выкидыша она заботилась обо мне с такой добротой! Ни разу не спросила меня о Ленни, о том, как это случилось. Как и ее отец, Элинор опасалась вызвать мой гнев. Она была безмолвной, замечательной слушательницей. Каким-то невероятным образом мы с этой девочкой полюбили друг друга. Что не отменяло существования моей тюрьмы.

Теперь, когда Ленни не стало, Элинор носилась с идеей, что ей не придется уезжать отсюда до тех пор, пока его кузен из Сан-Франциско не продаст дом и участок. Я опасалась, что кузен приедет за часами, но он так и не дал о себе знать.

Более того, единственным человеком, который хоть что-то мне сказал, который заставил меня почувствовать себя виновной, был Кевин. Через несколько дней после смерти Ленни он подошел ко мне, когда я выходила из машины. Мы поздоровались. Встретившись впервые за очень долгое время.

– Я хотел принести соболезнования, – сказал Кевин.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду Ленни. Смерть в вашем доме, мисс Джоан.

Кевин положил свою изящную ладонь мне на плечо и посмотрел на меня. Я силой воли заставила себя не дрожать. Кевин знал. Я знала, что он знал.

– Не казните себя за это.

– За что?

– Вы сами знаете, – проговорил мой сосед. – Вы не могли спасти его.

Потом я вдумывалась в эти слова. Гадала, о ком именно говорил Кевин. Я могла поклясться, что увидела что-то в его глазах. Короткий промельк моей истории.

– Я огорчился, услышав, что вы уезжаете. Хотелось бы мне, чтобы у нас была возможность получше узнать друг друга.

– У нас совсем не совпадал режим жизни, – напомнила я.

Он улыбнулся и всмотрелся в меня. С момента приезда в Калифорнию я знала только двух мужчин – Ривера и Кевина – взгляд которых меня не отталкивал, более того, вызывал противоположное чувство. Они оба заставляли меня ощущать себя девочкой, маленькой и защищенной.

– Вы красивы, – сказал Кевин. Он сказал это очень просто, как очевидный факт, но такой, который все равно необходимо запечатлеть в атмосфере. Я попробовала вспомнить, называли ли меня когда-нибудь красивой, и не смогла.

Я улыбнулась и поблагодарила Кевина, словно это был какой-то пустяк, однако пустяк этот надорвал мне сердце самым что ни на есть приятным способом. Одной фразой мой сосед сделал для меня больше, чем когда-либо делал любой другой мужчина. Слово «красивая». Это гребаное слово.

Кевин кивнул и медленно пятился, не сводя с меня глаз, как со святыни, пока не открыл свою полуподвальную дверь, после чего исчез за ней. Три месяца спустя частный самолет разбился над Муша-Кей, и мне необязательно было читать статью, чтобы понять, что он был на борту. Я чувствовала, что это моя вина, поскольку Кевин осиял меня своим светом.

В доме ждала Элинор. Вероятно, наблюдала из окна. Она пугала меня сильнее, чем те, кто пожелал бы обвинить меня в убийстве или, того хуже, в краже. Я опасалась, что, если не внести никаких перемен, мы с Элинор станем своего рода партнершами, и это была одна из причин – помимо смерти моего ребенка, – по которым я собиралась переехать.

– Ты сегодня должна вернуться домой к матери, – сказала я.

– Нет, Джоан, пожалуйста!

– Прости ее.

Элинор начала судорожно извиваться, повторяя свое «пожалуйста» снова и снова. Я не знала, что делать, и поэтому сняла с себя красное платье. Встала практически голая перед этой девочкой и укутала ее в объятия, прижимая к себе, пока она рыдала. Потом я отстранила ее и протянула ей мое любимое платье. Элинор была в шоке. Единственный известный мне способ заставить человека уйти – это отдать ему вещь, которая что-то для меня значила. Я могла себе позволить отказаться от всего осязаемого. Но мне было до смерти боязно отдавать свое время или сердце.

Девушка снова ринулась в мои объятия, и я стала гладить ее по волосам и шептать:

– Элинор! Ты меня слышишь? Я отдала бы весь мир, чтобы вернуть свою мать обратно. А уж она-то была настоящая пизда.

Я нашла в Пэлисейдс жилье с потрясающим видом на океан. Дом был белым, современным, почти целиком состоял из окон и стоял на сваях, паря высоко над остальными строениями. Он был не в моем вкусе, но его чистые линии и безликие комнаты были пустыми, а я жаждала пустоты. Аренда стоила абсурдно дорого, но мне снова было не о ком заботиться.

Несколько недель я почти не выходила на улицу. Бродила по комнатам с высокими потолками и каждые пару дней открывала по одной коробке. Разбирала примерно до половины, потом мне это надоедало, и я принимала таблетку. Я была ужасающе одинока, но это была знакомая эмоция. Я так сильно скучала по Элис, что ощущала боль, просыпаясь по утрам, представляя, как она исполняет приветствие солнцу в своем омерзительно грязном дворе.

Однажды дождливым днем – боже, как я ненавидела отсутствие дождей в Лос-Анджелесе! – я взяла напрокат пикап и поехала вверх по Каньону, чтобы забрать свой диван. Я поначалу рассчитывала оставить его кому-нибудь – Кевину, или Риверу, или новому жильцу того жаркого дома – но у меня не было мебели. И хотя я могла себе позволить ее купить, я чувствовала, что эта вещь заиграет в моей новой стеклянной гостиной. Диван был броским, и мне его не хватало.

Когда я подъехала, Ривер бросал Курту палку. Парень заслонил глаза от солнца и улыбнулся.

– Джоан, – сказал Ривер.

Его улыбка была так красива, а манера держаться – такой легкой, что, даже просто оказавшись рядом с ним, я ощутила частичку покоя.

Ривер помог мне загрузить диван в пикап. В доме было жарко, как никогда. Без мебели в нем проявилось что-то дьявольское. Казалось, все, что случилось там, было нереальным. Видя свое прежнее жилище таким вот пустым, я могла заговорить себе зубы и заставить поверить, что я не теряла ребенка и не убивала мужчину в этом доме.

Ривер устроил целое шоу: перетаскивал диван на спине, как мифический Атлас. В прошлом я могла бы осыпать парня комплиментами, восхищаясь его силой. Но на сей раз я лишь смотрела в телефон, витая в облаках. Когда Ривер снова вошел в дом, я поблагодарила его, и он неуверенно застыл. Я повернулась и подошла к кухонному окну, у которого проводила столько времени, выглядывая вышедших на охоту койотов.

Молча и нерешительно Ривер приблизился сзади и поцеловал меня в шею – так, как делал в Шотландии Вик. Но когда это сделал Ривер, поцелуй ощущался как очищение. Я не повернулась, и он мягко поднял мои руки и прижал ладони к стене над моей головой. Переплел свои пальцы с моими. Мы занялись любовью, это было нежное и мирное завершение. Когда все кончилось, Ривер обнял мое тело, мы оба по-прежнему стояли. У него были такие сильные руки. Хороший способ распрощаться с этим домом.

Молодой человек хотел поехать со мной, чтобы посмотреть мой новый дом. Я сказала – может быть, в другой раз. Он немного обиделся, и до меня дошло, что истинная сила заключается в том, чтобы никого не любить. Это был последний раз, когда я спала с мужчиной. С гендером я покончила.

Все, чего я хотела, – это увидеть Элис, рассказать ей, чем завершилось мое детство, как наш отец встретил свою смерть. Я хотела рассказать ей, почему я прошла через этот мир в позе трупа. Я хотела знать, права ли была интуиция моей матери. Собирался ли мой отец бросить нас ради женщины, жившей над кухней, и ее нерожденного ребенка.

Я скучала по Элис так же сильно, как ненавидела ее. Я представляла, что она сказала бы, если бы я повела ее наверх и показала труп старика. Мне грезилось, как Элис небрежно проводит ладонью по его холодной груди и говорит: «Если честно, все правильно. Это был для тебя единственный выход».

Как бы это ни было презренно и незрело, я гордилась бы тем, что рассказала Элис, как все кончилось. Как приехали полиция и скорая помощь – хоть это и не имело смысла. Задушив Ленни, я столкнула его тело с винтовой лестницы. Он не долетел до ее конца, застрял посередине, руки повисли между балясинами, ноги болтались, точно у марионетки с перепутанными веревками. Там я Ленни и оставила. Сказала полицейским, что отсыпалась на втором этаже после выкидыша, и Леонард, вероятно, вошел в дом, как уже делал раз или два во время своих эпизодов, и я проснулась, ощутив его эрекцию задом, вскрикнула, он вскочил; развернулся, чтобы убежать, но споткнулся, потому что был стар и не в своем уме, и упал «вон туда», сказала я, безразлично указав место. Воздух в доме стал густым от запаха старой крови. Полицейским не терпелось оттуда убраться. Они ни в чем не усомнились.

Я не могла перестать думать и гадать, каким образом я вдруг стала настолько нуждаться в Элис. У меня вызывал отвращение тот факт, что разговор всегда вела я одна. У меня вызывало отвращение то, что я чувствовала себя полной только с ней, а она во мне не нуждалась.

Шли месяцы, и я становилась все менее и менее человечной, но в чудесном смысле. По крайней мере для меня чудесном.

Мой живот так и не опал. Я ела мало, и все же выпуклость была значительной. Кажется, мой организм держался за жир – это, как я слышала, порой случается после выкидыша. Опять же, я стала ужасающе малоподвижной. Бывало, целые дни проходили, когда я даже не давала себе труда причесаться.

Мне больше никогда не пришлось бы работать – по крайней мере, еще много лет. Оказалось, что часы Леонарда стоили не просто больше, чем вся его жизнь, но и больше, чем жизни его предков. Я отнесла часы к оценщику в Долине. Он был так потрясен, когда я выложила их на бархатную подушечку, что едва не лишился чувств, как мне показалось. Я могла бы отнести часы в другое место, чтобы получить второе заключение, но не стала. Оценщик вполне мог ободрать меня, как липку, но при такой сумме это на самом деле не имело никакого значения.

Я подумывала снова перебраться в Нью-Йорк, на Чарльз-стрит. Теперь я – невероятно! – могла себе позволить квартиру вроде той, принадлежавшей другу Бескрайнего Неба. Квартиру, по которой я сохла, – с деревянной сауной и толстыми белыми полотенцами в бельевом шкафу. Но я постепенно полюбила свой дом у океана. «Полюбила» – неподходящее слово.

Бóльшую часть дней я гуляла вдоль воды или сидела у края прибоя с закрытыми глазами, смотря кино внутри собственного мозга. Я никогда не надевала обувь. Я была женщиной-кошкой на песке. Псы пробегали мимо меня.

Мы с Элинор переписывались по нескольку раз в неделю. Мне были по плечу любые отношения, если они шли через текстовые сообщения. Она снова жила дома с матерью, которая плотно сидела на антипсихотических препаратах. Элинор сообщала мне, что Мэри целыми днями смотрит мультики. Повторы сериала «Трое – это компания».

Хотелось бы мне ее не любить, написала Элинор однажды.

Разлюбить никого невозможно, ответила я. Можно только возненавидеть.

Она слишком искалеченная, чтобы ее ненавидеть.

Сочувствую, ответила я.

Я тут думала, может быть, вырвусь отсюда, чтобы повидаться. Может быть, мы смогли бы поехать в Колд-Спринг…

Элинор писала что-нибудь в таком духе, и после этого я по нескольку дней избегала ее. Она всегда понимала. Сдавала назад, но очередная попытка рвануть на штурм была всего лишь делом времени. Я жила в страхе услышать стук в свою новую дверь. Никому не давала свой новый адрес. Платила за почтовый ящик в городе.

Потом однажды Элинор сообщила мне, что кое-кого встретила. Девушку с хорошей семьей. Таким девочкам, как мы, за хорошую семью и умереть не жалко. Через некоторое время Элинор прислала мне фотографию самой себя с женщиной под сорок у Башни Свободы. Они держались за руки и смотрели друг на друга. Я была так счастлива за нее, что расплакалась.

Естественно и ежедневно я думала о том, чтобы убить себя. Не наглотавшись таблеток, как я всегда планировала, а утонув в океане. Я чувствовала, что у меня есть долг перед этой финальной красотой. Но инстинкт выживания грандиозен, потому-то мне и казалось, что моя мать была сильнее, чем я могла вообразить.

Я хочу рассказать тебе о жене Бескрайнего Неба, которая однажды в День благодарения, прямо перед тем как прибыли гости, уронила себе на ногу нож для карвинга, и он пронзил ноготь ее большого пальца. Театральная кровь, расцветающая поперек половицы. Я пыталась сообразить, что сказала бы моя мать. Она сказала бы, что половицу невозможно отмыть, что она всегда будет грязной. Бескрайнее Небо поведал мне эту историю, рассказал, как спросил жену, считает ли она, что ей нужно в больницу. Он уже успел выпить свой первый мартини, самый вкусный, до приезда гостей, а дело было в Монтане, где из дома не хочется выходить, если только не для того, чтобы поехать на реку или океан. Помню, как подумала: «Слава богу, что ты нехороший человек». Но я так подумала только в тот момент. Мысль ушла, когда Бескрайнее Небо занялся со мной любовью, и я вспомнила эту историю только годы спустя.

В больнице Элис вписала себя в журнал приема, в графу «с кем связаться в экстренном случае». По пути, в машине, она спросила меня, кто был отец на этот раз. Я сказала правду. Я думала, что Элис может отвернуться от меня, еще раз и навсегда. Но она не стала. Посмотри на себя, сказала Элис. Ты считала себя бесплодной, но и месяца не прошло, как ты снова залетела. Потаскуха.

Пока мы ждали, я попросила Элис показать мне фотографию ее матери. Сестра вытащила карточку из бумажника. У ее матери – Франчески – были густые карамельные волосы, как и у самой Элис. Женщина на фото стояла, прислонившись к каменному ограждению вдоль какого-то тосканского шоссе в зеленом свитере и вельветовой юбке. Она не была красивее моей матери. Они обе были красивы.

Во время осмотра мне казалось, будто мой живот сейчас выйдет из меня. Словно я собиралась родить все свои органы, а не ребенка. Медбрат измерил мне давление, и стало ясно, что та ужасная боль – не просто нормальная часть родовых схваток. Я знала, что ты была еще слишком мала, но ни в коем случае не рассчитывала, что дело обернется плохо, только не в этот раз, только не снова!

Медбрат пошел за врачом и пропал; никто так и не появился.

Элис завопила: «Моей сестре плохо!»

Когда меня наконец забрали в родовую, кровь уже хлестала струей, а схватки были запредельными. Вошел усатый врач, которого все это явно нимало не трогало. Он разговаривал со мной так, словно я была оборванкой с улицы. На его руке было два кольца: обручальное и университетское. Доктор спросил меня, кто отец ребенка. Какая разница, ответила я. Он кивнул и сказал мне, что ребенок очень мал, слишком мал, но тут уж ничего не поделаешь. Возможно, все будет в порядке, проговорил он. А возможно, и нет. Схватки длились много часов, но ты все никак не выходила, а я была слишком плоха, чтобы ждать. И все равно они не хотели вырезать тебя из меня. Сказали, чем дольше ты там, тем лучше. Вроде как ты была недопеченной булкой, и мой внутренний жар, пусть даже контактное тепло, был лучше, чем если бы ты вышла, беззащитная перед газетными красками здешнего воздуха.

Лиза Таддео – автор романа «Три женщины», мгновенно ставшего бестселлером № 1 по версии New York Times. Публиковалась в журналах New York, Esquire, Elle, Glamour и многих других периодических изданиях. Ее работы в жанре нон-фикшн были включены в антологии Best American Sports Writing и Best American Political Writing, а рассказы были удостоены двух премий Pushcart. Лиза живет с мужем и дочерью в Новой Англии.

Ред-Бэнк – округ в штате Нью-Джерси, США.

«Селсан Блю» – шампунь от перхоти.

«Ральфс», «Вонс» – сети супермаркетов в Южной Калифорнии.

Домик-солонка – распространенная в США разновидность домов, по форме напоминающих старинные деревянные солонки, – двухэтажные с фасада и одноэтажные с тыльной стороны.

Голландская дверь – дверь, разделенная на верхнюю и нижнюю половины, которые можно открывать по отдельности.

«Лондонские оборотни» – песня американского исполнителя Уоррена Зевона.

Шордич – хипстерский арт-район в Лондоне.

Ambien (англ.) – седативное средство, используется для лечения бессонницы.

Адобо – филиппинское блюдо, обычно подается с рисом.

Болдуин-Парк – город в округе Лос-Анджелес.

Джон Фогерти – американский певец и гитарист, автор большей части песен группы Creedence Clearwater Revival.

«Америкэн Интернэшнл Груп» – международная страховая и финансовая корпорация.

Yellow Tail (англ.) – австралийский бренд вина.

Митпэкинг – исторический район Манхэттена.

Маленькая Италия – микрорайон на Манхэттене, где раньше компактно селились выходцы из Италии.

Pollo alla Valdostana (итал.) – цыпленок по-вальдостански.

Гэммайтя – японский зеленый чай, который изготавливается из чайных листьев и обжаренного коричневого риса.

Пумперникель – распространенный в Германии сорт ржаного хлеба.

Сирсакер – легкая хлопчатобумажная ткань из полосок разной плотности, ассоциируется с джентльменами-южанами.

Уистен Хью Оден (1907–1973) – англо-американский поэт.

Сиуатанехо – город в Мексике.

20/20 означает стопроцентное зрение.

Lite-Brite (англ.) – игрушка, представляющая собой подсвеченную перфорированную панель, в которую можно вставлять цветные штырьки, создавая надписи или рисунки.

Паттабхи Джойс – мастер йоги, основатель школы аштанга-виньяса.

Slurpee (англ.) – сладкий замороженный газированный напиток.

«Прощай, Коламбус» – дебютный сборник повестей и рассказов американского писателя Филипа Рота.