Если Халхин-Гол был «Тулоном» Г.К. Жукова, то совещание командного состава Красной армии и последовавшие за ним игры на картах стали важнейшим этапом на его дороге к вершинам военной иерархии. В. Суворов посвящает описанию январских игр 1941 г. целых три главы «Тени победы». Он беспощадно вгоняет хладное острие шпаги своего остроумия в беззащитные тушки авторов парадных статей «Красной звезды». Надо сказать, что свежая кровь авторов передовиц армейской газеты — это весьма сомнительный охотничий трофей. Повторение ими сложившихся легенд об этом событии и других явлениях войны не самый большой грех. Сам Владимир Богданович регулярно грешит перепевом пропахших нафталином пропагандистских мифов.

Газетные полосы массовых изданий — это акры и гектары садов развесистой клюквы. Например, Гавриил Попов на страницах «Новой газеты» с апломбом, оставляющим далеко позади полковников и генералов «звездочки», повествует о скрытых от объектива кинохроники ленд-лизовских танках на параде на Красной площади 7 ноября 1941 г. Это особенно удивительно в свете того, что давно опубликованы документы, касающиеся легендарного парада. В этих документах поштучно расписаны типы и количество техники, выделенной для проведения парада. Ни одного поставленного по ленд-лизу английского танка в параде не участвовало. Вообще тому параду постоянно достается. Тележурналист Николай Сванидзе в своей программе «Исторические хроники» объявляет на всю страну, что на параде шли «сибиряки». Если бы он взял на себя труд поинтересоваться вопросом, то узнал бы, что на параде шла не «сибирская» дивизия, а соединение, сформированное недалеко от Москвы, в городе Иванове. Паулю Кареллу еще позволительно обзывать всех советских солдат в зимней униформе «сибиряками», но журналисту российского телеканала стоило бы все же быть аккуратнее.

Я, например, стараюсь вообще не читать газеты и не смотреть телевизор. А то иногда закрадывается крамольная мысль, что и про экономику нам рассказывают такие же сказки, что и про военную историю. Только я в силу скромных познаний в макро — и микроэкономике не могу эти сказки распознать.

Происхождение легенд о направленности январских игр более интересная тема, но здесь мы вряд ли выясним действительные причины умолчания и искажения фактов. Где и когда генералами и маршалами было принято решение помалкивать и запудривать мозги журналистам, мы не узнаем никогда. Скорее всего за январские игры нашим военачальникам было стыдно. Признавать, что они не имели никакого отношения к отработке планов войны, считалось фактом, который трудно объяснить людям. С точки зрения тогдашней теории начала войны игры могли отрабатывать только планы прикрытия.

Представим себе на минуту торжественный прием с банкетом в Кремле, встречу уже убеленных сединами товарищей по оружию. В какой-то момент разговор касается игр на картах в январе 1941 г. Многих участников тех игр уже нет в живых. Кто-то встретил смерть в «котле» в 1941 г., кто-то в Подмосковье, кого-то настиг осколок жарким летом 1943 г. на Курской дуге, кто-то был обвинен в измене и расстрелян. Кто-то просто постарел на десятилетия, пройдя через тяжкие испытания плена. Что могли чувствовать люди, прошедшие всю войну, многократно видевшие смерть и стоявшие на краю пропасти, вспоминая проводившиеся с нарочитой серьезностью перемещения войск, существовавших только на картах? Пожалуй, только мучительный стыд за свою самонадеянность, за беззаботность вводных, за кажущиеся спустя годы игрой в «солдатики» учения. Один из них мог просто прервать затянувшуюся паузу выдуманной версией событий. Исключительно из благих побуждений, не задумываясь в тот момент о последствиях такого негласного договора. Благими намерениями, как мы знаем, вымощена дорога в ад.

Умолчание в итоге привело к тому, что неизвестные широкой общественности замысел, ход и результаты военных игр января 1941 г. были интерпретированы Владимиром Богдановичем в плоскости своей теории:

Заметим, что долгие и терпеливые объяснения специалистов, что в «Ледоколе» написаны глупости, все же достигли ушей В. Суворова. Как нам радостно сообщают в рекламе по ТВ, «Марина открыла для себя новые прокладки с крылышками!». Владимир Богданович сделал сравнимое с этим открытие в области топливного баланса Третьего рейха. Он «вспомнил» о синтетическом горючем, существенно подрывающем его тезис о неизбежном параличе вермахта вследствие удара по Румынии. Поэтому он делает вынужденную оговорку, все еще цепляясь за теорию «кащеевой смерти», таящейся в нефтяных полях Плоешти. Очевидные глупости он «брать обратно» не хочет, предпочитая со стойкостью настоящего мазохиста сносить шпильки оппонентов.

С географией у Владимира Богдановича определенно нелады: удар южнее Полесья — это в первую очередь Люблин и Краков, а не Румыния. В промежутке между Карпатами и Полесьем на географической карте широченный коридор, в котором в 1941 г. наступали две немецкие армии и танковая группа, а в 1944 г. гремела Львовско-Сандомирская операция.

Но все это даже не так важно рядом с основным тезисом В. Суворова о том, что игры января 1941 г. были обкаткой оперативных планов Красной армии. Разумеется, с точки зрения Владимира Богдановича, это были никакие не планы прикрытия, а планы вторжения в Европу. Здесь приходится констатировать незнание В. Суворовым материалов, давно введенных историками в научный оборот. Читать «Красную звезду» и упрекать полковника В.И. Мороза в незнании сути игр у него время есть. Изучить опубликованные больше десятилетия назад документы советского военного планирования Владимиру Богдановичу все еще недосуг. Простое сравнение этих документов с обстоятельствами игры показывает, как далеки были январские игры от обкатки оперативных планов Красной армии.

Начнем с того, что вариант развертывания основных сил Красной армии на Западе севернее Полесья рассматривался как вынужденный. Еще в «Соображениях…» сентября 1940 г. было сказано:

Обратите внимание на последнюю фразу — «при неизбежности». Выбора между двумя вариантами, который требовалось бы отыгрывать на картах, не было с самого начала. Сложности борьбы в Восточной Пруссии были очевидны без всяких игр. «Северный» вариант развертывания возникал лишь в случае «неизбежности». Неизбежность эта порождалась фактором, мало зависевшим от полководческого искусства Д.Г. Павлова и Г.К. Жукова.

Разница между двумя вариантами была в скорости сосредоточения войск, более высокой в случае «северного» варианта. Было это вызвано исторически лучшим развитием дорожной сети Белоруссии и примыкавших к ней областям России, Сосредоточение армий по «северному» варианту развертывания ожидалось в течение 20 дней, а по «южному» — 30 дней. Медленное сосредоточение было названо «единственным, но серьезным» недостатком «южного» варианта развертывания. Так что выбор варианта диктовался не военными, а политическими соображениями. Есть достаточно времени — разворачиваемся по основному, «южному» варианту, а если время отсутствует — по «северному». Это черным по белому написано в том документе, который как сам В. Суворов, так и некоторые его твердолобые противники упорно не желают изучить, — «Записка Наркома обороны СССР и Начальника Генштаба Красной армии в ЦК ВКП(б) об основах развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на западе и востоке на 1940 и 1941 годы», датированной 18 сентября 1940 г. Видимо, буковок в этом тексте для них слишком много, осилить никак не могут. Относительно выбора варианта между «северным» и «южным» в этом документе написано буквально следующее: «Окончательное решение на развертывание будет зависеть от той политической обстановки, которая сложится к началу войны, в условиях же мирного времени считаю необходимым иметь разработанными оба варианта»[17]. Политическая обстановка — это, например, длительность периода напряженности в отношениях между СССР и его потенциальным противником или противниками. В случае продолжительного обмена нотами стороны могут медленно и осторожно начать развертывание войск или хотя бы выдвижение соединений из внутренних округов ближе к границе.

Таким образом, задача выбора варианта развертывания в качестве задачи игр фигурировать не могла. Для чего же их проводили? Январские игры были абстракцией, призванной, как было написано в задачах на проведение игр на картах:

Искусственность вводных, подчиненных учебным целям, а не «бета-тестированию» оперативных разработок Генштаба, в январских играх видна невооруженным глазом. Например, В. Суворов не заметил в первой игре такой простой и очевидной вещи, как перенарезка полос фронтов относительно имевшей место, как в реальности, так и по опубликованным предвоенным оперативным планам. Войска «восточных» севернее и юго-западнее Мазурских озер объединялись под управлением одного «Северо-Западного фронта» под руководством Д.Г. Павлова. В реальности и по предвоенным планам эти войска разделялись между двумя фронтами — Северо-Западным и Западным. В учебных целях разделительную линию между Северо-Западным и Западным фронтами сдвинули на юг, сочтя отработку операции смежными флангами двух фронтов чересчур громоздкой.

Основным аргументом В. Суворова в пользу того, что январские игры отыгрывали оперативные планы вторжения в Европу, является тот факт, что январская игра началась с линии государственной границы. «Именно так и были составлены задания на стратегическую игру: 15 июля 1941 года Германия нападает на Советский Союз, германские войска прорвались на 70-120 км в глубь советской территории, но к 1 августа 1941 года были отброшены на исходное положение (РГВА, фонд 37977, опись 5, дело 564, листы 32–34). Это такой зачин. Это присказка, которая с самой игрой ничего общего не имела. Как именно «западные» нападали, как удалось их остановить и выбить с нашей территории, — об этом в задании не сказано ни единого слова. Это и не важно. Главное в том, что напали они, а мы их вышибли к государственной границе на исходное положение. Вот именно с этого момента, т. е. с нашей государственной границы, и началась стратегическая игра. С этого момента развернулись «ответные действия» Красной Армии в Восточной Пруссии»[19]. Соответственно, далее логическая цепочка выстраивается к плану завоевания Европы: «Вторжение германской армии на нашу территорию и отражение агрессии совершенно не интересовали Сталина, Жукова и всех остальных. Их интерес в другом: как вести боевые действия с рубежа государственной границы. Вот это и было темой первой игры»[20]. Главный вопрос, который даже не попытался задать себе Владимир Богданович, — это «Какая необходимость руководству Красной армии ломать комедию перед командующими округами и армиями?». Если готовится вторжение в Европу, то командующие округами и так извещены об этом, поскольку для них разработаны соответствующие планы. Более того, они сами принимали участие в их разработке, во всяком случае, командующие особыми округами готовили записки по плану первой операции. Внутренняя логика теории В. Суворовым не сохраняется. С точки зрения проверки плана первой операции руководители игры допустили целый ряд нелогичных шагов: проверяли запасной план «северного» развертывания, сместили разграничительную линию фронтов на юг, и, наконец, Д.Г. Павлов наносил удар совсем не в том направлении, которое было прописано в вышеупомянутом документе сентября 1940 г. Сентябрьские «Соображения…» по «северному» варианту развертывания предполагали нанесение удара «севернее р. Буг в общем направлении на Алленштейн»[21]. Вместо этого Д.Г. Павлов наступал, оставляя Алленштейн (Ольштын на современных картах) в стороне от направления своего главного удара. Ну какая же это проверка плана?

Не только В. Суворов, но и другие исследователи упрекают руководство игр в том, что были исключены из рассмотрения операции начального периода войны. Однако с точки зрения поставленных в задачах игры учебных целей это было вполне логично. В начальный период войны операции могут идти в отличных от уставных плотностях, в разреженных построениях. В таких условиях рассматривавшиеся на совещании методы ведения войны были просто неприменимы. Советское руководство обоснованно считало, что война будет долгой и изучать в учебных целях узкий по временным рамкам начальный период войны не имеет смысла. Куда полезнее рассмотреть максимально общий случай, технику ведения операций, которые будут проводиться в последующие за начальным периодом месяцы и годы войны. Ответ на вопрос «Как же остановили и как отбросили?» на самом деле простой. Никто не рассматривал катастрофического варианта развития событий, реализовавшегося в действительности. Точно так же, как до Первой мировой войны никто не проводил игр с вводной «армия Самсонова разгромлена». Вводная первой игры демонстрирует нам умеренный оптимизм относительно развития событий начального периода войны. Исходя из этих вводных, СССР все же проиграл развертывание и не смог реализовать предвоенный план первой операции. Конечно, проигрыш в развертывании в этом случае не такой катастрофичный, как в реальности. Руководство Красной армии тогда еще даже не догадывалось, что механизированные корпуса — это бумажные тигры, а в руках у немцев будет «меч-кладенец» моторизованных корпусов. Тем более исключался вариант упреждения в развертывании на длительный период. Поэтому был дан лишь осторожный прогноз, что на начальном этапе конфликта противнику удалось вторгнуться на территорию СССР на глубину 70-120 км. Затем Красной армии на западном направлении удается подтянуть войска из глубины страны и восстановить положение. После этого должен был состояться матч-реванш, который, собственно, и отрабатывался в первой игре.

Заметим, что логика «наступление с линии государственной границы» не была сохранена во второй игре. Там вводная предусматривала сдвиг линии фронта с государственной границы как на восток, так и на запад. В. Суворов пишет об этом в следующей главе, но словно не замечает противоречия с предыдущими своими тезисами. Если, как нас пытается убедить Владимир Богданович, имело место социалистическое соревнование между «южанами» и «северянами», то руководству игры нужно было поставить участников если не в абсолютно равные условия, то на одинаковый рубеж, т. е. на линию государственной границы. Конечно, руководство игрой теоретически могло подыгрывать «южанам», но не до такой же степени.

Вводная для участников во второй игре звучала следующим образом:

Отметим, что во второй вводной мы также видим умеренный оптимизм относительно успеха начального периода войны и первой операции. Развертывание опять незначительно проиграно, и линия фронта сдвигается на линию Львов — Ковель. Затем подтягиваются основные силы Красной армии и отбрасывают противника аж на Вислу, где их наступательный порыв оказывается остановлен. Соответственно, в полосе Юго-Восточного фронта Д.Г. Павлова вторая игра начинается не с линии государственной границы, а с линии западнее ее. Напротив, на юге граница к началу игры сдвигается на восток, на рубеж Днестра.

С точки зрения проверки плана первой операции удары, наносившиеся Г.К. Жуковым во второй игре, были еще дальше от записанных в реальных документах предвоенного планирования направлений. По «южному» варианту в сентябрьских 1940 г. «Соображениях…» задачей войск Юго-Западного фронта было, «прочно прикрывая границы Бессарабии и Северной Буковины, по сосредоточении войск, во взаимодействии с 4-й армией Западного фронта, нанести решительное поражение Люблин-Сандомирской группировке противника и выйти на р. Висла. В дальнейшем нанести удар в направлениях на Кельце — Петроков и на Краков, овладеть районом Кельце — Петроков и выйти на р. Пилица и верхнее течение р. Одер»[22]. Невооруженным глазом видно, что часть задач первой операции уже выполнена, на рубеж Вислы уже вышли. Проверять и доказывать что-либо в «социалистическом соревновании» между «южанами» и «северянами» уже нечего. Даже то, что можно было хотя бы теоретически в такой ситуации «проверить», не проверялось. Вместо удара на соединение с Западным фронтом в развитие первой операции на северо-запад Юго-Западный фронт наступает на юго-запад. Более того, все задачи Юго-Западного фронта оказываются подчинены негативной цели разрушения планов противника. Во-первых, две армии фронта нацеливаются на фланги вторгнувшейся на проскуровском направлении группировки противника. Во-вторых, 11-я и 9-я армии «восточных» стремились сорвать планы противника по окружению и разгрому своих войск собственными наступательными действиями на краковском и будапештском направлениях.

Если с точки зрения проверки оперативных планов вторая игра не представляет интереса, то с точки зрения ведения операций весьма показательна. Перед нами пример разрушения планов противника не пассивной обороной (активность которой ограничивается тактическим уровнем), но активными действиями, вынуждающими оппонента отказываться сначала от первоначального замысла операции, а впоследствии от самого плана наступления в целом.

Взгляд на мишени через прицел пулемета. Г.К. Жуков на учениях Киевского особого военного округа.

С оперативной точки зрения Г.К. Жуков применил во второй игре против Ф.И. Кузнецова тот же прием, что и в первой при отражении удара войск Д.Г. Павлова. Он сосредоточил на флангах наступающей группировки противника два ударных кулака и встречным ударом окружил ее. Если в первой игре розыгрыш окружения не производился, Жуков лишь наметил направления ударов, то во второй игре был «полный контакт». На завершающем этапе игры 13-я «игровая» армия А.К. Смирнова соединилась с 15-й «игровой» армией Я.Т. Черевиченко и отрезала основную группировку «южных», наступавшую севернее Днестра, от резервов и тылов.

В окружение попали 4-я армия В.И. Кузнецова, 5-я армия И.С. Конева и 6-я армия М.П. Кирпоноса.

«Может быть, проверяли не первую, а вторую операцию?» — спросит читатель. Это было бы совершенно бессмысленным, так как предсказать результат первой операции практически невозможно. Если исходить из оптимистичного варианта развития события, то рубеж игры будет глубже Вислы. Игры были общего, учебного характера, обстановка в них носит абстрактный характер. Привязка к реальности сделана самая примитивная. Можно было, конечно, сдвинуть линию фронта в обеих играх на территорию СССР, но это было бы сочтено не соответствующим идеологическим установкам «своей земли не отдадим ни пяди». И так во второй игре противник продвинулся до Днестра и вел наступление по территории СССР даже глубже рубежа старой границы.

Еще более странной, чем интерпретация задач игр, является претензия В. Суворова к распределению ролей в ней. Он задает четыре вопроса, на которые не может найти ответа. Первый вопрос касается личности оппонента Г.К. Жукова в первой игре — Д.Г. Павлова. В. Суворов пишет: «Почему, во-первых, на стратегической игре наши войска возглавлял командующий военным округом генерал-полковник танковых войск Д.Г. Павлов? В тот момент в Советском Союзе было 16 военных округов и один фронт. Всем ясно сейчас и ясно было тогда, что стратегическая игра была прямо связана с надвигающейся войной»[23]. Во-первых, как мы выяснили выше, напрямую обе игры на картах с надвигающейся войной связаны не были. В этом было, кстати, коренное отличие январских игр в СССР от игр на картах, проводившихся немцами. Во-вторых, Д.Г. Павлов командовал не рядовым округом, а так называемым «особым» округом. В случае войны управление Западного особого округа становилось управлением Западного фронта. Соответственно, выбор среди командующих округами такого статуса был невелик. Вполне логично было поставить во главе советских войск в районе Мазурских озер командующего округом, примыкавшим к Мазурским озерам.

Не может понять Владимир Богданович также отсутствие оргвыводов по итогам игры: «Почему, во-вторых, Сталин не снял Павлова с должности?»[24] К этому вопросу В. Суворов возвращается еще раз: «Только что Жуков бил Павлова и Кузнецова в Белоруссии и Прибалтике, и вот этого самого Павлова Сталин оставляет командовать войсками в Белоруссии, а в Прибалтику правым соседом Павлову Сталин ставит такого же битого Кузнецова»[25]. Проще всего, конечно, отшутиться с помощью пословицы «За одного битого двух небитых дают». Однако, на мой взгляд, никакого секрета нет. Игра на картах — это всего лишь игра. Она дает не абсолютную («хороший» или «плохой»), а относительную («лучше» или «хуже») оценку участникам. Соответственно, Д.Г. Павлов и Ф.И. Кузнецов показали, что они играют хуже Г.К. Жукова. Но сам по себе этот факт не ставил под сомнение их компетентность в роли командующих особых округов. Кроме того, штабные игры на картах — это не гонки на выживание. Это демонстрация организаторских способностей, умения вести штабные документы и ставить задачи. От участников учебных игр требовалось обеспечить бесперебойную работу штабов всех уровней фронта и армии и выработку обоснованных решений.

Третий вопрос В. Суворова продолжает тему оргвыводов: «Почему, в-третьих, в феврале 1941 года генерал-полковник танковых войск Павлов получил следующее воинское звание? Сразу после той игры Павлов стал генералом армии». Владимир Богданович несколько преувеличивает значение игр. До того как проводить игры на картах, и Д.Г. Павлов, и Г.К. Жуков участвовали в совещании командного состава. Каждый из них готовил доклад на большую и сложную тему. Как своего рода идеолог танковой войны в Красной армии, генерал Павлов у руководства страны и армии претензий не вызывал. С 1937 г. он занимал должность начальника Автобронетанкового управления Красной армии. Высокая оценка деятельности Д.Г. Павлова на ниве строительства танковых войск получала свое отражение в присвоении очередных званий.

Последний вопрос В. Суворова фактически возвращает нас к первому: «Почему, в-четвертых, в сражении на картах за немцев играет командующий военным округом генерал армии Г.К. Жуков? Что он о немцах знает? За противника должен был играть не кто иной, как начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба РККА генерал-лейтенант Ф.И. Голиков»[26]. На самом деле в распределении ролей в двух играх мы видим определенную закономерность. Во-первых, в качестве руководителей высшего звена сторон выступают командующие особых округов. Во-вторых, на должность командующего войсками «восточных» в игре на западном направлении выступал командующий Западным особым военным округом, а в игре на юго-западном направлении — командующий Киевским особым военным округом. Вот если бы в первой игре за «восточных» играл Жуков, а во второй — Павлов, то был бы повод удивляться. Тревожить начальника ГРУ КА для выполнения роли командующего немецкими войсками совершенно не требовалось. За немцев должен играть тот, кто хорошо подготовлен в оперативном отношении. Чтобы противник был достаточно силен и опасен, и генералы не расслаблялись. Специальные данные требуются только на начальном этапе игры, при подготовке исходных данных. После этого Ф.И. Голикову можно было спокойно садиться в президиум. Насколько я могу судить по опубликованным картам первой игры, исходные данные были подготовлены не так плохо. Во всяком случае, в реальном 1941 г. в вермахте существовало большинство корпусов с теми номерами, которые использовались в игре: III, VII, X, XII, XX, XXIX, XXX армейские корпуса. III армейский корпус был переформирован в моторизованный только весной 1941 г. Кроме того, в игре практику оперативного руководства получают обе стороны. Помимо привязанных к определенному театру военных действий решений есть универсальные навыки ведения операций. Особенно актуально это в свете того, что структура войск сторон была практически одинаковой.

Если принять как данность тот факт, что игры носили абстрактный характер и носили характер учебного мероприятия широкого профиля, совсем по-другому звучат слова Жукова в адрес Павлова: «Я же тебе показывал, как надо воевать!» Скорее всего это легенда, но если такое высказывание имело место, то смысл у него принципиально отличен от традиционных трактовок. Если игры никак не моделировали реальные планы и уж тем более не воспроизводили возможные удары вермахта по Красной армии в условиях разработки «стратегической обороны», то слова Жукова явно относились не к конкретной оперативной обстановке июня 1941 г. Они могли относиться к самой технологии ведения оборонительной операции, прежде всего к методике нанесения фланговых ударов по наступающему противнику. В этом отношении действия руководимых Г.К. Жуковым «западных» в первой игре действительно показательны. По условиям игры «восточные» имели к началу наступления превосходство в силах, но в ходе игры к «западным» постоянно прибывали резервы. Жуков показал прекрасный пример того, как надо распорядиться этими резервами. Он не бросал поступающие к нему с запада дивизии и корпуса по мере прибытия против острия наступления «восточных», позволив им углубиться на 100–120 км в глубину построения своих войск. Вместо этого он аккуратно накапливал резервы на фланге вбитого в его оборону «клина» наступления войск Д.Г. Павлова. Накопив силы, он нанес сильный фланговый контрудар в направлении на Ломжу, заставив Д.Г. Павлова остановить наступление. Его ударная группировка 19-й и 27-й армий прекращала наступление, так и не достигнув к 13 августа указанного им рубежа. Все танки, артиллерия РГК и значительные силы пехоты перебрасывались для противодействия прорывавшемуся на Ломжа и Замбрув противнику. Также для противодействия сильному контрудару задействовался резерв Северо-Западного фронта «восточных» — 10-й механизированный корпус. Дальнейшее развитие событий не отыгрывалось, но преимущество явно было на стороне «западных». То же самое было на второй игре, когда 13-я и 15-я армии «восточных» отрезали фланговыми ударами три наступающие армии «западных», руководимых Ф.И. Кузнецовым. В этот раз Д.Г. Павлов не командовал войсками, попавшими под фланговый удар, но мог все это видеть на разборе игры. Жуков словно показывал: «держитесь хладнокровно, не паникуйте и накапливайте силы для контрудара».

Обстоятельства первой игры могут дать нам еще одно объяснение легенде об играх советских времен. Константин Симонов мог додумать «Барановичи» из эмоционального описания Жукова: «я ему ударил во фланг и почти окружил», спроецированного на описание вводной игры. Не зная деталей игры и предполагая ее оборонительную направленность, писатель мог спроецировать «удары во фланг» на Ломжу и Остроленку глубже на советскую территорию, то есть на Барановичи. Так это или нет, мы уже никогда не узнаем. Одно можно утверждать определенно: город Барановичи в вводной присутствовал.

История с этой вводной и Барановичами достаточно занимательна, и я позволю себе остановиться на ней подробнее. Рассказывая об играх на картах, В. Суворов больше всего напоминает мне наглого студента, который не знает предмета, но пытается бойко излагать те куски тем, которые он успел вызубрить в ночь перед экзаменом. При этом он не понимает смысла сказанного.

Ни он, ни тем более К. Симонов не понимают, что отработка отражения удара немцев на Барановичи не только не повторяет их реальных действий, но и попросту вредна. Даже в вводной первой игры были заложены ошибки, сыгравшие роковую роль в июне 1941 г. Вводная гласила: «Наступление «западных» развивалось из Восточной Пруссии в направлении Рига и Двинск, а из районов Сувалки и Брест — в направлении Барановичи». Направление ударов в Прибалтике определено довольно точно. Действительно, XXXXI моторизованный корпус Рейнгардта наступал на Ригу, a LVI моторизованный корпус Манштейна — на Двинск (Даугавпилс). Но если мы посмотрим на карту Белоруссии, то увидим, что обозначенный в вводной игры замах на Барановичи существенно меньше реального замаха двух танковых групп на Минск.

Д.Г. Павлову заданные в игре направления, если он их запомнил, только помешали. Проблема была как раз в том, что он ожидал удара из Сувалкинского выступа на Барановичи. Соответственно этому навстречу предполагаемому направлению немецкого наступления была выдвинута противотанковая бригада И.С. Стрельбицкого, а во фланг нацелена конно-механизированная группа под командованием И.В. Болдина. В действительности 3-я танковая группа Г. Гота на Барановичи не пошла, ударив сразу на Минск. Противотанковая бригада никаких танков не дождалась, а механизированные корпуса группы Болдина увязли в обороне немецкой пехоты.

Предположим, что в Генштабе РККА «одумались» и решили провести оборонительную игру на картах. Попытались бы отработать отражение немецкого удара в Белоруссии в начальном периоде войны. В этом случае изначально неверная вводная была бы честно отыграна участниками. Генерал Павлов поставил бы противотанковый заслон на пути немцев из Сувалок в Барановичи, нанес контрудар на Гродно. Возможно, он бы даже достиг в этих мероприятиях успеха. Нет сомнений, что командование игры не ставило бы в вводной упреждение в развертывании на две недели. В результате Павлов бы только укрепился в своих ошибочных решениях, сыгравших роковую роль в июне 1941 г. Цена таким «оборонительным играм» была бы грош в базарный день. Состоявшиеся в январе 1941 г. учения, по крайней мере, не несли характера закрепления неверных представлений о направлениях главных ударов противника. Они были просто абстрактной отработкой типовых оперативных приемов. Игры были нейтральными, что, в общем-то, не худший вариант.

Совещание командного состава декабря 1940 г. и игры января 1941 г. оставляют в целом благоприятное впечатление. По крайней мере, того безобразия, которое имело место перед Первой мировой войной, не наблюдалось. Тогда игры, несмотря на вроде бы правильные задачи, обернулись фарсом. Первая попытка провести командно-штабную игру в Санкт-Петербурге в 1911 г. обернулась скандалом. Бывший военный министр Сухомлинов писал об этом так:

«Имея в виду, что государь всегда говорил о том, что во главе действующей армии, если бы вспыхнула война, он станет обязательно сам, я предложил собрать в Петербурге на стратегические занятия всех предполагаемых командующих армиями и в виде военной игры решить ряд задач на Западном фронте. Обстоятельные данные, имевшиеся у нас в главном управлении Генерального штаба, давали возможность создать обстановку и образ вероятных действий наших противников с большою правдоподобностью. Занятия эти лично для государя имели то значение, что таким способом он мог ознакомиться с теми генералами, которым предстоит стать во главе армий, и тех из них, которые окажутся несоответствующими предстоящим им ролям, заменить заблаговременно другими, более подходящими. Мысль эта очень понравилась государю, а когда с его одобрения разработаны были детали этой игры, то его величество повелел предоставить запасную часть Зимнего дворца для этих занятий и в составлении директив верховного главнокомандующего принимал участие сам. Командующие войсками съехались, все было готово, но за час до начала игры государь прислал мне записку, что занятия отменяются. Затем выяснилось, что Николай Николаевич был против «этой затеи», в которой «военный министр хочет делать экзамен командующим войсками». Всех приехавших из провинции командующих он пригласил к себе на обед, не пригласив меня»[27].

Наученный горьким опытом, В. Сухомлинов решил провести игру вдалеке от столицы, в Киеве. Игра состоялась в апреле 1914 г. Теоретически все было хорошо, проверялся военный план от 1 мая 1912 г. с изменениями, внесенными в 1913 г. Однако игра была односторонней, т. е. за немцев никто не играл. Но, несмотря на отсутствие энергичного противника и целый ряд допущений, обстановка в ходе розыгрыша операции на Северо-Западном фронте была близка к критической. Выход руководство игры нашло крайне оригинальный. Была дана вводная, которая сразу же передала победу на сторону русского оружия: английский десант уже на территории Франции, обстановка для Германии усложняется, соотношение сил на французском фронте резко меняется в неблагоприятную для нее сторону. Кроме того, 2-я армия, идущая к г. Лыку, отрежет выдвинувшиеся к Неману германские дивизии, Германское верховное командование в тревоге и бьет отбой. Оно приказывает перебросить не менее 3 корпусов из района Восточной Пруссии на французский фронт, т. е. фактически оголить фронт, а остальным отходить за р. Ангерап. Командование Северо-Западного фронта торжествует, русско-французская конвенция выполнена, — Франция спасена! Как мы знаем, в реальности игнорирование всплывших даже в перегруженной допущениями игре факторов привело русскую армию в Восточной Пруссии в августе 1914 г. к катастрофе. Эта катастрофа была тем более обидной, что русский театр в 1914 г. рассматривался немцами как второстепенный.

Поскольку русский Генштаб в апреле 1914 г. располагал купленным у полковника Редля планом стратегического развертывания австро-венгерской армии, розыгрыш событий на Юго-Западном фронте был вял и бесцветен. В действительности предательство Редля было раскрыто, и в войну Австро-Венгрия вступила уже с другим планом, делавшим даже урезанную русскую игру на картах совершенно бесполезной. Похоже, советский Генштаб сделал игры января 1941 г. намеренно абстрактными, понимая по опыту своих предшественников бесполезность гаданий на кофейной гуще. Дать командирам хотя бы частичку универсальной практики было полезно в любом случае.

От анализа вводных и возможных сценариев игры в «оборонительном» варианте Владимир Богданович страшно далек. Отмечая острым взглядом соринки в глазах авторов «Красной звезды», В. Суворов одновременно пропускает бревна в собственных органах зрения. Декларируя свое превосходство во владении обстоятельств первой игры над полковниками и генералами, он тем не менее допускает следующее высказывание: «Кроме всего прочего, Жуков в ходе игры имел в своем подчинении неоправданно большое количество германских войск, которых в реальной жизни там не было. В завершение игры Жуков собрал для контрудара войска, которых на самом деле не существовало. Только это и спасло Жукова от полного и позорного разгрома. В реальной обстановке Павлов сбросил бы Жукова в Балтийское море»[28]. Это просто неправда. К началу операции у «восточных» была 51 стрелковая дивизия, а у «западных» — 41 пехотная дивизия. Танковых дивизий у «восточных» было в три раза больше, а с учетом соединений непосредственной поддержки пехоты против 8811 танков у Д.Г. Павлова в распоряжении Г.К. Жукова было 3512 танков, а 5652 самолетам «восточных» противостояли 3336 самолетов «западных». Превосходство у наступавшего Д.Г. Павлова было по всем пунктам, кроме орудий ПТО, которых у «западных» было 4048 штук против 3069 штук[29]. Никакого «неоправданно большого» количества войск в распоряжении Г.К. Жукова в первой игре не было.

Было бы странно, если бы у «западных» было превосходство в силах и они оборонялись при таком энергичном командующем, как Г.К. Жуков. При перевесе над противником и даже при равенстве в силах целесообразнее наступать, а не уступать противнику инициативу. В сущности, в первой игре был реализован достаточно типичный сценарий, основные черты которого можно увидеть в целом ряде операций Великой Отечественной. Например, довольно точно его воспроизводят события под Харьковом в феврале — марте 1943 г. Когда у Юго-Западного и Воронежского фронтов был перевес в силах, они наступали, а войска группы армий «Юг» Э. фон Манштейна откатывались назад, и был сдан Харьков. Когда у Манштейна были накоплены резервы в лице перебрасываемых с запада переформированных эсэсовских танко-гренадерских дивизий, пехотных дивизий и выводимых через Ростов соединений 1-й и 4-й танковых армий, он нанес контрудар. Как это бы назвал В. Суворов, Манштейн «собрал для контрудара войска, которых на самом деле не существовало». Командующий группой армий «Юг» в конце февраля 1943 г., так же как Г.К. Жуков на картах в январе 1941 г., пришел к сходному решению: удар в основание вбитого в построение обороняющихся войск клина. Манштейн бросил в наступление навстречу друг другу II танковый корпус СС П. Хауссера и соединения потрепанной 4-й танковой армии Г. Гота. Им удалось сомкнуться и отрезать ударную группировку советской 6-й армии. Резервы для контрудара, подобного немецкому наступлению под Харьковом в реальности и жуковского на картах, могут образоваться путем переброски дивизий и корпусов из стратегических резервов и с других участков фронта.

По аналогичной схеме развивались события в марте 1943 г. при образовании северного фаса курского выступа. Наступление Центрального фронта К.К. Рокоссовского также было остановлено немцами с помощью, как выражается В. Суворов, войск, «которых на самом деле не существовало». В роли привидений на этот раз выступили соединения 9-й армии В. Моделя, высвободившиеся в результате эвакуации Ржевского выступа. Имеет место классический «тяни-толкай» войны. Один из противников упускает инициативу, второй наступает, пока первый не получает резервы и не переходит в контрнаступление. Контрнаступление часто отражается также с помощью резервов. Так, в марте 1943 г. под Харьков прибыл 1-й гвардейский кавалерийский корпус, предотвративший продвижение эсэсовцев восточнее Северского Донца.

Вопреки утверждениям В. Суворова, во второй игре у Г.К. Жукова также отсутствовало «неоправданно большое количество» войск. На этот раз у «западных», которыми руководили Д.Г. Павлов и Ф.И. Кузнецов, было 100 пехотных дивизий, а у «восточных» — 81 стрелковая дивизия. Превосходство на стороне «восточных» было в подвижных соединениях, т. е. в кавалерийских, танковых и механизированных дивизиях, а также танковых бригадах. Например, у «восточных» числилось 10 танковых дивизий, против 5 дивизий у «западных». Вследствие этого у «восточных» было в три раза больше танков. Соотношение сил по артиллерии было 1:1. Также у «восточных» было превосходство в авиации, 4456 самолетам «западных» они могли противопоставить 5790 машин[30]. Общее соотношение сил не давало решительного преимущества руководимому Г.К. Жуковым Юго-Западному фронту. В расчетных дивизиях у «восточных» было 109 соединений, у «западных» — 118. Превосходство «восточных» в танках и самолетах компенсировалось большим числом пехотных дивизий у «западных». Однако такое соотношение сил позволяло обеим сторонам игры проводить наступательные операции на разных направлениях. Успех был у той стороны, которая лучше играла. Жуков распорядился имеющимися у него силами эффективнее и потому обыграл как Павлова, так и Кузнецова.

О чем можно говорить, если даже внутренняя логика написанного в разных разделах одной книги В. Суворовым не сохранена. В качестве характеристики Жукова как полководца в первой игре Владимир Богданович пишет: «И «красной» стороне вообще не потребовалось никаких усилий, чтобы наступление Жукова остановить и вышвырнуть его на исходные рубежи, а затем — и гораздо дальше на Запад»[31]. У внимательного читателя глаза от удивления лезут на лоб, так как буквально несколькими страницами ранее было сказано: «Как именно «западные» нападали, как удалось их остановить и выбить с нашей территории, — об этом в задании не сказано ни единого слова»[32]. Никто наступления Жукова не останавливал и в исходное положение на картах не отбрасывал — положение сторон к моменту возврата «западных» на государственную границу было вводной первой игры. Никаких действий для создания этой обстановки ни одна из сторон не предпринимала. Вообще говоря, отсутствие внутренней логики — это признак искусственности выдвигаемых В. Суворовым к Г.К. Жукову претензий. Значимых и обоснованных аргументов нет, и факты выдумываются на лету.

Что интересно, Г.К. Жуков в первой игре, предвосхищая построения В. Суворова об «агрессивности» воздушно-десантных войск, использовал их в оборонительном сражении. Напомню, что главу о десантниках в «Ледоколе» Владимир Богданович начал словами: «Воздушно-десантные войска предназначены для наступления. Это аксиома, которая в доказательствах не нуждается»[33]. «Аксиома» на деле оказалась леммой, которая была опровергнута ходом первой январской игры. Контрудар во фланг 19-й армии «восточных» Г.К. Жуковым дублировался для обеспечения более плотного окружения. Для этого помимо удара крупными силами на Ломжу выполнялся удар пехотой и одним механизированным корпусом на Остроленку. В районе Остроленки планировалось высадить десант с задачей захватить этот населенный пункт и во взаимодействии с механизированным корпусом и частями Восточного фронта отрезать пути отхода ударной группировки правого крыла Северо-Западного фронта. С особым цинизмом в отношении построений В. Суворова десант высаживался на своей территории (занятой к тому времени «восточными»), к западу от границы. Похоже, этой отравленной алебарды, пущенной недрогнувшей рукой с того света, Владимир Богданович великому полководцу никогда не простит.

Несмотря на то что январским играм было посвящено целых три главы «Тени победы», описание их В. Суворовым получилось переливанием из пустого в порожнее. Анализ разыгравшихся на карте операций у него просто отсутствует. Г.К. Жукова как военачальника в тексте этих трех глав мы не видим. Есть некие общие претензии как к человеку и мемуаристу, которые к тому же суть проекция на Жукова фобий и предрассудков эпохи. Владимир Богданович даже не попытался вникнуть в суть двух игр, оценить принятые сторонами решения. Если обратиться именно к этой стороне вопроса, то мы видим удачные, если не сказать классические, решения Жукова в обеих играх. Он всем показал, как грамотно отражать наступление противника — ударом во фланг.

Одной из главных проблем людей, который представляют нам «сенсационные» версии событий 1941 г, является незнание фактического материала по изучаемому вопросу. Пробелы в знаниях дополняются выдумками, и на выходе получается совершенно фантастическая картина. Понятно, что выводы из этой ненаучной фантастики практического значения не имеют. Лидером и законодателем мод пока остается В. Суворов. Чаще всего повествовательные тексты Владимира Богдановича напоминают ответы не подготовившегося к экзамену студента, стремящегося уверенно и без остановки молоть какую-нибудь ерунду. Студент надеется на то, что на замученного предыдущими лоботрясами преподавателя произведет впечатление не сам ответ, а непробиваемый апломб отвечающего. Точно так же В. Суворов пытается задавить неискушенного читателя своими вальяжными рассуждениями псевдоэрудита. Взваливая на Жукова ответственность за разгром армий особых округов, Владимир Богданович пишет: «Войска приграничных военных округов, которыми командовали Павлов, Кузнецов, Кирпонос, Черевиченко, были выдвинуты к самым границам и попали под внезапный удар, не успев по тревоге добежать до своих танков и пушек. Случилось это не оттого, что глупенькие командующие фронтами по своей воле согнали миллионы солдат к границе, а потому, что так приказал начальник Генерального штаба генерал армии Жуков. Аэродромы приграничных округов были вынесены к границам и до пределов забиты самолетами. Там самолеты в своем большинстве и сгорели, не успев подняться в воздух. Случилось это не по прихоти Павлова, Кузнецова или другого командующего округом, а по приказу начальника Генерального штаба Жукова»[46]. Не загипнотизированный апломбом В. Суворова читатель «Тени победы» сразу с удивлением спросит: «Что означает «не успели добежать»?» В полемическом задоре Владимир Богданович нарисовал поистине фантастическую картину. Вдоль границы стройными рядами стоят танки и пушки, которые в первые часы нападения попадают под некие «лучи смерти», мгновенно уничтожающие их до прибытия экипажей и расчетов. Не будем забывать, что KB, T-34 и Т-35/Т-28 в текстах В. Суворова — это неуязвимые монстры, которые можно достать только «лучами смерти». Видимо, по мере углубления в советскую территорию немецкие войска удалились от массивных стационарных установок с «лучами смерти» и вынуждены были сильно страдать от атак Т-34 и КВ.

Для человека, мало-мальски знакомого с событиями Приграничного сражения июня 1941 г, тезис «не успели добежать» выглядит просто смешно. Большая часть танковых войск трех особых округов дислоцировалась на глубине 100 км и более и воздействию немцев почти не подвергалась. Потери техники многочисленных механизированных корпусов Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов собственно 22 июня 1941 г. были ничтожными. Они пришлись на две танковые дивизии, волею судеб оказавшиеся близко к границе, — 22-ю танковую дивизию у Бреста в Белоруссии и 41-ю танковую дивизию у Владимира Волынского на Украине. В остальных танковых соединениях танкисты благополучно «добежали» до своих машин и приняли активное участие в Приграничном сражении. Более того, многие из них успели намотать на гусеницы до нескольких сотен километров, прежде чем столкнулись с противником. То же самое можно сказать об артиллерии дивизионного, корпусного подчинения и тем более артиллерии РГК.

Истребитель МиГ-3 выруливает на старт. Утверждение, что в приграничных округах «самолеты в своем большинстве сгорели, не успев подняться в воздух» не соответствует действительности. Первая неделя войны ознаменовалась наряженным сражением в воздухе.

Более-менее «подкованный» в истории войны человек также сильно удивится тезису об уничтожении авиации приграничных округов до того, как она поднялась в воздух. Напряженное сражение над аэродромами и полями сражений в действительности шло несколько дней. Первый удар 22 июня был сильным, но далеко не смертельным. Вынос аэродромов к границе на дистанцию артиллерийского залпа был исключением, а не правилом. Например, в Западном особом военном округе это были 129-й истребительный авиаполк 9-й авиадивизии, располагавшийся в 12 км от границы, и 74-й штурмовой авиаполк 11-й авиадивизии — в 14 км. Остальные авиаполки 9-й авиадивизии были в 20, 40 и даже 70 км от границы. При этом 129-й истребительный авиаполк уже в 4.05 был в воздухе и достойно встретил первый удар немцев. Он понес большие потери только во второй половине дня 22 июня. Всего в первый день войны ВВС Западного фронта произвели 1896 самолетовылетов, примерно по два на одну боевую машину. С выдвинутым В. Суворовым тезисом о «не успели подняться в воздух» эти факты никак не вяжутся. Подняться-то в воздух в первые часы войны многие советские самолеты приграничных округов успели. Они не смогли выдержать напряжения борьбы в течение всего дня 22 июня и были лишены аэродромного маневра. На каждый советский аэродром в первый день войны было совершено от 2 до 8 налетов, с продолжительностью атак до 40 минут. Если один-два налета еще можно было отразить, то 6–8 неизбежно приводили к тяжелым потерям. Красная армия столкнулась с характерной для Люфтваффе высокой интенсивностью использования ВВС, в значительной мере компенсировавшей меньшую численность. К тому же в полосе ЗапОВО соотношение сил немецкой и советской авиации было почти равным. Сравнительно легко отделались только ВВС Одесского военного округа, просто потому, что это направление не было для немцев приоритетным.

Уничтожение самолетов, танков и артиллерии трех советских фронтов одним ударом было для немцев 22 июня несбыточной мечтой. В. Суворов же упорно перепевает пропахшие нафталином мифы советской историографии: «Жуков требовал наступать в условиях, когда сожжены аэродромы. Когда наши разведывательные самолеты не могут подняться в воздух, следовательно, командиры не представляют, где противник. Жуков требовал наступать вслепую в условиях полного господства противника в воздухе. Жуков требовал наступать в условиях, когда противник все видит с воздуха, а у нас выбиты глаза»[47]. Ни о каком «полном господстве» немцев в воздухе в ходе Приграничного сражения не может быть и речи. Полное господство подразумевает воспрещение действий авиации противника, а этого Люфтваффе достигнуто не было, тем более на Юго-Западном фронте, о котором нам пытается поведать суровую правду Владимир Богданович. Воздушная разведка ЮЗФ хотя и не блестяще, но работала. Например, в разведсводке № 1 штаба ЮЗФ от 22.00 23 июня мы читаем: «По данным авиационной разведки, из района Радзехув в направлении Берестечко и Броды в 16 часов выдвигалось большое количество танков и к 16 часам 20 минутам Берестечко и Горохув были заняты мотомеханизированными частями противника»[48]. Эти данные воздушной разведки в целом верно отражали действительные перемещения лидирующей боевой группы 11-й танковой дивизии немцев. Данные воздушной разведки могли запаздывать, в них встречались ошибки, но говорить о «выбитых глазах» — явное преувеличение, если не сказать передергивание. Упрощенные до уровня лозунгов представления об исторических событиях чаще всего оказываются неверными.

Если попытки В. Суворова перепеть в новой аранжировке шестидесятнические мифы могут вызвать лишь снисходительную усмешку, то его тяга к псевдоглубокомысленным изречениям заставляет брезгливо поморщиться. Разодрав разученным театральным жестом тельняшку на груди до самой полундры, Владимир Богданович сообщает нам: «Директива № 3 погубила Красную армию. Этой директивой Жуков бросил русского медведя на немецкий рожон»[49]. На самом деле выполнение так называемой Директивы № 3 было остановлено, не успев начаться. Порождена эта директива была довольно бодрыми первыми донесениями из штабов ставших фронтами особых округов и благополучно скончалась после уточнения первых данных разведки. Наступать на Люблин никто даже не пытался.

Когда в человека попадает пуля или даже плоть рвут осколки снаряда, он может сначала почти ничего не почувствовать из-за болевого шока. В состояние такого «болевого шока» были ввергнуты на какое-то время войска особых округов. Если впоследствии советские разведсводки чаще завышали, чем занижали силы врага, то самые первые оценки противника в войне были чересчур оптимистичными. В частности, первая разведсводка Юго-Западного фронта завершалась разделом «Выводы», гласившим:

«1. Противник перешел госграницу на фронте Влодава, Перемышль и Липканы, Виковерхня (10 км северо-западнее Рэдэуци) в составе:

луцкое направление — четыре-пять пехотных дивизий и танковая дивизия;

рава-русско-львовское направление — три-четыре пехотные дивизии с танками;

перемышль-львовское направление — две-три пехотные дивизии;

черновицкое направление — четыре румынские пехотные дивизии»[50].

Если сравнить эти выводы с известным нам сегодня положением немецких войск в первый день войны, то становятся хорошо видны промахи в определении сил и направления главного удара немцев. Наступающие на направлении главного удара 1-й танковой группы (луцкое направление, на стыке между 5-й и 6-й армиями) силы противника почти не отличаются в разведсводке от действующих на направлении вспомогательном. Сила удара из сокальского выступа занижена в три раза, вместо трех пехотных дивизий указывается всего одна. Появление немецкой 11-й танковой дивизии XXXXVIII корпуса Кемпфа разведка не заметила. Было вскрыто только появление 14-й танковой дивизии III корпуса Маккензена у Устилуга.

Заниженная оценка противника породила в верхах предположение, что все не так плохо и немцы ударили не главными силами (которые, наверное, еще сосредотачиваются). Как ответ на благостную картину происходящего вечером 22 июня из Москвы последовала Директива № 3. Она была отправлена из Москвы в 21.15. В ней констатировалось, что «противник, <…> понеся большие потери, достиг небольших успехов», и приказывалось перейти в решительное наступление. Задачи армий юго-западного направления формулировались следующим образом:

«г) Армиям Юго-Западного фронта, прочно удерживая госграницу с Венгрией, концентрическими ударами в общем направлении на Люблин силами 5 и 6 А<рмий>, не менее пяти мехкорпусов и всей авиации фронта, окружить и уничтожить группировку противника, наступающую на фронте Владимир-Волынский, Крыстынополь, к исходу 26.6 овладеть районом Люблин»[51].

Северо-Западный и Западный фронты нацеливались на Сувалкинский выступ, а Южному фронту просто предписывалось «не допустить вторжения противника на нашу территорию». Если не закрываться платочком от «Люблина», а просто внимательно посмотреть на задачу Юго-Западного фронта, то вторжение на территорию оккупированной Польши вызвано небольшой глубиной вторжения немцев по первой разведсводке. Фланги ударного клина немцев в первый день были узкими, и эффективного охвата можно было добиться только вторжением на сопредельную территорию.

Уже поздним вечером 22 июня, когда Жуков прибыл в штаб Юго-Западного фронта, никто буквально следовать Директиве № 3 уже не собирался. Поступили уточненные данные о продвижении немцев, и оценка противника середины дня 22 июня была признана безнадежно устаревшей. Поэтому из директивы было взято рациональное зерно — сосредоточение против глубоко продвинувшегося противника авиации и пяти механизированных корпусов Юго-Западного фронта. Находившиеся в глубине построения войск Юго-Западного фронта 9-й и 19-й мехкорпуса получили приказ на выдвижение ближе к границе задолго до получения Директивы № 3. Находившиеся на марше соединения можно было перенацелить в нужном направлении «на лету». Остальные три механизированных корпуса фронта также получили приказы на выдвижение в новые районы сосредоточения до подписания Директивы № 3. Уже в 20.40 22 июня (т. е. за полчаса до отправки в войска Директивы № 3) 8-й механизированный корпус 26-й армии получил приказ о переподчинении соседней 6-й армии и выдвижении в ее полосу обороны. К утру 23 июня корпус Д.И. Рябышева должен был выдвинуться в район Куровице, Винники, Борыниче. Это населенные пункты юго-восточнее Львова, в 25–30 километрах южнее Буска. Находившийся во фронтовом подчинении 15-й механизированный корпус И.И. Карпезо сразу же был введен в бой. Корпус получил приказ нанести контрудар по наступающим в районе Радзехова танковым соединениям немцев в 18.00 22 июня. Совместно с 15-м механизированным корпусом должен был наносить контрудар в направлении Радзехова сильнейший 4-й механизированный корпус А.А. Власова. После уточнения данных о продвижении противника направления контрударов логично сместились на собственную территорию. План стал на 100 % политкорректным, никакого Люблина.

Командование Юго-Западного фронта лихорадочно собирало наиболее боеспособные механизированные соединения для удара всей массой во фланг наступающим немецким войскам. Жуков поддержал это решение и принял участие в его реализации. Первые шаги Жукова в организации контрудара описывает в своих воспоминаниях начальник оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта И.Х. Баграмян:

«Жуков поинтересовался, имеем ли мы проводную связь с Музыченко <командующий 6-й армией. — А.И. >. Получив утвердительный ответ, генерал армии сказал, что побывает у него, а пока переговорит с ним. Кирпонос распорядился немедленно вызвать командующего 6-й армией к аппарату. Выслушав доклад командарма о состоянии войск, о противнике, Жуков особо подчеркнул, насколько важно, чтобы 4-й мехкорпус как можно быстрее был переброшен на правый фланг армии»[52].

Далее Жуков принял решение выехать в войска, чтобы на месте подтвердить правильность принятых решений и обеспечить их гибкую реализацию: «Вскоре Г.К. Жуков в сопровождении представителей штаба фронта выехал в 8-й механизированный корпус генерал-лейтенанта Д.И. Рябышева, чтобы на месте ознакомиться с состоянием его войск и ускорить их выдвижение из района Львова на Броды»[53].

Критики «бессмысленных контрударов» правильно указывают на недостатки ввода мехсоединений в бой с марша, без возможности организовать разведку и тп. Однако они сознательно или несознательно упускают из виду критику и анализ других вариантов действий мехкорпусов Юго-Западного фронта. Если просто спросить их: «А что надо было делать?», то в ответ мы ничего интересного не услышим. Владимир Богданович, конечно же, закатит глаза и, раскачиваясь, начнет бубнить мантры про окопы полного профиля, противотанковые рвы и минные поля. Если предполагать, что немцы — это личности с автоматами на мотоциклах и БТР-152 с жирными крестами на бортах из советского кинофильма, то такими способами их можно было остановить. В суровой реальности вермахт был подобен многочисленной и всепожирающей саранче. Если нет возможности выиграть огневой бой с наступающими, то противник принудит к молчанию артиллерию и огневые точки, прикрывающие инженерные препятствия. Далее не брутальные молодцы с закатанными рукавами и МП-40 в руках, а флегматичные саперы взрывами обвалят стены противотанкового рва и снимут мины. Тем самым будут обеспечены проходы для танков и пехоты. Именно так немцы проходили противотанковые рвы и минные поля под Курском в июле 1943 г., преодолев оба рубежа обороны Воронежского фронта.

Какие могут быть альтернативные варианты использования механизированных соединений? Они были единственным средством, позволяющим оперативно влиять на соотношение сил на направлении главного удара противника. Занимать мехкорпусами оборону? Тогда где, на каком рубеже и с какой плотностью? Для этого нужно было прежде всего достоверно знать следующие ходы противника, о которых он нам докладывать не будет. Немцы могли ломиться строго на восток, как они это делали в действительности, а могли в любой момент свернуть на юг в тыл 6, 26 и 12-й армиям. Соответственно, в случае попытки реализовать пассивную стратегию требуется прикрывать одновременно несколько направлений, распыляя силы. Пассивность в действиях мехкорпусов тем более привела бы к их разгрому по частям последовательным сосредоточением усилий на разных направлениях.

Проиллюстрирую необходимость контрударов, рассмотрев проблему в общем виде (см. карты). Как мы видим, силы противников примерно равные: по четырнадцать дивизий с каждой стороны. Владеющие инициативой «западные» сосредотачивают ударный кулак севернее шоссе. «Восточные» не могут достоверно определить направление удара противника и располагают свои силы относительно равномерно. Вследствие этого фронт «восточных» взламывается первым ударом «западных». При попытках «восточных» занимать оборону на пути ударной группировки наступающего противника «западные» сосредотачивают усилия на выбранном им направлении, прикрываясь заслонами от занявших оборону резервов. Фактически занявшие оборону дивизии оказываются невостребованными. См. четвертую фазу сражения, когда против 113-й стрелковой дивизии «восточных» ставится заслон из растянувшей фронт 38-й пехотной дивизии «западных». Соответственно, 112-я стрелковая дивизия «восточных» попадает под удар четырех дивизий «западных», и фронт вновь прорывается. Происходит классический разгром по частям. Понятно, что подходящие к полю сражения резервы в лице 10-й танковой дивизии и высвобожденной 110-й стрелковой дивизии «восточных» остановить противника пассивными средствами уже не могут. Задержка 10-й танковой дивизии «восточных» на приведение себя в порядок и разведку делает ее дальнейшие действия бессмысленными уже вне зависимости от их характера. Подвижные соединения противника выходят на шоссе и могут развивать наступление в глубину.

Правильный вариант действий показан на следующей группе схем. Вместо попыток построить заслон на пути продвижения противника наносится фланговый контрудар, который впоследствии усиливается вводом в бой резерва в лице 10-й танковой дивизии «восточных». В этом случае острие ударной группировки «западных» в лице 6-й и 7-й танковых дивизий оказывается под угрозой окружения. Заметим, что с точки зрения флангового контрудара нас не слишком интересует, куда повернут 6-я и 7-я танковые дивизии «западных» — к шоссе или на север, в любом случае они оказываются изолированными от следующих за ними пехотных дивизий ударом по растянутому флангу.

Принятые командованием Юго-Западного фронта и поддержанные Жуковым решения были просты и логичны: на направление главного удара немцев выдвигались соединения, которые должны были фланговыми контрударами заставлять противника ослаблять острие удара и замедлять темп продвижения противника вперед. В идеальном варианте контрудары могли перехватить линии снабжения наступающих соединений немцев. Марши мехкорпусов в первые дни войны были неизбежным следствием попыток определения и парирования следующего шага противника. В обороне подвижные резервы располагаются относительно равномерно в тылу вдоль линии фронта. Заранее направление удара мы не знаем и лишь предполагаем, распределяя резервы на нескольких направлениях. При определении направления главного удара резервы снимаются с места и выдвигаются на атакованный участок фронта. Наиболее рациональным и эффективным использованием механизированных резервов является контрудар.

Чтобы не быть голословным, можно обратиться к примерам действий немцев в схожей ситуации. Манштейна, например, трудно упрекнуть в недостаточно квалифицированном использовании своих войск. Столкнувшись с наступлением советских войск на белгородском и харьковском направлениях в августе 1943 г. (операция «Румянцев»), он не стал пытаться выстраивать оборонительный «забор» на пути наступающих танковых армий. Против армий Катукова и Ротмистрова было предпринято контрнаступление эсэсовских танкогренадерских дивизий. К слову сказать, Жуков тогда был в роли наступающего — он должен был координировать действия Степного и Воронежского фронтов.

К моменту начала «Румянцева» 3 августа 1943 г. подвижные соединения немцев, составлявшие ударный кулак «Цитадели», были раскиданы по разным участкам фронта. Дивизии СС «Дас Райх» и «Тотенкопф» находились на Миусе, в 6-й армии Холидта. Дивизия «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», сдав технику двум другим оставшимся на Восточном фронте, была возвращена в Германию. «Великая Германия» отражала советское наступление в районе Карачева в составе группы армий «Центр». Командующий группой армий «Юг» Манштейн не ожидал быстрого начала советского наступления после тяжелых потерь в ходе отражения «Цитадели» и вынужден был собирать отовсюду силы для контрудара. Подвижные соединения грузились в эшелоны и перевозились в район Ахтырки и Богодухова. В бой с наступающими советскими войсками прибывающие соединения вступали по частям, по мере выгрузки из эшелонов. Впоследствии в учебнике «Тактика в боевых примерах» встреча «Райха» с 3-м механизированным корпусом 1-й танковой армии была определена как «встречный бой». Однако по мере накопления сил немцы перешли к контрнаступлению. Был спланирован контрудар по сходящимся направлениям. Из района Ахтырки на юго-восток должны были наступать «Великая Германия», 10-я моторизованная и 7-я танковая дивизии, объединенные в XXIV танковый корпус. Навстречу им наступал III танковый корпус в составе 3-й танковой дивизии и танкогренадерских дивизий СС «Дас Райх», «Тотенкопф» и «Викинг». Идея была типичной для оборонительных операций: срезание механизированного ударного острия наступления противника фланговыми ударами. Жертвой контрудара Манштейна должны были стать 1-я и 5-я гв. танковые армии Воронежского фронта. По своей организационной структуре и масштабам они примерно соответствовали танковым корпусам немцев. Армейское управление было следствием стремления советского руководства поднять уровень техники связи механизированных войск выше стрелковых корпусов.

Контрнаступление эсэсовских соединений III танкового корпуса началось 12 августа 1943 г. С 12 по 17 августа южнее Богодухова шло ожесточенное танковое сражение. Решительный результат не был достигнут ни одной из сторон. Немцам не удалось выйти на коммуникации ударной группировки Воронежского фронта и окружить главные силы 1-й танковой армии и 5-й гв. танковой армии. Им удалось добиться только нескольких окружений тактического масштаба, отрезав вырвавшиеся вперед части. С другой стороны, наступление советских войск сильно замедлилось, и добиться окружения харьковской группировки им также не удалось. Удержать Харьков, впрочем, у Манштейна все же не получилось. Еще 14 августа за настойчивые просьбы разрешить отход из Харькова был смещен командующий армейской группой «Кемпф» генерал Вернер Кемпф. Армейская группа была переименована в 8-ю армию, и возглавил ее генерал пехоты Отто Воллер. До этого Воллер был начальником штаба у Манштейна. Однако стабилизировать ситуацию контрударами до бесконечности было невозможно. Вечером 22 августа немецкий XI корпус начал отход из Харькова, и днем 23 августа город был занят советскими войсками. Последнее, четвертое сражение за Харьков завершилось. Ограниченные результаты дал также контрудар у Ахтырки, начавшийся 18 августа (как мы видим, синхронности действий немцам добиться не удалось). Отбит немецкий контрудар был тем же универсальным методом — нажимом на фланг. По вклинившемуся противнику 20 августа ударили с севера войска 20-го гвардейского стрелкового и 3-го гвардейского танкового корпусов. Благодаря разнице во времени нанесения немецких контрударов в направлении Ахтырки были задействованы части 1-й танковой армии. В итоге фланговое вклинение противника было не только остановлено, но весь XXIV танковый корпус был отброшен на юг. Ахтырка была освобождена советскими войсками уже 24 августа 1943 г. Этот эпизод стал последним аккордом борьбы германского командования за удержание стабильного фронта на Украине. Немецкие подвижные соединения были вымотаны «Цитаделью», контрударами июля и августа 1943 г., и к тому же не выполнялось правило двукратного превосходства в подвижных соединениях над наступающим, которое выводилось выше (в третьей лемме). Начался неудержимый откат войск группы армий «Юг» к Днепру.

Командование Юго-Западного фронта готовило фланговый контрудар в июне 1941 г. даже в несколько худших условиях, чем Манштейн наступательные действия в районе Ахтырки и Богодухова. В августе 1943 г. немецкое командование достаточно обоснованно надеялось на ослабление противника боями июля месяца. Так, например, 1-я танковая армия М.Е. Катукова начала «Румянцева», будучи укомплектованной автомашинами примерно на 50 %, а танками и личным составом — на 80 %. В результате часть мотострелков армии Катукова передвигалась пешком, как обычная пехота. Напротив, советским войскам в июне 1941 г. противостояла полностью мобилизованная армия и укомплектованные практически на 100 % по штатам дивизии и корпуса.

«Вы все еще считаете танки?» Колонна автомашин Крупп L2H43 где-то на дорогах России. Лучшая комплектность автотранспортом танковых соединений вермахта существенно повышала их боевые возможности.

Увлеченный подсчет только бронетехники сторон, которым грешат многие историки, описывающие контрудары мехкорпусов лета 1941 г., на самом деле дает крайне ограниченное представление о реальной силе противников. В течение всей войны немецкие танковые соединения уступали советским танковым дивизиям, а позднее танковым и механизированным корпусам (организационным аналогам дивизий) по числу танков, но превосходили их в артиллерийском отношении. Соответственно, часть задач, которые решались немцами при помощи артиллерии, советским танковым соединениям приходилось решать танками. Сразу после войны, 21 мая 1945 г., в докладе командующему бронетанковыми и механизированными войсками 1-го Белорусского фронта руководство 2-й гв. танковой армии предлагало:

«Основные штатные изменения, вносимые на совещаниях и заседаниях, касались следующих моментов:<…>

3. Усиления артиллерии армейского и корпусного подчинения, с целью большей самостоятельности армии, особенно в период ее боевых действий в оперативной глубине. Это усиление идет по линии необходимости иметь:

— артиллерию с навесной траекторией, для чего в состав артбригады предлагается ввести четвертый гаубичный полк и по одному гаубичному полку в корпусе;

— контрбатарейную группу 152 мм П<ушек->Г<аубиц>[54]».

Даже в 1945 г., на вершине своего могущества в войне, советские танковые войска не имели сильной гаубичной артиллерии. Установки залпового огня («катюши») лишь частично перекрывали задачи тяжелой артиллерии. Причина этой слабости была в отсутствии в СССР подходящего тяжелого скоростного тягача в достаточных количествах. Напротив, немецкие танковая и моторизованная дивизии с первого до последнего дня войны обладали гаубичной артиллерией калибра 150-мм, буксируемой полугусеничными тягачами. Советские танковые соединения в 1943–1945 гг. пользовались эффективной артиллерийской поддержкой только при действиях совместно со стрелковыми корпусами и общевойсковыми армиями, как правило, в период преодоления тактической обороны противника. Немецкие танковые соединения в 1943 г. получили бронированную самоходную артиллерию (105-мм САУ «Веспе» и 150-мм САУ «Хуммель»), весьма устойчивую к контрбатарейной борьбе. С появлением у немцев САУ появилась разница не только в весе залпа артиллерии подвижных соединений СССР и Германии, но и в возможностях ведения ими артиллерийских дуэлей. Подсчеты только танков в связи с этим выглядят еще глупее.

В 1941 г. к слабости артиллерии (чаще всего просто отстававшей в процессе маневрирования соединения) прибавлялся недостаток пехоты. Во-первых, это были недостатки штатной организации танковых дивизий образца 1941 г. В СССР была повторена типичная ошибка раннего этапа строительства механизированных соединений — они были перегружены танками и недогружены пехотой. Через этот этап проходили в разное время танковые войска Германии, Англии и США. Во-вторых, заложенная в штат недогрузка усугублялась неотмобилизованностью армии. До поступления автомашин по мобилизации многие танковые соединения были фактически лишены большей части штатной мотопехоты и моторизованной артиллерии. Фактически это выражалось в значительно сокращенном числе мотострелков, которые могли выполнять с танками своей дивизии все маневры Приграничного сражения.

«Вы все еще считаете танки?» 10,5-см гаубица leFH-18 на буксире полугусеничного тягача Sd.Kfz.11. 13-я танковая дивизия, лето 1941 г. Неотступно сопровождавшая танки моторизованная артиллерия давала подвижным соединениям вермахта перевес над танковыми дивизиями Красной армии как в наступлении, так и в обороне.

Имеет смысл считать не штуки танков, а танковые соединения. В Киевском особом военном округе к началу войны имелось шесть соединений, которые можно полноценно использовать как самостоятельные. Полноценное использование в качестве подвижного соединения означает хотя бы теоретическую возможность сняться с места и быстро переместиться в заданную точку, перевозя 100 % мотострелков и боеприпасы на своих автомашинах, а артиллерию — тягачами. Перечислим соединения КОВО, отвечающие этому критерию. Это 8-я танковая дивизия 4-го механизированного корпуса, 81-я моторизованная дивизия 4-го механизированного корпуса, 10-я танковая дивизия 15-го механизированного корпуса, 12-я танковая дивизия 8-го механизированного корпуса, 7-я моторизованная дивизия 8-го механизированного корпуса, 15-я танковая дивизия 16-го механизированного корпуса. В Одесском военном округе таковыми были 11-я и 16-я танковые дивизии, 15-я моторизованная дивизия 2-го механизированного корпуса. Все перечисленные соединения имели хотя бы близкую к штатной численность автотранспорта и могли хотя бы теоретически действовать как одно целое. Итого шесть танковых и три моторизованные дивизии (девять соединений), что вполне сравнимо с числом подвижных соединений 1-й танковой группы армий «Юг». Это пять танковых дивизий — 9, 11, 13, 14 и 16-я, три моторизованные дивизии — 16, 25, 60-я и моторизованная дивизия СС «Викинг». В качестве 1/2 моторизованной дивизии можно посчитать моторизованную пехотную бригаду СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Итого у немцев 9 подвижных соединений. Можно попробовать привязать подсчеты к батальонам мотопехоты и учесть мехкорпуса низкой комплектности. При этом каждая немецкая танковая дивизия даст на два мотопехотных батальона больше, чем комплектная советская танковая дивизия. В любом случае превосходства в подвижных соединениях, которое мы наблюдаем в успешных оборонительных операциях войны, в соотношении сил КОВО, ОдВО в сравнении с ГА «Юг» не наблюдается. Подсчеты числа танков при этом могут быть чудным упражнением в арифметике, но не дают адекватного представления о возможностях сторон.

Во второй половине дня 22 июня танковые соединения Юго-Западного фронта пришли в движение вне зависимости от их комплектности. Лишенным достаточного количества мотопехоты и моторизованной артиллерии дивизиям предстояло атаковать «голыми» танками, компенсируя крупной массой техники недостаток сопровождающей ее пехоты. Приграничное сражение началось.

С самого начала в планы контрудара вмешалось шаткое положение растянутых в нитку войск 6-й армии И.Н. Музыченко на северном фасе львовского выступа. Если бы войска КОВО встретили войну в более-менее близких к нормальным плотностях войск на границе, основной головной болью стал бы прорыв на левом фланге 5-й армии и на стыке 5-й и 6-й армий. Находившаяся вне полосы главного удара противника армия И.Н. Музыченко занимала бы такое же положение, как какая-нибудь 38-я армия Воронежского фронта на Курской дуге, оказавшаяся на неатакованном участке в относительно устойчивом построении. В 38-й армии в июле 1943 г. на 80-км фронт было шесть дивизий, из которых в первом эшелоне находилось пять. В 6-й армии в июне 1941 г. на 140-км фронт было три стрелковые и одна кавалерийская дивизии. Если бы в львовском выступе была «концентрация», о которой нам часто говорят, сражение развивалось бы совсем по-другому.

Соответственно, когда на эти дивизии 6-й армии навалилась крупными массами пехоты 17-я армия Штюльпнагеля, ее фронт затрещал по всем швам. Для сохранения относительной устойчивости положения армии И.Н. Музыченко пришлось привлечь сильнейший в КОВО 4-й механизированный корпус, который в результате практически не принимал участия в танковом сражении в треугольнике Луцк — Ровно — Броды. Охотникам посчитать танки скажу, что в немецкой 17-й армии не было ни одного танка, только несколько батарей САУ «Штурмгешюц». Соответственно, танки Т-34 и KB мехкорпуса Власова разменивались не на бронетехнику противника, а на многочисленные батальоны и полки немецкой пехоты и горных егерей. Абсурдность лобового сравнения танкового парка Юго-Западного фронта и группы армий «Юг» видна невооруженным глазом.

Подбитый танк Т-34 ранних серий с 76-мм орудием Л-11. В Киевском особом военном округе такие машины были в 8-й танковой дивизии П.С. Фотченкова из состава 4-го механизированного корпуса. Новые танки были вынуждены сдерживать крупные массы пехоты 17-й армии Штюльпнагеля.

У 6-й армии в июне 1941 г. был фронт, даже больший, чем у 6-й и 7-й гвардейских армий (64 км и 50 км соответственно), вместе взятых, на южном фасе Курской дуги в июле 1943 г. При этом и в 6-й гвардейской, и в 7-й гвардейской армиях было по семь стрелковых дивизий. Представим, что в июле 1943 г. в 6-й гв. армии И.М. Чистякова не семь, а полторы, пусть даже две дивизии. В этом случае 4-я танковая армия Г. Гота в ходе «Цитадели» дошла бы до Курска дня за два, максимум за три. И так Воронежскому фронту пришлось задействовать в отражении удара немцев две танковые армии. На удержание 140 км фронта при остром недостатке пехоты тем более требовалось, по крайней мере, два мехкорпуса. Поэтому Музыченко инстинктивно подтянул ближе к фронту своей армии не только 4-й механизированный корпус А.А. Власова, но подчиненный 6-й армии вечером 22 июня 8-й механизированный корпус Д.И. Рябышева. Это в сравнении с кошмаром, творящимся в полосе соседней 5-й армии, положение войск 6-й армии на северном фасе львовского выступа было терпимым. В абсолютных оценках оно было катастрофическим, как, впрочем, и у большинства приграничных армий всех трех фронтов. Скрепя сердце командование Юго-Западного фронта отобрало у Музыченко корпус Рябышева, успевший помотаться по дорогам львовского выступа, и выдвинуло его для контрудара в интересах удержания фронта 5-й армии. Титаническими усилиями Жуков вытащил из 6-й армии 8-ю танковую дивизию для действий совместно с 15-м мехкорпусом.

«Вы все еще считаете танки?» Немецкая 15-см гаубица sFH-18 на огневой позиции, зима 1941/42 г. Расчет орудия еще не закрыт броней, и при поспешном занятии позиции он был очень уязвим к ответному огню.

Таким образом, сразу потребовалась коррекция планов контрудара в связи с реалиями обстановки. Должен сказать, что впечатление театра абсурда от Приграничного сражения, создающееся в результате чтения мемуаров, обманчиво. Авторы мемуаров чаще всего не обладали всей полнотой информации о действиях соседей и потому не понимали логики происходящего. Например, в описаниях действий 8-го механизированного корпуса присутствует эпизод встречного прохождения через Львов частей 8-го мехкорпуса и 8-й танковой дивизии 4-го мехкорпуса. Первые двигались с запада на восток, вторая — с востока на запад. На первый взгляд — «хаос и потеря управления!». Однако причины этого прохождения на самом деле просты и очевидны — 8-й мехкорпус у Музыченко уже отобрали, а 8-я танковая дивизия П.С. Фотченкова направлялась на соединение с другими дивизиями своего корпуса с целью подпирания фронта 6-й армии. Пока танкисты корпуса Д.И. Рябышева мотались по дорогам и сражались в районе Броды — Дубно, корпус А.А. Власова бился с немецкой пехотой в Яновских лесах, метался вдоль рушащегося фронта 6-й армии на подступах к Львову.

Потеря времени на определение наряда сил, которые можно выделить для контрудара, привела к запаздыванию контрнаступления и изменению обстановки. Немцы успели продвинуться довольно глубоко, и, соответственно, потребовался сдвиг направлений ударов мехкорпусов на восток. Поначалу глубокое продвижение противника даже вызвало легкую панику, и командование фронта под угрозой удара в тыл войскам в львовском выступе вывело из боя и заставило сделать изрядный 105-км крюк 15-й механизированный корпус. Тревога оказалась ложной, поворота немецкого танкового клина не произошло, но на исходные позиции корпус И.И. Карпезо вернулся только вечером 25 июня.

Вечером 24 июня советское командование снова сделало попытку собрать все имеющиеся в его распоряжении механизированные соединения для контрудара по флангам танковой группы, В 21.00 штабом Юго-Западного фронта издается боевой приказ № 0015 на нанесение контрудара силами 8, 15 и 4-го механизированных корпусов. Целью танковых соединений снова было срезание вбитого в оборону фронта танкового клина. Глубина удара составляла едва ли не 60 километров. Однако утром 25 июня назначенные для контрудара соединения были еще на марше. Ввести в бой основные силы выдвинутых из глубины 9-го и 19-го и подчиненных штабу фронта 8-го и 15-го механизированных корпусов удалось только 25–26 июня. День 25 июня характеризовался действиями передовых отрядов, занимавших исходные рубежи для спланированных контрударов. В частности, 34-я танковая дивизия 8-го механизированного корпуса получила задачу прикрыть развертывание корпуса в исходном положении для контрудара. В 16.00 25 июня дивизия получила приказ сосредоточиться в районе северо-восточнее Брод и захватить переправы на реке Сытенка на фронте 16 км, от Ситное до Полноче. К вечеру дивизия вышла в указанный район и взяла под контроль переправы. Важнейшую переправу на дороге из Радвиллова у Крупец удерживал разведывательный батальон дивизии. Остальные переправы на Сытенке контролировали две роты из 67-го танкового полка. Одновременно по приказу Д.И. Рябышева части 34-й танковой дивизии начали прощупывать местность в направлении Берестечко, конечной цели наступления.

Однако на самом интересном месте утром 26 июня Сталин потребовал возвращения Жукова в Москву в связи с возникшим на западном направлении кризисом — выходом немцев к Минску. Перед отъездом Георгий Константинович потребовал нанесения решительного контрудара всеми силами. Баграмян описывает это так:

«Из 5-й армии возвратился генерал армии Жуков. Узнав, что Кирпонос намеревается подходившие из глубины 36-й и 37-й стрелковые корпуса расположить в обороне на рубеже Дубно, Кременец, Новый Почаюв, Гологурцы, он решительно воспротивился против такого использования войск второго эшелона фронта.

— Коль наносить удар, то всеми силами!

Перед тем как улететь 26 июня в Москву, Г.К. Жуков еще раз потребовал от Кирпоноса собрать все, что возможно, для решительного контрудара»[55].

«Вы все еще считаете танки?» САУ «Хуммель» на огневой позиции. Тело гаубицы sFH-18 было установлено на шасси танка Pz. IV и забронировано. Защита расчета серьезно усложняла задачу борьбы артиллерией этого типа.

Согласно записи в журнале посещений Сталина, уже в 15.00 26 июня Жуков был в его кабинете. Теперь его задачей было стабилизировать обстановку на Западном фронте в Белоруссии. Начинала формироваться его стезя «кризис-менеджера», бросаемого с одного фронта на другой для стабилизации обстановки. Однако уже вечером 26 июня его ждал неприятный сюрприз с того участка, который Жуков оставил относительно стабильным. Как только начальник Генерального штаба уехал с Юго-Западного фронта, Кирпонос с Пуркаевым почему-то решили, что они умнее Жукова. Командование фронта вдруг предположило, что лучше начальника Генерального штаба понимает обстановку и умеет угадывать следующие ходы противника. Не иначе вызвав духов предков. Было высказано предположение, что немцы развернутся на юг и попытаются прорваться в тыл советским войскам в львовском выступе ударом через Броды на Тарнополь. Соответственно, мехкорпуса выводились из боя и отводились за линию построения 36-го стрелкового корпуса для готовности к отражению этого удара. Советоваться со Ставкой Кирпонос не счел нужным. Разумеется, когда Москва была поставлена перед фактом, решение командования Юго-Западного фронта поддержано не было. Отвод был Ставкой запрещен, и Кирпоносу было приказано продолжать контрудар. Он пытался по телефону отстаивать свое решение, но Верховное командование было непреклонно. Уже утром, когда выяснилось, что противник предпочел не повернуть на юг, а развивать наступление на восток в направлении Ровно и Острога, в штабе фронта с большим опозданием осознали свою ошибку. Контрудар вещь универсальная и оказывал воздействие на противника вне зависимости от флуктуации острия его наступления.

Не без усилий контрудар был продолжен, и группа Попеля из состава 8-го механизированного корпуса (преимущественно части 34-й танковой дивизии) сумела пройти через просвет в построении немецких войск и перехватить южную «панцерштрассе» 1-й танковой группы, по которой наступал XXXXVIII корпус Вернера Кемпфа. В результате наступление немцев было приостановлено. Прорвавшаяся к Острогу 11-я танковая дивизия оказалась впереди с перехваченными коммуникациями. 16-я танковая дивизия корпуса Кемпфа была вынуждена вести тяжелые оборонительные и наступательные бои с корпусом Рябышева и группой Попеля. Перехват «панцерштрассе» остановил развитие наступления 1-й танковой группы до 30 июня.

Даже в урезанном виде прерванный «стоп-приказом» контрудар механизированных корпусов обеспечил более или менее организованный выход войск Юго-Западного фронта из-под угрозы окружения. Поставленные в «Барбароссе» задачи группе армий «Юг» по окружению советских войск в львовском выступе ударом по сходящимся направлениям 1-й танковой группы и 11-й армии из Румынии решены не были. За 6-й и 12-й армиями группа армий «Юг» гонялась почти месяц, добившись их окружения только в начале августа 1941 г.

Если бы Жуков не был вызван в Москву, то нет никаких сомнений, что эффективность контрудара на Украине в июне 1941 г. могла значительно вырасти. Контрудары зависят от следующих ходов противника в куда меньшей степени, чем попытки остановить острие наступления противника «прочной обороны». Разумеется, нужно вести сдерживающие действия на ожидаемом направлении наступления противника, хотя бы для воспрещения передвижения подвижных соединений врага в маршевых колоннах. При этом я не склонен приписывать Г.К. Жукову способностей Нострадамуса. Он также не был уверен в направлении следующего удара противника. Но рекомендованные им фланговые удары оказывали воздействие на противника вне зависимости от его следующего хода. Если бы Жуков руководил контрударом Юго-Западного фронта, то к удару на Дубно были бы привлечены силы стрелковых соединений 36-го стрелкового корпуса. Это позволило бы если не разгромить, то серьезно потрепать 16-ю танковую дивизию корпуса Кемпфа и пробить коридор к прорвавшимся к Дубно частям 8-го механизированного корпуса.

Также позволю себе выдвинуть еще одну версию самоубийства Н.Н. Вашугина. Допускаю, что корпусному комиссару было стыдно, что он не смог отстоять перед командующим фронтом и его начальником штаба позицию Г.К. Жукова. Согласно мемуарным свидетельствам, Вашугин покончил с собой, узнав о дезорганизующих последствиях «стоп-приказа» вечера 26 июня.

Масса танков КОВО стала единственной опорой разорванных на оперативно не связанные эшелоны советских войск на Украине. Растянутые по фронту стрелковые дивизии удерживались от коллапса и череды окружений только контрударами танков постепенно таявших механизированных корпусов. Предложения обойтись меньшими силами при ближайшем рассмотрении выглядят просто смешно. Рецепт счастья от Владимира Богдановича звучит следующим образом: «В 1-й германской танковой группе 799 танков. <…> Для того чтобы сдержать такое количество германских танков на государственной границе и не пустить их на свою территорию, Жукову в Украине и Молдавии было достаточно иметь 266 танков примерно такого же качества, как германские. А у Жукова в составе Киевского и Одесского военных округов было 8069 танков, в 30 раз больше, чем требовалось для обороны»[56]. Как были выведены 266, понятно — число 799 было разделено на три. Это грубейшая ошибка, проекция тактики на оперативный и стратегический уровень. Трехкратное превосходство в силах на направлении главного удара — это необходимое условие прорыва обороны противника. Однако с учетом необходимости прикрывать сразу несколько вероятных направлений для обороны на фронте в сотни километров трехкратное общее превосходство противника будет означать катастрофу. Соответственно, 266 танков на фронте от Припятской области до Черного моря — это в лучшем случае полсотни танков на направлении главного удара 1-й танковой группы. Эти танки будут молниеносно раздавлены. Еще полсотни танков, которые будут переброшены из львовского выступа, разобьются о фланговый заслон из пехотных дивизий. При условии высокой подвижности наших танковых соединений на отражение удара 799 танков противника нам нужно минимум столько же боевых машин. Если же требуется еще стабилизировать растянутые на широком фронте обороны стрелковые соединения, то количество необходимых для эффективного ведения обороны танков возрастает в разы.

История войны, если не ограничивать ее изучение одной стороной и первыми несколькими днями, показывает следующее. Во-первых, контрудары, ввод в бой с марша, по частям и т. п. прелести — это жестокая необходимость в оборонительной операции. Только они позволяют добиться решительных результатов в условиях неопределенности планов противника. Во-вторых, контрудары сами по себе не являются «Панадолом», способным одним махом решить все проблемы. Поставленные командованием задачи могут быть решены только частично, и в конечном итоге, возможно, придется отходить. Вопросы: «Почему 1-я танковая группа не рассыпалась от контрударов мехкорпусов с Т-34 и KB?» и «Почему советские танковые армии не были остановлены огнем «Тигров» и «Пантер» у Богодухова?» — одинаково бессмысленны. В обоих случаях контрудары позволили обороняющейся стороне избежать немедленной и оглушительной катастрофы. В случае с дубненскими боями июня 1941 г. это окружение советских войск в львовском выступе, а в случае с августом 1943 г. — окружение и уничтожение армейской группы «Кемпф» в районе Харькова.

Сейчас самое время вернуться к вопросу о создании тридцати механизированных корпусов по мобилизационному плану февраля 1941 г. (МП-41). Напомню, что согласно МП-41 в РККА предполагалось развернуть 65 управлений стрелковых корпусов и 30 управлений механизированных корпусов. В действительности мехкорпусов было создано 29 штук. Решение это было принято, несомненно, именно Г.К. Жуковым. Во всяком случае, до него о трех десятках мехкорпусов никто не помышлял — осенью 1940 г. их предполагалось иметь 9 единиц. Остальные танки предполагалось использовать, оснастив каждый стрелковый корпус бригадой танков поддержки пехоты (Т-26), а также сохраняя часть танков БТ в виде отдельных бригад. При Жукове от этих бригад непосредственной поддержки пехоты отказались, и вместо них весной 1941 г. начали формироваться дополнительные танковые дивизии. Универсализм техники и частей различных родов войск никто не отменял, но определенный уклон в сторону исключительно самостоятельного использования танковых соединений в строительстве советских механизированных войск в последние предвоенные месяцы все же имел место.

Позволю себе высказать некоторые соображения о возможных причинах возникновения этого перекоса. С точки зрения решения задач существующих оперативных планов наличие девяти мехкорпусов и танковых бригад НПП было логичнее создания трех десятков одинаковых по штатной организации мехсоединений. Наступающим стрелковым корпусам проще придать танки непосредственной поддержки в форме отдельных бригад. В масштабах РККА в целом это просто дешевле — не нужно тратить ресурсы на создание моторизованной пехоты и артиллерии новых мехкорпусов. Вновь созданные мехкорпуса неизбежно пришлось бы дробить для включения танков непосредственной поддержки в стрелковые соединения на направлении главного удара. Однако с точки зрения ведения оборонительных операций стратегических масштабов удобнее как раз предложенная Жуковым организационная структура. Верховное командование получает в свое распоряжение корпуса, способные самостоятельно передвигаться на большие расстояния и самостоятельно вести общевойсковой бой. То есть срываться с места, проходить маршем несколько десятков, а то и сотен километров и вступать во встречный бой или же наносить фланговый контрудар.

Похоже, что Г.К. Жуков довольно осторожно оценивал шансы реализации планов первой операции, доставшихся ему от предшественников. Георгий Константинович вполне мог предполагать, что развертывание будет Красной армией проиграно (пусть даже не в таком катастрофическом варианте, как в реальном 1941 г.). Соответственно, вместо заложенных в планах ударов в направлении Кракова и Люблина придется обороняться на неизвестных заранее операционных направлениях. Учитывая опыт кампаний 1939 г. и 1940 г., оборона означает необходимость переброски на направления ударов противника подвижных соединений. Лучше всего для этого подходят единообразные структуры, включающие танки, моторизованную пехоту и механизированную артиллерию, то есть мехкорпуса или хотя бы танковые и моторизованные дивизии. Они могут играть роль своего рода «пожарной команды», способной быстро выдвинуться на определившееся направление удара противника и нанести контрудар. Танковая бригада непосредственной поддержки пехоты теоретически может быть рокирована на угрожаемое направление, но без мотопехоты и артиллерии ее возможности будут более чем ограниченными и всецело зависеть от возможности влиться в боевые порядки стрелковых соединений. Я не могу с документами в руках доказать этот тезис, т. к. документы по организационно-мобилизационным мероприятиям в рамках МП-41 пока не публиковались. Мы на сегодняшний день просто не знаем мотивировки, с помощью которой Жуков протолкал в МП-41 три десятка мехкорпусов. Он мог в открытую предложить руководству подстраховаться, мог выдвинуть идею унификации организационных структур танковых войск, опираясь на соображения общего характера. Но какова бы ни была эта мотивировка, версия о создании большой массы соединений для ведения крупных оборонительных операций имеет право на существование. Заметим также, что в условиях нарастания напряженности весной 1941 г. слабоукомплектованные мехкорпуса должны были получить вместо танков 76-мм пушки и стать своего рода подвижным противотанковым резервом. Не противоречит теории подготовки когорты «пожарных команд» также приказ апреля 1941 г. на формирование десяти артиллерийских противотанковых бригад РГК. Противотанковые бригады и вооруженные 76-мм орудиями второлинейные мехкорпуса могли играть роль заслона на пути танкового клина немцев, а мехкорпуса — наносить контрудары во фланг.

Понятно, что возможность укомплектования 30 (или даже 29) механизированных корпусов матчастью была призрачной. Жуков просил максимум, в расчете получить достаточное количество боеспособных механизированных «пожарных команд», хотя бы десятка полтора-два. Кроме того, некоторая избыточность требований по числу мехкорпусов есть производная планов их использования в обороне с перспективой утраты потенциально восстановимой матчасти вследствие потери территории. Повторюсь, это лишь версия, плод размышлений над вопросом: «Зачем именно тридцать, даже если наступаем?» Предположение «потому что Жуков дурак» из рассматриваемых вариантов выбрасывалось с самого начала. Если выдвинутое мной предположение правда, то остается только снять шляпу перед жуковским гением.

Предвижу возражение в духе ленинской крылатой фразы «Лучше меньше, да лучше»: формирование меньшего числа мехсоединений могло улучшить их комплектность и несколько повысить боевые возможности. Во-первых, практика применения укомплектованных почти по штатам мехкорпусов или даже дивизий этих корпусов не показала резкого возрастания их боевой эффективности. В силу несовершенства организационной структуры танковых войск Красной армии их эффективность была умеренной даже в случае отсутствия больших проблем с наполнением штата. Во-вторых, на войне не все так однозначно. Можно геройски и относительно успешно сражаться в комплектном соединении, а потом так же геройски погибнуть в «котле» из-за того, что в другом месте не оказалось ни комплектного, ни слабоукомплектованного соединения нужного класса. Нужен баланс между количеством и качеством с неизбежным проседанием среднего уровня. Как ни странно, именно второразрядные «жуковские» танковые дивизии формирования весны 1941 г. сыграли весомую роль в дубненских боях: захватившая «панцерштрассе» XXXXVIII корпуса немцев 34-я танковая дивизия и результативно контратаковавшая 25 июня 43-я танковая дивизия. Комплектные соединения первой волны формирования мехкорпусов к тому моменту были скованы немцами. Хорошо укомплектованные дивизии 4-го механизированного корпуса, например, были растрачены на подпирание фронта 6-й армии к северо-западу и западу от Львова.

В. Суворов насмехается над диалогом Жукова и Анфилова о коротком сроке пребывания Георгия Константиновича на посту начальника Генерального штаба. Ирония на самом деле неуместна. Если бы Жуков вступил в должность летом 1940 г, то унификация танковых войск могла быть начата раньше и свежесформированные мехкорпуса могли достичь большей степени готовности к июню 1941 г. Для реализации долгосрочных программ у Жукова действительно было не так много времени.

Разбитый немецкими снарядами танк Т-35. 34-я танковая дивизия, в которой были собраны пятибашенные гиганты, сыграла важнейшую роль в дубненских боях.

В свете этих размышлений следует признать, что со смещением Г.К. Жукова 30 июля 1941 г. его концепция механизированных «пожарных команд» не была поддержана его преемником на посту начальника Генерального штаба, что негативным образом сказалось на ведении боевых действий Красной армией. Советское командование решило начать с азов и занялось формированием «готовых боевых групп» в лице танковых бригад. Они годились только для непосредственной поддержки пехоты, и их возможности в роли подвижных средств для парирования возникающих кризисов были более чем ограниченными, если не сказать почти нулевыми. Жуковские эксперименты с утрясанием на лету штата танковой дивизии, на мой взгляд, были более перспективными. Танковая дивизия штата июля 1941 г. с мотострелковым и артиллерийским полками могла использоваться как самостоятельное соединение, танковая бригада августа 1941 г. с одним батальоном пехоты такой возможности была практически лишена.

Танковые бригады могли использоваться самостоятельно лишь против передовых отрядов противника. В более серьезной схватке бригады уже нуждались в поддержке стрелковых соединений и тем самым теряли маневренные качества танковых войск. Например, под Мценском в октябре 1941 г. вместо 4-й танковой бригады М.Е. Катукова и 11-й танковой бригады П.М. Армана еще эффективнее могла действовать танковая дивизия нового штата под командованием М.Е. Катукова. Фактически в результате отставки Жукова формирование самостоятельных танковых соединений, соответствующих реалиям войны, было отложено до весны 1942 г., когда появились танковые корпуса. Оправдано резкое снижение размеров организационных структур танковых войск может быть только кадровыми соображениями, когда через мелкое сито командования танковыми бригадами были просеяны будущие командиры танковых корпусов.

Некоторые решения Жукова действительно заставляют говорить о незаурядных способностях в области предвидения развития событий. Так, еще 4 июля 1941 г. он приказывает командующему войсками Северного фронта перебросить в район Красногвардейска (Гатчины) 1-ю танковую дивизию из района Кандалакши. Эта дивизия оказалась в районе Красногвардейска «роялем в кустах» в начале сентября 1941 г., когда немцы предприняли попытку пробиться к Ленинграду. Столь же провидческой стала переброска 10-го механизированного корпуса с Карельского перешейка в район Пушкина и Красногвардейска. Этот корпус, переформированный в армию, стал одним из основных участников сражения за Лужский рубеж в августе 1941 г. Замечу, что все эти решения были приняты еще до того, как немецкие подвижные соединения вышли к реке Луге. Жуков также успел до своего смещения отдать необходимые распоряжения относительно использования 34-й армии, сыгравшей важнейшую роль в сражении за Лужский рубеж. По большому счету, Ленинград спасли именно эти решения на посту начальника Генерального штаба, а не действия Жукова в период командования Ленинградским фронтом. Прибыв в Ленинград 9 сентября, Георгий Константинович лишь пожинал положительный результат своих же решений июля 1941 г.

Однако, когда Жуков возвращал танковую дивизию из Кандалакши, ему только предстояло заложить фундамент будущего успеха. Ему еще предстояло пережить разочарование в механизированных соединениях образца 1940 г. Вскоре после прибытия на Западный фронт он ввел в бой два комплектных и отмобилизованных механизированных корпуса (5-й и 7-й мехкорпуса) под Лепелем в составе 20-й армии П.А. Курочкина, но контрудары не принесли ожидавшегося результата. Механизированные корпуса весной 1941 г. формировались по шаблону, сложившемуся летом 1940 г. и не претерпевшему изменений весной 1941 г. Став начальником Генерального штаба, он лишь увеличил их число. Однако мехкорпуса как инструмент ведения операций оказались не то чтобы совсем непригодными, но не оправдали возлагавшихся на них надежд. Точно так же, как Паганини играл на скрипке с лопнувшими струнами, Жуков был вынужден в июле, августе и осенью 1941 г. проводить операции без важнейшего инструмента ведения войны 1940-х годов — самостоятельных подвижных соединений.

Одна из особенностей восприятия нами мировой истории в том, что она к нам повернута преимущественно той ее стороной, которая касается нашей страны. Мы лучше, полнее знаем исторические события отечественной истории. Несмотря на некоторые усилия убедить общественность в том, что Вторую мировую войну выиграл рядовой Райан, они не имеют решающего значения. Соответственно, мы знаем как светлые, так и темные стороны истории нашей Родины. История других стран известна точечно, схематично. Это вполне нормальное явление, но в связи с низким профессионализмом некоторых историков данный фактор стал оказывать отрицательное воздействие.

Я уже упрекал Владимира Богдановича в том, что он слабо знает историю военного планирования, мобилизации и развертывания других стран — участниц двух мировых войн. Он на полном серьезе вещал нам об уникальности подготовки к войне в СССР, в то время как принятые советским руководством меры были едва ли не обязательными для большинства стран — участниц войны. Имели место сходные обстоятельства, в которых принимались схожие решения. Изучение новейших работ В. Суворова показывает, что данный упрек относится практически ко всем темам, которые он затрагивает. Берется некое явление и с упоением описывается так, будто это есть неизбежное следствие «коммунистического режима» и деятельности лично Г.К. Жукова. Однако и В. Суворова, так же как и, например, идейно близкого к нему В. Бешанова, можно упрекнуть в узости кругозора и ограниченности познаний. Пристально изучая историю войны, мы неизбежно наталкиваемся на целый ряд неприятных моментов: здесь не успели, здесь вовремя не подвезли, здесь подвезли, но не того калибра, здесь мост был заминирован, но взорвать не успели и т. д. Иногда это вырождается в истовое самобичевание, когда историк с упоением хлещет собственную страну в мазохистском экстазе, рассказывая про допущенные в прошлом просчеты.

Действительно, бывает иногда неприятно читать про события первых дней войны, на допущенные в это время просчеты, на игнорирование, казалось бы, очевидных решений. Про танки, оставшиеся без движения вследствие отсутствия запчастей, про запрет на перевозку пехоты на танках, про пресловутые «спящие аэродромы» и оставшиеся без боеприпасов ДОТы. Так можно нажить комплекс национальной неполноценности и начать причитать о «русских дураках» и «косоруких Иванах». Ограниченные люди ищут альтернативу комплексу национальной неполноценности в конспирологических теориях. Их можно условно разделить на две группы, характеризующиеся лозунгами «командиры предали!» и «у нас есть такие приборы, но мы вам их не покажем!».

Ранее Владимир Богданович примеривал на себя колпак спасителя отечества от комплекса национальной неполноценности по варианту «у нас есть такие приборы (но мы вам о них ничего не скажем)!». В качестве «прибора» выступал хитроумный план завоевания Европы. Логика в упрощенном виде была такая: мы, вообще-то, очень умные, но свой пытливый ум сосредоточили на плане советизации Европы и потому получились такие досадные просчеты в строительстве обороны страны. Но последнее время базовая концепция начала меняться. При внимательном чтении книги «Беру свои слова обратно» выясняется, что В. Суворов берет обратно не только утверждения про гениальность Жукова, но еще ряд постулатов своей теории в ее каноническом изложении. В частности, были мягко отозваны тезисы про «демонстративные укрепления» на новой границе. Ранее утверждалось, что «линия Молотова» была имитацией:

Налицо вариант «у нас есть такие приборы!». «Ужели такие идиоты…» — восклицает В. Суворов (предлагая читателям отбросить обидные объяснения) и ссылается на некий хорошо продуманный план, которому не суждено было осуществиться. Заметную часть поклонников В. Суворова, кстати говоря, составляют те, кто попался на удочку замены теории роковых ошибок на теорию хитроумного плана.

Наметанный глаз еще отметит, что из трофейных документов XXXXVIII моторизованного корпуса Вернера Кемпфа почерпнуть сведения о Брестском УРе никак нельзя. Этот корпус входил в состав 1-й танковой группы, действовавшей на Украине. Соответственно, строились «при полном освещении» УРы КОВО, о состоянии УРов ЗапОВО при всем желании штабисты корпуса Кемпфа ничего полезного нам сообщить не могли. По книгам В. Суворова вообще раскидано много таких «маячков», говорящих о слабом владении фактическим материалом. Многие вещи после десятого прочтения запоминаются уже автоматически, и режет глаз несоответствие намертво отпечатавшимся в память фактам. Поэтому у меня всегда вызывали скептическую улыбку трогательные рассказы Владимира Богдановича о том, какой он страстный библиофил. Точнее, может, и библиофил, но собирает книги не о военной истории.

Еще более показательна история с госпиталем в Бресте, которую Владимир Богданович мусолит на протяжении нескольких страниц: «Рядом с островом Пограничным — остров Госпитальный. На этом острове находился центральный госпиталь Западного особого военного округа. Как прикажете это понимать?»[58]. Далее нашего Остапа несет, и традиционно начинаются «сорок тысяч одних курьеров»: «До германского вторжения в окружной военный госпиталь на Госпитальный остров Брестской крепости возили бойцов и командиров из Витебска, Могилева, Смоленска за 400, 500, 600 километров, из глубокого тыла прямо к пограничным столбам»[59]. Вообще говоря, выбор именно Бреста в качестве точки дислокации крупного госпиталя на случай наступления на запад, мягко говоря, нелогичен. Если уж выдвигать госпиталь вперед, то имеет смысл разместить его в белостокском выступе. Хотя бы потому, что так он будет находиться западнее Бреста и ближе к наступающим из выступа войскам. Соответственно, если исходить из теории расположения госпиталей сообразно наступательным планам, то искать окружной госпиталь нужно в Белостоке или, например, в Ломже. Но Владимир Богданович на такие мелочи внимания не обращает, следить за внутренней логикой свой теории для него непосильный труд.

Если же поинтересоваться вопросом о действительном значении Госпитального острова, то выясняется, что в Бресте был 2396-й военный госпиталь аж на 50 коек. А 432-й окружной военный госпиталь (450 коек) был в Минске[60]. Заметим, что картины возимых в Брест командиров были дорисованы бурной фантазией Владимира Богдановича из простого употребления термина «окружной госпиталь» в книгах бывшего начальника штаба 4-й армии Л.М. Сандалова и художественно-публицистической литературе в лице «Брестской крепости» С.С. Смирнова. Однако и Смирнов, и Сандалов ошиблись, но для их исследований это был вопрос второстепенный, а В. Суворов развивает на основе сведений о госпитале целую теорию, что требует более основательной проверки фактов. К тому же слова Л.М. Сандалова можно трактовать двояко: «окружным» госпиталь может быть с точки зрения формального подчинения, а не значения (о котором говорить в отношении госпиталя на 50 коек просто смешно).

Однако мы отвлеклись. Налицо эволюция идей В. Суворова. В «Ледоколе» подбирались факты против боеспособности «линии Молотова». Она была объявлена хитроумным планом большевиков по введению в заблуждение немцев. В «Беру свои слова обратно» вдруг выясняется, что никакая это была не демонстрация. Теперь «линия Молотова» — это вполне полноценная с технической точки зрения линия укреплений. В том, что вермахт не разбился об укрепления на границе, как китайская ваза о кафельный пол, оказывается, виноват лично начальник Генерального штаба Красной армии товарищ Жуков Георгий Константинович. С теории «у нас есть такие приборы!» имеет место миграция к более традиционной — «командиры предали!». Ранее он писал: «Одно из двух: найдем объяснения непонятных действий Жукова (Кудрявцева, Сталина, Ватутина, Василевского, Берии и пр.) и объявим его злым гением или не найдем причины его действий и объявим дураком, но в любом случае пора позор разгрома снимать с головы нашего народа»[61]. Непонятные или объявлявшиеся ранее ошибочными действия — это, конечно же, подготовка к вторжению в Европу.

Теперь в главе «Кто и как готовил оборону Бреста?» Владимир Богданович пишет: «Не в том беда, что ДОТы были непрочными или слабо вооруженными, а в том, что гарнизоны не успели их занять. Вот пример из обороны УР № 6 (Рава-Русского) соседнего Юго-Западного фронта. Двухэтажный ДОТ «Медведь». В двух орудийных амбразурах — 76-мм пушки со спаренными пулеметами, кроме того, две пулеметные амбразуры со станковыми пулеметами. 22 июня 1941 года в этом ДОТе на два орудия и четыре пулемета было три человека»[62]. Далее он усиливает это утверждение: «Представим, что в этом ДОТе не два подземных этажа, а четыре, не два орудия, а пять, не четыре пулемета, а десять. От этого вам легче будет, если вместо положенных по штату десятков людей в ДОТе три бойца? Если вместо взвода полевого усиления вокруг ДОТа в траншеях ни души? Если и траншей рядом нет?» Одним словом, у прекрасной техники не оказалось вовремя людей, способных эту технику использовать. Виновник этого позорного явления В. Суворовым был немедленно найден на следующей странице: «Не в нехватке оружия дело, а в гениальном планировании некоего почти святого начальника Генерального штаба…»[63]. Пресловутый «позор разгрома» перекладывается с «народа» на конкретные личности. Как мы видим, Владимир Богданович потихоньку съезжает на проторенный путь, освоенный еще в советское время, с которым он ранее сам же полемизировал.

Не буду повторяться и описывать явление недоразвернутости Красной армии, приведшее к нехватке полевого заполнения УРов на западной границе. Все это уже было мной многократно и подробно изложено. Речь сейчас о национальной гордости, истинных и ложных путях понимания причин катастрофы 1941 г. Позволю себе рассказать историю бельгийского форта Эбен Эмаэль. Название этого фортификационного сооружения известно большинству любителей истории, и многие без запинки расскажут, что с ним произошло. Неудивительно — захват форта Эбен Эмаэль был одним из самых известных сражений «блицкрига» на Западе в 1940 г. Не в последнюю очередь бельгийский форт стал известен благодаря экзотическому методу своего захвата. Канонический текст истории Эбен Эмаэля гласит, что многочисленный гарнизон неприступного форта пал под ударом небольшой группы немецких десантников, приземлившихся на форт на планерах. Так, например, Лиддел Гарт описывает это событие следующим образом:

Картина из этих слов вырисовывается вполне однозначная. Очень, очень умные немцы придумали некий кунстштюк, позволивший им сокрушить оборону морально устаревшего укрепления. Бельгийцам досталась роль, аналогичная бенефису польских кавалеристов, рубивших саблями и коловших пиками броню танков Гудериана. Канонически именно следование устаревшей логике ведения войны без танков и авиации привело Эбен Эмаэль к крушению. Гарнизон форта оказался в состоянии культурного шока от падения с неба людей в планерах и так целые сутки в нем пребывал, пока не решился сдаться. Однако если изучить историю штурма форта Эбен Эмаэль подробнее, то вырисовывается совсем другая картина.

Сначала необходимо сказать несколько слов о том, что же из себя представлял форт Эбен Эмаэль. При слове «форт» и «каземат» перед глазами встает некое монолитное сооружение, соответственно, воображение рисует картину посадки планеров с немецкими десантниками на борту на крышу некоей заглубленной в землю бетонной коробки. Но такое представление совсем не соответствует действительности. На самом деле форт Эбен Эмаэль представлял собой укрепленный участок местности, прикрытый с одной стороны каналом Альберта, а с остальных направлений — заполненным водой противотанковым рвом. На этом ограниченном каналом и рвом островке было возведено несколько бетонных построек, соединенных под землей галереями. Под землей также находились защищавшая гарнизон от налетов авиации и артиллерии казарма-бомбоубежище и склады боеприпасов.

Если говорить честно, то европейская фортификация по своему техническому оснащению крыла советские сооружения двух предвоенных «линий», как бык овцу. Собственно, Эбен Эмаэль был, пожалуй, венцом развития фортификационного искусства той эпохи. Американский журналист Уильям Ширер охарактеризовал его так: «Эту современную, очень важную в стратегическом отношении крепость как союзники, так и немцы считали самым мощным фортификационным сооружением в Европе, которое превосходило все, что создали французы на линии Мажино, а немцы — на Западном валу»[65]. Несмотря на то что Эбен Эмаэль был ровесником «линии Сталина» (он строился с 1932 по 1935 г.), форт был гораздо совершеннее ее сооружений. Если на «линии Сталина» артиллерийские орудия были редкостью, то Эбен Эмаэль имел в своем составе двенадцать 60-мм противотанковых пушек, шестнадцать полевых 75-мм пушек (в том числе четыре в башнях) и две 120-мм гаубицы. Последние монтировались в установке с круговым обстрелом, предназначенной для стрельбы навесным огнем. Вооружение из орудий навесного огня в сооружениях «линий», названных именами Сталина и Молотова, отсутствовало как класс. То есть не планировалось к установке и даже не проектировалось. Штатно в состав пулеметно-артиллерийского батальона советского УРа входил только дивизион обычных полевых гаубиц, никакой защиты из стали и бетона для которых не полагалось. Напротив, входившие в состав вооружения Эбен Эмаэля 120-мм орудия защищались толстыми бронированными колпаками, способными выдерживать 210-мм снаряды. У бельгийцев был печальный опыт расстрела их крепостей Льеж и Намюр в августе 1914 г. тяжелой артиллерией. В 1930-х годах в ходе постройки новых фортов они учли опыт прошлого: теперь крыши казематов были из бетона толщиной 2,75 метра и были способны выдерживать обстрел артиллерией до 220-мм калибра включительно.

По своему функциональному назначению Эбен Эмаэль был артиллерийским сооружением, способным контролировать окружающую местность в радиусе до 15–17 км от себя. Строго говоря, большая часть гарнизона форта (те самые 1300 человек) была артиллеристами, и даже формально форт организационно разделялся на батареи. В составе гарнизона не было ни одного человека с пехотной подготовкой, все были заняты либо обслуживанием вооружения, либо наблюдением, либо доставкой боеприпасов. Основной задачей форта было артиллерийское блокирование переправ, в том числе находящихся на территории Голландии. Главной идеей его постройки было создание практически неуязвимой и достаточно дальнобойной артиллерийской батареи.

Своего рода экзотикой Эбен Эмаэля были не имевшие аналогов на советских «линиях» спаренные башенные установки 75-мм орудий. Они имели круговой обстрел и защищались не только толстой броней, но и возможностью «утапливания» заподлицо с поверхностью каземата во время обстрела. На поверхности оставалась только куполообразная крыша башни из очень толстой броневой стали. Более того, бронирование купола было разнесенным, из двух слоев брони толщиной 250 мм с фетровым наполнителем между ними. Тем самым исключался откол брони с внутренней стороны при подрыве снарядов на крыше. Этот элемент отчетливо показывает французское влияние в бельгийской фортификации — такие установки были сравнительно широко распространены на «линии Мажино».

В советских УРах любые (пушечные или пулеметные) башенные установки с круговым обстрелом просто отсутствовали. Исключение составляли ДОТы с башнями легких танков, обладавшими ничтожной с точки зрения фортификации устойчивостью к огню тяжелой артиллерии. Скрывающимися на наших «линиях» были только пулеметные установки с «максимами», лишенные толстой брони. Вообще, чтобы понять скрупулезность создателей Эбен Эмаэля, достаточно одной детали: стреляные гильзы от пулеметов ссыпались в специальные контейнеры с каустиком, чтобы пороховые газы от них не отравляли стрелков.

Поднимающаяся башня для двух стреляющих картечью 75-мм орудий. В середине — амбразура наблюдательного прибора. В другой ситуации эти башни могли без труда расправиться с высадившимися на форт Эбен Эмаэль десантниками.

В миниатюрной Европе можно было позволить себе построить такой форт, стоимостью в 250 млн. франков (42 млн. долларов — цена авианосца тех лет!). Оснащение такими фортами «линии Сталина» и «линии Молотова» было просто нереально по финансовым соображениям. Ведь таких фортов потребовалась бы целая цепочка на 1000 км линии границы. Атакована в случае войны будет лишь часть фортов, оказавшихся на направлении главного удара противника. Это, кстати, лишний аргумент против пассивной стратегии: большая часть протяженности любой «линии» оказывается невостребованной. Одиночные форты строить бессмысленно. Представим на минутку, что в 1941 г. рядом с Брестом есть форт, аналогичный Эбен Эмаэлю. Что это изменит в картине боев июня 1941 г.? Практически ничего. Брест в реальности был обойден немецкими моторизованными корпусами с севера и юга, и борьбу за него вела пехота. В Бельгии форт Эбен Эмаэль находился в ключевой точке на ограниченном пространстве Бенилюкса.

Тезис Лидцел Гарта о том, что Эбен Эмаэль «не был готов к высадке воздушного десанта», не совсем верен. Во-первых, поверхность внутри зоны обороны форта простреливалась башенными установками 75-мм орудий. Для зачистки крыши форта от нежелательных гостей были даже разработаны специальные картечные боеприпасы, снаряженные 15-мм шариками. Залп из обоих стволов такого «дробовика» мог превратить в кровавое месиво как десантников на планерах, так и просто прорвавшуюся на крышу сооружения пехоту. Таких установок было две: «Башня Север» и «Башня Юг». Во-вторых, пространство форта контролировали два каземата «Ми-Север» (Mi-Nord) и «Ми-Юг» (Mi-Sud) с пулеметами. «Ми» — это первые две буквы от слова «митральеза» — пулемет. Также форт Эбен Эмаэль имел площадку с четырьмя спаренными установками зенитных «максимов». Кроме того, могли использоваться в качестве средства борьбы с противником на территории форта четыре каземата с 75-мм орудиями (по три орудия в каземате), предназначавшихся для обстрела переправ. Посадка на территорию боеготового форта планеров или даже одиночных парашютистов была самоубийственным мероприятием. На десант немедленно обрушился бы шквал огня. Меня не удивляет, что в штурмовую группу «Гранит» для высадки на форт немцы отбирали добровольцев, подписывавших соответствующую бумагу. Единственной надеждой немецких парашютистов была внезапность и неизбежные несуразности в процессе перетекания мира в войну.

История Эбен Эмаэля даже в мелочах показывает, насколько тяжело постоянно «держать палец на спусковом крючке» в обороне. Зима 1939/40 г., проведенная в сырых и холодных галереях форта, не лучшим образом сказалась на гарнизоне. Многие рядовые и младшие командиры выбыли по болезни, сильно сократив и без того некомплектный гарнизон. Часто называемая цифра в 1300 человек на самом деле округленная штатная численность гарнизона — 1322 человека. В действительности перед штурмом в Эбен Эмаэль находилось лишь 75 % штатной численности — 989 человек. Не лучшим образом на боевом духе защитников сказался тот факт, что форт находился на отшибе, и в свободное от смен время солдатам и офицерам гарнизона даже некуда было сходить, никаких развлечений в деревушке Эбен Эмаэль, по имени которой и был назван ставший легендарным форт, не было. Несмотря на уникальность свежепостроенных фортов, офицеры бельгийской армии предпочитали служить в полевой артиллерии, а не в сырых укреплениях. Их можно было понять: служба в сумрачном каменном мешке была больше похожа на наказание. В результате в дорогостоящий форт попадали далеко не самые инициативные и подготовленные командиры. Из 28 офицеров форта 17 были резервистами, последний из которых прибыл только 2 мая 1940 г., за неделю до штурма.

Последние часы перед штурмом Эбен Эмаэля вызывают устойчивое чувство дежа-вю с ночью с 21 на 22 июня 1941 г. Бельгийский военный атташе в Германии 9 мая 1940 г. в 19.00 предупредил Верховное командование бельгийской армии о возможном начале войны с Германией. Это предупреждение было не единственным за последние дни: до этого сообщения о возможном нападении поступали от французского правительства и даже Папы Римского Пия XII. Однако бельгийское командование начало оповещение войск только в 22.30. Возможно, это было связано с тем, что тревога была уже не первой, до этого подъем войск по тревоге был в ноябре 1939 г., один раз в январе и два раза в апреле 1940 г. В итоге форт Эбен Эмаэль получил предупреждение только в 0.30 10 мая. Комендант форта майор Жоттранд прибыл на командный пункт в 1.00. В 2.00 Жоттранд отдал приказ разобрать два административных здания, находившихся снаружи форта, недалеко от входа. Формально они закрывали сектор обстрела одного из казематов, и по инструкции требовалось вынести из них имущество, а сами здания сровнять с землей. Из-за нехватки людей на этом мероприятии были задействованы расчеты ближайших к входу огневых точек форта. Это распоряжение имело роковые последствия: одними из первых были ослаблены расчеты пулеметного каземата и башни 75-мм орудий, контролировавших территорию форта. С другой стороны, майор Жоттранд обоснованно считал, что у него есть время, так как до выхода к Эбен Эмаэлю немцам требовалось еще преодолеть часть территории Голландии на пути от Аахена до Маастрихта.

На отвлечении сил на разборку избушек цепочка обстоятельств, открывшая «зеленую улицу» немецким парашютистам, не закончилась. Согласно установленному порядку башни 75-мм пушек должны были отстреляться холостыми. Расчет «Башни Север» разбирал домики, а в «Башне Юг» у орудий были сняты ударники. Их демонтировали во время тренировочных занятий в предыдущие дни. Потребовалось отправиться за ударниками на склад по бесконечным подземным галереям форта. Только в 3.25 прогремели первые холостые выстрелы. От них сразу же загорелась маскировочная сеть, ослепив перископ купола. Стрельбу прекратили и отправили нескольких человек для чистки поля зрения перископа. В 3.35 с двух аэродромов Германии уже поднялись в воздух транспортные Ю-52 с планерами DFS 230 на буксире. К тому моменту «Башня Север» 75-мм орудий была без необходимого для стрельбы расчета, «Башня Юг» была способна стрелять, но не имела наготове ни одного картечного выстрела. В северном пулеметном каземате защиты территории форта Mi-Nord был только один унтер-офицер и четверо рядовых из 21 человека по штату. Боеприпасы хранились в запечатанных коробках, защищавших их от коррозии. Открывать коробки без специального приказа было строжайше запрещено. Более того, когда во время предыдущего подъема гарнизона по тревоге командир одного из казематов форта открыл коробку с патронами, он был подвергнут дисциплинарному взысканию. Что-то это неуловимо напоминает, не так ли?

Когда подлетающие к форту планеры были замечены наблюдателями форта, все уже было готово к разыгравшейся вскоре драме. Последний мазок буквально за минуту до посадки десантников на Эбен Эмаэль был сделан капитаном ван дер Овера, который в 4.20 передал всем казематам форта условный сигнал «общая атака» вместо «массированная атака». Сигнал «общая атака» означал атаку с прилегающей территории, а «массированная атака» — атаку со всех направлений. В последнем случае приводились в готовность казематы, защищавшие территорию форта. Пулеметы должны были быть заряжены, а к орудиям поданы картечные выстрелы. Последние несколько минут были безвозвратно потеряны. Отражение атаки зенитными пулеметами также было смазано. Первоначально планеры приняли за разведывательные самолеты союзников. Когда на беззвучно скользивших в предрассветной дымке планерах стали четко различимы кресты, «максимы» открыли шквальный огонь, но два из четырех пулеметов вскоре заклинило. Планеры шли так низко, что один из них сбил крылом зенитный пулемет. Один за другим девять DFS 230 стали с треском садиться на территорию форта. Счет пошел на секунды.

Пилотам удалось посадить большинство планеров в нескольких десятках метров от запланированных целей. Десантники выбирались из DFS 230 и со всех ног мчались к казематам. В руках у немцев были специальные кумулятивные боеприпасы массой от 1 до 50 килограммов. В последнем случае заряд состоял из двух половин с ручками для переноски, собираемых перед подрывом. Всего в распоряжении штурмовой группы «Гранит» было две тонны (!) саперных боеприпасов. Заряды укладывались на наблюдательные бронеколпаки, башни 75-мм и 120-мм орудий и казематы 75-мм пушек. Бельгийцев вновь преследовали неудачи. В неукомплектованной по штатному расписанию «Башне Север» вышли из строя элеваторы, подававшие картечные выстрелы. Командир башни распорядился поднять их по лестнице, но в этот момент грянули несколько взрывов кумулятивных зарядов. Броня пробита не была, но башню заклинило, и вышла из строя электросистема. Бельгийцы вынуждены были отступить из нее на нижний уровень.

Южный пулеметный каземат Mi-Sud, атакованный десантниками с помощью огнемета и кумулятивных зарядов, оказался пуст. Его расчет был задействован на разборке административных зданий. Планер, задачей десантников которого был северный пулеметный каземат Mi-Nord, приземлился в 80 метрах от цели. В других условиях это бы, безусловно, означало провал. Но гарнизон Mi-Nord оказался перед лицом атакующих немцев безоружным. Пулеметы были сдвинуты назад за бронекрышки, а патроны запечатаны в коробках. Привести свое оружие в действие бельгийцам просто не дали. Несколько кумулятивных зарядов вывели из строя вооружение и образовали пролом в стене. Гарнизон наполнившегося удушливыми газами и обесточенного каземата был вынужден отступить в галереи. Расчет «Башни Юг» мог лишь с досадой смотреть на этот разгром. Башня пережила взрыв на крыше 50-кг кумулятивного заряда, но сохранила боеспособность благодаря разнесенному бронированию крыши. Когда к орудиям «Башни Юг» были доставлены картечные заряды (их принесли из выведенной из строя «Башни Север»), она поднялась и открыла огонь. Но произошло это только в 7.45. К тому времени было уже слишком поздно: немецкие десантники укрылись от огня в захваченных казематах. «Башня Юг» стреляла до самой капитуляции форта. За ней числится даже разрушение немецкого понтонного моста через Маас. Строго говоря, днем 10 мая было неочевидно, кто кого контролирует: десантники были вынуждены скрываться от картечных залпов вращающейся башни. Для периодических перемещений по территории форта они «благородно» прикрывались взятыми в плен бельгийцами. «Башня Юг» сохраняла боеспособность до самого конца борьбы за Эбен Эмаэль. Перед сдачей форта она была выведена из строя собственным расчетом.

Обеспечение собственной безопасности было второстепенной задачей высадки. Основной целью десантников были артиллерийские позиции форта. Казематы 75-мм пушек были благополучно разгромлены кумулятивными зарядами, проломившими их стены. Один заряд, подорванный под 75-мм орудием каземата «Маастрихт», даже отбросил его внутрь, и искореженная пушка замуровала на сутки бельгийского телефониста в его выгородке. Примечательно, что были атакованы также фальшивые установки 120-мм орудий, что свидетельствует об отсутствии у немцев плана форта. Основные сведения о расположении казематов были получены фотосъемкой форта пролетавшими над ним пассажирскими самолетами «Люфтганзы». Но, так или иначе, в течение первых 15 минут атаки шесть из семи целей штурмовой группы «Гранит» были выведены из строя. Прилетевшие через 25 минут после начала атаки немецкие пикирующие бомбардировщики обнаружили развевающиеся над большинством целей флаги со свастикой и атаковали казематы, прикрывавшие огнем противотанковый ров.

Они не остановили «блицкриг». Разбитая башня 120-мм орудий форта Эбен Эмаэль.

Осталась неатакованной только настоящая 120-мм башня, командир которой даже пытался небезуспешно стрелять по десантникам из винтовки через амбразуру неустановленного телескопического прицела. Отсутствие телескопического прицела не лишало башню возможности вести огонь, наводиться на цель она могла с помощью перископического прицела на крыше. Башня не подверглась ударам кумулятивных зарядов, так как назначенная для ее уничтожения группа не долетела до форта, сев на вынужденную посадку в Германии. Более того, у других групп десантников после штурма своих целей не осталось 50-кг кумулятивных зарядов. Неожиданно возникшие поломки в механизме подачи снарядов были расчетом башни устранены. Но, к счастью для немцев, использовать бельгийцам могучие 120-мм орудия по прямому назначению не получилось из-за организационных неувязок. Немецкие войска скопились перед взорванными голландцами переправами, но комендант форта не имел приказа открывать огонь по территории Голландии без особого распоряжения. Только в 10.00 10 мая поступили директивы на открытие огня, но было уже слишком поздно. Башня вскоре была выведена из строя, так как десантникам на территорию форта были сброшены бомбардировщиками Хе-111 парашютные контейнеры с боеприпасами.

Предпринятая бельгийскими артиллеристами гарнизона форта контратака с винтовками в руках провалилась. Но положение десантников было незавидным: по территории форта вела огонь артиллерия находившихся у форта частей бельгийской армии, выпустившей более 2 тыс. снарядов. Кроме того, часть территории находилась под огнем картечи башни 75-мм орудий. Даже сбор сброшенных парашютных контейнеров снабжения был «великодушно» поручен пленным бельгийцам. У десантников были все шансы не дожить до утра, но ожидавшаяся атака бельгийских пехотинцев из пехотной дивизии, занимавшей позиции у форта, по целому ряду причин не состоялась. Так возможная геройская гибель десантников, возможно даже запланированная немецким командованием, обернулась успехом с малыми потерями. Штурмовая группа «Гранит» потеряла 6 человек убитыми и 18 ранеными из 60 высадившихся, гарнизон форта потерял 21 человека убитыми и 61 ранеными.

Ранним утром 11 мая к форту вышел 51-й саперный батальон и 151-й пехотный полк. По плану они должны были сменить десантников уже в 11.00 10 мая 1940 г., но вследствие взорванных мостов через Маас задержались почти на сутки. Десантники оказали некоторую помощь наступающим пехотинцам в устранении помех со стороны казематов форта в преодолении канала Альберта, но в основном пехота решила проблему самостоятельно, успешно проведя артиллерийскую дуэль с казематами внешнего обвода лишенного тяжелых орудий форта. В 5.00 11 мая миссия десантников формально завершилась. В 12.15 того же дня гарнизон форта Эбен Эмаэль, уже окруженного со всех сторон немецкой пехотой, капитулировал.

Они не остановили «блицкриг». Капитуляция и схлестанного пулями и снарядами форта Батис в Бельгии. Май 1940 г.

Не подвергшиеся внезапной атаке с воздуха бельгийские форты оказали ожесточенное сопротивление. Форт Обин-Невшато был атакован 10 мая 1940 г., а окружен уже на следующий день. Ударами авиации и артиллерии оборона Обин-Невшато была нарушена к 15 мая, но атака немцев 20 мая была отбита с помощью огня соседнего форта — Батис. Обин-Невшато сдался только 21 мая, израсходовав все боеприпасы. Бельгийские казематы продемонстрировали большую устойчивость к артиллерийскому огню. 13 мая немецкие 305-мм мортиры выпустили около 200 снарядов по форту Батис без видимого эффекта. Он капитулировал только 22 мая. Нет никаких сомнений, что форт Эбен Эмаэль смог бы продержаться, по крайней мере, несколько дней и нанести противнику большие потери. Конечно, не все форты подверглись штурму. Форт Танкремон был просто обойден и капитулировал 29 мая. Во многом судьба бельгийских фортов похожа на судьбу ДОТов «линии Молотова». Они сражались до последней возможности без всякой надежды на помощь со стороны откатившихся назад войск. Точно так же их расстреливали тяжелой артиллерией, 88-мм зенитками на прямой наводке, уничтожали штурмовыми группами с огнеметами и взрывчаткой. Неуязвимых крепостей не бывает. Технические средства нападения времен Второй мировой войны поражали современников своей мощью. Командующий группой армий «Б» Федор фон Бок записал в дневнике 19 мая 1940 г.: «Ездил в 223-ю дивизию в форт Понтисс, который взят вчера штурмом при поддержке авиации. Эффект от бомбовых ударов пикирующих бомбардировщиков «Штука» поражает воображение: тяжелые бронекупола сорваны с оснований и перевернуты взрывами»[66]. Так же как и в июне 1941 г., немецкие подвижные соединения ушли вперед и оставили укрепления на растерзание идущей следом пехоте.

Но, несмотря на потери, понесенные в ходе штурма фортов пехотой, вермахт не расшибся насмерть о бетонные коробки Бельгии. Судя по записи в дневнике от 14 мая 1940 г., фон Бок более чем философски отнесся к тому, что не все бельгийские форты захвачены. Его куда больше беспокоили переправы:

«Помимо Эбен Эмаэля, до сих пор из укреплений Льежа захвачено только два форта. Остальные могут еще держаться — ну и пусть себе держатся; главное, чтобы их огонь не мешал переправе через Маас в районе Льежа. В настоящее время все мосты в этом районе взорваны и не функционируют. Я заехал в Льеж и убедился, что работы по их восстановлению ведутся со всей возможной поспешностью. Интересно, что в этой работе нам оказывает содействие мэр города — «в интересах и на благо всего населения»[67].

Вскоре Бельгия пала, гарнизон Эбен Эмаэля и других фортов, солдаты и офицеры армии пополнили лагеря военнопленных, они были освобождены только в начале 1945 г.

После войны вина за падение форта Эбен Эмаэль была возложена на его гарнизон и лично майора Жоттранда. Но это было несправедливо. Майор Жоттранд не мог нести всей ответственности за то, что форт оказался перед лицом внезапной атаки с неукомплектованным, насыщенным резервистами гарнизоном. После объявления тревоги он занялся делом, прописанном в инструкциях, которые писал не он. Кроме того, если бы расчеты казематов не занимались разборкой административных зданий, то они бы встретили штурм в обнимку с запечатанными ящиками с патронами, как это произошло с Mi-Nord. Необходимо заметить, что именно майор Жоттранд провидчески предложил прикрыть подступы к казематам колючей проволокой, но эта инициатива не была поддержана командованием. Катастрофа, произошедшая в Эбен Эмаэль, стала следствием целой цепочки ошибок и просчетов на всех уровнях армейской иерархии. Если бы тревога была поднята бельгийским Верховным командованием раньше, если бы гарнизон содержался в штатной численности, если бы свою дорогую игрушку Бельгия комплектовала лучшими офицерами, поощряя их материально и морально, если бы форт имел два сменных гарнизона, дежурящих по очереди… Таких «если» можно набрать не один десяток.

На войне очень ярко проявляется эффект, известный в мирное время как «генеральский»: еще вчера исправно работавшее оборудование и вооружение начинает ломаться в самый неподходящий момент. Так, у бельгийцев в Эбен Эмаэле вышли из строя механизмы подачи снарядов в каземате 75-мм пушки и башне 120-мм гаубиц. Кроме того, постепенный переход от дремоты мирного времени к войне порождает массу неувязок и нелепостей. Запреты на открытие огня, запечатанные боеприпасы, снятые в учебных целях ударники и тому подобные технические и организационные проблемы сопровождают начало войны с неизбежными и катастрофическими последствиями для первых попавших под удар противника частей практически любой армии. Хрестоматийным является пример с польскими 7,92-мм противотанковыми ружьями Марошека в сентябре 1939 г. В целях соблюдения секретности они хранились в запечатанных ящиках, и солдат не учили обращаться с ними. В результате применение противотанковых ружей поляками в первых боях было крайне ограниченным.

Не менее хрестоматийным является пример с японской атакой на Перл-Харборе в первый день войны на Тихом океане. Началось все с радара, который теоретически мог сделать японскую атаку не такой сокрушительной, как она была в реальности. В какой-то мере эта история была символичной: радиолокатор стал одним из важнейших инструментов борьбы на море в 1941–1945 гг. Станция на горе Опана была одной из пяти мобильных радиолокационных станций, расставленных по периметру острова Оаху. Лето и осень 1941 г. они работали с 7.00 до 16.00 часов, но, когда 27 ноября из Вашингтона пришло предупреждение о возможном конфликте, время работы изменили на 4.00-7.00, считая его наиболее опасным. Данные с радаров стекались в информационный центр, расположенный в форте Шафтер. Утром 7 декабря в Информационном центре изнывал от традиционного в мирное время безделья лейтенант Тейлор, единственный находившийся там офицер. В 7.00 все, кроме Тейлора, ушли на завтрак, а он по сложившейся процедуре остался дежурить до 8.00 утра.

Радар на горе Опана должен был закончить работу в 7.00. Однако пикап, который обычно забирал обслуживающих станцию рядовых на завтрак, опаздывал, и один из них решил дополнительно попрактиковаться в работе. В 7.02 он получил отраженный импульс, гораздо более сильный, чем все то, что он видел до этого дня. Более опытный оператор Локарт сел к радару, убедился в его исправности и подтвердил получение отметки от огромного числа самолетов. Расчеты показали, что воздушная армада находится в 137 милях к северу от острова. До Информационного центра операторам удалось дозвониться только с помощью дежурного телефониста. Через него удалось сообщить лейтенанту Тейлору об обнаруженных самолетах. Он вспомнил о том, что на острове работал радиомаяк, наводивший перегоняемые на него бомбардировщики Б-17. Тейлор посоветовал не беспокоиться об этом, а рядовой Локарт не стал спорить с офицером. Два оператора лишь аккуратно отмечали приближение воздушной армады, которая со скоростью 180 миль в час неслась к американской военно-морской базе. В 7.39, когда до острова оставались 22 мили, самолеты вошли в радиолокационную тень, образованную горами в северной части острова. В этот же момент, наконец, прибыл пикап, и рядовые с радиолокационной станции отправились на завтрак. Почти час времени, который можно было бы потратить на подъем флота по тревоге, был безвозвратно потерян.

Боевая тревога была пробита по приказу старшего на рейде контр-адмирала Фурлонга только в 7.55 7 декабря. Сигнал «Всем кораблям в гавани, боевая тревога!» был поднят только после того, как Фурлонг увидел просвистевший мимо самолет с красными кругами на фюзеляже. Начался день, который впоследствии назовут «днем позора». Проигнорированным сообщением радарной станции неприятности только начались. Запертые двери погребов боезапаса на кораблях приходилось взламывать ломами и кувалдами. Пять командиров линкоров из восьми находились на берегу. На кораблях электричество подавалось с берега по кабелям, которые перебивались осколками или отсоединялись в суматохе при попытке отдать швартовы и отойти от стенки. На оставшемся без электричества крейсере «Сент Луис» до разведения паров матросам пришлось подавать увесистые снаряды к зениткам, обливаясь потом, по живой цепочке в полнейшей темноте. Разумеется, не обошлось без нелепых слухов: по острову пошли разговоры о высадке японского десанта на пляже Уайкики. Точно так же у нас в 1941 г. распространялись слухи о немецких парашютистах.

Не менее показательна история с аэродромами Перл-Харбора. Нейтрализация ПВО американской военно-морской базы была залогом как эффективности ударов по кораблям, так и безопасности японского авианосного соединения. Поэтому аэродромы входили в число целей для первой атаки Перл-Харбора. И вновь обстоятельства сложились крайне благоприятно для нападающих. Истребители на аэродроме Уиллер армейской авиации утром 7 декабря 1941 г. стояли скученно, а не в разнесенных друг от друга капонирах. Произошло это потому, что больше всего генерал Шорт опасался диверсий, а не удара с воздуха. Для 25 пикировщиков Аичи D3A1 «Вэл» с авианосца «Дзуйкаку» и 8 эскортировавших их «Зеро» с «Сорю» аэродром Уиллер представлял просто идеальную цель. Атака началась в 7.51 утра. Снаряды пушек истребителей и бомбы пикировщиков неумолимо делали свое дело. Огонь перекидывался от одного истребителя к другому. Вскоре и новейшие Р-40, и устаревшие Р-36 были охвачены огнем. Рядовой охраны аэродрома бросился в ангар за пулеметом, но не смог открыть помещение, где он хранился. Он пытался сломать замок, но безуспешно.

В 7.53 восьмерка истребителей «Зеро» с «Хирю» атаковала аэродром Ива морской авиации. Снова пламя перекидывалось от одного самолета к другому, истребители F4F «Уайлдкэт» взрывались, бомбардировщики SBD горели. Японцам удалось расстрелять 32 самолета ценой потери одного «Зеро». В 7.55 аналогичному удару «Вэлов» с «Сёкаку» подвергся аэродром бомбардировщиков Хикэм.

У каждой страны есть свой «день позора». Поврежденные американские. корабли в гавани Перл-Харбора. Декабрь 1941 г.

Японцам удалось полностью обеспечить внезапность нападения и даже не потерять те два авианосца, которые закладывались в план операции по итогам командно-штабной игры августа 1941 г. Некоторые предупреждения командованием американской военно-морской базы просто не были получены вовремя. Так, телеграмма из Вашингтона о том, что японцы собираются в 7.30 по гавайскому времени предъявлять США ультиматум, была принята по линии «Вестерн Юнион» в Гонолулу в 7.33, за 22 минуты до нападения. В ней предписывалось «быть в соответствующей готовности». Не имевшая никаких пометок срочности телеграмма была доставлена адресату (генерал-лейтенанту Шорту, командующему Гавайским военным округом) только в… 11.45, а расшифрована — только в 14.58. В три часа дня она могла вызвать только горькую усмешку, а командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Киммел просто с досадой выбросил ее в мусорную корзину, сказав армейскому курьеру: «Теперь это уже не имеет никакого значения…» Одним словом, употребленный Франклином Делано Рузвельтом на речи в конгрессе оборот «день позора» (The Day of Infamy) как нельзя лучше подходил к событиям 7 декабря 1941 г.

Мешанина нелепостей «дня позора» породила впоследствии конспирологическую теорию вполне в духе отечественных «у нас есть такие приборы» и «командиры предали». Перл-Харбор стал в воображении некоторых исследователей частью хитроумного плана Рузвельта по втягиванию США в войну. Точно так же как теория В. Суворова, такая версия несколько сглаживала впечатление от случившейся катастрофы. Тем не менее события в Перл-Харборе имеют более простые объяснения. Одним из важных факторов стало стратегическое решение американского и английского правительств в январе 1941 г. на сосредоточение в случае войны основных усилий в Атлантике и сокрушение в первую очередь Германии, а не Японии. Соответственно, Тихоокеанский флот рассматривался в США как объединение второй линии. Кроме того, в воздушное нападение армейское и морское командование базы не очень верило и больше внимания уделяло обороне Гавайских островов от ударов с моря. Суммирование этих факторов с обычными для перехода от мира к войне несуразностями привело к эпическому разгрому Перл-Харбора.

То, что творилось у нас 22 июня 1941 г., является всего лишь одним из вариантов того хаоса, который неизбежно сопровождает переход от мира к войне. Самолеты противника будут принимать за свои, реальные взрывы — за учения. Разумеется, нужно делать максимум для того, чтобы подготовиться к войне. Но переход все равно будет болезненным, и без снятых ударников, закрытых коробок с боеприпасами не обойдется. Не нужно делать из этого повода для размышления о национальной ущербности и конспирологических теорий у нас есть такие приборы!» и «командиры предали!».

Прежде чем приступать к освещению роли в событиях 1941 г. Ельнинской операции, необходимо разобраться с «предсказанием» Жукова, за которое он якобы был смещен Сталиным и отправился руководить Резервным фронтом под Ельню. Канонический вариант легенды звучит следующим образом: «Жуков предвидел окружение Юго-Западного фронта и предупреждал Сталина, но диктатор не желал слушать о сдаче Киева. Жуков был вынужден уйти с поста начальника Генерального штаба и занялся Ельней». Одной из проблем потомков является апостериорное знание, накладывающееся на предшествующие события. Мы знаем о результате Ельнинской операции и крушении Юго-Западного фронта, но ни Сталин, ни Жуков в конце июля 1941 г. еще не знали ни о том, ни о другом событии. При ближайшем рассмотрении вышеизложенная легенда выглядит довольно странно. Жуков в ней как сумасшедший ученый из американского фильма, который весь погружен в интересный эксперимент с наступлением под Ельней и между делом сообщает руководителю страны о грядущей катастрофе под Киевом. Соответственно, диктатор безуспешно пытается достучаться до своего сумасшедшего ученого в должности начальника Генерального штаба. На самом деле причинно-следственные связи нарушены.

На передовой. Г.К. Жуков слушает доклады командира и летчика, лето 1941 г.

Если просто вчитаться в предложение Жукова, версия о его способностях в качестве Нострадамуса сразу отпадает: «Юго-Западный фронт уже сейчас необходимо целиком отвести за Днепр. За стыком Центрального и Юго-Западного фронтов сосредоточить резервы не менее пяти усиленных дивизий»[84]. Отвод за Днепр никак не мог предотвратить катастрофу Юго-Западного фронта: клещи двух танковых групп замкнулись намного восточнее среднего течения Днепра. Для ухода от поворота Гудериана на юг требовалось отходить за Псел. Киев находился в дальнем углу «Днепровской дуги», на которую опирался Юго-Западный фронт, и его сдача лишь выравнивала фронт этой дуги точно по линии реки. Сдача КиУРа лишь высвобождала часть войск, занятых на обороне Киева. Более того, как показало дальнейшее развитие событий, удержание Киева потребовало ввода в бой двух свежесформированных дивизий в начале августа 1941 г.

План Жукова, который стоил ему должности начальника Генерального штаба Красной армии, заключался в усилении Центрального фронта за счет двух направлений. Фронт оказался под ударом крупной массы немецкой пехоты и требовал немедленной накачки резервами. В случае реализации жуковского плана, во-первых, высвобождались силы за счет ликвидации ельнинского плацдарма и сопутствующего ликвидации сокращения протяженности линии фронта. Во-вторых, необходимые для усиления Центрального фронта соединения высвобождались за счет эвакуации плацдарма на правом берегу Днепра, т. е. сдачи Киева. Политическое руководство СССР в лице И.В. Сталина признало такой вариант решения проблем Центрального фронта недопустимым, и Г.К. Жуков был сменен на Б.М. Шапошникова. Кризис в отношениях между военным и политическим руководством летом 1941 г. имел место не только в Германии, но и в СССР. Г.К. Жуков стал жертвой этого кризиса. Он был понижен в должности до командующего фронтом.

Ельнинский выступ был не просто выдающейся на восток частью советско-германского фронта. Во-первых, в районе Ельни немцами был образован плацдарм на левом берегу Десны. Рубеж любой крупной реки является удобной позицией для построения устойчивого фронта. Плацдарм на занимаемом обороняющемся берегу реки изначально является брешью в линии обороны. Поэтому постоянно повторяющимся сценарием ведения боевых действий во время Второй мировой войны была борьба за плацдармы. Наступающий стремился решительным рывком вперед захватить плацдарм и тем самым не дать обороняющемуся полностью удержать за собой рубеж водной преграды. Понятно, что после сбора на этом рубеже резервов обороняющегося захватывать плацдарм будет вдесятеро труднее. Даже находившийся не в лучшем состоянии вермахт отметился упорной борьбой за Кюстринский плацдарм в феврале — марте 1945 г. Немцы тогда из последних сил провели целый ряд наступлений против захваченных войсками 5-й ударной и 8-й гвардейской армиями плацдармов на западном берегу Одера. Плацдарм, в отличие от полностью сохраненного рубежа реки, поглощает больше сил обороняющегося. Чем он больше и чем длиннее его периметр, тем больше сил на нем можно накопить и тем больше сил нужно для предотвращения его «вскрытия» и дальнейшего наступления с него. Поэтому ликвидация плацдармов наступательными действиями была общим правилом для обоих противником. Во-вторых, Ельня была узлом коммуникаций, что делало ее привлекательной в качестве плацдарма для наступления. С точки зрения обороняющегося, удержание за собой Ельни означало удержание проходящей параллельно фронту рокады.

Отрицание В. Суворовым положительного эффекта от действий Жукова под Ельней идет в двух плоскостях. Первая — это возражения тактического характера: «Но в Ельнинском выступе поначалу была не только пехота, там находилась танковая группа Гудериана, а это — четверть германской танковой мощи. Нет ничего более страшного и глупого, чем бросать пехоту на врытые в землю танки. Танк в обороне — несокрушимая мощь. Над землей возвышается только башня с пушкой и пулеметами. Башня замаскирована. Но даже если маскировка и сорвана, попасть в башню не так просто. И не всякое попадание означает пробоину. Экипаж врытого в землю танка имеет мощное вооружение, хорошую оптику, он прикрыт броней. Бегущая в поле пехота Жукова, — лакомая цель. И наступающий танк для врытого в землю танка — желанная и легкая цель»[85]. Вся танковая группа Гудериана в Ельнинском выступе — это просто ненаучная фантастика. На ельнинском плацдарме первоначально находился в лучшем случае один XXXXVI моторизованный корпус 2-й танковой группы. Так что под Ельней было в лучшем случае 10 % «германской танковой мощи» в расчете на дивизии и всего одна танковая дивизия — 10-я. Позднее подвижные соединения Гудериана были заменены подошедшей с запада пехотой, и к моменту решительного штурма Ельнинского выступа там были только пехотные дивизии.

Священный ужас перед вкопанным танком объясним с бытовой точки зрения, но странен для человека, знакомого, по крайней мере, с азами тактики (чему-то Владимира Богдановича в училище должны были выучить). Объявлять его «несокрушимым» может только откровенный дилетант. С точки зрения защищенности закопанный танк отнюдь не является рекордсменом. ДОТ с крышей толщиной 2,5 метра бетона намного устойчивее к попаданиям снарядов артиллерии. Объединяет танк и ДОТ отвратительная обзорность. И тот и другой видят огрызки внешнего мира через оптику перископов. Как бы хороша ни была эта оптика, она остается узким окошком с ограниченным полем зрения. Поэтому командиры танков стремились высунуться из него, в буквальном смысле рискуя головой. Поэтому в сравнении с имеющим широкую амбразуру ДЗОТом у танка просто отвратительный обзор и условия использования основного оружия. Основной противник закопанных танков также посильнее легких противотанковых пушек. Не пехотинцы сражаются с закопанными танками, а гаубичная артиллерия, засеивающая сотнями и тысячами снарядов атакуемые позиции. Прямое попадание осколочно-фугасного снаряда калибром свыше 100 мм даже по сегодняшним нормативам означает вывод танка из строя. Пришпиленный к окопу неподвижный танк — это не такая уж трудная мишень. Артиллеристы с закрытой позиции, даже не видя несчастный танк, будут методично бросать в него тяжелые 122-мм — 152-мм, а то и 203-мм снаряды один за другим, пока не добьются попадания. Задача принципиально ничем не отличается от поражения перекрытого бревнами и землей пулеметного ДЗОТа. Артиллерия была богом войны на протяжении столетий, в XX веке заставив кланяться себе даже новомодные танки. Кроме того, закопанные танки используются преимущественно для стрельбы прямой наводкой, т. е. оказываются в первой линии обороны и могут быть обнаружены визуально. Если организовано нормальное сопровождение атаки огнем артиллерии с прямой наводки, закопанный в землю Pz.III получит с километра снаряд из 76-мм дивизионного «ратш-бума» и прикажет долго жить. Стреляющая с закрытой позиции навесным огнем САУ с закрытым противоосколочной броней расчетом с точки зрения возможностей ее обнаружения и гарантированного поражения намного опаснее для наступающего. В общем, вкопанный в землю танк — цель более прочная, чем пулеметное гнездо, но отнюдь не вершина фортификационного искусства. В конце концов, никто не отменял танки как средство борьбы с себе подобными в наступлении. В документах возглавлявшегося Жуковым Резервного фронта среди задач танковых войск присутствует: «танки KB — уничтожать ПТО пушки с дистанции не ближе 1000 метров»[86]. На 14 августа 1941 г. в составе 100-й стрелковой дивизии был 1 KB и 6 Т-34, в составе 107-й стрелковой дивизии — 4 KB, 2 Т-34 и 15 Т-26[87]. Соответственно, танк KB может при некоторой сноровке расстрелять вкопанный немецкий танк с километровой дистанции.

Само по себе закапывание танка в землю — это распространенный, но не самый лучший способ его использования. Фактически обреченный на ожидание в позе каменного изваяния, танк лишается одного из своих главных средств борьбы — двигателя. Превращение танков в плохие ДОТы также приводит к распылению сил на широком фронте. Намного целесообразнее держать танки в резерве в готовности выдвинуться на участок атаки противника и поддержать контратаку своей пехоты. Именно так, кстати говоря, немцы чаще всего и поступали. В этом случае успех зависел от умения наступающего закреплять захваченные рубежи, организовывать отражение контратак с помощью штатных противотанковых орудий.

Учимся наступать. Г.К. Жуков в районе Ельни, август — сентябрь 1941 г.

Смоленское сражение в своей начальной фазе вылилось в поединок подвижных соединений немцев и советских стрелковых дивизий. Пехотинцы армий внутренних округов атаковали танковые и моторизованные дивизии, перешедшие к обороне на широком фронте при поддержке достаточно сильной артиллерии. Например, наступление «черного корпуса» и главный удар 24-й армии под Ельней поддерживали даже гаубичные полки большой мощности, вооруженные 203-мм гаубицами Б-4. Борьба была тяжелой, но никак нельзя ее назвать обреченной на неудачу.

Второй плоскостью, в которой В. Суворов критикует Ельню, является теория о взаимном влиянии Киевского «котла» и операции по ликвидации Ельнинского выступа. Начинает он критику с весьма странного заявления. Он пишет: «Гудериан рассказывает, что был вынужден бросить в бой последний резерв — роту охраны командного пункта. Штаб Гудериана остался без охраны, В его резерве не было вообще ничего, ни единого солдата. Вот бы Жукову не тратить силы на бесполезные атаки Ельнинского выступа, а встать в глухую оборону. Высвободившиеся дивизии надо было бросать на помощь армиям, запертым в Киевском окружении»[88]. Искажение и наложение происходивших в разное время событий постепенно становятся фирменным стилем Владимира Богдановича. Я не знаю, сознательно В. Суворов исказил действительность или нет, но история с ротой охраны произошла задолго до поворота 2-й танковой группы на Киев. Этот эпизод в воспоминаниях Гудериана относится к 3 августа:

«Между тем в районе Ельни продолжались тяжелые бои, требовавшие большого расхода боеприпасов. Здесь был брошен в бой наш последний резерв — рота, охранявшая командный пункт нашей танковой группы»[89].

В начале августа Ельню штурмовали для того, чтобы не позволить Гудериану закрыть коридор, пробитый к окруженным в районе Смоленска 16-й и 20-й армиям. Пока рота охраны штаба Гудериана сражалась под Ельней, войска армий П.А. Курочкина и М.Ф. Лукина уходили на восток по соловьевской и ратчинской переправам. Так что претензии в невнимании к нуждам соседей в этот период совершенно безосновательны: Жуков сковывал те силы, которые могли помешать прорыву из окружения частей двух армий Западного фронта.

В конце августа и начале сентября ситуация была принципиально иной: тылы развернувшейся на юг 2-й танковой группы теперь защищала не пресловутая «рота охраны», а пехота армейских корпусов группы армий «Центр». 10-ю танковую дивизию, части «Дас Райха» и «Великой Германии» сменили на ельнинском плацдарме пехотные дивизии. Предложения В. Суворова свидетельствуют лишь о незнании обстановки: «Если бы Жуков частью своих дивизий ударил по тылам 2-й танковой группы, то величайшая победа Гудериана под Киевом могла обернуться величайшей катастрофой. 2-я танковая группа растянулась на огромных пространствах, имея незащищенные фланги и тылы. Танки — вперед! А позади танков — бесконечные колонны тыловых подразделений: госпитали, ремонтные батальоны, бесчисленные колонны транспортных машин с топливом, боеприпасами, полевые кухни и прочее, и прочее. Все это предельно уязвимо»[90]. В отличие от начальной фазы Смоленского сражения, отрыва танковых соединений от пехоты в период поворота Гудериана на Киев уже не было. Пехота благополучно заполнила тот фронт, на котором происходили бои армий внутренних округов и двух танковых групп 10 июля — 5 августа 1941 г. В некоторой степени тылы Гудериана были открыты в полосе Брянского фронта, где советское командование проводило Рославльско-Новозыбковскую операцию. Однако перед войсками Резервного фронта Г.К. Жукова был относительно прочный и плотный фронт немецкой пехоты.

Опираясь на достаточно шаткое утверждение об открытости для Жукова тылов 2-й танковой группы, В. Суворов продолжает: «Если бы в августе и в начале сентября Жуков попытался спасти своих соседей в Киевском окружении, то иначе сложилась бы и судьба войск в районе Ельни. Если бы Жуков не штурмовал Ельню, а несколько своих дивизий бросил против тылов Гудериана, тогда бои под Киевом затянулись до октября и ноября. В этом случае войска Жукова под Ельней имели бы время на подготовку обороны. Кроме того, и противник после кровопролитных сражений за Киев был бы уже не тот. Да и начинал бы он наступление на Москву не в конце сентября, а гораздо ближе к зиме. А то и вовсе его не начинал бы»[91].

Во-первых, советские войска могли готовить оборону под Ельней, могли не готовить — результат был бы одинаковый. В октябре удар немецкого танкового клина последовал намного южнее Ельни, и войскам 24-й армии пришлось бросать подготовленные в сентябре 1941 г. окопы и отступать на восток.

Во-вторых, для Владимира Богдановича это станет новостью, но ельнинская операция была частью контрнаступления советских войск с целью выйти на коммуникации 2-й танковой группы. Директива Ставки ВГК № 001253 от 25 августа 1941 г., подписанная Б.М. Шапошниковым и И.В. Сталиным, гласила:

«Войскам Резервного фронта, продолжая укреплять главными силами оборонительную полосу на рубеже Осташков, Селижарово, Оленино, р. Днепр (западнее Вязьмы), Спас-Деменск, Киров, 30 августа левофланговыми 24-й и 43-й армиями перейти в наступление с задачами: покончить с ельнинской группировкой противника, овладеть Ельней и, нанося в дальнейшем удары в направлениях Починка и Рославля, к 8 сентября 1941 г. выйти на фронт Долгие Нивы, Хиславичи, Петровичи, для чего:

а) 24-й армии в составе восьми сд, одной тд, одной мд — концентрическими ударами уничтожить ельнинскую группировку противника и к 1 сентября выйти на фронт ст. Б<ольшая>Нежода, Петрово, Стройна; в дальнейшем, развивая наступление, нанести удар в направлении на Починок и, овладев последним, к 8 сентября выйти на фронт Долгие Нивы, Хиславичи;

б) 43-й армии, оставив 222-ю и 53-ю стр. дивизии на занимаемом фронте обороны и главные силы армии на обороне спас-деменских и кировских позиций, двумя стрелковыми и двумя танковыми дивизиями 30 августа перейти в наступление в общем направлении на Рославль и, овладев Рославлем, к 8 сентября выйти на фронт (иск.) Хиславичи, (иск.) Петровичи;

в) 31, 49, 32, 33-й армиям, оставаясь на местах, продолжать работы по развитию занимаемой оборонительной полосы»[92].

Если наложить задачи этой директивы на карту, то можно увидеть, что Резервный фронт в случае успеха операции должен был перехватить одну из основных коммуникаций 2-й танковой группы — шоссе Смоленск — Рославль. Соответственно 24-й армии К.А. Ракутина ставилась задача ликвидировать Ельнинский выступ и продвигаться вдоль проходящего через Ельню шоссе на юго-запад, перерезая трассу Смоленск — Рославль севернее Рославля. Соседняя 43-я армия должна была во взаимодействии с 50-й армией Брянского фронта наступать на Рославль. Во исполнение директивы Ставки 26 августа командующий Резервным фронтом Г.К. Жуков подписал боевые приказы № 0023/оп и № 0024/оп для 24-й и 43-й армий соответственно. В 24-й армии формировались северная (102-я танковая, 100-я и 107-я стрелковые дивизии и части усиления), южная (106-я и 303-я стрелковые дивизии) и центральная (19, 309-я стрелковые дивизии) ударные группы войск. В 43-й армии главный удар наносили 211, 145-я стрелковые и 109-я танковая дивизии, вспомогательный — 104-я танковая дивизия. Начало наступления той и другой армий было назначено на 30 августа.

Вместе с тем необходимо отметить, что в преамбуле директивы были ошибочно определены ближайшие планы противника: «Противник, обороняясь на направлениях Белый, Вязьма, Спас-Деменск, сосредоточивает свои подвижные силы против войск Брянского фронта, по-видимому, с целью нанести в ближайшие дни удар на направлении Брянск, Жиздра»[93]. Т. е. Шапошников предполагал, что удар будет нанесен не строго на юг в тыл Юго-Западному фронту, а на юго-восток.

Замечу, что в конце августа 1941 г. Жуков был всего лишь командующим Резервным фронтом и распоряжался войсками фронта лишь в рамках директив Ставки ВГК. В любой момент Ставка могла изъять необходимое число дивизий и использовать их на другом направлении. Так впоследствии произошло с высвободившейся в результате ликвидации Ельнинского выступа 100-й стрелковой дивизией (вскоре ставшей 1-й гв. стрелковой дивизией), которая была переброшена на юго-западное направление и приняла участие в попытке деблокирования киевского «котла» под Лохвицей. Когда стало понятно, что операция проходит успешно, началась перетряска боевого состава Резервного фронта: 133-я и 178-я стрелковые дивизии 2 сентября вышли из состава 24-й армии и грузились в эшелоны. Это были две дивизии почти 100 %-ной комплектности, занимавшие фронт по 20 км каждая к северу от Ельнинского выступа[94]. Ставка сняла с ликвидации Ельнинского выступа самые вкусные сливки — две дивизии, на которых муха не сидела, и соединение, отличившееся в бою и получившее бесценный боевой опыт. Изъятые из состава Резервного фронта 133-я и 178-я стрелковые дивизии избежали окружения в октябре 1941 г. и в битве за Москву воевали на Калининском фронте.

Если читать Гудериана внимательно, с карандашиком, то можно найти сведения о том, как действия фронтов на московском направлении повлияли на наступление 2-й танковой группы на юг. Описывая подготовку к операции, «быстрый Гейнц» жалуется:

«Наиболее горькое разочарование вызвал у меня вывод 46-го танкового корпуса из состава моей танковой группы. Несмотря на обещание, данное мне Гитлером, командование группы армий решило оставить этот корпус в резерве 4-й армии, сосредоточив его в районе Рославля и Смоленска. Мне пришлось выступить в новый поход, имея лишь два корпуса — 24-й и 47-й, силы которых с самого начала были признаны мною недостаточными. Мой протест против этого решения был оставлен командованием группы армий без внимания»[95].

Исключенный из состава 2-й танковой группы XXXXVI моторизованный корпус был оставлен как раз на направлении наступления Резервного фронта и не засиделся без дела — его 10-я танковая дивизия была использована при отражении удара 43-й армии. Следы этого наступления мы находим в дневнике Гальдера, запись от 31 августа 1941 г:

«Вклинение, осуществленное противником на участке 23-й пехотной дивизии, оказалось более глубоким, чем это представлялось в первый момент. Прорвавшиеся части противника дошли до высоты, на которой располагался передовой командный пункт 7-го армейского корпуса. Предпринята контратака частями 10-й танковой дивизии»[96].

Однако Жукову не довелось завершить описанную в процитированной выше директиве Ставки ВГК операцию Резервного фронта — он был вызван под Ленинград.

Таким образом, обвинение В. Суворова, что наступление под Ельней негативно сказалось на судьбе Юго-Западного фронта («Жуков в августе и сентябре не помог гибнущим в окружении под Киевом»), не подтверждается фактами. Даже если отвлечься от того, что не Жуков определял характер использования войск Резервного фронта, отчетливо видно стремление советского командования воздействовать на весь фланг 2-й танковой группы. Собственно, Резервный фронт Г.К. Жукова вместе с Западным фронтом приковал к себе внимание XXXXVI моторизованного корпуса, что почти на треть уменьшило ударные возможности войск Гудериана. Командование группы армий «Центр» предпочло держать этот корпус в резерве для парирования советских наступлений.

В случае с Киевом вмешались, выражаясь юридическим языком, обстоятельства непреодолимой силы. Советское командование до определенного момента считало себя в силах парировать действия противника, но в последний момент как гром среди ясного неба на чашу весов сражения немцами была брошена целая танковая группа. На кременчугский плацдарм 12 сентября переправилась ранее отмечавшаяся разведкой в полосе Южного фронта 1-я танковая группа Эвальда фон Клейста. Именно быстрое продвижение танков Клейста обусловило замыкание окружения. Наступление Гудериана к тому моменту было почти на пределе возможного, продвижение на Ромны и Лохвицу было произведено из последних сил. Но парировать удар сразу двух танковых групп было уже непосильным трудом для ослабленных тяжелыми боями советских фронтов.

В конце главы про Ельню и Киев Владимир Богданович не удержался от того, чтобы помечтать: «Правда, сам Жуков окружения избежал. Ему повезло. До начала германского наступления на Москву Сталин направил Жукова в Ленинград. Иначе хлебал бы Жуков баланду в немецком лагере военнопленных, как сотни тысяч солдат и офицеров Резервного фронта, которых он своими бесконечными штурмами Ельни обрек на плен и смерть»[97]. Несомненно, что попавший в немецкий плен Жуков был голубой мечтой многих его противников. Но эти девичьи мечты В. Суворова не могли реализоваться чисто технически. Сменивший Г.К. Жукова на посту командующего Резервного фронта маршал С.М. Буденный в плен в октябре 1941 г. не попал, так же как командующий Западным фронтом И.С. Конев и командующий Брянским фронтом А.И. Еременко. Все эти фронты попали под удар «Тайфуна», но окружение управления фронта могло произойти только в такой катастрофе, как киевский «котел». Ни до, ни после этого управление фронта в окружение не попадало.

Картина операций на советско-германском фронте в августе и сентябре 1941 г. гораздо сложнее, чем тяжеловесный шестидесятнический диптих «бессмысленные контрудары» и «имбецил Еременко обещает невыполнимое Сталину и Шапошникову» или бездарная акварелька Владимира Богдановича «Жуков атаковал Ельню, забыв об угрозе Киеву». Советское командование пыталось решить проблему срыва планов противника наступательными действиями. Немецкое командование копии полученных от Гитлера директив № 33 и № 34 в Генштаб Красной армии не отправляло, и смена стратегии «Барбароссы» стала в какой-то мере неожиданностью для советского руководства. В результате мобилизационных мероприятий на московском направлении были накоплены достаточно крупные силы. Их было недостаточно для построения непробиваемого заслона с плотностью северного фаса Курской дуги июля 1943 г., но они уже могли проводить локальные наступательные операции. Когда начались операции вермахта на флангах советско-германского фронта, начальник Генерального штаба Красной армии маршал Б.М. Шапошников и командующий Западного фронта Маршал С.М. Тимошенко оказались в весьма щекотливом положении. Немедленного наступления на Москву не последовало, а накопление сил на московском направлении уже произошло.

Что делать? Растаскивать собранные на московском направлении силы по флангам? Во-первых, это долго, а во-вторых, для эффективного маневра резервами требуется знать, что именно будет делать противник. Были накоплены почти исключительно стрелковые соединения, откорректировать перемещения которых маршем после выгрузки из эшелонов было затруднительно. Будет простое перемалывание прибывающих резервов по частям с одновременным ослаблением войск на московском направлении. Тогда было решено сыграть в традиционную для войны игру «кто лучше наступает». По Директиве Ставки ВГК № 001254 (обратите внимание, что номер на единицу отличается от Директивы Ставки ВГК на проведение операции Резервного фронта) от 25 августа Западному фронту предписывалось перейти в наступление с целью «разбить противостоящего противника и во взаимодействии с войсками левого крыла Резервного фронта к 8 сентября 1941 г. выйти на фронт Велиж, Демидов, Смоленск»[98]. Если сторонник танковых дивизий Г.К. Жуков собрал у себя на фронте три таких соединения июльского штата, то на Западном фронте была одна «сотая» танковая дивизия и пачка мелких соединений поддержки пехоты из девяти танковых батальонов и двух танковых бригад.

Удары армий Западного фронта были достаточно сильными и вызвали серьезное беспокойство командования группы армий «Центр». 28 августа Гальдер записывает в дневнике: «10.30 — Телефонный звонок от фон Бока: Он взволнованно сообщил мне, что возможности сопротивления войск группы армий подходят к концу. Если русские будут продолжать наступательные действия, то удержать восточный участок фронта группы армий не будет возможности. Свежие дивизии, двигающиеся от Гомеля, не смогут прибыть на угрожаемый участок (5-й армейский корпус) ранее 3.9. Сомнительно, что при таком положении мы сможем долго продержаться. В случае если мы отведем свои войска на фронте 9-й армии, то мы будем вынуждены отвести и войска 4-й армии. Фронт можно будет удержать только в случае ввода моторизованных соединений»[99]. Несколько дней спустя, 3 сентября 1941 г., фон Бок записал в своем дневнике: «Мощные атаки против VIII корпуса вчера и сегодня вынудили нас предоставить 255-ю дивизию в распоряжение 9-й армии. Вечером 9-я армия, которая только сегодня утром заявила, что в состоянии выправить положение собственными силами, затребовала у нас еще и 162-ю дивизию. Я не могу ее послать, пока не получу другие части, которые смогут занять ее сектор под Смоленском. Процесс спрямления Ельнинского выступа вряд ли позволит нам высвободить хотя бы один полк ранее 6 сентября». Это были атаки на правом крыле Западного фронта. Об атаках левого крыла фронта фон Бок написал: «На южном крыле 4-й армии противник, поддержанный танками, прорвал чрезмерно растянутый фронт 34-й дивизии (Бехлендорф) и вклинился в ее оборону на значительную глубину. Я передал единственный свой резерв, 52-ю дивизию (Рендулич), в распоряжение армии при условии задействовать ее, если это действительно необходимо». Из этих высказываний понятно, что советскому командованию удалось создать кризисное положение, сохранить устойчивость фронта группы армий «Центр» немцам удалось не без усилий. Более того, фон Бок пишет, что вследствие сосредоточения усилий авиации на поддержке наступающих войск на центральном участке советская авиация господствовала в воздухе. Понятно, что в. случае более успешных действий армий Западного и Резервного фронтов ни о каком наступлении Гудериана на Киев не могло быть и речи. Его моторизованные корпуса были бы растащены на отражение ударов советских войск на Смоленск и Рославль. Также могло оказаться проблематичным использование частей 3-й танковой группы для замыкания блокады Ленинграда.

Однако добиться решительного результата ударами Западного, Резервного и Брянского фронтов не удалось. Маршал Шапошников 10 сентября 1941 г. Директивой Ставки ВГК № 001805 прекращает наступление Западного фронта:

«Длительное наступление войск фронта на хорошо окопавшегося противника ведет к большим потерям. Противник отошел на заранее подготовленные оборонительные позиции, и наши части вынуждены прогрызать ее. Ставка приказывает прекратить дальнейшие атаки противника, перейти к обороне, прочно закопаться в землю и за счет второстепенных направлений и прочной обороны вывести в резерв шесть-семь дивизий, чтобы создать мощную маневренную группировку для наступления в будущем»[100].

Фактически это было признание поражения наступательной стратегии Генерального штаба Красной армии в августе — сентябре 1941 г. После остановки часть сил ударных группировок растаскивается на парирование возникших на флангах советско-германского фронта кризисов. Ельнинская операция заслонила действия войск всего московского направления в этот период, и к ней были привязаны действия всех четырех первых гвардейских дивизий. Однако 3-я и 4-я гв. стрелковые дивизии воевали не под Ельней. Они даже никогда не входили в состав Резервного фронта, находясь в подчинении соседнего Западного фронта. Оба соединения (тогда еще 153-я и 161-я стрелковые дивизии) действовали в составе 20-й армии примерно в 30 км к северо-западу от Ельни, и сама Ельня в их боевых задачах никак не фигурировала. Армией в этот период (до того самого 10 сентября 1941 г.) командовал генерал-лейтенант М.Ф. Лукин. При общем неуспехе наступления 20-й армии эти две дивизии отличились, и именно их изъяли и отправили в 54-ю армию под Ленинград, в состав которой они были включены 20 сентября 1941 г. Перераспределены также были интеллектуальные ресурсы — 11 сентября, после отказа от продолжения наступлений Западного фронта, маршал С.К. Тимошенко был назначен командующим войсками юго-западного направления. Пост командующего Западным фронтом получил командовавший в августовских наступлениях 19-й армией И.С. Конев — тоже своего рода признание личных заслуг при общем неуспехе операций. Впрочем, сколь-нибудь значительного растаскивания ресурсов Западного и Резервного фронтов не произошло: нужно же было чем-то защищать московское направление.

Почему же не достигли успеха наступления августа и начала сентября 1941 г.? Проблемой операций 1941–1942 гг., мешавшей достижению желаемых результатов в оперативном фехтовании, были невысокая эффективность наступательных действий советских войск. Инструмент ведения операций у РККА был недостаточно острым и прочным для нанесения сокрушительных ударов по противнику. Части и соединения Красной армии медленно продвигались вперед и несли высокие потери вследствие медленного освоения тактики боя пехоты, соответствующего реалиям Второй мировой войны. Ельня, к сожалению, не стала исключением. Приведу конкретные цифры по соединениям 24-й армии, участвовавшим в ликвидации Ельнинского выступа, см. табл.1[101]. За период последнего наступления по ликвидации Ельнинского выступа 1–5 сентября 106-я мсд потеряла 700 человек убитыми, 3300 ранеными, пропавшими без вести 300 человек. Был убит командир 2-го мотострелкового полка подполковник Глушков[102]. На 12 сентября в полку числилось… 40 человек, ни одного станкового или даже ручного пулемета.

Таблица 1.

Изменение численности соединений, входивших в ударные группировки 24-й армии

Соединение	102 тд	107 сд	100 сд	106 мсд	303 сд	19 сд	309 сд
12.08.1941	5 727	15 156	12 132	9 917	Штат?	8 715	Штат?
12.09.1941	5 007	6 094	8 424	5 636	2 930	4 865	5 006

Хорошо видно, что численность соединений существенно просела за месяц боев. В некоторых случаях от дивизий (19-я и 303-я сд) остались бледные тени.

Красная армия, как и всякая армия, втягивающаяся в большую войну, проходила через отбор кадров. Человек, вполне удовлетворительно справляющийся со своими обязанностями в мирное время, мог оказаться несостоятельным руководителем в условиях начавшейся войны. Жуков был вынужден широко использовать свои полномочия в кадровых перестановках в подчиненных ему войсках под Ельней. Хорошо показавшие себя командиры выдвигались наверх, не удовлетворявшие командование фронта — смещались с понижением в должности. Первой жертвой стал начальник штаба Резервного фронта генерал П.Е. Глинский. Вместо него начальником штаба фронта стал прибывший из госпиталя генерал-майор А.К. Кондратьев, получивший крещение в Приграничном сражении в качестве начальника штаба 3-й армии. Командующим 24-й армией к тому моменту уже был жуковский выдвиженец К.И. Ракутин, сменивший генерал-лейтенанта С.А. Калинина еще 14 июля 1941 г.

Перестановки, произведенные Жуковым в соединениях 24-й армии, носили действительно радикальный характер. Так, например, командиром 19-й стрелковой дивизии (генеральская должность!) стал майор Утвенко, ранее командовавший полком той же дивизии. В конце августа майору Утвенко было присвоено внеочередное звание «полковник». Командовавший до этого 19-й стрелковой дивизией генерал-майор Я.Г. Котельников был отстранен «за бездеятельность и невыполнение боевых приказов», и в отношении него было начато следствие. Другие перестановки командиров полков и дивизий прошли не так драматично. Командир 103-й моторизованной дивизии подполковник В.П. Соловьев был переведен командовать мотострелковым полком в 102-ю танковую дивизию. Вместо Соловьева командиром дивизии был назначен генерал-майор И.И. Биричев, ранее начальник штаба 61-го стрелкового корпуса. Корпусную систему реорганизовали, и это мероприятие высвободило некоторое количество опытных командиров. Командир 106-й моторизованный дивизии полковник Алексеев также был снят с дивизии и далее командовал полком 309-й стрелковой дивизии. Вновь назначенный командиром 106-й дивизии полковник Брынзов был сменен 28 августа майором К.С. Монаховым. Последний до этого командовал стрелковым полком в 19-й стрелковой дивизии. Сохранили свои должности командиры 100-й и 309-й стрелковых дивизий. Правда, в 100-й стрелковой дивизии подвергся жесткой критике и был разжалован командир 85-го полка полковник Груздев. Жуков видел, награжден тот или иной человек поцелуем господа как военачальник или нет, невзирая на звания. Так, вместо майора Утвенко полк 19-й стрелковой дивизии возглавил… начальник автомобильного батальона той же дивизии М.П. Бояринцев.

Кроме того, Красной армии предстояло набить все те шишки, которые набили союзники на Западном фронте в Первую мировую войну. Концентрация техники и войск сама по себе не приносит решения проблемы прорыва. Хрестоматийным примером является сражение у французской деревушки Нев-Шапель (Neuve Chapelle) 10–13 марта 1915 г. В этом наступлении командующий английской 1-й армией генерал Хейг двинул 48 батальонов четырех дивизий британских IV и Индийского корпусов для прорыва расположения 3 германских батальонов 13-й пехотной дивизии. На 3-км фронте было сосредоточено 40 тыс. человек и 343 орудия, сзади была сосредоточена масса английской конницы для использования прорыва. В ходе артподготовки было израсходовано больше снарядов, чем за всю англо-бурскую войну. Однако результаты наступления ограничились лишь овладением англичанами деревней Нев-Шапель ценой потери 11200 человек (7000 британцев и 4200 индусов).

Прорыв — это сложная и многоплановая игра командой с четким распределением ролей и жестким хронометражем. Невозможно достичь результатов только техникой или только людьми. Еще в начальной фазе сражения за Ельню в директиве от 5 августа 1941 г.

Г.К. Жуков писал:

«Не всегда создается должная плотность артиллерийского и минометного огня по объекту, подлежащему захвату пехотой. В то же время объект, обработанный артиллерийским и минометным огнем, атакуется пехотой с большим опозданием, уцелевшие огневые точки противника успевают оживать, наносят поражение и даже останавливают атакующих. Пехота очень плохо использует свои огневые средства во время подготовки атаки и самой атаки»[103].

На то же явление обращал внимание подчиненных командир 153-й стрелковой дивизии (будущей 3-й гв. сд) полковник Гаген в своем приказе августа 1941 г.:

«Отмечаю, что пехотное оружие полностью не используется (ротные пулеметы, полковые минометы); при появлении огневых точек противника <командиры> требуют подавления их артиллерией. Такая вредная практика, помимо нерационального расхода снарядов, не только мешает, но и подрывает веру в огневую мощь пехотного вооружения, способного самостоятельно уничтожать как огневые средства, так и живую силу противника»[104].

Артиллерия не всесильна. Она способна подавить многие, но не все огневые точки противника. Требование полного уничтожения всех огневых средств противника до ручных пулеметов включительно абсурдно. Неизбежно что-то останется на долю пехоты, и если пехота не умеет сокрушать определенное количество переживших артиллерийскую подготовку пулеметных гнезд и ДЗОТов, то результат наступления будет таким же, как у англичан под Нев-Шапелем.

Все эти вещи были озвучены в приказе на присвоение гвардейских званий четырем стрелковым дивизиям:

«Почему этим нашим стрелковым дивизиям удавалось бить врага и гнать перед собой хваленые немецкие войска?

Потому, во-первых, что при наступлении они шли вперед не вслепую, не очертя голову, а лишь после тщательной разведки, после серьезной подготовки, после того, как они прощупали слабые места противника и обеспечили охранение своих флангов. <…>

Потому, в-третьих, что, захватив у противника территорию, они немедленно закрепляли за собой захваченное, окапывались на новом месте, организуя крепкое охранение на ночь и высылая вперед серьезную разведку для нового прощупывания отступающего противника»[105].

Причину неудач Красной армии перед лицом смены стратегии «Барбароссы» можно сформулировать так: «Кто не умеет хорошо наступать, тот проигрывает в оборонительной операции». Другими словами, тот, кто не может создать кризис на важном для противника участке фронта наступательными действиями, тот может получить оглушительный удар в месте, заранее неизвестном и плохо защищенном. Кроме того, ведение оборонительной операции требует наступательных навыков или, скажем осторожнее, навыков атаки. Лучшее средство срыва наступления противника на оперативном уровне — это контрнаступление, а на тактическом — эффективная и проведенная в нужный момент контратака. Г.К. Жуков под Ельней оттачивал навыки войск в наступлении — работу артиллерии, умение закреплять захваченные рубежи. Также в очередной раз был поставлен вопрос о штурмовых действиях пехоты, добивающей своим оружием оставшиеся после удара артиллерии огневые точки противника. На общем фоне неудач локальный успех под Ельней как бы указывал направление движения, что нужно делать для достижения успеха. На этом пути превращения соединений Красной армии в остро отточенный инструмент войны еще предстояло набить немало синяков и шишек, но первый шаг был сделан. Несколько дивизий РККА смогли пробить оборону противника в нормальных плотностях и продвинуться вперед.

После признания советским командованием своей неудачи с наступлениями против группы армий «Центр» в августе и сентябре 1941 г. последовало неизбежное наказание. Достигнув элемента внезапности сосредоточением на московском направлении снятой из-под Ленинграда 4-й танковой группы, немцы прорвали фронт там, где их не ждали, и развили прорыв наступлением механизированными соединениями в направлении Вязьмы. Южнее ударил в обход Брянска Гудериан. Основные силы Западного, Резервного и Брянского фронтов попали в окружение. Фронт снова рухнул, и Жуков вновь, как в июне 1941 г., был вызван для его восстановления.

Отступать некуда, позади Москва. Г.К. Жуков в штабе Западного фронта. Ноябрь 1941 г.

Техника выпадов во фланг ударным группировкам противника активно использовалась Г.К. Жуковым в ходе оборонительной фазы битвы под Москвой. За счет прибывшей с Дальнего востока 415-й стрелковой дивизии на левом фланге Западного фронта (в 49-й армии) была создана ударная группировка в составе 415, 60, 5-й гвардейской стрелковых дивизий. 14 ноября 1941 г. ударная группировка 49-й армии перешла в наступление в районе западнее Серпухова против правофланговых соединений 4-й полевой армии. В ходе пятидневных ожесточенных боев противнику было нанесено серьезное поражение. В результате этого 4-я армия не смогла принять участия в наступлении на Москву силами правого фланга и центра. Вот что пишет об этом эпизоде Ф. Гальдер:

«Командование 4-й армии докладывает, что оно вследствие больших успехов, достигнутых противником на ее правом фланге, оказалось вынужденным ввести в бой резервы, сосредоточенные в тылу для намеченного на завтра наступления, и поэтому не в состоянии перейти в наступление в районе между pp. Москвой и Окой (это является решающим при оценке положения на фронте этой армии)»[106].

Сходное по задачам наступление было проведено также на правом крыле Западного фронта. Это был удар по скирмановскому плацдарму (описанный в мемуарах К.К. Рокоссовского и М.Е. Катукова), а позднее атака на правом фланге 16-й армии. Последняя проводилась силами 17, 20, 24-й и 44-й кавалерийских, 126-й стрелковой дивизии и 58-й танковой дивизии. Несмотря на то что выйти в тыл волоколамской группировке противника не удалось, удар советских войск внес определенное замешательство в ряды противника. Фон Бок пишет в дневнике 16 ноября: «Когда я направил 4-й армии запрос относительно того, все ли готово к завтрашней атаке танковой группы Гепнера, я получил удививший меня ответ, что танковая группа ранее послезавтрашнего дня атаковать не будет! Оказывается, завтра перейдут в атаку только два полка V корпуса, чтобы поддержать атаку 9-й армии. Я спросил Клюге, как объяснить подобное расхождение с тем, что он заявлял не далее как вчера. Он ответил: «Расхождение возникло из-за того, что сегодня VII и XX корпуса подверглись атаке противника». Таким образом, в результате жуковских выпадов из состава сил последнего немецкого наступления на Москву было исключено правое крыло 4-й армии, а на волоколамском направлении наступление танковой группы Гепнера было задержано на два дня. В условиях постепенного накопления стратегических резервов и стоящих всего в нескольких десятках километров от столицы немецких дивизиях даже два дня были существенным успехом. Главной задачей Жукова под Москвой было избежать катастрофы до прибытия формируемых Ставкой резервов, и эта задача была успешно решена.

Законы жанра критики той или иной исторической личности требуют параллельного выдвижения антипода критикуемого персонажа. Это позволяет ярче высвечивать недостатки того, кого автор описывает со знаком минус. В. Суворов не отступил от этого канона. Но выбор личности, которую он противопоставил Г.К. Жукову, был крайне странным. В результате критика действий Жукова под Москвой в исполнении Владимира Богдановича получилась наиболее безграмотная и слабая из всех мне известных. Это произошло, когда он решил использовать события советского контрнаступления под Москвой для возвеличивания А.А. Власова: «Над Власовым, Рокоссовским и Говоровым стоял Жуков. Можно предположить, что спасение Москвы и все чудеса на реке Ламе были организованы по приказу Жукова. Но тогда возникает вопрос, почему Жуков довел до блистательного совершенства искусство одного только Власова? Почему забыл про Рокоссовского, Говорова и других командующих армиями Западного фронта? И приходится признать, что блистательные операции 20-й армии на реке Ламе были организованы Власовым без участия Жукова, а возможно — и вопреки Жукову»[120].

В период перестройки или даже в начале 90-х конспирологическая теория об авторстве наступления на реке Ламе еще могла как-то сойти за правду. Но в 2005 г. эти тезисы В. Суворова звучат просто дико, поскольку еще в 1997 г. издательство «Терра» выпустило сборник документов по битве за Москву. Среди прочих в нем приводится документ за подписью членов Военного совета Западного фронта: Жукова, Хохлова и Соколовского. В этом документе прямым текстом описываются мероприятия, с помощью которых предполагается прорвать немецкую оборону:

В этом приказе даны ответы на все риторические вопросы, заданные Владимиром Богдановичем. Во-первых, присутствует объяснение, почему прорыв был поручен 20-й армии: попытки прорыва в полосе 16-й армии оказались неудачными, немцам удалось ее остановить и уплотнить боевые порядки в полосе армии К.К. Рокоссовского. Повторение наступления 16-й армии, пусть даже в измененном составе, могло привести к позиционному тупику. Возможно, свою роль сыграл тот факт, что, по данным разведки, в полосе предполагаемого прорыва оборонялась немецкая 6-я танковая дивизия, не имевшая танков. Вследствие этих причин направление главного удара было перенесено в полосу соседней армии, т. е. 20-й армии А.А. Власова. Во-вторых, в приказе содержится информация, практически однозначно исключающая командующего 20-й армии из числа авторов плана прорыва обороны немцев на реке Ламе. Дело в том, что в качестве мер, обеспечивающих прорыв обороны противника, предлагаются мероприятия, осуществимые только командованием фронта: перемещения артиллерии и танковых бригад из 16-й и 1-й ударной армий в полосу 20-й армии. Таким образом, число орудий в 20-й армии возросло с 229 до 395, минометов — с 295 до 450, танков — с 50 до 100. Полномочий для таких рокировок у командующего армией нет. Во-вторых, последним пунктом идет указание командарму 20 подготовить план операции. Это означает, что на момент подписания документа в распоряжении Г.К. Жукова плана действий собственно 20-й армии еще не было. Он дал указания на концентрацию сил и приказал А.А. Власову подготовить план наступления сообразно этим силам. Если бы автором идеи «артиллерийского наступления» был командующий 20-й армии, то пункт о подготовке плана в приказе Г.К. Жукова либо просто отсутствовал, либо присутствовал бы в форме «уточнить и дополнить».

А.А. Власов просто не мог что-либо делать вопреки приказам командующего фронтом, так как не имел технической возможности приказывать артиллерийским полкам, 2-му гв. кавкорпусу или 22-й танковой бригаде куда-либо перемещаться, эти соединения находились в подчинении командующих 16-й и 1-й ударной армий К.К. Рокоссовского и В.И. Кузнецова. Максимум, что мог сделать командующий 20-й армии, — провести концентрацию сил внутри своей собственной армии.

Может быть, спросит читатель, армия А.А. Власова действовала лучше всех, и поэтому именно в ее полосе было решено обкатывать «артиллерийское наступление»? Эта версия оперативными документами Западного фронта также не подтверждается. Более того, командующий фронтом указывает командующему 20-й армии на его ошибки. Буквально за две недели до начала знаменитого наступления на реке Ламе Г.К. Жуков делает А.А. Власову выволочку:

Ошибки и А.А. Власова, и К.К. Рокоссовского были практически одинаковыми: они не стремились суживать полосу наступления, исходя при планировании операций из довоенных нормативов на ширину фронта прорыва. Однако новые условия потребовали внесения корректив в довоенные теоретические разработки. На реке Ламе даже после концентрации артиллерии и танков ширина прорыва составляла всего 8 км из 20-километровой полосы армии. Опыт войны подтвердил практику сужения фронта прорыва по сравнению с цифрами, которыми оперировал Г.К. Жуков в своем выступлении на совещании командного состава Красной армии в декабре 1940 г. Только он изменившиеся условия увидел и откорректировал нормативы ширины фронта прорыва.

Также следует отметить, что прием рокировки сил был впоследствии применен Г.К. Жуковым по отношению к самой 20-й армии. Точно так же, как в случае 16-й армии, когда фронт перед 20-й армией уплотнился и атаки перестали давать весомые результаты, он рокировал часть сил 20-й армии в полосу соседней 5-й армии Л.А. Говорова. Произошло это в начале марта 1942 г., на завершающем этапе Ржевско-Вяземской операции. По итогам операции карьера Говорова также пошла в гору: 25 апреля он становится командующим Ленинградской группой войск Ленинградского фронта, а с 3 июня 1942 г. — командующим Ленинградским фронтом.

Справедливости ради нужно сказать, что к числу париев среди командующих армиями Западного и Калининского фронтов А.А. Власов все же не относился. Диалоги между Жуковым и Власовым в ходе обсуждения планов наступлений читать довольно интересно. Например, Жуков интересуется: «Почему Вы атакуете группу населенных пунктов, а не пустое пространство между ними и соседним узлом сопротивления?» Власов отвечает: «Там глубокий снег, и перегруппировка сил на это направление потребует много времени». Жуков соглашается, и конструктивная дискуссия о выборе направления удара продолжается. Между командармом и командующим фронтом идет именно диалог, беседа редко принимает характер лекций по тактике со стороны Жукова. Неудивительно, что по итогам наступления под Москвой А.А. Власову Г.К. Жуковым была дана следующая характеристика: «Генерал-лейтенант Власов командует войсками 20-й армии с 20 ноября 1941 года. Руководил операциями 20-й армии: контрударом на город Солнечногорск, наступлением войск армии на волоколамском направлении и прорывом оборонительного рубежа на реке Лама. Все задачи, поставленные войскам армии, тов. Власовым выполняются добросовестно. Лично генерал-лейтенант Власов в оперативном отношении подготовлен хорошо, организационные навыки имеет. С управлением войсками армии — справляется вполне. Должности командующего войсками армии вполне соответствует». По итогам боев на р. Ламе А.А. Власов был награжден орденом Красного Знамени, и ему было присвоено звание «генерал-лейтенант». Психологический надлом в этой личности произошел полгода спустя, его сломали бои в лесах и болотах на Волховском фронте.

Вообще, одной из проблем Красной армии зимой 1941/42 г. было то, что Г.К. Жукова нельзя было клонировать и поставить дубли во главе каждой дивизии и армии. Он мог придумывать сколь угодно дерзкие и грамотные ходы, но они наталкивались на непонимание механизма ведения наступления в тактических звеньях. Довольно часто Жуков даже срывался и устраивал полные целой гаммы самых разных эмоций выволочки своим подчиненным. Так, например, в 5.00 утра 27 января 1942 г. он пишет командующему 49-й армии:

Разумеется, в гладко прилизанных, я бы даже сказал, «политкорректных» главах «Воспоминаний и размышлений» о битве за Москву эти наполненные горечью и досадой строки включены не были. Несмотря на свою неукротимую энергию и суровый характер, командующий Западным фронтом не мог стоять с наганом в руке над каждым командиром дивизии и командующим армией. Когда была возможность парировать ошибки командармов решением «верхнего» уровня на реке Ламе, это было сделано. Добиться же того, чтобы каждый командир растянутого на 650 км фронта действовал грамотно, было очень сложно даже для человека незаурядных менеджерских способностей, каким был Жуков. Одних теоретических знаний для формирования прослойки эффективных тактических командиров было мало. Нужен был опыт пресловутых «лобовых атак», чтобы командиры видели свойства местности на карте и рекогносцировке и принимали соответствующие решения.

Командующий 49-й армией И.Г. Захаркин впоследствии в ходе войны звезд с неба не хватал, командовал армией до лета 1943 г., далее был заместителем командующего ряда фронтов. Поливать его помоями постфактум Г.К. Жуков не счел нужным, тем более до победы Захаркин не дожил — он погиб в автокатастрофе в 1944 г. Думаю, что если бы он захотел написать «Воспоминания и размышления» в стилистике А.К. Кононенко, то мы бы долго удивлялись тому, какими непроходимыми тупицами ему приходилось командовать. Однако Георгию Константиновичу хватило ума обойтись даже без намеков и эзопова языка, хотя и поступившись в некоторой степени отсутствием интриги в «Воспоминаниях и размышлениях». Нужно сказать, что мемуаристы-»начальники» чаще всего удерживаются от пассажей про имбецилов-»подчиненных», в то время как мемуаристы-»подчиненные» не стесняются в выражениях относительно своего бывшего руководства.

Все эти попытки осудить и обличить по сути своей бессмысленны. Приведу простой пример. Я давно интересуюсь Первой мировой войной, во многом определившей лицо войны и мира в XX столетии на десятилетия вперед. После газовых атак, танков, аэропланов, позиционных «мясорубок» и крушения нескольких европейских монархий мир изменился. Пристальное изучение сражений Первой мировой войны показывает, что позиционный кризис возник сразу в нескольких плоскостях: техническом, тактическом, организационном. Позиционные сражения в Первую мировую возникали не вследствие скудоумия руководителей армий стран-участниц, а вследствие стечения целого ряда обстоятельств. Зимой 1914/15 г. англичане не смогли сокрушить турецкую оборону в проливе Дарданеллы силами военно-морского флота. Дуэль с береговыми батареями была безрезультатной, а попытка прорыва привела к гибели трех кораблей. Остальные участники прорыва получили повреждения разной степени тяжести. В частности, получил тяжелые повреждения линейный крейсер «Инфлексибл», до этого безнаказанно расстрелявший немецкие крейсера эскадры адмирала Шпее у Фолклендских островов. Казалось бы, нужно отбросить идею лобового штурма сердца Турции. Однако находившиеся далеко от опутанных проволокой полей сражений во Франции и Галиции проливы оказались весьма важными для войны. Через Босфор и Дарданеллы лежал маршрут доставки в Россию боеприпасов и вооружения. Еще до войны через эти проливы пролегал один из основных маршрутов сообщения России с Европой, в частности именно этим путем шел экспорт зерна из России. Тогдашний «ленд-лиз» в силу умеренных возможностей военно-промышленного комплекса Российской империи имел куда большее значение, чем поставки техники СССР в 1941–1945 гг., и повышение поставками вооружений устойчивости и боеспособности русского фронта стало одной из важных задач Антанты. Поэтому отказываться от операции в Дарданеллах никто не собирался. Было решено высаживать на прилегавшем к проливу Галлиполийском полуострове десант, задачей которого должно было стать сокрушение береговой обороны турок с суши.

Союзники высадились 25 апреля 1915 г. в трех точках: англичане на оконечности Галлиполийского полуострова, австралийско-новозеландский корпус (ANZAC) 20 километрами севернее, и французы на азиатской части пролива, чтобы предотвратить обстрел турками английской высадки. Однако первоначальный успех развить не удалось. Союзники столкнулись с неблагоприятными условиями местности, турки подтянули резервы, и вскоре фронт на полуострове превратился в хитросплетение траншей. К англичанам также прибыли резервы. Плотности войск были просто фантастическими: были дни (4 июня), когда на фронте в 5 км наступали 25 тыс. человек. Однако сделанные в Германии пулеметы турок раз за разом выкашивали цепи пехоты союзников. Сбросить английские войска в море контратаками туркам также не удавалось, они тоже несли тяжелые потери. Поля Галлиполи были усеяны трупами, которые под палящим солнцем быстро высыхали, превращаясь в жуткие мумии. Французский плацдарм под воздействием турецких контратак вообще пришлось эвакуировать. К августу 1915 г. командующим войсками союзников на полуострове генералом Гамильтоном был разработан новый план. Было решено осуществить еще одну высадку немного севернее позиций ANZAC-a. Но все повторилось: преодолеть в первый день высадки слабую оборону турок ANZAC не смогли, турки подтянули резервы, и вновь фронт стабилизировался. Однако русский фронт под ударом «тарана Маккензена» трещал по всем швам, и обеспечение его снабжения было более чем актуально. В связи с этим вновь был предпринят ряд атак. В одной из этих атак была практически уничтожена спешенная 1-я австралийская легкая кавалерийская бригада. Именно этот момент показан в известном фильме «Галлиполи» с М. Гибсоном в главной роли.

К январю 1916 г. все плацдармы союзников на Гаплиполийском полуострове были эвакуированы. Галлиполи стало одной из самых кровавых битв в истории английской армии. В течение 259 дней, с апреля 1915 г. до января 1916 г., шли бои, через которые прошли почти 500 тыс. человек. Из этого полумиллиона человек 300 тысяч были убиты или ранены. И дело здесь не в феноменальной тупости или злом умысле. Войска Гамильтона в Галлиполи хорошо снабжались и поддерживались с моря флотом. Но многие недели шли безрезультатные бои просто потому, что не были разработаны и внедрены новые технологии ведения боевых действий. Австралийцы и новозеландцы ANZAC-a были храбры, но им не хватало тактической выучки. Августовский план Гамильтона провалился не потому, что был ошибочен, а потому, что рядовые и младшие командиры не смогли воспользоваться преимуществом внезапности и обвалить еще слабую оборону турок на новом направлении.

В истории боев за Галлиполи как в зеркале отражаются многие позиционные сражения: неудача в развитии прорыва в первые дни приводила к подтягиванию противником резервов и его «запечатыванию». Дальнейшее вливание резервов и уплотнение фронта уже не приводило к качественным изменениям ситуации и лишь переводило сражение в формат изнурительной для обеих сторон «мясорубки». Это общие закономерности, действие которых не зависело от страны, армия которой попадала в такую ситуацию. В Англии рубежа XIX–XX веков не было ни революции, ни репрессий, подобных 1937 г., но все равно сражения за Галлиполи и Юхнов по механизмам своего развития похожи как близнецы. Точно так же не удалось добиться результата в первые дни, когда кавалеристы П.А. Белова не смогли сломить сопротивление переброшенных по воздуху эсэсовцев и мотопехоты 19-й танковой дивизии. Точно так же вокруг Юхнова начали собираться дивизии пехоты обеих сторон, уплотняя боевые порядки. В этих условиях даже почти 100 танков, собранных в армию И.В. Болдина, не позволяли переломить ситуацию в пользу советских войск. Точно так же, как Гамильтон, придумавший высадку ANZAC-a на новом участке, Жуков придумал высадку 4-го воздушно-десантного корпуса в тылу Юхновской группировки. Воздействовать на тылы немецких войск в районе Юхнова ни кавкорпус Белова, ни армия Ефремова, ни действовавшие совместно с ними десантники, высаженные в конце января в районе Знаменки, не могли. Соответственно было намечено западнее Юхнова высадить 4-й воздушно-десантный корпус, которому ставилась задача: прорвать фронт противника в районе Песочня и выйти на Варшавское шоссе (в 25–30 км юго-западнее Юхнова) для дальнейшего совместного наступления с 50-й армией в тыл Юхновской группировки противника. В рамках реализации этого решения в ночь с 19 на 20 февраля 1942 г. в районе Бол. Еленка был выброшен воздушный десант в составе 9-й (1350 чел.) и 214-й (2239 чел.) воздушно-десантных бригад. Однако в ходе выброски десант был рассеян на большой площади, и, пока десантники собирались, немцами были усилены гарнизоны в районе высадки. Соответственно, поставленные задачи выполнены не были, соединиться с 50-й армией десантникам не удалось, а к своим остатки 4-го воздушно-десантного корпуса вышли только через три месяца.

В советское время дело обличения дураков-начальников силами крепких задним умом подчиненных старались сдерживать средствами цензуры. Вообще, в мемуарах взаимоотношения между командующими часто походят на поведение близкой к разводу супружеской пары на людях: подчеркнутая, хотя несколько натужная, любвеобильность. В действительности беседы лично и по телефону были довольно резкими. Поэтому чаще всего острые моменты в «Воспоминания и размышления» включены не были, Например, фамилия Болдин встречается в главе о битве за Москву всего два раза, оба раза в отношении оборонительной фазы сражения. Причина этого в отнюдь не безоблачных взаимоотношениях между командующим Западным фронтом (а затем западным направлением) и командующим 50-й армией в период сражения за Юхнов в январе — марте 1942 г. Поэтому в «Воспоминаниях и размышлениях» мы не найдем фразы «Болдин оскандалился» (это цитата из одного из оперативных документов Западного фронта), а в «Страницах жизни» — жалоб на третирование командующего армией командованием фронта. Сейчас у нас есть возможность заглянуть в записи переговоров и узнать, как Г.К. Жуков беседовал с командующим 50-й армией И.В. Болдиным:

Заметим, что здесь Жуков предвосхитил многих мемуаристов, которые спустя десятилетия будут списывать свои неудачи на «господство в воздухе» немецкой авиации. Например, потери бронетехники от ударов с воздуха были очень редким явлением даже в тот период, когда у немцев появились специализированные противотанковые самолеты. Конечно, существовали моменты, когда жалобы на удары с воздуха были оправданными. В наибольшей степени это относится к деятельности VIII авиакорпуса Вольфрама фон Рихтгоффена в наступательных операциях вермахта на Восточном фронте. Но сплошь и рядом жалобы на феноменальные по своей интенсивности бомбардировки не подтверждаются данными противника.

Думаю, большую злость и досаду вызывало у Г.К. Жукова то, что многие из его подчиненных не видели очевидных вещей, понятных ему самому еще до приобретения практики лобовых штурмов. Это та вещь, о которой я писал в предисловии: талантливый военачальник видит на расстеленной на столе карте или на рассматриваемой в бинокль местности те вещи, которые в упор не видят люди, не отмеченные в той же степени полководческим талантом. Он постоянно указывает командармам правильные решения. Так, Болдину он указывал: «можно было танки подвести по юго-западным скатам». Захаркину он с раздражением объяснял: «Вы поймите, наконец, на кой нам черт при ходе противника из района Мятлево драться за Бойково, драться за Барсуки, когда противник все равно их бросит, если его обойти глубже». На языке критиков Георгия Константиновича, видимо, именно это называется «лишение подчиненных инициативы».

Жуков уже в период битвы за Москву знал, что решение проблемы прорыва фронта лежит в плоскости концентрации артиллерии и штурмовых группах. Так, в одном из приказов И.В. Болдину Жуков писал:

Что такое штурмовые группы, было объяснено Георгием Константиновичем отдельным приказом. В нем, в частности, говорилось следующее:

Репетиции в тылу станут одним из краеугольных камней тактики штурмовых групп. Для этого будут даже строиться полномасштабные макеты оборонительных сооружений противника. Определился также состав штурмовой группы:

Качественный состав советских штурмовых групп оставался именно таким до конца войны. Знаком 1945 г. стали, пожалуй, «фаустпатроны», которые использовались для уничтожения инженерных сооружений противника. Бросок на амбразуру ДЗОТа в атаке был исключением из правил. Чаще амбразура расстреливалась из орудия, которое сопровождало штурмовую группу колесами или же выжигалась огнеметом. Саперы не только помогали преодолевать минные поля и заграждения, но также подрывали ДОТы и ДЗОТы. Аналогичным был качественный состав немецких штурмовых групп, с помощью которых частям и соединениям вермахта удавалось пронизывать «линию Молотова», «линию Сталина», «Лужский рубеж», укрепления Севастополя и другие, иногда возводившиеся месяцами линии обороны. Отбор в штурмовые группы Г.К. Жуков в своем приказе предлагал проводить из наиболее подготовленных и обстрелянных бойцов и командиров командармами лично. О необходимости применения штурмовых групп Жуков напоминал командармам Западного фронта постоянно. Так, 22 марта 1942 г. в приказе командующим 43, 49, 50 и 5-й армий он в заключение писал (помните Штирлица — «в разговоре запоминается первая и последняя фраза»): «точного выполнения моего приказа о захвате опорных пунктов противника специальными штурмовыми отрядами, во избежание излишних потерь»[128]. Обращаю внимание на мотивировку необходимости применения штурмовых групп — «во избежание излишних потерь».

Появившиеся в ходе Первой мировой войны в Германии штурмовые группы (называемые иногда «отрядами») с трудом прививались в нашей армии, не прошедшей всерьез школу мясорубок Первой мировой войны. Те крупицы штурмовых действий, которые были накоплены к 1917 г., были растеряны в лихолетье Гражданской. Попытки привить эту тактику увещеваниями, к сожалению, не увенчались успехом. Потребовалась школа позиционных сражений 1942 г., чтобы штурмовые группы стали массовым явлением и их даже начали считать в качестве отдельного инструмента войны, подобно тому как считали танки и артиллерийские орудия.

Но зимой 1941/42 г. Г.К. Жукову приходилось только увещевать, требовать и даже в приказах отмечать порождавшиеся несовершенной тактикой Красной армии высокие потери. Так, 15 марта 1942 г. он издает даже специальный приказ об отношении к личному составу, начинающийся словами:

Стучавшаяся лбом в Юхнов 50-я армия И.В. Болдина в приказе отмечается особо: «Особенно плохое отношение к сбережению людей существует в 50, 10-й армиях…» За констатацией фактов следует недвусмысленное требование: «Выжечь каленым железом безответственное отношение к сбережению людей, от кого бы оно ни исходило». Далее почти страницу Жуков, угрожая всеми возможными карами, «не взирая ни на какие заслуги в прошлом», требует улучшения организации боя и учета потерь личного состава. Ранее, 7 марта 1942 г., он в сердцах бросает Захаркину: «Напрасно Вы думаете, что успехи достигаются человеческим мясом, успехи достигаются искусством ведения боя, воюют умением, а не жизнями людей»[130]. Инструкция по штурмовым группам предваряется словами: «Последние бои за опорные пункты пр-ка, особенно расположенные в населенных пунктах, показывают, что захват их недопустимо затягивается и сопровождается большими потерями». Поэтому тех, кто обвиняет Г.К. Жукова в целом в презрении к солдатским жизням, просто лентяи, не желающие ознакомиться с типовым набором документов Западного фронта. К таковым относится, например, В.В. Бешанов, который пишет: «По скорости расходования собственных солдат Георгий Константинович не имел себе равных, за что и чтят его на Руси великим полководцем»[131]. Требование беречь людей в указаниях командующего Западным фронтом своим подчиненным встречается постоянно, и действительное отношение Жукова к людям читается в этих приказах вполне однозначно.

Отношение к Ржевско-Вяземской операции даже в советское время было довольно осторожным. Лучше всего оно отражено у К. Симонова, относившегося к людям, определявшим общественное мнение. Именно тезисы массовой публицистической, а часто даже художественной литературы определяли отношение к той или иной теме. В «Дневнике писателя» К. Симонов пишет: «В эти дни <запись относится к 1944 г. — А.И. > я вспоминал месяц за месяцем наше зимнее наступление под Москвой в 1941/42 году. Грандиозное по замыслу и по общим результатам, оно недаром вошло в народное сознание именно как разгром немцев под Москвой и как прообраз всех одержанных нами с тех пор побед. Но при этом оно было первым нашим крупным наступлением, школой опыта. И, проходя эту суровую школу, мы учились и на своих ошибках. И когда вспоминаешь по частностям действия наших командиров в тот период и сравниваешь их с тем, что происходит сейчас, то даже у непрофессионала военного задним числом создается ощущение некоторой горечи». Официоз из официозов, книга академика Самсонова также далека в своих оценках от победных фанфар: «На западном стратегическом направлении войска Калининского и Западного фронтов при содействии левого крыла Северо-Западного фронта должны были окружить и уничтожить главные силы группы армий «Центр» в районе Ржева, Гжатска, Вязьмы. Противник был отброшен еще дальше от Москвы в полосах Западного и Калининского фронтов. Однако из-за отсутствия достаточных резервов наступающим войскам не удалось полностью решить поставленные перед ними задачи. Незавершенность зимних операций обусловливалась также недостатком боевой техники, вооружения и боеприпасов»[132]. В наши дни ответственность за незавершенность наступления персонифицируется: «Не получилась операция по окружению и уничтожению Ржевско-Вяземской группировки противника главным образом из-за того, что наступательные операции на исходе Московской битвы продолжали крайне утомленные и слабо материально обеспеченные войска и ряда упущений, допущенных командованием фронтов, в том числе Жуковым»[133].

В. Суворов этих неоднозначностей в оценках и прямых указаний на допущенные ошибки словно не замечает и пишет: «Кремлевские идеологи, рассказывая о Жукове, лихо обходят острые углы. Войска Западного и Калининского фронтов в ходе победного контрнаступления были почти полностью истреблены. Жуков загнал в окружение три армии и два отдельных корпуса, где все они погибли»[134]. Никакой «лихости» в вышеприведенных оценках не наблюдается. Что касается «полностью истреблены», то это просто неправда. Начнем с того, что к моменту ввода в разрыв фронта впоследствии 33-я армия М.Г. Ефремова по численности больше походила на одну комплектную стрелковую дивизию. Потери армии в боях на подступах к Вязьме были частично восполнены за счет окруженцев и призыва местного населения. На 11 марта 1942 г. в составе 33-й армии насчитывалось 12 780 человек. Численность окруженной в Мончаловских лесах группировки 29-й армии составляла на 25 января 1942 г. около 20 тыс. человек. Из ее состава к 28 февраля 1942 г. вышли к своим примерно 6000 человек, включая 800 раненых.

Численность группы П.А. Белова, формально попавшей в окружение, также не впечатляет. К моменту начала операции по прорыву через Варшавское шоссе к Вязьме в ее составе было: пять кавалерийских дивизий (1-я и 2-я гвардейские кавалерийские, 41, 57-я и 75-я кавалерийские дивизии), две стрелковые дивизии (325-я и 239-я), 9-я танковая бригада и пять лыжных батальонов. Общая численность войск группы составляла около 28 тысяч человек. Наиболее боеспособными соединениями были 1-я и 2-я гвардейские кавалерийские дивизии Н.С. Осликовского и В.К. Баранова. Численность первой составляла на 20 января 5754 человека, а второй — 5751 человек. Три сформированные уже по штатам 1941 г. легкие рейдовые кавалерийские дивизии были намного слабее. Самая сильная из них, 75-я кавалерийская дивизия, насчитывала 1706 человек, а 41-я и 57-я — 1291 и 1706 человек соответственно. Приданные корпусу 325-я и 239-я стрелковые дивизии составляли примерно треть общей численности группы, насчитывая 7092 и 3312 человек соответственно. В прорыв они и 9-я танковая бригада не пошли, оставшись на линии Варшавского шоссе. Таким образом, в состав «загнанных в окружение» эти две стрелковые дивизии записаны быть не могут. Лыжные батальоны в сумме насчитывали около 2 тыс. человек. Причем в отношении корпуса П.А. Белова «все они погибли» не соответствует действительности: используя свою подвижность, кавалеристы в июне 1942 г. вышли на соединение с основными силами Западного фронта. Уже в августе 1942 г. 1-й гв. кавкорпус участвовал в отражении немецкого наступления против южного фаса сухиничского выступа.

Если сравнить численность прорвавшихся в глубину обороны немцев и отрезанных от основных сил соединений и объединений с общей численностью войск Западного и Калининского фронтов, то станет понятно, почему Г.К. Жуков называл операции февраля — марта 1942 г. «затухающими» и даже «имитацией». Только в составе дивизий, бригад, лыжных и танковых батальонов Калининского и Западного фронтов было на 1 января 1942 г. 688 233 человека. По самым завышенным оценкам, были отрезаны и частично уничтожены не более 6–7 % численности войск двух фронтов. Таким образом, эмоциональная оценка В. Суворовым итогов проводившихся под руководством Г.К. Жукова операций при «проверке алгеброй гармонии» существенно тускнеет. Значимость с точки зрения понесенных потерь попыток протолкнуть в разрывы фронта и высадить парашютными и посадочными десантами войска для перехвата шоссе Вязьма — Смоленск невысока.

Довольно большие абсолютные цифры потерь в Ржевско-Вяземской операции января — апреля 1942 г. объясняются прежде всего большой ее продолжительностью — 108 суток при соотношении сил с противником на уровне 1:1. Если провести статистический анализ потерь, то мы увидим следующую картину. Во-первых, среднесуточные потери в Ржевско-Вяземской операции отнюдь не являются рекордными относительно других сражений Великой Отечественной войны — 7543 человека. Легче всего наступление под Москвой кроют оборонительные операции. Например, в оборонительной Воронежско-Ворошиловградской операции лета 1942 г. среднесуточные потери составляли почти втрое большую величину — 21 050 человек. В Курской стратегической оборонительной операции среднесуточные потери составляли 9360 человек. Наступательные операции «Румянцев» и «Суворов» лета 1943 г. легко перекрывают по среднесуточным потерям наступление января — марта 1942 г. под Москвой: в первой среднесуточные потери составляют 12 170 человек, а во второй — 7920 человек. Ближе всего по продолжительности, ширине фронта и глубине продвижения советских войск к Ржевско-Вяземской операции лежит Нижнеднепровская наступательная операция, проводившаяся силами трех фронтов с 26 сентября по 20 декабря 1943 г. Ширина фронта наступления в ней составляла 750–800 км (в Ржевско-Вяземской 650 км), глубина продвижения колебалась в пределах 100–300 км (соответственно 80-250 км). Общая продолжительность Нижнеднепровской операции составила 86 суток со среднесуточными потерями 8772 человека. Общие потери в Нижнеднепровской операции составили 754 392 человека, что ненамного меньше потерь в Ржевско-Вяземской операции — 776 889 человек. В худшую сторону Ржевско-Вяземская операция отличается от Нижнеднепровской только большей долей безвозвратных потерь (25,7 % против 11,5 %), что может быть объяснено сложностями в оказании медицинской помощи в условиях суровой зимы и окружением части сил фронта. Строго говоря, даже Восточно-Прусская операция победного 1945 г. не отличается на порядки цифр от жуковского наступления: продолжительность 103 суток, среднесуточные потери 5677 человек, общие потери 584 778 человек. Учитывая, что противник зимой 1941/42 г. был еще достаточно силен, а Красная армия в связи с эвакуацией промышленности испытывала большие трудности с обеспечением боеприпасами, Ржевско-Вяземскую операцию следует оценить как достаточно результативную. При том, что советские войска еще не получили достаточного опыта ведения наступательных операций, восстановления и ремонта танков, не имели самостоятельных механизированных соединений и объединений (в Нижнеднепровской операции участвовали три танковые армии), уровень потерь оказался сравнимым с успешными операциями 1943 г. Это несомненная заслуга Г.К. Жукова. Вряд ли кто-то из советских военачальников сумел бы провести столь масштабную операцию с меньшим числом помарок.

Собранные на площадке ремонтного завода захваченные под Москвой немецкие танки.

Заметим также, что ирония В. Суворова относительно «победности» Ржевско-Вяземской операции совершенно неуместна. Если даже опираться на заведомо заниженные цифры Рудигера Оверманса, немецкие потери убитыми на Восточном фронте за январь — март 1942 г. перекрывают не только декабрь, но и оборонительную фазу битвы за Москву. В октябре 1941 г. эти потери составили 41 099 человек, в ноябре — 36 000 человек, в декабре — 40 198 человек. В январе 1942 г. потери выросли до 48 164 человек и сохранялись на этом уровне в феврале и марте: 44 099 и 44 132 человека соответственно. Собственно, группа армий «Центр» в декабре 1941 г. потеряла 103 600 человек, а в январе 1942 г. почти в полтора раза больше — 144 900. Помимо вполне ощутимых людских потерь, зима 1941/42 г. стала для немцев временем тяжелейших потерь техники. Вышедшие из строя танки, автомашины и тягачи, так же как и буксируемые ими орудия, бросались вследствие смещения линии фронта и попадали в той или иной степени исправности в руки наступающих войск Калининского и Западного фронтов. Заметим, что это касалось не только танков, вышедших из строя или подбитых, собственно, в декабре 1941 г. — феврале 1942 г. Под удар советского наступления попал также ремонтный фонд танковых соединений группы армий «Центр», находившийся в ближнем тылу и состоявший из танков, подбитых или вышедших из строя по техническим причинам в октябре — ноябре 1941 г. Показательный факт: только за счет трофеев московской битвы было построено 200 единиц самоходок СУ-76И (САУ с 76-мм танковой пушкой в неподвижной рубке на шасси Pz.III). Нельзя отрицать также эффект от действий Г.К. Жукова и подчиненных ему войск на германский генералитет. С командования танковыми объединениями были сняты опытные и результативные командующие, в частности прошедший через Прибалтику к Ленинграду, а затем стоявший в двух шагах от Москвы Гепнер.

Самоходная установка СУ-76И на шасси трофейного танка Pz.lll — «детище» советского контрнаступления под Москвой.

Разумеется, существует и аргументированная критика Г.К. Жукова. Не так давно опубликован доклад полковника Генштаба К. В. Васильченко, датированный маем 1942 г. Он написал следующее: «Если бы Западный фронт сначала всем своим левым крылом (33, 43, 49, 50-я армии и гр. Белова) обрушился на Юхновскую группировку, окружил бы ее и уничтожил, для чего по условиям обстановки предоставлялась полная возможность, а затем совместно с правым крылом при взаимодействии с Калининским фронтом мог бы ликвидировать Сычевско-Гжатско-Вяземскую группировку противника. Но вместо этого Западный фронт погнался преждевременно за большими целями, хотел одновременно разгромить Гжатско-Вяземскую, Юхновскую, Спас-Деменскую, Мятлевскую группировки противника, не имея для этого достаточных сил и средств. Действия Западного фронта уподобились действию растопыренными пальцами. Каждая армия имела свою ударную группировку, которая действовала на своем направлении без тесной увязки с соседями. Даже тогда, когда 43-я и 49-я армии были правильно нацелены для разрешения общей задачи по прорыву обороны противника с целью соединения с частями западной группировки 33-й армии, то и в этом случае не было налажено тесного взаимодействия между ними».

Обратите внимание, что доклад Васильченко был написан в мае 1942 г., еще до того, как стали «котлами» крупные ударные группировки Юго-Западного, Калининского и Волховского фронтов.

Вторит Васильченко упоминавшийся выше начальник разведки 1-го гв. кавалерийского корпуса А.К. Кононенко. Он также использует оборот речи «растопыренными пальцами», предъявляя Г.К. Жукову обвинения в распылении сил:

«По плану Ставки в январе 1942 года Западный и Калининский фронты должны были наступать в общем направлении на Вязьму, нанося концентрический удар с целью окружить Гжатско-Вяземскую группировку немцев. Что же делает Западный фронт для того, чтобы выполнить такую задачу? Он максимально распыляет свои силы, наносит удар не одним мощным кулаком, а растопыренными пальцами, организует не один удар, а целых пять. Вот они:

1-й удар — с целью прорвать оборону немцев на реке Лама и наступать на Сычевку совместно с Калининским фронтом (кстати, Калининский фронт и не думал вести какие-либо активные действия на этом направлении).

2-й удар — с целью прорвать оборону на реке Лама и захватить Гжатск.

3-й удар — с задачей прорвать оборону на реках Руза и Нара и овладеть Можайском, Боровском, Малоярославцем, Медынью.

4-й удар — наносится по Юхновской группировке противника с целью овладеть Юхновом и отрезать немецкую группировку (выталкиваемую третьим ударом).

Наконец, 5-й удар — наносится с целью захвата районов Киров, Мосальск, Сухиничи и выхода на рокаду Вязьма, Киров»[135].

Мнение в обоих случаях достаточно аргументированное и авторитетное. Но давайте перейдем от общих рассуждений к конкретике. О каком «одном мощном кулаке» может идти речь? Зимой 1941/42 г. у Красной армии не было самостоятельных механизированных соединений, и это делало не имеющими перспективы глубокие удары. Немцы могли осуществлять такие операции, как окружение Западного и Резервного фронтов под Вязьмой в октябре 1941 г. за счет наличия танковых групп. Объединенные в танковые группы моторизованные корпуса имели в своем составе танковые и моторизованные дивизии, пригодные для прорыва в глубину крупных масс танков и мотопехоты. Именно танковые группы были теми самыми «мощными кулаками», которые могли выполнить те задачи, о которых пишут Васильченко и Кононенко. Создание «кулаков» из наполнявших армии начала 1942 г. стрелковых дивизий не давало нужного эффекта. Передвигающаяся пешком пехота не могла обеспечить достаточно быстрого продвижения вперед, чтобы противник не успел отреагировать и парировать это продвижение. Несколько более подвижные кавалерийские корпуса могли решать ограниченный круг задач — их ударные возможности были весьма ограниченными. В силу этих причин даже с использованием «костылей» в лице воздушных десантов темп продвижения «мощных кулаков» Красной армии оставлял желать лучшего. Это позволяло немцам перебрасывать резервы, останавливать наступление, а затем отсекать вторгшиеся в построение их армий «аппендиксы».

За примерами далеко ходить не приходится. Ударная группировка Юго-Западного и Южного фронтов в составе нескольких армий в ходе Барвенковско-Лозовской операции под Харьковом пробилась довольно глубоко, но окружения крупных сил противника в Донбассе не получилось. Точно так же довольно глубоко продвинулась 2-я ударная армия Волховского фронта, но запланированного окружения вновь не получилось. Впоследствии обе ударные группировки были отрезаны и уничтожены, соответственно в мае 1942 г. и в июне 1942 г. Стандартным приемом немцев, уменьшавшим результативность наступлений зимой 1941/42 г., являлось удержание «угловых столбов» в основании прорыва. Немцы всегда находили населенный пункт, находящийся поблизости от советского прорыва, и стягивали к нему крупные силы, обеспечивая плотную оборону. Обходя узлы сопротивления в начальный период операции и отказываясь от «лобовых атак», впоследствии увязали в позиционных боях за «угловой столб». В общем случае «угловой столб», во-первых, суживал прорыв, облегчая обрезание его горловины, а во-вторых, оставлял за немцами контроль крупной коммуникацией, идущей к прорвавшимися в глубину построения немецких войск советским армиям. Например, в случае с Харьковом таким «угловым столбом» был Славянск. Он как суживал горловину барвенковского выступа, так и перехватывал крупную транспортную артерию, проходящую через него. Сужение горловины прорыва впоследствии позволило относительно слабой группе Клейста обеспечить окружение войск трех советских армий под Харьковом в мае 1942 г. Сражения за «угловые столбы» были типичными для наступлений на других фронтах и неизбежно превращались в кровопролитные позиционные бои.

Командующий Западным фронтом Г.К. Жуков понимал или чувствовал все эти моменты. Поэтому он не воспользовался советом полковника Васильченко и не создал сильной ударной группировки на левом фланге фронта (очевидная альтернатива «растопыренным пальцам»). Жуков предпочитал наносить ряд ударов на небольшую глубину, призванных нашинковать фронт противника на ряд мелких «котлов». Он понимал, что без крупных самостоятельных механизированных соединений прорыва в глубину и окружения крупных сил противника достигнуть практически невозможно. Поэтому Г.К. Жуков перепланировал на ходу операцию Калининского фронта, когда стал командующим Западного стратегического направления. Выполняя директиву Ставки ВГК, командующий Калининским фронтом И.С. Конев собрал «один мощный кулак» в лице 39-й и 29-й армий и направил его к Вязьме. Города Вязьма и шоссе Вязьма — Смоленск достигает только кавалерийская группа Горина, перехватить его она не может. В ответ немцы 29 января начинают контрнаступление и в начале февраля отсекают эти две армии от основных сил фронта. Только успешное наступление Северо-Западного фронта позволяет избежать катастрофы. Получив в свое подчинение Калининский фронт, Жуков видоизменяет форму операции. Вместо попытки образовать громадный «котел» в треугольнике Вязьма — Ржев — Юхнов он решил нарезать группировку немецкой 9-й армии на несколько частей. Так, 20-я армия получила задачу выйти в тыл немецкой группировке в районе Ржева, 5-я армия должна была нанести удар на Сычевку навстречу 39-й армии. Тем самым уменьшалась глубина продвижения в оборону противника, и задача создания окружения становилась ближе к реальности. Жуков даже в соображениях о проведении совместного наступления Западного и Калининского фронтов писал: «для более успешного проведения операции ржевско-вяземскую группу противника расчленить на две части…» Уменьшение глубины задач также облегчало маневрирование направлением главного удара: неудачи 20-й армии в феврале 1942 г. заставили Г.К. Жукова перенести участок прорыва в полосу соседней 5-й армии.

Кстати говоря, к аналогичным идеям ограничения масштаба при недостатке сил пришел известный немецкий военачальник Вальтер Модель при планировании наступления в Арденнах. Гитлер настаивал на широком замахе, аналогичном наступлению, проведенному в мае 1940 г., а Модель предлагал операцию на окружение меньшего размаха. Заметим, что командовавший группой армий «Б» Модель был в принципе не против контрнаступления. Но он считал, что выделенных для операции сил недостаточно для проведения наступления на глубину свыше 200 км. Однако аргументы Моделя, Рундштедта и командующего 5-й танковой армией Майнтофеля не были услышаны. В результате начавшееся 16 декабря 1944 г. немецкое наступление в Арденнах превратилось в обычное для советских наступлений 1941–1942 гг. крупное «вклинение» в оборону противника. Под воздействием фланговых контрударов немцам пришлось его эвакуировать к концу января 1945 г.

Одним словом, Г.К. Жуков планировал глубину ударов пропорционально возможностям армий, состоявших из стрелковых соединений и танков поддержки пехоты. Может быть, поэтому в полосе Западного фронта не образовалось крупных «котлов», подобных окружению 2-й ударной. Бои за потенциальный «угловой столб» — Юхнов — Западный фронт вел не в положении укротителя, уже засунувшего голову в пасть тигра. И 43-я, и 49-я, и 50-я армии наступали на Юхнов, находясь к востоку от него и не имея угрозы собственным коммуникациям. Поэтому в отличие от Волховского и Юго-Западного фронтов Западный фронт отделался по итогам немецких контрударов весной — летом потерей только одной армии в 10 тыс. человек численностью 33-й армии М.Г. Ефремова. Соседний Калининский фронт И.С. Конева не удержался от создания крупных «кулаков», которые впоследствии дали материал для «котла» в июле 1942 г.

Одной из отличительных черт Г.К. Жукова было то, что он чувствовал обстановку. Решение, которое ему задним числом предлагали полковники Васильченко и Кононенко, было очевидным, но таило в себе опасность катастрофы в будущем. На московском направлении рисковать катастрофой, подобной Харькову мая 1942 г., было бы по меньшей мере безответственно. Поэтому действия Западного фронта в январе — марте 1942 г. обозначены печатью осторожности, которую недальновидные люди могут называть действиями «растопыренными пальцами».

Случай с М.Г. Ефремовым следует рассмотреть поподробнее. Как показывает пример полковника Васильченко, критические замечания в отношении Г.К. Жукова появилась не в конце 1980-х и в начале 1990-х годов. В недрах советской военно-исторической мысли существовал ряд легенд, смысл которых сводился к наличию «пятен на солнце». В роли «солнца» выступал Г.К. Жуков. В новых условиях эти легенды несколько заострили свои формулировки, но по сути остались прежними и несут на себе неизгладимый отпечаток того времени, которое их породило.

У каждой эпохи есть свои герои. Помимо современников, литература и публицистика выбирает в прошлом личностей, в наибольшей степени соответствующих образу «героя нашего времени». В период застоя героями стали персонажи фильмов Э. Рязанова, снимавшего замечательные фильмы из жизни инфузорий, планктона, наполнявшего советские НИИ-фига и НИИ-чего. Он повествовал нам о славных парнях, совершавших далекие от радищевских путешествия в виде бесчувственного тела из Москвы в Ленинград, о поедателях документов на отчетных заседаниях гаражного кооператива и тому подобных личностях. Люди вроде бы неплохие, но не поражающие волевыми и интеллектуальными качествами. Иногда даже просится на язык слово «идиотики». Особенно ярко это проявляется, если сравнить рязановских горе-ученых «биолухов» из «Гаража» с главным героем фильма об ученых героической эпохи — «Девять дней одного года» М. Ромма 1961 г. Вы можете себе представить блестяще сыгранного А. Баталовым ядерщика Гусева («А единицу измерения назовут Гусь…»), скандалящего из-за места в гаражном кооперативе? Я почему-то не могу. У него просто голова другим занята, и на мещанские радости ему просто наплевать…

К сожалению, тенденция смены вех и нравственных ориентиров коснулась априори мужественной и героической сферы — истории войны. Сказка ложь, да в ней намек: фильмы Э. Рязанова не были самостоятельным явлением, а отражали определенные тенденции развития общества. В сфере военно-исторической начались поиски своих «докторов Лукашиных» вместо «физиков Гусевых». Разумеется, таких патентованных инфантильных идиотиков, как Женя Лукашин, в военной сфере найти тяжело, а уж во главе армий — невозможно. Но оказалось вполне возможным найти плывущую по течению жертву обстоятельств. Идейным противовесом жесткого, даже жестокого Г.К. Жукова стал генерал М.Г. Ефремов, трагически погибший командующий 33-й армией. О его армии размером с комплектную дивизию написано едва ли не больше, чем обо всех остальных армиях, участвовавших в наступлении Калининского и Западного фронтов в январе — марте 1942 г. История с направленной на Вязьму, отрезанной от основных сил фронта и впоследствии разгромленной в ходе попытки пробиться к своим 33-й армии освещена в целом ряде статей и книг. О рвавшихся к Вязьме с севера 39-й армии и 11-м кавалерийском корпусе С. В. Соколова известно куда меньше, хотя с оперативной точки зрения они во многом повторили судьбу 33-й армии и корпуса Белова. Также не получили адекватного освещения в литературе позиционные бои под Юхновом в январе — марте 1942 г. За примерами не нужно далеко ходить: наступательные операции 50-й армии, в ходе которых были «растрепаны» несколько танковых бригад, совершенно неизвестны в противоположность действиям практически лишенной танков 33-й армии. Сам Болдин в «Страницах жизни» предпочел отмолчаться, ограничившись пространным описанием тактического эпизода под деревней Милятино, где оборона немцев была взломана в лучших традициях позиционной войны — «сапой», т. е. подкопом, в который была заложена взрывчатка.

Нельзя сказать, что М.Г. Ефремов был на хорошем счету у командующего Западным фронтом. Как раз в период подготовки к «проталкиванию» к Вязьме, 28 января 1942 г., Г.К. Жуков написал на командующего 33-й армией весьма нелестную характеристику. В ней, в частности, были следующие определения:

Общий вывод из характеристики был неутешительным:

Конспирологическая версия о том, что Жуков знал, что операция кончится катастрофой, и заранее готовил отрицательную характеристику на командующего бросаемой в пекло армии, представляется надуманной. Даже командующий 50-й армией И.В. Болдин, с которым, как мы могли видеть выше, Г.К. Жуков совершенно не церемонился в обсуждении оперативной обстановки, получил куда более лестную характеристику:

При этом списать какие-то свои потенциальные промахи на «оскандалившегося» И.В. Болдина у Г.К. Жукова было куда больше возможностей, чем на сидевшего без боеприпасов под Вязьмой М.Г. Ефремова. Отрицательные характеристики вообще были редкостью. Командующий 5-й армией Л.А. Говоров в характеристике, написанной в тот же день, что и ефремовская (28 января 1942 г.), был назван требовательным, энергичным, храбрым и организованным командиром.

Чтобы понять причины появления такой характеристики, обратимся к раннему периоду командования М.Г. Ефремовым 33-й армией. В первые дни декабря 1941 г. войска немецкой 4-й армии предприняли попытку наступления на Москву несколькими боевыми группами в центре своего построения. Для отражения немецкого наступления командармом-33 генерал-лейтенантом М.Г. Ефремовым 3 декабря была собрана группа войск в составе 18-й стрелковой бригады, 5-й танковой бригады, 136-го и 140-го танковых батальонов, 23-го и 24-го лыжных батальонов при поддержке дивизиона «катюш». Соответственно 136-й танковый батальон насчитывал на 1 декабря 10 Т-34, 10 Т-60, 9 «Валентайнов» и 3 «Матильды», 140-й танковый батальон 5 декабря имел 4 KB, 4 Т-34, 1 Т-60 и 1 Т-26. 5-я танковая бригада М.Г. Сахно насчитывала 9 танков. Также в отражении удара немцев участвовала 20-я танковая бригада соседней 5-й армии, но она ограничилась ведением огня с места по объекту атаки. Сосредоточение пехоты 18-й стрелковой бригады А.И. Сурченко запоздало. М.Г. Ефремов прислал руководившему действиями двух танковых батальонов начальнику автобронетанковых войск 33-й армии генерал-майору М.П. Сафиру записку: «Михаил Павлович! Подожди до подхода пехоты». На всякий случай уточню: в распоряжении М.П. Сафира были танковые батальоны, не имевшие в отличие от танковых бригад своей мотопехоты.

Что в этой ситуации делает Сафир? Угадали: он плюет с высокой колокольни на указания командующего армией и атакует, не дождавшись пехоты. Это не его уровня решение, такие вопросы может решать только руководитель операции. Хотя бы потому, что владеет более развернутой картиной обстановки и может иметь свои виды на дальнейшее использование танковых частей. То, что атака подчиненных М.П. Сафиру частей не обернулась их избиением, есть следствие удачи и истощения наступательного порыва немцев к началу декабря 1941 г. Аналогичные атаки без поддержки пехоты, как правило, заканчивались летом и осенью 1941 г. крайне печально. Увещевать, вежливо по имени-отчеству просить о чем-то здесь смерти подобно. В глазах решившего выкинуть фортель подчиненного должна сразу вставать жуткая картина выкатывающегося из ЗИС-101 начальника с озверевшими глазами и чем-нибудь тяжелым и длинным в руке. В крайнем случае возникать звон в ушах и заливаться краской лицо в предвкушении «мужского» телефонного разговора. «Инициативу» М.П. Сафир понял как возможность проигнорировать прямые и недвусмысленные указания М.Г. Ефремова и как возможность нарушить азы тактики танковых войск, многократно повторенные в приказах. То, что обошлось без катастрофы, в общем-то, было большой удачей группы Сафира. Немцами было заявлено об уничтожении восьми танков Т-34, одного KB и двух «10-тонных танков». Как 10-тонный танк могли быть интерпретированы Т-60 или, менее вероятно, «Валентайны». Группа М.П. Сафира признавала потерю одного танка безвозвратно и три — подбитыми и вскоре восстановленными. Впрочем, не был достигнут Сафиром и решительный результат сражения: прорвавшиеся боевая группа немцев не была окружена и уничтожена, а отступила.

Г.К. Жуков умел находить аргументы для таких «инициативных» людей, как М.П. Сафир. Так, в ответ на жалобу командующего 49-й армией на начальника по автобронетанковым войскам он отвечает:

Четко, до рефлексов: «не выполнил приказа — получил в лоб». Есть у меня подозрение, что на Халхин-Голе указанный персонаж действовал без нареканий. Также у меня нет никаких сомнений, что, окажись на посту командующего 33-й армией сам Г.К. Жуков, он бы нашел способ заставить подчиненных беспрекословно исполнять его простейшие указания. А у М.Г. Ефремова такие проблемы носили, похоже, системный характер.

Генерал М.Г. Ефремов был неплохим человеком, но он был слишком интеллигентен для жестокой и бескомпромиссной войны XX столетия. Здесь нелишне вспомнить о том, что я писал в предисловии: об умении полководца проводить свои решения в жизнь (и жестко наказывать неповиновение) и держаться выбранной линии без вносящих хаос метаний. В разговоре об М.Г. Ефремове вспоминается еще один интеллигент от военного дела, участие которого в войне породило почти катастрофические последствия. Это Мольтке-младший, возглавлявший германскую армию в сражении на Марне в самом начале Первой мировой войны. Он вырос в военной семье, будучи племянником легендарного Мольтке, получил блестящее военное образование. Однако круг интересов его ума и сердца, как ни странно, имел мало общего с военным делом. Это хорошо видно по его письмам к жене, которые она опубликовала уже после его смерти с целью оправдать обвиненного в неудачах германской армии мужа. Мольтке целыми днями рисовал или играл на виолончели. «Устроил себе мастерскую художника, — извещает он жену, — пишу пейзаж. Много занимаюсь также виолончелью. Живу для искусства…» Мольтке часто писал в поэтическом стиле: «Вокруг меня царит ночная тишина. Сон на фетровых крыльях опустился на город, прекратив шум дня. Мирную тихую улыбку вызовет он на лицах бедняков и несчастных, которых несколько часов тому назад угнетали нищета и невзгоды…» Конечно, военачальник может допускать в быту какие-то чудачества, но «жизнь для искусства» и «фетровые крылья» сна — это уже что-то из ряда вон выходящее. Это, может быть простительно приват-доценту или рантье, но никак не высокопоставленному военачальнику.

Нет ничего удивительного, что в решительный момент сражения на Марне в августе 1914 г. Мольтке-младший впал в глубокий пессимизм и фактически отстранился от руководства войсками. Чаще всего он просто соглашался с предложенными командующими подчиненных ему армий решениями. Итог всего этого был печальным: Париж, который французы всерьез собирались сдавать уже в конце августа 1914 г., устоял, произошло «чудо на Марне». Уже 13 сентября 1914 г. состоялся нелицеприятный разговор Мольтке с кайзером Вильгельмом II, в ходе которого Мольтке был смещен, оставив свой пост генералу Фалькенгайну. Последний прославился одной из первых позиционных «мясорубок», получившей его имя. Но основу для «мясорубок» заложила именно вялость и нерешительность Мольке-младшего.

У меня сложилось впечатление, что сфера умственных интересов генерала М.Г. Ефремова, как и Мольтке-младшего, также лежала где-то вне плоскости военного дела. Его выступление на совещании командного состава Красной армии в декабре 1940 г. довольно шаблонно, как говорил персонаж известного кинофильма, «космические корабли, бороздящие Большой театр». Дошло до того, что из президиума ему с досадой бросили: «Скажите по-русски, прямо, какие результаты есть и что вы хотите сделать?» Его выступление явно слабее как пространного и эмоционального выступления И.С. Конева, так и короткого, но делового и изобилующего конкретными примерами выступления А.А. Власова. С некоторым оживлением Ефремов, пожалуй, говорил об изучении математики. Лихие времена революций и давление военных кланов (как это было в случае Мольтке) часто заносят в армию людей, которые могли бы куда результативнее реализовать себя в какой-либо другой сфере человеческой деятельности.

Теперь попробуем разобраться с ролью «жертвы ужасных приказов скудоумного Жукова», которую пытаются отвести М.Г. Ефремову. Вполне осмысленное объяснение своего замысла в отношении 33-й армии и 1-го гв. кавалерийского корпуса Г.К. Жуков дал в авторской редакции «Воспоминаний и размышлений» в главе о битве за Москву:

Т.е. идея была в том, чтобы пусть слабыми силами, но прорваться к Вязьме и захватить этот узел коммуникаций. Однако немецкое командование сумело предугадать и упредить этот ход и сосредоточило именно в районе Вязьмы силы двух танковых дивизий. Немцы были хорошими игроками, и некоторые ходы советского командования у них получалось угадывать и своевременно парировать.

Конечно, нельзя не согласиться с тем, что план Г.К. Жукова был рискованным. Бросок на Вязьму не только кавалеристов, но и пехотинцев с отрывом от тылов был ходом нетривиальным и требовавшим решительных и быстрых действий по восстановлению коммуникаций прорвавшихся к Вязьме соединений. Но сам факт того, что немцы сняли с фронта две танковые дивизии и поставили их под Вязьму, отнюдь не свидетельствует об идиотизме принятого Жуковым решения. Грамотным военачальникам оно напрашивалось само собой, и обе стороны сделали ходы в одинаковом направлении: штаб Западного фронта бросил на Вязьму свободные силы в разрыв фронта, а немцы высвободившиеся в результате отступления 4-й танковой армии соединения использовали для обороны города.

В середине января 1942 г., еще не зная о принятых немцами мерах, Г.К. Жуков ищет, кого можно бросить вперед для броска на Вязьму. В тот момент кавкорпус П.А. Белова еще мечется перед Варшавским шоссе южнее Юхнова, пытаясь его преодолеть. Не имея крупных резервов, он решается снять одну армию из центра построения войск фронта и отправить ее в разрыв фронта на Вязьму. В результате 17 января М.Г. Ефремов получает приказ следующего содержания:

Поставив задачу в общем виде, командующий Западным фронтом уточнил:

Эпопея 33-й армии начинается. Соединения армии постепенно выходят из боя в районе Вереи и маршами отправляются южнее, в район севернее Юхнова, где в тот момент не было сплошного фронта.

После выдвижения основных сил 33-й армии в новый район 30 января 1942 г. шифровкой № к/92 Г.К. Жуков усиливает 33-ю армию и конкретизирует задачу:

Отдав вполне определенные распоряжения, 30 января 1942 г. штаб фронта интересуется исполнением предыдущих приказов. Он запрашивает М.Г. Ефремова: «Кто у Вас управляет дивизиями первого эшелона?» — и получает ответ:

М.Г. Ефремов находился в Износках и организовывал обеспечение флангов 33-й армии. Сразу же следует приказ:

Надо сказать, что в авторской редакции своих воспоминаний Г.К. Жуков пощадил помять погибшего военачальника и не стал описывать, как ему пришлось палками гнать его возглавить основные силы своей армии, пробивавшиеся к Вязьме: «Генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Ефремов решил лично встать во главе ударной группы армии и стремительно двигаться с ними на Вязьму». Фактически он приписал М.Г. Ефремову те действия, которые от него требовал, но которые командарм-33 выполнял только под нажимом сверху, словно подтверждая свою характеристику.

На самом деле приказы Г.К. Жукова по своему смыслу были предельно просты: «Ноги в руки и дуй в Вязьму на всех парах!» От М.Г. Ефремова не требовалось вытягиваться «кишкой» от Износок до Вязьмы. Ему нужно было наступать плотной группой, ощетинившейся во все стороны («Ослов и ученых на середину!» — как говаривал Наполеон), изначально наплевав на снабжение. Обрыв коммуникаций должен был продлиться сравнительно короткое время, до тех пор пока не возьмут Юхнов или же не рухнет немецкий фронт после захвата Вязьмы. После захвата этого узла железных и шоссейных дорог прерывалось снабжение как 4-й армии и отпочковавшихся от нее 3-й и 4-й танковых армий, так и 9-й армии. Основная линия снабжения последней Ржев — Великие Луки уже была прервана наступлением 4-й ударной армии. Вязьма была той шашечкой домино, которая должна была вызвать поочередное падение по цепочке всего фронта немецких войск от Юхнова до Ржева включительно.

Но командующий 33-й армией не решился отрываться от снабжения. Его армия к 31 января представляла собой вытянутую с запада на восток «кишку», занимавшую фронт 30 км и в глубину 80 км. Наиболее напряженным было положение в точке прорыва фронта. Сам прорыв представлял собой узкий 15-километровый коридор южнее железной дороги, идущей на Вязьму из Калуги. Для защиты флангов М.Г. Ефремовым были оставлены 1290-й стрелковый полк 113-й стрелковой дивизии, по стрелковому батальону из 338-й и 93-й стрелковых дивизий, три стрелковых батальона из 9-й гвардейской стрелковой дивизии. Заметим, что М.Г. Ефремовым были израсходованы части тех дивизий, которые должны были войти в ударную группу армии. Более того, прославившаяся в оборонительном сражении под Москвой в составе 16-й армии 9-я гв. стрелковая дивизия в боях под Вязьмой не участвовала. Она была подмята под себя командующим 43-й армией. Командир дивизии А.П. Белобородов уже получил задачу от М.Г. Ефремова, но во время возвращения в расположение штаба соединения его встретил офицер связи 43-й армии. В своих воспоминаниях Афанасий Павлантьевич описывает это следующим образом:

Был ли данный маневр согласован с Г.К. Жуковым или командующий 43-й армией просто уговорил А.П. Белобородова остаться для выполнения его задачи, мы уже скорее всего не узнаем. Возможен и третий вариант: дивизия осталась с разрешения Г.К. Жукова на одни сутки, а коридор к основным силам армии М.Г. Ефремова остался перерезан уже на следующий день. Немцы довольно оперативно отреагировали на продвижение 33-й армии к Вязьме и 2–3 февраля нанесли контрудар силами 4-го пехотного полка СС с юга и 20-й танковой дивизии с севера. В результате коридор, по которому 9-я гв. стрелковая дивизия могла выйти к Вязьме и принять участие в сражении за этот узел дорог, оказался перерезан. Попытки пробить его силами частей дивизии А.П. Белобородова успеха не принесли.

Столь же расточительно штаб 33-й армии отнесся к тем соединениям, которые никто из армии даже не пытался изъять: «В связи с угрозой противника штабу 33-й армии в Износках начальник штаба армии генерал-лейтенант А.К. Кондратьев приказал командиру 160-й дивизии срочно возвратить один из полков в его распоряжение. Находившийся ближе других, в районе Валухово, 1293-й полк получил указание вернуться в Износки. Боеспособность дивизии значительно снизилась — 1293-й стрелковый полк являлся самым укомплектованным. Возглавляли полк опытные командиры — полковник Антон Иванович Слиц и батальонный комиссар Андрей Викторович Залевский (воевавший в дивизии со дня ее организации). До конца вяземской операции (апрель 1942 года) дивизия вела боевые действия в составе двух стрелковых полков»[146]. Вырисовывается просто какая-то феерическая картина: штаб 33-й армии вместо того, чтобы возглавить ударную группу армии в броске на Вязьму, сидит в Износках и изымает для своей защиты полки из выделенных приказом штаба фронта для наступления на Вязьму соединений. Причем изъят был самый укомплектованный полк, который, как и гвардейцы А.П. Белобородова, мог сыграть важную роль в сражении за Вязьму. Но вследствие распыления сил попытка захватить Вязьму с ходу оказалась обречена на провал.

Строго говоря, командование группы армий «Центр» заложило в свои планы ликвидацию разрыва в районе Износок еще до ввода в это «окно» в направлении Вязьмы 33-й армии. Еще 13 января, даже до того, как М.Г. Ефремов получил приказ на выдвижение в новый район, одним из тезисов доклада Гальдера Гитлеру идет фраза: «предпринять наступление с севера для ликвидации бреши севернее Медыни». На следующий день, 14 января, он пишет в своем дневнике: «Закрыть брешь у Медыни. Как можно скорее!» Всю вторую половину января он почти каждый день упоминает этот участок. В окончательном варианте плана закрытия разрыва фронта был обрисован в приказе фон Клюге от 27 января 1942 г.:

Как мы видим, командующий группой армий «Центр» практически в ультимативной форме приказывает подчиненным ему 4-й и 4-й танковой армиям сомкнуть фланги. «Окно» в построении немецких войск существовало ограниченное время, и поэтому Жуков торопил Ефремова. Это была большая удача — проскочить в разрыв фронта без длительного и кровопролитного процесса пробивания бреши в обороне противника. Такой временный разрыв был бы закрыт в любом случае, вне зависимости от намерений Жукова и действий Ефремова. Расходование на удержание коридора выделенных командованием для захвата Вязьмы соединений не имело смысла. Нож гильотины, перерубающей путь из Износок в Вязьму, уже был в полете, когда Ефремов пытался организовать оборону района прорыва. Противопоставить «всем возможным силам», снятым с фронта 4-й танковой армии, ему было нечего.

Проблема защиты коридора за спиной 33-й армии не имела адекватного решения. Те, кто задним числом дают советы Г.К. Жукову, мыслят лишь на один ход вперед. Например, сын М.Г. Ефремова в своей статье в «Военно-историческом журнале» предлагает задействовать для этой цели 9-ю гв. стрелковую дивизию А.П. Белобородова. Допустим, она встает на защиту коридора. Немцы смещают направление удара на запад, обрезают коммуникации 33-й армии не на р. Воря, а западнее. Дивизия А.П. Белобородова пытается пробиться на запад и подставляет фланги, которые оказываются под ударом там, где в действительности произошло прерывание коммуникаций 33-й армии. Побочным продуктом на этот раз оказалось бы окружение 9-й гв. стрелковой дивизии. Следует четко осознать тот факт, что защитники коридора в любом случае обладали бы открытым флангом, обрекавшим задачу защиты коммуникаций 33-й армии «в лоб» на неудачу.

Часто цитируемая фраза Жукова: «…Как показало следствие, никто, кроме командующего 33-й армией, не виновен в том, что его коммуникации противник перехватил»[149] — приобретает в связи с этим совсем другой смысл. Длина фланга 33-й армии, образовавшегося в результате пробежки из района Износок к Вязьме, практически исключала его прямую защиту. Для этого пришлось бы израсходовать всю ударную группировку, назначенную собственно для захвата Вязьмы. Не перехватили бы его в районе Захарово — перехватили бы на Угре или где-нибудь еще, у немцев простора для творчества в данном случае было много. Оставить за собой узкую трассу снабжения можно было только одним способом: заставив немцев забыть о воздействии на нее. Иными словами, вынудить бросить все силы на отражение удара на Вязьму, а в идеальном случае — на попытку выбить войска 33-й армии из Вязьмы. Поэтому, разбазарив силы на защиту и без того державшегося на честном слове коридора и ослабив на самые сильные стрелковые полки ударную группировку, генерал Ефремов автоматически обрекал себя на катастрофическое развитие событий. Если бы оборона немцев под Вязьмой затрещала, то контрудара в основание пробитого 33-й армией коридора просто не состоялось бы. Но провернуть заказанную Г.К. Жуковым операцию смог бы, пожалуй, только какой-нибудь лихой рубака-кавалерист, понимающий сущность маневренной войны. Например, Ф. Я. Костенко. Для выполнения поставленной задачи М.Г. Ефремову не хватило именно определенной «лихости» и умения пройти по лезвию бритвы. Медленное продвижение к Вязьме существенно прореженной ударной группы 33-й армии и принятые немцами меры сделали ситуацию патовой. Для восстановления коммуникаций армии Ефремова и корпуса Белова требовалось пробить фронт, а для расшатывания фронта требовалось перехватить дорогу Вязьма — Смоленск. В дальнейшем, вплоть до гибели 33-й армии, стержнем боевых действий стала позиционная борьба за Юхнов и затухающие попытки Ефремова и Белова выполнить поставленную задачу. Вообще, выбор М.Г. Ефремова на роль антипода Г.К. Жукова может быть объяснен также тем, что он не участвовал в позиционных баталиях на Западном фронте в феврале — апреле 1942 г. Он прорвался в конце января и начале февраля 1942 г. на подступы к Вязьме и там вел довольно вялые наступательные действия, объяснимые отсутствием у него крупных сил артиллерии и танков. Напротив, остальные командармы увязли в позиционных боях, постоянно понукаемые Г.К. Жуковым и вынужденные выслушивать от него лекции по тактике. В таком раскладе антитеза «белый и пушистый командарм» и «зеленый и склизкий Жуков» не вытанцовывается.

С моей точки зрения, в истории 33-й армии главной ошибкой Г.К. Жукова было то, что он выбрал именно М.Г. Ефремова на роль человека, которому предстояло прорваться к Вязьме силами стрелковых соединений. Здесь требовалось «кавалерийское» мышление. В сущности, 33-я армия играла роль подвижного (кавалерийского или механизированного) соединения. Боевое применение подвижных соединений имеет свою специфику, и растяжка и временное прерывание коммуникаций для них рядовое явление. Этот выбор аукнулся Г.К. Жукову при жизни и теперь аукается после смерти. Некоторым оправданием в данной ситуации может служить тот факт, что никого больше под рукой не было. К.К. Рокоссовский был занят на правом крыле Западного фронта, а затем был вместе со штабом 16-й армии брошен на парирование кризиса под Сухиничами. А.А. Власов, К.Д. Голубев и И.Г. Захаркин, так же как и М.Г. Ефремов, были пехотными командирами.

Пожалуй, наиболее подходящим командующим для группы соединений, прорывающихся к Вязьме, мог стать заместитель командующего фронтом генерал Георгий Федорович Захаров. В своих мемуарах А.К. Кононенко представляет его злобным и трусливым изувером, что само по себе неплохая характеристика для начальника — похоже, добиваться исполнения своих указаний он умел. В конечном итоге именно его нажим на командование 1-го гв. кавалерийского корпуса привел к проталкиванию конников П.А. Белова через Варшавское шоссе. Тезису о трусости Г.Ф. Захарова при этом противоречат три нашивки за ранение, в том числе одна за тяжелое. Со своей стороны по опыту изучения документов в ЦАМО добавлю следующее. После того как Г.Ф. Захаров стал командующим 2-й гвардейской армией на Миусе летом 1943 г., в документации армии был наведен порядок, и подчиненные ей механизированные корпуса четко представляли донесения о боевом и численном составе с точностью до одного человека. Также Г.Ф. Захаров вряд ли бы разрешил отобрать у себя дивизию, как это было сделано в отношении 9-й гв. стрелковой дивизии А.П. Белобородова в случае с М.Г. Ефремовым. Прецедент назначения заместителя командующего фронтом на должность руководителя временного объединения для решения узкой задачи в истории войны также присутствует. Это группа М. М. Попова, заместителя командующего Юго-Западным фронтом, участвовавшая в сражении за Харьков в январе — марте 1943 г. Таким образом, с высоты сегодняшнего дня можно назвать ошибкой Г.К. Жукова кадровый просчет с выбором на ответственную роль управления подвижной группы фронта штаба М.Г. Ефремова. Целесообразнее было создать «группу Захарова» и включить в нее соединения, изъятые из армий центра построения Западного фронта, в том числе из 33-й армии.

В одном из своих приказов командующему 33-й армией в январе 1942 г. Г.К. Жуков написал: «есть возможность отличиться». К сожалению, М.Г. Ефремов эту возможность упустил.

Одной из главных трудностей защитников Жукова, стоящих на традиционных позициях, является разъяснение роли Георгия Константиновича в сражении за Сталинград. Позиция «Жуков идейный вдохновитель операции «Уран» и разгрома немцев под Сталинградом» действительно весьма уязвима. Жуков покинул Сталинградский фронт буквально за два дня до начала советского контрнаступления — 16 ноября 1942 г. Как бы ни был хорош план, лавры достаются тем, кто проводил этот план в жизнь, парировал возникающие трудности и не предусмотренные планом моменты. Тем более претендовать на роль того, кто «подал идею», не так уж сложно. В числе соискателей лавров обнаруживается, например, Н.С. Хрущев. Основная заслуга Георгия Константиновича в Сталинградской битве на самом деле заключалась совсем в другом. Под Сталинградом полководец выступал в традиционном для него амплуа спасителя от поражения.

Довольно неуклюжие попытки напрямую привязать действия Г.К. Жукова к начавшемуся 18 ноября 1942 г. наступлению советских войск под Сталинградом являются прямым следствием искаженной в советской историографии оперативной картины сражения. Сложившаяся вследствие ряда мутаций изначально правильных представлений схема оборонительной и наступательной фаз битвы оставила в тени действительную роль Жукова. Очень хорошо эта деградация представлений о сражении отражается в кинематографе. Если фильм о Сталинградской битве 1949 г. более-менее адекватно описывает развитие оперативной обстановки, то перестроечный фильм Озерова уже является какой-то безобразной карикатурой.

Пересмотр сражения за Сталинград начался вместе с преувеличением роли обороны. Точно так же, как был выдвинут тезис о необходимости планирования стратегической обороны в преддверии войны с Германией в 1941 г., были переназначены главные участники сражения на Волге. Многоплановая битва за Сталинград, разворачивавшаяся не только в самом городе, но и в его окрестностях, стала потихоньку сжиматься до боев на улицах самого города. С точки зрения понимания войны на бытовом уровне такая концепция была проще. Остановка немецких войск вследствие увязания в уличных боях не требовала дополнительных объяснений для не владеющего специальными знаниями человека. Поэтому новое прочтение быстро завоевало популярность. Версия миграции сражения от «бессмысленных контрударов» к относительно безопасной норке в подвале разрушенного дома была проще и легче усваивалась и распространялась. Необходимость защищать «дом Павлова» казалась очевиднее необходимости куда-то наступать и подниматься в контратаки. До полнейшего идиотизма и абсурда эта версия была доведена Голливудом. Сталинград теперь стал своеобразным конвейером: посадка на баржи, переправа под огнем, «оружие добудете в бою», атака людской волной и т. д.

В действительности ключевой точкой в сражении века на Волге были не улицы полуразрушенного города, а голая степь к северо-западу от Сталинграда. Там не было каких-то заметных пунктов, именем которых можно было назвать отличившиеся дивизии. В этой безжизненной степи не было ориентиров, за которые мог зацепиться взгляд, что постоянно порождало потери ориентировки наступающими войсками. Удаленным от цивилизации пространствам суждено было стать ареной «Вердена» нового времени — позиционной «мясорубке» с применением танков, реактивной артиллерии и авиации. Г.К. Жуков участвовал именно в этой части сражения за Сталинград, незаслуженно забытой в хрущевскую и брежневскую эпоху.

Еще в советское время командующий 1-й гв. армией К.С. Москаленко указывал на промахи и пропуски в описании Сталинградской битвы: «Эти важные обстоятельства, к сожалению, ускользнули от внимания авторов ряда исследований, посвященных битве под Сталинградом. В результате осталась по существу нераскрытой одна из блестящих страниц эпопеи города на Волге — удар левого крыла Сталинградского фронта в первой половине сентября 1942 г. Более того, в некоторых публикациях бросается в глаза стремление оценить результаты этого удара, исходя из вышеупомянутой идеи выхода 4-й танковой, 24-й и 1-й гвардейской армий на рубеж оз. Песчаное — Мариновка — Новый путь — Верхне-Царицынский. Так поступили, например, составители уже упоминавшейся книги «Великая победа на Волге». Как и следовало ожидать, это привело их к глубоко ошибочному заключению о том, что наступление названных армий «успеха не имело»[150]. Но даже всесильный маршал Москаленко, заместитель министра обороны СССР, не мог переломить тенденцию примитивизации истории сражения, в котором он принимал непосредственное участие. Сталинградская битва стала прочно ассоциироваться с горами битого кирпича, пустыми глазницами выгоревших дотла зданий, уличными боями и снайперами.

Взлелеянные в ГлавПУРе легенды, как и следовало ожидать, были в наше время использованы против Г.К. Жукова. Любое искажение действительности, пусть даже во имя благой цели, бумерангом бьет по тем, кто эту действительность лакировал и приукрашивал. Отодвинув на второй план важные события на северном фланге обороны города, мы неизбежно сдвигаем в тень роль Жукова. Результат, как говорится, на лице. Владимир Богданович пишет:

Надо сказать, что с хронологической последовательностью событий у Владимира Богдановича всегда было из рук вон плохо. В отношении Сталинградской битвы он остался верен себе. Во-первых, между августом и ноябрем есть еще два месяца — сентябрь и октябрь. Что происходило в этот период, В. Суворов умалчивает. Если все было так замечательно, план контрнаступления появился еще 30 июля, то что мешало провести его в сентябре 1942 г.? Может быть, ноября советское командование ожидало в надежде на помощь величайшего русского полководца всех времен и народов, «женераль Мороз»? Во-вторых, устойчивость фронта, «созданного» в воображении В. Суворова, была нарушена в конце августа 1942 г. Произошло буквально следующее. 23 августа 1942 г. части XIV танкового корпуса вскрыли плацдарм, захваченный ранее на восточном берегу Дона, и устремились к Сталинграду. Вскоре они вышли к Волге, рынку и стенам Сталинградского танкового завода.

Называя вещи своими именами, к моменту звонка И.В. Сталина Г.К. Жукову днем 27 августа 1942 г. фронт советских войск на подступах к городу в очередной раз рухнул. На этот раз обвал произошел в опасной близости от последнего рубежа обороны Сталинграда. Более того, оказалась перерезана железная дорога, проходившая по берегу Волги и связывавшая Сталинград со страной. Единственным путем сообщения с городом стали переправы через Волгу. Жуков в тот момент находился в недавно освобожденном Погорелом Городище, находясь в должности командующего Западным фронтом. Сталин не стал по телефону разъяснять Жукову обстановку в южном секторе советско-германского фронта и просто вызвал его в Ставку. Не заезжая в штаб фронта, Георгий Константинович отправился в Москву, где сразу же получил почти официальную должность «кризис-менеджера» — его назначили первым заместителем народного комиссара обороны.

Первым заданием для свежеиспеченного заместителя наркома обороны стала стабилизация обстановки на Сталинградском фронте. Задача была настолько важной, что контроль по партийной линии осуществлял секретарь ЦК ВКП (б) Г.М. Маленков. Именно комиссия под руководством Георгия Максимилиановича проводила расследование фактов неудачных действий военачальников различных рангов.

С целью помощи Юго-Восточному фронту, фактически изолированному в горящем городе, войска Сталинградского фронта получили задачу нанести удар во фланг и тыл основной группировке противника, наступающей на Сталинград. Для этого в бой на сталинградском направлении вводились в бой резервы. Для эффективного управления резервными соединениями было решено использовать управление армии, уже получившей боевой опыт в боях на дальних подступах к Сталинграду. 29 августа 1-я гвардейская армия К.С. Москаленко, наступавшая до этого северо-западнее Сиротинской, получила приказ перейти к обороне. Полевое управление 1-й гвардейской армии, передав войска в состав 21-й армии, должно было к утру 1 сентября развернуться в районе Садки в готовности к приему прибывающих в состав фронта соединений.

В это же время в состав Сталинградского фронта начали прибывать войска 24-й армии (пять стрелковых дивизий) и 66-й армии (шесть стрелковых дивизий). Соответственно 24-я армия Д.Т. Козлова была бывшая 9-я резервная армия, а 66-я Р.Я. Малиновского — бывшая 8-я резервная армия. Как мы видим, той и другой армией командовали генералы, ранее возглавлявшие фронты. Д.Т. Козлов был снят с командования Крымским фронтом в мае 1942 г., а Р.Я. Малиновский в июле 1942 г. покинул пост командующего Южным фронтом. Выглядело это как шанс вернуть доверие руководства. Прикрывать развертывание двух резервных объединений поручалось 4-й танковой армии В.Д. Крюченкина, которая к тому времени была уже «четырехтанковой армией», потеряв танки в контрударах августа 1942 г.

Сразу ставить на острие удара экс-командующих фронтами не стали. Им поручались второстепенные задачи и контроль за сосредоточением войск своих армий. Ядром ударной группировки стала 1-я гв. армия К.С. Москаленко в составе семи стрелковых дивизий и трех постепенно сосредотачивающихся танковых корпусов. Она имела задачу: начав наступление в 10.30 2 сентября, прорвать оборону противника северо-западнее Сталинграда и разгромить его группировку, прорвавшуюся к северным окраинам города. В 7.00 1 сентября на командный пункт К.С. Москаленко прибыл Г.К. Жуков.

Перед Г.К. Жуковым и командующими армиями стояла сложнейшая управленческая задача — организовать наступление постепенно прибывающих из резерва соединений. Усугублялась ситуация необходимостью выделять значительную часть сил на образование фронта от Дона до Волги. В результате три из семи дивизий 1-й гвардейской армии получили оборонительные задачи. 2 сентября запланированное наступление не состоялось, в первую очередь вследствие того, что не было подвезено горючее для танковых корпусов. В 10.30 2 сентября на КП 1-го гв. армии прибыл член Политбюро ЦК ВКП (б) Г. В. Маленков.

Без преувеличения можно сказать, что это был один из решающих моментов войны. Полная свобода действий XIV танкового корпуса означала крушение обороны советских войск в Сталинграде. К 2 сентября 62-я и 64-я армии были вынуждены отойти на внутренний обвод сталинградских укреплений. Непосредственное воздействие и угроза такого воздействия на XIV танковый корпус предотвратили отсечение войск двух армий от внутреннего обвода укреплений Сталинграда и их окружение к западу от города. Также было предотвращено взятие Сталинграда с ходу. Однако теперь требовалось удерживать XIV танковый корпус и как можно больше сил 6-й армии от решительного штурма города. Снабжение и артиллерийская поддержка через Волгу были довольно шатким основанием для успешного ведения обороны. Падение города могло привести к катастрофе. Если бы защитников Сталинграда сбросили в Волгу, то были бы высвобождены достаточно крупные силы 4-й танковой и 6-й армий. Эти соединения могли бы быть вскоре введены в бой на любом другом направлении — на Кавказе, под Москвой или Ленинградом. Плацдарм на берегу Дона, с которого началось контрнаступление в ноябре 1942 г., также неизбежно был бы ликвидирован. Также сама идея «Урана» становилась бессмысленной: пришлось бы атаковать не румынскую армию, а куда более боеспособные немецкие соединения. Поэтому Сталин направил Маленкова наблюдать за тем, чтобы Сталинград не был сдан.

Предотвратить разгром 62-й армии можно было, только навязав Паулюсу бой на другом направлении. Выбор такого направления был небогат — крупные водные преграды ограничивали полосу возможного наступления сравнительно узким промежутком между Доном и Волгой.

Танковая атака в степи под Сталинградом. Степи к северо-западу от Сталинграда стал и ареной ожесточенных сражений с применением крупных масс бронетехники.

Однако промедление было смерти подобно. Наступление 1-й гвардейской армии началось в 5.30 3 сентября после получасовой артиллерийской подготовки. Из танковых соединений в бой удалось ввести только 7-й танковый корпус П.А. Ротмистрова, который «не продвинулся абсолютно ни на метр»[152]. В наступлении участвовали только три дивизии 1-й гвардейской армии. Несмотря на умеренное продвижение вперед соединений армии К.С. Москаленко, коридор между войсками Сталинградского фронта и 62-й армии сократился с 8 км до 5,5 км.

Вечером 3 сентября Сталин посылает Жукову распоряжение, которое можно смело назвать «криком души»:

«Положение со Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если Северная группа войск не окажет немедленной помощи.

Потребуйте от командующих войсками, стоящих к северу и северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и прийти на помощь сталинградцам.

Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению. Всю авиацию бросьте на помощь Сталинграду. В самом Сталинграде авиации осталось очень мало.

Получение и принятые меры сообщить незамедлительно»[153].

Состояние военно-воздушных сил Красной армии под Сталинградом на тот момент действительно было удручающим. На 1 сентября 1942 г. в составе 8-й и 16-й воздушных армий было всего 270 исправных самолетов (80 истребителей, 85 штурмовиков, 54 дневных и 51 ночных бомбардировщиков). Собственно, действия Сталинградского фронта к северо-западу от Сталинграда поддерживала формирующаяся 16-я воздушная армия генерал-лейтенанта П.С. Степанова. К 4 сентября в составе 16-й воздушной армии было 152 исправных самолета, в том числе 42 истребителя, 79 штурмовиков и 31 легкий бомбардировщик. При этом возможности ПВО войск были крайне ограниченными. На 1 сентября 1942 г. в составе всей 24-й армии Д.Т. Козлова было всего двадцать шесть 37-мм и четыре 25-мм автоматические зенитные пушки. В этих условиях противостоять сильнейшему VIII авиакорпусу Рихтгоффена было более чем затруднительно.

Горы тяжелых авиабомб — страшное в открытой степ и оружие Vlll авиакорпуса.

Здесь необходимо сказать несколько слов о том, что собой представляли вводившиеся в бой под Сталинградом резервы. 9-я резервная армия (будущая 24-я армия) формировалась в Горьковской области из дивизий, создаваемых на базе стрелковых бригад. Бригады были импровизацией осени 1941 г., и по мере возможности их число в Красной армии сокращали, предпочитая им нормальные стрелковые дивизии. 9-й резервной армии достались стрелковые бригады, выведенные весной 1942 г. с Ленинградского и Северо-Западного фронтов. Командующим 24-й армией 21 июня 1942 г. был назначен генерал-майор (разжалованный из генерал-лейтенанта) Д.Т. Козлов.

Вообще говоря, Д.Т. Козлов был одним из самых неудачливых советских военачальников. Подчеркну — именно неудачливым, а не бездарным и тупым. Конечно, он не был «Гинденбургом», но нельзя не признать, что Дмитрию Тимофеевичу катастрофически не везло. Он каждый раз не по своей воле оказывался там, где немецкие войска были сильны на земле и в воздухе. Вместо простора для маневра или хотя бы защищающей от всевидящего ока воздушной разведки маски лесов Козлову доставалась открытая, безжизненная степь на узком и плотном позиционном фронте. Его словно преследовало мощнейшее немецкое авиасоединение — VIII авиакорпус. Как в Крыму в мае 1942 г., так и под Сталинградом в сентябре 1942 г. самолеты VIII авиакорпуса оказывались над подчиненными Д.Т. Козлову войсками, неумолимо неся смерть и разрушение. После Сталинграда Козлова угораздило попасть под контрудар Манштейна под Харьковом в феврале — марте 1943 г. Так, он формально оказался ответственным за сдачу Харькова, удержать который было уже никак невозможно. Этот последний эпизод переполнил чашу терпения руководства, и Д.Т. Козлова сослали из действующей армии в Забайкалье. Если бы он пересидел страшный 1942 г. где-нибудь вдали от пристального внимания VIII авиакорпуса — на Северо-Западном или Брянском фронте, — то были бы все шансы остаться в памяти потомков вполне успешным военачальником и даже закончить войну в Берлине.

Также вполне очевидно, почему И.В. Сталин выбрал на роль «кризис-менеджера» именно Г.К. Жукова. У Георгия Константиновича был практический опыт достаточно успешных наступательных действий против немецких войск. В начале августа 1942 г. именно Западный фронт Г.К. Жукова осуществил взлом позиционной обороны немцев в ходе Погорело-Городищенской операции и добился внушительного продвижения вперед. Под Сталинградом нужны были именно навыки ведения наступательных операций. Переброска подкреплений в Сталинград не решала проблемы устойчивости обороняющей город 62-й армии. При неустойчивом снабжении и ограниченных возможностях маневра в вытянутом вдоль Волги городе Сталинград очень быстро мог повторить состоявшееся двумя месяцами ранее падение Севастополя. Удержание города на Волге напрямую зависело от успешности действий советских войск, находившихся к северу от Сталинграда.

Особенно осложнял обстановку тот факт, что до Волги в Сталинграде немцам оставалось пройти уже совсем немного, и времени на раскачку у подопечных Жукова просто не было. Уже 12 сентября сложился замысел контрнаступления под Сталинградом, однако для его реализации нужно было сначала удержаться на краю пропасти и не рухнуть вниз. В этот день Жуков и Маленков докладывали Верховному:

«Москва, тов. Сталину.

1. Ваши обе директивы об ускорении продвижения северной группы получили.

2. Начатое наступление 1, 24 и 66-й армий мы не прекращаем и проводим его настойчиво. В проводимом наступлении, как об этом мы вам доносили, участвуют все наличные силы и средства.

Соединение со сталинградцами не удалось осуществить потому, что мы оказались слабее противника в артиллерийском отношении и в отношении авиации. Наша первая гв. армия, начавшая наступление первой, не имела ни одного артиллерийского полка усиления, ни одного полка ПТО, ни ПВО.

Обстановка под Сталинградом заставила нас ввести в дело 24-ю и 66-ю армии 5.9, не ожидая их полного сосредоточения и подхода артиллерии усиления. Стрелковые дивизии вступали в бой прямо с пятидесятикилометрового марша.

Такое вступление в бой армий по частям и без средств усиления не дало нам возможности прорвать оборону противника и соединиться со сталинградцами, но зато наш быстрый удар заставил противника повернуть от Сталинграда его главные силы против нашей группировки, чем облегчилось положение Сталинграда, который без этого удара был бы взят противником.

3. Никаких других и неизвестных Ставке задач мы перед собой не ставим.

Новую операцию мы имеем в виду готовить на 17.9, о чем вам должен был доложить тов. Василевский. Эта операция и сроки ее проведения связаны с подходом новых дивизий, приведением в порядок танковых частей, усилением артиллерией и подвозом боеприпасов.

4. Сегодняшний день наши наступающие части, так же как и в предыдущие дни, продвинулись незначительно и имеют большие потери от огня и авиации противника, но мы не считаем возможным останавливать наступление, так как это развяжет руки противнику для действия против Сталинграда.

Мы считаем обязательным для себя даже в тяжелых условиях продолжать наступление, перемалывать противника, который не меньше нас несет потери, и одновременно будем готовить более организованный и сильный удар.

15. Боем установлено, что против северной группы в первой линии действуют шесть дивизий: три пехотные, две мотодивизии и одна танковая.

Во второй линии против северной группы сосредоточено в резерве не менее двух пехотных дивизий и до 150–200 танков.

Жуков.

Маленков.

12.9.1942 г.»[154].

Как мы видим, Георгий Константинович указал на объективный результат его ударов — «облегчилось положение Сталинграда, который без этого удара был бы взят противником». Прорыв на соединение с 62-й армией был программой максимум, программой минимум было навязать Паулюсу сражение с поворотом основных сил его армии фронтом на север.

В своем докладе Жуков и Маленков, конечно, несколько сгустили краски. В первый день наступления (3 сентября) дивизии 1-й гв. армии опирались только на собственную артиллерию. Однако уже в приказе на наступление 4 сентября в составе ударных группировок армии К.С. Москаленко появляются 671-й пушечный артполк РГК и гвардейские минометные полки. Армия получает поддержку с воздуха: с 5 по 8 сентября летчики 16-й воздушной армии выполнили 688 боевых вылетов.

Однако с основными высказанными Жуковым тезисами нельзя не согласиться. Остановка наступления северо-западнее Сталинграда грозила страшной катастрофой. Даже получив короткую передышку после первых ударов в начале сентября 1942 г., немецкое командование инициировало 13 сентября 1942 г. штурм города. В ходе этого штурма им удалось прорваться в центральную часть города и завязать бои за Мамаев курган. Других вариантов действий у немцев не было. Паулюс мог надеяться только на успешность отражения наступлений 1-й гвардейской армии, 24-й и 66-й армий, а в идеальном случае — прекращение этого наступления. Это позволило бы высвободить силы на удары по прижатой к Волге 62-й армии.

Командованию немецкой 6-й армии приходилось балансировать на краю пропасти. Ослабление позиций XIV танкового и VIII армейского корпусов могло привести не только к восстановлению линии устойчивого снабжения 62-й армии, но и к окружению крупных сил армии Паулюса на берегу Волги. Не у всех в этой ситуации выдерживали нервы. Командир XIV корпуса фон Виттерсгейм предложил Паулюсу отвести корпус от Сталинграда. За это предложение он незадолго до второго советского наступления был смещен со своего поста. В командование XIV танковым корпусом 14 сентября 1942 г. официально вступил бывший командир 16-й танковой дивизии Ганс-Валентин Хубе.

Цугцванг (вынужденная последовательность ходов), в который попала армия Паулюса, был навязан немцам советским командованием. Но расслабляться было еще рано. Поэтому, уже лелея мечту о крупном контрнаступлении, Г.К. Жуков в середине сентября упорно готовил наступательную операцию Сталинградского фронта. Прекращение атак означало бы резкую активизацию войск армии Паулюса против держащихся за узкую полоску войск 62-й армии в Сталинграде. Поэтому после заседания в Ставке ВГК 12 сентября Жуков возвращается на Сталинградский фронт и уже 15 сентября присутствует на инструктаже командиров соединений, проводившемся командующим 1-й гв. армии К.С. Москаленко. Он не был пассивным слушателем, на этом совещании совместно с Москаленко и Маленковым Жуков давал командирам дивизий советы по проведению грядущего наступления.

В период подготовки операции в штабе 1-й гв. армии был построен макет местности в полосе предстоящего наступления. На этом макете командарм Москаленко ставил задачи командирам стрелковых дивизий и танковых корпусов утром 16 сентября. На этом мероприятии также присутствовал Г.К. Жуков.

Генерал армии Г.К. Жуков изучает обстановку на карте. Сталинградский фронт, август — сентябрь 1942 г.

О том, как проходило это совещание и что говорил Жуков, мы можем прочитать в мемуарах П.А. Ротмистрова:

«Заместитель Верховного главнокомандующего сказал, что войска 1-й гвардейской армии сражались героически, но они могли бы действовать более успешно при условии наилучшей организации боя и взаимодействия между пехотой, танками и артиллерией, а также в звене дивизия — полк — батальон.

— Мы воюем второй год, — продолжал Георгий Константинович, — и пора бы уже научиться воевать грамотно. Еще Суворов говорил, что разведка — глаза и уши армии. А именно разведка у вас работает неудовлетворительно. Поэтому вы наступаете вслепую, не зная противостоящего противника, системы его обороны, пулеметно-артиллерийского и, прежде всего, противотанкового огня. Ссылка на недостаток времени для организации разведки неосновательна. Разведку всех видов вы обязаны вести непрерывно, круглосуточно, на марше и при выходе в районы сосредоточения. — Жуков повысил голос: — Нельзя полагаться только на патриотизм, мужество и отвагу наших бойцов, бросать их в бой на неизвестного вам противника одним призывом «Вперед, на врага!». Немцев на «ура» не возьмешь. Мы не имеем права губить людей понапрасну и вместе с тем должны сделать все возможное, чтобы выполнить приказ Ставки — разгромить вражескую группировку, прорвавшуюся к Волге, и оказать помощь Сталинграду… — Г.К. Жуков тяжело опустился на стул рядом с командармом, что-то тихо сказал ему и, вновь поднявшись, объявил: — Начало операции переносится на сутки, чтобы вы смогли тщательно подготовиться к ней»[155].

Нет сомнений, что решение отложить наступление дорого далось Георгию Константиновичу. Не далее как 12 сентября он обещал Сталину, что операция начнется 17 сентября. Обстановка в самом Сталинграде настоятельно требовала немедленных и решительных действий. 14 сентября противник прорвал оборону на стыке 62-й и 64-й армий, овладел Купоросным, ремонтным заводом и вышел к Волге, продолжая теснить части 64-й армии на юг, к Старой Отраде и Бекетовке, а левый фланг 62-й армии — к Ельшанке и зацарицынской части города. Прорыв немцев к Волге в районе Купоросное фактически изолировал 62-ю армию от остальных сил фронта.

Второе наступление войск Сталинградского фронта было подготовлено гораздо лучше, но и противник усилился. С запада постепенно подходили пехотные соединения вермахта, занимавшие оборону плечом к плечу с XIV танковым корпусом северо-западнее Сталинграда. Сражение постепенно переходило к классической схеме позиционной «мясорубки», когда обе стороны бросают в бой на узком участке фронта значительные силы.

Чтобы обойти уплотнившийся участок фронта, 1-я гвардейская армия была перегруппирована к западу от железной дороги, идущей через Котлубань на Гумрак. С одной стороны, задача армии К.С. Москаленко усложнялась — требовалось пройти большее расстояние для соединения с войсками 62-й армии в Сталинграде. С другой стороны, была надежда на обход уплотнившегося фронта противника и выход в тыл штурмующим Сталинград войскам противника. На новое направление были перегруппированы все три танковых корпуса.

Надо сказать, что после первого наступления из трех командиров танковых корпусов Сталинградского фронта только один удержался на своей должности — командир 7-го танкового корпуса П.А. Ротмистров. Командир 16-го танкового корпуса генерал-майор М.И. Павелкин, несмотря на то что был известен Жукову еще по Халхин-Голу, был смещен. Его корпус принял генерал-майор А.Г. Маслов. Был также смещен командир 4-го танкового корпуса генерал-лейтенант В.А. Мишулин. Его заменили на генерал-майора А.Г. Кравченко. Последний был ветераном летних боев 1942 г. на воронежском направлении, где он командовал 2-м танковым корпусом и получил звание генерал-майора танковых войск. Андрею Григорьевичу предстояло вывести 4-й танковый корпус в гвардию.

К началу операции 1-я гв. армия имела в своем составе девять стрелковых дивизий, три танковых корпуса (4, 7 и 16-й), три танковых бригады, десять артиллерийских полков усиления, восемь полков PC, в том числе один тяжелый М-30. На пополнение танковых корпусов армии К.С. Москаленко Ставкой было направлено 94 танка Т-34. Скорее всего это уже были «тридцатьчетверки» новой серии с относительно просторными башнями-гайками». Всего в составе Сталинградского фронта на 13 сентября 1942 г. насчитывалось 404 танка, в том числе 52 KB, 149 Т-34, 44 Т-70, 158 Т-60 и Т-26.

Ударная группировка фронта была достаточно многочисленной. В составе 1-й гв. армии насчитывалось 123 882 человека. Наносившая удар смежным с 1-й гв. армией флангом 24-я армия насчитывала на 10 сентября 54 500 человек. Для понимания действительной роли сражения в степи между Доном и Волгой достаточно сравнить эти цифры с численностью 62-й армии в самом Сталинграде. На 13 сентября 1942 г. 62-я армия насчитывала 54 000 человек, более чем в два раза меньше, чем 1-я гв. армия, и более чем в три раза меньше, чем 1-я гв. армия и 24-я армия. Наступление Сталинградского фронта было обильно поддержано техникой. В составе 1-й гв. армии было 611 орудий и 1956 минометов. На направлении главного удара армии на один километр фронта приходилось 71 орудие, 194 миномета и 63 танка.

Армия К.С. Москаленко строилась для наступления в три эшелона. В первом эшелоне было пять стрелковых дивизий, три танковые бригады и танковый корпус. Во втором эшелоне было три стрелковых дивизии и танковый корпус. Наконец, в третьем эшелоне (в резерве командующего армией) была одна стрелковая дивизия и один танковый корпус.

Незадолго до перехода сражения за Сталинград в позиционную фазу, 18 августа 1942 г., в адрес командующего Сталинградским и Юго-Восточным фронтами А.И. Еременко был из Генерального штаба Красной армии направлен документ за подписью Г.К. Жукова. Это было описание Погорело-Городищенской операции с изложением общих принципов организации наступления. Однако уже первый пункт памятки Жукова: «Успех операции зависел от скрытного сосредоточения войск»[156] — был нарушен. В ходе подготовки наступления 1-й гв. армии скрытность обеспечить не удалось. В открытой, степной местности была весьма эффективна разведывательная авиация. Также накануне наступления к немцам перебежала группа красноармейцев из состава 173-й стрелковой дивизии. Моральное состояние советских войск вследствие длительного отступления было ниже, чем на Западном фронте.

Под Ржевом Жуков обеспечивал скрытность подготовки Погорело-Городищенской операции целым комплексом мероприятий. В написанном по горячим следам операции «Докладе об организации прорыва фронта обороны противника 31-й и 20-й армиями Западного фронта» он писал:

«…все передвижения происходили, как правило, ночью. Выгрузка войск производилась на широком фронте и вдали от районов сосредоточения. Авиация противника ежедневно контролировала железные дороги и прилегающие к станциям пути, однако сосредоточение войск обнаружено противником не было. Вся выгрузка войск, в том числе и выгрузка танков, прошла без единого налета вражеской авиации. Прием прибывающих частей обеспечивался наличием представителей штаба фронта и штабов армий, имевших на руках наиболее удобные маршруты. Районы сосредоточения выбирались в удалении 25–30 км от линии фронта. Независимо от мер по скрытному сосредоточению войск, была предусмотрена организация сильной ПВО. С целью маскировки войск было запрещено открывать зенитный огонь по одиночным самолетам»[157].

Скрытность подготовки к операции также обеспечивалась аккуратной пристрелкой артиллерии. Чтобы не вскрывать наличие артиллерии большой мощности (203-мм), тяжелые орудия пристреливались с помощью легких гаубиц с производством в дальнейшем перерасчетов на другую баллистику.

Тщательная подготовка Погорело-Городищенской операции позволила прорвать укреплявшуюся с зимы 1941/42 г. оборону немецкой 9-й армии и довольно глубоко продвинуться на сычевском направлении. Была преодолена оборона глубиной до 8 км с развитой системой огня, серьезными инженерными препятствиями — минными полями, проволочными заграждениями в 3–4 ряда. Остановить прорыв советских войск в августе 1942 г. 9-й армии удалось только вводом в бой крупных резервов в лице 1, 2 и 5-й танковых дивизий, 102-й пехотной дивизии. Позднее к ним присоединилась 78-я пехотная дивизия. Резервы были объединены управлением переброшенного из-под Ленинграда XXXIX танкового корпуса, который вновь выстраивал прорванный фронт. В расчете на число подвижных соединений эшелон развития успеха Западного фронта (6-й и 8-й танковые корпуса, 2-й гв. кавалерийский корпус) даже несколько уступал XXXIX танковому корпусу. Несмотря на отсутствие решительных результатов, необходимо признать, что в ходе августовского наступления Западного фронта под Ржевом была взломана готовившаяся месяцами оборона противника. Войска под командованием Жукова довольно далеко продвинулись вперед и захватили плацдарм на берегу реки Вазузы. Теперь Красной армии по образу и подобию действий Западного фронта августа 1942 г. нужно было оттачивать технику такого прорыва и разрабатывать методику его развития.

Английские танки «Валентайн», Западный фронт, лето 1942 г. Поставлявшаяся по ленд-лизу через Мурманск техника была широко распространена на западном направлении.

Момент внезапности был утрачен, но выбора у командования Сталинградским фронтом не было — нужно было наступать или рисковать уничтожением зажатых на полоске берега Волги войск 62-й армии. В 5.30 18 сентября началась артиллерийская подготовка, в 5.45 ударили «катюши», а в 6.00 над полем сражения появились штурмовики. В 7.00 артиллерия перенесла огонь в глубину, а танки и пехота двинулись в атаку. Слева от 1-й гв. армии в 6.30 перешла в наступление своим правым флангом 24-я армия. Из состава последней наступали две правофланговые стрелковые дивизии, поддержанные двумя танковыми бригадами.

Сказать, что на направлении главного удара фронта, в полосе 1-й гв. армии, события развивались драматично, — значит не сказать ничего. Здесь наступали 308-я и 316-я стрелковые дивизии при поддержке 7-го танкового корпуса П.А. Ротмистрова. Уже в первые часы наступления 7-й танковый корпус потерял почти все танки, оставшиеся после первого наступления в начале сентября и восстановленные в промежутке между боями. Боевые машины 62-я танковой бригады ворвались в хутор Бородкин и вели там бой, пока не сгорели вмести с экипажами. К 14.00 в бригаде не осталось ни одного танка. 87-я танковая бригада в ходе продвижения вперед уничтожила до 40 огневых точек и много пехоты, но к концу дня в ней осталось всего 2 танка. Отдельные машины бригады пробились к разъезду Конный (почти 8 км в глубине обороны противника), но там были окружены и уничтожены. 3-я гв. танковая бригада (8-я танковая бригада, выведенная П.А. Ротмистровым в гвардию), введенная в бой в 8.15, потеряла все свои танки на южных скатах гребня перед хутором Бородкин. Для справки: на 13 сентября в 62-й танковой бригаде насчитывалось боеготовыми 9 Т-34 и 19 Т-60, в 87-й — 16 Т-34 и 3 Т-60, в 3-й гвардейской — 7 KB, 1 Т-34 и 15 Т-60.

Подбитые под Сталинградом танки Т-34. Машина справа относится к новейшей для осени 1942 г. серии с башней-«гайкой», а слева — постепенно сходившей со сцены версии Т-34 с башней-«пирожком».

Одним из важных тактических приемов было закрепление захваченных в ходе наступления позиций. Даже в случае успеха атаки ее результаты нужно было сохранить. В поединке с решительным и не боящимся активных действий противником это было очень трудно. Например, в отчете по боевым действиям 1-й гв. армии мы находим такие строки:

«18.9 316 сд и 7 ТК после прорыва обороны немцев овладели господствующей высотой 154,2 в полосе наступления армии, но не закрепили ее за собой: не подтянули резервы, огневые средства и не организовали закрепительных отрядов, что дало возможность противнику контратакой вернуть себе эту высоту во второй половине 18.9»[158].

Поэтому в присланной Жуковым памятке этот момент оговаривается особо:

«Для закрепления захваченных опорных пунктов в каждой армии были выделены отряды закрепления в составе роты сапер со средствами заграждений и пехотой от роты до батальона, и по 2–3 отремонтированных трофейных танка»[159].

По такому же принципу действовали немецкие штурмовые группы Первой мировой войны. Они также несли с собой в наступление колючую проволоку и после захвата траншей наскоро строили заграждения на подступах к свежезанятым окопам противника, в которых еще не остыли убитые защитники.

Боям к северо-западу от Сталинграда посвящена последняя пространная запись от 24 сентября 1942 г. в дневнике Франца Гальдера:

«6-я армия: В Сталинграде, в черте города, ведутся местные уличные бои, сопровождаемые сильным артиллерийским огнем. Сегодня русские снова предприняли усиленные атаки пехотой и танками наших позиций на северном участке фронта 14-го танкового и на участке 8-го армейского корпусов. Временные вклинения противника у Татарского вала и к западу от железной дороги удалось ликвидировать в ходе упорных боев. Противник продолжает оказывать неослабное давление на западное крыло 14-го танкового корпуса, ведя интенсивный изматывающий залповый артиллерийский огонь из орудий всех калибров. На участке 8-го армейского корпуса 76-я дивизия с рассветом втянута в тяжелый оборонительный бой с превосходящими силами противника, поддерживаемыми многочисленными танками. Пока еще не атакованная 305-я пехотная дивизия удлиняет свой фронт обороны на юго-восток. Подразделения русских, прорвавшихся почти до района полковых командных пунктов, либо остановлены, либо отброшены назад. 17.00 — наступление русских при весьма напряженном положении с танками на нашей стороне. С боеприпасами крайне трудно»[160].

Изучение трофейного танка Pz.lll. Западный фронт, лето 1942 г. Трофейные танки входили в специальные «отряды закрепления».

По понятным причинам сохранилось не так много свидетельств о боях к северо-западу от Сталинграда с немецкой стороны. Участвовавшие в них соединения VIII армейского и XIV моторизованного корпусов сгинули вместе со всей армией Паулюса в начале 1943 г. Однако некоторые сведения все же можно почерпнуть из мемуарной литературы. В частности, Ф. Меллентин приводит слова полковника Генерального штаба Г.Р. Динглера, служившего начальником оперативного отдела в 3-й моторизованной дивизии. Перед нами встает картина классического позиционного сражения с массированным использованием артиллерии:

«Огонь русской артиллерии действительно был очень сильным. Русские не только обстреливали наши передовые позиции, но и вели огонь из дальнобойных орудий по глубоким тылам. Пожалуй, следует хотя бы коротко сказать и об опыте, полученном нами в эти напряженные дни. Вскоре артиллерия заняла первостепенное место в системе нашей обороны. Поскольку потери росли и сила нашей пехоты истощалась, основная тяжесть в отражении русских атак легла на плечи артиллеристов. Без эффективного огня артиллерии было бы невозможно так долго противостоять настойчиво повторяющимся массированным атакам русских. Как правило, мы использовали только сосредоточенный огонь и старались нанести удар по исходным позициям русских до того, как они могли перейти в атаку. Интересно отметить, что русские ни к чему не были так чувствительны, как к артиллерийскому обстрелу»[161].

Гренадеры 60-й моторизованной дивизии отдыхают у бронетранспортера Sd.Kfz.250. Начало сентября 1942 г. Мотопехота немецких подвижных соединений, имевшая два пулемета в каждом отделении, была «крепким орешком» в позиционных боях лета и осени 1942 г.

Под Ржевом в августе 1942 г. задача борьбы с артиллерией противника, способной отражать атаки при нехватке пехоты, возлагалась на ВВС:

«Авиационная обработка была построена следующим образом: бомбардировочная авиация нанесла массированный удар по переднему краю, штабам, узлам и линиям связи. Штурмовая авиация наносила удар, главным образом, по артиллерийским и минометным батареям. В процессе полуторачасовой артиллерийской обработки авиация волнами обрабатывала глубину обороны, а с переходами пехоты в атаку непрерывно поддерживала пехоту, нанося главный удар по уцелевшей артиллерии, тактическим резервам и минометам. Истребительная авиация в течение всего периода прикрывала боевые порядки пехоты. Наиболее плотное прикрытие было дано с момента перехода пехоты в атаку»[162].

Штурмовики Ил-2, выпущенные в СССР серией свыше 30 тыс. штук, были не охотниками за танками, а борцами с артиллерийскими батареями противника. Проведение Погорело-Городищенской операции обеспечивали 480 самолетов, в том числе 200 истребителей, 176 штурмовиков и 104 бомбардировщика. Относительная слабость авиации Сталинградского фронта неизбежно сказывалась на результативности боевых действий. Предпринятые командованием меры, в частности переброска под Сталинград в 16-ю армию 434-го истребительного «авиаполка асов» майора И.И. Клещеева, радикально проблему все же не решали. Начавшееся 18 сентября наступление Сталинградского фронта поддерживали 118 истребителей, 84 штурмовика и 21 бомбардировщик 16-й воздушной армии — существенно меньше, чем воздушная группировка Западного фронта под Ржевом в начале августа 1942 г. Для сравнения — 16-я воздушная армия 18 сентября произвела 363 самолетовылета, а 1-я воздушная армия 4 августа 1942 г. — 808 самолетовылетов. На следующий день, 19 сентября, 16-я армия даже снизила интенсивность своих действий, выполнив 230 самолетовылетов. Комментарии, как говорится, излишни.

Командир 16-й танковой дивизии Ганс-Валентин Хубе и командующий Vlll авиакорпусом Вольфрам фон Рихтгоффен на командном пункте.

Но не следует думать, что для немцев оборонительные бои были непринужденной охотой на «красных».

Полковник Динглер в пересказе Меллентина также пишет о судьбе таких же новичков, как их противники по другую сторону фронта из советских дивизий резервных армий. Получаемое соединениями XIV корпуса пополнение практически сразу шло в бой:

«Я не преувеличиваю, утверждая, что во время этих атак мы не раз оказывались в безнадежном положении. Тех пополнений в живой силе и технике, которые мы получали из Германии, было совершенно недостаточно.

Необстрелянные солдаты не приносили в этих тяжелых боях никакой пользы. Потери, которые они несли с первого же дня пребывания на передовой, были огромны. Мы не могли постепенно «акклиматизировать» этих людей, направив их на спокойные участки, потому что таких участков в то время не было. Невозможно было также и отозвать с фронта ветеранов, чтобы организовать должную подготовку новичков»[163].

Мотомеханизированные соединения XIV танкового корпуса были сильным противником. Все они имели на вооружении танки и САУ, которые к осени 1942 г. могли эффективно бороться со всеми типами советских танков. При этом бронетехника оказывалась менее чувствительной к артиллерийскому обстрелу, чем буксируемая противотанковая артиллерия пехотных дивизий. Наличие на местности удерживаемой немцами цепочки высот обеспечивало эффективное использование бронетехники против многочисленных танков трех советских танковых корпусов и приданных стрелковым соединениям танковых бригад:

«Мы пришли также к выводу, что нецелесообразно оборудовать позиции на передних скатах, поскольку их нельзя было оборонять от танковых атак. Не следует забывать, что основу нашей противотанковой обороны составляли танки, и мы сосредоточивали все танки в низинах непосредственно у переднего края. С этих позиций они легко могли поражать русские танки, как только те достигали гребня высоты. В то же время наши танки были в состоянии оказать поддержку пехоте, обороняющейся на обратных скатах, при отражении танковых атак русских. Эффективность нашей тактики доказывается тем фактом, что за два месяца боев наша дивизия вывела из строя свыше 200 русских танков»[164].

То есть танкам из состава 1-й гвардейской, 24-й и 66-й армий достаточно было перевалиться через гребень и выйти из зоны контроля артиллерии прямой наводки, как на них обрушивался огонь длинноствольных 50-мм и 75-мм орудий немецких танков и САУ. Здесь имела место ситуация, настоятельно требовавшая предварительного захвата рубежа пехотой для ввода в наступление танков.

После неудачного наступления последовали кадровые и организационные изменения. 28 сентября 1942 г. войска к северо-западу от Сталинграда были подчинены Донскому фронту. Это было логичное переименование Сталинградского фронта, не имевшего прямого отношения к Сталинграду, от которого его отделял плотный заслон немецких войск. Название «Донской» больше соответствовало географическому расположению войск фронта. Возглавил Донской фронт выписанный с затихшего Брянского фронта К.К. Рокоссовский. Командовавший до этого войсками Сталинградского фронта В. Н. Гордов был снят с должности и впоследствии выше командующего армией не поднимался. Закончилась его карьера расстрелом в 1950 г. Командующий 16-й воздушной армией генерал-лейтенант П.С. Степанов был 28 сентября заменен на генерал-майора С.И. Руденко. Впоследствии П.С. Степанов командовал ВВС нескольких внутренних округов, а С.И. Руденко довел 16-ю воздушную армию до Берлина. Командующий 24-й армией Д.Т. Козлов был сменен на хорошо известного Г.К. Жукову еще по Халхин-Голу И.В. Галанина. Сотрудничество товарищей по Халхин-Голу продолжилось и далее — Жуков и Галанин участвовали в Погорело-Городищенской операции Западного фронта под Ржевом. Теперь ржевский опыт Галанина потребовался под Сталинградом. Он возглавлял 24-ю армию до конца Сталинградской битвы, и под его руководством армия заслужила наименование 4-й гвардейской армии. Жуков еще несколько раз выдергивал Галанина на должность командующего армией в проводившихся им операциях, но Иван Васильевич после окончания операций снова возвращался в 4-ю гв. армию, с которой прошел путь до самого конца войны.

Легкий танк МЗл «Стюарт» 241-й танковой бригады. 30 сентября 1942 г. эта бригада за один день исчезла в пламени сражения к северо-востоку от Сталинграда.

Оборонявшие собственно Сталинград 62-я и 64-я армии, а также находившиеся к югу от Сталинграда 57, 51 и 28 я армии были подчинены переименованному из Юго-Восточного в Сталинградский фронту под командованием А.И. Еременко.

Не следует думать, что утратившие былой накал бои вовсе потеряли напряженность. В качестве примера можно привести историю с 167-й и 241-й танковыми бригадами 24-й армии в первые дни существования Донского фронта. Первая была вооружена 29 танками «Валентайн» Mk.III и 21 Т-70, вторая — 23 М3с «Генерал Ли» и 25 М3л «Стюарт»[165]. Соответственно, 167-я танковая бригада должна была поддерживать 116-й стрелковую дивизию, а 241-я — 343-ю стрелковую дивизию. Сами танки поддерживались артиллерией методом последовательного сосредоточения огня. В ходе наступления 30 сентября 1942 г. танки скрылись за гребнем высот, пехота отстала. К 11.30 радиосвязь с вырвавшимися вперед новенькими ленд-лизовскими машинами была потеряна. Никакие попытки установить связь в последующие сутки результата не дали. Танки двух бригад просто исчезли, как сквозь землю провалились. Из боя вернулись по два танка в каждой бригаде, и по одному танку вытащили ремонтники. Остатки бригад были выведены из боя. Сейчас нам известно, что могло произойти:

«Не следует забывать, что основу нашей противотанковой обороны составляли танки, и мы сосредоточивали все танки в низинах непосредственно у переднего края. С этих позиций они легко могли поражать русские танки, как только те достигали гребня высоты»[166].

Подбитый танк МЗс «Генерал Ли. Донской фронт, октябрь 1942 г.

К началу октября положение советских войск в Сталинграде можно было оценить как отчаянное. 5 октября 1942 Г.И.В. Сталин писал командующему Сталинградским фронтом А.И. Еременко:

«Я думаю, что вы не видите той опасности, которая угрожает войскам Сталинградского фронта. Заняв центр города и выдвинувшись к Волге севернее Сталинграда, противник намерен отобрать у вас переправы, окружить 62-ю армию и взять ее в плен, а после этого окружить южную группу ваших войск, 64-ю и другие армии, и тоже забрать их в плен. Противник может осуществить это свое намерение, так как он занимает районы переправ через Волгу как на севере, так и в центре и на юге от Сталинграда»[167].

Содействие Г.К. Жукова заключалось в коррекции планов проводившихся наступлений. Так, 16 октября 1942 г. директивой Ставки ВГК № 170670 Рокоссовскому предписывалось:

«В представленный вами план проведения операции внесите следующие изменения: Вспомогательный удар с фронта железная дорога, Кузьмичи, выс. 112, 7 — не проводить; за счет освобождающихся сил усилить направление главного удара на Орловку, предусмотрев необходимые силы и на разворот правого фланга в сторону свх. Опытное поле, Кузьмичи, после прорыва ударной группой фронта обороны противника. В связи с резким ухудшением положения в Сталинграде операцию начать не 20, а с утра 19 октября»[168].

Однако в конце октября продолжение наступательных действий Донского фронта уже было нецелесообразно — началась перегруппировка войск для проведения операции «Уран». Рокоссовский даже предпочел прибывшую с переформирования 293-ю стрелковую дивизию (почти 100 % комплектности) придержать в резерве и использовать уже в ходе большого контрнаступления.

При этом нельзя сказать, что В. Суворов совершенно не информирован о действиях Г.К. Жукова в период его визита под Сталинград с Западного фронта. Владимир Богданович пишет:

«Впервые Жуков прибыл в Сталинград 31 августа 1942 года. Он пытался нанести контрудары по прорвавшимся германским войскам. Из этой затеи ничего не вышло. Контрудары завершились провалом. Кстати, намек на провал содержится и в мемуарах Жукова. Он побывал в Сталинграде, что-то там делал почти две недели, вернулся в Москву 12 сентября. И тут в кабинете Сталина происходит та самая сцена, которую Жуков неоднократно со смаком описывал: он шептался с Василевским о том, что надо искать какое-то другое решение. Сталин услыхал и заинтересовался: а какое решение? Эти слова Жуков сказал после того, как побывал под Сталинградом и пытался там наносить контрудары. Жуков предлагает искать другое решение, ибо из того решения, которое Жуков уже пытался претворять в жизнь под Сталинградом в первые дни сентября, никакого толка не вышло. Действия Жукова оказались бесплодными и бесполезными»[169].

Здесь имеет место неверная логическая цепочка. «Другое решение» может означать как ошибочность предыдущих действий, так и осуществление следующего шага в новых условиях, созданных этими действиями. Причем, говоря о «другом решении» в сентябре, Г.К. Жуков несколько торопит события. В действительности нужный момент наступил, когда подошедшими дивизиями 3-й румынской армии был заменен немецкий XVII армейский корпус. После этого, как гласит народная мудрость, «хорошо зафиксированный больной в наркозе не нуждается». Удар по 3-й румынской армии был уже практически обречен на успех.

Подбитый под Сталинградом танк Pz.III L 60-й моторизованной дивизии. Сентябрь 1942 г.

Одним из важных эффектов организованных Жуковым наступлений между Доном и Волгой в сентябре и октябре 1942 г. было воздействие на механизированные соединения противника, которые в противном случае могли стать средством парирования ударов «Урана». Приведу некоторые цифры. В начале операции «Блау», 7 июля 1942 г, в составе 60-й моторизованной дивизии было 17 Pz.II, 35 Pz.III (lang), 4 Pz.IV (lang) и один командирский танк. 16-я танковая дивизия на 1 июля 1942 г. насчитывала 13 Pz.II, 39 Pz.III (kurz), 18 Pz.III (lang), 15 Pz.IV (kurz), 12 Pz.IV (lang) и 3 командирских танка. К началу советского контрнаступления под Сталинградом качественный состав этих дивизий существенно изменился. На 18 ноября 1942 г. 60-я моторизованная дивизия насчитывала 4 Pz.II, 12 Pz.III (lang), 2 Pz.III (75) и 3 Pz.IV (lang), 16-я танковая дивизия генерала Ангерна — 21 Pz.III (lang), 1 Pz.IV (kurz) и 9 Pz.IV (lang). Тот факт, что эти дивизии получали пополнение, косвенно подтверждается наличием у них в ноябре 1942 г. танков Pz.III Ausf. N с 75-мм короткоствольным орудием. Эти модификации «тройки» начали поступать в войска осенью 1942 г. Однако, несмотря на пополнения, количество боеготовых танков не впечатляет. Обе дивизии, активные участники боев со Сталинградским, а потом Донским фронтами стояли на нижней границе боеспособности среди подвижных соединений 6-й армии. Они не могли быть полноценно использованы как в контрударе по наступающим соединениям 5-й танковой армии, так и в попытке пробить кольцо изнутри. Это было одним из факторов того, что немцам не удалось парировать контрнаступление под Сталинградом. Численность танков в дивизиях 9-й армии Моделя, отражавших удары «Марса», была в среднем в полтора-два раза большей.

Одним из косвенных свидетельств признания командованием подвига экс-резервных армий стало присвоение им гвардейских званий. 24-я армия стала 4-й гвардейской армией, а 66-я армия была преобразована в 5-ю гвардейскую армию. Два командующих танковыми корпусами — А.Г. Кравченко и П.А. Ротмистров — вошли в элиту механизированных войск и возглавили танковые армии.

Резюмируя все вышесказанное, можно сделать вывод, что координировавшиеся Жуковым действия Сталинградского и Донского фронтов создали обстановку, сделавшую возможным проведение операции «Уран». Немецкие соединения на сталинградском направлении сконцентрировались в районе города Сталинграда. На многие километры вокруг простиралась заснеженная степь, оборонительные позиции в которой занимали союзники Германии. На Дону и в районе озер Цаца и Баранцак оборонялись румынские пехотные дивизии, которые были в массе своей ровесниками резервных соединений Сталинградского фронта. Только в отличие от дивизий Донского фронта они не успели получить боевой опыт. Вскоре после отъезда Жукова под Ржев оборона румынских войск была сокрушена, и советские танки замкнули кольцо окружения за спиной армии Паулюса.

Заслуга Жукова не в разработке плана операции «Уран» как такового, а в активном формировании обстановки, в которой можно было сказать «кушать подано» и уехать на тот участок фронта, где нужна его помощь. Туда, где предстояло взламывать оборону куда более серьезного противника, чем румыны. Реализовать план операции «Уран» могли уже менее квалифицированные военачальники, чем сам Георгий Константинович.

Итак, Жуков 16 ноября вылетает в Москву, где до 19 ноября работает в Ставке ВГК, после чего вылетает в район Ржева и уже 25 ноября с командного пункта Западного фронта наблюдает за началом операции «Марс». Понятно, что «Марс» не был отвлекающей операцией, хотя бы потому, что в нем было задействовано больше войск, чем в «Уране». Объяснение «отвлекающая операция» было придумано потом, задним числом. Думаю, что авторство этого «объяснения» принадлежит не Жукову, а кому-то другому. Однако Сталинград и Ржев все равно оказываются связанными друг с другом, сражения у стен этих двух городов неизбежно влияли друг на друга.

Одной из больших проблем «Марса» было то, что его готовил не сам Жуков. Он в период подготовки войск Калининского и Западного фронтов к «Марсу» занимался планированием и подготовкой операции «Уран». Поэтому Георгий Константинович был вынужден доверить подготовительные мероприятия по «Марсу» И.С. Коневу и М.А. Пуркаеву. Первый после отъезда Жукова под Сталинград возглавил Западный фронт, а второй — Калининский фронт. К сожалению, И.С. Конев не понимал законы войны так, как это было дано понимать Г.К. Жукову. К моменту отъезда Жукова с Западного фронта наступление 20-й и 31-й армий застопорилось, остановленное на небольшом плацдарме на западном берегу Вазузы. Заняв пост командующего Западным фронтом, И.С. Конев попытался достигнуть решительных результатов операции и попытался развить наступление на юг в направлении Гжатска, привлекая к удару 5-ю и 33-ю армии. Соответственно, плацдарм на Вазузе развития не получил. В ходе наступления в рамках операции «Марс» 20-я армия Западного фронта столкнулась с целым рядом проблем, вызванных ограниченным пространством плацдарма на западном берегу Вазузы. Фактически она была вынуждена тратить много сил и времени на его расширение и переправу через Вазузу артиллерии и подвижных соединений эшелона развития успеха. Все это обусловило неудачу наступательных действий Западного фронта в «Марсе» и «запечатывание» немцами прорыва на этом направлении. И.С. Конев, несмотря на его претензии конкурировать с Г.К. Жуковым, был слабее как военачальник. Достаточно характерный эпизод — это августовские бои 1942 г. под Ржевом. Операцию начинали два фронта (Калининский и Западный) ударом по сходящимся направлениям. Но если Западный фронт Г.К. Жукова успешно взломал оборону XXXXVI танкового корпуса немцев и уверенно продвигался вперед, Калининский фронт И.С. Конева застрял уже в первые дни наступления. Жуков 5 августа 1942 г. назначается руководителем группы двух фронтов — Западного и Калининского. Жуков знакомится с обстановкой в полосе соседнего фронта и начинает решительно править ошибки И.С. Конева. Уже 6 августа 1942 г. он пишет И.В. Сталину в Ставку ВГК:

«Разобрав с Коневым обстановку на Калининском фронте, принял решение:

1. Наступательные действия на фронте 29-й армии в районе Карлово, Батюково прекратить.

Из этой группировки перебросить три артполка и две сд на направление главного удара.

2. В связи с большим количеством соединений действующих в составе 30-й армии участок ее фронта от Кулаково до Ильино передать 39-й армии.

На 30-ю армию возложить только организацию и проведение операции по захвату гор. Ржева»[170].

Суть предложений понятна — вместо распыления сил по двум армиям ударный кулак собирается в одной. А для удобства управления усилившейся армией от нее отрезается пассивный кусок фронта и отдается под командование соседа. Далее идут предложения захватывать Ржев с тыла, за счет успеха Западного фронта. Фактически Жуков был вынужден взвалить на свою относительно успешно наступающую 31-ю армию дополнительную задачу в интересах соседнего фронта.

У меня нет никаких сомнений, что Жуков, если бы его не отправили под Сталинград выручать Еременко, вплотную занялся бы плацдармом на Вазузе в течение сентября и октября 1942 г. Достаточно вспомнить то упорство, с которым 1-й Белорусский фронт под его руководством шаг за шагом в течение февраля и марта 1945 г. расширял Кюстринский плацдарм на западном берегу Одера на берлинском направлении. Несмотря на усталость войск, плацдармы 5-й ударной и 8-й гвардейской армий были расширены, а затем объединены с окружением и уничтожением гарнизона «крепости Кюстрин». Точно так же шаг за шагом Жуков занялся бы плацдармом на Вазузе и расширил бы его до приемлемых размеров. Узел сопротивления немцев в селе Хлепень на берегу Вазузы был бы проштурмован не в ноябре по ледяным склонам, а в сентябре — октябре, внезапной ночной атакой. Соответственно, на расширенном плацдарме нашлось бы место и для артиллерии, и для достаточного количества переправ под крупные массы людей и техники эшелона развития успеха (6-го танкового корпуса и 2-го гв. кавалерийского корпуса). Как знать, если бы не «Сталинградская командировка» Жукова, в учебники истории мог войти не «Уран», а «Марс».

С оперативной точки зрения события к северо-западу от Сталинграда если не типичны, то, несомненно, имеют аналоги в истории войны. Ленинград длительное время удерживался за счет последовательного проведения наступательных операций Волховским фронтом. Примерами боевых действий на Восточном фронте аналогии не исчерпываются. Эпопея наступлений Сталинградского и Донского фронтов весьма похожа на «вскрытие» союзниками плацдарма в Нормандии летом 1944 г. Англо-американские войска в июне — августе 1944 г. в несколько уменьшенном масштабе повторили форму операций советских войск под Сталинградом. Они также прошли от сковывания немцев в жестоком позиционном сражении до их окружения.

В середине июня 1944 г. высадившиеся на континенте союзники столкнулись с проблемой расширения плацдарма. Англичане втянулись в позиционное сражение к северу от французского города Кан (Caen). Первая попытка его захвата британской 2-й армией генерала Дэмпси 12 июня 1944 г. провалилась в результате немецкой контратаки у Вилер Бокажа. По директиве командующего войсками союзников генерала Эйзенхауэра от 18 июня Кан должен был быть захвачен англичанами к 23 июня. Англичане дали операции по захвату Канна кодовое наименование «Эпсом». Для проведения операции выделялось 60 тыс. человек и 600 танков. Замысел английского наступления предусматривал обход Кана с запада и захват господствовавшей над местностью высоты 112. Шторм в проливе задержал прибытие войск, и с 22 июня 1944 г. начало «Эпсома» сдвинулось на четыре дня. Операция началась 26 июня с сильнейшей артиллерийской подготовки, в которой участвовали даже корабли английского флота. Всего в операции приняли участие около 90 тыс. человек. Ведомая тяжелыми танками «Черчилль» английская пехота пошла в атаку. Однако немцы ожидали наступления и встретили англичан огнем стрелкового оружия и минометов. Высоту 112 немцы удерживали в течение месяца и 30 июня — 1 июля даже контратаками вернули захваченные англичанами в ходе «Эпсома» позиции. Несмотря на большие потери английских войск, своей цели операция не достигла.

Следующей попыткой англичан прорваться с плацдарма стала операция «Чарнвуд». На этот раз командующий британскими войсками генерал Монтгомери решил отказаться от обходных маневров и атаковать Кан в лоб. Ставка была сделана на воздушную мощь. Мощные четырехмоторные бомбардировщики «Ланкастер» и «Галифакс» вечером 7 июля обрушили 2300 тонн бомб на окраины Кана. Позднее немецкая пропаганда активно использовала массовые жертвы среди мирного населения Кана в ходе «ковровой бомбардировки» с целью демонизации союзников. Вечером 9 июля англичане наконец пробились на улицы обращенного в руины старинного города. Местность вокруг Канна была превращена в лунный пейзаж воронками от бомб и снарядов разных калибров. Над Нормандией все сильнее сгущалась тень позиционных сражений Первой мировой войны.

Но, несмотря на захват северной части Кана, прорыва достигнуто не было. Уже 10 июля командующим 2-й английской армией был подготовлен план следующего наступления, получившего кодовое наименование «Гудвуд». На этот раз помимо «коврового бомбометания» было решено массированно использовать танки, бросив в бой сразу три танковых дивизии. Открытая местность в районе Кана благоприятствовала использованию механизированных войск. Также было вновь сменено направление удара: три танковые дивизии должны были обойти Кан с востока. «Гудвуд» начался 18 июля с двухчасового удара более чем 1000 двухмоторных и четырехмоторных бомбардировщиков, сбросивших 15000 бомб. Взрывы тяжелых авиабомб переворачивали даже 56-тонные «Тигры», не говоря уж о моральном воздействии на обороняющихся. Первые атаки англичан прошли при крайне слабом сопротивлении противника. Воодушевленный продвижением вперед в первые часы наступления, Монтгомери поспешил доложить командованию об успехе. Однако так же как наступления Сталинградского фронта сентября 1942 г., операция англичан еще до своего начала утратила момент внезапности. Выдвижение крупных масс танков было замечено немцами, и они подготовили им «теплый прием»: буксируемая противотанковая артиллерия, зенитки и даже батальон «Пантер». Добившись прорыва первой линии обороны немцев, пехотинцы отстали, и танки двинулись дальше, почти не поддержанные пехотой. В результате наступление трех танковых соединений было остановлено уже вечером 18 июля. Союзники повторяли неудачи советских наступлений 1942 г. До 20 июля англичане потеряли 413 танков, 36 % всей высаженной в Нормандии бронетехники 2-й английской армии. Кан был полностью захвачен, но продвижение на юг, к Фалезу (обозначенному Монтгомери как цель операции «Гудвуд»), было ничтожным.

Однако очевидный тактический успех обороны немцев вскоре обернулся для них катастрофой. Столкнувшись с плотной обороной в районе Кана, командование союзников приняло решение перенести острие удара из английского в американский сектор. Местность здесь была менее благоприятной для использования крупных масс танков, однако одновременно здесь построение немецких войск было более разреженным и податливым. Но несомненно, что «Кобра» не могла состояться без неудачного позиционного «Гудвуда» и предыдущих попыток англичан пробить оборону 7-й немецкой армии у Кана, В английский сектор были стянуты наиболее боеспособные дивизии немцев, в том числе III корпус ПВО с устрашающими 88-мм зенитками на прямой наводке.

Неудачные наступления англичан в конце июня и первой половины июля 1944 г. подготовили почву для решающего удара американцев у Сент-Ло. По менее плотной обороне в районе Сент-Ло «ковровые бомбардировки» сработали, американские танковые дивизии прорвались в Бретань. Надо сказать, что битва за Кан дала даже тактический опыт «ковровых бомбардировок», когда опытным путем были выявлены трудности с преодолением танками изуродованной глубокими воронками от тяжелых бомб местности. Было решено использовать бомбы меньшего калибра, но в больших количествах. В середине августа 1944 г. сражение в Нормандии закончилось для немцев фалезским «котлом» для сконцентрированных в районе Канна соединений. Точно так же, как сконцентрированные в результате позиционных сражений сентября — октября 1942 г. в междуречье Дона и Волги войска 6-й армии Паулюса были окружены в результате операции «Уран».

Позиционные «мясорубки» на определенном этапе являются неизбежностью. От них не застрахован никто. Ни впечатляющая воздушная мощь, ни сотни танков, ни тяжелая артиллерия до корабельных орудий включительно не дают гарантий от необходимости оплачивать тяжелыми потерями каждый метр продвижения вперед без видимых перспектив взлома обороны противника. При всей кажущейся бессмысленности позиционные бои оказывают если не прямое (выполнение записанных в приказах задач), то косвенное воздействие на противника. Обороняющийся уплотняет фронт, расходует подвижные резервы. Не так уж редки случаи, когда сковывания резервов противника можно добиться только втягиванием их в изнурительное позиционное сражение. К тому же германское верховное командование постоянно опаздывало с пополнениями, и «мясорубки» существенно снижали возможности немецких войск по перехвату инициативы.

Высокую цену приходилось платить и Красной армии, и армиям союзников за отсутствие на определенном этапе навыков боя пехоты. Предполагалось, что пробивание дороги вперед штурмовыми действиями пехоты можно избежать массированным использованием техники. Но победу в бою нельзя купить. Помимо вложений в технику нужно было мастерство и мужество людей. Именно мастерство, а не простая готовность к самопожертвованию. Именно этого иногда остро не хватало.

Такой подход вызывал неудовольствие командования на протяжении всех наступлений Сталинградского и Донского фронтов в сентябре — октябре 1942 г. Так, заместитель командующего Донским фронтом Трубников говорил в ходе беседы в штабе: «…Дело здесь не в авиации, дело в том, что пехота у нас ни черта не стоит, пехота не воюет, в этом вся беда…»[171]. Разговоры эти сохранились для потомков благодаря записи их сотрудниками НКВД, державшими «под колпаком» командование фронта. Трубникова поддержал начальник штаба фронта М.С. Малинин:

«Пехота не подымается, артподготовка у нас достаточная, средств артиллерийских у нас столько, что и говорить не приходится, на один километр у нас 74 орудия. Кроме того, на этом участке 12 минометных полков.

У немцев здесь ни черта нет, немцы безусловно несут большие потери от нашего минартогня. На этом участке у нас несомненное большое превосходство во всем и превосходство в авиации.

Авиация противника в эти дни нас беспокоит слабо, да с танками у нас неплохо… Пехота у нас никудышная…

Дать сюда хорошо обученный полк решительных бойцов, этот полк прошагал бы до Сталинграда… Дело не в артиллерии, всех огневых точек не подавишь. Артиллерия свое дело делает, прижимает противника к земле, а вот пехота в это время не подымается и в наступление не идет…»[172].

В качестве причин неудач сентябрьского наступления 1-й гв. армии указывалось:

«Пехота огня из личного оружия не ведет»[173]. «Наступление ведется скученно, перебежки и переползания не применяются, отчего пехота и несет большие потери»[174].

Необходимо сказать, что Рокоссовский сталкивался с этой проблемой еще в начале войны, на Ярцевских высотах:

«Еще в начале боев меня обеспокоило, почему наша пехота, находясь в обороне, почти не ведет ружейного огня по наступающему противнику. Врага отражали обычно хорошо организованным артиллерийским огнем»[175].

Может быть, имели место проблемы с подготовкой войск? Кто воевал на Сталинградском фронте? Рассмотрим в качестве примера 308-ю стрелковую дивизию 1-й гвардейской армии. Командовал дивизией полковник (с 7 декабря 1942 г. генерал-майор) Леонтий Николаевич Гуртьев, участник Первой мировой войны, начавший службу в Красной армии командиром взвода в Гражданскую. Он бессменно возглавлял соединение вплоть до своей гибели 3 августа 1943 г. в боях за Орел. Соединение было свежим, ранее не участвовавшим в боях, но прошедшим подготовку в тылу. После боев на Сталинградском фронте дивизия была 30 сентября переброшена через Волгу в Сталинград и неплохо себя показала в обороне города.

Формировалась 308-я стрелковая дивизия в Омске по директиве НКО № 0034 от 23 февраля 1942 г. Началось формирование соединения в марте 1942 г., а сроком готовности тогда было назначено 15 июля 1942 г. Однако вследствие нехватки вооружения и командного состава подготовка 308-й дивизии в апреле — июле была признана неудовлетворительной. С 10 июля по 20 августа 1942 г. дивизия отрабатывала двухмесячную программу подготовки запасных частей Красной армии, которая была прервана вследствие отправки соединения на фронт. Однако большая часть рядового состава дивизии прошла подготовку длительностью более трех месяцев (5224 из 8360 рядовых), а менее месяца подготовки имели всего 34 человека рядовых. Таким образом, с точки зрения подготовки в тылу 308-я стрелковая дивизия была далека от наспех сколоченных соединений лета и начала осени 1941 г.

Командир 308-й стрелковой дивизии полковник Л.Н. Гуртьев. Его дивизии «повезло» участвовать и в наступлении в степи в сентябре, и в оборонительных боях в самом Сталинграде в октябре 1942 г.

Дивизия полковника Гуртьева формировалась по штату № 04/200 от 18 марта 1942 г. От предыдущих штатов (№ 04/600 июля 1941 г. и № 04/750 декабря 1941 г.) он отличался введением третьего дивизиона в артиллерийский полк и возвращением в стрелковую дивизию отдельного противотанкового дивизиона 45-мм пушек. Некоторые дивизии принявших участие в наступлении Сталинградского фронта экс-резервных армий успели пройти переформирование по штату № 04/600 от 29 июля 1942 г. Новые штаты дивизий 1942 г. знаменовали восполнение потерь вооружения в 1941 г. и восстановление работоспособности эвакуированной промышленности. Личным составом дивизия была укомплектована на 86,5 %. Из 13 532 человек по штату налицо было 11 573 человека[176]. Дивизия большей частью состояла из русских и украинцев (7461 и 1963 человека соответственно). Соответственно, проблема языкового барьера, характерная для многих других соединений Красной армии, была едва обозначена. Кошмара «национальных дивизий» Крымского фронта Д.Т. Козлову на этот раз удалось избежать.

Вооружением 308-я стрелковая дивизия была укомплектована почти на 100 %. Винтовками дивизия была укомплектована на 96,3 %, а пистолетами-пулеметами ППШ — на 113 %, то есть их было даже больше, чем полагалось по штату (711 вместо 640). Вместе с тем ручных и станковых пулеметов было около 60 % от штата. Артиллерией калибров 45 мм, 76 мм и 122 мм дивизия была укомплектована практически по штату, только вместо двадцати четырех 76-мм дивизионных пушек их было двадцать. Противотанковыми ружьями дивизия была укомплектована на 100 %, минометами — на 97-100 %. В дивизии было даже 15 ранцевых огнеметов. Из 1935 лошадей по штату было 1624. Из 154 штатных автомашин налицо было 5 легковых и 77 грузовых автомобилей. Однозначно плохо было только с зенитными пушками — в 308-й стрелковой дивизии на 1 сентября 1942 г. не было ни одной 25-мм или 37-мм зенитной пушки и ни одного зенитного пулемета. Оценивая дивизию в целом, можно сделать вывод, что перед нами хорошо укомплектованное и вооруженное по штатам военного времени соединение, в течение нескольких месяцев проходившее обучение.

В атаку по степи! Район Сталинграда. Август — сентябрь 1942 г. Одной из главных претензий к советской пехоте того периода было недостаточное использование своего стрелкового оружия.

Но, несмотря на хорошую комплектность, 308-я стрелковая дивизия, так же как и другие соединения 1-й гв., 24-й и 66-й армий, не смогла пробить позиционный фронт северного фланга 6-й армии Ф. Паулюса. Основная причина была в том, что пехота ожидала решения задачи прорыва от артиллерии, авиации и танков. Точно так же французские пехотинцы Первой мировой ожидали решения от артиллерии, руководствуясь принципом «артиллерия разрушает, пехота занимает». Причем принцип воспроизводился практически буквально. Офицер Генштаба Красной армии при штабе Сталинградского фронта полковник Громов писал: «Пехота все свои надежды возлагает на танки, PC и авиацию, ожидая, когда они подавят все до одной <огневые> точки»[177]. В оперативных документах Сталинградского фронта рефреном звучат слова о недостаточном использовании оружия пехоты. Доходило до абсурда: в 607-м стрелковом полку было шесть 82-мм минометов, но все они были без плит, которые были попросту… потеряны. Минометы сами по себе не были мощным оружием, однако они могли сыграть важную роль в наступлении. Так, в ходе штурма высоты 129,6 в начале сентября 1942 г. замаскированная немецкая противотанковая пушка вывела из строя несколько танков. Потребовался совет офицера Генштаба выделить стрелковые подразделения с минометами для уничтожения этой пушки, что было успешно сделано.

Думаю, Г.К. Жукова, наблюдавшего за действиями дивизий 1-й гв. армии в сентябре 1942 г., не покидало чувство дежа-вю. Проблемы были те же самые, с которыми он сталкивался под Ельней в августе 1941 г. Тогда Георгию Константиновичу тоже приходилось исправлять организационными методами промахи свежесформированных, почти необстрелянных войск. Сталинград был, пожалуй, последним сражением, в котором использовались вновь созданные соединения.

Недостатки в действиях войск означали большие потери. С 15 по 30 сентября 1942 г. 1-я гв. армия потеряла 10 376 человек убитыми, 32 615 человек ранеными и 7661 человек пропавшими без вести. Судя по оперативным сводкам противника, последний пункт в большинстве случаев означал плен — немцами утверждается, что в ходе отражения советских наступлений было захвачено много пленных. Фактически армия К.С. Москаленко была ополовинена в ходе второго наступления. В некоторых соединениях это произошло уже в первые дни операции. Так, 316-я стрелковая дивизия за два дня потеряла убитыми и ранеными 5073 человека, 292-я стрелковая дивизия — 5038 человек (1611 убитыми и 3427 ранеными). Соседняя 24-я армия Д.Т. Козлова в период с 10 по 20 сентября 1942 г. потеряла 17 439 человек (3645 убитыми, 902 пропавшими без вести и 12868 ранеными и заболевшими). Нельзя не согласиться с авторами «Сборника материалов по изучению опыта войны», вышедшего весной 1943 г., которые характеризовали результат операций следующим образом:

«Этот оперативный, в конечном счете, успех был достигнут ценой большой крови»[178].

Решение проблемы взлома позиционного фронта лежало в штурмовых действиях пехоты. Когда батальон 639-го стрелкового полка был задержан немецким «автоматчиком» (так в документе, скорее всего «пулеметчиком»), по совету офицера ГШ Красной армии были высланы четыре бойца для его разведки и уничтожения, после чего батальон получил продвижение.

Сплошное обучение штурмовым действиям было почти непосильной задачей. К тому же способность наступать в такой стилистике зависела от морального состояния, возрастного состава подразделения. Решение было найдено в плоскости выборочной подготовки батальонов для штурмовых действий. Такой батальон как бы становился иголкой, за которой как нитка двигались остальные. Пример наступления «нитка за иголкой» мы находим в операции «Марс». В действовавшем в районе Молодого Туда 879-м стрелковом полку 158-й стрелковой дивизии была проведена дифференцированная подготовка подразделений с формированием батальона-лидера: «Командир полка решил 1-й стрелковый батальон подготовить как штурмовой. Количество коммунистов и комсомольцев в батальоне было доведено до 35 % по отношению ко всему личному составу. Взамен больных и пожилых солдат поступило 40 человек молодежи из других подразделений. Батальон был выведен с переднего края обороны и сосредоточен в тылу, где он приступил к напряженной боевой подготовке. Основной упор в процессе боевой подготовки был сделан на освоение боевого порядка в наступлении в соответствии с требованиями приказа Народного Комиссара Обороны № 306 от 8 октября 1942 г. и на отработку вопросов организации взаимодействия с артиллерией и танками. С этой целью было проведено несколько тактических учений, причем в течение трех дней в этих учениях принимал участие взвод танков Т-34»[179]. Несмотря на общий неуспех операции «Марс», 879-й стрелковый полк добился хороших результатов в наступлении и продвигался быстрее, чем соседний 881-й стрелковый полк той же дивизии, не использовавший тактики штурмовых действий.

В 1943 г. подготовка пехоты по опыту «верденов» 1942 г. стала приносить ощутимые результаты. Была, наконец, прорвана прочная оборона немецких войск на южном берегу Ладоги и восстановлено сухопутное сообщение страны с Ленинградом. Летом 1943 г. вновь потребовалось применение стратегии нажима на фланги противника во имя успеха обороны. Чтобы обезопасить оборонительную операцию на Курской дуге от возможных неожиданностей, была разработана наступательная операция Западного и Брянского фронтов. До этого пропущенные наступления вермахта заканчивались пыльными колоннами пленных, быстрым смещением линии фронта и перемалываемыми без видимого эффекта воздействия на противника танковыми соединениями. Поэтому было решено подстраховаться, накопив ударные группировки двух фронтов, которые должны были ударить во фланг и тыл немецкой 9-й армии на северном фасе дуги. Для решения этой задачи Брянскому и Западному фронтам предстояло прорвать хорошо подготовленную оборону противника. Подготовка к прорыву велась уже на качественно новом уровне:

«В период подготовки операции войска и штабы проходили систематическую учебу. Главное внимание обращалось на отработку вопросов взаимодействия родов войск при прорыве глубоко эшелонированной обороны противника. Важное место отводилось подготовке штурмовых групп. К 12 июля только в 11-й гвардейской армии были подготовлены 404 штурмовые группы по 8-10 человек в каждой»[180].

Штурмовые группы стали средством, которое учитывали наравне с танками. Люди в этих группах оказывались в наступлении сильнее танков, на которые надеялись ранее. Действиями Западного и Брянского фронтов советскому командованию удалось обеспечить решение оборонительных задач на Курской дуге вне зависимости от локальных катастроф и промахов. Так, в ходе контрудара под Прохоровкой 12 июля 1943 г. 5-я гв. танковая армия в течение одного дня утратила свою наступательную мощь, и оборонительная операция Воронежского фронта вновь повисла на волоске. Однако в тот же день, 12 июля, началась операция «Кутузов», заставившая немецкое командование демонтировать ударную группировку 9-й армии на отражение ударов по северному фасу орловского выступа. Жуков в этот период координировал действия Центрального, Западного и Брянского фронтов. Бои за орловский выступ завершились его эвакуацией немцами, отошедшими на так называемую «линию Хаген».

Рабочий кабинет под открытым небом. Г.К. Жуков и И.С. Конев, южный фас Курской дуги, июль 1943 г.

Аналогичным образом строилась подготовка пехоты 11-й гв. армии к прорыву обороны противника в ходе штурма Кенигсберга. И.Х. Баграмян вспоминает:

«23 марта В.В. Курасов доложил о завершении работы по созданию штурмовых отрядов и групп в 11-й гвардейской, 43-й и 50-й армиях. В каждом стрелковом полку был подготовлен один штурмовой отряд, в состав которого, как правило, включались стрелковый батальон, саперная рота, огнеметный взвод, танковая рота, взвод 76-миллиметровых орудий, батарея 120-миллиметровых минометов, орудия крупного калибра либо самоходки. В батальонах штурмовые группы состояли из стрелковой роты, саперного взвода, отделения огнеметов, отделения химиков, двух противотанковых орудий, двух орудий дивизионной артиллерии и двух-трех танков. Стрелковые взводы штурмовых отрядов и групп имели на вооружении противотанковые гранаты, дымовые шашки, «кошки» с веревками для подрыва мин натяжного действия, ножницы, топоры, термические шары с горючей смесью. Каждый боец группы имел шесть гранат. Словом, воины были обеспечены всем, что нужно для ведения боя в укрепленном районе и в городе»[181].

Мы видим ту же схему, что и под Ржевом, — один батальон полка из трех готовится как штурмовой. Действия штурмовыми группами позволили советским войскам успешно наступать даже в насыщенной инженерными сооружениями и прочными постройками Восточной Пруссии и самой Германии.

Помимо штурмовых действий в течение войны наращивался артиллерийский удар наступления. Под Ржевом в августе 1942 г. общая плотность артиллерии в 20-й армии была 136 стволов артиллерии и пусковых машин РСов на километр фронта (122 ствола 76-мм и выше, 86 стволов без реактивной артиллерии). В контрнаступлении под Сталинградом общая плотность составляла 107 стволов артиллерии (103 ствола калибром 76-мм и выше, 64 — без РА). В Белоруссии летом 1944 г. плотность артиллерии составляла уже 197 стволов на километр фронта (185 стволов 76-мм и выше и 140 без РА). Повышение плотностей было достигнуто как за счет наращивания численности артиллерийских орудий в наступающих армиях, так и за счет сужения полосы прорыва. Практикой было доказано, что фланговый обстрел не так опасен, как стрельба противотанковой артиллерии и стрелкового оружия навстречу прорывающимся частям и соединениям. Поэтому при общем числе орудий и боевых машин РА в полосе наступления в Белоруссии в 1944 г., почти равного Погорело-Городищенской операции 1942 г. — 2146 против 2007, — плотность артиллерийского огня была существенно большей.

«Смерть солдата» А. Гаранина, ставшая классикой фронтового фоторепортажа, скорее всего была сделана под Ржевом летом 1942 г.

Критиковать «вердены» 1942 г. нетрудно. Большие потери, незначительное продвижение вперед — во все эти очевидные факты легко метать стрелы благородного гнева. Но как только критикам задается вопрос: «А что, собственно, надо было делать? Альтернативы-то какие у неправильных действий под Ржевом кровавого Жукова?» — они теряются и начинают нести несусветную чушь. Суть их предложений сводится к тому, что наступление — это бесовское занятие и ничего делать не нужно. Что было бы в случае реализации этого мощного предложения, очевидно: немецкое командование задействует под Сталинградом те подвижные соединения, которые в действительности были использованы для отражения ударов «Марса» и наступления под Великими Луками. В этом случае Манштейну не придется останавливать «Зимнюю грозу» во имя отражения «Малого Сатурна». Под Тацинскую поедет не стоявшая в декабре 1942 г. в 30 км от внутреннего кольца окружения 6-я танковая дивизия, а 2-я или 9-я танковая дивизии, которые в реальности истекали кровью под Сычевкой. Накачивать войсками сталинградское направление советское командование не могло в силу слабой сети коммуникаций в южном секторе фронта — адекватно снабжать увеличившуюся в численности группировку было бы просто нереально. Обеспечить нормальный подвоз боеприпасов можно было для войск, стоящих в европейской части страны. Проблема была только в том, что они стояли перед опутанными колючей проволокой и прикрытыми минными полями позициями группы армий «Центр». Дело было не в какой-то особой антипатии Жукова или Сталина к группе армий противника на московском направлении, а в куда более прозаических вещах. Конечно, Красная армия 1942 г. еще не была тем совершенным инструментом, которым можно было бы фехтовать, нанося удары на разных участках фронта. Но обстановка требовала наступления, и у Жукова был только один вариант действий: добиваться максимума возможного теми войсками и в тех условиях, которые были у него в распоряжении.

Хотим мы этого или нет, маршал Георгий Константинович Жуков — это наш национальный герой. В 30-летнюю годовщину Победы в Париже висели плакаты с портретом Жукова и подписью: «Человек, выигравший Вторую мировую войну». Это было, конечно, преувеличением, но рациональное зерно в этой фразе есть. У нас есть полководец-победитель, классический self-made man, воплощение мечты об успехе. Безграмотные попытки свергнуть его с пьедестала — это обыкновенный вандализм. То же самое, что нацарапать гвоздиком в лифте слово из трех букв или изобразить граффити аэрозольным баллончиком на трудолюбиво вытесанных тысячу лет назад камнях. Потом остается только хихикать в кулачок: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел!»

Жуков подписывает акт о безоговорочной капитуляции Германии.

Я ничего не имею против беспристрастного анализа проводившихся под руководством Г.К. Жукова операций. Неприятие вызывает удручающая некомпетентность критиков маршала в ряде работ публицистического характера последних лет. В. Суворов, В. Бешанов, В. Сафир демонстрируют непонимание базовых принципов ведения операций и незнание фактического материала. Поэтому вместо конструктивной критики получаются ушаты помоев, а вместо цельной картины того или иного сражения — картина маргарином в стиле «смешались в кучу кони, люди». Главная проблема в том, что у них уже заранее есть ответ на любые вопросы: «Во всем виноват сталинский режим!» (произносится с яростным блеском благородного безумия в глазах). Скрупулезный анализ документов, фактов и принятых решений не требуется. Достаточно ухватить несколько деталей с поверхности, и можно поражать общественность выводами, которые были у автора заготовлены еще до изучения тех или иных событий. Доходит до абсурда — на Жукова обрушиваются обвинения в проведении учений на Тоцком полигоне в 1954 г. с применением атомной бомбы, в то время как в 1950-х годах это было общей практикой. В 1955 г. в Неваде было проведено учение «Дезерт Рок VI», в котором участвовало около 8 тыс. военнослужащих армии США. Есть масса фотографий американских солдат, с любопытством смотрящих на гриб ядерного взрыва. В задачах американских учений прямым текстом написано: «Ознакомить войска с возможностями нового оружия и ведением боевых действий в условиях ядерной войны». Последствия ядерных взрывов еще не были до конца изучены, а обстановка требовала подготовки войск к действиям в условиях применения ядерного оружия. Достаточно сказать, что штаб учений и его гости в момент ядерного взрыва находились на открытой площадке всего в 11 км от эпицентра взрыва. Человечество в те годы еще играло с опасной игрушкой, попавшей к нему в руки, не осознавая опасности невидимых глазу эффектов ядерного оружия. Но для создания отрицательного образа Жукова разведчики-аналитики сажают его в бетонный бункер вдали от взрыва, как будто дело происходит в наши дни.

За обсуждением морального облика Г.К. Жукова теряется анализ его профессиональных качеств. Причем упускается из виду, что важны не столько качества сами по себе, сколько их гармоничное сочетание. Как высказался по этому поводу М.И. Драгомиров: «Кто искусен и решителен, тому теория впрок; кто не искусен, но решителен — достигнет цели дорогою ценою, но достигнет; кто нерешителен, хотя бы и был теоретически осведомлен, — тот ничего не достигнет… Тот же, кто колеблется, всегда рискует быть побитым, потому что вследствие колебаний он ничего не в состоянии делать, между тем как противник действует. Неспособный решиться на что-нибудь похож на человека со связанными руками, с которым всякий может сделать что хочет. Поэтому-то в военном деле… самая опасная из всех решимостей — это ни на что не решаться: самое дерзкое, хуже — самое необдуманное, предприятие не представляет такого риска, как нерешительность». Наполеон сравнивал личностные качества полководца с квадратом: основание — воля, высота — ум. По мнению М.И. Драгомирова, «из всех деяний человеческих война есть дело в значительной степени более волевое, чем умовое», т. е. квадрат заменялся на прямоугольник, в основании которого — воля.

Жуков во время учений на Тоцком полигоне.

У Жукова мы видим гармоничный «квадрат» — умение умом оценивать и понимать обстановку, с одной стороны, и решительность в проведении своей линии в этой обстановке — с другой. В сражении на Баин-Цагане на Халхин-Голе, в Приграничном сражении на Юго-Западном фронте, в Смоленском сражении — везде он оценивал опасность и стремился решительными действиями предотвратить реализацию замыслов противника. Ум позволял ему видеть источник опасности и слабые стороны противника, а воля — использовать имеющиеся под рукой силы для изменения ситуации в свою пользу, вне зависимости от сложностей с выдвижением, маршами и нехваткой времени на подготовительные действия. Решительная ликвидация японского плацдарма у Баин-Цагана в начале июля 1939 г. предотвратила окружение и разгром советских войск на Халхин-Голе. В 1941 г. Жуков умом видел слабое звено «блицкрига» — промежуток между вырвавшимися вперед моторизованными и шагающими за ним пехотными корпусами немцев и растянутые фланги танковых групп противника. Решительность подсказывала ему, что делать — бить в этот промежуток и по флангам всеми силами, которые можно собрать для контрудара. Как мы видим на примере командования Юго-Западного фронта, лишившегося волевой поддержки Жукова 26 июня, недостаток решимости, метания с попытками угадать направление острия удара противника приводят только к негативным результатам. Гальдер мог сколько угодно иронизировать по поводу идеи бить в промежуток между подвижными и пехотными соединениями, но июльская фаза Смоленского сражения была построена именно на этом принципе. Только жуковская решимость могла позволить ему атаковать противника в трудных условиях. Это контрудары 16-й армии в середине ноября 1941 г., вызвавшие определенную дезорганизацию начавшегося немецкого наступления. Недюжинной решимости требовала вся позиционная борьба за ржевский выступ в 1942 г. Неудачи наступлений зимы 1941/42 г. и строившаяся месяцами оборона немцев на центральном секторе фронта не вселяли устойчивой надежды на успех. Однако операции Западного и Калининского фронтов в 1942 г. все же состоялись и серьезно повлияли как на боеспособность группы армий «Центр» в целом, так и на операции вермахта на северном и южном секторах советско-германского фронта. Жуков настойчиво изучал опыт неудачных «верденов» 1942 г., работал над повышением скрытности, улучшением взаимодействия войск, сокращал ширину участка прорыва во имя наращивания силы артиллерийского удара на нем. Наработки 1942 г. создали советскую технологию прорыва позиционного фронта нового времени, успешно проложившую Красной армии путь к Берлину. В битве за Берлин ум подсказал Жукову необходимость строить сражение в форме операции на окружение защищавшей Берлин 9-й армии, а решительность — подвигла его на трудное решение прорыва сильно укрепленных позиций противника на Зееловских высотах во имя этого окружения. Острый глаз и решительность делали Жукова блестящим «оперативным фехтовальщиком» как в обороне, так и в наступлении.

Однако личностные качества и профессиональные навыки полководца могут негативно влиять на его карьеру в мирное время. В отличие от ученого или литератора военачальник обладает умением повелевать и вполне может составить конкуренцию любому властителю. Со времен узурпации власти Наполеоном Бонапартом в результате переворота 18 брюмера, короли, президенты и генсеки настороженно следят за успехами своих полководцев, видя в них очевидных конкурентов в борьбе за власть. Бонапарт создал впечатляющий прецедент, и многие его коллеги по ремеслу в последующее столетие рисковали быть обвиненными в бонапартизме и желании узурпировать политическую власть. Поэтому вне зависимости от действительных устремлений к вершине власти успешный военачальник вызывает тревогу у власть предержащих. Именно в этом секрет послевоенных взлетов и падений маршала. Не признавать его заслуг было невозможно, но и держать в опасной близости от штурвала государственной машины побаивались.

Награды и звания, блестящая карьера Жукова в целом вызывали и вызывают жгучую зависть и сопутствующие зависти рассказы о «нечестно» полученных наградах. Однако, думается, мало кто захотел бы с ним поменяться, ближе познакомившись с тяжким крестом служения дарованному свыше таланту. В 1946 г. арестованный маршал авиации А.А. Новиков рассказывал на допросах:

«В тот же период времени Жуков в ряде бесед со мной говорил и о том, что правительство его не награждает за разработку и проведение операций под Сталинградом, Ленинградом и на Курской дуге.

Жуков заявил, что, несмотря на блестящий успех этих операций, его до сих пор не наградили, в то время как командующие фронтов получили уже по нескольку наград. В этой связи Жуков высказался, что лучше пойти командующим фронтом, нежели быть представителем Ставки»[234].

Такие мысли вряд ли были бы отражены на страницах «Воспоминаний и размышлений», маршал их держал при себе. Версия о сфабрикованности показаний также не просматривается. Новикову также не было смысла выдумывать такие сложные построения, а уж предположить космический полет фантазии у лубянских следователей и вовсе абсурдно. К тому же по большому счету никакого криминала в пересказанных Новиковым словах Жукова нет. Обвинения в шпионаже в пользу Японии и т. п. милые детали отсутствуют. Перед нами вещи, сказанные в минуту откровенности равному по своему положению военачальнику.

Мы видим, что для Жукова как человека его талант был тяжким грузом. Может быть, он действительно предпочел быть рядовым командующим армией или фронтом и хотя бы изредка получать передышки между операциями, а не мотаться на Ли-2 или поезде между возникающими то там то здесь проблемами и кризисами. Сплошь и рядом ему приходилось бросать дело, в которое уже были вложены интеллектуальные и физические силы, для которых были подобраны командные кадры и проверенные в боях соединения. Например, 13 июля 1943 г. вместо того, чтобы пожинать плоды успешно начавшейся операции «Кутузов» на Западном и Брянском фронтах, Жуков был направлен на только что переживший кризис Воронежский фронт. Никаких громких успехов на обескровленном тяжелым оборонительным сражением фронте добиться было невозможно. Две танковые армии были превращены в развалины, стрелковые соединения понесли тяжелые потери. Но даже в этих условиях он смог титаническими усилиями подготовить операцию «Румянцев», в ходе которой, наконец, был успешно взят Харьков — город, приносивший Красной армии одни несчастья — предыдущие попытки его освобождения в мае 1942 г. и марте 1943 г. заканчивались катастрофами стратегического масштаба. В ноябре 1942 г., оставив реализацию плана контрнаступления под Сталинградом другим, он отвечает за подготовленный И.С. Коневым и М.А. Пуркаевым «Марс» и вынужден был наступать на грабли промахов в его планировании, которых сам он вряд ли бы допустил.

Трудные участки фронта неизбежно означали большие потери, которые стремятся спроецировать на Жукова, создавая образ «мясника». На деле назначение Георгия Константиновича на трудные участки фронта означало снижение потерь за счет его квалификации. Необходимые цифры приводит в своей книге «Полководцы победы» генерал армии М.А. Гареев:

«Так, например, говорили, что при контрнаступлении под Москвой Западный фронт понес больше потерь, чем Калининский (ЗФ — 100 тыс. и КФ — 27 тыс.). Но при этом умалчивали, что в составе Западного фронта было более 700 тыс. войск, а Калининского — 190 тыс. Если же брать потери в процентном отношении от общей численности войск (что более правильно), то картина получается совсем иная. Безвозвратные потери Западного фронта под командованием Г.К. Жукова составляют 13,5 процента от общей численности войск, а Калининского 14,2 процента. В Ржево-Вяземской операции у Жукова — 20,9, а у Конева — 35,6 процента; в Висло-Одерской — 1-го Белорусского фронта 1,7, а 1-го Украинского — 2,4 процента; в Берлинской операции, где наиболее крупная и сильная группировка противника противостояла 1-му Белорусскому фронту, потери 1-го Белорусского фронта — 4,1, а 1-го Украинского фронта — 5 процентов. Потери 2-го Украинского фронта (Р.Я. Малиновского) в Будапештской операции в 1,5–2 раза больше, чем в Берлинской операции Г.К. Жукова. И так во всех операциях»[235].

Комментарии излишни.

Жуков испил до дна чашу человека его положения. Он испытал и зависть, и предательство, и забвение. Его судьба — это воплощенный в жизнь древний миф о Геракле. Ему было суждено уничтожить устрашающую «лернейскую гидру» танковых соединений вермахта. Он держал на своих плечах «небесный свод» сдерживающего наступление группы армий «Центр» на Москву Западного фронта. Он разил «стимфапийских птиц» — перешедшие к обороне немецкие дивизии под Москвой зимой 1941/42 г. Жуков заставил перейти к обороне «критского быка» — 6-й армии Паулюса под Сталинградом в сентябре 1942 г. Проведенный им штурм Берлина стал «советской атомной бомбой», доказавшей миру могущество легионов Красной армии.

Архипов B.C. Время танковых атак. М.: Воениздат, 1981.

Баграмян И.Х. Так начиналась война. М.: Воениздат, 1971.

Белобородов. А.Л. Всегда в бою. М.: Экономика, 1984.

Белов П.А. За нами Москва. М.: Воениздат, 1963.

Берлинская операция 1945 Г.М.: Военное издательство военного министерства Союза ССР, 1950.

Битва под Москвой. Хроника, факты, люди: В 2 кн. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Боевые действия военно-воздушных сил Советской армии в Берлинской операции (апрель — май 1945 г.). Оперативно-тактический очерк. М.: Воениздат, 1951.

Боевые действия стрелкового полка. Сборник боевых примеров. М.: Воениздат, 1958.

Болдин И.В. Страницы жизни. М.: Воениздат, 1961.

Василевский A.M. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1983.

Вооружения капиталистических стран. М.: Воениздат, 1939.

Г.К. Жуков в битве под Москвой. Сборник документов. М.: Мосгорархив, 1994.

Гареев М.А. Полководцы Победы и их военное наследие. М.: Инсан, 2004.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск. М.: Воениздат, 1971.

Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) Пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МФД, 2001.

Горьков Ю.А. Государственный Комитет Обороны постановляет (1941–1945). Цифры, документы. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск: Русич, 1999.

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М.: Наука, 1973.

Доманк А.С., Лазуткин С.П. Боевой путь 1-й гвардейской артиллерийской Глуховской ордена Ленина, Краснознаменной, орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого дивизии прорыва Резерва Верховного Главнокомандования. М.: Воениздат, 1987.

Дёрр Г. Поход на Сталинград (Оперативный обзор). М.: Воениздат, 1957.

Еременко А.И. В начале войны. М.: Наука, 1965.

Ермаков В.Я. Повесть о второй воздушной. М.: ООО ИПП «Астрал», 1998.

Зайончковский A.M. Первая мировая война. СПб.: Полигон, 2002.

Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории: Учебное пособие. М.: Российский гос. гуманитарный ун-т, 1998.

Казаков М.И. Над картой былых сражений. М.: Воениздат, 1971.

Кардашев В. Рокоссовский. М.: Молодая гвардия, 1972.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974.

Киевский Краснознаменный. История Краснознаменного Киевского военного округа. 1919–1972. М.: Воениздат, 1974.

Коломиец М. Бои у реки Халхин-Гол. М.: Стратегия КМ, 2002.

Кондратьев В. Халхин-Гол. Война в воздухе. М.: «Техника-молодежи», 2002.

Конев И.С. Сорок пятый. М.: Воениздат, 1966.

Краснов В. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

Лелюшенко Д.Д. Москва — Сталинград — Берлин — Прага. Записки командарма. М.: Наука, 1973.

Лорд У. Невероятная победа. СПб.: КОМКОН, 1993.

Лубягов М. Под Ельней в сорок первом. Военная хроника. Смоленск: Смядынь, 2001.

Люки открыли в Берлине. Боевой путь 1-й гвардейской танковой армии. М.: Воениздат, 1973.

Малахов М. М. Удар конногвардейцев. Очерк о боевых действиях 1-го гвардейского кавалерийского корпуса (ноябрь 1941 — июнь 1942 года). М.: Воениздат, 1961.

Манштейн Э. фон. Утерянные победы. М.: Воениздат, 1957.

Меликов В.А. Стратегическое развертывание (по опыту Первой империалистической войны 1914–1918 гг. и Гражданской войны в СССР). М.: Государственное военное издательство Наркомата обороны Союза ССР, 1939.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. М.: ИЛ, 1957.

Москаленко К.С. На Юго-западном направлении. Воспоминания командарма. Книга I. M.: Наука, 1969.

Мощанский И., Смолинов С. Оборона Сталинграда. Сталинградская стратегическая оборонительная операция. 17 июля — 18 ноября 1942 года. М.: БТВ-МН, 2002.

Муриев Д. З. Провал операции «Тайфун». М.: Воениздат, 1966.

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гГ.М.: Изографус, 2002.

Ордена Ленина Ленинградский военный округ. Исторический очерк. Л.: Лениздат, 1968.

Операции советских вооруженных сил в период коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны (19 ноября 1942 г. — декабрь 1943 г.). М.: Воениздат, 1958.

По приказу Родины. Боевой путь 6-й гвардейской армии в Великой Отечественной войне 1941–1945 гГ.М.: Воениздат, 1971.

Радзиевский А.И. Прорыв (По опыту Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.). М.: Воениздат, 1979.

Рейнгардт К. Поворот под Москвой. Крах гитлеровской стратегии зимой 1941/42 года. М.: Воениздат, 1980.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 12 (1). М.: «Терра», 1993.

Русский архив. Великая Отечественная. Т.15 (4(1)). М.: «Терра», 1997.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1941 год. Т.16 (5–1). М.: «Терра», 1996.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1942 год. Т.16 (5–2). М.: «Терра», 1996.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1944–1945. Т.16 (5–4). М.: «Терра», 1999.

Самсонов A.M. Крах фашистской агрессии 1939–1945. М.: Наука, 1980.

Самсонов A.M. Сталинградская битва, 4-е изд., испр. и доп. М.: Наука, 1989.

Сандалов Л.М. Погорело-Городищенская операция. Наступательная операция 20-й армии Западного фронта в августе 1942 Г.М.: Воениздат, 1960.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 31. М.: Воениздат, 1958.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 32. М.: Воениздат, 1958.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 36. М.: Воениздат, 1958.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 37. М.: Воениздат, 1959.

Свердлов Ф.Д. Ошибки Г.К. Жукова (год 1942). М.: Монолит, 2002.

Сталинградская битва. Хроника, факты, люди. В 2 кн. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

Сталинградская эпопея: материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М.: «Звонница МГ», 2000.

Струнин В.И. Брестская Краснознаменная. М.: АО «Икар», 1995.

Фронты, флоты, армии, флотилии периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Справочник. М.: Издательство «Кучково поле», 2003.

Хазанов Д. Б. Неизвестная битва в небе Москвы. 1941–1942 гГ.М.: «Техника — молодежи», 2001.

Чуйков В.И. От Сталинграда до Берлина. М.: Воениздат, 1980.

Шойфлер X, Тике В. Марш на Берлин. 1944–1945. М.: Изд-во Эксмо, 2005.

Штеменко С. M. Генеральный штаб в годы войны. М.: Воениздат, 1989.

Ющук И.И. Одиннадцатый танковый корпус в боях за Родину. М.: Воениздат, 1962.

Bock F. von. The War Diary. 1939–1945. Edited by Klaus Gerbert. Schiffer Military History. Atglen, PA, 1996.

Dunstan S. Fort Eben Emael. The Key to Hitler's Victory in the West. Osprey Publishing Ltd., 2005.

Dunstan S. TheYom Kippur War 1973 (2). The Sinai. Osprey Publishing Ltd., 2003.

Fisher D., Read A. The Fall of Berlin. London: Hutchinson, 1992.

Glantz D. Barbarossa. Hitler's Invasion of Russia 1941. Tempus Publishing Ltd., 2001.

Gudmundisson D. Stormtroop Tactics. Innovation in the German Army, 1914–1918. New York: Praeger, 1989.

Jentz T. Panzertruppen, The Complete Guide to the Creation amp; Combat Emioyment of Germany's Tank Force. 1933-42. Schiffer Military History, Atlegen, PA, 1996.

Jentz. T. Panzertruppen, The Complete Guide to the Creation amp; Combat Emioyment of Germany's Tank Force. 1943-45. Schiffer Military History, Atlegen, PA, 1996.

Haupt W. Army Group North. The Wehrmacht in Russia 1941–1945. Schiffer Military History, Atlegen, PA, 1997.

Haupt W. Army Group South. The Wehrmacht in Russia 1941–1945. Schiffer Military History, Atlegen, PA, 1998.

Kaufmann J. E., Jurga R. M. Fortress Europe. European Fortifications of World War II. Combined Publishing, 1999.

Le Tissier T. Slaughter at Halbe. The Destruction of Hitle's 9th Army, April 1945. Sutton Publishing Ltd., 2005.

Michaelis R. 11. SS-Freiwilligen Panzer Grenadier Division «Nordland». Warszawa: Militaria, 2004.

Nipe G. Jr. Decision in the Ukraine. Summer 1943. II SS and III Panzercorps. J. J. Fedorowicz Publishing, 1996.

Nipe G. Jr. Last Victory in Russia. The SS-Panzerkorps and Manstein's Kharkov Counteroffensive. February — March 1943. Schiffer Military History. Atlegen, PA, 2000.

Newton S. German Battle Tactics on the Russian front. 1941–1945. Schiffer Military History, Atglen, PA, 1994.

Newton S. Kursk. The German View. Da Capo Press, 2002.

Raus E. Panzer Operations. The Eastern front Memoir of General Raus, 1941–1945. Compiled and Translated by Steven H. Newton. DA Capo Press, 2003.

Tieke W. Das ende zwishen Oder und Elbe — Der Kampf um Berlin 1945. Stuttgart: Motorbuch Verlag. 1994.

The initial period of war on the Eastern Front. 22 June — August 1941. Proceedings of the Fourth Art of war Symposium. Edited by Colonel David M. GIantz. Cass Series on Soviet Military Experience. Vol.2. Frank Cass. London, 2001.

Weidinger O. Das Reich III. 1941–1943. J. J. Fedorowicz Publishing, 2002.

Werthen W. Geschichte der 16.Panzer-Division 1939–1945. Verlag Hans-Henning Podzun. Bad Nauheim, 1958.

Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории: Учебное пособие. М.: Российский гос. гуманитарный ун-т, 1998. С. 637.

Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории: Учебное пособие. М.: Российский гос. гуманитарный ун-т, 1998. С. 635.

Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории: Учебное пособие. М.: Российский гос. гуманитарный ун-т, 1998. С. 635–636.

Краснов В. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. М.: Олма-Пресс, 2000. С. 98.

Краснов В. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. М.: Олма-Пресс, 2000. С. 102.

Краснов В. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. М.: Олма-Пресс, 2000. С. 102.

Кондратьев В. Халхин-Гол. Война в воздухе. М.: «Техника-молодежи», 2002. С. 9.

Краснов В. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. М.: Олма-Пресс, 2000. С. 104–105.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. М.: ИЛ, 1957. С. 164.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 2 т. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 183.

Суворов В. Последняя республика. М.: ТПО АСТ, 1995. С. 243.

Коломиец М. Бои у реки Халхин-Гол. М.: Стратегия КМ, 2002. С. 67.

Краснов В. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. М.: Олма-Пресс, 2000. С. 114

Краснов В. Неизвестный Жуков. Лавры и тернии полководца. М.: Олма-Пресс, 2000. С. 114

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 136.

1941. Документы. С. 245.

1941. Документы. С. 241.

Бобылев П. И. Репетиция катастрофы.//Военно-исторический журнал. № 7. 1993. С. 14.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 119–120.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 120.

1941 г. Документы. Т. 1. С. 246.

1941. Документы. С. 243.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 104.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 105.

Суворов Б. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 109.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 105–106.

Воспоминания Сухомлинова. М.: Государственное издательство, 1926. С. 191–192.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 124.

Бобылев П.Н. Репетиция катастрофы // Военно-исторический журнал. № 7. С. 15.

Бобылев П. И. Репетиция катастрофы//Военно-исторический журнал. № 8. С. 29.

Суворов В, Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 125.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 119.

Суворов В. Ледокол. М.: АО Издательский дом «Новое время», 1992. С. 112.

1941 год: В 2 кн. Кн. 1. М.: Международный фонд «Демократия» 1998. С. 241.

История военной стратегии России. М.: Кучково поле, 2000. С. 237.

Дайнес В. Жуков. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 183.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 146.

1941 год: В 2 кн. Кн. 2. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. С. 216.

1941 год: В 2 кн. Кн. 2. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. С. 220.

1941 год: В 2 кн. Кн. 1. М.: Международный фонд «Демократия» 1998. С. 297.

1941 год: В 2 кн. Кн. 1. М.: Международный фонд «Демократия» 1998. С. 630–631.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 173–174.

Киевский Краснознаменный. М.: Воениздат, 1974. С. 152.

Анфипов В.А. Провал «блицкрига». М.: Наука. С. 206.

Баграмян И.Х. Так начиналась война. М.: Воениздат, 1971. С. 91.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 187–188.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 187.

Сборник боевых документов ВОВ. Выпуск № 36. М.: Воениздат, 1958. С. 16.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 187.

Сборник боевых документов ВОВ. Выпуск № 36. М.: Воениздат, 1958. С. 9–10, со ссылкой на ЦАМО, ф. 229, оп. 7047с, д. 17, л. 2.

1941 год: В 2 кн. Кн. 2. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. С. 440.

Баграмян И.Х. Так начиналась война. М.: Воениздат, 1971. С. 118–119.

Баграмян И.Х. Так начиналась война. М.: Воениздат, 1971. С. 118–119.

ЦАМО РФ, ф. 233, оп. 2309, д. 112, л. 139.

Баграмян И. Х., Так начиналась война. М.: Воениздат, 1971. С. 136.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 190.

Суворов В. Ледокол. М.: АО Издательский дом «Новое время», 1992. С. 100.

Суворов В. Беру свои слова обратно. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 193.

Суворов В. Беру свои слова обратно. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 194.

http://soldat.ru/doc/dis/zap/, со ссылкой на ЦАМО, фонд Западного фронта, оп. 2579 (отдел оргучетный и укомплектования), д. 7.

Суворов В. Последняя республика. М.:ТКО АСТ, 1995. С. 268.

Суворов В. Беру свои слова обратно. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 206.

Суворов В. Беру свои слова обратно. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 207.

Лиддел Гарт Б. Г. Вторая мировая война. М.: ACT, СПб.: Terra Fantastica, 1999. С. 91.

Ширер У. Крах нацистской империи. Смоленск.: Русич, 1999. С. 178.

Bock F. von. The War Diary. 1939–1945. Edited by Klaus Gerbert. Schiffer Military History. Atglen, PA, 1996, p. 146.

Bock F. von. The War Diary. 1939–1945. Edited by Klaus Gerbert. Schiffer Military History. Atglen, PA, 1996, p. 140.

Сборник боевых документов ВОВ. Выпуск № 35. М.: Воениздат, 1958. С. 48.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск. М.: Воениздат, 1971. Т. 3. Кн. 1. С. 80.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск. М.: Воениздат, 1971. Т. 3. Кн. 1. С. 80.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1941 год. Т. 16 (5–1). М.: «Терра», 1996. С. 65.

Festung — крепость (нем.).

Bock F. The War Diary. 1939–1945. Edited by Klaus Gerbert. Schiffer Military History. Atglen, PA, 1996, p. 249.

Bock F. The War Diary. 1939–1945. Edited by Klaus Gerbert. Schiffer Military History. Atglen, PA, 1996, p. 255.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1941 год. Т. 16 (5–1). М.: «Терра», 1996. С. 85.

ВИЭН, 1979, № 7. С. 45.

Bock F. The War Diary. 1939–1945. Edited by Klaus Gerbert. Schiffer Military History. Atglen, PA, 1996, p. 259.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1941 год. Т. 16 (5–1). М.: «Терра», 1996. С. 69.

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М.: Наука, 1973. С. 213.

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М.: Наука, 1973. С. 213.

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М.: Наука, 1973. С. 208.

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М.: Наука, 1973. С. 208.

Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М.: Наука, 1973. С. 210.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 2 т. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 352.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 202.

ЦАМО РФ, ф. 219, оп. 679, д. 39, л. 122.

ЦАМО РФ, ф. 219, оп. 679, д. 26, л. 102.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 199.

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск.: Русич, 1999. С. 254.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 199–200.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 204.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1941 год. Т. 16(5–1). М.: «Терра», 1996. С. 136.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1941 год. Т. 16 (5–1). М.:»Терра», 1996. С. 136.

ЦАМО РФ, ф. 219, оп. 279, д. 26, л. 102.

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск.: Русич, 1999. С. 274.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск. М.: Воениздат, 1971. Т. 3. Кн. 1. С. 320.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 204.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1941 год. Т. 16 (5–1). М.: «Терра», 1996. С. 135.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск. М.: Воениздат, 1971. Т. 3. Кн. 1. С. 310–311.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1941 год. Т. 16 (5–1). М.: «Терра», 1996. С. 171.

Данные на 12 августа приводятся по «Ведомости боевого и численного состава 24-й армии на 12 августа 1941 года» (ЦАМО РФ, ф. 219, оп. 679, д. 26, л. 102), а на 12 сентября — по «Справке о боевом и численном составе 24-й армии по состоянию на 12 сентября 1941 г.» (ЦАМО РФ, ф. 219, оп. 679, д. 26, л. 58), за исключением 100-й стрелковой дивизии, данные по которой взяты из «Донесения о боевом и численном составе 100 сд» (ЦАМО РФ, ф. 219, оп. 679, д. 26, л. 99). По 303-й и 309-й данных в фонде Резервного фронта автор не обнаружил. — Прим. авт.

ЦАМО РФ, ф. 219, оп. 679, д. 39, л. 125.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 37. М.:Воениздат, 1959. С. 169.

Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск № 32. М.: Воениздат, 1958. С. 38.

Русский архив: Великая Отечественная. Приказы НКО СССР 22 июня 1941 г. — 1942 г. Т. 13 (2–2). М: «Терра», 1997. С. 65.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск. М.: Воениздат, 1971. Т. 3. Кн. 1. С. 49.

Роковые решения. Поход на Сталинград. СПб.: ООО «Издательство «Полигон», 2000. С. 129.

Роковые решения. Поход на Сталинград. СПб.: ООО «Издательство «Полигон», 2000. С. 130.

Роковые решения. Поход на Сталинград. СПб.: ООО «Издательство «Полигон», 2000. С. 126.

Бешанов В.В. Год 1942 — «учебный». Мн.: Харвест, 2003. С. 76.

Белов П.А. За нами Москва. М.: Воениздат, 1963. С. 132.

Белов П.А. За нами Москва. М.: Воениздат, 1963. С. 168.

Белов П.А. За нами Москва. М.: Воениздат, 1963. С. 164.

Г.К. Жуков в битве под Москвой. Сборник документов. М.: Мосгорархив, 1994. С. 94.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(1). М.: «Терра» 1997. С. 227.

Bock F. von. The War Diary. 1939–1945. Edited by Klaus Gerbert. Schiffer Military History. Atglen, PA, 1996, p. 393.

Белов П.А. За нами Москва. М.: Воениздат, 1963. С. 177.

Свердлов Ф.Д. Ошибки Г.К. Жукова (год 1942). М.: Монолит, 2002. С. 100.

ЦАМО, ф. 208, оп. 2513, д. 207-а, л. 411.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 212.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(1). М.: «Терра», 1997. С. 226–227.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(1). М.: «Терра» 1997. С. 195.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(1). М.:»Терра» 1997. С. 271–272.

Г.К. Жуков в битве под Москвой. Сборник документов. М.: Мосгорархив, 1994. С. 156.

ЦАМО, ф. 208, оп. 2511, д. 1048, л. 104.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(t). M.: «Терра», 1997. С. 319.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(1). М.: «Терра» 1997. С. 319.

ЦАМО, ф. 208, оп. 2511, д. 1048, л. 108.

ЦАМО, ф. 208, оп. 2513, д. 209, л. 142.

Г.К. Жуков в битве под Москвой. Сборник документов. М.: Мосгорархив, 1994. С. 137.

Бешанов В.В. Год 1942 — «учебный». Мн.: Харвест, 2003. С. 340.

Самсонов A.M. Крах фашистской агрессии 1939–1945. М.: Наука, 1980. С. 247.

Гареев М.А. Полководцы Победы и их военное наследие. М.: Инсан, 2004. С. 129.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 217.

Свердлов Ф.Д. Ошибки Г.К. Жукова (год 1942). М.: Монолит, 2002. С. 34–35.

ВИА, № 3, С. 68.

ВИА, № 3, С. 68.

Г.К. Жуков в битве под Москвой. Сборник документов. М.: Мосгорархив, 1994. С. 138.

Г.К. Жуков в битве под Москвой. Сборник документов. М.: Мосгорархив, 1994. С. 186.

ВИЖ, № 3, 1992. С. 10.

ВИЖ, № 3, 1992. С. 10.

ВИЖ, № 3, 1992. С. 10.

ВИЖ, № 3, 1992. С. 14.

Белобородов А.П. Всегда в бою. М.: Экономика, 1984. С. 117.

Белобородов А.П. Всегда в бою. М.: Экономика, 1984. С. 118.

Струнин В.И. Брестская Краснознаменная. М.: АО «Икар», 1995. С. 31.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(1). М.: «Терра», 1997. С. 368.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 15(4(1). М.: «Терра», 1997. С. 368.

ВИЖ, № 3, 1992, С. 14–15 со ссылкой на ЦАМО, ф. 208, д. 157, л. 17.

Москаленко К.С. На Юго-Западном направлении. Воспоминания командарма. Книга I. M.: Наука, 1969. С. 332.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 248.

ЦАМО РФ, ф. 206, оп. 262, д. 25, л. 35.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1942 год. Т. 16 (5–2). М.: «Терра», 1996. С. 387.

Цит. по: Москаленко К.С. На Юго-Западном направлении. Воспоминания командарма. Книга I. M.: Наука, 1969. С. 332–333.

Ротмистров П.А. Стальная гвардия. М.: Воениздат, 1984. С. 124–125.

ЦАМО РФ, ф. 220, оп. 220, д. 17, л. 9.

ЦАМО, ф. 208, оп. 2511, д. 1087, л. 66.

ЦАМО РФ, ф. 292, оп. 6911, д. 42, л. 23.

ЦАМО РФ, ф. 220, оп. 220, д. 17, л. 10.

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск. М.: Воениздат, 1971. Т. 3. Кн. 1. С. 350.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. М.: ИЛ, 1957. С. 148.

ЦАМО, ф. 208, оп. 2511, д. 1087, л. 69.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. М.: ИЛ, 1957. С. 148.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. М.: ИЛ, 1957. С. 148.

ЦАМО РФ, ф. 206, оп. 262, д. 25, л. 57.

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. М.: ИЛ, 1957. С. 148.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1942 год. Т. 16 (5–2). М.: «Терра», 1996. С. 410.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы: 1942 год. Т. 16 (5–2). М.: «Терра», 1996. С. 436.

Суворов В. Тень победы. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 232.

ЦАМО, ф. 208, оп. 2513, д. 218, л. 101.

Сталинградская эпопея: материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М.: «Звонница МГ», 2000. С. 253.

Сталинградская эпопея: материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М.: «Звонница МГ», 2000. С. 253.

ЦАМО РФ, ф. 206, оп. 262, д. 25, л. 47.

ЦАМО РФ, ф. 206, оп. 262, д. 25, л. 47.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Воениздат, 1988. С. 37.

ЦАМО РФ, ф. 320, оп. 4522, д. 6, л. 34.

ЦАМО РФ, ф. 220, оп. 220, д. 18, л. 326.

Сборник материалов по изучению опыта войны. Выпуск № 6. Апрель — май 1943 Г.М.: Воениздат, 1943. С. 33.

Боевые действия стрелкового полка. Сборник боевых примеров. М.: Воениздат, 1958. С. 22–23.

Операции советских Вооруженных Сил в период коренного перелома в ходе Великой Отечественной войны (19 ноября 1942 г. — декабрь 1943 г.). М.: Воениздат, 1958. С. 263.

Баграмян И.Х. Так шли мы к победе. М.: Воениздат, 1977. С. 530–531.

Соколов Б. В. Неизвестный Жуков: портрет без ретуши в зеркале эпохи. Мн.: Родиола-плюс, 2000. С. 486.

Сафир В.М. Первая мировая и Великая Отечественная. Суровая Правда войны. М.: «Издательскии дом «Византия», 2005. С. 148–149.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 2 т. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 302.

Суворов В. Беру свои слова обратно. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 432.

Суворов В. Беру свои слова обратно. Донецк: «Сталкер», 2005. С. 433.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 66.

Берлинская операция 1945 Г.М.: Военное издательство военного министерства Союза ССР, 1950. С. 50.

Сафир В. Первая мировая и Великая Отечественная. Суровая Правда войны. М.: «Издательскии дом «Византия», 2005. С. 159.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 2 т. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 296.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. В 2 т. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 299.

«Боевая численность» (Kampfstaerke) — это численность непосредственно участвующих в бою батальонов. — Прим. автора.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 771, л. 14.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 81.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 81.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 85.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 771, л. 82.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 771, л. 84.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 95.

Ющук И.И. Одиннадцатый танковый корпус в боях за Родину. М.: Воениздат, 1962. С. 153.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1944–1945. Т. 16 (5–4). М.: «Терра», 1999. С. 231.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 101.

Сафир В.М. Первая мировая и Великая Отечественная. Суровая Правда войны. М.: «Издательскии дом «Византия», 2005. С. 161.

Fisher D., Read A. The Fall of Berlin. London: Hutchinson, 1992, p. 336.

Сафир В. Первая мировая и Великая Отечественная. Суровая Правда войны. М.: «Издательскии дом «Византия», 2005. С. 149.

Черчилль У. Вторая мировая война. Книга 3. Тома 5–6. М.: Воениздат, 1991. С. 579.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1944–1945. Т. 16 (5–4). М.: «Терра», 1999. С. 223.

Русский архив: Великая Отечественная. Ставка ВГК: Документы и материалы 1944–1945. Т. 16 (5–4). М.: «Терра», 1999. С. 225.

Конев И.С. Сорок пятый. М.: Воениздат, 1966. С. 98–99.

Конев И.С. Сорок пятый. М.: Воениздат, 1966. С. 98.

Конев И.С. Сорок пятый. М.: Воениздат, 1966. С. 98.

ЦАМО РФ, ф. 307, оп. 4148, д. 336, л. 40.

ЦАМО РФ, ф. 315, оп. 4440, д. 676, л. 19.

ЦАМО РФ, ф. 315, оп. 4440, д. 676, л. 26.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 164.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 115.

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 404.

Федосеев С. Пехота против танков. Противотанковые средства ближнего боя в 1939–1945 гг. //Техника и вооружение, 2002, № 2. С. 30.

Сафир В. Первая мировая и Великая Отечественная. Суровая Правда войны. М.: «Издательскии дом «Византия», 2005. С. 165.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 188, л. 99.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 771, л. 57.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 771, л. 57.

ЦАМО РФ, ф. 299, оп. 3070, д. 771, л. 70.

ЦАМО РФ, ф. 307, оп. 4148, д. 336, л. 105.

ЦАМО РФ, ф. 307, оп. 4148, д. 336, л. 90.

Русский архив: Великая Отечественная: Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 529.

Fisher D., Read A. The Fall of Berlin. London: Hutchinson, 1992, p. 336.

ЦАМО РФ, ф. 307, оп. 4148, д. 336, л. 118.

ЦАМО РФ, ф. 236, оп. 2704, д. 200, л. 262.

ЦАМО РФ, ф. 315, оп. 4440, д. 676, л. 43.

ЦАМО РФ, ф. 307, оп. 4148, д. 336, л. 88.

Русский архив: Великая Отечественная; Битва за Берлин (Красная армия в поверженной Германии): Т. 15 (4–5). М.: «Терра», 1995. С. 534.

ЦАМО РФ, ф. 315, оп. 4440, д. 676, л. 55.

Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) Пленума ЦК КПСС и другие документы. М.: МФД, 2001. С. 589.

Гареев М.А. Полководцы Победы и их военное наследие. М.: Инсан, 2004. С. 129.