Война на море сложнее сухопутного конфликта, потому красивых «учебных» примеров здесь почти нет. Прежде всего, такая война носит многоуровневый характер, и ее предпосылками являются развитая мировая торговля и выраженное господство на море одной державы.

Собственно, это и есть первый уровень стратегии. В отсутствие мировой торговли морская мощь бессмысленна и бесплодна. Суть дела состоит в том, что международная торговля во все эпохи носит преимущественно морской характер. Ни караваны «шелкового пути», ни современная авиация не способны справиться с объемом перемещаемых между странами грузов. Морские перевозки требуют избытка коммерческих судов. Эти суда приносят деньги и сами по себе (фрахт, торговая прибыль), и через формирование открытых экономик с высокой нормой прибыли.

Почти всегда львиная доля международных коммерческих перевозок выполняется судами, принадлежащими одной стране. В действительности, это и есть господство на море.

Страна, обладающая господством на море, может исключить своего противника из системы международной торговли. Если у него открытая экономика, это сразу приводит к разрушению кооперативных связей и промышленному кризису. Уровень жизни падает немедленно, военное производство — чуть позже. Страна проигрывает из-за открытости своей экономики, то есть прямой зависимости от международной торговли.

Если противник добился автаркии, то у него преобладают хозяйственные, а не экономические механизмы[1]. В этом случае он проигрывает из-за нехватки ресурсов и меньшей эффективности закрытой экономики по сравнению с открытой. События развиваются медленнее, но в конечном итоге результат тот же: падение уровня жизни если не абсолютное, то относительное[2], и военное отставание.

Таким образом, первым уровнем морской стратегии является обеспечение положения мирового перевозчика, то есть создание преобладающего коммерческого флота.

Но у статуса «мирового перевозчика» есть свои минусы. Прежде всего, его экономика с неизбежностью избыточно открыта. Поэтому действия, направленные против его торговли (контрблокада, крейсерская война), создают непропорционально высокие риски.

Такие действия в мирное время являются пиратством, в военное — каперством. Здесь нужно заметить, что пиратство в тех или иных формах всегда является теневой стороной морской торговли.

До середины XIX столетия не было особой разницы между пиратскими кораблями и военными кораблями, предназначенными для ведения крейсерской войны, более того, пираты в военное время просто поступали на соответствующую службу, получали каперский патент и продолжали заниматься привычным делом уже на законном основании.

Понятно, что угроза морской торговле вынуждает мирового перевозчика ее защищать. Он строит собственный крейсерский флот. Причем требуется избыточность: нужно прикрыть все возможные направления действия неприятельских каперов. Великобритания в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, предполагала иметь в отдаленных водах не менее двенадцати станций со ста двадцатью крейсерами, на них базирующимися. Считалось, что это количество сможет защитить английское судоходство от немецких рейдеров, количество которых в море оценивалось, самое большое, в двадцать кораблей[3].

Далее возможны варианты.

Действуя с позиции силы, «защитники торговли» уничтожают неприятельские рейдеры или оттесняют их с маршрутов океанской торговли. Господство на море полностью сохраняется.

Если сильнейшей стороне не удается достигнуть такого результата, приходится прикрывать торговые суда крейсерским сопровождением. Для этого нужно переходить к системе конвоев. Конвоирование резко снижает потребность в военных кораблях, но при этом падает трафик. Конвои формируются сравнительно медленно, и торговые суда вынуждены простаивать в портах, иногда месяцами, скорость конвоя меньше скорости самого медленного корабля, кроме того, грузы начинают поступать в порты назначения неритмично. Такое положение дел не подрывает господство на море, но ставит его под сомнение. Война теряет для мирового перевозчика всякое очарование.

При особо неблагоприятных обстоятельствах перевозчик оказывается не в состоянии защитить свои конвои. Тогда он теряет господство на море, что оборачивается национальной катастрофой.

Это — второй уровень морской стратегии: борьба «защитников торговли» с рейдерами, крейсерская война, блокада и контрблокада, попытка поставить позицию мирового перевозчика под сомнение.

Третий уровень связан с тем, что крейсера нуждаются в пунктах базирования.

Даже в эпоху парусного флота, когда пиратские суда могли месяцами действовать в открытом море, им требовался ремонт, пополнение запасов воды и пищи, пороха и ядер. Да и добычу нужно было где-то продавать. Иными словами, даже пиратство, не говоря уже о каперстве, предполагает поддержку со стороны некоторого государства или группы государств.

Такое государство всегда претендует на господство на море. Как правило, «страна-претендент» обладает вторым или третьим флотом в мире.

Поэтому мировой перевозчик не обязан гоняться по всем океанам планеты за неприятельскими рейдерами. Достаточно нейтрализовать флот претендента. Этого можно добиться либо за счет сухопутной войны, либо прямой атакой его военно-морских баз.

Как правило, страна, обладающая господством на море, не может иметь еще и сильную сухопутную армию. Нормальной является и периодически воспроизводится геополитическая структура, когда «перевозчик» сильнее на море, а «претендент» — на суше. Исключением служит моноцентрический мир, но подобная геополитическая конфигурация возникает даже не каждое тысячелетие и существует недолго.

Островное положение идеально для мирового перевозчика, поскольку страхует от немедленной атаки превосходящими наземными силами. Но даже и в этом случае необходим сильный союзник на континенте, услуги которого приходится тем или иным способом оплачивать.

Далее, мировой перевозчик должен быть постоянно готовым не только к рутинной крейсерской войне, но и к блокаде неприятельских портов и их последующей атаке.

Верно и обратное: блокада портов страны, владеющей морем, и, тем более, их успешная прямая атака сразу решает все проблемы морской войны для страны-претендента.

Таким образом, даже отдаленная перспектива возникновения крейсерской борьбы на коммуникациях создает оперативное напряжение между военно-морскими базами метрополий перевозчика и претендента.

Действия на коммуникациях требуют быстроходных кораблей с высокой автономностью. Их вооружение предназначено, прежде всего, против коммерческих кораблей, что предполагает скорострельные орудия сравнительно небольшого калибра. Защита должна выдерживать кратковременное боевое столкновение с кораблем подобного же класса. Понятно, что требования к рейдерам и «защитникам торговли» несколько различаются, но в обоих случаях речь идет об универсальных кораблях умеренного водоизмещения — крейсерах.

Для защиты базы можно использовать все, что угодно, например, устаревшие корабли. Но блокада баз и, тем более, их обстрел требуют линейного флота — самых больших, самых защищенных кораблей, обладающих самым мощным наступательным вооружением. И такие же корабли нужны, чтобы воспрепятствовать блокаде.

Третий уровень морской стратегии: исход крейсерской борьбы решает линейный флот. Причем в бою линейных сил стороне, владеющей морем, нужна только победа, в то время как ее противнику достаточно ничьей. Достаточно продемонстрировать способность устоять под ударами флота «мирового гегемона»[4].

Уровни морской стратегии разделены в пространстве. Первый охватывает мировой океан, то есть всю землю или, по крайней мере, доступную Ойкумену. Второй может рассматриваться, как дискретный граф, включающий основные морские торговые пути и «особые точки» — ключевые коммерческие порты и военно-морские базы. Третий локален и ограничивается территорий метрополии и окружающими морями.

Предложенная схема носит общий характер и может быть использована для анализа действия морской силы при любых привходящих обстоятельствах. Принципиально важно, что страна-претендент сама обязана иметь коммерческий флот, какую-то долю в мировых перевозках и мировой торговле и, тем самым, некоторую открытость экономики. Но не чрезмерную: чтобы продержаться в критические годы, предшествующие войне, ей нужна автаркия. А это подразумевает преобладание на суше — иначе не создашь жизнеспособную замкнутую экономику.

Это — обязательный «расклад». Каждая конкретная ситуация добавляет свои особенности. Троянская война.

Полулегендарный конфликт между микенской Грецией и Хеттским государством, которому содействовали Египет и пунийцы (финикийцы). В годы, предшествующие войне, греческое морское пиратство подорвало финикийскую морскую торговлю. Далее в течение войны, растянувшейся на многие годы или десятилетия, сохранялся шаткий баланс: греки удерживали короткую коммуникационную линию в Эгейском море, атакуя своим полупиратским флотом ключевые точки финикийской морской торговли, то есть длинные коммуникационные линии Ойкумены. При этом греческий флот нес серьезные потери, и к концу войны он практически прекратил свое существование. Троянская война привела к разгрому Хеттской державы и поддерживающих ее малоазиатских городов, в том числе Трои. Но Микены не пережили этой победы: в последующие десятилетия страна была полностью опустошена дорийским вторжением и на столетия погрузилась во тьму.

Пелопонесская война.

Спарта во главе Пелопонесского Союза неоспоримо преобладает на суше, Афины возглавляют Делосский Союз и господствуют на море. Армия Спарты может блокировать Афины с суши, но не способна овладеть городом или лишить его связи с морем. Флот Афин может блокировать Пелопонесс. Боевые действия продолжаются 27 лет, причем первый период войны не принес успеха ни той, ни другой стороне. Исход конфликта предрешило поражение Афин в Сиракузах, окончательную черту подвел разгром при Эгоспотамах, где стоящий на якоре афинский флот был уничтожен полностью. Война привела к истощению обоих противников, в конечном итоге гегемония в Греции перешла сначала к Фивам, а затем Македонии.

Пунические войны.

Столкновение Рима и Карфагена за господство на Средиземном море. Для любителей военного искусства наиболее интересна Ганнибалова война, но решающий характер носила предшествующая ей первая пуническая война (264–241 гг. до н. э). Карфаген господствовал на море, Рим — на суше. Обе стороны правильно оценили значение Сицилии, «острова Деметры», житницы Средиземноморья и центра позиции, «особой точки» войны на море. Рим одержал победу, сумев в короткий срок выстроить флот по образцу выброшенной на берег карфагенской пентеры. Как правило, из подобных попыток ничего не получается: можно быстро построить корабли, но нельзя так же быстро воспитать опытных моряков. Однако римляне сумели «перенести на море тактику войны на суше», изобретя абордажный мостик. После этого экипаж римского корабля стал состоять из двух манипул. Морские бои у Милы, у мыса Экном, у Эгатских островов ознаменовали переход господства на море к Риму[5]. Результатом войны стало присоединение Сицилии к Риму, создание первой в истории мировой державы.

Борьба Англии и Испании.

Длительный конфликт с неопределенными хронологическими рамками (начало XVI столетия — конец XVII столетия, основные события произошли между 1588 и 1659 годами). После открытия Америки Испания построила колоссальную колониальную империю, существование которой поддерживалось только господством на море. Отовсюду в метрополию идут корабли с очень дорогим грузом. Это приводит к распространению пиратства — прежде всего, в Карибском море. Со временем пираты начинают атаковать испанские одиночные военные корабли и даже нападать на конвои и защищенные военные поселения. «Береговое братство» формально не подчинялось никому, но значительная часть пиратских кораблей строилась в Англии и имела английские экипажи. Что же касается Ф. Дрейка (захват 30 тонн испанского серебра на Панамском перешейке, атака Вальпараисо, Виго, Санто-Доминго, Картахены, Сан-Августина, Кадиса), то он был подданным королевы и английским адмиралом. В 1588 году Испания попыталась примерно наказать Англию, но морское сражение у Гравелина, известное, как разгром Непобедимой Армады, закончилось с неопределенным результатом[6], что предопределило распад Испанской колониальной империи и упадок Испании. Господство на море перешло к Англии.

Борьба Великобритании с Францией.

Еще один вековой конфликт (1670–1815 гг.), насчитывающий три фазы борьбы: с французской монархией, с французской республикой, с наполеоновской империей. Классический пример, на котором А. Мэхэн построил свою модель: четкое преобладание Франции на суше и Англии на море, привлечение Англией континентальных союзников и создание широких антифранцузских коалиций. Со своей стороны, французы добились полного господства в Европе, готовили прямой военный десант на побережье Англии, пытались организовать экономическую контрблокаду Британских островов. Ключевым моментом войны стала Трафальгарская битва, генеральное сражение по А. Мэхэну. Победа Г. Нельсона в этом бою обесценила все успехи Наполеона, в том числе — будущий Аустерлиц. Великобритания сохранила господство на море.

Все перечисленные здесь войны носили длительный характер, иногда они продолжались столетиями. Проигравшая сторона в лучшем случае теряла положение великой державы и приходила в полный упадок, в худшем — прекращала существование. Но и победителю успех обходился очень дорого, причем воспользоваться им в полной мере удавалось лишь следующим поколениям.

Главным риском при использовании стратегии морской силы является обоюдное поражение, когда «перевозчик» теряет господство на море, а «претендент» настолько истощен борьбой, что не может его захватить. Исторический опыт показывает, что в этом случае война может вызвать кризис цивилизационного масштаба.

К началу Первой мировой войны учение А. Мэхена господствовало безраздельно и было сведено к следующим семи простым принципам:

― Закрытая экономика всегда проигрывает открытой. Открытая экономика базируется на международной морской торговле.

― Получение выгоды от морской торговли предполагает наличие торгового флота и обретение статуса «перевозчика».

― Статус «перевозчика» создается и поддерживается морской мощью, то есть военным флотом.

― Морская мощь определяется, прежде всего, линейными кораблями, затем — сетью морских баз и лишь в последнюю очередь крейсерскими силами.

― «Первой линией противодесантной обороны являются неприятельские порты»[7]. Война на море должна вестись наступательно, «оборона есть смерть морской стратегии».

― Статус владения морем разыгрывается в генеральном сражении.

― Исход крейсерской войны предопределен генеральным сражением.

В наше время первые три принципа А. Мэхэна считаются актуальными, еще бы! они же являются основанием геоэкономики, а четыре последних подвергнуты критике и объявлены устаревшими.

В действительности, термин «линейный корабль» употреблялся А. Мэхэном в англоязычном смысле: «корабль линии баталии», то есть генерального сражения, «capital ship». В русском языке «линейный корабль» понимается как «линкор», «дредноут», «броненосец», то есть броненосный корабль, вооруженный тяжелой артиллерией. А. Мэхэн, разумеется, не имел этого в виду. Его «линейный корабль» может подразумевать и трирему, и галеон, и трехдечный парусный корабль, и дредноут, и авианосец, и современный атомный крейсер с гиперзвуковыми ракетами.

Генеральное сражение — это сражение с участием главных сил, то есть «линейных кораблей», меняющее структуру войны на море. Это совсем не обязательно будет Армагеддон, вовлекающий в свою орбиту все линейные силы. Как справедливо заметил Р. Исмаилов, внимательно прочитавший и А. Мэхэна, и К. Клаузевица, в генеральном сражении может в некоторых случаях участвовать и всего один линейный корабль.

Генеральное сражение следует рассматривать, как «испытание», «эксперимент», взвешивающий возможности сторон. Результат этого испытания предопределяет победителя и побежденного, хотя война может продолжаться еще десятилетия. В первой Пунической войне генеральным сражением был бой при Милах в 260-м году до н. э., когда Гай Дуилий разбил эскадру Ганнибала (сына Гискона), после чего взял сицилийский город Эгеста, продемонстрировав, что Рим может свободно действовать в сицилийских водах. Война продлилась еще 25 лет, Рим претерпел в ней немало поражений, в том числе и на море, но эти поражения произошли уже в Африке, у карфагенских берегов. Рим захватил и более не отдавал инициативу в войне.

А. Мэхэн первым обратил внимание на сходство морской и горной войны. В обоих случаях мы имеем дело с местностью, крайне бедной узлами коммуникаций, в связи с чем значение этих узлов резко возрастает. Еще Ф. Энгельс заметил, что горная война вроде бы благоприятствует обороне, но, в действительности, ключом к успеху является максимальная активность. В этой войне выигрывает тот, кто первым захватывает или нейтрализует ключевые точки позиции. На море такими точками являются порты и военно-морские базы, колониальные станции.

Особое неприятие у критиков вызывает тезис о недостаточности крейсерской войны. Дело в том, что построить крейсерский флот, по крайней мере, выглядящий опасным для страны, владеющей морем, сравнительно нетрудно, недолго и недорого. И бывают случаи, когда угроза применения крейсерских сил вынуждает сильнейшую сторону идти на уступки.

Таких случаев немного и, как правило, в этом случае угроза крейсерской войны, скорее, повод, чем причина. Да, действительно, русские крейсерские эскадры, пришедшие в 1863 году в Нью-Йорк и Сан-Франциско, изменили позицию британской прессы. Но правительство Ее Величества и не собиралось воевать с Россией из-за польского восстания. После Крымской войны отношения Великобритании и Российской Империи определялись логикой Большой Игры, «война Кита и Медведя» была признана нецелесообразной и снята с повестки дня.

Но после Крымской войны Россия и не рассматривалась Великобританией как угроза ее морской мощи. Это создавало возможность «игры вместо войны».

Так что, основные положения теории А. Мэхэна пережили Вторую мировую войну. До некоторой степени они актуальны и сегодня, хотя появление ракетно-ядерного оружия и спутникового наблюдения вносит определенные коррективы. Вероятно, в ближайшие десятилетия роль господства на море займет господство в Космосе.

Альфред Тайер Мэхэн (27 сентября 1840 г. — 1 декабря 1914 г.) Альфред Тайер Мэхэн, контр-адмирал, один из основателей геополитики.

Родился в Уэст-Пойнте в семье преподавателя Военной академии.

Окончил Военно-Морскую Академию США вторым на курсе по успеваемости.

В 1861 г. произведен в лейтенанты. Участвовал в войне Севера и Юга на стороне Севера. С 1885 г. — преподаватель истории в военно-морском колледже в Ньюпорте, в 1892–1893 г. — президент этого колледжа. Добился для училища статуса центра теоретической подготовки старших офицеров.

В 1886–1888 и 1893–1895 гг. командовал крейсером «Чикаго». С 1896 г. — в отставке.

Во время Испано-Американской войны — член Морского комитета по стратегии, в 1899 г. — член американской делегации на Гаагской мирной конференции.

С 1902 г. — президент американской исторической ассоциации.

В 1906 г. присвоено звание контр-адмирала.

Создатель доктрины морской мощи, первой (и, в сущности, по сей день единственной) обобщающей теории, описывающей морскую стратегию.

Оказал значительное влияние на президента Т. Рузвельта и через него — на развитие военно-морского флота США. Один из инициаторов достройки Панамского канала в рамках концепции «два океана — один флот». А. Мэхэн выступал за приобретение Соединенными Штатами баз на Гавайских, Филиппинских островах, на Кубе.

После Испано-Американской войны сенат ассигновал на создание межокеанского канала 115 миллионов долларов, в 1902 г. США за 40 миллионов долларов купили у французской компании Панамского канала концессию, выполненные работы и оборудование. В том же году Конгресс США обязал Президента приобрести имущество компании, акции железной дороги и полосу земли шириной 10 миль для сооружения, поддержания и управления каналом с правом юрисдикции на упомянутой территории. Колумбийский сенат отказался ратифицировать соглашение с США (поскольку, по их договору с компанией Панамского канала, если канал не начнет функционировать в 1904 году, все имущество компании безвозмездно переходит к Колумбии). США при прямой поддержке флота осуществили отделение Панамы от Колумбии. Новое государство было провозглашено 4 ноября 1903 г., 18 ноября оно уже подписало договор с США. Строительство канала велось под руководством военного министерства США, первый пароход прошел по нему 15 августа 1914 года, но официальное открытие состоялось только 12 июня 1920 года.

Для обороны зоны Канала США приобрели у Панамы, Дании, Никарагуа, Колумбии ряд островов.

Книги:

Флот в Гражданской войне. 1883 г.

Влияние морской силы на историю. 1890 г.

Адмирал Фаррагут. 1892 г.

Интересы Америки в области морской мощи: настоящее и будущее. 1890–1897 гг.

Жизнь Нельсона: воплощение британской морской мощи. 1897 г.

История войны в Южной Африке. 1890 г.

Типы морских офицеров в истории британского флота. 1891 г.

Морская мощь и ее влияние на войны 1812 г., 1905 г.

Влияние морской силы на французскую революцию. 1905 г.

От паруса к пару: воспоминания о жизни на флоте. 1906 г.

Основные морские операции в войне за независимость. 1913 г.

До XIX столетия технический прогресс оказывал очень слабое влияние на морскую стратегию. Да, римляне изобрели «ворон», это сыграло свою роль в решающем сражении Пунической войны, но, скорее, как демонстрация их превосходства в логике и решимости. Да, превосходные качества английских парусных кораблей способствовали упадку Испанской империи, однако, в конце концов бой при Гравелине не столько выиграли англичане, сколько проиграли испанцы. А при Абукире и Трафальгаре, при островах Всех Святых сражались корабли одного класса и сходных боевых возможностей.

При равенстве технического потенциала сторон исход боя решало, прежде всего, превосходство в морском искусстве: в уровне подготовки матросов и офицеров, в таланте адмиралов; во вторую очередь — количество кораблей в линии баталии.

Ситуация коренным образом изменилась с появлением парового двигателя. Еще до Крымской войны маневры подтвердили то очевидное положение, что независящий от ветра паровой корабль имеет в бою решающее преимущество перед парусным линкором. Он был в состоянии двигаться против ветра и мог свободным маневрированием поставить себя в сколь угодно выгодную позицию, например, сосредоточить огонь всей батареи против погонного или ретирадного орудия противника. Если в кампании 1854 года союзники еще использовали парусные линейные корабли, то в следующем году — парусники уже не участвовали в бою или шли на буксире у пароходов.

Таким образом, в одночасье устарели парусные флоты. Пароходо-фрегаты и винтовые деревянные линкоры также прожили недолго: в условиях, когда один удачно попавший снаряд мог вывести из строя паровую машину и сделать корабль абсолютно беззащитным, требовалась железная броня. И с 1850 года начинается морская технологическая гонка. «Мейнстримом» было совершенствование парового двигателя. Коробчатые котлы локомотивного типа, цилиндрические огнетрубные котлы, водотрубные котлы различных типов, компаунд-машины, машины тройного расширения… Создаются новые способы прокатки броневых плит. Повышаются калибр и длина ствола пушек.

Каждое нововведение обесценивало ранее построенные суда. Не будет преувеличением сказать, что в период 1850–1900 гг. большинство кораблей устаревало на стапеле. Не то, чтобы их сразу отправляли на слом (хотя такое случалось — и нередко), но роль кораблей линии баталии они утрачивали еще до официального вступления в строй и в течение всего срока службы использовались только для охраны баз или в качестве складов[8].

Поскольку было совершенно непонятно, что нужно и чего не нужно строить, весь полувековой период характеризуется многочисленными дискуссиями. В конечном итоге выделилось три основных направления:

Конечно, было еще множество промежуточных вариантов: мореходные мониторы с полным парусным вооружением (злосчастный «Кэптен»), огромные быстроходные крейсера с артиллерией броненосцев («Италия», «Лепанто»), анекдотические броненосные тараны («Рупперт»), совсем уж фантасмагорические русские «поповки» с круглым корпусом… Постепенно выработался «викторианский стандарт», и основой флота стали эскадренные броненосцы с паровыми машинами тройного расширения, скоростью хода 14–18 узлов, вооружением из четырех 305-мм орудий в двух башнях и 10–14 орудий калибра 140–152-мм. Таких кораблей в 1885–1905 гг. в мире было построено несколько десятков.

Для нас перипетии технологической морской гонки второй половины XIX века сами по себе не важны. Существенна атмосфера этой гонки, с ее надеждой быстро и дешево, одним изобретением, завоевать господство на море. И ощущение, что для этого нужен только один непобедимый корабль, построенный по новой технологии. Техника все сделает сама. Подготовка экипажей, воспитание моряков, талант адмиралов — считалось, что все это потеряло смысл.

Оперативно-тактические схемы войны на море, изобретенные во второй половине XIX столетия, носили умозрительный характер. Проверить их на практике не было никакой возможности. Отсутствовали подходящие конфликты. Приходилось делать далеко идущие выводы даже из такого «материала» как гражданская война в Перу где местные повстанцы захватили монитор «Уаскар» и принялись пиратствовать.

Война Севера и Юга в очередной раз опровергла концепцию крейсерской войны, но это было не доказательно: Север превосходил Юг и на суше, и на море; Конфедерация была политически блокирована, ее экономика отрезана от источников сырья и рынков сбыта. При минимальном желании Север вообще мог обойтись без войны.

В германских войнах 1864–1871 гг. содержательных действий на море не было, в Японо-Китайской войне из единственного сражения на реке Ялу вообще ничего полезного извлечь не удалось, в Испано-Американской войне сражались противники разных весовых категорий.

Столкновение Италии с Австро-Венгрией обернулось невразумительным боем при Лиссе, породившим таранную тактику. После успеха адмирала В. Тегетхоффа почти полвека корабли строили с далеко выдающимся вперед подводным тараном (шпироном). Применить таран в бою больше ни разу не удалось, зато количество военных и гражданских судов, погибших в мирное время от таранного удара, превысило все разумные пределы.

Русско-Японская война дала несколько примеров организации боя: внезапное нападение, генеральное сражение, охват головы неприятельского флота, блокада и контрблокада. Но как раз к этому времени подоспела очередная кораблестроительная революция.

В период технологической гонки положение Великобритании как державы, господствующей на море, пытались поочередно поколебать Франция и Россия, иногда в эту игру вмешивалась Италия. Германия при Бисмарке оставалась юнкерской державой и серьезного флота не имела. Не было у нее и адмиралов. Например, с 1883 по 1888 год Адмиралтейство возглавлял Л. фон Каприви, будущий рейхсканцлер, а на тот момент генерал-майор[10]. Считается, что Л. фон Каприви проявил себя талантливым администратором, но, в действительности, руководить ему было особенно нечем.

Ситуация начинает меняться только в 1898 году, когда принимается первый германский Закон о флоте. Германия строит корабли быстро, но на 1904 год девятнадцать немецких броненосцев, включая совершенно устаревшие, противостоят шестидесяти с лишним английским, в основном более сильных типов. Важны были не сами эти корабли, а политические основания их проектирования и постройки:

«Для защиты морской торговли и колоний Германии в сложившихся обстоятельствах есть только один путь: Германия должна обладать линейным флотом столь сильным, чтобы даже имея своим противником сильнейшую морскую державу, поставить ее перед опасностью потери ею своего положения в мире. Для достижения этой цели совершенно излишне, чтобы германский линейный флот был бы равен по мощи линейному флоту самой сильной морской державы, поскольку последняя, со всей очевидностью, не сможет сконцентрировать всю свою ударную мощь против нас. Но даже если бы она преуспела в намерении добиться сражения с нашим флотом, располагая явным превосходством, возможное поражение сильного германского флота настолько ослабило бы противника, что несмотря на достигнутую им победу, его положение в мире больше не могло бы быть гарантировано необходимым для этого флотом».

История вновь повторяется и опять развивается «по Мэхэну»: сильнейшая сухопутная военная держава начинает борьбу за господство на море.

Британская Империя отреагировала вполне адекватно — заложила новые броненосцы: в 1898 году — «Формидебл», «Иррезистебл», «Имплейкбл», «Лондон», в 1899-м «Бульварк», «Лондон», «Венерэбл», «Дункан», «Корнуолис», «Эксмут», «Рассел», «Монтегю», в 1900-м — «Албемарл», в 1901-м — «Куин» и «Принц Уэльский», всего 15 единиц; в последующие годы к ним присоединились еще восемь кораблей класса «Кинг Эдуард VII», два облегченных броненосца класса «Трайэмф» и два преддредноута «Лорд Нельсон» и «Агамемнон». При этом Британия урегулировала отношения с Японией, чтобы иметь возможность собрать корабли в европейских водах, и пошла на заключение соглашения с сухопутными противниками Германии — Россией и Францией.

Вся эта работа была проделана к середине 1900-х годов, то есть к тому моменту, когда был завершен план Шлиффена.

Британское Адмиралтейство об этом плане ничего не знало, но полагало, что в случае войны Германия должна каким-то образом быстро разгромить Францию. Тогда воспроизводился сюжет начала XIX столетия: новый Трафальгар должен был уравновесить новый Аустерлиц.

Трафальгар следовало тщательно подготовить.

До сих пор кораблестроительную политику Великобритании отличала здоровая консервативность. С 1850 года Англия не возглавила ни одной кораблестроительной революции. «Мониторы» придумали американцы, облегченные броненосцы — итальянцы, броненосные крейсера — русские. Компаунд-машины и водотрубные котлы сначала прошли испытания в коммерческом флоте. Адмиралтейство предпочитало следовать принципу, который в середине ХХ века сформулировал А. Туполев: пусть наше вооружение будет чуть хуже, чем у противника, чуть менее современным, мы компенсируем это количеством. Британия осознает свое превосходство на море и старается не повышать ставок в военно-морской гонке.

Первая германская военно-морская программа была рассчитана на 7 лет, но немцам удалось выиграть время и завершить ее в 1904 году. Двадцать второго декабря этого же года в Великобритании под руководством лорда Д. Фишера[11] был образован комитет по проектированию, разработавший технические задания на создание кораблей нового поколения.

В ответ на германское военно-морское строительство Британское Адмиралтейство отказывается от своей консервативной политики и начинает «дредноутную революцию».

В ретроспективном анализе Д. Фишера осуждают, указывая, что он обесценил уже достигнутое Британией преимущество на море. Я полагаю, что адмирал был прав. Концепция «дредноута» постепенно складывалась в Италии и США, раньше или позже правильные выводы из войны сделали бы Россия и Япония. Так или иначе, традиционные броненосцы все равно устарели бы и стали кораблями второй линии, непригодными для генерального сражения.

В Текущей Реальности Великобритания приступила к постройке «дредноутов» первой и сразу выбилась в лидеры гонки.

Было очевидно, что Германия последует за ней.

«Трафальгар» приобрел «правильные» очертания: генеральное сражение новейших кораблей первого флота в мире против новейших кораблей второго.

Концепция будущего боя, вероятно, принадлежала самому Д. Фишеру. Сказать это с определенностью трудно — адмирал отличался шпиономанией и подозрительностью, поэтому далеко не все свои мысли он доверял бумаге. Но созданные при его участии программы военно-морского строительства говорят сами за себя.

Итак:

1. Броненосцы-додредноуты не могут участвовать в генеральном сражении. Они образуют флот второй линии, надежно удерживающий морскую периферию и препятствующий второстепенным морским державам воспользоваться результатами генерального сражения в своих интересах. Второй сорт был присвоен США, Франции, Италии и России, при определенных обстоятельствах — Японии. Иными словами, Д. Фишер возражал тексту преамбулы немецкого закона о флоте: пусть в генеральном сражении британский ударный флот и будет ослаблен, но германский флот мы при этом уничтожим, и у нас еще останется достаточно старых броненосцев, чтобы пресечь любые поползновения третьих стран.

2. Линейные корабли — дредноуты обеспечивают устойчивость боевой линии. Их должно быть больше, чем у противника. Д. Фишер ставит задачу «вместо одного киля — два».

3. В боевой линии должны находиться только самые современные корабли. Д. Фишер постоянно ускоряет качественную гонку дредноутов: от 305-мм орудий он переходит к 343-мм, затем они с У. Черчиллем, на тот момент морским министром, уговаривают друг друга на откровенную авантюру: заказать для флота пять линейных кораблей, вооруженных 381-мм орудиями, коих на данный момент времени нет в природе. Массогабаритные характеристики этой гипотетической пушки, которую еще даже не начали проектировать, на ходу придумал какой-то заводской клерк — потомок герцога Мальборо умел быть убедительным, и отделаться от него простым «не знаю» было сложно.

Подробности «дредноутной гонки» скрывают ее действительное содержание.

В 1907 году немцы принимают вызов Д. Фишера. На «Дредноут», «Беллерофон», «Сьюперб» и «Тэмерер», линкоры с 305-мм орудиями, они отвечают «Нассау», «Вестфаленом», «Рейнландом» и «Позеном». Англичане покрывают эту ставку «Сен-Винсентом», «Коллингвудом» и «Вэнгардом», затем добавляют «Нептун», «Колоссус» и «Геркулес». Германия отвечает «Остфрисландом», «Гельголандом», «Тюрингеном» и «Ольденбургом». Итого у англичан 10 линкоров со 100 орудиями 305-мм калибра, у немцев 8 кораблей с 96 орудиями калибра 280-мм[12]. Паритет!

Д. Фишер делает следующий ход: заказывает двенадцать линкоров с 343-мм орудиями. Три серии по четыре корабля. Эти корабли обесценивают первые «дредноуты», начиная гонку сначала. Германия успевает построить девять дредноутов с 305-мм артиллерией. Опять относительный паритет!

Но на пять кораблей с 381-мм артиллерией немцы смогли ответить лишь двумя, да и те не успели вступить в строй к началу Ютландского боя. Эта ставка покрыта не была, и Д. Фишер получил главный козырь своего «Трафальгара». Именно корабли класса «Куин Элизабет» должны были решить исход генерального сражения.

4. Подвижность боевой линии, свободу оперативного маневра должны обеспечивать корабли нового типа. Им требуется вооружение, соответствующее вооружению современных им линкоров, но на несколько узлов большая скорость. Достичь этого можно только за счет более слабого бронирования.

На эти корабли возлагается задача разведки, втягивания противника в сражения, охвата головы неприятельской боевой линии. С учетом их недостаточной конструктивной защиты понятно, что в бою они будут принесены в жертву.

К началу войны англичане успели построить шесть линейных крейсеров с 305-мм артиллерией[13] и три — с 343-мм артиллерией («Лайон», «Тайгер» и «Куин Мэри»), четвертая «кошка адмирала Фишера» — «Тайгер», вступила в строй в ноябре 1914 года. Линейные крейсера с 381-мм артиллерией были заказаны уже в ходе войны и опоздали к своему Трафальгару.

Немцы построили «Фон-дер-Танн», «Мольтке», «Гебен» и «Зейдлиц» с 280-мм артиллерией; «Дерфлингер» и «Лютцов» с 305-мм артиллерией — оба вступили в строй после начала войны; третий корабль этого типа — «Гинденбург» не успел к Ютландскому сражению.

Англичанам удалось обеспечить численное преимущество своего авангарда.

5. Флот следует прикрывать легкими силами. Они нужны также для атаки неприятельской боевой линии и для добивания разбитого противника в ночь после генерального сражения по примеру японского флота после Цусимы. Стороны строят эсминцы[14], англичане добавляют к ним лидеры.

Опять-таки, в 1905 году происходит переход к турбинным эсминцам, что делает предыдущие серии кораблей устаревшими и отправляет их во вторую линию. До начала войны англичане вводят в строй 12 «дестроейров» типа «Трайбл», 16 — типа «Биггл», 39 — типа «Акорн» (16 серии «Н», 14 серии «I», 9 специальных типов), 20 — типа «Акаста», 20 — типа «Лафорей», еще 19 кораблей вступили в строй после начала войны, а также очень дорогой лидер «Свифт».

Всего на начало войны Великобритания могла иметь 108 современных эсминцев и лидеров. С учетом того, что часть кораблей требовали ремонта, а вступление некоторых в строй задерживалось по разным причинам, в составе Гранд Флита на первое августа 1914 года насчитывается 75 «дестройеров», не считая конфискованных с началом войны четырех чилийских лидеров, четырех греческих и четырех турецких эсминцев. Еще 132 эсминца устаревших типов несли патрульную службу на Средиземном море, в Ла-Манше, на дальних станциях.

Германский флот имел в начале войны 59 эсминцев класса S138 и 24 — класса V1. Строились 71 эсминец класса V25, но лишь один успел на начало войны вступить в строй. Кроме этих более или менее новых кораблей ВМС Германии насчитывали 46 миноносцев типа S90 и 11 вконец устаревших.

По эсминцам силы сторон оказались почти равными (с учетом ремонтов и прочих привходящих обстоятельств немцы могли выставить около 65 кораблей), но у англичан было значительно больше крейсеров-скаутов, способных возглавлять флотилии эсминцев.

Уже в ходе войны Д. Фишер организовал постройку совершенно необычных кораблей, получивших в классификации ранг «линейно-легких». Огромные корабли с вооружением линкора и бронированием легкого крейсера. Во флоте их называли «белыми слонами» и не могли найти им применения.

Сам Д. Фишер говорил о прорыве в Балтийское море, что в условиях закрытия Данией балтийских проливов было попросту невозможно; в любом случае линейно-легкие крейсера для подобного прорыва вообще не годились, единственной их характеристикой, отвечающей этой задаче, была сравнительно небольшая осадка. Считалось, что на Балтике они должны будут прикрывать высадку английского десанта на «полосу твердого песка» в Восточной Пруссии. Войск для такого десанта даже не предвиделось. Прикрывать транспорты на всем пути от Бельтов до Восточной Пруссии было, разумеется, невозможным.

Сколько-нибудь серьезного отношения эта идея, явно, не заслуживала, и остается предположить, что Д. Фишер маскировал свои подлинные намерения. Его линейно-легкие крейсера отлично подходят для ночного лидирования отрядов эсминцев: они в состоянии прорвать любую крейсерскую завесу и вывести свои легкие силы на неприятельские дредноуты. И конечно, заказав строительство «белых слонов», Д. Фишер с удовольствием ответил тем, кто посчитал «Свифт» слишком дорогим кораблем.

6. Все остальные типы кораблей в генеральном сражении не нужны. Крейсера обеспечивают контроль над коммуникациями. При необходимости к ним добавляются старые броненосцы. В особых случаях задача уничтожения неприятельских рейдеров может быть возложена на линейные крейсера.

7. Технический прогресс у противника не останавливается, и к этому нужно быть внимательным.

Д. Фишер вкладывался и в подводные лодки (Ч. Бересфорд даже назвал их «игрушками Фишера»), и в авиатранспорты, постепенно превращающиеся в авианосцы, но широкое использование этих кораблей было делом будущего.

Генеральное сражение представляется как дуэль двух линий дредноутов (английская длиннее и сильнее). Это — «правильный бой» по китайскому пятикнижию[15]. Линейные крейсера охватывают голову, или атакуют хвост неприятельской колонны, или прорезают строй, превращая сражение в свалку кораблей. Это — «маневр» по пятикнижию.

Эсминцы и лидеры, возможно, и линейно-легкие крейсера, если они будут готовы, прикрывают свой линейный флот, атакуя неприятельский. Победа должна быть достигнута в дневном сражении, тогда ночью легкие силы превратят поражение противника в разгром.

Джон Арбетнот Фишер (25 января 1841 г. — 10 июля 1920 г.). Джон Арбетнот Фишер.

Родился на Цейлоне в семье плантатора. В возрасте 6 лет отправлен в Англию, с 13 лет кадет Королевского флота. Его первым кораблем стала «Виктория» Г. Нельсона — тогда она еще входила в состав флота.

В составе Балтийской эскадры участвовал в Крымской войне (в частности, в обстреле укреплений Свеаборга на парусном линейном корабле «Калькутта»). В 1857–1859 гг. воевал в Китае, активно действовал при неудачной атаке форта Пейхо.

В июне 1859 г. в возрасте 18 лет успешно сдал лейтенантский экзамен (набрал 963 балла из 1000 возможных, лучший результат за 6 лет), назначен на учебный артиллерийский корабль «Экселлент». С 1863 г. артиллерийский офицер первого британского броненосца «Уорриер».

В 1866 г. женился на Кэтрин Дельвиг-Брафтон, в браке с которой проживет 52 года.

В 1874 г. получил звание кэптэна. В 1882 г. участвует в бомбардировке Александрии, командуя броненосцем «Инфлексибл».

С 1883 по 1891 г. командует «Экселлентом», возглавляет военно-морское училище в Портсмуте, с 1885 г. руководит департаментом материально-технического снабжения морской артиллерии.

В 1890 г. произведен в контр-адмиралы. В 1892–1897 гг. — третий морской Лорд и контролер Адмиралтейства.

Рыцарь (1894 г.)

В 1896 г. произведен в вице-адмиралы. Годом позже назначен командующим Североамериканской и Вест-Индской станциями, с июля 1899 г. — командующий Средиземноморским флотом. При нем Средиземноморский флот превратился из «12-узловой эскадры с поломками и остановками в 15-узловую без поломок и остановок».

В 1902–1903 гг. второй морской лорд и начальник личного состава флота.

С 21 октября 1904 г. по 25 января 1910 г. первый лорд Адмиралтейства. На этой должности Фишер, отличавшийся прямолинейностью и решительностью, провел ряд радикальных реформ, вызвавших противодействие во влиятельных морских кругах, обвинявших его, в т. ч., в превышении власти, что потребовало создания специальной комиссии.

Четвертого декабря 1905 г. произведен в адмиралы флота.

Барон (1909 г.).

Инициатор нескольких революций в британском флоте (в областях подготовки артиллерии, подготовки личного состава и обучения офицеров, универсализации личного состава, оптимизации боевого состава флота и исключения из него сразу 154 устаревших кораблей и т. д.), а также «дредноутной революции». По совету Фишера в 1912 году начали перевод военно-морского флота с угля на нефть. К лету 1914 года британский военно-морской флот был полностью переведен на жидкое топливо, а британское правительство стало владельцем контрольного пакета акций Англо-персидской компании.

«Жидкое топливо, — писал Фишер еще в 1901 году, — произведет настоящую революцию в военно-морской стратегии. Это дело чрезвычайной государственной важности».

После начала войны с Германией вновь — первый лорд адмиралтейства и командующий морскими силами Великобритании (с 30 октября). Организатор победы над эскадрой М. Шпее у Фолклендских островов.

Ушел в отставку после провала Дарданелльской операции из-за конфликта с У. Черчиллем.

В 1915–1920 гг. председатель Совета по делам новых изобретений.

Д. Фишер впервые определил понятие «геостратегическая точка или объект» применительно к геополитическим интересам Британской империи. Отчетливо понимал значение природных ресурсов в глобальной стратегии: «Кто владеет нефтью, тот правит миром».

Кавалер ордена Бани (14.8.1882 г.)

Рыцарь-командор ордена Бани (26.5.1894 г.)

Рыцарь большого креста ордена Бани (26.6.1902 г.)

Кавалер ордена Заслуг (27.6.1905 г.)

Рыцарь большого креста Королевского Викторианского ордена (10.6.1908 г.)

Орден святого Александра Невского (23.11.1908 г.)

В блестящей плеяде великих флотоводцев и адмиралов, которых дал миру Королевский флот, англичане неслучайно отводят Фишеру вторую ступень после Нельсона.

Заслуга Д. Фишера состоит, прежде всего, в том, что, хотя Германия и бросила вызов морской мощи Великобритании, в течение всех предвоенных лет ее флот «играл вторым номером», то есть искал ответ на британские нововведения. А. Тирпицу, морскому министру и главному строителю Кайзерлихмарине, это, как правило, удавалось, но не без осложнений.

А. Тирпиц создал теорию «зоны риска». Пока германский флот слаб, Британия может легко уничтожить его, даже «копенгагировать»[16]. Следует политически преодолеть эту «зону риска» и выиграть время для военно-морского строительства, то есть нужно избегать конфликта с Англией до тех пор, пока война с Германией на море не начнет представлять для Великобритании определенную опасность.

Теория выглядит разумно, но она исходит из неверной предпосылки, что может быть два «мировых перевозчика». Именно сильный немецкий флот, преодолевший «зону риска», делал войну на море с Великобританией неизбежной.

А. Тирпицу надо было ее выиграть или, по крайней мере, не проиграть (успех сухопутных сил против Франции считался обеспеченным). Но и в строительстве кораблей, и в технологическом прогрессе Германия отставала.

У немцев было два пути.

Они могли поставить на тактику, то есть в непрерывных военных играх искать способы выигрыша генерального сражения против объективно более сильного флота. Научиться сражаться на море лучше противника. По этому пути в 1920-1930-е годы пошла Япония, которую Вашингтонские соглашения обрекали на проектирование морской вой ны с заведомо сильнейшим противником[17].

Немцы могли поставить на технологии и качество, чтобы строить корабли лучше, чем у противника.

А. Тирпиц выбрал второе решение. Для него оно было более простым.

До сих пор многие усердно ломятся в открытую дверь, доказывая, что немецкие корабли были лучше английских. В целом, это правда, если сравнивать только с точки зрения искусства кораблестроения. Они и должны были быть лучше, поскольку англичане строили слишком много и слишком быстро, рассчитывая взять количеством.

А немцы старались. «Баден» и «Байерн», их линкоры с 380-мм орудиями «смели бы эскадру Битти с поверхности моря»[18], но эти линкоры не успели к сражению. А если бы и успели? По всем разумным раскладам они дрались бы не с линейными крейсерами британского авангарда, а с быстроходными линкорами 5-й эскадры, тоже вооруженными пятнадцатидюймовыми пушками. Только у англичан их было не два, а пять (четыре приняли участие в Ютландском бою).

«Тирпиц строил хорошо, но не всегда то, что нужно». Когда сравниваешь характеристики германских и английских кораблей линии баталии, возникает упорное ощущение, что немцы, отнюдь, не стремились к победе в генеральном сражении и не думали о ней. Они с самого начала «играли на ничью».

Прежде всего, германский линейный флот был более медленным. Первые линкоры (типа «Нассау» и «Остфрисланд») были оснащены паровыми машинами и на пределе развивали 19–20 узлов. «Кайзер» и «Кениг» устойчиво давали 21 узел, что соответствовало английским требованиям к дредноутам. Но «Бадены» на два узла отставали от «Куин Элизабет». На практике германская эскадренная скорость в бою не должна была превышать 18 узлов, англичане могли позволить себе держать 20–21 узел.

Тактически германский флот не мог принудить английский к бою.

Далее, германские корабли были превосходно бронированы (ни один из дредноутов Кайзерлихмарине не был потоплен в годы войны, хотя они получали и минные пробоины, и попадания тяжелых снарядов). Но при этом они были недовооружены и отличались архаичным расположением артиллерии (первые два типа).

Вообще, сравнение «Дредноута» с «Нассау» показывает, что дефицит времени, который возник у немцев вследствие вступления Великобритании в «дредноутную революцию» первой, не дал А. Тирпицу времени на поиск оптимальных решений. В сущности, немцы строят «настоящие дредноуты», только начиная с «Кайзера». Но к этому времени англичане уже перешли на сверхдредноуты и 343-мм калибр.

В целом корабли линии баталии у немцев получились только лишь неплохие. Их превосходство в бронировании компенсировало относительную слабость артиллерии и недостаточную скорость. Но оно не компенсировало количественное отставание — особенно с учетом врожденных пороков дредноутов первых двух серий.

С немецкими линейными крейсерами дело обстояло, на мой взгляд, даже хуже. Прежде всего, если «Нассау» в списки дредноутов все-таки включают, то «Блюхер» такой чести не удостоился. Здесь реакция А. Тирпица на английский вызов была явно неудачной, вследствие чего германский флот получил новый и дорогой корабль, который не имел никаких разумных перспектив применения и бесполезно погиб в бою у Доггер-банки. «Фон-дер-Танн», правда, стал отличным ответом на «Инвинсибл»: он превосходил оппонента по бронированию (пояс 250 мм против 152 мм) при сопоставимом вооружении и скорости. «Мольтке», «Гебен» и «Зейдлиц» были сильнее «Индефатигибла» и по вооружению. Эти четыре немецких корабля, безусловно, уравновешивали шесть английских.

Но один «Дерфлингер» никак не стоил трех «Лайонов»! Та же проблема — ответ А. Тирпица на очередной ход Д. Фишера немного, но все-таки запоздал. Обычная проблема игры «вторым номером»: именно поэтому говорят, что инициатива — это уже преимущество.

Кроме того, хотя по справочникам читается по-разному «по жизни» английские линейные крейсера превосходили германские на 2–3 узла во всех боевых столкновениях. В бою у Доггер-банки это помогло им втянуть неприятельскую эскадру в сражение.

Похоже, А. Тирпиц не до конца понял, зачем ему (и флоту) вообще нужны линейные крейсера. Как уже говорилось, он строил отличные корабли, красивые, сбалансированные, в отличие от своих английских визави, но не ориентированные на решение конкретных тактических задач. Авангардный корабль с хорошей защитой и недостаточной скоростью, не способный навязать противнику бой — это, конечно, нонсенс.

В целом А. Тирпиц явно предполагал эскадренный бой, не содержащий маневра: перестрелку параллельных кильватерных колонн. Этот бой немцы не могли выиграть (английская линия длиннее и состоит из более вооруженных кораблей), но велики шансы его не проиграть, поскольку немецкие корабли лучше защищены и обладают большей боевой устойчивостью. Напомню, что ничья в генеральном сражении — в пользу флота «претендента».

Примерно через год после своей отставки, 29 марта 1916 г., Фишер написал письмо Альфреду фон Тирпицу:

Конечно, оценка проектов давно разделанных на металл кораблей — дело вкуса. Большинство историков предпочитают крепкие и надежные германские корабли, построенные так, чтобы при любых мыслимых ситуациях сохранять боевую устойчивость. Такие корабли почти непобедимы. Но и победить они могут только при совершенно особых обстоятельствах и откровенном везении. Мне больше нравятся линкоры и линейные крейсера Великобритании, разнообразные, быстроходные, построенные «быстро и плохо», часто — для одного конкретного боя.

Для нового Трафальгара.

Здесь, впрочем, есть одна неочевидная ловушка: немецким флотом Первой мировой войны мог командовать практически любой профессиональный моряк. Однородные сбалансированные эскадры, подготовленные А. Тирпицем, предполагали простое маневрирование и очевидные тактические решения. А вот для того, чтобы правильно использовать сложный британский флот с предельно несбалансированными кораблями, требовался талант адмирала.

Альфред фон Тирпиц (19 марта 1849 г. — 6 марта 1930 г.). Альфред фон Тирпиц.

Альфред фон Тирпиц, родился в Кюстрине в семье высокопоставленного государственного чиновника.

В 1865 г. поступил на службу в военно-морской флот, в 1869 г. окончил морскую школу в Киле. В 1866 г. служил артиллеристом на парусном корвете «Ниобея», в 1870 г. на броненосце «Кениг Вильгельм». В 1971 г. старший офицер канонерки «Блиц», стационара на Эльбе, которую в 1872 г. послали для охраны ловли сельди.

В 1877–1880 гг. А. Тирпиц принимает торпеды в Фиуме, становится главой торпедного дела и с 1886 г. главой инспекции минного оружия. С 1887 г. командир флотилии миноносцев.

1889–1890 гг. командует кораблями «Прейссен» и «Вюртемберг» на Средиземном море.

В штабе флота с 1892 г., в 1895 г. получил звание контр-адмирала.

Весной 1896 г. Тирпица назначили командующим Восточно-Азиатской крейсерской эскадрой. Он получил задачу изыскать на побережье Китая пункт для сооружения военно-морской базы, ибо защищавшая интересы германской торговли эскадра зависела от английских доков в Гонконге. Тирпиц считал единственно пригодным и с военной, и с экономической точки зрения Циндао. Благодаря его настойчивости после долгих колебаний Берлин согласился с мнением адмирала.

В 1900 г. А. Тирпицу пожаловано дворянство.

В 1911 г. — гросс-адмирал.

1897–1916 гг. — морской статс-секретарь Германии.

В 1916 г. подал в отставку в знак протеста против ограничения деятельности подводных лодок. В следующем году стал главой Немецкой отечественной партии. После поражения Германии А. Тирпиц стал членом Немецкой национальной народной партии. В 1925 г. поддержал кандидатуру П. Гинденбурга на пост рейхспрезидента.

Во время войны последовательно выступал за сепаратный мир с Россией:

«Для стратегического обеспечения Восточной Пруссии от нападения мы могли бы потребовать линию Нарева и за это предоставить русским соответствующую часть Восточной Галиции. Австрия, в случае нужды, могла быть вознаграждена Ново-Базарским санджаком в Албании. При нашем посредстве русские могли получить право прохода для своих военных судов через Дарданеллы, а в случае заключения с нами союза — островов в Эгейском море. От Багдадской железной дороги мы могли бы отказаться или предоставить русским участие в ней. Мы могли признать свободу действий русских в Персии и принять на себя уплату русских долгов Франции. Возможны были еще более благоприятные условия, если бы русским удалось устроить нам мир с Японией. Относительно Константинополя русские должны были понять, что мы не можем совершенно оставить турок: но мы могли обещать постепенно изменить нашу турецкую политику».

Награды:

Орден «Pour le Merite» (10 августа 1915 г.).

Орден черного орла.

Орден красного орла.

Орден дома Гогенцоллернов.

Кавалер Большого Креста ордена Святого Олафа (Норвегия).

Большой крест ордена Данеброг (Дания).

Орден почетного легиона.

Кавалер Большого Креста королевского венгерского ордена Святого Стефана.

Орден Фридриха (Вюртемберг).

Орден Филиппа Великодушного (Гессен).

Мы оставили без внимания концепцию крейсерской войны, патентованное оружие более слабого флота. Во-первых, она противоречит принципам морской стратегии. Во-вторых, как обсуждалось в предыдущей книге, Германия к такой войне в действительности не готовилась. Все-таки, А. Тирпиц ставил на линейный бой, крейсера были для него разведчиками Флота Открытого Моря, а не истребителями британской торговли. Можно обсуждать, следовало ли ему строить океанские линейные крейсера с дизельными двигателями, турбинами экстренного хода и огромной дальностью плавания. Решение было красивым, немцы в межвоенный период реализовали его в «карманных линкорах», но вряд ли оно меняло ситуацию на море коренным образом. Проблем с защитой торговли у англичан оказалось бы гораздо больше, возможно, они потеряли бы сколько-то крейсеров, но все равно рейдеры были бы уничтожены. Слишком много британских кораблей «дредноутная революция» отправила в периферийные моря.

Во всяком случае, какая-то военно-морская игра у немцев была: попытки действовать на коммуникациях, надежда «поймать» отдельную английскую эскадру и создать условия для выигрыша генерального сражения. В логике: армия разбирается с Францией и нейтрализует Россию, флот склоняет к миру Англию, лишившуюся континентальных союзников.

Гораздо сложнее понять, для чего существовали остальные флоты Первой мировой войны?

Франция и Россия собирались воевать на суше. Причем для Франции это была судьбоносная война, которую она могла проиграть за одну кампанию. Задачи армии были совершенно ясны. Что же касается флота, то при английском нейтралитете он был бы не в силах даже прикрыть французское побережье от Флота Открытого Моря, а союз с Англией делал его просто лишним. Никаких разумных задач перед французскими линкорами и броненосцами не ставилось: французы не могли вести крейсерскую войну (не с кем), не могли готовиться к линейному бою или блокировать неприятельское побережье — банально не хватало сил. Теоретически французский флот мог помочь армии — по крайней мере, в боях на побережье Фландрии, но такую задачу перед ним никто не ставил, соответственно, и французские корабли были слабо пригодны для действий против берега.

Флот Австро-Венгрии базировался на Полу и удерживал Адриатическое море, которому никто не угрожал. Выйти за его пределы австрийским кораблям было затруднительно, хотя бы из-за недостаточного радиуса их действия.

Россия могла ставить перед собой содержательные задачи на Черном море, но черноморские дредноуты, во-первых, опоздали к войне, во-вторых, имели недостаточную скорость. Что же касается Балтики, то к концу 1914 года Россия имела там четыре дредноута, надежно спрятанных за стационарной минной позицией Поркалла-Удд — Ревель. Выходить в Балтику они не могли, да и не собирались. Каких-либо задач в пределах «Маркизовой лужи» у них, с очевидностью, не было.

Оборона Петербурга от германского десанта? Она решается сухопутной армией, линкоры здесь не нужны.

Дредноуты, конечно, могли защитить столицу от набеговых операций типа тех, которые немцы проводили против английских прибрежных городов, но начертание берегов Финского залива и минная угроза делали такую операцию запредельно рискованной. Немцы как-то попытались прорваться через центральное минное заграждение флотилией эсминцев и потеряли семь кораблей. Набег линейных крейсеров типа обстрела Скарборо мог бы стоить намного дороже, и немцы, разумеется, ничего подобного не планировали.

Дредноуты так и простояли в Гельсинфорсе всю войну, не принеся никакой ощутимой пользы.

Хорошо еще, что так и не были достроены четыре линейных крейсера класса «Измаил»…

Позиционный тупик стал одним из ярких символов Первой мировой войны. Например, у Барбары Такман:

Осознание изменения характера войны пришло не сразу: к французским солдатам на передовой — осенью 1914 года, к английским и немецким полевым войскам — ближе к Рождеству, а к некоторым британским штабным генералам — лишь тремя годами позже, после Пашендельской катастрофы.

К рубежу 1914 и 1915 годов о позиционной войне заговорили вслух и громко. Нужно было определиться с ее причинами и наметить какой-то план действий, поскольку довоенные Уставы в условиях позиционного фронта продемонстрировали полную непригодность.

Причины позиционного тупика искали в новых технических средствах ведения войны. Читаем у Б. Лиддел-Гарта:

Эта точка зрения дожила до наших дней, хотя Вторая мировая вой на, вроде бы, доходчиво объяснила, что пулеметы мобильному характеру операций, отнюдь, не препятствуют.

Кстати, осенью 1914 года пулеметов в сражающихся армиях было еще довольно мало: у немцев и французов, например, по 6 штук на полк. Да и рассматривались они не столько, как средство обороны, сколько как «оружие преследования» или «средство обеспечения огневого превосходства». Как правило, немецкие командиры полков держали пулеметные роты в резерве и использовали их ситуационно. Французы же и вовсе свои пулеметы весьма неудачной конструкции Сент-Этьена[19] придавали пехотным батальонам, по два на каждый, причем отделение пулеметов должно было следовать за пехотой.

Само собой разумеется, что со временем ситуация изменится: пулеметные гнезда в бетонных тумбах как основа оборонительной позиции, пулеметы на обратных скатах высот, замаскированные пулеметы для ведения фланкирующего огня по прорвавшейся пехоте… но все это — не 1914 год, и даже не первые месяцы 1915-го.

Подобным же образом осенью 1914 года обстояло дело с колючей проволокой и — шире — с полевой фортификацией. В августе — сентябре 1914 года поставки проволоки составляли 365 тонн, в декабре они повысились до 5330 тонн. В течение следующего года производство растет — 8020 тонн в июле, 18 750 тонн в октябре — и это было всего лишь 86 % от текущих потребностей фронта. Понятно, что на фоне таких цифр сотни и первые тысячи тонн «колючки» осени — зимы 1914 года впечатления не производят, и израсходованы они были еще во время первого такта «Бега к морю».

Окопы сооружались повсеместно, но пока еще стихийно, без всякого понимания тактической обстановки, да и почти без шанцевого инструмента: в лучшем случае на двух пехотинцев приходилась одна неудобная лопата с короткой ручкой. Получались ямы-укрытия без ходов сообщений, второй линии, тыловой позиции и даже отхожих мест.

В общем, пулеметов было очень мало, полевая фортификация оставалась весьма несовершенной, да и создавалась стихийно. Следует отметить, что, например, в болотистом грунте Фландрии рыть окопы было почти невозможно.

«Окопы и колючая проволока» часто рассматриваются как средство ведения войны, которое применимо в обороне и неприменимо в наступлении (в морской войне аналогичную роль отводят минным постановкам). Отсюда делается вывод о «превосходстве обороны над наступлением в специфических условиях Первой мировой войны». Удивительно, но это суждение встречается даже в некоторых марксистских работах, посвященных причинам образования позиционного фронта.

Ошибка, на которую указывает уже Ли Вэй-Гун (VI век н. э.), ссылаясь на работы Сунь-Цзы (VI век до н. э.):

Не сказал ли он этими словами о знании именно этого единства?

Ли Вэй-гун почтительно склонился и ответил:

Чисто формально: траншеи и «колючку», разумеется, можно использовать в наступлении, хотя бы, поскольку они позволяют экономить силы на вспомогательных направлениях и создавать решающее преимущество на направлении главного удара.

Это, конечно, относится и к артиллерии, но здесь есть одна существенная тонкость. До войны артиллерия рассматривалась, прежде всего, как оружие наступления. Германские уставы формально определяли наступление, как «перенос линии действия артиллерии вперед». И Пограничное сражение немцы выиграли именно за счет превосходства в артиллерии и грамотного ее использования. Но двумя неделями позже выяснилось, что артиллерия является основой оборонительного боя. В битве на Марне (прежде всего, в боях на реке Урк) она проявила умение блокировать четко различимые рубежи, такие как «тополиная дорога», делая их непроходимыми для неприятельской пехоты, пусть даже и обладающей заметным численным превосходством. В этой логике можно сказать, что артиллерия, действующая с хорошо укрытых позиций, является практически неуязвимой для наступающих войск, и ее останавливающее действие исключительно велико. К этому войска не были готовы, соответствующие положения в уставах по вождению войск отсутствовали. «На коленке» ответственные командиры придумывали какие-то временные меры, чтобы «обмануть» неприятельскую артиллерию. Примером может служить «ночная штыковая атака» 3-й германской армии фон Хаузена на Фор-Шампенуаз во время Марнской битвы. Разумеется, подобные «гамбиты» носили однократный характер. К тому же, если они и приносили успех, то ценой огромных жертв.

Понятно, что здесь речь идет не о «превосходстве обороны над наступлением» и уж точно не о том, что «артиллерия является оружием обороны, которое не может быть использовано в наступательном бою». Блокирующее действие артиллерии оказалось неприятной неожиданностью, на которую своевременно не удалось найти ответ.

Другими словами, в этой модели, которой с некоторыми оговорками придерживается, например, М. Галактионов, позиционный фронт возник, потому что война не соответствовала довоенным представлениям о ней.

Вообще говоря, это верно, но как раз в отношении артиллерии вывод ошибочен. Дело в том, что ко времени становления позиционного фронта, к осени 1914 года, во всех воюющих армиях начался острый кризис военного снаряжения. Нельзя даже сказать, что «реальная действительность в отношении расходования материальных средств ведения войны опрокинула все расчеты штабов и военных министерств». Снарядов было запасено ровно столько, чтобы хватило — с избытком, с запасом, в режиме «ни в чем себе не отказывайте» — на все Генеральное сражение. Вместе с ним должна была завершиться и война. Но запасы закончились, война продолжалась, а текущее производство не покрывало и десятой доли потребности армии. До конца декабря французская промышленность могла поставлять ежедневно не более трех снарядов на орудие. В Приграничном сражении, в битве на Марне в боях во Фландрии артиллерия расходовала сотни снарядов на орудие в сутки (в мемуарах артиллеристов называются такие цифры, как 800 снарядов на батарею и даже больше).

К декабрю кончилось все. Снаряды, патроны, орудия, пулеметы, колючая проволока, а также обученные, подготовленные, желающие воевать люди.

С равными основаниями можно сказать, что союзники вообще не имели никакого плана операций на 1915 год, и что у них было, по крайней мере, четыре таких плана.

Прежде всего, единого руководства на Западе не существовало вплоть до весны 1918 года[26]. Было три независимых командования: бельгийское, английское и французское — каждое со своей зоной ответственности. На практике, конечно, союзные штабы сообщались между собой на уровне личных договоренностей. Это обеспечивало вполне удовлетворительное взаимодействие войск в пределах театра военных действий, что доказали, хотя бы бои во Фландрии.

Французские войска составляли на начало 1915 года абсолютное большинство на ТВД, что обуславливало особую роль французского командования:

С другой стороны, в политическом и отчасти экономическом отношении Франция в это время уже зависела от Великобритании, поэтому Д. Френч пользовался известной свободой действий. К тому же число британских дивизий во Франции непрерывно увеличивалось. Уже 26 декабря 1914 года экспедиционные силы были разделены на две армии: 1-я армия Дугласа Хейга включала 1-й, 4-й и Индийский корпуса, 2-я армия О. Смит-Дориена — 2-й и 3-й корпуса, 27-ю дивизию. Позднее в ее состав вошел 5-й корпус. Два кавалерийских корпуса — Индийский и корпус генерала Алленби — оставались под непосредственным командованием Д. Френча, в тылу[28].

15 февраля во Франции высадилась 1-я канадская дивизия, которой предстояло стать одной из самых знаменитых воинских частей союзников (первоначально в составе 1-й армии, затем передана во 2-ю армию).

В общем и целом ни Ж. Жоффр, ни Д. Френч не имели на 1915 год активного плана действий. Предполагалось придерживаться выжидательной линии до тех пор, пока не будет преодолен кризис военного снаряжения. Кроме того, военный министр Великобритании Г. Китченер приступил к формированию массовой добровольческой армии, которая к концу 1915 — началу 1916 годов должна была сосредоточиться во Франции, что предполагало резкое изменение соотношения сил на фронте в пользу союзников.

Таким образом, общее наступление переносилось на следующий год, и это можно рассматривать как первый из набора союзных планов на кампанию 1915 года на европейском ТВД.

Одновременно, оба командующих — и Ж. Жоффр и Ф. Френч — планировали наступления. Каждый — свое. Англичане — под Неф-Шапелем, французы — в Шампани и в районе Сен-Миельского выступа. И это — второй и третий планы кампании.

Кстати, речь шла едва ли не об окружении всех немецких войск в Нуайонском выступе, то есть об уничтожении главных сил неприятеля[29]. Как это сочетается с решением на стратегическую оборону, понять очень трудно. Вероятно, оба командующих в глубине души были уверены, что дальше вылазки операция все равно не пойдет. Собственно, так и случилось.

В конце января — начале февраля 1915 года Германия имела на Западном фронте 7 армий и три армейские группы (26 корпусов, 94,5 дивизии, 1,9 миллиона человек, 4000 легких, 1695 тяжелых орудий). Бельгийская армия насчитывала 6 дивизий, в двух английских армиях было 11 пехотных и 5 кавалерийских, девять французских армий вместе с Лотарингской группой имели в своем составе 73 пехотных и 10 кавалерийских дивизий (всего 105 дивизий, 4000 легких, 1600 тяжелых орудий, 2,65 миллиона человек[30]).

Начали французы. Шестнадцатого февраля они перешли в наступление в Шампани, которое продолжалось ровно месяц. Может быть, Ж. Жоффр действительно предполагал «отбросить противника к границе», но в действительности 4-я французская армия сумела вклиниться в немецкую оборону только на глубину 300–500 метров, при этом ее потери составили 91 тысячу солдат[31].

Четвертая французская армия имела в своем составе 4 армейских корпуса, еще 3 корпуса было привлечено из резерва (163 тысячи человек, 879 легких и 110 тяжелых орудий). Этим силам противостояла 3-я германская армия — 85 тысяч человек, 384 легких, 76 тяжелых орудий. В ходе месячных боев в орбиту операции было втянуто еще 9 французских и 12 немецких дивизий, в результате установилось равновесие сил.

В марте 1-я британская армия предприняла наступление под Неф-Шапелем (Невшапелем). В принципе, речь шла о том, чтобы овладеть Лиллем и вынудить противника к отступлению, по крайней мере, из Фландрии. Для этого было необходимо утвердиться на «хребте» Оберс-Ридж[32], который находился на расстоянии от 1,5 до 6 км от британских траншей. Начать решили с уничтожения немецкого выступа у деревни Неф-Шапель, километрах в полутора от хребта.

Французы южнее должны были поддерживать эту операцию, наступая силами 10-й армии на подобный же хребет Вими, но после боев в Шампани от этой операции отказались, сообщив об этом союзнику только 7 марта, когда англичане уже изготовились к наступлению.

Англичане отменять операцию не стали, тем более что соотношение сил определенно было в их пользу: шесть против двух по дивизиям и сорок восемь к трем по батальонам на направлении главного удара.

Десятого марта после короткой артиллерийской подготовки английские и индийские солдаты перешли в наступление и в течение часа овладели деревней, прорвав очень тонкий немецкий фронт, но на очень узком участке (1,5 км).

Сама местность во Фландрии настраивала немцев на создание не столько сплошной линии обороны, сколько замаскированных опорных пунктов, огонь которых блокирует продвижение противника.

Прорыв был совершен в 9 часов утра, но только в 14.45 командиры корпусов (4-го и Индийского) получили от Д. Хейга директиву, в которой он требовал немедленного движения вперед. Британские батальоны начали движение ближе к шести часам вечера, и немцы уже успели перегруппироваться и подтянуть ближайшие резервы. Начало темнеть, и операция сама собой остановилась.

Немцы действовали быстро, и за ночь они развернули в районе Неф-Шапеля около двадцати свежих батальонов. Огонь немецкой артиллерии нарушил все линии связи между наступающими английскими корпусами и армейскими тылами, в сгустившемся тумане британская артиллерия не могла «нащупать» ни германскую артиллерию, ни пехотные траншеи новой германской линии обороны.

Наступление превратилось в полный хаос, связь отсутствовала. Командиры батальонов, понесших колоссальные потери, стали окапываться, где придется.

Немцы контратаковали в 5.30 на следующее утро (12 марта) с теми же результатами, что и англичане накануне. Пятью часами позже англичане возобновили наступление, хотя, по докладу генерала Роулинсона, часть долговременных огневых точек противника не только не была подавлена, но даже и обнаружена.

Общей атаки не получилось: часть батальонов не получила приказа, поскольку не было телефонной связи, а связные не сумели добраться до передовых окопов. Тем не менее, в 15.06 Д. Хейг отдает приказ на продолжение атаки, поскольку, по его мнению, «противник деморализован».

Д. Хейг приказал «идти вперед, невзирая на потери» и обратился к Д. Френчу с просьбой «выслать кавалерию для развития успеха».

Стемнело. Ночью англичане предприняли еще одну атаку, столь же неорганизованную и беспорядочную, но к этому времени солдаты 4-го и Индийского корпусов перестали реагировать на приказы командования вообще. Части были обескровлены, кроме того, солдаты, не спавшие уже трое суток, просто ложились в воронки и засыпали где придется. Английская официальная история с некоторым смущением написала, что было трудно отличить мертвых от спящих.

Тринадцатого марта наступление было остановлено. Англичане потеряли 11 652 человек, немцы 8600 (английские данные).

Французы месяцем позже (5 — 17 апреля) попытались срезать Сен-Миэльский выступ к югу от Вердена. Операция «готовилась в глубокой тайне», но немцы узнали о ней уже в середине марта. Из ускоренной атаки ничего не получилось, перешли к планомерному и методическому наступлению — с теми же результатами. Операция стоила французам еще 64 тысяч человек.

Хейг Дуглас (19.07.1861 — 29.01.1928 гг.). Хейг Дуглас, фельдмаршал (1917 г.), граф и виконт (1919 г.).

Родился в Эдинбурге, младший из 11 детей.

Учился в Клифтон-колледже, Бристоле, Оксфорде (диплома не получил: при хорошей успеваемости пропустил курс лекций по специальности), Сандхэрсте.

На военной службе с 1886 года (7-й гусарский полк, Индия).

Провалился на вступительных экзаменах в Академию генерального штаба. Вернулся в Индию, затем был вызван в Англию, где получил назначение на должность адъютанта генерал-инспектора кавалерии. Вместе с Д. Френчем разработал двухтомное «Наставление по боевым действиям кавалерии» (1896). После этого был зачислен в Академию генерального штаба без экзаменов. Учился хорошо, его ведущий преподаватель назвал его «будущим главнокомандующим армии Великобритании».

Участвовал в Суданском походе и в англо-бурской войне. С 1903 года начальник штаба англо-индийской армии и инспектор кавалерии.

В 1905 году, после одномесячного, стремительного как вихрь ухаживания, Хейг женился на Дороти Вивиэн, сестре собрата-офицера лорда Вивиэна, который в течение англо-бурской войны служил в 17-м уланском полку. Высокочтимая Дороти была одной из фрейлин королевы, и поэтому этот брак явился событием, упрочившим и без того прочное положение Хейга в обществе.

В середине 1900-х написал книгу: «Размышления о кавалерии. Стратегия и тактика», в которой утверждал: «Роль кавалерии на поле боя будет постоянно возрастать, и высокая дальнобойность и эффективность поражения, обеспечиваемые современным оружием, вызовут панику в войсках противника, сделают их неспособными противостоять кавалерийской атаке».

С 1906 по 1909 гг. — в военном министерстве, участвует в создании Территориальных войск и новой концепции Генерального штаба в рамках реформ Холдейна.

В 1912–1914 гг. руководитель Олдершотского военного лагеря в Англии.

С начала войны — командующий 1-м британским корпусом, далее — 1-й армией. С декабря 1915 года — командующий Британскими Экспедиционными Силами. После войны некоторое время командовал войсками в Англии и Ирландии, затем в отставке. Активный участник ветеранского движения.

Рыцарь-командор ордена Индийской Империи (1911).

Кавалер (1901), Рыцарь-командор (1913), Рыцарь Большого Креста (1915) Ордена Бани.

Кавалер Ордена Заслуг (1919).

Командор (1904), Рыцарь-командор (1909), Рыцарь Большого Креста (1916) Королевского Викторианского Ордена.

Рыцарь Ордена Чертополоха (1917).

Ряд зарубежных орденов, в том числе Святого Георгия IV класса (Россия), Большой Крест Ордена Почетного легиона (Франция), орден Восходящего солнца с цветами павловнии (Япония).

Превосходный игрок в поло, член сборной Великобритании.

«Нет никакого сомнения, что Хейг не чурался интриги, и при случае он мог нанести удар в спину. Во время своей службы в Судане он писал фельдмаршалу, сэру Ивлину Вуду, тогдашнему главнокомандующему британской армией, письма конфиденциального характера, в которых содержалась критика действий его прямого начальника, генерал-майора Китченера. В 1914 и 1915 годах Хейг возобновил эту свою практику, посылая Китченеру и королю письма о деятельности фельдмаршала Френча, который в ту пору был его непосредственным начальником.

Хейг был склонен опорочить любого, кто, как он чувствовал, мог оказаться преградой в его продвижении к высшим ступеням служебной лестницы (…) Сразу же, как только он был назначен командующим 1-м корпусом БЭС, Хейг начал жаловаться королю и любому, кто был согласен его слушать, на характер и уровень подготовки своего друга, сэра Джона Френча, заявляя, что тот ни по своему темпераменту, ни по профессиональным качествам не подходит на пост главнокомандующего. В августе 1914 года, когда он с королем Георгом V объезжал на автомобиле развернутые построения войск в Олдершоте, Хейг говорил королю, что, «будучи уверенным, что фельдмаршал Френч приложит все силы, чтобы выполнить любой приказ, который последует от правительства», у него, у Хейга то есть, существуют серьезные опасения, хватит ли у Френча «твердости духа и будет ли его военная подготовка достаточно полной для того, чтобы он смог должным образом справиться с весьма трудными обязанностями, которые будут возложены на него во время предстоящих военных действий. Правда, лично он, Хейг, считает, что ему будет достаточно и того, что король знает о его сомнениях по поводу назначения Френча».

(…) Нет сомнения, Хейг был последовательным, осторожным и решительным человеком, одним из тех, кто тщательно продумывает свои планы, что, несомненно, очень хорошо. Жаль только, что, остановившись на каком-то варианте, такие люди неохотно меняют свое решение или признают свое поражение, какими бы очевидными ни были его признаки. То единственное обвинение, которое с полным основанием может быть выдвинуто против Хейга, заключается в том, что он не знал, когда нужно остановиться. Возможно, это покажется удивительным, но под обликом угрюмого человека в нем жил оптимист, всегда убежденный, что еще одно усилие, еще одна атака, еще один последний рывок принесут желанную победу, и тогда будут оправданы все предыдущие жертвы. Хейг не знал или не понимал сути закона убывающих прибылей, хотя этот закон столь же применим к боевым действиям, сколь и в экономике. Неспособность Хейга понять это дорого обойдется его армиям в предстоящие годы». Н. Робин «Генералы Великой войны».

В третьей декаде апреля немцы решили испробовать принципиально новое средство для преодоления позиционной обороны, а именно — отравляющие вещества. Сама по себе идея была вполне разумна: в ее основе лежала мысль избежать полного разрушения полосы прорыва артиллерийским огнем, то есть сохранить тактическую подвижность наступающих войск.

Однако немцы реализовали свою инновацию не лучшим образом, и это еще мягко сказано.

Прежде всего, они остановили свой выбор на газобаллонной атаке. В течение нескольких дней на шестикилометровом фронте было установлено 6000 баллонов с хлором. Делали это специальные химические подразделения, не входящие в состав полевой армии. Все было подготовлено уже 11 апреля, но ветер упорно отказывался дуть в нужном направлении, и приходилось ждать — первый минус газобаллонной атаки.

Понятно, что скрыть подготовку такого масштаба было невозможно, и первые сведения о грядущей атаке французы получили уже 13 апреля, когда немецкий дезертир сообщил им, что при благоприятном ветре на позиции союзников будет пущен газ. «Сигнал — три красные ракеты». Дезертир был рядовым, однако, сообщил много ценных сведений, и французы ему просто не поверили; генералу Э. Фери, который передал предостережение англичанам, его прямой начальник объявил выговор «за непосредственную связь с нашими союзниками, а не через ставки командования обеих сторон». Англичане, впрочем, тоже не поверили полученной информации. На всякий случай, генерал Палмер сообщил о возможной газовой атаке командирам дивизий на Ипрском выступе, но с таким количеством оговорок и сомнений, что комдивы эти сведения дружно проигнорировали.

Между тем поступили подтверждения от других дезертиров, ценную информацию доставили и фронтовые разведчики.

В любой момент союзники могли просто накрыть газовые батареи артиллерийским огнем, вызвав локальную химическую катастрофу[33]. Но до 22 апреля ничего сделано не было, и около 17 часов немцы выпустили в сторону позиций союзников 186 тонн хлора. Ветер был слабым и неустойчивым, так что свою порцию хлора получили и солдаты 15-го германского корпуса — второй и главный минус газобаллонной атаки.

Но французам, англичанам и канадцам досталось гораздо больше.

Алжирские части и французская территориальная дивизия отхлынули на три километра назад, полностью открыв фронт. Французская артиллерия замолчала.

Немцы, на счастье союзников, рассматривали газовую атаку как чистый эксперимент. Командованию 15-го корпуса, которое заблаговременно потребовало усилений для использования и закрепления возможного успеха, высшее начальство ответило, что «всякая мысль о широкой операции около Ипра совершенно не отвечает намерениям Главного командования». Дабы опыт был чистым, солдаты должны были идти вслед за газовым облаком, примкнув штыки и вынув затворы из винтовок (вспоминается атака Хаузена против Фоша во время Марнской битвы — такое чувство, что немецкие генералы усвоили урок А. Суворова, относящийся к XVIII столетию: «пуля — дура, штык — молодец»). Кстати, противогазов или, хотя бы марлевых повязок, наступающим войскам не дали; позже пленные немцы говорили о том, что остаточное действие газа причиняло страшную боль глазам.

Фланг 1-й канадской дивизии был открыт, и на него шло облако хлора. Но два офицера медицинской службы — полковник Нэсмит и капитан Скримджер уже пришли к выводу, что используемый противником газ — это хлор, а хлор нейтрализуется аммиаком. Они приказали передать в траншеи использовать в качестве повязок любую ткань, пропитанную мочой. Тут уж было не до военной романтики!

Канадцы остановили немецкую атаку, тем более что 15-й германский корпус к серьезному наступлению был не готов и не имел необходимых для этого сил и средств. К вечеру положение на фронте стабилизировалось.

Ночью канадцы организовали контратаку, которая закончилась катастрофически: 10-й батальон потерял 623 человек из 816 наличного состава, 16-й — около 600, а от 2-го батальона осталось всего 20 человек.

На следующее утро немцы почему-то решили, что теперь частный удар 15-го корпуса нужно развить во «второе сражение под Ипром», которое с переменным успехом продолжалось до 10 мая. Общие потери Британских Экспедиционных Сил оцениваются в 59 275 человек, немцы по британским данным потеряли 34 933 человек. Примечательно, что французские потери в эту статистику не вошли, а только в ходе атаки 22 апреля алжирцы и территориальная дивизия потеряли 5 тысяч человек убитыми и еще 10 тысяч ранеными и отравленными.

Вторым сражением под Ипром началось широкое применение химического оружия. В дальнейшем от газобаллонных атак практически отказались ввиду зависимости от погоды и опасности для собственных войск, зато стали все более широко применяться химические снаряды, причем, прежде всего, против артиллерийских позиций противника.

Эволюция отравляющих веществ шла в двух направлениях — повышение летальности (фосген), повышение стойкости на местности (иприт), усиление раздражающего действия. В свою очередь, войска получили относительно адекватные противогазы.

Химическое оружие стало одним из символов ужаса Великой войны и после ее завершения повсеместно запрещено. Интересно, что реальные потери от ОВ были очень малы (3–5 % от общих военных потерь). На практике, в поздний период войны газовые атаки использовались не столько для уничтожения солдат противника, сколько для временного выведения их из строя.

Габер Фриц (9.12.1868 — 29.01.1934). Габер Фриц, немецкий химик, лауреат Нобелевской премии по химии (1918) за открытие процесса Габера, то есть синтеза аммиака.

Родился в Бреслау в хасидской семье, отказался от иудаизма и принял христианство. Мать умерла во время родов.

Обучался в Гейдельбергском университете, в Берлинском университете, в Техническом колледже Шарлоттенбурга. Женился на сокурснице Кларе Иммервал. Несмотря на то, что Клара была талантливым химиком, Фриц считал, что, как достойная немецкая жена, она должна оставить научную карьеру и заниматься исключительно семьей. «Для меня женщины похожи на прекрасных бабочек: я восхищаюсь их расцветкой и блеском, но не более того», — говорил он.

Во время пребывания в университете Карлсруэ с 1894 по 1911 годы он и Карл Бош разработали процесс Габера, при котором аммиак образуется из водорода и атмосферного азота (в условиях высоких температур и высокого давления, а также в присутствии катализатора).

Габер сыграл ключевую роль в развитии химического оружия во время Первой мировой войны. Вскоре после начала войны он возглавил химический отдел военного министерства. Часть его работы включала разработку противогазов с адсорбирующими фильтрами. Помимо того, что Габер руководил группами, разрабатывавшими применение хлора и других смертоносных газов окопной войны, он был всегда готов лично содействовать их применению, несмотря на их запрет (Гаагская конвенция 1907 г., под которой Германия поставила свою подпись). Будущие Нобелевские лауреаты Джеймс Франк, Густав Герц и Отто Ган принимали участие в организации газовой атаки на реке Ипр под руководством Габера.

Как позже вспоминал один из его близких друзей физик Макс Планк, Габер, будучи типичным немецким романтиком того времени, был уверен, что как только мир увидит кошмарные последствия отравления ядовитым хлором, правительства содрогнутся от ужаса и тотчас же война закончится, а в Европе воцарится вечный мир. Поэтому Габер и старался произвести как можно больше хлора, чтобы и первая демонстрация была как можно более впечатляющей.

Ф. Габер лично подготовил газовую атаку под Ипром 22 апреля 1915 года. Вскоре после его возвращения из Бельгии его жена, Клара, известная своими пацифистскими взглядами, покончила с собой, выстрелив себе в грудь из пистолета мужа. Это случилось 2 мая. 15 мая Ф. Габер отправился на Восточный фронт для организации новой газовой атаки.

Покончил жизнь самоубийством и их сын Герман (в 1946 г.).

В своих работах над эффектами, производимыми отравляющими газами, Габер отметил, что длительное воздействие низких концентраций на человека всегда имеет тот же эффект (смерть), что и воздействие высоких концентраций, но в течение короткого времени. Он сформулировал простое математическое соотношение между концентрацией газа и необходимым временем воздействия. Это соотношение известно, как правило Габера. Габер защищал химическое оружие от обвинений в том, что его применение негуманно, говоря, что смерть есть смерть, независимо от того, что является ее причиной.

В 1918 году Габер бежал из страны в Швейцарию, спасаясь от наступающих войск Антанты — британцы просто мечтали отправить на виселицу «отца газового оружия». Но тут судьба приготовила Фрицу неожиданный подарок — по инициативе Шведской Академии наук он был награжден Нобелевской премией по химии за давнюю разработку метода получения аммиака. Перед авторитетом Нобелевки англичане были вынуждены отступить и сами вычеркнули его имя из списков разыскиваемых военных преступников.

В 1920-х годах немецкие ученые, работавшие в его институте, создали отравляющее вещество «Циклон Б» на основе синильной кислоты, нанесенной на пористый инертный носитель (на уровне государственного заказа это считалось универсальным инсектицидом, но в таком качестве «Циклон Б» никогда и никто не использовал). Позднее работал над извлечением золота из морской воды.

Эмигрировал из Германии в 1933 году (как еврей), переехал в Великобританию, в Кембридж. Но Эрнст Резерфорд устроил ему форменную травлю, задействованы были и студенты, сразу не пожелавшие ходить на лекции «палача их отцов». Габера уволили и предложили ему должность в Палестине. Умер он от инфаркта в Базеле по дороге туда.

Семья Габера также покинула Германию. Его вторая жена Шарлотта с двумя детьми поселилась в Англии. Остальные родственники Габера погибли в немецких лагерях смерти.

Ф. Габер встречался с А. Эйнштейном, в ряде источников говорится об их многолетней дружбе.

22 января 2009 года Международный астрономический союз присвоил имя Фрица Габера кратеру на обратной стороне Луны.

В мае, как раз к окончанию второй битвы под Ипром, англо-французы перешли в новое наступление в Артуа. В операции участвовали 10-я французская и 1-я британская армии (вместе 30 пехотных дивизий, 2 кавалерийских корпуса и 6 кавалерийских дивизий, 1296 легких, 431 тяжелое орудие). В составе 6-й немецкой армии было 13 пехотных дивизий, 660 легких, 150 тяжелых орудий.

Артиллерийская подготовка продолжалась 6 дней.

Утром 9 мая войска союзников перешли в атаку и сразу же достигли прорыва глубиной 2–4 км на фронте 6 км. Здесь корпуса остановились и стали ждать подхода резервов и новых распоряжений, а Марокканскую дивизию, несвоевременно захватившую важную высоту Лоренто, оттянули назад.

Немцы, понятно, отреагировали. К вечеру 9 мая Руппрехт уже ввел в действие свои тактические резервы (2 дивизии и армейская артиллерия), к 11 мая немцы перебросили к участку прорыва еще 8 дивизий, и к 15 мая было достигнуто равновесие.

Английская атака, вновь в районе Неф-Шапеля, не удалась вообще, общее продвижение 1-й армии Д. Хейга не превысило 600 метров.

Нужно сказать, что вся операция была просто «работой над ошибками» мартовского наступления на Неф-Шапель. Немцы тоже учли свои ошибки.

Последовал небольшой перерыв, а осенью союзники организовали самую крупную из своих операций 1915 года. Где? Разумеется, в Шампани и в Артуа.

К этому времени уже накопился некоторый опыт неудачных наступлений, и пришла пора сделать какие-то выводы. В августе по распоряжению Ж. Жоффра была издана и разослана в войска брошюра капитана Лафарга «Пехотная атака в настоящем периоде войны», в которой автор пишет:

После этого настанет черед использования «крупных подвижных резервов», включающих «кавалерию, автобатареи, автопулеметы, пехотные батальоны, посаженные на автомобили с приданными им для очистки дорог саперами». Хочется спросить, какие такие дороги, пригодные для передвижения автомобилей, могут остаться в зоне прорыва после артподготовки и, собственно, «безграничного штурма»? Кстати, Лафарг считал, что немцы имеют одну линию обороны глубиной не более трех километров, однако этих линий уже было две, а местами сооружалась и третья.

Хотя Лафарг и возражает против методичности, в ходе наступления он предполагает густые стрелковые цепи и их равнение.

Примерно в этой логике французы и выстроили план осеннего сражения: 1,5 км на дивизию; резервы, подведенные как можно ближе к линии фронта; сосредоточение кавалерии для развития успеха (ей была поставлена задача действовать на глубину 24 километра сразу же после прорыва неприятельского фронта); оборудование плацдармов, выдвинутых в сторону противника на расстояние 100–200 метров от его передовой линии, чтобы ворваться в траншеи с первого броска; построение атакующей группировки в виде последовательных цепей (волн); инженерная подготовка района наступления; мощная артподготовка; одновременное наступление всей массой «с музыкой и развернутыми знаменами». Насчет музыки и знамен — это не шутка. Музыканты действительно находились в передовых окопах и играли «Марсельезу».

Для проведения операции французы сосредоточили 4-ю и 2-ю армии, количество британских частей во Фландрии постоянно возрастало, что позволяло французам пользоваться некоторой свободой в перегруппировке войск.

Вторая армия Пэтена занимала пятнадцатикилометровый участок и была построена в три линии: в первой — 14-й, 11-й, 20-й, 1-й Колониальный корпуса; во второй — 16-й корпус, 153-я, 53-я дивизии; в третьей — 3-й кавалерийский корпус (три дивизии).

Четвертая армия де Лангля имела в первой линии 2-й, 7-й, 32-й и 4-й корпуса; во второй — 6-й корпус, 8-ю и 56-ю дивизии; в третьей — 2-й кавалерийский корпус (три дивизии).

Для проведения операции французы сосредоточили 2925 орудий (1060 легких, 580 тяжелых, 992 тяжелые гаубицы, 993 миномета). Артиллерийская подготовка началась 22 сентября и продолжалась три дня. Всего было выпущено 1 683 170 снарядов.

Удар наносился в полосе длиною 31 километр.

С германской стороны на пятидесятикилометровом фронте оборонялась 3-я армия фон Эйнима. На участке удара были расположены 12-й и 7-й резервные корпуса (5 резервных дивизий), в общем резерве были 2–3 пехотные бригады и 10-й корпус, который перевозился из России.

В общем и целом французы создали колоссальное превосходство в силах и средствах.

Как же они этим распорядились? Восемь корпусов, или 21 дивизия, были выстроены для первой ошеломляющей атаки в одну линию, с глубиной построения не более 500 метров (командование хотело бы еще меньше, но столько людей на более узком плацдарме было не разместить физически). Глубина построения всей атакующей армии вместе с кавалерией не превышала 5–6 километров.

По существу, предполагалась атака фалангой:

25 сентября 2-я и 4-я армии перешли в атаку.

Тут выяснилось, что вторая линия обороны противника уцелела полностью, да и первая была лишь частично разрушена. Артиллеристы объясняли это дождливой погодой, которая, конечно, крайняя редкость для конца сентября.

28 сентября французы попытались с ходу атаковать нерасстроенную вторую линию — с вполне очевидным результатом, 6 октября была предпринята вторая и последняя попытка. Наступление провалилось полностью и было остановлено по требованию правительства республики, потери достигли 150 000 человек, максимальное продвижение нигде не превысило трех километров.

Операция в Артуа была организована даже хуже, чем в Шампани, тем более что Д. Хейг вообще не хотел наступать и, в особенности не хотел наступать в районе Лооса. Д.Френч своего мнения не имел, Ф. Фош и Ж. Жоффр настаивали, дело дошло до политического руководства обеих стран, и, в конце концов, Г. Китченер был вынужден отдать Британским Экспедиционным Силам если не прямой приказ, то что-то к нему близкое[38].

Наступление началось 25 сентября газобаллонной атакой длительностью сорок минут (считалось, что немецких противогазов хватит только на полчаса). Как всегда при использовании газовых баллонов критическими были направление и сила ветра. Газ повис над нейтральной территорией и частично даже продрейфовал обратно к британским окопам. У французов (10-я армия) дело пошло чуть лучше.

Шесть участвовавших в наступлении британских дивизий были остановлены пулеметным огнем, но им удалось захватить деревню Лоос. На следующий день в сражение были введены еще две свежие необстрелянные дивизии (из той массовой добровольческой армии, которую Г. Китченер формировал в Англии).

Боевые действия, как и в Шампани, продолжались до 8 октября, но и все достигнутые результаты, и все потери было делом первых двух дней. Общий итог осенних боев в Артуа и Шампани: французы потеряли 200 000 человек, британцы — 74 000 человек (всего союзники 274 000 солдат и офицеров). Потери германской стороны — 141 000 человек и 150 орудий.

Неизменную регулярность англо-французских наступлений в Артуа и Шампани часто объясняют необходимостью оказать помощь русской армии. Такая помощь действительно была остро необходима, и у меня нет сомнений, что союзники хотели бы ее оказать. Нет даже особого смысла ссылаться на разговор Г. Китченера с Д. Хейгом; в конце концов, понятно, что разгром союзника точно не рассматривался политическим и военным руководством Антанты как желательное развитие событий.

Но мы видим, что даже организация взаимодействия между англичанами и французами в течение всей кампании 1915 года была не на высоте. Тем более это касается Восточного фронта, с генералами которого союзники ежедневно (и даже ежемесячно) не встречались.

Кроме того, могли ли союзники реагировать на события Восточного фронта в реальном времени? С учетом подготовки каждого наступления запаздывание получается чудовищным — не недели, а месяцы.

Гораздо ближе к действительности представление, что бои в Артуа и Шампани подчинялись своим внутренним ритмам: провели наступление, потерпели поражение, пополнили войска, получили новые пушки и снаряды, решили, что теперь их достаточно, подготовили и оборудовали плацдарм, провели новое наступление…

Итак, русская армия начинает 1915 год, не имея определенного плана.

На очередном совещании в Седлеце (17 января) обсуждается, что нанести главный удар по Германии — на Берлин — вряд ли возможно, по Австро-Венгрии — на Вену — бессмысленно, опасно и не соответствует интересам коалиционной стратегии, кроме того, общая нехватка сил и боеприпасов предполагает переход к обороне.

На основании этого анализа, вполне очевидного и верного, принимается (вернее, вновь подтверждается) решение о наступлении в Карпатах и Восточной Пруссии при общем переходе к обороне.

Единый замысел операции и понимание места этой операции в войне в целом отсутствует.

Пока в штабах Центральных держав вызревает общее стратегическое решение, начавшиеся в силу оперативной инерции активные действия на флангах разворачиваются на юге в полномасштабное встречное сражение в условиях горной зимы.

20 января Н. Иванов отдает 8-й армии А. Брусилова приказ форсировать Карпаты на участке от Дукельского перевала до Балигрода и наступать на Гуменное (как это согласуется с замыслом Ставки об обходе Кракова и Торна с юго-запада, понять очень трудно). Почти одновременно переходят в наступление и австрийцы, усиленные Южной немецкой армией фон Лизингена, которая нанесла удары на Самбор и Стрый. Вспомогательное наступление Центральные державы начали на Буковине.

Свободных резервов у Николая Николаевича нет. Все же к концу февраля он отправляет на Юго-Западный фронт 22-й корпус и вновь образует на Днестре 9-ю армию (8,5 пехотных, 5 кавалерийских дивизий).

В марте началась распутица, а русские армии перешли в общее наступление и овладели некоторыми перевалами в Карпатах. 22 марта капитулировал Перемышль. Освободившаяся Осадная армия могла бы стать ядром Резервного фронта, но ее корпуса просто распределили между 8-й и 3-й армиями и отправили в Карпаты.

К середине апреля Н. Иванов остановил наступление.

Кстати, совершенно непонятно, что собиралось делать русское командование, если бы каким-то чудом Карпатская операция завершилась бы крупным успехом, и 8-я армия — сама или при поддержке 11-й армии смогла бы спуститься на Венгерскую равнину. В тылу у А Брусилова — бедная дорогами горная цепь. Перед 8-й армией — разбитые австрийские войска, которые, однако, откатываются к своим тыловым позициям, сокращая «плечо» снабжения. Понятно, что наступление 8-й армии если не остановится, то приостановится. Между тем на ее правом фланге «висит» укрепленный лагерь Кракова, где сосредоточены крупные австрийские силы (4-я армия) и куда могут быстро подойти германские укрепления. Удар из района Кракова в общем направлении на юг — юго-восток сразу же выигрывал фланг 8-й армии и ставил ее в катастрофическое положение.

Вообще говоря, как Северо-Западный фронт не мог наступать на Берлин, не обеспечив за собой нижнее течение Вислы, то есть не захватив Восточную Пруссию, так же и Юго-Западный фронт не мог наступать на Будапешт-Вену, не взяв Краков и не утвердившись на верхней Висле.

Вызывает удивление, что командование Юго-Западного фронта этого, по-видимому, не понимало, а Ставка пошла на поводу у Н. Иванова, игнорируя все вежливые (и не очень) недоуменные запросы Н. Рузского, озабоченного ослаблением стыка фронтов.

В результате ценой огромных усилий и значительных потерь русское командование добилось создания у себя дополнительной слабости, которой стал район Тарнова (и фронт 3-й армии Радко-Дмитриева в целом). Значение этой слабости возрастало по мере углубления 8-й армии в Карпаты и стягивания армейских корпусов к перевалам.

Единственным внятным результатом трехмесячного сражения было падение Перемышля в ночь с 21-го на 22 марта.

Общие потери сторон неизвестны, официальные источники говорят о 1 000 000 русских и 800 000 австро-германцев (естественно, с обмороженными, больными и ранеными), что выглядит достаточно фантастическим. Википедия оценивает безвозвратные потери русской армии в 200 000 человек.

В Карпатском сражении впервые были применены огнеметы и разрывные пули «дум-дум».

В послевоенной германской историографии «Сражение у Мазурских озер» подается как полная победа немецкого оружия. Думаю, весной 1915 года Э. Людендорф оценивал ситуацию иначе: достигнут впечатляющий оперативно-тактический успех, но без должного стратегического результата. Соотношение потерь с учетом Праснышской операции не впечатляет. В целом сражение оправдало расход сил, но не времени.

Время работает против Центральных держав.

Время работает против Э. Людендорфа как настойчивого проводника «восточной линии». Решающий успех на русском фронте должен быть достигнут в 1915 году пока на Западном фронте еще удается поддерживать позиционное равновесие.

К концу апреля обстановка на востоке остается сложной для обеих сторон.

По-прежнему «скелет» позиции образуют Карпатские горы, речная система Вислы, Летценские укрепления и опорные крепости Кенигсберг, Торн, Краков, Познань и Бреславль. Русские войска вытеснены из Восточной Пруссии, но продолжают угрожать ей.

Для обеих сторон особое значение имеет линия Нарева.

Русские войска, опираясь на эту реку, могут организовать наступление на Млаву или даже на Торн силами 1-й армии, прикрываясь с фланга 12-й армией и сковывая противника силами 10-й армии. В свою очередь, армейская группа Гальвица может нанести удар на юг или юго-запад, на Седлец или Брест-Литовск. Ее прикроет 8-я армия, в то время как 10-я будет сдерживать русских на Немане.

К концу апреля русское наступление кажется маловероятным — ввиду острого снарядного голода, позиции Ставки и намерений нового командующего Северо-Западным фронтом. А вот немцы полны решимости «переиграть» Праснышскую операцию и продвинуться к югу. Такое продвижение в лучшем для русских варианте приведет к падению Варшавы и отводу войск на правый берег Вислы, в худшем — к окружению 5-й и 2-й русских армий.

Эти армии все еще выдвинуты на запад, скорее прикрывая Варшаву от 9-й германской армии, чем нацеливаясь на Лодзь.

В сложившихся условиях возрастает роль русских крепостей между Вислой и Неманом — Новогеоргиевска, Осовца, Гродно.

Условная линия Бреславль — Брест-Литовск делит театр военных действий на два сектора: «германский» и «австрийский». К северу от этой линии расположены 9-я, 8-я и 10-я германские армии, а также группа Гальвица, которая позднее станет 12-й армией. Этим войскам противостоит Северо-Западный фронт. К югу от разграничительной линии против Юго-Западного фронта развернуты 1-я, 4-я, 3-я, 2-я, 5-я австро-венгерские армии. Австрийские войска армированы германскими частями — ландверным корпусом Р. Войрша[52] и Южной армией.

В «австрийском» секторе особую роль играет крепость Краков.

Для русского командования опасны оба наступления, опирающие на этот крепостной район: против 4-й армии на фронте Кельце — Сандомир и далее — на Ивангород, а также против 3-й армии на участке Транов — Горлице и далее — к Перемышлю.

Австрийское командование за этот участок особенно не опасается, правильно полагая, что у русских нет ни сил, ни времени осаждать Краков. Зато к югу, на фронте 3-й и 2-й австро-венгерских армий, русские войска глубоко проникли в Карпаты, захватили ключевые перевалы и угрожают прорывом в Венгрию.

Здесь следует заметить, что если в январе Карпатская операция русских войск была явно ошибочным решением, то к концу апреля ситуация изменилась.

Прежде всего, после зимнего сражения у Мазурских озер стало понятно, что серьезное наступление Северо-Западного фронта против Восточной Пруссии невозможно до преодоления снарядного голода. В январе имело смысл искать стратегическое решение на севере, в апреле — уже нет.

Далее резко ухудшилось внутреннее и внешнее положение Австро-Венгрии. Весной 1915 года дунайской монархии угрожало «кольцо фронтов» — против нее могла выступить не только Италия, но и — в случае выхода русских войск на Венгерскую равнину — Румыния. Трудно судить апостериори, привело бы это к распаду Австро-Венгрии с последующей капитуляцией отдельных ее обломков (скорее всего, нет), однако, в тот момент для России это был единственный и последний шанс победоносно окончить войну, заключить мир «лучше довоенного» и получить ресурсы для индустриализации. Шанс, конечно, вполне фантастический, но трудно обвинять Ставку в желании его испытать[53].

Неопределенная позиция Румынии определяла для австрийцев слабость южного фланга (линии Днестра). Но и для русских этот район был слабостью и «особой точкой»: продвижение противника за Днестр создавало угрозу Львову.

В целом начертание линии фронта предоставляло определенные шансы обеим сторонам, но у австро-немецкого командования была принципиальная возможность действовать по сходящимся направлениям, пользуясь преимуществами охватывающего положения. Русское же руководство не могло использовать выгоду операций по внутренним линиям: во-первых, из-за особенностей начертания дорожной сети; во-вторых, из-за некоторой тяжеловесности русской армии, проигрывающей в темповой игре таким мастерам как Э. Людендорф и Конрад фон Гетцендорф.

Руководство Центральных держав понимало риск «внезапной смерти» Австро-Венгрии и разработало план, позволяющий коренным образом изменить стратегическую обстановку в «австрийском секторе» Восточного фронта.

Движущей силой наступления стала 11-я германская армия А. фон Макензена, состоявшая из гвардейского корпуса, 10-го и 41-го армейских корпусов[54] (все три корпуса: 1-я, 2-я гвардейские, 19-я, 20-я, 119-я пехотные дивизии, 11-я баварская пехотная дивизия, — были переброшены с Западного фронта). В прямое подчинение Макензена поступил также 6-й австро-венгерский корпус (12-я пехотная, 39-я венгерская гонведная, 11-я венгерская гонвендная кавалерийская дивизии). Вспомогательный удар с севера наносила 4-я австрийская армия Иосифа-Фердинанда, оперативно подчиненная Макензену с юга прикрывала операцию 3-я австрийская армия Бороевича.

Немцы действовали очень быстро. 14 апреля принято решение на операцию, 17 апреля начинаются перевозки дивизий с запада, причем в целях маскировки направления главного удара соединения направляются кружным путем через Восточную Пруссию. 19 апреля офицеры уже получили указания на месте, в районе сосредоточения, 21-го начинается активная разведка. 25 апреля 11-я армия занимает исходное положение. Смена австрийских частей закончена 28 апреля, на следующий день отдан приказ на наступление.

В этой операции немцы применили две новые идеи: наступление против подготовленной обороны на относительно широком фронте (35 километров) с нанесением нескольких дробящих ударов и использование ударной армии. Группировка Макензена состояла из элитных частей, включая «элиту элит» — прусскую гвардию. Этим частям придавался артиллерийский «кулак», состоящий из 457 полевых и 160 тяжелых орудий, массированно использовались тяжелые минометы.

Были использованы все меры для обеспечения скрытности сосредоточения войск. Разумеется, русская разведка какие-то сведения получала, и с середины апреля «наверх» пошли первые осторожные донесения о наличии на австрийском фронте германских частей. К концу месяца штаб 3-й армии (Р. Радко-Дмитриев) уже был серьезно встревожен, но командование Юго-Западного фронта, не собирающееся отказываться от активных действий в Карпатах, ничего не предпринимало[55]. Впрочем, в распоряжении Н. Иванова свободных частей практически не было.

Лишь за день до немецкого наступления началась вялая перегруппировка войск с целью усиления горлицкого направления[56]. Было уже поздно.

Да и бессмысленно. Проблема была ведь не в том, что 11-я армия Макензена имела в полосе прорыва двойное превосходство в пехоте. Решающим фактором сражения стала германская артиллерия: 457 полевых орудий против 141, 159 тяжелых орудий против 4, 96 минометов против нуля. Эта артиллерия была прекрасно снабжена боеприпасами: за 13 часов артиллерийской подготовки по русским позициям было выпущено 700 000 снарядов. Русская артиллерия, слабая численно, была связана жестокими ограничениями снарядного голода: не более 10 снарядов в день на батарею[57].

Днем 1 мая немцы начали пристрелку своих орудий, ночью открыли огонь по тыловым дорогам и местам расположения русских войск, с 6 часов утра 2 мая вся артиллерия 11-й армии сосредоточилась на непосредственной поддержке пехоты, которая перешла в атаку в 10 часов.

К вечеру немцы продвинулись от 2 до 4 километров по всей линии атаки и полностью овладели первой русской оборонительной позицией, захватив 17 000 пленных. Н. Иванов разрешает Р. Радко-Дмитриеву ввести в бой 3-й кавказский корпус, предназначив его для контратаки.

На следующий день Макензен продолжил наступление, и к 4 мая оборона 3-й армии была прорвана на всем фронте и на всю глубину. 6 мая войска Иосифа-Фердинанда вошли в Тарнов.

4 мая Ставка начинает переброску с Северо-Западного фронта 62-й резервной дивизии и передает в состав 3-й армии 13-ю сибирскую дивизию.

7 мая начальник штаба Юго-Западного фронта генерал В.М. Драгомиров направил командующему фронтом весьма резкую служебную записку:

10 мая Ставка, наконец, принимает решение перейти на Юго-Западном фронте к обороне (до этого предполагалось возобновить наступление на фронте 9-й и 11-й армий) и отойти на линию рек Сан и Днестр, где «напрячь все силы к тому, чтобы отстоять завоеванную нами часть Галиции». Н. Иванова Главнокомандующий просит «всегда иметь в виду те жертвы, которые принесены нашими доблестными войсками для завоевания Галиции (…), чтобы без крайней надобности не уступать противнику лишнего пространства, особенно на фронте 9-й и 11-й армий». По ходу дела сняли и Р. Радко-Дмитриева, и В. Драгомирова.

Русский фронт в Галиции окончательно утратил устойчивость. 13 мая немцы уже вышли к Перемышлю (взят 3 июня) и приступили к форсированию реки Сан. 22 июня пал Львов. Галиция была оставлена, русские войска отошли к Холму и Владимиру-Волынскому. Все результаты Галицийской битвы и Карпатской операции были потеряны полностью, количество пленных превысило 300 тысяч человек[59].

И на этот раз — никакого контрудара, способного принести хотя бы моральное удовлетворение, никаких оговорок об «оперативно-тактическом успехе без стратегических последствий». Горлицкий прорыв отбросил русские войска на территорию Империи и лишил Россию всяких шансов на реализацию своих целей в мировой войне.

Российские источники пишут, что героическое сопротивление русских армий сорвало немецкий план по окружению основных сил Юго-Западного фронта в Галиции.

В действительности такого плана никогда не было: армия Макензена использовалась, как «таран», сокрушающий неприятельские позиции и быстро продвигающийся вперед, заставляя противника оставлять территорию. Окружения сколько-нибудь значительных сил геометрия операции не предусматривала (конечно, всегда оставалась возможность «поймать» где-нибудь в Карпатах зазевавшийся русский корпус, но не более).

Горлицкий прорыв создал совершенно новую обстановку на Восточном фронте. Русская армия оставила всю Галицию. Выступление Румынии, по крайней мере, немедленное, на стороне Антанты перестало быть актуальным. Приободрилось если не население, то военное руководство двуединой монархии.

Майские бои на Юго-Западном фронте показали резкое ослабление всех компонентов российского военного организма. К середине 1915 года Германия, Франция, Великобритания, даже Австро-Венгрия в значительной степени преодолели кризис военного снаряжения и могли позволить себе расходовать в наступлении сотни тысяч и даже миллионы снарядов, сосредотачивать для одной операции более 1000 орудий, из них сотни тяжелых. В России к этому времени снарядный голод достиг нестерпимых масштабов. Это ставило крест на всех наступательных планах и подрывало устойчивость обороны.

Нехватка артиллерии и снарядов привела к тяжелым потерям в пехоте. Сами по себе эти потери не были серьезной проблемой: людские ресурсы России выглядели практически неисчерпаемыми. Но уровень боевой подготовки русских резервистов, не говоря уже об ополченцах, был удручающе низким. Новые русские формирования не шли ни в какое сравнение с прежними кадровыми частями, которые сражались с германцами почти на равных. Замыкалась обратная связь: чем хуже были подготовлены части, тем большие потери они несли, тем больше требовалось новобранцев, тем хуже они были обучены.

Учащаются случаи добровольной сдачи в плен отдельных солдат и целых подразделений. Все чаще, провожая новобранцев на войну, односельчане советуют им хорониться, избегать участия в атаках, по возможности — сдаваться.

В 1914 году русское командование сделало ставку на быструю победу в короткой войне. Поэтому задача сберечь костяк армии не ставилась. Немцы использовали хорошо подготовленных унтер-офицеров для обучения пополнения. Русские пытались возмещать ими потери в офицерах. Ни к чему хорошему это, понятно, не приводило — боевой опыт не возмещает недостаток военных знаний.

Высшее командование удовлетворительно, а местами и хорошо руководило войсками, пока ситуация оставалась в рамках предвоенных расчетов. По мере развития кампании 1915 года оно все больше теряло контроль над развитием ситуации, что приводило к резкому запаздыванию с принятием решений. К лету отставание от противника проявляется на всех уровнях — Ставки, командующих фронтами, командующих армиями, корпусами, дивизиями и так далее вплоть до батальонов и рот.

Практически, после оставления Львова Россия не может выиграть войну и заинтересована в выходе из нее. В еще большей степени это относится к династии. Но это проще сказать, чем сделать, к тому же ситуация до конца никем еще не осознается, для этого потребуется весь 1916 год.

А пока в русской Ставке медленно и мучительно вызревает решение об общем отступлении.

Радко-Дмитриев, Радко Дмитриевич (24.09.1859 — 1.11.1918 гг.). Радко-Дмитриев, Радко Дмитриевич.

Учился в гимназии в Габрово. Участвовал в Апрельском восстании 1876 года. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. зачислен в состав лейб-гвардии Уланского полка русской армии. После обретения Болгарией независимости, окончил военное училище в Софии (1879) и в чине капитана Николаевскую военную академию в Петербурге (1884).

Во время сербско-болгарской войны 1885 г. — помощник начальника штаба Западного корпуса. Один из участников прорусского военного переворота 1886 г. свергшего с престола князя Александра I Баттенбергского. После контрпереворота уехал в Румынию.

В 1898-м вернулся в Болгарию, где был назначен начальником штаба 5-й Дунайской пехотной дивизии. В 1900–1904 гг. начальник оперативного отделения болгарского Генерального штаба, в 1904-1907-м начальник Генерального штаба. Командовал болгарской армией во время первой Балканской войны. Во время второй Балканской войны занимал пост помощника главнокомандующего действующей армией.

В 1913 году против Болгарии поднялась не только Турция, но и ее бывшие союзники — Сербия и Греция, недовольные приобретениями Болгарии в результате войны, а также Румыния. Началась 2-я Балканская война. Болгария потерпела поражение. Её правящий класс затаил жажду реванша и обиду на Россию, которая, как считали многие в Болгарии, могла бы одернуть Румынию и Сербию и спасти Болгарию от разгрома и унижения, но не сделала этого. Эти настроения стали благоприятной почвой для прогерманской политики царя Фердинанда.

Радко-Дмитриев, занимавший во время 2-й Балканской войны пост начальника штаба Верховного главнокомандующего, не разделял этих настроений. Вскоре он был назначен послом Болгарии в Петербург — налаживать отношения с Россией. Но дипломатический период деятельности генерала оказался недолгим.

19 июля (1 августа) 1914 года Германия объявила войну России. Начиналась Первая мировая война. Радко-Дмитриев сделал самый важный жизненный выбор. Он поступил вопреки политике (Болгария вступит в войну в октябре 1915 года на стороне Германии) и общественному мнению своей страны. Радко-Дмитриев принял русское подданство и окончательно заступил на русскую службу. Он был зачислен в Русскую императорскую армию в чине генерал-лейтенанта (вскоре ему дали высший чин — генерал от инфантерии).

Это был беспрецедентный в истории Нового времени случай, когда посол поступил на службу в действующую армию того государства, где работал.

Командовал 8-м армейским корпусом, 3-й армией. Под Горлице его армия, на которую был направлен главный удар немецких войск, понесла тяжелые потери и отступила.

«Иванов и Верховный главнокомандующий не допускали отхода с целью выигрыша времени и пространства, и все их распоряжения по адресу Радко-Дмитриева проникнуты были мыслью не отходить, не уступать захваченной территории и немедленно ограничить германский прорыв. Эта настойчивость сверху крайне нервировала Радко-Дмитриева, человека очень впечатлительного и понимавшего свое щекотливое как болгарина положение. У него не оказалось гражданского мужества руководить операцией, как он понимал дело», писал А.М. Зайончковский.

После Горлицкого поражения Радко-Дмитриев был заменен на посту командующего армией генералом Л.В. Лешем. Командовал 2-м и 7-м сибирскими корпусами. С 20 марта 1916 года — командующий 12-й армией, расположенной в районе Риги.

С 20 июля 1917-го в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа. С 1 января 1918-го — в отставке. Уехал на лечение в Кисловодск. Там был захвачен красными и по приказу председателя местной ЧК Атарбекова зарублен шашками в Пятигорске 1 ноября 1918 года вместе с группой заложников в ответ на мятеж И.Л. Сорокина. Похоронен также в Пятигорске.

В честь генерала назван населенный пункт в Болгарии — Радко-Димитриево.

Интересно, что в сегодняшней Болгарии Р. Радко-Дмитриев считается едва ли не «предателем Родины». Это связано с неудачным для Болгарии исходом Второй Балканской войны (за что, по их мнению, генерал несет свою долю ответственности) и с участием в Первой мировой войне на стороне России, которая входила в коалицию, враждебную Болгарии и ее союзникам.

Здесь придется сказать, что Болгария, начав Вторую Балканскую войну, допустила тяжелейшую ошибку, исправить которую военными средствами не представлялось возможным. То же самое можно сказать и о вступлении страны в Первую мировую войну на стороне Центральных держав. Р. Радко-Дмитриев полагал, что Россия — естественный союзник Болгарии, и действовал соответствующим образом. Он был прав, и болгарские правящие круги, если не «общественность», это подозревали. Проблема состояла в том, что по ряду причин Болгария всегда будет выступать против Сербии, а Россия в мировую войну и годы ей предшествующие выступала в качестве союзника Сербии.

В современной России Р. Радко-Дмитриева то записывают в национальные герои, то обвиняют в тяжелейших ошибках в кампаниях 1914 и 1915 годов, а также в весьма неудачной для России Митавской операции. В этом, конечно, есть большая доля правды.

Оперативные возможности сторон в кампании 1915 года определялись, прежде всего, двумя факторами: снарядным голодом в русской армии и сосредоточением Центральными державами превосходящих сил на Восточном фронте.

Русское командование полагало длительную войну гибельной если не для страны, то для династии. Это обуславливало наступательную стратегию, а значит, и Карпатскую операцию — против Австро-Венгрии еще можно было поискать какие-то тактические шансы, против Германии к началу 1915 года их уже не было вовсе.

С сугубо формальной точки зрения Восточный фронт имел три позиции равновесия:

Линия Одер — Дунай. Занять эту позицию русская армия могла только после полной и сокрушительной победы над Германией и Австро-Венгрией. Удерживая ее, она могла диктовать условия мира или же доводить дело до безоговорочной капитуляции, как случилось в 1945 году. В течение осени 1914-го — весны 1915 гг. все усилия русской армии были направлены на то, чтобы выйти на эту линию хотя бы в отдельных точках. В реальности ей удалось на отдельных направлениях овладеть Карпатскими перевалами и почти вплотную подойти к Варте, правому притоку Одера.

Линия Висла — Сан — Днестр. Собственно, все события кампании 1914–1915 гг. произошли в речной системе Вислы. Германская армия удерживала Восточную Пруссию — свой плацдарм на правобережной Висле, русские войска вели активную борьбу за Польский балкон — свой плацдарм на левобережной Висле. Австро-Венгерская армия опиралась на Краков и пыталась сохранить за собой позиции по реке Сан, прежде всего, Перемышль. Расширение пространства борьбы зимой — весной 1915 года включило в орбиту войны течение Днестра. Пока продолжалась борьба за систему Вислы, обе стороны сохраняли шансы на окончательную победу и, по крайней мере, пристойный мир.

Линия Западная Двина — Днепр. Это — крайняя позиция отхода русской армии в случае ее катастрофического поражения. В руки противника полностью отдавались Польша, Литва, большая часть Белоруссии, правобережная Украина. Создавалась прямая угроза Риге и Киеву опосредованная — Пскову и Смоленску. Отход на эту позицию был решающим политическим поражением, хотя военные шансы Российская Империя сохраняла: овладение противником рубежом Двины и Днепра еще не ставило под удар Москву и Санкт-Петербург, форсирование же этой линии с боем представляло для немцев значительные трудности.

В результате компании 1915 года русские войска оставили систему Вислы, австро-германские — местами продвинулись к Западной Двине, но утвердиться на линии Днепра им не удалось.

Можно рисовать различные альтернативы компании 1915 года, но после Горлицкого поражения захват линии Одера был уже явно невозможен, а после форсирования 12-й германской армией Немана, был неизбежен отход за Вислу. Удержаться здесь не удалось бы, поскольку армия Макензена уже находилась в междуречье Вислы и Буга, были захвачены и другие плацдармы на восточном берегу Вислы.

В этих условиях самая благоприятная для русских Альтернатива стабилизирует фронт по линии Западного Буга. Это, конечно, выгодно для русских: удерживается Брест-Литовск, возможно, и Вильно. Но никакой принципиальной разницы с Текущей Реальностью не просматривается: точно также потеряны все плоды кампании 1914 года, точно также армия несет огромные потери в ходе Великого Отступления. И понятно, царь обязательно сместит Великого князя как ответственного за поражение.

Самая благоприятная Альтернатива за немцев приводит немецкие армии к Двине, австрийские — к Днепру. Такая возможность была и даже всерьез обсуждалась в штабе Юго-Западного фронта. Но быстро захватить Киев не представлялось возможным — хотя бы в силу растянутости коммуникаций, в результате опять-таки имеем версию все той же Текущей Реальности с теми же базовыми противоречиями, конфликтами и проблемами.

При любом разумном «раскладе» позиционный или квази-позиционный фронт устанавливается где-то между второй и третьей позициями равновесия Восточного фронта, а где именно — оказывается не столь уж значимым.

Заметим здесь, что версия, в которой фронт устанавливается по Западному Бугу довольно вероятна. Для ее реализации достаточно (но и необходимо), чтобы русские крепости Новогеоргиевск, Ковно и Гродно оказали противнику сопротивление. На уровне бельгийского Антверпена или австрийского Перемышля. Или того же Осовца. В этом случае противник потерял бы темп, был бы вынужден выделить значительные силы (осадную армию) на блокаду этих крепостей, что, вероятно, позволило бы выстроить устойчивую оборону, опираясь на Брест-Литовск.

Форты Новогеоргиевска обстрел из 420-мм орудий выдерживали…

Да и не так легко в условиях противодействия со стороны активного и многочисленного гарнизона установить на оптимальные для обстрела фортов позиции сверхтяжелые осадные орудия (которых мало, и которые ценятся на вес золота).

В этой связи странно читать, что генералов Н. Бобыря и В. Григорьева (коменданта Ковно) «сделали козлами отпущения за ошибки командования»[71], что капитуляция крепостей и их гарнизона все равно «рано или поздно была неизбежна», что Великий князь игнорировал опыт Перемышля и обрек на плен десятки тысяч солдат…

Как раз опыт Перемышля свидетельствует о колоссальной роли блокированной крепости, которая на полгода приковала к себе целую русскую армию, послужила причиной серьезных потерь в живой силе во время неудачных попыток штурма, вызвала, по крайней мере, два серьезных оперативных кризиса в связи с австро-германскими попытками ее деблокировать в 1915 году. Кстати, если бы Перемышль продержался до начала наступления Макензена, Горлицкий прорыв мог действительно закончиться окружением части сил русского Юго-Западного фронта.

Да, конечно, капитуляция осажденной крепости неизбежна. Но произойдет это «рано» или «поздно» — большая разница.

Вопреки сложившимся представлениям, война к исходу 1914 года все еще носила ограниченный характер. Даже после открытия Кавказского фронта она, по существу, оставалась европейской войной, причем далеко не все европейские страны принимали в ней участие.

Из заявивших о своем нейтралитете стран Италия, с юридической точки зрения, все еще оставалась членом Тройственного Союза. Не столь понятен статус Румынии. По-видимому, в 1912–1913 годах она собиралась присоединиться к Германии, тем более что ее король был Гогенцоллерном и когда-то служил офицером в германской армии, участвовал в Датской войне. Немецкие источники определенно называют Румынию членом Союза, но документальных подтверждений этому нет. Известно, что в 1914 году Кароль I хотел вступить в войну на стороне Германии. Общественное мнение страны было настроено проантантовски, король безуспешно пытался переубедить своих министров, в этом не преуспел и умер вскоре после Марны (10 октября). Ему наследовал племянник, Фердинанд I, сторонник нейтралитета.

Зимой 1915 года никаких перспектив вступления Италии и Румынии в войну на стороне Центральных держав уже не просматривалось, и важнейшей задачей германской дипломатии было обеспечить их нейтралитет.

Большое значение имела позиция Болгарии.

Общественное мнение этой страны традиционно было настроено в пользу России, но после Балканских войск симпатии к стране-«освободительнице» поутихли, зато появилась нескрываемая ненависть к Сербии. Не то чтобы Болгария очень хотела воевать на стороне Германии (и тем более — Австро-Венгрии), но выступить против Сербии она была готова в любой момент, как только удастся привести вооруженные силы и военное снаряжение хоть в какой-то порядок. Здесь ситуация была зеркальной с итальянской — задачей дипломатии Антанты было сохранение болгарского нейтралитета, в то время как германское руководство должно было убедить Фердинанда I Болгарского в необходимости преодолеть свои опасения и все-таки вступить в войну.

Из остальных европейских стран Швейцария хранила строгий нейтралитет. Дания могла при определенных условиях выступить против Германии, но подходящий момент для этого был упущен, к тому же датская армия считалась совершенно небоеспособной. Во всяком случае, когда вопрос о возможном нападении с ее стороны обсуждался на уровне военного и политического руководства Второго Рейха, Э.Людендорф сказал, что для нейтрализации этой угрозы «достаточно нескольких полков кавалерии».

Нидерланды оказались вне орбиты войны, в общем-то, случайно. Страна была этому рада, поддерживала прекрасные отношения со странами Антанты, но старалась лишний раз не раздражать Германию. Вступление ее в войну на стороне Центральных держав было невозможным, на стороне Антанты — нежелательным. Нейтралитет Голландии всех устраивал.

Швеция оставалась единственным каналом, через который Германия могла получать какие-то ресурсы из внешнего мира. Британский флот не мог проникнуть в Балтийское море, русский флот скандинавским конвоям практически не мешал. В этих условиях Германия не имела ни малейшего желания нарушить нейтралитет Швеции, а Великобритания не видела такой возможности, тем более что шведская армия была традиционно и сильной, и боеспособной.

Напротив, в побережье Норвегии были заинтересованы все участники конфликта. Однако для Германии Норвежская операция выходила за грань допустимого риска. Великобритания планировала оккупацию норвежского побережья, но гораздо позднее, в 1917 году, в связи с ростом подводной угрозы.

Пиренейские государства серьезной военной или политической величины собой не представляли, да и их географическое положение препятствовало содержательному участию в войне[73].

Из неевропейских стран принять реальное участие в войне могли только Соединенные Штаты Америки. Это государство оставалось последней неопределенной величиной в «раскладе» 1915 года.

Дипломатическая история Великой войны производит тяжелое впечатление.

Поведение дипломатов Центральных Держав можно было бы назвать предательством, однако предательство предполагает, по крайней мере, извлечение выгоды для себя лично. Но Г. фон Флотов, Г. Ягов, Т. Бетман-Гольвег, Л. Берхтольд игнорировали собственную пользу в той же мере, что и интересы своих государств. Их поступки представляют собой прекрасную иллюстрацию к теме «кризис элиты».

Зимой 1914–1915 годов начался последний акт дипломатической борьбы за Италию.

В течение всего Средневековья и большей части Нового Времени Италия оставалась раздробленной на отдельные области, являющиеся предметом борьбы со стороны более крупных государств. Итальянские земли переходили от франков к германцам, он норманнов к французам, от Испании к Австрии. После Наполеоновских войн на территории Апеннинского полуострова установилось австрийское господство, хотя непосредственно Австрия распоряжалась лишь Миланской областью.

С начала 1840-х годов в Италии усиливается национально-освободительное движение, что приводит к революции 1848–1849 гг. Революция была подавлена (французскими и австрийскими войсками), и вместо «объединения снизу» на повестку дня было поставлено «объединение сверху», вокруг Сардинского королевства.

Во время Крымской войны премьер-министр К. Кавур предоставил в распоряжение французов армейский корпус в 18 000 человек. Большой пользы делу союзников он не принес, но «Итальянский вопрос» был включен в повестку Парижской мирной конференции. Никакого смысла в этом обсуждении не было (Австрия участвовала в Конгрессе на правах победительницы и обсуждать отторжение собственных территорий, естественно, отказалась), но общественное мнение Италии оценило, что Кавур выступил в защиту национальных интересов.

Этот момент следует подчеркнуть особо: Италия (Сардинское королевство), не имея к России никаких претензий, ни политических, ни территориальных, объявляет России войну, посылает в Крым экспедиционный корпус, который несет мизерные потери — 12 убитых, 167 раненых, 16 умерших от ран при 2166 умерших от болезней, лишь для того, чтобы принять участие в мирных переговорах, подняв на них вопрос, никак не соотносящийся ни с самой войной, ни с ее результатами. Такая политика получит название «священного эгоизма» и станет визитной карточкой Итальянского государства на столетие вперед.

Наполеон III расплатился с Кавуром войной 1859 года, по итогам которой Австрия уступила Ломбардию, но не итальянцам, а Французской Империи. Франция отдала эти территории Сардинии, взяв в качестве компенсации Ниццу и Савойю. На территории Моденского, Пармского и Тосканского герцогств образовалось нестабильное полугосударственное образование, получившее название Объединенные провинции Центральной Италии. 18–22 марта 1860 года эти территории объединились с Сардинией, образовав единое королевство, которое годом позже, после слияния с Неаполем и Сицилией, было названо Итальянским. Столицей его стала Флоренция.

В 1866 году Итальянское правительство заключило союз с Пруссией против Австрии. Война эта сложилась для австрийцев крайне несчастливо, но итальянцам от этого легче не стало: их армия была разбита в сражении у Кустоццы, а флот — в бою у Лиссы. Оба сражения навсегда вошли в историю военного искусства.

Австрия потеряла Венецию, но напрямую итальянцам отдать ее отказалась — вновь потребовалось посредничество Наполеона III, который, кстати, гарантировал неприкосновенность Папской области и разместил там французские войска.

В 1870 году, во время Франко-Прусской войны, когда Франции стало откровенно не до Рима, итальянцы овладели Вечным Городом и на следующий год сделали его новой столицей государства. Папа объявил себя «пленником Ватикана».

В 1882 году Италия присоединилась к Германии и Австро-Венгрии, подписав секретный договор о союзе. Договор возобновлялся в 1887 и 1891 годах, автоматически был продлен в 1902 и 1912 годах.

К 1914 году Италия была еще очень молодым государством (менее 60 лет независимого существования) с не установившимися границами. Она имела претензии к Франции — Ницца, Савойя, Корсика, Тунис; к Австро-Венгрии — Трентино, Триест, Тироль, Истрия, Горица, часть Далмации (так называемая «неискупленная Италия»); к Великобритании — Мальта; к Сербии — «албанский вопрос»; даже к Швейцарии.

Италия сразу же после обретения независимости вступила на путь колониальной экспансии. В конце XIX столетия она захватила Сомали и втянулась в тяжелую и малоуспешную войну с Эфиопией, в 1911–1912 гг. отобрала у Оттоманской Империи Триполитанию.

На развитие ситуации в 1914–1915 годах оказали влияние следующие факторы:

― Император Австрии и король Венгрии Франц-Иосиф I занимал престол с 1848 года, то есть все перечисленные выше исторические события происходили у него на глазах. Понятно, что он не только не питал к Италии симпатии, но и не считал ее достойной внимания военной силой;

― Италия привыкла получать желаемое из чужих рук вне зависимости от успеха или неуспеха своих вооруженных сил. За XIX столетие столько людей и государств принимало участие в судьбе угнетенного итальянского народа, сколь велик был личный авторитет Джузеппе Гарибальди, что Италия уверовала в свою избранность. Собственно, сама концепция «священного эгоизма», о которой говорилось совершенно открыто, подразумевала, что Италия стоит над общественной моралью;

― В глазах консервативных политиков Италия, с ее гарибальдийским прошлым, территориальными претензиями ко всем соседям, отсутствием моральных ограничений и неурегулированным конфликтом со Святым Престолом, воспринималась как страна анархическая, едва ли не рассадник социализма. Во всяком случае, ее не считали надежным и добросовестным партнером.

Италия особенно не скрывала, что вступление в Тройственный Союз открывает для нее возможности использовать Германию для давления на Австро-Венгрию. Это вполне устраивало Бисмарка, поскольку давало возможность манипулировать обеими союзницами, но при слабом канцлере должно было стать проблемой.

Т. Бетман-Гольвег был слабым канцлером.

Теобальд Теодор Фридрих Альфред фон Бетман-Гольвег (29.11.1856 — 2.01.1921 гг.). Теобальд Теодор Фридрих Альфред фон Бетман-Гольвег (нем. Theobald Theodor Friedrich Alfred von Bethmann Hollweg).

Внук юриста и министра образования Пруссии Августа фон Бетмана Гольвега, Теобальд фон Бетман-Гольвег получил образование в школе-интернате Пфорта, затем в Страсбургском, Лейпцигском и Берлинском университетах. В университете познакомился с будущим кайзером Вильгельмом II, что способствовало быстрому продвижению по служебной лестнице.

В 1882 году занял пост обер-президента Бранденбургской провинции, в 1905-м — министра внутренних дел Пруссии, с 1907-м — имперского статс-секретаря по внутренним делам. В 1909 году, после отставки фон Бюлова, занял должность рейхсканцлера и занимал ее до июля 1917-го. В области внешней политики предпринял попытку улучшить отношения с Россией с целью оказания давления на Англию, заключив в 1911 году Потсдамское соглашение, что не принесло значительных результатов. Во время второго марокканского кризиса Бетман-Гольвег не разделял агрессивного курса статс-секретаря по иностранным делам Кидерлен-Вехтера, но не сумел оказать ему противодействия.

Только после смерти Кидерлен-Вехтера стал активно вмешиваться во внешнюю политику, стремясь наладить отношения с Великобританией. Это ему в некоторой степени удалось во время балканского кризиса 1912–1913 годов, когда за кулисами тогдашней Лондонской конференции Бетман-Гольвег ценой уступок по вопросу о Багдадской железной дороге и компромисса по вопросу о разделе португальских колоний подписал соглашение с Англией. После этого, полагая, что отныне Германия обеспечила себе безопасность от Англии, Бетман-Гольвег взял курс на наступательную стратегию во внешней политике. Во внутренней политике лавировал между либералами и социал-демократами слева и монархистами и националистами справа, пытался мобилизовать патриотическое настроение народа обещаниями реформ, в том числе реформы прусского избирательного права, но из страха перед юнкерами тут же брал эти обязательства обратно. После того как вторжение немецких войск в нейтральную Бельгию (в нарушение Лондонского договора 1839, который гарантировал нейтралитет Бельгии) вызвало объявление войны Германии со стороны Англии, Бетман-Гольвег был крайне удивлен, назвав Лондонский договор «клочком бумаги».

Бетман-Гольвег никогда не служил в армии, но после начала войны получил право ношения генеральской формы.

В ходе Первой мировой войны полностью разделял захватнические цели Германии: отторжение Польши, Литвы, Курляндии от России, аннексия Бельгии, французского побережья Северного моря, районов Брие и Лонгви — на западе. В ходе войны выступал крайне неудачно с речами то о мире, то о неограниченной подводной войне.

После отставки написал мемуары — «Размышления о мировой войне», изданные незадолго до его смерти, где задним числом стремился оправдать свои действия.

Считается, что в классической «военной лестнице»: тактика — оперативное искусство — стратегия — большая стратегия — политика — экономика — идеология/ онтология, — дипломатия отвечает за уровень политики. Или, может быть, геополитики. Однако если говорить о мире перед Первой мировой войной, это было не так. При изучении документов и воспоминаний складывается впечатление, что дипломаты той эпохи вообще не мыслили пространственно и поэтому не соотносили себя с географией, геополитикой, политикой и, тем более, со стратегическими императивами.

Общество развивается неравномерно, и при любых случившихся революционных изменениях всегда остаются ниши, в которых длится существование уже отживших форм мышления, коммуникации и деятельности. Подобно тому как при общем изменении климата в сторону жары и сухости в высыхающих озерцах и болотах продолжают копошиться рыбы и амфибии.

Со времени Великой Французской Революции прошло чуть больше 100 лет, и в таких странах как Австро-Венгрия, Германия, Великобритания, не говоря уже о России, аристократия сдала отнюдь не все позиции. Дипломатическая служба, для которой хорошие манеры и знатное происхождение все еще значили больше, нежели ум, образование и умение работать, в начале ХХ столетия оставалась, в значительной мере, прерогативой аристократии.

Аристократии свойственно мыслить временем, причем временем прошедшим — при этом события, конфликты, отношения прошлых эпох для нее актуальны, политически значимы и служат основанием для принятия решений. И дипломаты «образца 1914–1915 годов» мыслили не в политических или геополитических, а в исторических и даже династических категориях.

Само по себе это ни хорошо и ни плохо — историческое мышление может быть очень сильным. Но дипломатическая служба в европейских странах была организована не только аристократически, но и бюрократически — недаром существует специальный термин «карьерный дипломат»: «лицо, посвятившее себя дипломатической деятельности и последовательно прошедшее ряд иерархических ступеней дипломатической службы». Учтем теперь крайнюю замкнутость мира профессиональных дипломатов, аристократическую обидчивость и родовую спесь, а также зависть бюрократов к талантливым профессионалам, и мы поймем, какие именно отношения господствовали в дипломатическом сообществе кануна Первой мировой войны. Надо полагать, с тех пор ситуация слабо изменилась…

И действительно, при чтении воспоминаний дипломатов — все равно, российских, германских, итальянских или британских — складывается впечатление, что этих людей интересовала только своя собственная персона и очень узко понимаемые личные интересы.

Конечно, борьба амбиций происходит всюду, но все-таки, например, в мемуарах Фанкельгайна его конфликт с Людендорфом занимает явно подчиненное место и по объему текста, и по его эмоциональности. Это интересно сравнить хотя бы с воспоминаниями Б. Бюлова, «военные» страницы которых почти целиком посвящены перипетиям отношений бывшего канцлера с его преемником Т. Бетманом-Гольвегом, статс-секретарем Г. Яговым, послом Германии в Риме Г. фон Флотовым и прочими «коллегами». На страницах своих мемуаров Б. Бюлов изображает себя самым образованным, талантливым и умным германским политиком, и, непредвзято изучая историю дипломатических отношений предвоенного и военного периода, с ужасом приходишь к выводу что, скорее всего, так оно и было на самом деле…

«— Сколько будет девятью шесть?

— Это тайна, которая сокрыта от меня, ибо еще ни разу в моей жизни не было у меня нужды познать ее, и, не имея надобности познать ее, я ее не познал!

— Что вам известно о законах притяжения и тяготения?

— Если такие законы существуют, значит, его величество король издал их, когда я в начале года лежал больной и ничего не мог о них услышать.

— Что вы знаете о науке оптике?

— Я знаю о губернаторах провинций, о сенешалях замков, о шерифах графств, знаю о многих других должностях и почетных званиях помельче, но о том, кого вы величаете Оптикой, я никогда прежде не слышал; вероятно, эта должность новая» ((с) М. Твен).

Леопольд фон Берхтольд (18.04.1863 — 21.11.1942 гг.). Леопольд фон Берхтольд.

Граф Леопольд Антон Иоганн Сигизмунд Йозеф Корзин Фердинанд Берхтольд фон унд цу Унгаршиц, Фраттлинг унд Пюллюц. 18 апреля 1863 г., Вена, Австрийская империя — 21 ноября 1942 г., Переснье, медье Ваш, Венгрия.

Родился в богатой аристократической семье, с детства владел чешским, словацким и венгерским языками. В 1887 году поступил на государственную службу в штатгальтерстве Моравия. В 1893 году перешел на дипломатическую службу. Работал в посольствах во Франции (секретарь посольства, 1895–1899), Великобритании (советник посольства, 1899–1903) и Российской империи (советник посольства, 1903–1906). В 1906 году был назначен послом Австро-Венгрии в Российской империи, сменив на этом посту Алоиза фон Эренталя.

В 1912 году назначен министром иностранных дел Австро-Венгрии, опять-таки сменив Алоиза фон Эренталя. Важнейшим направлением своей деятельности фон Берхтольд сделал Балканы. В 1912 году Австро-Венгрии удалось вынудить Сербию отказаться от выхода к Адриатическому морю, а Черногорию — от занятия города Шкодер (28 ноября 1912 года была провозглашена независимая Албания). Берхтольд также подталкивал Болгарию к войне со своими бывшими союзниками, что вылилось во Вторую Балканскую войну.

Был движущей силой политики перерастания локального Сараевского кризиса в общеевропейскую войну.

13 января 1915 года подал в отставку. В последующие годы до конца существования империи занимал пост оберст-гофмейстера и советника наследника престола (впоследствии императора) Карла I.

В 1918–1923 гг. в эмиграции в Швейцарии, далее проживал в своем поместье в Венгрии, где и умер.

Следует иметь в виду что дипломатическое сообщество всегда и при всех обстоятельствах настроено против большой войны. Это обусловлено, конечно, корпоративными интересами: дипломаты в мирное время пользуются почетом, обладают влиянием и властью, в военное же время их роль резко падает, и любой генерал интендантской службы, контролирующий реальные ресурсы, более значим, нежели посол или даже министр иностранных дел. С другой стороны, выдвинуться дипломат может только во время серьезного политического кризиса, угрожающего войной. Поэтому одной из тайн дипломатической службы является умение управлять кризисами: создавать их, доводить до критической черты и своевременно разрешать.

Не подлежит сомнению, что летом 1914 года инициатива развязывания дипломатического кризиса принадлежала Австро-Венгрии. Л. Берхтольду приписываются слова: «Ну, теперь мы сведем счеты с Сербией!», и, по-видимому, это правда. Другой вопрос, что министр иностранных дел Австро-Венгрии находился в полной уверенности, что дело ограничится локальным вооруженным конфликтом, скорее, даже простой демонстрацией силы.

Россия, как могла, попыталась донести до Австро-Венгрии и Германии, что показательной «экзекуции» Сербии она не допустит. И именно здесь сказались особенности замкнутого аристократического дипломатического сообщества.

В Тройственном Союзе Германия, несомненно, играла руководящую роль. Она могла вежливо посоветовать Австро-Венгрии «избежать европейских осложнений» или даже грубо заявить ей, что сербский ответ на ультиматум является «вполне удовлетворительным», поэтому Германия не будет мостить австрийские амбиции «костями померанских гренадеров».

Но статс-секретарь Германии по иностранным делам происходил из мелких юнкеров и благоговел перед Л. Берхтольдом, кавалером ордена Золотого руна[74], богатым аристократом, владевшим обширными поместьями в Моравии и Венгрии, выросшим в собственном фамильном замке Бухловице. Да и все германское Министерство Иностранных Дел с подчеркнутым уважением относилось к древней европейской монархии и ее императору:

«…Вы забываете, что уступка Трентиноразбила бы сердце почтенному императору Францу-Иосифу, его апостолическому величеству, старейшему суверену в Европе».

Летом 1914 года Германия предоставила Австро-Венгрии полную свободу действий.

И здесь завязывается один из узлов «итальянской проблемы».

Мы говорили уже, что А. Шлиффен считал участие Италии в войне на стороне Германии важным по трем причинам:

― Возникала возможность связать часть французских сил защитой Ниццы;

― Обеспечивалась безопасность Австрии от удара с юга;

― Объединенные флота Италии и Австро-Венгрии получали на Средиземном море преимущество над французскими морскими силами.

Последний фактор был наиболее значимым. Во-первых, затруднялась переброска алжирских частей во Францию; во-вторых, возникала надежда прорвать английскую блокаду — или непосредственно в Средиземном море, или в Северном, если англичане перебросят часть Гранд Флита на Мальту и в Гибралтар.

Х. Мольтке (мл.) едва ли понимал до конца все аспекты проблемы, но позицию Шлиффена по «итальянскому вопросу» помнил и пытался активно «давить» на Вильгельма II. Император внимал, однако большую часть Сараевского кризиса он находился в Норвегии, и Т. Бетман-Гольвег с Г. Яговым были предоставлены самим себе.

Германский МИД однозначно поддержал политику Л. Берхтольда в отношении «наказания Сербии»:

«При данном положении вещей Австро-Венгрия должна была сказать, что пассивное отношение к тому, что замышлялось по ту сторону сербской границы, несовместимо ни с достоинством, ни с безопасностью монархии. Австро-Венгерское правительство известило нас об этой своей точке зрения и пожелало узнать наше мнение. От всего сердца мы выразили союзнице наше согласие с ее оценкой положения и заверили ее, что всякое действие, которое она сочла бы необходимым предпринять для прекращения в Сербии движения, направленного против целостности монархии, получит наше одобрение».

Полагая, что Россия рано или поздно отступит, как это было в Боснийском кризисе, Г. Ягов был озабочен, прежде всего, тем, как избежать содержательного обсуждения австрийского ультиматума Сербии с великими державами. Отсюда его стремление как можно меньше информировать остальные страны о реальных планах Австрии:

«На все вопросы, с которыми я[75] ежедневно обращался к нему по поводу намерений Австро-Венгрии, Ягов неизменно отговаривался неполучением сведений; он отвечал, что знал о намерении Австро-Венгрии энергично потребовать от Сербии удовлетворения, но что он не знал, каким именно образом будет действовать Австро-Венгрия, и что, во всяком случае, никаких серьезных осложнений из этого произойти, разумеется, не могло. (…) Россия ограничится платоническими протестами, дипломатическими нотами, но в конце концов все ее действия, как и в других случаях, сведутся к блефу».

В результате итальянцы с полным основанием могли утверждать, что не только «Вена умышленно молчала; более того, она скрывала от нас свои истинные намерения», но и Германия не сочла нужным проконсультироваться со своим союзником по вопросу, чреватому европейской войной, то есть, несомненно, затрагивающим жизненные интересы Италии.

Это дало Италии основание утверждать, что Германия и Австро-Венгрия нарушили и дух, и букву Союзного договора, а поэтому Италия в 1914 году могла считать себя свободной от любых обязательств.

Только, вот, итальянские дипломаты забывают упомянуть, что, заключив в 1902 году Договор о ненападении с Францией, они также не проконсультировались по этому поводу ни с Германией, ни с Австро-Венгрией и, более того, даже «забыли» сообщить своим союзникам о подписании этого Договора. Священный эгоизм!

С германского правительства это, конечно, ответственности не снимает. Оно сделало все от него зависящее, чтобы облегчить итальянцам уклонение от выполнения союзнических обязательств.

Третьего августа 1914 года Италия объявила о своем нейтралитете в начинающейся войне.

Как это ни странно, австро-венгерское руководство приняло данное решение с радостью, а германское отнеслось к нему с полным равнодушием. До Марнской битвы для Германии не представляло особого труда обеспечить реальный итальянский нейтралитет, а при некотором старании и втянуть Италию в войну на своей стороне. В конце августа 1914 года у многих сложилось впечатление, что с Францией покончено, а «священный эгоизм» требовал быть на стороне победителя. Тунис и Ницца могли бы оказаться адекватной ценой.

Но до Марны и даже позднее, до установления позиционного фронта на Западе, Германия отнюдь не хотела связывать себя какими-либо обязательствами в отношении Италии, и еще менее желала раздражать Австро-Венгрию разговорами о Южном Тироле.

К зиме 1914 года ситуация кардинально изменилась: теперь Центральным державам молчаливо предлагалось заплатить за нейтралитет своей бывшей союзницы. Цена, впрочем, была пока еще приемлемая — передача Трентино и автономия Триеста в рамках Австро-Венгрии.

Поскольку стало предельно ясно, что фон Флотов болен и не вполне адекватен, в Рим отправили Б. Бюлова, бывшего канцлера, бывшего статс-секретаря по иностранным делам, бывшего посла в Италии. И вот здесь начинается полная фантасмагория.

К Новому году нейтралитет Италии стал для Центральных Держав важнейшей проблемой. Он заведомо стоил дороже и значил больше, чем вся «неискупленная Италия», вместе взятая. Б. Бюлов, имеющий в Италии неплохие связи, вполне мог выполнить поставленную перед ним задачу, если бы получил поддержку правительства, которое, собственно, и направило его в Рим. В действительности, Г. Ягов неофициально уведомил Австро-Венгрию, что не ждет от них никаких уступок итальянцам и вовсе не заинтересован в успехе миссии фон Бюлова. Фон Флотов перед отъездом прямо заявил советнику посольства: «Князь Бюлов посредством всевозможных интриг добился посылки его в Рим. Но и канцлер, и статс-секретарь очень неохотно уступили неразумным настояниям безответственных членов парламента и журналистов. В качестве вашего друга я обращаю ваше внимание на то, что берлинский центр не особенно будет обрадован успехам князя Бюлова. (…) Главное, не слишком много усердия на службе у князя Бюлова. Это не принесет пользы вашей карьере».

На начало 1915 года ситуация выглядит следующим образом:

― Австро-Венгрии после проигрыша Галицийской битвы нейтралитет Италии жизненно важен, так как русские войска угрожают выходом на Венгерскую равнину, а о Горлицком прорыве с освобождением Львова и Перемышля пока что можно только мечтать. Вступление в войну Италии одновременно с наступлением Юго-Западного фронта в Карпатах ставит Австро-Венгрию на грань катастрофы. Однако, ни император, ни правительство двуединой монархии не желают поступиться какими-либо территориями и меньше всего готовы к уступкам в пользу Италии. На мой взгляд, Б.Бюлов предавался в этом вопросе иллюзиям.

― Германии в рамках принятой на 1915 год «восточной стратегии» нужно обеспечить активное участие Австро-Венгрии в наступлении против России, для чего нейтралитет Италии крайне желателен. Но у Германии не осталось дипломатических рычагов давления на Австро-Венгрию, действовать же через Гинденбурга, Людендорфа и Конрада фон Гетцендорфа Г. Ягов, разумеется, не хочет. Кроме того, Т. Бетман-Гольвег не выносит Б. Бюлова, а Г. Ягов является личным другом посла фон Флотова, которого Бюлов сменил в Риме. Поэтому дипломатическое руководство Германии заинтересовано в провале миссии Б. Бюлова, хотя этот провал, разумеется, впоследствии обернется крахом их дипломатической карьеры.

― Италия находится в идеальном положении. Она может требовать с обеих враждующих коалиций плату за то, что останется нейтральной. В случае победы Антанты она получит компенсацию за счет Австро-Венгрии, в случае успеха Центральных держав — за счет Франции. Население страны в целом настроено в пользу нейтралитета. Но Италия жадна и эгоистична, сколько бы земель ей ни дали бесплатно, она хочет еще и еще.

― Великобритания готова предложить Италии это самое «еще», во-первых, потому что австрийских земель ей не жалко; во-вторых, полагая, что, когда наступит мир, найдется повод отказаться от обещаний, данных итальянцам, которые напрасно полагают, что у них есть монополия на «священный эгоизм».

― Францию устраивает, что вопрос о Ницце не обсуждается, остальное ей безразлично.

― Россия не заинтересована в усилении Италии, поскольку это противоречит интересам Сербии, да и балканской политике самой России. Но для России эти вопросы являются вспомогательными, и она была готова «разменять» «неискупленную Италию» на обещание Константинополя. А Великобритания согласна дать это обещание, опять-таки, исходя из того, что к концу войны «умрет или ишак, или эмир, или Хаджа».

К марту 1915 года военные руководители Германии и Австро-Венгрии образовали единый фронт против собственных дипломатов, заявив, что «выступление Италии и Румынии на стороне наших противников равнозначно потере нами всей военной кампании».

Но времени уже не оставалось. 26 апреля 1915 года было подписано Лондонское соглашение между Италией и Антантой. Италия должна была в течение месяца объявить войну Германии и Австро-Венгрии. За это ей полагалось после победы:

― Тироль вплоть до альпийского водораздела;

― Триест;

― Горица и Градишка;

― Истрия, кроме города Риекка;

― Часть Внутренней Крайны;

― Северная Далмация, включая Задар и большинство островов;

― Острова Додеканес (они уже фактически принадлежали Италии);

― Город Влёра;

― Протекторат над Албанией;

― Малоазиатские территории;

― Часть азиатских и африканских колоний Германии.

В действительности получит Италия только южный Тироль, западную часть Истрии без Риекки, Триест, Горицию, из всей Далмации — Задар и острова Црес, Лошинь и Ластово, часть Внутренней Крайны. Остальные территории «по списку» достанутся Королевству Сербов, Хорватов и Словенцев (Югославии)[76].

23 мая 1915 года Италия вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты.

Можно с полным основанием усомниться в законности действий ее правительства. Большинство населения страны выступало за нейтралитет, сторонники нейтралитета преобладали и в парламенте. Потребовался ряд провокаций со стороны Б. Муссолини и Д`Аннунцио, чтобы добиться народных манифестаций и, в конечном итоге, одобрения военных кредитов и вступления страны в вой ну.

Беспомощность, бездарность и безответственность германской дипломатии в отношении Италии поражают, что же касается Австро-Венгрии, то ее политика в 1914–1915 годах находится по ту сторону добра и зла.

Не меньше суровых слов хочется сказать и о позиции Италии. В конечном итоге, принятое ее правящими кругами решение остается предательством союзника, и назвать это как-то иначе трудно.

«Итальянский король, влекомый алчностью, совершил акт неслыханного предательства, забыв о своих братских обязательствах, которыми он был связан как союзник нашей державы. С самого начала войны, в которой он, как союзник, должен был стать бок о бок с нашими мужественными войсками, изменник — итальянский король — играл роль замаскированного предателя, занимаясь двурушничеством, ведя тайные переговоры с нашими врагами. Это предательство завершилось в ночь с двадцать второго на двадцать третье мая, когда он объявил войну нашей монархии. Наш верховный главнокомандующий выражает уверенность, что наша мужественная и славная армия ответит на постыдное предательство коварного врага таким сокрушительным ударом, что предатель поймет, что, позорно и коварно начав войну, он погубил самого себя. Мы твердо верим, что с божьей помощью скоро наступит день, когда итальянские равнины опять увидят победителя при Санта-Лючии, Виченце, Новаре, Кустоцце. Мы хотим, мы должны победить, и мы, несомненно, победим!»

В еще большей степени вступление Италии в войну оказалось предательством собственного народа.

За последующие три с половиной года Италия потеряет свыше двух миллионов человек, количество убитых оценивается источниками в 400–650 тысяч (я склонен с большим вниманием отнестись ко второй цифре). Ее прямые военные расходы составят 65 миллиардов золотых лир, или около трети всего национального богатства.

Едва ли все это можно окупить территориями, большую часть которых Италия по итогам войны все равно получила бы.

Итальянцы были верны себе. Даже внезапное нападение на бывшего союзника они не смогли нормально организовать. В феврале — марте вступление Италии в войну, возможно, привело бы к стратегическому эффекту. Даже в последних числах апреля, когда был подписан Лондонский договор, была возможность добиться значительных результатов, поскольку австро-венгерские войска еще только готовились к наступлению в Карпатах и не были уверены в успехе.

Но итальянское правительство, подождав еще месяц, предоставило австрийским войскам и их германскому союзнику подойти к Перемышлю, взять Львов, обрести уверенность в себе и, по крайней мере, обезопасить свои промышленные районы от русской угрозы.

Только 23 мая Италия объявила войну Австро-Венгрии и сразу же, в ночь на 24-е, перешла в наступление по всей линии границы[77]. Промедлив более полугода, итальянское командование и к этой дате не успело развернуть войска.

Театр Военных Действий организован вокруг итало-австро-венгерской границы. С юга он ограничен течением реки По, с запада, севера и востока — Главным Альпийским хребтом с высотами свыше 3000 метров (Приморские Альпы — Котские Альпы — гора Монблан — Пеннинские, Лепонтийские, Ретийские Альпы — Высокий Гауэрн — Юлийские Альпы — Динарское нагорье. Котские Альпы круто обрываются в сторону Паданской низменности. Остальные горные хребты окаймлены с севера и юга менее высокими массивами — Предальпами.

Итальянский театр военных действий.

Альпийский хребет, несомненно, представляет серьезное препятствие для передвижений войск, но нужно иметь в виду, что этот горный район был освоен еще в эпоху мезолита, а начиная с Античности, его неоднократно переходили целые армии. Во второй половине XIX столетия через почти все альпийские перевалы были проложены железные дороги.

ТВД пересекается большим количеством рек (с юга на север): По, Адидже, Пьяве, Ливенца, Тальяменто, Изонцо, являющихся удобными оборонительными рубежами.

Линия границы образует два стратегически важных выступа: в районе Трентино к югу, в междуречье Тальяменто, и Изонцо — к востоку.

Трентино нависает над всем театром военных действий. Опираясь на этот район, австро-венгерская армия может действовать против Ломбардии, наступая прямо на юг (операционная линия Триент — Риволи — Верона — Мантуя была известна даже до знаменитой Итальянской кампании Наполеона) или же на юго-восток — на Виченцу — Падую. По условиям местности сложнее двигаться из Трентино прямо на восток, но и такое движение, обходящее гору Граппа с последующим выходом к узлам дорог Кастельфранко и Тревизо, также вполне возможно.

Австрийское командование вполне понимало возможности наступления из района Трентино, но в его распоряжении никогда не было достаточно сил, чтобы провести операцию такого масштаба.

Второй выступ кратчайшим путем вел итальянскую армию в Далмацию. Именно там, в долине реки Изонцо, и будут проходить основные сражения. Проблема заключается в том, что, продвигаясь на восток, итальянцы не только не создают никакой серьезной угрозы противнику, но и подставляют себя под фланговый удар — оперативного масштаба (с севера) или стратегического масштаба (с запада, из района Трентино). При этом в ближнем тылу итальянской армии будет Изонцо, а в глубоком — Тальяменто, и обе эти реки помешают быстро перегруппировать войска.

Насколько я могу судить, обе стороны не имели сколько-нибудь содержательных планов военных действий. У австрийцев не было достаточных сил, и они вынуждены были ограничиваться жесткой обороной по естественным рубежам — благо, таких рубежей было предостаточно. Возможно, имело смысл дать итальянцам продвинуться на восток, чтобы затем контратаковать их, но австро-венгерская армия — не германская, и на конец мая 1915 года в резерве у нее «не было ни одного Гинденбурга» (И. Сталин).

Итальянский же план сводился к попытке захватить все, что можно успеть, пока австрийцы будут перебрасывать войска из России и Сербии и создавать новый фронт. Главный удар наносился в долине Изонцо, вспомогательный — по трем направлениям на Триент. Для полноты картины предусматривались также частные наступления в Карнийских и Кадорских Альпах.

Итальянцы развернули 35 дивизий в составе двенадцати корпусов, сведенных в четыре армии, 870 тысяч человек, 1500 легких, 200 тяжелых орудий.

Австрийцы могли им противопоставить 12 пограничных дивизий. Уже после объявления войны на Итальянский фронт были переброшены пять дивизий из Сербии и две из Галиции, еще одну дивизию выделила Германия. Всего 20 дивизий, 115 тысяч человек, 720 легких и 140 тяжелых орудий, включая германскую артиллерию.

В Трентино итальянцам удалось, по крайней мере, отодвинуть противника от границы и завязать бои за первую линию населенных пунктов на его территории — Риву Роверетто, Борго.

В Карнийских Альпах итальянцы заняли Кортина д`Ампеццо.

Итальянский театр военных действий.

Совсем плохо получилось с главным ударом. Итальянская армия преодолела пограничную полосу и вышла к Изонцо, основной линии австрийской обороны. Итальянцы форсировали реку и даже ворвались в город Горица, который был их первой оперативной целью на этом фронте. Далее австрийцы, получив две свежие дивизии, организовали контратаку, выбили противника из Горицы и остановили итальянское наступление.

Так закончилась Первая Битва при Изонцо. Потери итальянцев — 16 000 человек, из них 2000 убитыми, австрийская армия потеряла 10 000 человек (1000 убитыми).

До конца года итальянская армия успеет провести на Изонцо еще три битвы — с теми же результатами[78].

Дипломатическая борьба 1915 года, отнюдь, не закончилась образованием Итальянского фронта. Осенью Центральным державам удалось взять реванш за Италию, что полностью изменило соотношение сил на Балканском полуострове.

Болгария, некогда знавшая лучшие времена, в XIII веке вступила в период длительного упадка. В 1242 году страну разорили монголо-татары, вторжение повторилось в 1273–1277, 1285 гг. Затем последовало 50 лет междоусобных войн, сменившихся проигранными войнами с Венгрией, Никейской Империей и Эпирским царством. В ходе этих войн Болгария потеряла Родопскую область, всю Македонию, Месимврию (Несебер), города Белград, Ниш, Скопье, Охрид.

В 1373 году началось наступление турок, в 1380-м году пала София, в 1393-м — Тырново. Болгарские, греческие, боснийские и сербские земли вошли в состав бейлербейства Румелия, подверглись ассимиляции и исламизации: в XVI веке доля мусульман в Черноморской области достигла 72 %, в Родопах — 89 %.

Ситуация начала меняться после Ясского договора 1791 года, по которому Россия получила право покровительствовать христианским народам Османской Империи: возникли школы, в которых преподавание шло на болгарском языке, появились первые печатные издания (1840-е годы), в 1850 году вышла первая научная работа по истории Болгарского царства. Регулярно происходили восстания, турки отвечали репрессиями (1850, 1876 годы).

В этой ситуации Россия начала очередную войну против Османской Империи, которую вполне ожидаемо выиграла. 4 января 1878 года была освобождена София, 31 января в Адрианополе было заключено перемирие, 3 марта подписан Сан-Стефанский мир, крайне выгодный России. Одним из пунктов Сан-Стефанского договора стало создание Великой Болгарии.

Против Сан-Стефанского мира резко выступили Великобритания и Австро-Венгрия. Запахло общеевропейской войной. Положение спас Бисмарк, предложивший обсудить политическое положение на Берлинском Конгрессе. России пришлось согласиться на сокращение территории Болгарии, часть болгарских земель остались в составе Турции и получили название Восточная Румелия.

По Берлинскому договору 1778 года Сербия и Черногория получили независимость, а Болгария стала самоуправляемым вассальным княжеством в составе Оттоманской Империи. Однако турецкие войска с ее территории выводились, и никакой реальной власти в Болгарии султан отныне не имел. Босния и Герцеговина были переданы под управление Австро-Венгрии, Кипр получила Великобритания.

До принятия Конституции власть в Болгарии оставалась у русского комиссара. Русские власти сразу же приняли постановление, согласно которому каждый турок, совершивший преступление против болгарского населения, в случае возвращения в страну будет немедленно предан суду. Таким образом, сразу, в один день, была ликвидирована турецкая система землевладения. В апреле 1879 года состоялось Учредительное собрание, на котором была принята Тырновская конституция и избран князь — Александр Баттенбергский. После этого русская администрация и оккупационные войска покинули Болгарию.

У князя взаимопонимания с правительством не получилось, и в 1881 году Александр осуществил переворот и приостановил действие Конституции, «которая расстроила страну внутри и дискредитирует ее извне».

Болгарской армией в то время командовали русские офицеры, которых Александру пришлось включить в правительство. С ними у князя, однако, также не сложились отношения. Генералы Соболев и Каульбарс покинули страну, после чего князь приказал уволить с болгарской службы всех русских офицеров. Очередное болгарское правительство, на этот раз либеральное, пришло в ужас и немедленно заключило с Россией конвенцию, дезавуирующую этот приказ.

В 1885 году произошло восстание в Восточной Румелии и ее воссоединение с Болгарией. Сербский король Милан, сторонник Австро-Венгрии, объявил Болгарии войну и очень быстро ее проиграл (14–28 ноября 1885 года).

Война была очень странной. Сербия надеялась на помощь Османской Империи, но та подверглась дипломатическому нажиму России и заявила о нейтралитете. В свою очередь на Сербию надавила Австро-Венгрия. Король Милан поставил во главе армии молодых офицеров, а солдатам почему-то объявил, что они идут помогать болгарам воевать против Турции.

Россия пыталась отговорить Болгарию от войны, что вызвало болгаро-русский конфликт и отзыв с болгарской службы русских офицеров.

Австро-Венгрия предупредила Болгарию, что готова вступить в бой ну на стороне Сербии. Россия предупредила Австро-Венгрию о возможных последствиях. В результате болгары и сербы молниеносно, уже 7 декабря, подписали перемирие в Бухаресте, а Россия отказалась продлить Союз трех императоров. Бисмарк заключил с ней договор перестраховки.

Общие потери убитыми, ранеными и умершими от болезней с обеих сторон составили 11,5 тысяч человек.

Объединение Болгарии было признано великими державами.

На следующий год в результате заговора софийского гарнизона Александр Баттенбергский был свергнут, причем отречься от престола он умудрился дважды — 2 и 20 сентября[79].

Новым князем стал Фердинанд I, Саксен-Кобург-Готский из австрийских гусар. Россия, почему-то энергично возражавшая против избрания болгарским королем датского принца Вольдемира, приняла «свершившийся факт» восшествия на престол австрийского ставленника. В ноябре 1886 года Болгария разорвала дипломатические отношения с Россией, которые были восстановлены только через 10 лет.

22 сентября 1908 года в Церкви во имя Сорока мучеников в Тырново Фердинанд провозгласил независимость Болгарии и создание Третьего Болгарского Царства, которое сразу же стало претендовать на гегемонию на Балканах. Османская Империя реагировала предсказуемо: потребовала 125 миллионов франков. Из этой суммы 43 миллиона выплатила Россия.

В марте 1912 года русская дипломатия сумела заставить сербов и болгар подписать сначала союзный договор, а затем и военную конвенцию. В мае к ним присоединилась Греция, а уже в октябре маленькая Черногория (вступившая в союз летом) объявила войну Турции. За ней последовали остальные участники.

Эта война, получившая название Первой Балканской, заканчивалась два раза. Сначала перемирие было подписано 2 декабря, после чего последовали переговоры в Лондоне, которые, однако, ни к чему не привели: турки энергично доказывали, что готовы продолжать войну и не нуждаются в мире союзники полагали себя победителями.

27 января 1913 года Великобритания, Германия, Австро-Венгрия, Россия, Франция и Италия дружно подписали коллективное обращение к Турции с просьбой прекратить упираться и заключить мир в обмен на помощь в восстановлении страны, то есть турецкому правительству по обычаю предложили взятку. Правительство, естественно, согласилось и даже заранее, ознакомившись с предварительной версией текста еще не подписанного тогда обращения, но именно в этот момент произошел переворот Энвер-паши с убийством визиря и военного министра и избиением министра иностранных дел. Энвер потребовал от кабинета немедленной отставки, и власть в Османской Империи перешла к младотуркам. В ответ союзники немедленно прервали переговоры и начали атаку Адрианополя, который им на этот раз удалось взять. 30 мая 1913 года перемирие было подписано во второй раз.

И здесь турки сумели найти отличное политическое решение. Они отдали Балканскому союзу все, чего требовали входящие в Союз государства: делить завоеванные территории Греция, Сербия, Болгария и Черногория должны были сами, без посредничества великих держав. Между тем, Фердинанд грезил о Великой Болгарии, Сербия мечтала о доступе к Адриатике, Черногория требовала город Шкодер с окрестностями (север Албании), никого, включая Италию и Австро-Венгрию, не устраивал особый статус Албании. Особые разногласия вызывала Македония, на которую претендовали Болгария, Сербия и Греция.

По договору 1912 года между Сербией и Болгарией Македонии должна была быть предоставлена автономия. Если же это почему-либо «окажется невозможным» (а обе договаривающие стороны готовы были на все, чтобы избежать автономии Македонии и, добавим, Албании), ее территорию следовало поделить. В этом случае Болгария должна была получить 2/3 Македонии, то есть земли к юго-востоку от линии Крива Паланка — Охрид (так называемая «бесспорная зона»). Оставшаяся Македония получила название «спорной зоны», ее судьбу предполагалось решить после войны на общей конференции под арбитражем Николая II.

Де факто, после войны Македонию разделили на три части: восточную заняла Болгария, северную — Сербия, южную (Фессалию и Эпир) получила Греция.

Албании предоставили независимость, но все понимали, что это — сугубо временно, пока о ее судьбе не договорятся великие державы.

В сложившейся ситуации Сербия, которая очень хотела получить выход к Адриатическому морю (а большая часть побережья была занята вновь образованной Албанией), потребовала себе практически всю «спорную зону». В ответ Болгария потребовала пропустить ее войска в западную Македонию, занятую сербами и греками. Тогда греки заявили, что им должны быть переданы Южная Македония и нижнее течение Струмы, контролируемое болгарскими войсками. В свою очередь болгары настаивали, чтобы Греция освободила Салоники и весь полуостров Халкидон, а также некоторые эгейские острова.

Не без усилий со стороны Австро-Венгрии Греция и Сербия заключили между собой договор, имеющий явную антиболгарскую направленность. К нему присоединились Румыния и Черногория. Россия, как обычно, предлагала «братьям-славянам» «жить дружно» и обсудить спорные вопросы на общей конференции. Младотурки во главе с Энвером мечтали о реванше.

Летом 1913 года Черногория, ранее демобилизовавшая свои вооруженные силы, вновь объявляет мобилизацию. Сербия и Болгария, армии которых уже развернуты, призывают дополнительные контингенты. С 23 по 27 июня войска стягиваются к сербо-болгарской границе. На следующий день, 28 июня, вспыхивают приграничные столкновения, Петербург призывает к мирным переговорам и назначает их дату. Но это уже не имело никакого значения: в 3 часа ночи 30 июня болгарские войска без объявления войны перешли демаркационную линию в Македонии.

Ничего, кроме истории лисы Алисы и кота Базилио, на ум не приходит. Приходится соглашаться с позицией Д. Бьюкенена, британского посла в Санкт-Петербурге: «Болгария была ответственна за открытие враждебных действий, Греция и Сербия вполне заслужили обвинение в преднамеренной провокации».

Неожиданное нападение болгар вначале было вполне успешным, но уже к первым числам июля Сербия и Греция перехватили инициативу. Планов ведения войны ни у одной из сторон не было, но в «импровизации за доской» союзники преуспели значительно больше болгар.

12 июля турецкие силы перешли Марицу — Турция вновь вступила в войну, теперь на стороне Сербии и Греции против Болгарии, и вскоре вернула себе Адрианополь. 14 июля к союзникам присоединилась Румыния, которой Болгарии было уже совершенно нечего противопоставить. Военное положение страны стало катастрофическим, и 29 июля 1913 года Фердинанд подписал перемирие.

По Бухарестскому договору Болгария отдала Южную Добруджу Румынии; вся Македония, кроме Пиримской, была поделена между Сербией и Грецией, причем Греция получила важнейший порт Салоники, что имело далеко идущие последствия. По Константинопольскому договору турки вернули себе Адрианополь и часть Восточной Фракии, что сильно подняло престиж Энвер-паши. За болгарами осталась Пиримская Македония и Западная Фракия с населением 129 тысяч человек[80].

Балканский Союз прекратил свое существование.

После 1913 года Болгария имеет претензии ко всем соседям, но более всего она ненавидит Сербию, присоединившую к себе Вардарскую Македонию. Австрийский ультиматум Сербии Фердинанд I назвал «большим счастьем для Болгарии».

Оказавшись в полной дипломатической изоляции, правительство Болгарии пытается заключить союз с Австро-Венгрией, но этому препятствует Германия, опасающаяся реакции Румынии и Греции. Такая позиция была вполне логичной, но Сараевский кризис, в котором Г.Ягов занял позицию тотальной поддержки Австро-Венгрии, резко сузил для немцев пространство политической игры.

Проблема заключалась в том, что с получением Македонии Болгария значительно усиливалась, а сильная Болгария на Балканах была нужна Австро-Венгрии никак не больше, чем сильная Сербия; к тому же с неизбежностью возникали проблемы в отношениях с Румынией и Турцией. В этой ситуации Центральные Державы были заинтересованы, скорее, в нейтралитете Болгарии, чем в ее немедленном вступлении в войну. Во всяком случае, так было до поздней осени 1914 года.

Как ни странно, такую же позицию занял Фердинанд I, в то время как болгарский кабинет министров явно стремился к войне, третьей подряд за три года.

Русское правительство ограничилось кротким увещеванием:

«Поведение Болгарии, быть может, навсегда предопределит отношение к ней России», «злые умыслы против Сербии будут рассматриваться, как враждебный акт против России и навсегда выроет пропасть между обоими народами».

Одновременно российское правительство пыталось воздействовать на Сербию в пользу возврата Болгарии части спорных территорий:

«От вершины Голема, севернее Кривой Паланки, до Охридского озера с включением Струги».

Ожидать позитивной реакции Сербии на это предложение было трудно. Пашич ответил, что Сербия предпочтет заключение мира с Австрией уступке хотя бы пяди сербской земли Болгарии:

«Сербский народ, как и все народы, придает каждому клочку своего Отечества гораздо больше цены, чем большему куску, который он мог бы получить в обмен (…) Вся армия и страна предпочтут погибнуть, нежели преклониться перед Болгарией».

Если в истории с Италией можно говорить о полном крахе германской дипломатии: Бетман-Гольвег говорит, что он вынужден идти на поводу у Австро-Венгрии, чтобы она «не забросила ружье в кусты» — и это после всей поддержки, которую Германия оказала своей союзнице во время кризиса, спровоцированного самой Австро-Венгрией, то ситуация с Сербией и Болгарией выявила банкротство российской политики. Сербия, которую Россия спасала ценой вовлечения страны в европейскую войну, точно так же делает Россию своей заложницей, угрожая заключить мир.

Ближе к осени начинаются разговоры о воссоздании христианского (православного) блока Балканских государств, то есть о гальванизации трупа Балканского союза. Каким образом Россия (или Греция, которая имела собственную версию этого проекта) предполагала это сделать, являет собой историческую загадку. Для того чтобы только вступить в переговоры, Болгария хотела получить Добруджу «бесспорную» и «спорную» Македонию, греческие города на побережье. Ни Сербия, ни Румыния, ни Греция ничего отдавать Болгарии, разумеется, не собирались, причем Франция и Великобритания поддерживали позиции Греции и Румынии (поскольку были, отнюдь, не заинтересованы в усилении влияния России на полуострове)[81].

Балканские государства и сами пытались выступить акторами большой политики. Греция обратилась к Румынии и Турции с предложением заявить о совместном нейтралитете. Но великий визирь отказался даже от встречи с греческим руководством, не говоря уже о переговорах. Болгария предложила Румынии союзный договор, Румыния его отвергла и предложила в ответ соглашение о ненападении, от чего, в свою очередь, отказалась Болгария.

Сазонов предложил Греции Северный Эпир в обмен на оказание помощи Сербии, заметив при этом:

«Если же греческое правительство понадеется на возможность приобретений без жертв, то пусть не забывает, что предметы ее вожделений могут также явиться объектом вожделений Италии и что, кто не окажет никакой пользы и не согласится ни на какие жертвы, едва ли что-либо получит».

После Марны и Галиции заинтересованность Антанты в Греции и Румынии стала поменьше, зато активизировались Германия и Австро-Венгрия, которым теперь помощь Болгарии стала очень нужна. Но, ведь, и риски возросли, и австро-венгерский военный атташе в Софии сообщает своему правительству, что теперь «Болгария ожидает успеха австрийских войск в Сербии». 18 ноября болгарское правительство официально заявило, что Болгария решила сохранить позицию строгого нейтралитета.

Оперативная ситуация на конец 1914 года выглядела следующим образом:

― Турция вступила в войну на стороне Центральных держав. Для Болгарии это означает исчезновение риска войны на несколько фронтов;

― Болгария остается нейтральной, но у нее есть ряд соглашений с Германией и Австро-Венгрией. Для Болгарии самым принципиальным является «македонский вопрос», также она хочет получить Каваллу. Центральные державы поддерживают притязания Болгарии, Антанта, в принципе, была бы готова обсуждать эту тему, если бы не позиция Сербии;

― Сербия считает какие-либо территориальные компенсации в пользу Болгарии совершенно неприемлемыми;

― Греция также считает невозможным что-либо передать Болгарии, но при определенных условиях она готова выступить против Турции;

― Россию это никоим образом не устраивает, и 2 марта Сазонов официально заявил, что «Мы не можем допустить участие греческих войск во вступлении союзных войск в Константинополь»[82].

В течение последующих месяцев продолжались переговоры Антанты и Центральных Держав с Болгарией, Сербией и Грецией. Обсуждение вращалось вокруг все тех же тем — Кавалла, Македония, Добруджа — и не содержало ничего принципиально нового, если не считать все более жесткого тона Сербии по отношению к своим союзникам[83]. В войну вступила Италия, у которой были свои интересы на Балканах, что резко уменьшило шансы найти более или менее устраивающую все стороны конфигурацию взаимных уступок и компенсаций. Переговоры продолжались, союзники спорили друг с другом, то Сербии, то Болгарии предлагались те или иные территории, обе страны требовали гарантий и заявляли, что предложенные гарантии их не устраивают, а германо-австрийские войска все дальше продвигались вглубь России, заметно меняя настроение в Софии, да и в Афинах.

По некоторым данным, особо сильное впечатление произвело падение Ковно.

19 августа 1915 года русское правительство получило от своих друзей в Болгарии сведения, что Болгария вскоре нападет на Сербию. Это ничего не изменило: те же переговоры, те же заявления, те же вопросы. Пашич, правда, предложил самим напасть на Болгарию, пока она не закончила мобилизацию.

Эта идея до сих пор обсуждается в литературе как вполне осуществимая, но, в действительности, у Сербии на конец августа 1915 года вообще не было свободных дивизий, англо-французские части были связаны в Дарданеллах, русская армия находилась в непрерывном отступлении. Превентивная война против Болгарии могла быть только темповой игрой, а быстро собрать войска для такой войны союзники осенью 1915 года просто не могли.

1 сентября Сербия дала странам Антанты окончательный ответ. Она была готова передать Болгарии только часть бесспорной зоны Македонии без ключевого города Скопле.

«Это большая и тяжелая жертва, которую сербский народ никогда не в состоянии будет забыть, приносится Сербией также ради победы союзных держав, которые взялись за оружие как во имя права и свободы, так и для ниспровержения германизма. (…) эту жертву нельзя сравнить с жертвой никакого другого союзника».

За эту жертву Сербия потребовала:

― Хорватию с Риеккой, территорию Словении и западный Банат;

― Официальное признание в качестве союзника;

― Ежемесячную субсидию в 30 миллионов франков до окончания войны;

― Привилегий при пользовании железными дорогами, связывающими Сербию с портами Эгейского моря;

― Помощи союзных держав по всем вопросам, касающимся ее безопасности, независимости и суверенитета.

Далее указывалось, что оговоренная территория будет уступлена только после того, как Сербия вступит во владение всеми обещанными ей землями.

6 сентября в Софии было подписано болгаро-турецкое соглашение, и, надо заметить, немцы сумели договориться с Турцией, и та согласилась уступить Болгарии Фракию (без Адрианополя). Македонии, как спорной, так и бесспорной, им тем более было не жалко. В тот же день подписан союзный договор между Германией, Австро-Венгрией и Болгарией и тайная конвенция к нему.

Генеральные штабы заключили соглашение, по которому в течение 30 дней Германия и Австро-Венгрия выставляют против Сербии по 6 дивизий и обязуются снабдить Болгарию военным снаряжением и боеприпасами. Болгария выставляет 5 дивизий через 35 дней и разрешает Центральным Державам свободный транзит в Турцию.

Только 14 сентября союзники вручили Софии очередное заявление о гарантиях присоединить к Болгарии часть «бесспорной» Македонии. Ответа на эту ноту не было.

21 сентября Болгария объявила мобилизацию.

Общее командование войсками Центральных Держав (теперь они уже стали Четверным Союзом) было поручено генералу А. Макензену.

На правом фланге он имел 19-й австро-венгерский корпус. По течению Савы была развернута 3-я армия (3 австрийские и 4 германские дивизии). Этой армии была поставлена задача форсировать Саву и наступать на юг (на Тополу — Крагуевац).

Левее, на Дунае, действовала 11-я германская армия фон Гальвица в составе 7 дивизий. Она должна была форсировать Дунай восточнее Белграда и дальше двигаться по долине Моравы. Вспомогательный удар наносился в районе Орсовы.

Первая Болгарская армия Бояджиева в составе четырех дивизий была сосредоточена в районе Кула — Белограджика, 1-я пехотная дивизия — во втором эшелоне. Армия наступала на Ниш. Перед 2-й армией Тодорова (7-я дивизия, Македонский легион четников, кавалерийская дивизия) была поставлена задача как можно скорее прервать железнодорожную линию Ниш — Салоники. Эта армия была слаба численно, ей было бы сложно своевременно оказать помощь, если бы возникла такая необходимость, так что левый фланг австро-германо-болгарской операции, в общем-то, висел в воздухе. Но союзники не успевали развернуть свою группу в Салониках, а у сербов не оказалось свободных войск, хотя к осени 1915 года их общая численность была доведена до 200 тысяч человек при 678 орудиях, сведенных в три армии: 1-ю Савскую (низовья Дрины и Савы), 3-ю Белградскую (по Дунаю), 2-ю Тимокскую (по рекам Тимок и Морава). Всего Сербия имела на фронте 12 дивизий.

Первая и 3-я армии действовали против Австро-Венгрии и Германии, 2-я прикрывала болгарскую границу.

Левый фланг 1-й армии обеспечивали черногорские силы (50 тысяч человек, 135 орудий), стык 3-й и 2-й армий — отдельный Бранчевский отряд (около дивизии).

Сербское командование все еще серьезно относилось к идее превентивного удара на Софию, хотя для этого не было ни сил, ни времени. В новой версии этой авантюрной операции предполагалось ограничиться на севере подвижной обороной и вести темповую игру в Восточной Македонии в надежде на помощь союзников.

Союзником Сербии формально была Греция, но она отказалась выполнить свои обязательства по Бухарестскому договору, сославшись на то, что сербы не могут выставить против Болгарии 150 000 человек, как это предусматривалось конвенцией. Зато Греция не возражала против высадки в Салониках вооруженных сил Антанты. Эта высадка началась 5 октября, но шла достаточно медленно, и к середине месяца на Балканах были развернуты только 156-я французская и 10-я британская дивизии[84].

В результате к началу октября сербы не имели сколько-нибудь осмысленной группировки войск, северный и восточный фронт были примерно равны по силам, дивизии были вытянуты в линию вдоль обеих границ.

Австро-германские войска начали артподготовку 6 октября, 7-го числа 3-я и 11-я армии приступили к переправе через Дунай и Саву. Сербы оборонялись отчаянно, переправа вместо одного дня потребовала трех, но германские части проявили свои лучшие качества, огонь немецкой артиллерии был подавляющим, а инженерные службы сработали выше всяких похвал.

Австро-германское наступление вынудило сербов начать переброску сил на север с болгарской границы. Их контратаки снижали темп неприятельского наступления, и к 18 октября линия фронта проходила всего в десяти километрах южнее Дуная и Савы, тыловые коммуникации австро-германских войск через реки еще не были вполне обеспечены.

11 октября болгары, как и в прошлый раз без объявления войны, атаковали сербскую границу. Первая армия не имела особого успеха и застряла на реке Тимок и в районе Пирота. Вторая, которой вообще никто не оказывал сопротивления, быстро продвигалась вперед и 21 октября вышла в долину Вардара, перерезав дорогу Ниш — Салоники, как и предполагалось первоначальным планом.

В конце октября Макензен получает на усиление альпийский корпус.

Саррайль попытался, хотя бы, обозначить движение на север, но его войска столкнулись с превосходящими болгарскими силами и отступили в Грецию. Макензен не стал переходить границу, считая Грецию нейтральным государством[85].

5 ноября пал Ниш, смежные фланги 11-й германской и 1-й болгарской армий соединились, 2-я армия перерезала сербам пути отхода в Салоники.

На этом сражение закончилось, и начался разгром. Сербской армии пришлось отходить к Адриатическому морю через черногорское и албанское бездорожье. Ее общие официальные потери составили 55 тысяч (по другим данным — 72 тысячи) человек убитыми и взятыми в плен, всю артиллерию[86], все обозы. Черногорская армия, прикрывающая отход сербов, была окружена и уничтожена целиком.

Италия, претендующая на территорию Албании, выразила категорический протест против присутствия сербских войск на Адриатическом побережье. Пашич обратился к Николаю II. Российский император немедленно отправил телеграмму королю Великобритании и президенту Франции, заявив, что если сербская армия не будет эвакуирована, Россия разрывает Тройственное Согласие. Что союзники сказали итальянцам, история умалчивает, но те сняли свои возражения сразу.

В конце января 1916 года началась эвакуация сербов на остров Корфу. Всего было вывезено около 150 тысяч человек с легким вооружением, причем в это число входят не только солдаты, но и гражданские лица, включая сербское правительство[87].

Черногория капитулировала, хотя слово «капитуляция» отсутствовало в документах, и произносить его вслух не рекомендовалось, дабы щадить самолюбие побежденных.

Сербские войска были полностью разбиты. Официальная цифра потерь (55 тысяч человек убитыми и пленными) не учитывает умерших от голода и болезней уже на острове Корфу. К весне 1916 года в составе 2-й армии насчитывалось 15 092 человек, то есть — она свелась к одной дивизии, в составе 1-й армии 22 988 солдат и офицеров. Данных по численности 3-й сербской армии мне найти не удалось, но известно, что в марте 1916 года она была расформирована, что ясно обозначает ее состояние.

В общем, «От свирепых и ужасных нольдорцев остались рожки да ножки, да Феанорова родня, каковая с ожесточенными боями разбежалась кто куда, нанося урон превосходящим силам противника». ((с) А. Свиридов).

В январе 1916 года был уволен в отставку весь эвакуированный на Корфу сербский Генеральный штаб, включая воеводу Р. Путника.

Принц-регент Александр принял на себя командование армией или, вернее, тем, что от нее осталось.

Разгром Сербии осенью 1915 года, как и любая хорошо проведенная операция, породил ряд легенд. Например, практически во всех источниках указывается, что германская коалиция значительно превосходила в силах сербскую армию[88]. Думаю, что источник у этой легенды тот же, что и у баек Второй мировой войны про двадцатикратное численное преимущество советских войск в операциях 1944–1945 гг.: войска одной из сторон считаются по их штатному составу, а другой по — фактическому состоянию.

Попробуем разобраться.

Осенью 1915 года сербская армия насчитывала 12 дивизий и некоторое количество отдельных частей и соединений. В период Балканских войн штатная численность сербской дивизии составляла 23 500 человек. В Первую мировую войну реальная численность дивизий колебалась от 14 до 16 тысяч человек, таким образом, двенадцать сербских дивизий вместе со вспомогательными частями действительно должны были составить войско численностью около 200 тысяч солдат.

К ним необходимо добавить Черногорскую армию из четырех кадровых дивизий и еще трех дивизий, сформированных после начала войны. Данные по их численному составу различаются от источника к источнику, поскольку черногорская дивизия была соединением неопределенного состава и могла насчитывать от 6 до 15 тысяч человек[89]. Имеем к осени 1915 года от 34 до 51 тысячи человек, что соответствует оценке 50 000 человек.

Далее, нужно учитывать 156-ю французскую и 10-ю английскую дивизии союзников. Эти части были укомплектованы сверх штата и насчитывали 35 тысяч человек.

Получаем на стороне Сербии 285 тысяч человек. Эти данные не учитывают еще 6 дивизий союзников, которые прибыли в Салоники в период с 14 октября по 28 ноября и не могли участвовать в активной фазе сражения.

На стороне Центральных держав имеем 5 австрийских дивизий (19-й и 8-й корпуса), 11 германских дивизий (14-й армейский, 22-й, 10-й и 4-й резервные корпуса) и 6 болгарских дивизий, итого 22 дивизии. Считая, что германские и австрийские дивизии укомплектованы по штату, что для вновь переброшенных и сосредоточенных для наступления частей вполне вероятно, а для австрийских стационарных дивизий сербского фронта очень сомнительно, получим 312 тысяч человек. В этом расчете не учитываются второочередные болгарские дивизии, находящиеся в стадии формирования и связанные необходимостью наблюдать румынскую границу, а также альпийский корпус, который был передан А. фон Макензену уже на стадии добивания разгромленного противника.

Таким образом, реальное соотношение живой силы составило, видимо, 312 тысяч человек против 285 тысяч, то есть около 1,1 к 1.

Сербская артиллерия насчитывала 678 орудий, черногорская — 135 орудий, по крайней мере, столько же орудий было в составе англо-французских сил. Итого — около 950 орудий. Противник имел не менее 1200 орудий, но, скорее всего, и не более: все описания германских артподготовок при проведении А. Макензеном сербской операции дают «штатную» цифру в 160 орудий на наступающий корпус, но, конечно, немцы должны были усилить свои войска тяжелыми орудиями. (Как ни странно, точное количество орудий в 3-й австро-германской и 11-й германской армиях нигде не указывается, во всяком случае, мне не удалось найти эти цифры).

В итоге имеем почти равные силы, но на стороне германской коалиции явное преимущество в боеприпасах (сербская армия была обеспечена военным снаряжением хуже, чем русская).

Тем не менее, само по себе соотношение сил не предполагало столь полный и абсолютный разгром. Другой вопрос, что австро-германско-болгарские силы находились под единым командованием, причем со стороны одного из наиболее талантливых полководцев войны; Сербия не смогла организовать взаимодействие ни с англо-французскими силами в Салониках, ни даже с черногорскими войсками[90].

Кроме того, после вступления в войну Болгарии Сербия оказалась в состоянии войны на два фронта, с оперативными линиями, пересекающимися под прямым углом. Такая оперативная конфигурация крайне невыгодна; строго говоря, она не дает возможности ни обороняться пассивно, ни действовать активно. Конечно, исключения всегда есть: Гинденбург и Людендорф выиграли сражение в Восточной Пруссии примерно в такой же оперативной ситуации, но у них была «ось маневра» — Летценские укрепления, страна, богатая дорогами, и «страхующие» крепости Торн и Кенигсберг. Сербия подобных козырей не имела, и единственное, что можно было ей предложить — любой ценой избежать вступления Болгарии в войну. Но «лучше умереть, чем отдать Македонию»…

Далее, часто утверждается, что сербский план превентивного удара по Болгарии имел шансы на реализацию. Собственно, говорится даже о двух планах:

Первый — атаковать Болгарию без объявления войны, сорвать мобилизацию, захватить Софию и заставить Фердинанда капитулировать.

Второй — в ответ на удар со стороны Болгарии нанести контрудар, сосредоточив превосходящие силы.

Оба плана представляются мне утопическими.

Превентивная война с Болгарией встретила бы самую негативную реакцию союзников, от которых Сербия зависела хотя бы в отношении поставок вооружения и боеприпасов. Невозможно было предугадать реакцию Румынии и Греции. Но главное даже не в этом. Для разгрома Болгарии требовалось сосредоточить против нее превосходящие силы — никак не меньше пяти дивизий. И было нужно время. В 1913 году, когда против Болгарии одновременно выступили Сербия, Турция, Румыния и Греция, для ее разгрома понадобился месяц. В течение всего этого времени сербские дивизии не только связаны боями и не могут быть использованы в другом месте, но и постоянно продвигаются на восток. Их левый фланг, с самого начала недостаточно обеспеченный, чем дальше, тем больше повисает в воздухе. В этом варианте германо-австрийские войска, правда, не смогут подготовить операцию «со всеми удобствами» и начать ее в установленное ими самими время, зато вместо форсирования с боем укрепленной линии Дуная и Савы они получат возможность обрушиться на открытый фланг сербской армии, выдвинувшейся в Болгарию.

Второй вариант не содержит неприемлемых политических рисков, но в нем сербам приходится атаковать уже готовые к наступлению болгарские войска в составе шести дивизий. Для этого потребуется, по крайней мере, восемь дивизий. Оставшиеся на северном фронте четыре дивизии, правда, опирающиеся на водные преграды, будут месяц или больше иметь дело с четырнадцатью австро-германскими дивизиями. И опять-таки, если произойдет чудо, и наступление сербов против болгар будет иметь успех, левый фланг наступающей группировки повисает в воздухе — прикрывать промежуток между двигающимся вперед восточным фронтом и связанным непрерывными оборонительными боями северным фронтам сербам нечем.

Вызывает удивление также критика плана Макензена. Историки все время указывают на слабость 2-й болгарской армии, которая состояла всего из двух дивизий и некоторого количества кавалерии, между тем на нее возлагалась важнейшая задача отрезать пути отхода сербских войск на юг.

Начнем с того, что у болгар не было ни лишних дивизий, ни, главное, времени, чтобы развернуть их идеальным образом. В этой операции все время шла темповая игра, немцы должны были опередить союзников, которые начали выгружаться в Салониках еще до начала операции против Сербии. Конечно, союзники действовали с исключительной медлительностью, но рассчитывать на это А. Макензен права не имел.

Поэтому он выбрал наиболее простую схему, в которой позиционное преимущество его армейской группы реализовывалось не самым эффективным, но зато самым быстрым способом. Продвижение 1-й болгарской армии на запад облегчало трудную задачу форсирования 11-й германской армией Дуная. В свою очередь преодоление австро-германскими войсками речного рубежа упрощало задачу болгар. А. Макензен хотел быстро сомкнуть внутренние фланги 11-й германской и 1-й болгарской армий, ему это вполне удалось.

Что же касается 2-й болгарской армии, то она исполняла роль авангардной обходящей группы в классическом маневре «обход-охват». Ее сил было достаточно для того, чтобы справиться с теми войсками, которые она могла встретить по дороге (собственно, большую часть операции она двигалась в свободном от противника пространстве) и отразить удар тех частей союзников, которые могли успеть выдвинуться в Сербию. Конечно, если бы Антанта сосредоточила в Салониках все 8 дивизий, или вынудила бы Грецию атаковать Болгарию, 2-я армия была бы разгромлена. Но при таких допущениях вся операция А. Макензена опровергалась — вне всякой зависимости от распределения сил между 1-й и 2-й болгарскими армиями.

Совсем смешно звучат высказывания, что из-за слабости 2-й болгарской армии немцы не смогли сорвать отход сербской армии к морю и ее эвакуацию, и поэтому одержали не полную победу. Все дороги, по которым сербская армия могла бы нормально отходить, сохраняя артиллерию, обозы, порядок и организацию, были надежно перекрыты. Попытки сербов прорваться на юг через долину Вардара не имели успеха. Им пришлось отходить через горы в условиях практического бездорожья. Такой отход означал гибель армии, что и произошло.

Кстати, будь 2-я болгарская армия сколь угодно сильной, возможностей перекрыть все тропки в горной стране у нее все равно бы не было: на такой местности, как Балканский полуостров, солдаты, не желающие сдаваться в плен, всегда найдут лазейку для отступления. Действия НОАК во Второй мировой войне показали это со всей отчетливостью.

Как уже говорилось, союзники получили формальное согласие Венизелоса (греческого премьера, настроенного проантантовски) на высадку своих войск 2 октября, и уже 5-го числа высадили головные части двух первых дивизий. 12 октября в Салоники прибыл Саррайль, 14-го началась высадка 57-й французской дивизии. 1 ноября прибыла 122-я дивизия, в последующие четыре недели англичане доставили в Салоники 22-ю, 26-ю, 27-ю, 28-ю дивизии, доведя общую численность войск до 150 тысяч человек.

Саррайль опасался, что греки попытаются интернировать его части[91], и начал движение на север лишь 14 октября, имея задачу прикрыть склады запасов, подготовленных для сербской армии, и южный участок железной дороги Салоники — Ниш — Белград. 1 ноября выдвинутые на север корпуса Саррайля попали под удар болгар, потеряли 6000 человек и были отброшены в район Монастырь — Охрид. 27 ноября экспедиционный корпус отошел в Грецию.

Далее началась эпопея с переправой остатков сербской армии на Корфу, что было завершено лишь 25 февраля 1916 года. К первому апреля сербские войска были реорганизованы, и началась их обратная перевозка в Салоники, потребовавшая еще 50 дней. 30 мая сербская армия в составе 6 пехотных и кавалерийской дивизии была сосредоточена на Халкидонском полуострове. Таким образом, в районе Салоник развернулось около 14 дивизий, их блокировали германо-болгарские войска примерно той же численности. Линия фронта установилась по линии албанское побережье, Охрид, Монастир, Гевгели, Серес, Орфано и особенно не менялась до сентября 1918 года.

Поскольку дипломатическая война велась вне всяких правил и вне всякой логики, спектр альтернативных историй довольно широк. Полагая, что в этом томе мы рассматриваем лишь те версии Первой мировой войны, в которых Сербия находится на стороне Антанты, а Турция уже вступила в войну на стороне адмирала Сушона, то есть Германии, мы должны признать, что остальные рассматриваемые здесь страны, а именно Италия, Болгария, Греция и Румыния, обладают на 1915 год свободой воли, то есть они могут выступить на любой стороне.

Формальное изучение возникающих возможностей позволяет прийти к следующим выводам:

Впервые англо-французские корабли обстреляли Дарданеллы 3 ноября 1914 года, еще до официального начала войны[99]. Обстрел продолжался четыре часа и принес значительный успех — форт Седд-эль-Бар взлетел на воздух. Англичане утверждали, что турки потеряли более 600 человек убитыми и ранеными, но объективные данные говорят всего лишь о двух погибших с турецкой стороны.

Этой операции придается неоправданно много значения, вплоть до утверждений, что именно «с этого момента турки приложили все усилия для защиты Дарданелльских проливов». Думается, турки, а тем более — немцы, понимали значение Дарданелл не хуже англичан. Так что усиление их обороны было неизбежным оперативным решением и никак не зависело от полуслучайной ноябрьской перестрелки.

В ноябре 1914 — январе 1915 гг. оборона Проливов была усилена на 78 орудий и 400 мин и по-новому организована. Войска сдвинуты в центральную часть Дарданелл, недоступную для обстрела из Эгейского моря. Поставлено 9 рядов минных заграждений. Для их прикрытия выделены легкие полевые батареи. Войска 3-го армейского корпуса усилены шестью батальонами жандармерии. Наведен порядок с использованием противолодочных сетей и прожекторных средств.

Союзники всего этого доподлинно не знали, но о многом догадывались. 12 января С. Карден сообщил У. Черчиллю, что вся операция сводится к тралению мин и разрушению оборонительных сооружений (что было более или менее очевидно), а потому надлежит сделать следующее: сначала разрушить четыре форта, прикрывающие вход в пролив (Оркание, Кум-Кале, Седд-эль-Бар / Сюддюльбахир, мыс Геллес), и еще четыре форта первого бьефа пролива, затем протралить мины до узости между Килид-Баром Китибахиром и Чанаком / Чанаккале, далее разрушить батареи мыса Кефец и укрепления узкой части пролива, вытралить мины у Чанака, разрушить батареи и укрепления и, наконец, форсировать Чанакскую узость и пойти на Константинополь. И на все это потребуется один месяц.

Военный Кабинет одобрил план С. Кардена, а Г. Китченер между 28 и 30 января как-то уговорил Д. Фишера не подавать в отставку и даже дать согласие на отправку в Дарданеллы новейшего и сильнейшего английского линкора «Куин Элизабет», флагмана «кораблей первой линии»[100].

Теперь Г. Гитченер пришел к выводу, что даже в чисто морской операции, чтобы взять под контроль брошенные турками укрепления, понадобятся серьезные сухопутные силы. Он приказал командующему войсками в Египте собрать 36 тысяч человек (корпус АНЗАК), которые к концу февраля присоединились к Королевской военно-морской дивизии в Мудросе[101].

Операцию предполагалось начать уже 15 февраля. Силы С. Кардена были разделены на три отряда: 1-й английский («Куин Элизабет», «Инфлексибл», «Агамемнон»), 2-й английский («Виндженс», «Альбион», «Корнуоллис», «Иррезистебл», «Триумф»), 3-й французский («Сюффрен», «Шарлемань», «Галуа», «Буве»). Операцию должны были поддерживать 4 крейсера, 16 эсминцев, 7 подводных лодок и гидроавианосец «Арк Ройял» с 6 гидросамолетами.

С. Карден начал операцию 19 февраля обстрелом фортов с дальней дистанции. Это было совершенно безопасно, но абсолютно неэффективно из-за невозможности сколько-нибудь точно корректировать огонь. Было выведено из строя одно 11»орудие, что же касается людей, то, пока корабли были вне досягаемости фортов, оттуда просто убирали весь личный состав. На следующий день испортилась погода, поэтому операцию продолжили лишь 25 февраля. На этот раз была поставлена задача «разрушить каждое орудие отдельным прямым выстрелом», то есть предполагалась стрельба с малых дистанций. С. Карден выделил для непосредственного разрушения фортов «Виндженс», «Корваллис», «Шарлемань» и «Сюффрен», в то время как «Агамемнон», «Куин Элизабет», «Иррезистебл» и «Галуа» должны были прикрывать их с дальних дистанций, стоя на якоре. Совершенно непонятно, зачем было перемешивать отряды между собой, и что мешало поставить задачу на прикрытие 1-й дивизии, выделив 2-ю для действий в проливе и удерживая 3-ю в резерве, чтобы при необходимости усилить либо атакующую, либо поддерживающую группу?

Во всяком случае, операция пошла хорошо. К 15 часам форты замолчали, и союзники приступили к тралению мин. Внешние форты (Оркание, Кум-Кале, Седд-эль-Бар / Сюддюльбахир, мыс Геллес) были турками оставлены.

На следующий день «Триумф», «Альбион» и присоединившийся к ним «Маджестик» вошли в пролив. Первоначально все шло благополучно, но около 15 часов корабли попали под огонь тяжелой полевой артиллерии 8-го артиллерийского полка, действующей с закрытых позиций. Корабли отошли, а погода вновь испортилась, и следующая попытка была предпринята 1 марта. С теми же результатами.

Далее началась своеобразная морская позиционная война: союзники обстреливали форты, а подвижные полевые батареи обстреливали корабли союзников. 5 марта «Куин Элизабет» получила 18 попаданий. Особого вреда они кораблю не нанесли, но сильно испортили настроение и С. Кардена, и Д. Фишера.

«Перепихалочки и потягушки» продолжались две недели, после чего С. Карден очень своевременно заболел «вероятно, под воздействием стресса»[102], и передал командование адмиралу Д. Де Робеку.

Союзный флот, усиленный до 18 линейных кораблей[103], покинул Лемнос и направился к Дарданеллам. В 10.30 1-я дивизия вошла в пролив и открыла огонь с 14 километров. К 16.05 «Инфлексибл» получил 8 попаданий тяжелыми снарядами и вдобавок подорвался на мине и принял 2000 тонн воды. Общие потери экипажа составили 33 убитых и 13 раненых. Линейный крейсер с трудом достиг Тенедоса, где временно заделал пробоину. 6 апреля он ушел на Мальту для ремонта и более в Дарданелльской операции не участвовал.

В 12.20 корабли 3-й дивизии получили приказ выдвинуться вперед и начать разрушение фортов огнем с короткой дистанции. Корабли сразу попали под огонь полевых батарей.

«Сюффрен» и «Агамемнон» были тяжело повреждены снарядами. На «Буве» произошел взрыв погребов, и старый броненосец в три минуты затонул почти со всем экипажем (погибло 649 человек, спасено 48 человек). «Иррезистебл» в 16.16 подорвался на мине и потерял ход, «Океан» попытался его буксировать, но неудачно, отходя от «Иррезистебла», он в 18.05 тоже подорвался на мине и был оставлен командой. Оба броненосца, покинутые людьми, свободно дрейфовали по проливу, пока не затонули сами или не были добиты турецкой артиллерией.

«18 марта когда «Иррезистибл» принимал участие в главной бомбардировке внешних фортов, [корабль] получил тяжелые повреждения. Во время обстрела фортов он подорвался на мине, которая взорвалась под машинным отделением у правого борта, почти рядом с килем.

Около 16 ч 15 мин машинное отделение было затоплено.

Это произошло настолько быстро, что только троим морякам удалось спастись. Продольная переборка была разрушена, и вскоре затопило машинное отделение левого борта, корабль потерял способность к передвижению, получил крен на правый борт и дифферент на корму.

Когда «Иррезистибл» дрейфовал под вражеским огнем, противник засыпал его градом снарядов, и он временами полностью скрывался за облаками черного дыма и всплесков.

На помощь поврежденному броненосцу отправили эсминец «Виэр». Командующий эскадрой адмирал Де Робек приказал броненосцу «Оушн» держаться поблизости от «Иррезистибла», а эскадра усилила огонь, пытаясь подавить турецкие форты.

Положение «Иррезистибла» ухудшалось, увеличился крен, к тому же турки не оставили его в покое. Поэтому было принято решение прекратить спасательную операцию. В 17 ч 50 мин броненосец бросили в 50 кабельтовых от форта Румели, а эскадра ушла к острову Тенедос. Командир «Иррезистибла» капитан 1 ранга Д.Л. Дент, видя безнадежное положение корабля, приказал экипажу покинуть корабль. Вскоре на эсминец «Виэр» перебрались 28 офицеров и 582 матроса. Когда командующий эскадрой узнал о том, что около 17 ч экипаж «Иррезистибла» еще находился на борту линкора, эсминец был отправлен назад к броненосцу, с приказом «Оушн» бросить его, если не удастся взять на буксир.

В 18 ч 05 мин «Оушн», который отходил под сильным турецким огнем, подорвался на мине. Взрыв прогремел у правого борта, затопило кормовые отсеки, а руль заклинило в положении «лево на борт». Вода поступала в румпельное отделение и помещение рулевой машины, восстановить управление кораблем не удалось. Было проведено контрзатопление, но и оно результатов не дало. Крен на правый борт вырос до 15 градусов. Вскоре положение корабля стало критическим, и командир броненосца принял решение прекратить борьбу за живучесть и покинуть корабль. Экипаж под турецким артогнем перебрался на эсминцы «Джед», «Колн» и «Челмер». Покинутый броненосец, сопровождаемый эсминцем «Джед», медленно дрейфовал по течению. Когда наступила темнота, его командир, видя неизбежность гибели «Оушна», принял решение идти в базу.

Ночью командиры броненосцев отправились на поиск вверенных им кораблей. Командование приказало попытаться спасти «Иррезистибл» и затопить «Оушн». Но им не удалось обнаружить свои корабли.

«Иррезистибл» отнесло в узкость. Его обстреляли с форта Дарданос, и около 19 ч 30 мин он затонул. По турецким данным, «Оушн» затонул около 22 ч 30 мин в бухте Морто»[104].

Более удачливым оказался «Галуа». Этот броненосец тоже подорвался на мине, но остался на плаву и в сопровождении «Сюффрена» добрался до Тенедоса[105]. Всего союзники потеряли 3 броненосца потопленными, два броненосца и линейный крейсер тяжело поврежденными, погибло более 1000 моряков.

Минный заградитель «Нусрет»

Все пять кораблей союзников, три из которых затонули, подорвались на одном и том же заграждении всего из 26 мин, который выставил минный заградитель «Нусрет» («Божья помощь») под командованием лейтенанта Хакки и подполковника Геля, водоизмещением всего 365 тонн. Этот корабль работал минным заградителем, водолазным судном, почтовым кораблем, в 1962 году был окончательно выведен из состава флота и продан частным лицам, которые использовали его, как грузовое судно. В апреле 1989 года, в возрасте 76 лет, «Нусрет» затонул в гавани Мерсина, в 2002 году поднят, отреставрирован и в 2008 году превращен в плавучий музей. Кроме того, в марте 2011 года построена его точная копия, которая выставлена в Чанаккале, как часть экспозиции.

В 18.00 адмирал Де Робек дал отбой и увел корабли назад.

Это была первая победа турок в мировой войне.

Они почти не понесли потерь (восемь орудий выведено из строя, из них четыре окончательно, 40 убитых, 74 раненых), но на фортах и батареях закончились снаряды, и быстро доставить их не было никакой возможности. Германо-турецкое командование четко понимало, что если союзники повторят атаку на следующий день, стрелять окажется нечем, и фронт обороны будет прорван.

Но Де Робек операцию прекратил и в ответ на прямой приказ У. Черчилля заявил, что флот должен, прежде всего, получить поддержку армии. После бурного обсуждения Военный Кабинет приказал готовить десантный корпус, остановив действия против фортов, по крайней мере, до середины апреля.

«Быстро и эффективно» не получилось.

Неудача атаки 18 марта привела к немедленной отставке греческого премьера Венизелоса. Обострились конфликты в Адмиралтействе, что впоследствии привело к отставке адмирала Д. Фишера и морского министра У. Черчилля.

Зато Россия могла торжествовать: секретным договором от 20 марта «добавляются к русской территории: город Константинополь, западный берег Босфора, Мраморное море и Дарданеллы, Южная Фракия до линии Энос — Мидия, малоазиатский берег между Босфором и побережьем Сакария и один из пунктов залива Измид, который будет определен позже, острова Мраморного моря и острова Имброс и Тенедос».

Морская атака Дарданелл была прекращена, теперь под руководством генерала Я. Гамильтона готовилась большая десантная операция, для которой к середине апреля удалось собрать пять дивизий и потом еще две. Противник имел в составе 5-й армии Лимана фон Сандерса примерно столько же, и мог использовать при острой необходимости также и войска 2-й армии, дислоцированной во Фракии.

Никакого окончательного и быстрого решения операция уже не сулила, и становилось совершенно непонятно, зачем вообще ее предпринимать. Наиболее вероятным ее результатом должна была стать длительная позиционная кампания на Галиполийском полуострове, местность которого была чрезвычайно неудобна для наступления.

25 апреля союзники высадили десант. Им удалось зацепиться за берег, но ценой огромных потерь (17 000 человек за 6 дней операции).

К августу на Галлиполийском полуострове было сосредоточено 157 000 солдат союзников, части были доведены до штатной численности, материальная часть пополнена, флот отдохнул и вновь был готов действовать вместе с армией.

Я. Гамильтон принял решение охватить правый фланг турецкой армии, для чего высадить в ее тылу, в бухте Сувла, 9-й армейский корпус. Я. Гамильтон полагал, что этот план будет полностью неожиданным для противника, и очень удивился бы, прочитав донесение Лимана фон Сандерса:

Тем не менее, определенные шансы, по крайней мере, на оперативный успех у англичан были, если бы высадившиеся войска действовали быстро. Но быстро, как обычно, не получилось. По словам Гамильтона, Стопфорд, командир высадившегося 9-го корпуса:

Сражение продолжалось до конца августа и не привело к сдвигу позиционного фронта на Галлиполийском полуострове. 15 октября Я. Гамильтон был заменен генералом Монро. В течение нескольких месяцев — с сентября по декабрь — союзники обсуждают, следует ли эвакуировать войска или, напротив, их нужно усилить и начать еще одно наступление с использованием крупных сил флота. Шестого декабря, наконец, принимается решение об эвакуации, которая прошла сравнительно гладко и завершилась 9 января 1916 года, ровно через год после принятия У. Черчиллем и Г. Китченером решения атаковать Дарданеллы.

Операция была полностью проиграна, в чем современные западные историки обвиняют Россию, которая:

Это как-то даже комментировать не хочется. Высадка в Галлиполи была начата 25 апреля, за пять дней до Горлицкого прорыва и крушения Восточного фронта. Последующая кампания на полуострове происходила во время Великого Отступления русской армии, в ходе которого была потеряна Польша, Литва, украинские, белорусские, латвийские территории, крепости Ивангород, Гродно, Ковно, Новогеоргиевск, Брест-Литовск. Наивно ожидать, что при таких обстоятельствах русские высадят два или три корпуса в районе Босфора.

Тем не менее, имитация подготовки к высадке продолжалась довольно долгое время, поэтому турки вынуждены были держать на Босфоре около двух корпусов.

Здесь следует заметить, что десантная операция против Босфора намного сложнее, нежели Дарданелльский проект, поскольку отсутствует возможность создать передовую базу, роль которой для союзников играли острова Имброс, Лемнос и Тенедос, располагающиеся в непосредственной близости к Проливам. Длина союзной операционной линии составляла 20–30 морских миль.

В Черном море подобных островов просто нет, морские силы вынуждены базироваться на Севастополь, десантный корпус — на Одессу. Длина операционной линии превышает 270 миль, что выводит высадку крупных сил у Босфора за грань реального.

Стратегические и геополитические результаты операции оказались катастрофическими для ее инициаторов.

Резко ухудшились отношения между Британией и доминионами: австралийцы и новозеландцы пришли к выводу, что британское командование хладнокровно пожертвовало солдатами АНЗАК, проявив глупость, непрофессионализм и наплевательское отношение к потерям.

Не будет преувеличением сказать, что 25 апреля 1915 года (этот день отмечается в Австралии и Новой Зеландии как День Поминовения) начался распад Британской Империи.

Германо-турецкое командование торжествовало.

Генерал Лиман фон Сандерс стал «Гинденбургом Востока», Энвер-паша получил прозвище «Наполеоника», а султан был объявлен «непобедимым».

Общие потери: англичане 119 729 человек, французы 165 000 человек (не считая больных), турки — 186 000 человек.

Генри Гвин Джожеф Мозли (23.11.1887-10.08.1915 гг.). Генри Гвин Джожеф Мозли.

Родился в городке Уэймут в английском графстве Дорсет в семье Генри Ноттиджа Мозли, профессора анатомии и физиологии Оксфордского университета. Учился в знаменитом Итонском колледже для мальчиков и затем в Тринити-колледже Оксфордского университета. В 1910–1914 гг. работал в лаборатории Э. Резерфорда в Манчестерском университете, в 1914 г. вернулся в Оксфордский университет.

В 1913 г. в серии блестящих экспериментов установил зависимость между частотой спектральных линий характеристического рентгеновского излучения и атомным номером излучающего элемента. Зависимость была названа в честь первооткрывателя законом Мозли. Это фундаментальное открытие имело огромное значение для установления физического смысла периодической системы элементов и атомного номера и для подтверждения правильности концепции планетарного атома. По словам американского физика Р. Милликена, открытие Мозли «всегда будет одним из десятка наиболее блестящих по замыслу, изяществу исполнения и информативности в истории науки».

Закон Мозли явился неопровержимым доказательством правильности размещения элементов в периодической системе элементов Д. И. Менделеева и содействовал выяснению физического смысла порядкового номера элемента в этой системе.

В 1913 г. создал и представил исторически первый радиоизотопный источник электрической энергии (атомную батарею Beta Cell), представлявший собой стеклянную сферу, посеребренную изнутри, в центре которой на изолированном электроде располагался радиевый источник ионизирующей радиации. Электроны, излучающиеся при бета-распаде, создавали разность потенциалов между серебряным слоем стеклянной сферы и электродом с радиевой солью.

В 1914 г. Мозли опубликовал работу, в которой сделал вывод, что между элементами алюминием и золотом в периодической таблице должно находиться три (как оказалось позже, четыре) из еще не открытых на тот момент элемента.

По мнению многих ученых Мозли мог бы внести огромный вклад в понимание атомной и ядерной физики, не погибни он в боях Первой мировой войны. Айзек Азимов написал о его гибели следующие слова: «С точки зрения того, каких открытий мог еще достигнуть Мозли… его смерть, вполне возможно, была самой большой единичной утратой в Войне для всего человечества». Нильс Бор заметил в 1962 году: «Вы знаете, работы Резерфорда [по атомному ядру] не считались серьезными. Сегодня мы не можем в это поверить, но они вовсе не рассматривались серьезно. Никто и нигде про них не упоминал. И только после работ Мозли все изменилось».

С началом Первой мировой войны Мозли был направлен на фронт офицером связи в звании капитана и погиб в Галлиполи 10 августа 1915 г. В 1964 г. Международный астрономический союз присвоил имя Генри Мозли кратеру на Луне.

Дарданелльская кампания представляет интерес с точки зрения обсуждения различия исторического и психоисторического подхода к анализу событий. Для историка все ясно:

Историк, прежде всего, ищет в прошлом объективные закономерности. Считается, что эти закономерности следуют из предшествующего опыта, и иногда это действительно так — А. Коленковский, например, ссылается на осаду Порт-Артура в 1904 году и на результаты стрельб в 1907 году. Но гораздо чаще решается «обратная задача», то есть «объективная закономерность» выводится из самого события в логике отсутствия сослагательного наклонения у истории.

В отношении действий в Дарданеллах особой разницы между «прямой» и «обратной» задачами нет: априори, военные профессионалы в один голос настаивали на невозможности и бесполезности прорыва флота через линию фортов, в этом отношении имелся большой — и отрицательный — довоенный опыт, возможность операции изучалась и была безоговорочно отвергнута. Апостеори, Дарданеллы стали одной из самых больших катастроф в истории Британской Империи. С объективной оценкой все, действительно, вполне ясно.

Но поражение Великобритании было таким полным и всеобъемлющим, что его психоисторической «тенью» должен быть разгром Турции. В теоретической стратегии известно, что самые успешные операции всегда очень маловероятны; большая победа отделяется от тотального поражения тончайшей гранью.

Психоисторик видит в истории, прежде всего, людей, принимающих свои решения в сложной и психологически некомфортной обстановке. Эти люди обладают свободой воли, их решения не детерминированы. А если и детерминированы, то, как правило, отнюдь, не объективными обстоятельствами, а ситуацией, персональным прошлым, личными интересами, симпатиями и антипатиями.

Общий итог: Центральные державы выиграли кампанию 1915 года, но не смогли компенсировать этим результаты Генерального сражения. В этом отношении впечатляющие победы 1915 года открывали дорогу последующим военным неудачам.

Война на несколько фронтов продолжалась, причем масштаб боевых действий на второстепенных направлениях нарастал в течение всего года. В январе 1915-го года из 184 дивизий Центральных Держав 82 находились на Западном фронте, 74 — на Восточном и 28 — на остальных фронтах (Балканском, Кавказском, Месопотамском, Ближневосточном). В декабре на Западном фронте находились 104 дивизии, на Восточном — 86, на периферийных — 72. Если брать во внимание только немецкие части, имея в виду, что чисто географически армии Австро-Венгрии, Турции и Болгарии были «привязаны» к своим фронтам, а Германия, исполняя обязанности «пожарного по коалиции», имела возможность — и была должна — маневрировать силами между ТВД, то на январь 1915 года вне Западного фронта находилось 36 дивизий (31 %), а на декабрь — 56 дивизий (34 %).

Среди стран Антанты свободно могла маневрировать своими силами Великобритания. На январь 1915 года на Западном фронте находилось 11 английских дивизий из 16 (69 %), а на декабрь — 37 дивизий из 58 (64 %).

Можно условно выделить 5 сражений (Сен-Миэль, апрель), Ипр (апрель — май), Артуа-Шампань (февраль — март, май — июнь, сентябрь-октябрь). Все эти пять сражений окончились «в среднем вничью», и в рамках принятой системы рейтингов должны быть оценены 8:6 в пользу Германии. Учтем, что при прочих равных немцы теряли меньше через введение бонусов, тогда общий счет на Западном фронте: Германия 8,6; Франция 3; Великобритания 3,1; всего союзники 6,1.

У Центральных держав чуть лучше.

Э. Фанкельгайн никогда не сочувствовал идее генерального наступления на Восточном фронте и старался ограничить его масштабы, насколько это возможно. Его вполне устраивали достигнутые к концу лета 1915 года результаты: Галиция освобождена, русская армия отброшена из Польши, угроза Восточной Пруссии ликвидирована. Уже в сентябре он начал возвращать войска на Запад, что вызвало конфликт с азартным Э. Людендорфом, которому очень хотелось взять Минск. Э. Фанкельгайн настоял на своем, в результате под Свенцянами получилась откровенная авантюра: наступление заведомо недостаточными силами с широким использованием кавалерии, которой на Западном фронте вообще не было места.

Англо-французы начали свою осеннюю операцию в Артуа и Шампани только в конце сентября, так что нет оснований связывать с этим наступлением переброску германских дивизий на Запад. Как уже говорилось, в отсутствие единого стратегического замысла действия на фронтах подчинялись своим собственным приливно-отливным ритмам и были слабо связаны между собой.

После 8 октября наступило затишье, и обе стороны начали планировать следующую военную кампанию.

Пожалуй, главное отличие от двух предыдущих тактов планирования заключалось в том, что генералы окончательно утратили веру в возможность завершить войну «к ближайшей зиме». Соответственно ставились ограниченные цели, что предполагало смещение фокуса планирования от больших стратегических замыслов к частным тактическим задачам.

Свои идеи, положенные в основу кампании 1916 года, Э. Фанкельгайн описывает очень подробно. Его слова по сей день регулярно цитируют — прежде всего, фразу о «лучшем мече, который должен быть выбит из рук Англии». Мне, однако, представляется, что бывший начальник генерального штаба Германской Империи в лучшем случае неискренен. Всегда неловко, когда умный человек пытается оправдать свои ошибки недомыслием.

Желание Э. Фанкельгайна настоять на осмысленности и содержательности Верденской операции понятно: провал наступления привел к его отставке и переходу руководства в руки диумвирата Гинденбург — Людендорф. Но уровень аргументации не выдерживает никакой критики.

Проанализируем обстановку на конец 1915 года с точки зрения Центральных держав.

Операции по внутренним линиям могут осуществляться между четырьмя европейскими фронтами: Западным, Восточным, Итальянским, Салоникским. Связь с Дарданелльским, Кавказским, Сирийским и Месопотамским ТВД крайне затруднена, переброска значительных сил на эти направления невозможна.

Турция является слабейшим звеном коалиции, но провал Дарданелльской операции резко улучшил ее военное положение и даже высвободил некоторое количество дивизий. Улучшилось и положение в Ираке, где английское наступление потеряло темп, что сразу же сделало положение выдвинувшейся группировки Ч. Таунсенда довольно опасным. Напряженная для Турции ситуация складывалась на Кавказском фронте, но, во-первых, она не была чревата немедленной катастрофой, во-вторых, переброска туда германских сил, даже если бы она и была возможна, не сулила значительных результатов. Наступление против Египта представляло значительный политический и военный интерес, но Великобритания имела в Восточном Средиземноморье достаточно сил, особенно после эвакуации Галлиполи, и могла быстро наращивать их за счет переброски морем индийских частей.

Можно согласиться с Э. Фанкельгайном в том, что турецкие фронты не подходили в качестве направления главного удара Центральных держав в 1916 году: держаться они пока могли и без посторонней помощи, а организация наступления была сопряжена с колоссальными трудностями, и никаких перспектив такое наступление не сулило.

Были все основания рассчитывать на победу на Салоникском фронте. При минимальном желании А. Макензен мог просто не позволить союзникам его создать. Основная проблема состояла в позиции Греции. Греция была обязана вступить в войну в ответ на нападение Болгарии на Сербию, не сделала этого, но могла сделать в любой момент. Это резко ухудшило бы положение Болгарии и особенно Турции, поскольку создало бы для нее новый кризис в зоне Проливов, поэтому Э. Фанкельгайн стремился, насколько возможно, оттягивать окончательный переход Греции на сторону Антанты. В возникшей ситуации разумно было не трогать Салоникский фронт, тем более что особых проблем он пока не создавал[112].

Остаются три фронта — Восточный, Западный и Итальянский, которые требуют серьезного анализа.

Восточный фронт

Оперативная обстановка по сравнению с прошлым годом изменилась коренным образом. Русская армия потерпела ряд жестоких поражений, отброшена на свою территорию и более не представляет непосредственной угрозы ни для Восточной Пруссии, ни для Силезии, ни для Галиции (не говоря уже о Венгерской равнине). Заметно ухудшилось качество русских войск, причем это относится и к пехоте, и к артиллерии. Можно было предположить, что смена командования самым неблагоприятным образом отразится на управлении боевыми действиями.

Германские армии могли наступать на Восточном фронте в 1916 году со значительными шансами на успех, тем более что они контролировали все ключевые точки позиции, за исключением Риги и Двинска[113]. Но здесь возникает принципиальный вопрос: что именно следует считать успехом?

После кампании 1915 года Германия могла ставить своей целью вывод России из войны. Этого можно было добиться, нанеся русской армии решительнее поражение, подрывающее у народа, армии, военного и политического руководства страны веру в возможность реализовать свои стратегические цели. Проблема заключалась в том, что в условиях Первой мировой войны выход из войны требовал достаточно много времени, это ни в коем случае не был мгновенный акт.

Назовем вещи своими именами: в 1915 году были выполнены все необходимые условия — поражение было сокрушительным, руководство страны и армии утратило уверенность в своих силах, не говоря уже о вере в победу. Россия проиграла войну. Внутреннее положение страны, как социальное, так и экономическое, требовало немедленного заключения мира. Но человеческое сознание инерционно, и на понимание масштаба катастрофы ушел весь 1916 год. В 1917 году Россия начала предпринимать конкретные действия, направленные на выход из войны, и для полного завершения всей процедуры понадобились две революции и еще 15 месяцев времени.

Можно ли было ускорить этот процесс? Понятно, что после 1915 года еще одна или две даже очень большие германские победы на Восточном фронте ситуацию существенно не меняли — выйти из войны без революции было нереально, а подготовка революции требовала времени.

Конечно, у германского командования были все основания полагать, что создание реальной угрозы политическим и экономическим центрам страны — Москве и Санкт-Петербургу — приведет к быстрой капитуляции России[114].

Э. Фанкельгайн рассматривает наступления на Петербург и Москву и заключает, что первый «не сулит решительного результата», а второй «ведет нас в область безбрежного», «ни для одного из этих предприятий мы не располагаем достаточными силами».

В действительности, обе названные операции были германо-австрийской армии вполне по силам. От Двинска до Санкт-Петербурга оставалось 540 километров, немногим больше чем от Алленштейна до Двинска. От Барановичей до Москвы было дальше — 850 километров, но от Лодзи до Барановичей немцы прошли за 1915 год 550 километров, что сравнимо. Тем более, в пределах досягаемости был Киев.

Проблема, опять-таки, заключалась во времени. Прежде всего, немецко-австрийским армиям требовалось на всем протяжении выйти на линию Западная Двина — Днепр, в обязательном порядке овладев при этом Ригой, Двинском, Могилевом и Киевом.

Далее, необходимо преодолеть данный стратегический рубеж. Опыт Второй мировой войны показал, что даже после полного разгрома Красной армии в Приграничном сражении 1941 года вермахту понадобилось для этого почти три месяца, причем Смоленская операция сложилась для немцев достаточно тяжело.

Наконец, восстановив тыловые коммуникации, можно было наступать на Петербург через Остров и Псков и на Москву через Смоленск и Вязьму.

Глубина первой операции составляет приблизительно 400 километров, второй — 150–200 километров, третьей — 300–500 километров. Если исходить из темпов кампании 1915 года (а на большее рассчитывать немецкое командование было не вправе), то в самом лучшем случае, при наиблагоприятнейшем для Германии развитии событий, на решение всех трех задач понадобится около 18 месяцев. То есть решительные результаты будут достигнуты к осени 1917 года, не ранее. Иными словами, выход России из войны может быть ускорен не более чем на три-четыре месяца.

При этом быстро прервать операции на Востоке даже в случае острой необходимости будет почти невозможно. Антанта продолжит наращивать численное и материальное преимущество на Западном фронте и периферийных фронтах. Связность позиции Центральных Держав упадет, а после пересечения основной массой австро-германских войск линии Западной Двины станет близкой к нулю. Эти соображения, верные и в 1914, и в 1915 годах, сохранили свою актуальность и перед кампанией 1916 года.

Можно сформулировать общий вывод: при наступлении в 1916 году против России Германия будет быстрее проигрывать время на Западе, нежели выигрывать его на Востоке.

Поэтому отказ Э. Фанкельгайна от активных действий в России в 1916 году был вполне оправдан.

Западный фронт

За 1915 год линия фронта не изменилась — незначительные вклинения британских войск в Артуа, французских войск в Шампани и немецких под Ипром можно увидеть только на тактических картах. Зато изменилось соотношение сил. Англичане развернули во Франции уже 37 дивизий, и не было никаких сомнений в том, что они будут и дальше наращивать их число. Французская армия выросла с 75 до 94 дивизий. Германия уже не могла поддерживать паритет на театре военных действий.

Обе стороны преодолели кризис военного снаряжения, причем постепенно превосходство в артиллерии в отношении числа стволов, их калибра, обеспеченности боеприпасами переходило на сторону союзников, что дополнительно усложняло для Германии обстановку на Западном фронте.

С другой стороны, позиционная оборона совершенствовалась уже больше года и теперь воспринималась войсками и командованием обеих сторон как практически непреодолимая.

По мнению Э. Фанкельгайна, германская армия не имела ключей к прорыву укрепленных позиций союзников — в этом отношении выводы 1915 года были справедливы и в 1916-м году. Но в 1915 году Западный фронт еще как-то мог выкручиваться своими силами, а в 1916-м году Э. Фанкельгайн на это уже не надеялся. Возможно, он изучил графики, отражающие размах предшествующих наступлений союзников в Артуа и Шампани. И по количеству людей / счетных дивизий, и по числу задействованных орудий, и по израсходованным снарядам зависимости получались почти линейные, и их экстраполяция на лето 1916 года давала свыше 1 000 000 человек участвуют в наступлении на фронте около 50 километров, их поддерживает 4000 орудий, из которых более половины тяжелых, в ходе артиллерийской подготовки будет истрачено 6 000 000 снарядов.

Итак, наступать на западе нельзя, поскольку нет никакой возможности прорвать оборону союзников. Но и обороняться нельзя тоже, так как превосходство Антанты в силах и средствах непрерывно возрастает, и рано или поздно фронт во Франции рухнет. В этих условиях Э. Фанкельгайну приходит в голову идея наступления с ограниченными целями.

Обоснованием этого замысла была высокая боеспособность германских войск, которые несли в боевых столкновениях меньшие потери, чем англо-французские части. Отсюда Э. Фанкельгайн заключает, что нужно принудить союзников к «размену», атаковав позицию, которую они обязательно должны будут защищать. Тогда они «истекут кровью», причем «независимо от того, будет ли достигнута декларируемая цель наступления».[115]

Обратите внимание на своеобразную конвергенцию военных доктрин: руководство Антанты стремится к «размену», полагаясь на свое численное превосходство, Э. Фанкельгайн приходит к той же «стратегии», обосновывая ее качественным превосходством германского солдата. Обе стороны полностью игнорируют социальные факторы и явно путают живых людей с шахматными фигурами, которые свободой воли не обладают и поэтому молчат, когда их разменивают. С чисто военной точки зрения отсутствует понимание взаимности истощения (уже по самому факту, что противник способен долгое время поддерживать баланс сил, что предполагает сравнимые потери). Из теорем о позиционности можно формально вывести следствие, согласно которому относительные потери сторон в операциях на истощение должны быть равны.

Далее Э. Фанкельгайн переходит к выбору места наступления.

Его мемуары демонстрируют, что, в сущности, ему совершенно все равно, где войска будут наступать. Прорыв не предполагается, так что главное — это организовать сам процесс размена. Э. Фанкельгайна беспокоит только время. Он хочет начать как можно быстрее, чтобы наверняка опередить союзников. Поэтому северный участок фронта (Фландрия) его совершенно не устраивает, несмотря на декларируемое желание нанести решающий удар англичанам.

Э. Фанкельгайн, по-видимому, относился к Англии с иррациональной ненавистью — иначе трудно объяснить, зачем он целые страницы своих мемуаров тратит на описание отношений Германии с Англией и ее «тайным союзником» Америкой. Вся кампания 1916 года была, по его словам, направлена на то, чтобы нанести смертельный удар англичанам. Но у Германии, в сущности, нет ни военных, ни политических возможностей поразить Англию. Э. Фанкельгайн уповает на неограниченную подводную войну. Здесь он идет на поводу у военно-морского командования, которое уверяет генеральный штаб, что подводная война приведет к быстрой капитуляции Англии или, по крайней мере, к краху британской экономики. Со своей стороны, Э. Фанкельгайн полон решимости «выгнать англичан с материка Европы», однако полагает, что «Англия и тогда не уступит, а Франция тяжко потрясена этим не будет». Читать такое, конечно, странно, и очень трудно представить себе, что Франция спокойно переживет эвакуацию на Острова 37 британских дивизий, то есть где-то около 700 тысяч солдат. В итоге Э. Фанкельгайн приходит к выводу, что для борьбы с англичанами надо «перемолоть» французские армии. Весьма оригинальный пример непрямых действий!

Первоначально Э. Фанкельгайн вроде бы склоняется с Бельфору затем кронпринц уговаривает его атаковать Верден. Эта операция рассматривается германским командованием как основное содержание кампании 1916 года.

Итак, принято решение атаковать противника на одном из наиболее укрепленных участков его фронта, не имея в виду достижение какого-либо успеха, кроме истощения французской армии.

Можно согласиться с А. Вольпе[116], когда он говорит об «отчаянии германского командования». Но это отчаяние было совершенно несвоевременным!

Формально Германия проиграла мировую войну в сентябре 1914 года — на Марне и в Галиции, после этого она могла рассчитывать лишь на чудо и промахи своих противников. В этом смысле, отчаиваться — и искать какие-то способы прекращения войны — нужно было гораздо раньше. Однако за 1915 год Антанта наделала такое количество ошибок, что впору говорить о «кооперативной игре». В результате Германии удалось удержать Западный фронт, практически сокрушив Восточный и Южный, а Турция отбила наступление союзников в Дарданеллах с такими потерями у англичан, что рассчитывать на его возобновление не приходилось. Положение Германии оставалось проигранным, прежде всего, вследствие морской блокады, вступления в войну Италии, развертывания военного и экономического потенциала Великобритании, Франции, отчасти, США, но оно все же стало лучше, чем год назад. Так что, имело смысл обстоятельно подумать над сложившейся ситуацией в поисках практических шансов.

Начертание Западного фронта имело ряд важных особенностей.

Во-первых, в полном согласии с теоремами о позиционности наблюдалось соответствие между «особыми точками» по обе стороны фронта.

Во-вторых, все «особые точки» были расположены очень близко к фронту (так, между Камбрэ и Амьеном всего 70 км).

В-третьих, англо-французский фронт почти не обладал эластичностью, союзникам не хватало пространства — они не могли позволить себе терять ключевые пункты позиции.

В-четвертых, особую роль играл Верден — «шарнир», в котором фронт поворачивался из меридионального в широтное направление.

В-пятых, в 1914 году немцы фактически случайно захватили важный пункт к югу от Вердена — Сен-Миель. Таким образом, линия фронта охватывала Верден с трех сторон, что становилось уже не только тактическим, но и оперативным фактором. Французы значение этого выступа понимали, и в 1915 году попытались от него избавиться, но неудачно.

Сен-Миель был слабым пунктом Верденского сектора фронта. Сам Верден от этого, конечно, слабостью не становился, но определенные проблемы у французов неизбежно возникали.

Таким образом, атака Вердена была, все же, проще, нежели штурм Бельфора или Эпиналя. К тому же, потеря Бельфора ничем особенным французам не грозила, по крайней мере, сразу. Захват же немцами Вердена уменьшал связность между северным и южным участками фронта, вынуждал спрямлять фронт, индуктивно, приводил к отходу (скорее всего, на линию Суассон — Реймс — Шалон-на-Марне — Витри-ля-Франсуа — Сан-Дизье — Туль).

Так что Э. Фанкельгайн выбрал цель своего наступления совершенно правильно. Только Верден нужно было захватывать, то есть это должна быть операция с решительными целями, а не бои на истощение.

Это понимали и Э. Фанкельгайн, и, тем более, кронпринц Вильгельм. Но они считали французскую оборону под Верденом непреодолимой.

Итальянский фронт

Перспективам наступления против Италии Э. Фанкельгайн отводит один абзац, причем Англия упоминается в этом абзаце не реже, чем, собственно, Италия. С содержательной точки зрения сказано только, что:

«…Австро-Венгрия убедительно настаивает на скорейшем сведении счетов с Италией. С этим предложением нельзя согласиться. Осуществление его принесло бы облегчение и будущие выгоды только Австро-Венгрии, но не общему ходу войны непосредственно».

Заметим, однако, что, во-первых, боеспособность итальянских войск была весьма низкой, поэтому наступление против них имело все шансы на успех (что и подтвердится в 1917 году); во-вторых, итальянская позиция исключительно уязвима, на что Э. Фанкельгайну указывал Конрад фон Гетцендорф. В случае серьезного прорыва австро-германских войск итальянской армии придется очень быстро отходить на линию Пескьера — Верона — Винченца — Падуя — Венеция, и вряд ли такое отступление удастся провести организованно. То есть, в отличие от операции против Салоников, здесь есть реальный шанс не только нанести противнику поражение, но и захватить трофеи и пленных.

Операцию можно было бы провести в конце апреля — начале мая 1916 года. Имелись все основания надеяться, что к этому времени итальянцы организуют очередное наступление на Изонцо. Ослабив «1-ю армию Изонцо», С. Бороевич должен был позволить им взять, наконец, Горице. После этого итальянцы перебросят на восточный берег Изонцо основные силы своей 2-й армии и займутся обустройством захваченной позиции.

В последних числах апреля в наступление переходит «2-я армия Изонцо», усиленная двумя германскими корпусами и артиллерией. Эта армия имеет задачу форсировать Изонцо и развернуть наступление к железной дороге Удине — Нервиньяно.

Вторая итальянская армия, застрявшая на Изонцо, окажется в сложном положении и потеряет устойчивость. Для помощи ей Кадорна будет вынужден использовать свободные резервы.

В начале мая австро-германские войска наносят главный удар. Для этого в Трентино сосредотачивается группа А. Макензена в составе 11-й германской, 11-й и 3-й австро-венгерских армий. Практически, полностью повторяется схема наступления в районе Горлице годом раньше. Нет никаких оснований считать, что 1-я итальянская армия окажется в обороне более устойчивой, чем 3-я русская, так что «таран Макензена» будет продвигаться вперед, и к концу третьего дня операции захватит Асиаго и Арсиеро. Итальянское командование столкнется с угрозой двойной катастрофы, при этом оно не будет располагать свободными частями.

К концу мая фронт стабилизируется, но из 36 итальянских дивизий более или менее боеспособными останутся дивизий 12–15. Остальные будут разгромлены и взяты в плен.

Для достижения этого результата на итальянский фронт придется перебросить 10–12 германских дивизий и примерно столько же австро-венгерских, не считая частей, которые с самого начала находятся на итальянском фронте[117].

Такая операция выглядит перспективной. Она, несомненно, возможна и вполне согласуется с общей логикой ведения войны Центральными державами — нанести удар по наиболее слабому в данный момент противнику, добиваясь его полного поражения[118].

Италия из войны не выйдет — здесь Э. Фанкельгайн, несомненно, прав. Но, чтобы удержать, хотя бы, линию Вероны, ей потребуется срочная военная помощь союзников. По географическим условиям быстрее всего в Италию могут быть переброшены французские дивизии с Западного фронта, и нужно их не менее десяти.

Таким образом, во второй половине мая — начале июня французские части будут перебрасываться из Франции в Италию, а немецкие части в это же самое время направятся из Италии во Францию[119]. И в середине июня они будут готовы начать решающее наступление на Верден.

Вполне вероятно, что союзники отобьются, используя общее превосходство в силах. Но даже в этом случае положение Центральных держав будет значительно лучше, чем в Текущей Реальности — хотя бы только за счет резкого ослабления Италии. А если Верден все-таки падет, в войне наступит стратегический кризис, второй после Марны-Галиции.

Поэтому Конрад фон Гетцендорф и Светозар Бороевич настаивают на наступлении в Трентино, и Э. Фанкельгайн вынужден назвать их аргументы «убедительными».

Почему же начальник генерального штаба Германской Империи отказался от наступления в Трентино, выбрав вместо этого сражение на истощение в районе Вердена, где риски были значительно выше, а перспективы успеха отсутствовали?

Возможно, ответ лежит в плоскости политики. Вообще говоря, германское военное командование политическими факторами войны не интересовалось, но Э. Фанкельгайн представлял здесь исключение. Громкая победа в Трентино была крайне выгодна с точки зрения коалиционных интересов, но это была бы, прежде всего, австрийская победа, поскольку из 44 дивизий, действующих против Италии, 32 были бы австрийские. Это заметно подняло бы престиж двуединой монархии и ее роль как при руководстве войной, так и при заключении мира. Австро-Венгрия долгое время возглавляла германский мир, само объединение Германии под скипетром Гогенцоллернов было осуществлено О. Бисмарком через войну Пруссии с Австрией. Германия вступила в войну, чтобы не допустить разгрома державы Франца-Иосифа, но резкое усиление Австро-Венгрии никоим образом не входило в расчеты Берлина. Очень похоже, что Э. Фанкельгайн принял подобные соображения близко к сердцу и, выбирая стратегию на 1916 год, исходил не из военных интересов Центрального Союза, а из политических интересов своей страны.

Как и любой германский офицер, эти интересы он понимал достаточно примитивно.

Одной из причин кризиса аналитичности, а вместе с ним образования позиционного фронта в Первой мировой войне была одинаковость мышления сторон. Почти одновременно с Э. Фанкельгайном Ж. Жоффр также пришел к выводам о невозможности прорвать позиционный фронт, отсутствии других адекватных возможностей для наступления, желательности «размена» (обосновывающегося все возрастающим численным превосходством Антанты) и, следовательно, необходимости битвы на истощение. Само собой разумеется, вести эту битву Ж. Жоффр собирался на северном участке фронта и в основном силами английской армии, потому что «Франция уже понесла тяжелые потери, и ей не хватает людских ресурсов».

Тяжелейшие поражения, которые союзники потерпели в 1915 году, принесли, по крайней мере, ту пользу, что военные руководители стран Антанты осознали необходимость договариваться друг с другом и координировать свои действия. Впрочем, речь шла отнюдь, не о выработке единого плана ведения коалиционной войны, а, скорее, об обмене мнениями и предъявлении деклараций о намерениях.

Даже это стало большим шагом вперед.

Первая межсоюзническая конференция состоялась в июле 1915 года. Она приняла разумное, хотя и совершенно очевидное решение «оказать помощь той из союзных армий, которая подвергнется нападению Центральных держав». Какими силами, в какие сроки, каким образом это будет сделано, не обсуждалось. В результате ответом Антанты на весенне-летний разгром русской армии стало наступление в Артуа и Шампани, начатое в конце сентября. Это наступление не изменило ситуацию на Восточном фронте, где, так или иначе, уже началась стабилизация из-за перенапряжения германских коммуникаций, и не воспрепятствовало переброске армии А. Макензена на Балканы с последующим разгромом Сербии. Сербии союзники даже как-то попытались помочь, но делали это столь медленно и неуверенно, что их войска не успели даже к эвакуации остатков сербской армии.

Стало понятно, что больше вести войну такими методами нельзя, и 6–9 декабря 1915 года в Шантильи состоялась вторая межсоюзническая конференция. Ж. Жоффр начал готовить ее сразу же после провала осеннего наступления в Шампани, то есть в середине октября. Его концепция сводилась к следующему:

Великобритания, как это ни странно, своих идей на тот момент не имела, что можно связать с катастрофическими итогами Дарданелльской операции и неудачей последовательных наступлений в Артуа. Кроме того, поражение в зоне Проливов немедленно «аукнулось» новой угрозой Египту и резким осложнением оперативной обстановки в Месопотамии, где британская армия Ч. Таунсенда была окружена в Эль-Куте[120].

Зато Россия предложила союзникам грандиозный стратегический план: совместный удар по Болгарии и Австро-Венгрии силами русского Юго-Западного фронта, Салоникского фронта союзников и итальянского Изонцского фронта. Войска пяти стран должны были наступать по сходящимся направлениям — на Будапешт. Одновременно предполагалось нанести концентрический удар на Мосул силами Кавказского и Месопотамского фронтов.

Большинство советских и российских источников называют этот план «весьма разумным», но в действительности, когда союзники отказались даже его рассматривать, они были совершенно правы.

Кратчайшее расстояние от линии русского Юго-Западного фронта до Будапешта составляло 750 километров; от Горицы до Будапешта, правда, было чуть ближе — 550 километров, зато большая часть пути проходила по горам; от Салоник до Будапешта — 820 километров, тоже в основном по горам. О каком взаимодействии здесь может идти речь?

Далее русские и сербские войска понесли тяжелое поражение, и рассчитывать на их полную боеспособность было нельзя. Россия, кстати, еще не до конца преодолела кризис военного снаряжения. Что касается Италии, то ее «успехи» в кампании 1915 года едва ли позволяли предположить, что она будет способна одним броском преодолеть Альпы. Британские силы в Месопотамии были окружены, и на повестке дня у британского командования в регионе была деблокада Эль-Кута, а отнюдь не наступление на Мосул.

Сознавая утопичность этого стратегического плана, Я. Жилинский выдвинул в Шантильи умеренное предложение: во-первых, начинать наступление союзных армий одновременно; во-вторых, все-таки оказывать немедленную помощь той союзной армии, которая подвергнется нападению, атакуя, пусть даже и не вполне готовыми силами.

Это уже был, скорее, оргпроект, нежели стратегия, но «не прошел» и он. Сначала Ж. Жоффр сказал, что подготовка наступления на Западном фронте требует столь длительного и заранее не просчитываемого срока, что ни о каком одновременном наступлении не может быть и речи. Союзники во Франции начнут наступать, когда будут к этому готовы, а когда они будут готовы, он сказать не может, но, вероятно, где-то летом или осенью.

Затем примерно то же самое заявил от имени Италии генерал Порро.

В заключение союзники убедительно попросили Россию начать наступление первой и сделать это весной, причем лучше против немцев, чем против австрийцев, хотя, конечно, этот вопрос находится всецело в компетенции русского командования. От совместного наступления в рамках «стратегии истощения» союзники не отказывались, но оставляли за собой выбор времени и места.

Конференция договорилась об эвакуации Галлиполийского плацдарма, что, впрочем, было намечено британским командованием еще в ноябре, а окончательно решено 6 декабря, в день открытия конференции.

Договорились также сохранить плацдарм в Салониках. Это не вызывает удивления, поскольку там только-только начали выгружать очередную английскую дивизию.

Большинство источников, и российских, и зарубежных, считают, что конференция в Шантильи «была шагом вперед по выработке общей стратегии». На мой взгляд, Антанта вступила в кампанию 1916 года, не имея ни общей стратегии, ни хотя бы вменяемого оргпроекта по координации действий.

У Э. Фанкельгайна, по крайней мере, с организацией все было в полном порядке, поэтому немецкие войска изготовились к атаке Вердена уже к середине февраля, причем ухитрились сделать это скрытно от французов. Командующий 2-й французской армией А. Петэн писал позднее:

Операция была поручена 5-й армии кронпринца Вильгельма, усиленной артиллерией. На пятикилометровом фронте немцы сосредоточили для первой атаки 306 полевых орудий и 542 тяжелых (из них 27 — большой мощности). Стрельба корректировалась с воздуха. К операции привлекли 168 самолетов и 14 аэростатов: Верден стал первым в истории сражением, которое началось с борьбы за господство в воздухе.

Вспомогательный удар наносил 15-й корпус, который сопровождали 60 тяжелых и 136 полевых орудий. Еще 180 орудий кронпринц оставил на левом берегу Мааса, надеясь, что рано или поздно Фанкельгайн разрешит задействовать 6-й резервный корпус.

Артиллерийская подготовка началась 21 февраля в 7:15 и продолжалась не то восемь, не то девять часов (данные в источниках расходятся). Затем немцы перешли в наступление силами 7-го резервного корпуса, 18-го и 3-го армейских корпусов (шесть германских дивизий против 72-й и 51-й французских).

Немцы атаковали нарочито прямым способом: на узком участке, в лоб, по кратчайшему направлению к Вердену. Не было отвлекающих ударов. Не было попытки задействовать Сен-Миельский выступ или, хотя бы, левый берег Мааса. Дивизиям было приказано двигаться строго методически, то есть захватывать французские траншеи лишь после полного их разрушения артиллерией и ни в коем случае не пытаться быстро пробиться вперед. Такое ощущение, что Э. Фанкельгайн панически боялся, как бы вместо сражения на истощение у него не случился, вдруг, прорыв.

«Германские корпуса были развернуты следующим образом:

7-й резервный корпус (14-я и 13-я дивизии) занял 8-километровый участок от р. Маас до Флябаса, имея на левом фланге 13-ю резервную дивизию на фронте в 1 км. Атаку корпуса поддерживала артиллерия группы А в составе 156 легких и 238 тяжелых пушек и гаубиц (из них 60 21-см мортир).

18-й корпус (21-я и 25-я дивизии) развернулся на 2 1/2-километровом фронте от Флябаса до Виль-деван-Шомона. Корпус поддерживала артиллерийская группа В из 124 легких и 90 тяжелых орудий. Кроме того, большой мощности 48 21-см мортир и 4 42-см мортир, т. е. в среднем на 1 км 110 орудий (из них 36 тяжелых и 20 большой мощности).

3-й корпус (5-я и 6-я дивизии) занял 5-километровый участок от Виль-деван-Шомона до Гремили, имея на правом фланге 5-ю дивизию на фронте в 1 км. Поддерживающая корпус артиллерийская группа С состояла из 124 легких и 118 тяжелых орудий. Кроме того, большой мощности 28 21-см мортир и 16 38– и 42-см мортир и гаубиц, т. е. в среднем на 1 км фронта 57 орудий, в том числе 35 тяжелых и большой мощности.

Ближайшая задача ударных корпусов была в захвате первой и второй французских позиций и в развитии наступления на форт Дуомон и в промежутке между последним на р. Маас. (…) в первые дни 6½ германских дивизий (60 батальонов) должны были прорвать расположение 2 усиленных французских дивизий (72-й и 51-й), всего 30 батальонов. План германского командования состоял в быстром прорыве 3 корпусами на узком 8,5-километровом участке и в последующем овладении линией фортов Дуомон и Во.

В целом германцы создали превосходство над французами на направлении главного удара по числу дивизий в четыре и в артиллерии более чем в четыре раза. С учетом минометов превосходство в артиллерии увеличивалось до 5,5 раза. Сосредоточение такого количества артиллерии и минометов в наступлении производилось в войне впервые. Впервые под Верденом применялись и огнеметы. Широко использовались инженерные подразделения. Каждый батальон был усилен одной саперной, а пехотная бригада — огнеметной ротой. Всего корпусам ударной группы было придано 39 инженерных и 8 огнеметных рот. Дивизии были снабжены в изобилии взрывчаткой и ручными гранатами. Стоит также отметить, что на всем протяжении Верденской битвы обе стороны, но с особенной интенсивностью германцы, применяли отравляющие газы — как с помощью обычных «баллонных» атак, так и с помощью химических снарядов.

В целях достижения внезапности подготовка к операции велась скрытно. Германское командование отказалось от оборудования исходного плацдарма — траншей для атаки в непосредственной близости от противника (100–150 м), как это делали французы в 1915 г. Было решено готовить такой плацдарм на том же рубеже, на котором находились до этого оборонявшиеся войска 5-го резервного корпуса. Считалось, что расстояние в 1–1,5 км от исходного положения до объектов атаки наступающие войска смогут успешно преодолеть под прикрытием мощного огня своей артиллерии. В исходном положении для атакующих войск готовились траншеи, ходы сообщений, укрытия (штольни); строились огневые позиции; развивались старые и создавались новые подъездные пути. Дороги строились из расчета одна на дивизию. Кроме полевых дорог оборудовались узкоколейные железнодорожные пути. Для подготовки дорожной сети привлекалось 26 военно-рабочих и 20 железнодорожных рот общей численностью до 20 тыс. человек. По этим дорогам к началу наступлений было подвезено 213 полных поездов артиллерийских снарядов. Исходя из расчета 3000 выстрелов на полевые пушечные, 2100 — на полевые гаубичные и 1200 выстрелов — на тяжелые гаубичные батареи, эти запасы должны были обеспечить артиллерию наступающих в первые шесть дней боя. В последующем предусматривалось подвозить 33 3/4 поезда боеприпасов в сутки».[121]

Первоначальная немецкая атака, разумеется, имела успех. Немцы прошли два километра и захватили первую позицию обороны французов. К 25 февраля батальоны кронпринца продвинулись на 3–5 километров и захватили одно из важнейших укреплений верденского укрепленного района — форт Дуомон[122].

Французы, не имея в районе Вердена адекватной железнодорожной сети, задействовали 6000 автомашин. Шоссейная дорога Бар-де-Люк — Верден получила во Франции название «священной». По этой дороге под Верден непрерывно направлялись люди, орудия и боеприпасы. С 27 февраля по 6 марта под Верден было доставлено 190 000 солдат.

Начались те самые бои на истощение, к которым стремился Э. Фанкельгайн. Сражение тянулось месяц за месяцем. Французы задействовали 75 дивизий, немцы — 50, за четыре месяца французами было расстреляно и заменено 853 орудия, истрачено 3,6 миллиона снарядов, в том числе 11 500 больших и сверхбольших калибров.

1 марта французы срочно собрали новую конференцию в Шантильи, где предложили летом, не позднее 1 июля, начать общее концентрическое наступление против Германии на всех фронтах, причем на этот раз главный удар должны были наносить англо-французские армии на Западном фронте. Но для этого Россия и Италия должны отвлечь противника, начав свое наступление раньше. В меморандуме, который был написан до атаки Вердена, речь шла о двух неделях.

Но уже 3 марта французы заявили Алексееву, что Верденская операция есть начало решительных действий Германии на Западном фронте, поэтому «русская армия должна безотлагательно приступить к подготовке наступления» и, кроме того, сосредоточить 250 000 человек в Бессарабии, чтобы побудить Румынию вступить в вой ну на стороне Антанты. Дискуссия продолжалась до 12 марта. Общее наступление решили ускорить и перенести на май, причем русская армия должна была начать активные действия в конце апреля, предварив их отвлекающими ударами на германском фронте в марте.

Между тем бои в Маасском районе продолжались.

В марте кронпринц (его к этому времени уже прозвали в войсках «мясником Вердена») получил разрешение задействовать левый берег Мааса, то есть немного расширить фронт наступления. Общее продвижение германских войск достигло 6–7 километров.

Наступление то замирало, то возобновлялось вновь.

В мае кронпринц попытался прекратить операцию, но Э. Фанкельгайн настоял на своем. В своих воспоминаниях Вильгельм писал:

«Месяцы сражения под Верденом в этот период, являются в моей памяти наиболее тяжелыми из всей войны. Я предугадывал и заранее знал положение; я имел слишком много личных встреч с офицерами и солдатами боевых частей, чтобы тешить себя иллюзиями. В глубине души я абсолютно был против продолжения наступления, и все же я был вынужден выполнить приказ о наступлении».

Вмешался кайзер, который поддержал Э. Фанкельгайна, но при этом потребовал «во что бы то ни стало, взять Верден не позднее 15 июня».

Германские войска были вновь перегруппированы. Их истощение уже сказывалось: от новой атаки по левому берегу Мааса пришлось отказаться, сосредоточив все усилия на правом берегу. После двухдневной артиллерийской подготовки 10-й резервный корпус двинулся вперед и сумел блокировать форт Во. Гарнизон в составе 600 человек отказался сложить оружие.

Началась оборона форта Во, возможно, самая героическая страница французской военной истории. Связь гарнизона с большой землей осуществлялась только с помощью почтовых голубей. Немцы обстреливали форт из орудий всех калибров, включая сверхтяжелые, широко использовались газы и огнеметы.

«Защитники отчаянно взывали о помощи:

— Мы все еще держимся, хотя подвергаемся атаке газом и дымом…

— Противник в западной части форта создает минную камеру с целью взорвать своды форта…

— Не слышим нашей артиллерии. Атакованы газом и горящей жидкостью. Находимся на пределе сил…

— Наступайте, прежде чем мы окончательно не погибли…

(…) Заканчивались боеприпасы и питьевая вода (выдача суточной пайки воды составляла менее двухсот пятидесяти граммов на человека). Атакующие, с чисто немецкой педантичностью, прорывали один сектор обреченного рубежа обороны за другим. К1 июня немцы захватили практически все наружные укрепления форта. Его уцелевшие защитники укрылись внутри, пробравшись туда через бреши проделанные в кофрах. Теперь форт имел два гарнизона и двух комендантов: немцы наверху, а французы под землей. Однако бои не останавливались ни на минуту. При помощи массово применяемых огнеметов германцы медленно, но неумолимо пробирались внутрь. На следующий день, 2 июня 1916 года, форт оказался полностью отрезанным от связи с внешним миром: немцы сумели установить пулеметы на всех господствующих высотах и не давали заблокированным французам даже высунуться из своих укрытий. С 4 июня начались жесточайшие бои за овладение подземными сооружениями крепости, в ходе которых атакующие активно применяли гранаты, огнеметы и ядовитый газ.

Пятого июня наступила подлинная агония остатков французского гарнизона. Питьевая вода закончилась, обезумевшие от огня и жажды люди слизывали выступающую на бетонных стенах сырость… Раненые и живые лежали вперемешку с мертвыми, хоронить которых уже не было ни сил, ни возможности… (…)

7 июня 1916 года все было кончено. Форт Во пал. Просто в нем уже не было ни одного защитника, способного держать в руках оружие. Они погибли практически все. В плен попала ничтожная горстка французов, в большинстве своем израненные и искалеченные. Об этом «большую землю» известил почтовый голубь, принеся записку с нацарапанными кровью словами: «Да здравствует Франция!». Овладение фортом Во обошлось германцам недешево: потери составили более двух тысяч семисот солдат и офицеров. (Но несмотря на это, немцы, восхищенные храбростью защитников форта, с уважением отнеслись к пленным. Кронпринц Вильгельм лично вернул саблю раненому майору Реналю, коменданту форта Во)».[123]

Немцы выиграли еще один километр.

«В этом аду Вердена даже самые храбрые войска не были в состоянии долго сохранять свои моральные силы на уровне, необходимом для продолжения наступления. Психологические законы ставят границы человеческим возможностям. Не знать их — это чрезмерно натягивать лук… Маасская мельница дробит не только кости, но и дух войск» (кронпринц Вильгельм).

11 июля 1916 года, уже после начала наступления союзников на Сомме, немцы нанесли свой последний удар. В этот день войска 10-го резервного и Альпийского корпусов захватили Сувиль, последнее французское укрепление на пути к Вердену. До города оставалось несколько километров, части, находящиеся на передовой, уже видели дома и улицы Вердена.

Французы контратаковали тем же вечером и отбросили совершенно обескровленные немецкие войска на исходные позиции.

Э. Фанкельгайн лично прибыл в штаб кронпринца и приказал ему наконец, перейти к обороне. Впрочем, бои в районе Вердена, затухая, продолжались до осени. Продолжались они и зимой, когда, уже после отставки Э. Фанкельгайна, французы сами перешли в наступление и не успокоились, пока не восстановили положение, которое они занимали 21 февраля.

Потери сторон: французы — 377 000 человек, из них 162 000 было убито; немцы — 337 000, из них 143 000 убитыми. За все сражение сторонами было истрачено около 14 миллионов снарядов.

Количество английских дивизий во Франции продолжало расти. После того как 26 декабря 1914 года экспедиционные силы Д.Френча были разделены на 1-ю армию Д. Хейга и 2-ю армию Г. Смит-Дориена, в июле 1915 года была сформирована 3-я армия Э. Алленби, в феврале 1916-го 4-я армия Г. Роулинсона, а в мае — Резервная армия (с октября 1916 г. — 5-я армия) Х. Гофа[124]. К июлю 1916 года во Франции находилось уже 55 британских дивизий.

Идея большого наступления Антанты на Западном фронте начала обретать форму между декабрем 1915 года и февралем 1916-го. Первоначально речь шла о грандиозной операции, в ходе которой три французские и две английские армии общими силами в 64 дивизии наступают на фронте 70 километров. Но потом начался Верден, и по мере развития этого сражения, количество французских частей, выделенных для будущего общего наступления, непрерывно уменьшалось.

Французы буквально умоляли англичан ускорить начало операции, но Д. Хейг отказался.

К объявленному сроку фронт наступления сузился до 40 км, а его главной силой стала 4-я британская армия (16, по другим данным 20 дивизий). Третья армия выделяла ей в поддержку армейский корпус, а 6-я французская армия М. Файоля, насчитывающая 18 дивизий, наносила вспомогательный удар. Поскольку операция носила межсоюзнический характер, общее руководство было поручено Ф. Фошу. Характерно, что в своих «Воспоминаниях» Ф. Фош не уделяет сражению на Сомме ни строчки, вследствие чего французские издатели были вынуждены снабдить текст длинным примечанием, в котором конспективно излагались основные события и указывалось, что «маршал Фош не успел написать все свои воспоминания о войне». В действительности, я думаю, ему просто было не о чем писать. Британские армии, наносящие главный удар, ему напрямую не подчинялись, армия М. Файоля должна была согласовывать свое наступление с англичанами. В результате Ф. Фош оказался ответственным за результаты операции, на развитие которой он не мог оказывать никакого влияния. По ее итогам он был смещен и провел несколько месяцев, забавляясь составлением плана действий на случай нарушения немцами нейтралитета Швейцарии.

К концу июня материально-техническая подготовка к наступлению была завершена.

«В полосе наступления от тыла к фронту было проложено до 250 км нормальных и 500 км узкоколейных железных дорог, оборудовано 6 аэродромов, сооружено 150 бетонированных площадок для артиллерии особой мощности, построена водопроводная сеть, развернуто 13 эвакогоспиталей. Французы заготовили до 6 млн 75-мм снарядов и 2 млн снарядов для тяжелой артиллерии. Общие запасы снарядов для траншейных мортир составили 400 тысяч».[125]

При взгляде на эти цифры понимаешь, почему Д. Хейг отклонил просьбу Ж. Жоффра: при таких масштабах подготовки ускорить начало наступления просто невозможно.

Двадцать четвертого июня началась артиллерийская подготовка, которая продолжалась семь дней. Понятно, что ни о какой внезапности не могло быть и речи — за неделю немцы усилили свои части тремя дивизиями и тридцатью батареями тяжелой артиллерии.

Союзники, впрочем, на внезапность и не рассчитывали. Подобно Э. Фанкельгайну, они предполагали не прорыв фронта, а гигантское сражение на истощение. Разница в том, что германские командиры на местах прозрачно намекали главкому на возможность и желательность прорыва и захвата Вердена, в то время как Э. Фанкельгайн настаивал на «мясорубке», а у англичан все было строго наоборот: командующие армиями и корпусами не выходили в своем планировании за пределы первой оборонительной полосы неприятеля, а Д. Хейг, соглашаясь с идеями истощения, втайне грезил прорывом к Камбрэ и далее к Валансьену с разгромом двух и окружением еще одной армии противника[126].

«Генерал Сиили, командир одной из кавалерийских бригад, также писал тогда, что приказы его на 1 июля заключались в том, чтобы «одним порывом, карьером пронестись до Камбрэ, окружить его и отрезать железные дороги, ведущие на восток» (Б. Лиддел-Гарт).

Первого июля пехота перешла в наступление[127].

Французы, уже имея опыт Вердена, массировали артиллерию сверх всяких норм: 2,5 миллиона снарядов, свыше тонны металла на метр неприятельского фронта. После этого — наступление непосредственно вслед за огневым валом, чтобы не дать неприятелю времени подняться наверх из укрытий. В результате за первые два часа атаки 20-й корпус, действующий севернее Соммы, захватил всю первую позицию немцев, а 1-й колониальный и 35-й корпуса за день овладели двумя германскими позициями. Части 35-го корпуса взяли Барле.

Но поскольку такое быстрое продвижение не было предусмотрено планом операции, М. Файоль приказал отвести войска назад и в дальнейшем точно выполнять приказы. Барле нужно было брать только на следующий день. В действительности, вторично его вообще не взяли, хотя атаки продолжались до октября.

В общем-то, у французов все шло неплохо — по крайней мере, в сравнении с их осенним наступлением в Шампани. Зато 4-я английская армия последовательно наступила на все «грабли» позиционной войны.

Из ее дивизий четыре (4-я, 7-я, 8-я, 29-я) имели не слишком удачный опыт боевых действий против турок в Галлиполи, еще четыре (46-я, 48-я, 49-я, 56-я), по крайней мере, уже год находились во Франции на спокойных участках фронта. Остальные же части, то есть 37-я, 31-я, 36-я, 32-я, 34-я, 21-я, 50-я, 18-я, 30-я, 19-я, 17-я, 9-я дивизии, принадлежали к «армии Китченера», гражданским добровольцам, прошедшим минимальную военную подготовку и впервые оказавшимся на фронте. Причем это относилось не только к пехотинцам, но и к артиллеристам, вообще не имеющим опыта стрельбы с закрытых позиций.

Понятно, что эти артиллеристы не могли создать плотный огневой вал, двигающийся со строго постоянной скоростью. Но если бы им и удалось это сделать, это не помогло бы. Пехота не была обучена движению вслед за огневым валом. Кроме того, французские пехотинцы шли в атаку налегке, а английские — наступали в полном боевом вооружении, которое весило 33 килограмма.

«Батальоны атаковали четырьмя или восемью волнами, каждая на расстоянии не более 100 м одна от другой. Люди в каждой волне шли плечом к плечу в симметричном и хорошо выдержанном равнении. Их учили наступать спокойно во весь рост, медленным шагом, держа винтовки наперевес, т. е. наступать так, чтобы как можно сильнее бросаться в глаза противнику. Это было полное подражание пехотным «автоматам» времен Фридриха — с той лишь разницей, что наступление не велось уже больше против ружей, обладающих действительностью огня только на 100 м». (Б. Лиддел-Гарт).

Результат понятен. Из 100 000 человек, вышедших из окопов и дошедших до нейтральной полосы, 20 000 были убиты, 40 000 ранены. Особенно велики были потери в офицерах, которые шли впереди и имели форму, отличающуюся от солдатской.

1 июля 1916 года считается «черным днем британской армии». Никогда — ни до этого дня, ни после него она не несла столь огромные одномоментные потери. Армия Ньюфаундленда, представленная пехотным полком, потеряла за один день 91 % состава.

Германцы потеряли в этот день 10–12 тысяч человек, из них 8 тысяч — на британском фронте.

Г. Роулинсон приказал своим войскам продолжить атаку на всем фронте. Командиры левофланговых корпусов, понесших самые большие потери, наотрез отказались. Д. Хейг, подумав, отменять приказ Г. Роулинсона не стал, но изъял эти два корпуса из 4-й армии, передав их Х. Гофу.

В результате 2 и 3 июля англичане предприняли ряд разрозненных атак, существенно не изменивших положения. Немцы получили время укрепить свои вторую и третью оборонительные линии и собрать какие-никакие резервы. Уже к 5 июля немцы перебросили на Сомму 5 свежих дивизий, а к 9 июля состав 2-й армии фон Белова возрос на 11 дивизий и 42 батареи. Соотношение сил перестало быть катастрофическим. 14 июля Г. Роулинсон попытался сдвинуть дело с мертвой точки патентованным немецким способом внезапной ночной атаки. Подготовлено все было красиво, выполнено на первом этапе блестяще, но затем немцы контратаковали и отбросили англичан в исходное положение.

Расположение сторон на Французском фронте в начале 1916 г.

Началась борьба на истощение. Силы сторон сравнялись, к концу июля 51-я союзная дивизия сражалась против 31-й германской.

«…на фронте такая система наступления просто возродила таран — попытку 10, 15 раз таранить пехотой все ту же часть позиции противника, чтобы углубиться на милю или, возможно, на две мили в лабиринт его укреплений…

Если этим стремились обеспечить равномерность нажима на противника и не позволять нажиму этому ослабевать, то даже человеку, только начинающему изучать военное дело, трудно примириться с этой тактикой и бросать части корпуса, бригаду за бригадой… 20 раз подряд против сильнейших пунктов обороны противника. Этот способ можно, конечно, назвать „методичным”, но совершенно не оправдывается притязание на экономность такого рода действий»[128].

За июль — август англичане потеряли 200 000 человек, французы 80 000, немцы — около 200 000.

Верден и Сомма исчерпали содержание 1916 года на Западном фронте.

В целом за год Центральные державы потеряли 4,2 миллиона человек, а страны Антанты 5,6 миллиона. Соотношение потерь мало изменилось по сравнению с прошлым годом, но в 1916 году потери не компенсировались для немцев достигнутыми результатами. Кроме того, по мере развертывания Британской армии общая численность войск Антанты росла, и в 1916 году относительные потери Центральных держав в полтора раза превысили относительные потери союзников[132].

Германия проигрывала войну.

К концу лета стало очевидно, что ставка Э. Фанкельгайна на «истощение» не оправдалась. Кроме того, начальник генерального штаба допустил крупный просчет с определением времени вступления в войну Румынии. После того как Румыния объявила Германии войну, кайзер принял решение. Верный своему стилю управления, он, однако, не уволил Э. Фанкельгайна в отставку, а пригласил к себе генерал-фельдмаршала П. Гинденбурга, чтобы обсудить с ним военную обстановку. Приглашение было сделано через голову Э. Фанкельгайна без его предварительного согласия. Э. Фанкельгайн воспринял это как личное оскорбление и, по крайней мере, как знак потери доверия со стороны императора. Он потребовал немедленного освобождения от занимаемой должности. На следующий день, 29 августа, его просьба была удовлетворена, и бывший начальник генерального штаба отправился воевать с Румынией во главе 9-й германской армии (смотри сюжет седьмой: война на периферии).

Сменилось командование и во Франции: Ж. Жоффр, на которого была возложена ответственность за тяжелейшие потери на Сомме и при Вердене, 12 декабря 1916 года был снят с должности и назначен техническим советником правительства. 27 декабря новым главнокомандующим Р. Нивелем был смещен со своего поста (с назначением главой Центра военных исследований) и Ф. Фош.

А вот Д. Хейг и его командующие армиями сохранили свои посты. Зато 5 декабря 1916 года в Великобритании произошел правительственный переворот: палата общин отказала в поддержке Г. Асквиту который был вынужден уйти в отставку с поста премьер-министра, при этом оставшись лидером партии, имеющей парламентское большинство.

Новым британским премьером стал Дэвид Ллойд-Джордж.

Наступательная операция на стыке Северного и Западного фронтов подробно отражена в аналитической и мемуарной литературе. Может быть, даже слишком подробно для сражения, которое вообще «не получилось».

Страстное желание начать активные действия как можно раньше, вынуждало ограничить перемещение сил между фронтами (на переброску корпуса требовалось около трех недель), поэтому наступать пришлось там, где исходно перевес в количестве штыков и сабель был наибольшим — как уже указывалось, 555 батальонов против 200[138].

Первоначально речь шла об очень широкой операции: 12-я армия наступает на Митаву 5-я и 1-я армии наносят удар по сходящимся направлениям на Поневеж, 2-я армия продвигается к Вилькомиру обходя Вильно с севера.

На 2-ю армию возлагалась главная задача. По Э. Людендорфу: «отрезать в направлении на Ковну наше северное крыло и одновременно поколебать его атаками в других пунктах. Последующими ударами оно должно было быть отброшено к берегу моря севернее Немана». Сомнительно, чтобы русское командование ставило перед собой столь амбициозные цели, но, насколько можно судить, надежда отбросить левый фланг германских войск в Восточную Пруссию у него действительно была.

Первоначальный замысел Нарочской операции (по А. Волыпе).

Однако сначала у командующего Северным фронтом А. Куропаткина возникла идея-фикс насчет необходимости иметь резервы на случай высадки крупного германского десанта в Рижском заливе, поэтому все четыре дивизии, переданные ему на усиление, он развернул в тылу для прикрытия побережья[139]. А затем А. Куропаткин сообщил «наверх», что 12-я армия не успела получить необходимое количество винтовок, поэтому вообще не примет участия в наступлении, что же касается 5-й армии, то ее сосредоточение задерживается вследствие запаздывания тяжелой артиллерии.

В результате от всего первоначального замысла осталась, по сути, атака силами 2-й армии, которую довели до десяти укомплектованных по штату корпусов[140]. Понятно, что армия в таком составе стала совершенно неуправляемой, поэтому в ее составе создали три импровизированные боевые группы, предназначенные для наступления: М. Плешкова (1-й Сибирский, 1-й и 27-й корпуса, 320 орудий), Л. Сирелиуса (34-й и 4-й Сибирский корпуса, 108 орудий), П. Балуева (5-й, 36-й и 3-й Сибирский корпуса, 591 орудие). Групповая организация несколько облегчила управление войсками, но и замедлила его. По сути, уровень оперативного управления теперь включал три последовательные инстанции: армия — боевая группа — корпус.

Перед самым началом операции командующий армией В. Смирнов, которому исполнилось уже 66 лет, неожиданно заболел, и на его место был назначен генерал А. Рагоза, с оставлением за ним также и поста командующего 4-й армией.

Через год в России произойдет Революция, после чего русская императорская армия окончательно разложится и прекратит свое существование как организованная боевая сила (смотри третью часть книги, Сюжет первый: Война войне). В свете разговоров о том, что разложение армии было вызвано большевистской пропагандой, нелишне привести выдержки из отчета генерала Кондратовича, отправленного А. Эвертом для проверки состояния 2-й армии.

«Укрепления боевых позиций в районе расположения войск 2-й армии еще в очень плохом состоянии….Во многих местах укрепления представляют собой одну линию окопов… В дни осмотра окопы были настолько засыпаны снегом, что стрельба как через бойницы, так и поверх бруствера, покрытого толстым слоем снега, стала невозможной.

(…) Землянки не освещаются. Искусственные препятствия местами развиты крайне слабо (2–3 ряда кольев); на некоторых участках вместо заграждений на кольях поставлены рогатки, скрепленные между собой. Убежищ от тяжелых снарядов мало.

(…) Основным крупным недостатком укреплений 2-й армии является неправильный выбор места для укрепленной позиции. В этом отношении особенно неудовлетворительно расположение 20-го корпуса в болоте, где нет возможности ни прочно укрепиться, ни жить и где тыл позиций наблюдается со стороны противника во всех направлениях. (…) Части испытывают настоятельную нужду в тяжелом шанцевом инструменте, в кирко-мотыгах и особенно ломах. (…) Теплой одеждой войска, вообще, обеспечены, но в частях 36-го корпуса телогрейки еще не получены, что недопустимо; сапоги повсюду плохи и много маломерных. Бельем люди обеспечены слабо. (…) Изо дня в день, по его словам, части питаются одним супом; каша не варится, так как нет масла и сала. Отпускаемая частям крупа закладывается в суп».

Интересна реакция А. Эверта, который пишет на полях доклада, что, ведь, на складах все есть! И шанцевый инструмент, и белье, и масло.

Недокомплект патронов вынуждал ограничивать стрелковую подготовку запасников, подготовка же частей и соединений не велась вообще. В результате войска наступали с ходу на подготовленную и неразведанную неприятельскую оборону, при этом взаимодействовать с артиллерией пехота не умела. Ее этому не учили, как и многому другому. То есть наступление сводилось к плохо организованной попытке реализовать перевес в живой силе. При этом частям иногда даже удавалось врываться в расположение противника и захватывать его боевые позиции. Но здесь они неизбежно теряли управление со стороны старших начальников, попадали под фланговый удар германских частей или под огонь неприятельской артиллерии — и сдавались в плен.

Как это всегда и происходит, стремление начать операцию как можно быстрее привело к постоянным задержкам. Между тем наступила весна, и местность в Белоруссии и Прибалтике стала совершенно непроходимой. Ранее А. Эверт писал:

«…в середине марта (по старому стилю), а может быть, и несколько раньше, надо ожидать начала весенней распутицы. Полученные же мною сведения о районе, намеченном для наступления, показывают, что в весеннюю распутицу он или крайне тяжел или вовсе непригоден для военных действий: большие болотистые пространства становятся непроходимыми, многие озера, выходя из берегов, сливаются вместе в непрерывную цепь, почва растворяется настолько, что передвижение становится почти невозможным».

Командующие на местах твердо стояли за наступление зимой, пока Двина и озера скованы льдом. Такое решение и было принято, тем не менее, обеспечить войска винтовками и сосредоточить артиллерию удалось лишь к середине марта. Распутица уже началась, но отложить операцию на лето после того, как ее два месяца всячески «ускоряли», было очень сложно. Ни М. Алексеев, ни А. Эверт, ни А. Рагоза не захотели брать на себя за это ответственность.

Восемнадцатого марта пехота пошла в атаку.

Двумя днями раньше, 16 марта, А. Эверт, командующий Западным фронтом, передал командованию 2-й армии свою оперативно-тактическую инструкцию из 17 пунктов. Документ, действительно, интересный, особенно если учесть, что он передан на уровень штаба армии за 40 часов до начала наступления, а в штабы дивизий попал, надо полагать, ночью перед боем.

Поражает, прежде всего, что в начале третьей военной кампании такой умный человек, как А. Эверт считает необходимым перед самым наступлением разъяснять своему командарму, что «резервы [нужно] располагать так, чтобы возможно было своевременно поддержать и развить успех», что «должна быть постоянно самая тщательная охрана флангов и непрерывная тщательная разведка», а «контратака противника должна встречаться самой энергичной атакой резервов», что «местность должна быть всеми изучена по карте и, по возможности, на самой местности», что «необходимо организовать воздушную разведку во время боя», что нужно «устраивать в неприятельских заграждениях не одни широкие ворота, а ряд коридоров», а также полезно «принять все меры для достижения связанности действий артиллерии, пехоты, бомбометов, пулеметов, саперов», что «батареям, по которым противник успел пристреляться, [желательно] перед боем менять свои позиции» и далее в том же духе.

Замечателен первый пункт боевой инструкции: «Атаку производить на всем активном участке, не намечая заранее определенной точки главного удара». Сама по себе идея совершенно правильная, но ведь для этого нужно вполне определенным образом развернуть наступающие войска и, главное, поддерживающую их артиллерию. Понятно, что в ночь перед боем перегруппировать войска уже поздно, во всяком случае, в условиях белорусского бездорожья.

Несмотря на недостаточность артиллерийской подготовки[141] по сравнению с нормами французского ТВД (впрочем, и оборона в районе Нарочи была несравнима с позиционным фронтом на Западе), войска 2-й армии на некоторых направлениях овладели первой линией немецкой обороны и закономерно остановились перед второй. Наступление 5-й армии Северного фронта носило сугубо имитационный характер, поскольку А. Куропаткин совершенно не сочувствовал идее Нарочской операции и ограничился формальным выполнением приказа. Это наступление, по крайней мере, было сразу же отменено, в то время как бои на Нарочском направлении продолжались еще двенадцать дней. Строго говоря, наступление и после этого не было остановлено. В приказе А. Эверта говорилось: «1-й и 2-й армиям прекратить наступление, прочно утвердиться в занимаемом положении…, а на участке между озерами Нарочь и Вишневское продолжать начатую операцию». Но потери к этому времени превысили 100 000 человек: 78 445 убитых и раненых только во 2-й армии, из них 12 000 было обморожено или замерзло в окопах, залитых ледяной водой[142]. Ударные дивизии потеряли боеспособность, подвоз снарядов остановился из-за распутицы, и операция прекратилась сама по себе, «в силу естественных причин».

Итоги Нарочской операции выглядят следующим образом: захвачено 10–12 квадратных километров неприятельской территории, уступлено примерно 60–70 квадратных километров, ввиду полной невозможности расположить там войска. Ударные группы продвинулись на 2–2,5 километра вперед, местами даже на 8–9 километров, но не захватили ни одной тактически выгодной позиции, не говоря уже о достижении каких-то оперативных целей. Потери противника по немецким данным составляют 20 000 человек. Российские источники считают их заниженными и определяют в 30–40 тысяч человек, что особенно не меняет дела. Разговоры о «потрясении немцев», о «стягивании ими войск на Нарочском направлении» смысла не имеют: в марте — апреле 1916 года немцы перебрасывали свои дивизии с востока на запад. Количество германских дивизий на Восточном фронте сократилось с 51 в феврале до 48 в марте и 47 в апреле[143]. Так что Нарочское наступление было отражено немцами без серьезного маневра резервами.

Рагоза Александр Францевич (1858–1919). Рагоза Александр Францевич.

Родился в Витебске в дворянской семье. Закончил Полоцкую военную гимназию и Михайловское артиллерийское училище.

Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., награжден орденами Святой Анны 4-й и 3-й степени, Святого Станислава 3-й и 2-й степени с мечами.

В 1883 г. окончил Николаевскую академию Генерального штаба.

С 1883 г. старший адъютант штаба 5-й пехотной дивизии, с 1888 г. помощник старшего адъютанта штаба Приамурского военного округа, затем старший адъютант военной канцелярии при военном губернаторе Приморской области.

С начала 1891 года начальник строевого отдела штаба Керченской крепости.

В 1896–1900 гг. начальник штаба пехотной дивизии (сначала 32-й, затем 5-й).

С 1900 года командует 18-м пехотным Вологодским полком, с 1904 г. — 1-й бригадой 27-й пехотной дивизии.

Затем вновь на штабной работе — с октября 1904 года начальник штаба 3-го армейского корпуса.

С 1906 по 1909 год комендант Усть-Двинской крепости.

С 17 марта 1909 года командует 19-й пехотной дивизией.

27 сентября 1914 года назначен командиром 25-го армейского корпуса, награжден орденом Святого Владимира 2-й степени с мечами, орденом Белого Орла с мечами и орденом Святого Георгия 4-й степени.

С 20 сентября 1915 года командует 4-й армией Западного фронта. В октябре награжден орденом Святого Александра Невского с мечами за остановку немецкого наступления на Минск.

В марте 1916 года одновременно возглавляет 4-ю и 2-ю армии. Руководит войсками 2-й армии во время крайне неудачной Нарочской операции. В июне руководит столь же провальной Барановичской операцией.

С ноября 1916 года на Румынском фронте.

При Временном Правительстве в марте-апреле 1917 года временно командует Румынским фронтом.

С 30 апреля по 13 декабря 1918 года военный министр в правительстве П. Скоропадского, присвоен чин генерального бунчужного Украинской Державы, что соответствует генерал-фельдмаршалу. После захвата власти Петлюрой выехал в Одессу, где после захвата города красными был арестован и расстрелян.

Колоссальный успех первой недели (и, в общем и целом, первого месяца) наступления Юго-Западного фронта требовал какой-то реакции Ставки. Прежде всего, следовало ответить на вопрос, придерживаться ли первоначального плана в версии апрельского совещания или же полностью отказаться от него, перенести центр тяжести кампании на юг и искать решения там. В первом варианте удар А. Брусилова носит отвлекающий характер. Это — демонстрация для отвлечения внимания противника от Италии и Вердена, а также средство заставить его израсходовать резервы Восточного фронта и, может быть, перебросить какие-то части из Белоруссии. Все эти результаты на середину июня уже достигнуты. Поэтому в данном варианте правый фланг Юго-Западного фронта должен был перейти к обороне на удобных позициях (кроме 11-й армии, перед которой противник отходил). Левый фланг, то есть 9-я армия, при благоприятных обстоятельствах мог продолжить наступление на Галич и Станислав, поскольку этого требовала геополитическая обстановка. Разумеется, должны были немедленно перейти в наступление Западный и Северный фронт, и Ставке следовало не только потребовать этого от А. Эверта и А. Куропаткина, но и добиться выполнения своих распоряжений.

Во втором варианте необходима рокировка значительных сил на Юго-Западный фронт. Перед этим нужно определить основные цели операций на юге. Такими целями могут быть Львов, Ковель, Мармарош-Сигет на Тиссе.

М. Алексеев в своей обычной манере уговаривал А. Эверта и А. Куропаткина перейти в наступление, и в этом отношении, как будто, склонялся к первому плану. Одновременно он старался выполнять просьбы / требования А. Брусилова об усилении Юго-Западного фронта, действуя в логике второго плана. Понятно, что переброска корпусов с севера на юг ослабляла Западный фронт, который в рамках идей апрельского совещания должен был играть активную роль.

Пятью днями раньше 8-я армия начинает повторное наступление, но оно сразу же застревает на реке Стоход. Ставка, наконец определившись, перебрасывает на Юго-Западный фронт несколько корпусов, формирует Особую армию генерала Безобразова и организует концентрическое наступление на Ковель силами 8-й, 3-й и Особой армий. Новая операция начинается 28 июля. Вновь фронт прорван, вновь продвижение достигает 10 километров, вновь этого оказывается недостаточно, и Ковель не взят.

За это время 11-я армия захватывает Броды и создает угрозу Львову. Этот успех, как и овладение Галичем, был обусловлен охватывающим движением 9-й армии в Буковине. Станислав взят, но дальнейшее наступление в предгорьях Карпат наталкивается на возрастающее сопротивление противника.

К середине августа Юго-Западный фронт достигает оперативного результата, но не стратегического успеха.

Группа А. Лизингена продолжает удерживать линию Стохода и Ковель.

Итальянский фронт в течение 1916 года оставался «главным из периферийных». Там было сосредоточено около 11 % сил Антанты и приблизительно 7 % сил Центральных держав.

Австро-Венгрия
	Восточный фронт		Итальянский фронт		Другие фронты		Вне фронтов		Всего
Январь	36	57%	20	32%	5	8%	2	3%	63
Февраль	36	60%	20	33%	2	3%	2	3%	60
Март	36	60%	20	33%	2	3%	2	3%	60
Апрель	36	55%	27	41%	2	3%	1	2%	66
Май	36	54%	28	42%	2	3%	1	1%	67
Июнь	35	54%	27	42%	2	3%	1	2%	65
Июль	39	59%	24	36%	2	3%	1	2%	66
Август	40	57%	25	36%	2	3%	3	4%	70
Сентябрь	38	53%	26	36%	1	1%	7	10%	72
Октябрь	35	51%	26	38%	1	1%	7	10%	69
Ноябрь	33	46%	26	37%	1	1%	11	15%	71
Декабрь	33	45%	26	36%	1	1%	13	18%	73
Среднее	36	54 %	25	37 %	2	3 %	4	6 %	67

Количество итальянских дивизий в течение 1916 года возросло с 38 до 51, практически все они (95 %) находились на Итальянском фронте[152]. Австро-Венгрия также была вынуждена наращивать свое присутствие на данном ТВД: если в январе — марте там находилось 20 дивизий, то в октябре-декабре — 26. Впрочем, это может быть связано не столько с трудностями в Италии, сколько с падением боеспособности русских войск по мере роста потерь в Ковельской операции.

Превосходство в силах весь год оставалось на стороне Италии и в среднем составляло 1,8:1, доходя в марте до 2:1.

Как же Италия пользовалась этим превосходством?

Она продолжала наступать на Изонцо.

Как мы помним, 4-я битва на этой реке безрезультатно закончилась 11 декабря 1915 года. Ровно через три месяца, 11 марта, началась 5-я битва. Огонь итальянской артиллерии ощутимых результатов не дал (по официальной итальянской версии, вследствие плохой погоды), бои продолжались до конца марта и завершились ничем.

Далее в течение всей весны и лета итальянцы на фронте Изонцо отдыхали, невзирая на Верден, начавшуюся Сомму и Брусиловский прорыв. Лишь 6 августа они вновь перешли к активным действиям и на сей раз все-таки захватили Горицу (напомню, этот город был первой целью итальянцев в войне, и при первом ударе 24 мая 1915 года итальянцы даже ворвались в него, но были выбиты). Линия Изонцо на южном участке фронта была преодолена, но австро-венгерские части без особого труда остановили 6-е итальянское наступление на господствующих высотах восточнее Горицы.

Общее продвижение итальянцев на некоторых участках достигло 4–5 километров.

«Первый успех бесспорного аутсайдера»

Захват Горицы так поднял настроение итальянского командования, что до конца года оно организовало еще три наступления на Изонцо — 7-е (14–16 сентября), 8-е (11–12 октября) и 9-е (1–4 ноября). Никаких результатов эти сражения не принесли, линия фронта осталась неизменной.

Что же касается австро-венгерского командования, то Конрад фон Гетцендорф очень рассчитывал на помощь германских войск для организации наступления в Трентино. Э. Фанкельгайн, увлеченный своей верденской авантюрой, безоговорочно отказал. Конрад собрал с миру по нитке и перебросил в Трентино 200 батальонов пехоты и около 2000 орудий всех калибров, доведя количество австро-венгерских дивизий в Италии до двадцати восьми (против сорока двух итальянских). Поскольку основные силы итальянской армии оставались на Изонцо, Конраду даже удалось создать локальное превосходство в силах: 200 батальонов против 160 и 2000 орудий против 623.

Австрийские войска были разделены на две армии — 3-ю Кевеса и 11-ю Данкля под общим командованием эрцгерцога Евгения.

Наступление началось 15 мая, и в первый же день операции основная линия итальянской обороны была прорвана.

Итальянские войска отошли на 3–12 километров на шестидесятикилометровом фронте, 30 мая австро-венгерская армия заняла Арсьего и Асиаго, переведя военные действия на территорию Италии.

Л. Кадорна перебросил в Трентино 40 000 человек и затребовал помощи у России, которая ускорило начало наступления Юго-Западного фронта. В результате австро-венгерское наступление, которое с самого начала велось откровенно недостаточными силами, остановилось, и 16 июня было прекращено. За четыре дня до этого правительство А. Саландры, втянувшее Италию в войну ушло в отставку.

Общие потери итальянцев составили 147 тысяч человек (15 000 убитыми, 76 000 ранеными, 56 000 пленными), 294 орудия. Австро-венгерская армия потеряла 81 тысячу человек (10 000 убитыми, 45 000 ранеными, 26 000 пленными).

Установить потери сторон в ходе боев на Изонцо не представляется возможным. Итальянцы настаивают на том, что в каждом сражении они теряли чуть меньше, чем противник. Это плохо «бьется» с общими итогами года, по которым общие потери итальянской армии составили 483 тысячи человек, а австро-венгерской — 260 тысяч человек.

В оправдание абсолютно неудовлетворительных действий своей армии итальянцы и тогда ссылались и сейчас ссылаются на географические особенности театра военных действий. И. Эренбург, посетивший в 1916 году парижскую выставку военных фотографий, писал:

«Итальянцы задались целью показать фотографиями все трудности войны. Они выставили огромные панорамы высот Трентино, своих альпийцев, карабкающихся под обстрелом на отвесные скалы, артиллерию в снегах на высоте три тысячи метров».

Местность действительно была очень сложной, но, заметим, австрийцам это не помешало ни наступать весной 1916 года в Трентино, ни разгромить осенью 1917 года весь итальянский фронт на Изонцо. Кроме того, особенности местности, цели и задачи, поставленные перед вооруженными силами страны, состояние и возможности своих и неприятельских войск — все это следовало оценить и соотнести между собой до начала боевых действий, тем более что Италия была вполне свободна в своих решениях — никто не заставлял ее воевать.

То же самое можно сказать и о Румынии.

В 1914 году она благоразумно не вступила в войну на стороне Центральных держав, хотя ее король Кароль I — Гогенцоллерн и прусский офицер — мечтал об этом. В 1915 году, уже при следующем короле, Фердинанде I, она благополучно уклонилась от своих обязательств по Бухарестскому договору, дав Четверному Союзу возможность разгромить Сербию «со всеми удобствами».

Дальнейшее развитие ситуации не поддается никакой логике.

После оккупации Сербии территория Румынии с трех сторон (с юга, запада и с севера) была охвачена Центральными державами. С востока Румыния граничила с Россией, которая могла бы оказать ей военную помощь, но состояние железных дорог Румынии препятствовало быстрой переброске войск.

Столица Румынии находилась менее, чем в 50 километрах от болгарской границы. Ширина территории страны позволяла перерезать южную Румынию (Валахию) пополам за одну стратегическую операцию.

По итогам 2-й Балканской войны Румыния отобрала у Болгарии Южную Добруджу, то есть обременила себя заведомо нелояльным населением[153].

Формально в румынской армии было 564 000 человек (некоторые источники называют даже цифру 650 000), сведенных в 23 пехотные и 2 кавалерийские дивизии. Треть этих сил оставалась внутри страны — официально, в качестве резерва, а в действительности, чтобы обеспечить хотя бы минимальное функционирование коммуникаций и снабжение армий на передовых театрах.

Румынская армия располагала всего 1300 орудиями, из которых менее половины были относительно современными.

Войска не имели опыта современной войны[154].

Понятно, что в подобной ситуации Румыния должна была до последней возможности поддерживать нейтралитет, благо у Центральных Держав не было свободных сил, чтобы его нарушить. Именно поэтому Фердинанд I не поддержал Сербию в 1915 году, несмотря на все давление Антанты.

Кроме того, Румыния, по крайней мере — ее правящие круги, неплохо наживались на политике нейтралитета. Румыния была сельскохозяйственной страной, а в условиях военной конъюнктуры хлеб вздорожал, причем страны Четверного Союза уже находились в таком состоянии, что готовы были платить за продовольствие любые деньги[155].

Румынское правительство исправно торговало зерном и с Антантой, и с Центральными державами.

В 1916 году оснований для вступления в войну у Румынии было намного меньше, чем год назад, но случился Луцкий прорыв, и румынское руководство, прежде всего — премьер-министр И. Брэтиану, решили, что Австро-Венгрия разгромлена и находится в таком же положении, как Болгария три года назад.

Румыния с некоторыми основаниями претендовала на Трансильванию[156], хотелось ей также получить и Банат Ее руководство рассчитывало повторить опыт с Южной Добруджей, когда территория была присоединена практически без войны.

Надо сказать, что среди руководства Антанты не было единого мнения относительно того, нужна ли им Румыния как союзник.

Позиция англичан определялась кризисами их балканской стратегии. Весной 1915 года возникли проблемы в связи с неуспехом Дарданелльской операции, осенью произошла катастрофа в Сербии. В этих условиях англичанам настоятельно требовались союзники, поэтому они оказывали сильнейшее давление на Грецию и Румынию. В 1916 году прямая необходимость в помощи Румынии отпала, но теперь союзники были озабочены проблемами Салоникского фронта и позицией Греции, нейтралитет которой они нарушали все более грубо.

Франция, лучше разбирающаяся в сухопутной стратегии, поначалу относилась к идее выступления Румынии довольно сдержанно:

Затем, в связи с растущими потерями на Западном фронте, Ж. Жоффр изменил свою точку зрения, полагая, что полмиллиона румынских солдат будут способны отвлечь не только болгар от Салоников, но и немцев от Вердена.

Россия была категорически против, причем МИД и военное руководство страны выступали в этом вопросе единым фронтом.

Приходится читать (например, у А. Керсновского), что русское командование упустило блестящую возможность разгромить Австро-Венгрию, нанеся удар через румынскую территорию на северо-восток, чтобы перехватить карпатские перевалы.

«Этот полководческий маневр был начертан на карте. Его страшились Гинденбург и Конрад. Но его совершенно не замечал злополучный Алексеев. Никогда еще отсутствие у него творческой интуиции не сказывалось с такой трагической очевидностью, как в августовские дни 1916 года! Сама судьба протягивала ему ключ к победе, и он его не взял — и даже не заметил».

В виде исключения выступлю на стороне М. Алексеева: при низкой дорожной связности румынской территории такая операция не проходила. Она требовала слишком много времени, причем все это время южный фланг наступающей группировки был бы либо совершенно открыт, либо прикрыт румынскими войсками, что примерно одно и то же.

Русское командование подозревало, что вступление Румынии в войну приведет лишь к удлинению Восточного фронта до Черного моря. При любом «раскладе», даже самом благоприятном, снабжение румынской армии бое припасами и военным снаряжением целиком падало на Россию[157], которая сама только-только изжила снарядный голод. Если же события будут развиваться для Антанты неблагоприятно, России придется держать румынский фронт своими силами, что в планы Ставки никак не входило.

Что же касается румынского руководства, то оно с самого начала требовало от М. Алексеева направить на румынско-болгарскую границу 250 000 человек. То есть Румыния собиралась реализовывать свои политические цели в Трансильвании, а в это время оборонять ее территорию от болгар должна была русская армия. Понятно, что эта идея не встретила понимания у русской Ставки.

Переговоры продолжались почти все лето, в конце концов, российская Ставка согласилась отправить в Румынию армейский корпус, усиленный казачьей дивизией. Речь шла о 50 тысячах человек, в действительности отправили только 30 тысяч. Никакого реального влияния на обстановку они, разумеется, оказать не могли, но Румыния уже приняла решение. 17 августа 1916 года она подписала с Антантой политическую и военную конвенцию.

Интересно, что О. Чернин сообщил в Вену о подписании этого соглашения еще 7 августа… Он, кстати, дружески предупредил И. Брэтиану что Румынию превратят во вторую Сербию.

Двадцать седьмого августа Румыния объявила войну Австро-Венгрии.

Перед этим она успела «реализовать урожай 1916 года», продав своему противнику накопленные в стране запасы хлеба и нефти.

Германии, Болгарии и Турции Румыния войну не объявила.

Трудно сказать, чего в этом было больше — глупости или цинизма, но, похоже, И. Брэтиану всерьез считал, что конфликтом с Австро-Венгрией дело и ограничится: Румыния заберет себе Трансильванию, Дунайская монархия развалится, а Германия, Болгария и Турция ограничатся протестами и увещеваниями. Во всяком случае, Брэтиану был откровенно удивлен, узнав о том, что в течение двух дней все страны Четверного Союза объявили ему войну.

Брэтиану Ионел (1864–1927 гг.). Брэтиану Ионел.

Родился в семье выдающегося румынского политика Иона Брэтиану, дважды становившегося премьер-министром Румынии. Окончил Национальный колледж Святого Саввы, проявил способности в математике и литературе. После окончания колледжа вступил добровольцем в ряды вооруженных сил. Отслужил несколько месяцев, затем продолжил образование в Париже (колледж Сен-Барб, Политехническая школа, Школа мостов и дорог). Летом 1889 года получил диплом инженера. Неудачно попытался получить степень бакалавра математики в Сорбонне.

С осени 1889 года вернулся в Румынию, работает на железных дорогах.

После смерти отца вступил в основанную Ионом Брэтиану-старшим национал-либеральную партию Румынии. В марте 1907 года в разгар крестьянского восстания назначен министром внутренних дел. К борьбе с восставшими он привлек опасавшихся за свое имущество граждан, распорядившись о выдаче им винтовок. «Оружие вы распределите среди влиятельных граждан, известных вам лично и дающих все необходимые гарантии», — инструктировал он префектов. 13 марта власть перешла от консерваторов к национал-либералам. В новом правительстве, несмотря на то, что главой его являлся престарелый Димитрие Стурдза, главную роль играл именно Брэтиану, взявший на себя руководство над подавлением крестьянских выступлений и восстановлением порядка в Румынии.

В январе 1909 года официально стал премьер-министром Румынии (1-й срок).

В январе 1914 года получил должность премьера вторично. 1 октября 1914 года Брэтиану заключил с русским правительством конвенцию, по которой последнее признавало за Румынией «право присоединить населенные румынами области австро-венгерской монархии», и притом в любой удобный для нее момент, в обмен на нейтралитет королевства. Постепенно симпатия Брэтиану перешла на сторону Антанты: при поддержке ряда румынских политиков он занялся разработкой программы территориальных приобретений за счет Австро-Венгрии. В декабре 1914 года все партии в парламенте Румынии приняли предложение правительства — не обсуждать внешнеполитических вопросов. Вся внешняя политика была целиком доверена Брэтиану. Даже представители оппозиционных партий поддерживали действия премьер-министра, порицая его исключительно за шантажистские методы ведения переговоров.

Летом 1915 года, в разгар Галлиполийской кампании, Великобритания поставила России условие в категорической форме: соглашение с Румынией должно быть достигнуто любой ценой. Брэтиану, тем временем, продолжал затягивать с принятием окончательного решения. А затем и вовсе произошло непредвиденное: румынский премьер-министр отказался подписать подготовленное соглашение на своих же условиях, сославшись на противодействие коллег по кабинету министров. При этом Брэтиану оговорил, что считает договоренность между правительствами России и Румынии относительно территориальных притязаний последней «окончательно установленной». По мнению политологов, отказ министров был инсценирован им самим для того, чтобы, выговорив все требования, уйти от формального присоединения к Антанте.

Летом 1916 года Брэтиану подписал конвенцию, втягивающую Румынию в войну.

3 декабря германо-болгарские войска с боем взяли Бухарест. Временной столицей Румынии стал город Яссы, куда бежали королевская семья и правительство [30]. По прибытии сюда Брэтиану с семьей поселился в одном из домов по улице Ласкэра Катарджу, выделенных городскими властями. Премьер-министр был потрясен произошедшим: «Мне рассказывали, — вспоминал австрийский посол Чернин, — что занятие Бухареста совершенно сломило Брэтиану».

Тем не менее, И. Брэтиану продолжал оставаться премьер-министром Румынии и ушел в отставку лишь 26 января 1918 года по требованию оппозиции, которая обвинила его (совершенно справедливо) в намерении заключить сепаратный мир с Центральными державами.

Румыния 7 мая 1918 года подписала Бухарестский мир и вышла из войны, но 10 ноября, за сутки до перемирия, вновь вступила в нее. А в декабре И. Брэтиану стал премьер-министром в третий раз. На Парижской мирной конференции, состоявшейся в 1919–1920 годах, румынскую делегацию возглавлял именно Брэтиану. Положение румын на конференции было крайне сложным — вплоть до начала мирных переговоров Антанта оставляла открытым вопрос, следует ли включать Румынию, заключившую сепаратный мир с противником, пусть в дальнейшем и вернувшуюся в состав союзного блока, в число стран-победительниц или же нет. Следуя своим первоначальным планам, 2 февраля он изложил на мирной конференции свои притязания, декларированные еще в рамках договора 1916 года, и вместе с тем признание за Румынией территории Бессарабии, присоединенной к ней весной 1918 года. Стараясь изменить ситуацию в свою пользу, расположив к себе организаторов мероприятия, Брэтиану сделал ставку на враждебность западных политиков по отношению к революционным событиям в России, говоря о готовности Румынии «сопротивляться большевизму, и не только в собственных интересах, но и в интересах всей Европы и даже, не преувеличивая, в интересах мировой цивилизации». Присоединение Бессарабии он объяснял невозможностью «представить существование румынского народа без Днестра», 22 февраля на заседании комиссии назвав этот регион «входом в наш [Румынии] дом».

Весной и летом 1919 года Румыния под руководством И. Брэтиану участвует в интервенции против Венгрии. В сентябре уходит в отставку. Подписав Версальский договор, делегация во главе с Брэтиану, тем не менее, отказалась от подписания Трианонского и Сен-Жерменского договоров, так и не согласившись со статьями о защите национальных меньшинств и передаче части Баната Югославии.

В четвертый раз стал премьером — и фактическим диктатором страны — в январе 1922 года: семья Брэтиану, по словам самого Фердинанда I, стала «второй династией в королевстве».

Опасаясь потери власти в случае смерти Фердинанда, в конце 1925 года Ионел Брэтиану и его брат Винтилэ, заручившись поддержкой королевы Марии и ряда национал-либеральных политиков, добились лишения Кароля прав на престолонаследие в пользу его малолетнего сына Михая. Главным аргументом Брэтиану стало то, что престолонаследник фактически находился в разрыве с семьей, состоя в отношениях с Еленой (Магдой) Лупеску. Для того чтобы предотвратить недовольство среди оппозиционных политиков, Брэтиану прибег к испробованному уже способу — покинул пост главы правительства, вновь уступив его генералу Авереску. Спустя год, обеспечив национал-либералам проведение выгодного избирательного закона, Авереску сложил с себя полномочия премьер-министра. На протяжении нескольких дней после генерала этот пост занимал родной брат жены Брэтиану, князь Барбу Штирбей, а затем его сменил сам Ионел Брэтиану (5-й срок).

Умер от ангины 22 ноября 1927 года.

Ионел Брэтиану вступал в брак дважды. Первой женой политика была Мария Мурузи. Их брачный союз продлился недолго: на следующий день после свадебной церемонии супруг подал на развод. В 1906 году Брэтиану женился на Элизе Штирбей.

О нем говорили: «он приходит к власти, когда хочет, остается у власти на столько, на сколько захочет, уходит от власти, когда хочет и приводит того, кого хочет».

В официальной советской историографии Брэтиану характеризовался критически, однако авторы отмечали его трезвость, расчетливость, называли «великим мастером интриги» и «закулисных комбинаций». Оттокар Чернин считал, что румынский премьер-министр был «неисправимым лгуном».

«В западной литературе преобладает резко-критическое отношение к методам и приемам дипломатии Ионела Брэтиану, а сам он удостаивался отнюдь не лестных эпитетов и современников и историков (человек «со взглядом газели и челюстью тигра», «бухарестский бык»).

Современная румынская историческая литература придерживается иной точки зрения. В ней царит полное единогласие относительно оценки деятельности правительства Брэтиану и характера выдвинутых им условий вступления в войну на стороне Антанты.

«…С лета 1915 до лета 1916 года вступление Румынии в действие было исключено».

Причина усматривается прежде всего в том, что Антанта не удовлетворила «полностью законные требования Румынии», и вывод:

«Румынское правительство и на этом этапе завершения государственного объединения вело себя весьма благоразумно, неторопливо и с полным знанием дела».

В других случаях указывается на неблагоприятный для Антанты оборот военных операций в 1915 году:

«…В условиях обрушившегося на русскую армию несчастья и речи не могло быть о вступлении в действие румынской армии».

О том, что споры шли вокруг земель, не являвшихся румынскими, в румынской литературе не принято говорить; наличие таких поползновений отрицается:

«Правительство, руководимое И.И. К. Брэтиану, — учитывая стратегическое и политическое положение Румынии между двумя воюющими лагерями и тот факт, что оно не требовало ни клочка чужой земли, — совершенно справедливо выставляло серию условий политического и военного плана»… «Румынские предложения в видах определения будущей границы находились в соответствии с принципом этнического большинства». Подписание конвенции о вступлении в войну расценивается как «один из самых значительных успехов румынской дипломатии до той поры». (В. Виноградов).

Вступление Румынии в войну в Британии ознаменовали плакатом, который сейчас можно найти в Википедии и ряде других сетевых источников. Кайзер говорит Фердинанду I: «Итак, вы тоже против меня! Помните, что Гинденбург на моей стороне». На это румынский король гордо отвечает: «Да, зато свобода и справедливость на моей».

Не знаю, как обстояли дела со свободой и справедливостью, но управленческая «двойка» Э. Людендорф — П. Гинденбург, только что сменившая Э. Фанкельгайна, действовала быстро и весьма эффективно. Кампания против Румынии продолжалась всего три месяца.

Румынская армия обладала превосходством в силах. Даже к концу операции оно оставалось примерно полуторным, в начале же войны оно было многократным: в Трансильвании три румынские армии — 1-я Кульчера, 2-я Г. Крайничану и 4-я Презана превосходила австро-венгерское прикрытие (1-я армия А. фон Штрауссенбурга) более чем в десять раз.

Наступление не заладилось с самого начала ввиду полной невозможности (или неспособности) организовать снабжение войск.

Таким образом, 11 румынских дивизий бездействовали в Трансильвании, 7 контролировали коммуникации внутри страны, а 5 обороняли линию Дуная. Немецко-австрийское командование, уяснив, что противник не в состоянии вести маневренную войну, а в позиционной обороне четыре с половиной австрийские дивизии, совершенно разбитые под Луцком, легко сдерживают одиннадцать румынских дивизий, начало «с листа» импровизировать операцию большого масштаба. В Банат и Трансильванию перевозилась новая 9-я армия, командование которой было вручено Э. Фанкельгайну — видимо, как компенсацию за отставку. На юге А. Макензен, осуществляющий общее руководство войсками Центральных держав на Балканском полуострове, быстро сосредоточил против румын 3-ю болгарскую армию Тошева со средствами усиления. Тошев наносил отвлекающий удар на Добруджу. Основные же силы А. Макензена начали продвижение в сторону Бухареста.

Наступлению Макензена препятствовала ключевая дунайская крепость Туртукай, которую румынское командование назвало «нашим Верденом». «Верден» продержался сутки.

Остатки румынских войск отступили в Среднюю Добруджу где были подкреплены русским 47-м корпусом А. Зайончковского. На какое-то время наступило затишье.

«Румынию, — писал фельдмаршал Гинденбург, — преследовал злой рок; ее армия не двигалась, ее вожди ничего не понимали, а нам удалось вовремя собрать достаточные силы в Трансильвании…»

В середине сентября австро-германские войска перешли на этом фронте в наступление и отбросили румынские армии к границе.

А. Макензен быстро наращивал силы в Добрудже, благо генерал Саррайль, командующий Салоникским фронтом союзников, особенно этому не мешал[158]. Имея к началу октября 14 дивизий против 8 (4 румынских и 4 русских — к корпусу Зайончковского добавились 30-я и 115-я пехотные дивизии), А. Макензен прорвал фронт и уже 9 октября занял Констанцу, обойдя с юга Бухарест и завершив завоевание Добруджи.

Русская Ставка была вынуждена срочно усиливать войска в Румынии — к концу месяца там уже находилась целая Дунайская армия (8 пехотных и кавалерийская дивизия).

29 октября немцы возобновили наступление в Трансильвании.

К началу ноября румынские армии были отброшены в общем направлении на Бухарест и охвачены противником с трех направлений. В этих условиях румынское руководство послушалось совета французского генерала А. Бертело, который к месту и не к месту вспоминал Марну, и решило уподобиться героическим французам и дать противнику решительное сражение на подступах к столице.

6 декабря немцы вошли в Бухарест.

Румынская армия прекратила существование: на конец года в ее дивизиях осталось всего около 70 000 человек[160]. А общие военные потери Румынии составили от 200 до 300 тысяч человек погибшими и умершими от болезней. Потери гражданского населения были даже выше: от 270 до 400 тысяч человек.

К зиме установился позиционный фронт, который занимали 30 русских пехотных и 13 кавалерийских дивизий. Попытка получить для Антанты полмиллиона румынских бойцов закончилась тем, что остатки Румынской территории были вынуждены удерживать свыше полумиллиона русских солдат.

В начале войны с Турцией англичане очень легко захватили Басру, ключевой пункт южной Месопотамии и крупнейший порт в Персидском заливе. Их суммарные потери убитыми и ранеными не превысили 500 человек.

Поскольку, владея Басрой, англичане контролировали верховья Персидского залива и, главное, нефтяные объекты на Абадане[162], взятие этого города решало стратегические задачи Великобритании на Среднем Востоке.

Наступление британского экспедиционного корпуса в Месопотамии.

Но если Басра контролировала Фао и Абадан, то овладение Эль-Курной, расположенной в точке слияния Тигра и Евфрата, обеспечивала безопасность Басры. И английский отряд двинулся на север. Наступление началось 3 декабря 1914 года, а уже 9 декабря Эль-Курна капитулировала. В апреле турки попытались перейти в контрнаступление, имея целью обойти Эль-Курну и атаковать непосредственно Басру. Ничего существенного из этой попытки не вышло, но теперь, чтобы обезопасить Эль-Курну, англо-индийской армии пришлось двигаться дальше на север. Летом 1915 года она заняла Эль-Амару и Эн-Насирию — первую почти даром, вторую после тяжелого боя.

Провинция Басра полностью перешла под контроль англичан, но чтобы ликвидировать возможную угрозу Амаре и Насирии, необходимо было взять Эль-Кут.

Британское командование на Среднем Востоке потребовало подкреплений, их не дали, вследствие проблем в Дарданеллах и локального кризиса в Адене, тем не менее, осенью 1915 года англо-индийская армия начала продвигаться к Эль-Куту.

«За полосой «гипсовой» пустыни, примерно южнее широты нынешнего Багдада, начинается аллювиальная низменность Нижней Месопотамии. Для глаза переход к новому району малозаметен — и там, и здесь тянется пустыня. В низовьях Евфрата и Тигра из иссушенного ила создавалась плоская низменность. Перепад уровня реки между северным и южным пределами Нижней Месопотамии составлял 1 метр на 1000 метров русла, и гладкая поверхность равнины была причиной того, что Евфрат и его рукава, а в самых низовьях и Тигр при своих разливах часто меняли направления, затапливая огромные пространства и оставляя другие места без воды, так что болота и зарастающие тростником мелководные озера всюду соседствовали с иссохшими от палящего солнца просторами — пустынными, часто песчаными, развеиваемыми ветрами. Сама низменность с запада окаймлена обрывом — старым берегом моря, за которым дальше, вплоть до самого Иордана тянется зимой и весной сухая степь, а летом — красновато-желтая пустыня.

(…) семь-восемь месяцев в году здесь не выпадает дождь, температура воздуха летом не падает ниже +30, а часто достигает +50 и более, причем тени нет нигде.

В настоящее время Двуречье и низменность Хузестана выглядят совсем иначе. Лагуна полностью занесена илом, и от нее остались лишь отдельные пересыхающие озера; берег моря отступил далеко на юг. Евфрат и Тигр не текут, как в Древности, параллельно, а от широты Багдада к югу расходятся в стороны, так что Верхняя и Нижняя Месопотамия образуют как бы «восьмерку», и далее сливаются в одну реку Шатт-Эль-Араб, которая и впадает в Персидский залив. Земли между Тигром и Евфратом по большей части превратились в мертвую пустыню — отчасти из-за постепенного разрушения оросительной системы, отчасти из-за засоления почвы».[163]

Добавим, что дороги в Месопотамии 1915–1916 гг. практически отсутствовали, доставку снаряжения и других грузов можно было осуществлять только по рекам. Но Шатт-Эль-Араб по-настоящему судоходен только ниже Басры, а Тигр и Евфрат летом очень сильно мелеют.

«Ясно поэтому, что первой и существенной необходимостью при отправке экспедиции в Месопотамию было весьма солидное снаряжение; что необходимо было щедро снабдить экспедицию речными судами; что одежду и продовольствие нужно было сообразовать с местными условиями; что медицинское снаряжение, в особенности, для ухода за ранеными, учитывая опасности эпидемии в этой стране, должно было быть выше среднего; что необходимо было предварительно позаботиться об устройстве в порту Басра хорошо оборудованной базы; что планы посылки подкреплений необходимо было тщательно разработать и незамедлительно выполнять». (Д. Ллойд-Джордж).

Двадцать восьмого сентября 1915 года южнее Эль-Кута османы дали Ч. Таунсенду, командующему экспедиционной армией, сражение, которое закончилось вничью, причем впервые англичане понесли серьезные потери и поняли, насколько сложной проблемой в Месопотамии является эвакуация большого количества раненых. Турки, однако, отступили и через несколько дней сдали Эль-Кут. Британские войска еще на 150 километров продвинулись к северу, их коммуникационная линия соответственно удлинилась.

Но безопасность Эль-Кута обеспечивал только Багдад, к тому же овладение этим городом позволило бы английскому командованию компенсировать поражение в Дарданеллах, к этому времени уже вполне очевидное. Поэтому наиболее активная часть Военного Кабинета, включая У. Черчилля, который еще не успел уйти на фронт и по традиции присутствовал на заседаниях, выступила за штурм Багдада. Лорд Керзон был «против». Вице-король Индии — однозначно «за».

Мнения командующих на Среднем Востоке разделились. Д. Никсон, находящийся в Басре, считал, что овладение Багдадом возможно и необходимо, у Таунсенда, который пребывал в Эль-Куте, были некоторые сомнения по поводу того, можно ли это сделать без существенных подкреплений.

Подкрепления ему пообещали, и 23 октября 1915 года операция против Багдада была санкционирована Военным Кабинетом. Д. Никсон побудил Ч. Таунсенда перейти в наступление немедленно, хотя подкрепления могли прибыть в Месопотамию не раньше середины января 1916 года, и как минимум месяц требовался, чтобы дотащить их до Эль-Кута.

В распоряжении Ч. Таунсенда было около 14 тысяч человек, еще около 7,5 тысячи обеспечивали коммуникации. Необходимо иметь в виду, что основу его сил составляли индийские части, в составе которых было много мусульман. Ч. Таунсенд считал их ненадежными, и видимо, был прав.

В начале октября английская армия снова двинулась на север. Пятого числа они взяли Азизлу и в ноябре приблизились к Багдаду. Несколько южнее города находилось место, именуемое турками Салман-Пак, где был захоронен один из ближайших сподвижников Пророка Салман-аль-Фариси, фигура в исламском мире весьма почитаемая. Сипаи-мусульмане не хотели атаковать святое место, участились случаи неповиновения и прямые бунты. В этой связи командующий вернул Салман-Паку его древнеперсидское название Ктесифон, так его и стали обозначать в приказах, документах и исторических исследованиях.

Между тем в сентябре 1915 года османское военное руководство пришло к выводу, что наступление англичан в Дарданеллах полностью провалилось, следовательно, можно усилить свою группировку в Месопотамии. Войска в районе Багдада привели в порядок, свели в одну армию под командованием немецкого фельдмаршала фон дер Гольца, добавили две новые дивизии, в том числе 51-ю анатолийскую, имеющую боевой опыт.

Фон дер Гольц не спешил. Прежде всего, он до предела усилил оборонительную линию перед Багдадом: окопы, земляные укрепления, насыщенные пушками и пулеметами. В центре позиции находилась знаменитая кирпичная арка Ктесифона, построенная в VI веке. Вся линия обороны была снабжена резервуарами с водой. В трех километрах позади первой позиции находилась вторая, более сильная, занятая 51-й дивизией.

Британская армия шла вперед, используя авиаразведку. Но после потери одного из разведывательных самолетов, Д. Никсон приказал прекратить полеты, а Ч. Таунсенду сказал, что противник равен ему по силам или, может быть, очень ненамного превосходит британские войска в численности. Непосредственно перед сражением Ч. Таунсенд все-таки послал два самолета посмотреть, что находится в тылу оборонительной позиции. Здесь вмешалось невезение. Один самолет ничего не нашел. Второй обнаружил 51-ю дивизию, о которой англичане не подозревали, и даже нанес ее местоположение на карту. Однако самолет был сбит, и карта досталась самим туркам.

Двадцать второго ноября 14 тысяч человек под командованием Ч. Таунсенда атаковали двадцатитысячную группировку фон дер Гольца и захватили первую линию обороны. Турки немедленно контратаковали. Бой продолжался до глубокой ночи и сопровождался потерями, достигающими половины списочного состава частей. Проблема с ранеными, выявившаяся еще в сентябре, усугубилась[164]. Их были тысячи, и они не могли получить никакой помощи. Турки же имели в своем распоряжении госпитали Багдада и подготовленные с немецкой тщательностью маршруты эвакуации.

В течение трех дней непрерывных боев британцы удерживали первую линию турецкой обороны, но не смогли приблизиться ко второй. Резервов не было. Подкреплений не предвиделось. Двадцать пятого ноября Ч. Таунсенд приказал погрузить раненых на лодки и начать немедленное отступление к Эль-Куту Фон дер Гольц организовал преследование.

Второго или, по другим источникам, третьего декабря корпус Ч. Таунсенда в составе 11 600 строевых и 3350 нестроевых солдат вернулся в Эль-Кут.

«Расположенный в подковообразной излучине Тигра, ЭльКут был процветающим городом, центром местной торговли зерном и международной торговли лакричным корнем. Он был застроен глинобитными домами в несколько этажей с деревянными резными украшениями. Самыми большими общественными зданиями были правительственные учреждения, две мечети (одна с высоким минаретом) и большой крытый рынок, который британцы реквизировали под военный госпиталь. Глинобитные стены у реки в северовосточной части города стали основой британской линии обороны, протянувшейся через перешеек полуострова на левом берегу Тигра». (Ю. Роган).

Седьмого декабря турки приступили к осаде города.

В рождественскую ночь Нуреттин-бей, воспользовавшись отсутствием фон дер Гольца, приказал атаковать британские позиции в Эль-Куте. Операция закончилась полным провалом, и слишком инициативного турка отправили на Кавказский фронт.

Достигнутый успех не улучшил положение Ч. Таунсенда. Его корпус был блокирован, нес ежедневные потери, которые не мог восполнить. В первых числах декабря существовала возможность отступить сразу к Басре, к концу месяца это было уже нереально.

Британская Империя начала переброску сил в Месопотамию, но, как обычно, делалось это медленно и с постоянной оглядкой на Западный фронт (хотя там английских войск было более чем достаточно).

Второго декабря 1915 года в Басру прибыли части 28-й бригады, справившейся, наконец, с кризисом в Адене. К февралю должны были подойти еще две дивизии Индийской армии. Но Ч. Таунсенд просил немедленной помощи и говорил, что его корпус не может ждать два месяца. Восьмого числа Д. Никсон приказал Ф. Эйлмеру, назначенному командующим «силами спасения», начать в январе выдвижение к Эль-Куту.

Зачем понадобилось создавать дополнительную командную инстанцию, объяснить совершенно невозможно. Теперь в Месопотамии на, максимум, 40 тысяч солдат вместе с нестроевыми частями и тыловым обеспечением[165], приходилось три старших начальника: Д. Никсон, командующий Месопотамскими экспедиционными силами, Ф. Эйлмер, командующий «силами спасения», Ч. Таунсенд, командующий ударной группировкой.

Ф. Эйлмер перешел в наступление 3 января, и 7 числа преодолел первую линию турецкой обороны. Одиннадцатого января его бригады прорвали фронт противника у притока Тигра Эль-Вади. Эйлмер объявил о своей полной победе, но его группировка сократилась после этих двух боев до 9000 человек, то есть до неполной дивизии. Двадцать первого января Эйлмер бросил свои войска в атаку на третью укрепленную турецкую позицию. Наступая по абсолютно открытой местности, где не было даже кустарника, в грязи, в которую превратилась «гипсовая пустыня» после зимних ливней, британские войска понесли страшные потери и были вынуждены отступить.

Сократим описание этой кампании, указав, что британское командование и дальше действовало подобным же образом: дожидалось очередного подкрепления[166] и направляло его к Эль-Куту по тому же маршруту с небольшими вариациями, так что у 6-й турецкой армии была возможность бить английские бригады и дивизии по очереди. Англо-индийские войска атаковали укрепленные позиции противника 8 марта, 5 апреля, 13 апреля, 17 апреля, 22 апреля. Ф. Эйлмера сменил Д. Горриндж, что не улучшило ситуации.

Между тем в Эль-Куте начался голод, особенно сильный среди индуистов, которые по религиозным соображениям не могли питаться мясом, а позже — и среди мусульманских солдат, которые не ели добавляемую в рацион конину. Ежедневный паек этих категорий солдат составлял 5 унций хлеба.

Обе стороны использовали авиацию: немцы бомбили Эль-Кут с аэропланов «фоккер», а англичане попытались организовать доставку по воздуху продовольствия гарнизону города. Однако два мешка с мукой из трех попадали османам или падали в реку, а всего за день самолетам удалось сбросить всего около тонны грузов, что составляло около 60 граммов на человека.

В последний месяц англичане испробовали все возможные способы решения проблемы Эль-Кута — от посылки по Тигру парохода с продовольствием (и пароход, и команда, и груз достались туркам, догадавшимся протянуть через Тигр стальной трос, остановивший пароход, который с трудом мог давать 5 узлов хода), до попытки подкупить турецкого командующего в Месопотамии, чтобы он выпустил войска Ч. Таунсенда из города. Ничего из этого, конечно, не вышло, и 29 апреля 1916 года английские войска в Эль-Куте капитулировали. Победителям досталось 5 генералов, 277 британских и 204 индийских офицеров, свыше 13 тысяч солдат.

Турки хорошо обращались с пленными офицерами, но из взятых в плен британских солдат погибло свыше 70 %. У индусов выживших было больше — около половины. Что касается жителей Эль-Кута, то из семи тысяч человек 900 погибло во время осады. Остальные после капитуляции Ч. Таунсенда были обвинены в измене султану. Точное число казненных не известно, но считается, что погибло около половины населения города.

Фон дер Гольц, Кольмар (1843–1916 гг.). Фон дер Гольц, Кольмар.

Родился в обедневшей дворянской семье, окончил кадетский корпус и Прусскую военную академию. Участник Австро-Прусской и Франко-Прусской войн. Участвовал в боях под Траутенау, Вионвилем, Гравелотом-Сен-При, Орлеаном, Ле-Маном, в осаде Меца.

С 1871 года — преподаватель военной школы в Потсдаме, затем преподавал в Военной академии, одновременно служил в военно-историческом отделе Генерального штаба.

С 1883 года на службе в Османской империи. Перестроил турецкую армию, увеличил количество слушателей военной школы в Константинополе с 450 человек до 1700 человек. Написал и издал все Уставы и Наставления турецкой армии.

В 1896 году вернулся в Германию, командовал дивизией, с 1899 года — генерал-инспектор укреплений, с 1902 года — командир 1-го армейского корпуса. С 1907 года — генерал-инспектор военно-учебных заведений Германии, затем генерал-инспектор 6-й армейской инспекции.

В 1909–1912 гг. — вице-председатель Высшего военного совета Турции.

В 1911 году ушел в отставку в чине прусского генерал-фельдмаршала, в 1914 году возвращен на действительную службу.

Генерал-губернатор Бельгии.

С ноября 1914 по апрель 1915 года — адъютант Мехмеда V. С 14 апреля 1915 года командующий 1-й турецкой армией (Зона Проливов), с октября того же года возглавил 6-ю турецкую армию (Месопотамия).

За несколько дней до капитуляции Ч. Таунсенда умер от тифа, по некоторым данным был отравлен.

Похоронен в Константинополе.

Награды: Орден Черного орла, Орден Красного орла, Pour le Merite, Орден королевского дома Гогенцоллернов, Железный крест двух степеней.

Автор 14 книг, Почетный доктор философии Кенигсбергского университета.

Вновь приходится повторить, что война — игра с ненулевой суммой. Полная победа в Месопотамии и еще более впечатляющий успех в Дарданеллах не особенно улучшили положение Османской империи, ведущей борьбу на несколько фронтов и лишенной возможности быстро перебрасывать силы между ними из-за слабо развитой дорожной сети. Победоносная осада Эль-Кута в Месопотамии сопровождалась сокрушительным поражением на Кавказском фронте.

После Саракамыша там долго не происходило значительных боевых действий. 14 апреля началось восстание армян в городе Ван. В ответ турки начали депортацию и массовое уничтожение армянского населения (геноцид армян). Русское командование на Кавказе пыталось этому воспрепятствовать, организовав экспедицию к Вану. Далее до конца лета шли напряженные бои в Ванском районе, попутно обе воюющие стороны вторглись в Персию, причем в этом предприятии русское командование преуспело значительно больше, нежели турецкое.

Зима в 1915 году наступила рано, и до начала весны турецкое командование не ожидало каких-либо активных действий на Кавказском фронте. Весной же намечалось, покончив с англичанами в Месопотамии, собрать в турецкой Армении значительные силы и разгромить русские войска на главном — Саракамышском направлении.

Н. Юденич принял решение атаковать противника зимой — до того как 3-я турецкая армия получит подкрепления за счет Дарданелл и Месопотамии. Начало операции было назначено на дни рождественских праздников. В известной мере, Н. Юденич следовал опыту Энвер-паши годом раньше: зимнее наступление на неожиданном для противника, слабо занятом им, неудобном для маневрирования войск направлении с выходом к мосту через Аракс, который был ключевой точкой снабжения армии.

Директриса операции оказалась между двумя русскими корпусами — 2-м туркестанским и 1-м кавказским. Н. Юденич принял решение сначала нанести удар 2-м туркестанским корпусом, через два дня начать наступление 1-м кавказским. У турецкого командования должно было создаться впечатление, что первый удар носил отвлекающий характер, а второй является главным. И после того как турки задействуют все свои боевые части, армейский резерв должен был ударить в разрыв между двумя атакующими корпусами и быстро продвинуться к Кепри-Кею.

Русские войска насчитывали столько же батальонов, что и 3-я турецкая армия (96 против 94), но по числу активных штыков превосходили противника на 16 тысяч человек и 135 орудий. Непосредственно на фронте силы сторон были равны, но в ближнем резерве 3-я армия имела не больше дивизии, а русская кавказская армия держала полнокровный корпус.

В отличие от Энвера в 1914 году, Н. Юденич приложил усилия к подготовке операции в материальном отношении:

Надо сказать, что секретность подготовки операции обеспечивалась «здравым смыслом»: до предела насыщая склады, командование разумно говорило о предстоящей суровой зиме, когда подвоз наверняка прекратится, и до весны придется жить накопленными запасами. Строительство новых телеграфных линий маскировалось необходимостью ремонта старых. Переброски войск маскировались слухами о весеннем наступлении в Персии совместно с англичанами, которое и в самом деле планировалось (разумеется, до катастрофы в Эль-Куте).

Второй туркестанский корпус начал наступление 10 января, 1-й кавказский — 12 января 1916 года. В это время командующий 3-й турецкой армией Махмуд-Камиль-паша был вызван в Константинополь, а его начальник штаба, германский майор Гузе, лечился от тифа в Германии. Временно командовал войсками Абдул-Керим-паша.

Несмотря на холод, ветер, отсутствие дорог и троп, ударная группировка в составе 20 батальонов 15 января прорвала турецкий фронт. Третья турецкая армия начала поспешный отход к крепости Эрзерум, сжигая склады и бросая имущество. Уже 21 января части 1-го кавказского корпуса были у внешнего пояса фортов Эрзерума. Турецкое командование приступило к срочной переброске войск из Зоны Проливов. Оно смогло собрать до 50 тысяч человек, но эти подкрепления не могли прибыть на Кавказ раньше марта.

Крепость Эрзерум (по книге Н. Корсуна).

«С севера нагорная Эрзерумская равнина обеспечена труднодоступными горами, окружающими долину р. Чорох, с юга — хребтом Бингель-даг (Южный армянский Тавр). И только полоса нагорной равнины р. Восточный Евфрат, идущая южнее Бингель-даг, давала возможность обойти с юга Эрзерумскую нагорную равнину по крайне кружным и дальним путям. (…)

Город был окружен непрерывной оградой бастионного начертания, с опорными пунктами на холмах: на северо-востоке были расположены укрепление Меджидие и два люнета Азизие; на юго-западе находился форт Кереметли-дэги с передовыми люнетами; наконец, в 1 км к юго-востоку от ограды был выдвинут редут Ахали. Хотя крепостная ограда и носила характер долговременный и рвы доходили до 6,5 м глубины, но они не имели каменных одежд и местами были без обороны; в валах от стекающих с гор потоков имелись промоины — бреши, поэтому крепость не была обеспечена от атаки открытой силой. Но центр тяжести обороны крепости был перенесен на 10–12 км вперед от города на позицию Девебойну, которая обеспечивала город и его склады от бомбардирования.

Корсун. Эрзерумская операция.

Позиция Девебойну, длиною около 16 км, располагалась на хребте, который служил водоразделом между бассейнами рек Аракс и Западный Евфрат и отделял Пассинскую равнину от Эрзерумской. От Карга-базарского хребта на севере и Палантекенского на юге позиция Девебойну отделяется глубокими и скалистыми ущельями: Туйским — на севере и Ехилханским — на юге.

На правом фланге позиции высота хребта доходила до 2280 м, а на левом вершина горы Чобан-даг имела 2400 м; центральная седловина на перевале имела около 2 040 м, превышая Пассинскую равнину на 240 м. В расстоянии 1–2 км к востоку от хребта Девебойну и параллельно ему имеется на отрогах этого хребта ряд отдельных высот (от 2000 до 2100 м), поднимающихся непосредственно над равниной. На этих возвышенностях было размещено 11 вновь возведенных после войны 1877–1878 гг. долговременных укреплений, расположенных в две линии.

Первую линию составляли пять фортов и две батареи, начиная с севера: форт Чобан-деде на северной вершине хребта Чобан-даг, форт Далан-гез к юго-востоку от него на отдельном отроге; две батареи (Узун-Ахмед-каракол и Узун-Ахмед) на отроге Узун-Ахмеддаг и три форта на вершинах отрога Натахлы (Кабурга, Ортаюк и Ортаюк-илявеси). Наконец, на правом фланге первой линии укреплений имелись лишь траншеи и полевые батареи от кампании 1877–1878 гг.

Уступом за правым флангом первой линии укреплений на отроге был расположен форт Гяз, составлявший правый фланг второй линии укреплений. Протяжение фортов первой линии, считая по обводу их от форта Чобан-деде до форта Гяз, — 17,5 км, а по прямой линии — 13 км.

К северу от форта Гяз тянулась вторая линия укреплений (всего вместе с фортом Гяз — четыре форта). Форты Тополях, Агзы-ачик и Сивишли лежали в 5 км от первой линии. Протяжение второй линии укреплений от форта Гяз до форта Сивишли — 5 км.

Вторая линия укреплений Девебойнской позиции отстояла в 3–5 км от укреплений Ахали, образующих как бы третью линию укреплений, за которой лежала крепостная ограда с вынесенными вперед редутом Сурп-нишан и фортом Меджидие на левом фланге и укреплениями Кереметли-дэги — на правом. Эти укрепления вместе с крепостной оградой составляли четвертую и последнюю оборонительную линию, отстоящую от первой на 12–13 км. (…)

В фортификационном отношении форты первой линии совсем не отвечали новейшим требованиям военно-инженерного искусства и имели много крупных недостатков.

Форты второй линии, устроенные только за правым флангом первой линии, обеспечивали ближайший обход правого крыла Девебойну и командовали над укреплениями города, но вследствие ограниченного обстрела центр и левое крыло первой линии укреплений поддерживались ими слабо, а пути к Эрзеруму из долины р. Западный Евфрат почти совсем ими не оборонялись. Форты второй линии были более обеспечены от атаки открытой силой (за исключением, впрочем, форта Гяз), а в остальном им были присущи те же недостатки, как и фортам первой линии. С крепостной ограды и вынесенных впереди ее укреплений впереди лежащая местность обстреливалась хорошо, и только местность на север и северо-восток изобиловала мертвыми пространствами. (…)

Все вооружение этой оборонительной линии, вместе с крепостью Эрзерум, было рассчитано более чем на 1 000 разного рода орудий. В действительности на крепостной ограде и в складах Эрзерума находилось до 300 устаревших орудий различного калибра. (…)

Как ни была растянута оборонительная линия крепости Эрзерум, но труднопроходимая горная местность по обе стороны позиции Девебойну, при сильном резерве и активной обороне, могла сделать крайне рискованными тактические обходы центральной группы укреплений и в значительной степени уничтожала недостатки растянутости оборонительной линии. Этот недостаток еще более был уменьшен постройкой на самой позиции Девебойну обширной сети шоссе, соединявших форты обеих линий между собою и с г. Эрзерумом, и участка шоссе от Эрзерума к Гурджи-богазскому проходу. Все пути из Пассинской равнины к Эрзеруму проходили через Девебойнский хребет по пяти горным проходам, которые запирались и обстреливались из фортов. Из этих путей наилучший — шоссе Хасан-кала, укрепление Кабурга, Сивишли, Эрзерум. (…)

Обходы Эрзерумских укреплений как с севера, так и с юга были крайне затруднительны. Обход с севера являлся возможным только по кружной (40 км) и требовавшей серьезной разработки дороге от с. Кизил-килиса по хребту Думлу-даг к с. Хачкаванк. Обход с юга был возможен только по еще более кружным путям — долиной р. Восточный Евфрат и Хнысской дорогой, прегражденными фортами на хребте Палантекен.

Вообще, по мнению особой комиссии, образованной еще в 1888 г. при штабе Кавказского военного округа и исследовавшей подробно на месте укрепления Эрзерума, эта крепость пользовалась такими редкими преимуществами, с которыми надо было серьезно считаться. Ее нельзя было ни миновать, ни обстреливать издали (из имевшихся в то время образцов артиллерии), а доступы к ней были заперты фортами, плохо, впрочем, обеспеченными от атаки открытой силой. Правда, позиции, преграждавшие доступы к Эрзеруму, были растянуты, удалены от центра и требовали большого гарнизона, но в 1916 г. турки, после поражения на Келрикейском направлении, стянув в Эрзерумскую равнину главные силы 3-й турецкой армии, как раз и располагали таковым. Верки крепости не отвечали новейшим требованиям фортификации, но и русские располагали далеко не совершенным осадным парком. (…)

В районе фортов Кара-гюбек и Тафта турки ко времени штурма крепости в 1916 г. создали ряд позиций, усилив их редутами, кольцевыми окопами и многими рядами проволочных заграждений.

На позиции Девебойну полевая фортификация также получила широкое применение, причем вершины и склоны гор были изрыты окопами и ходами сообщений, во многих местах стояли промежуточные батареи, а ряды колючей проволоки переплетали весь фронт полевых позиций, вынесенных вперед».

Перегруппировка сил Кавказской армии и подготовка к штурму заняли всего три недели. Одиннадцатого февраля начался штурм крепости, и в 7 часов утра 16 февраля Эрзерум был взят прямой атакой. Третья турецкая армия была разгромлена, потеряла убитыми, замерзшими и пленными более половины своего первоначального состава[167], и теперь откатывалась на Эрзинджан. Были захвачены Муш, Битлис, Трабзон, общее продвижение Кавказской армии составило более 160 км.

«После нескольких недель непрерывного обстрела 18 февраля над Эль-Кутом воцарилась непривычная тишина. Поначалу британцы решили, что прекращение огня предвещает очередной штурм. И лишь на следующий день они узнали, что приостановка боевых действий была следствием глубокого потрясения, которое испытали османы после получения известия о падении Эрзерума. (…) Всякий раз, когда туркам удавалось отбить атаку британских войск, шедших на помощь Таунсенду в Эль-Кут, они выставляли огромные щиты с надписью на французском: «Кут побежден. Убирайтесь домой!» Не желая отставать, британцы отвечали им плакатами: «Как насчет Эрзерума? Убирайтесь сами!» (Ю. Роган).

Николай Юденич (1862–1933 гг.). Николай Юденич.

В 1881 г. окончил Александровское военное училище, в 1887-м году — Академию Генерального штаба по 1-му разряду. Старший адъютант штаба 14-го армейского корпуса, с 1892 года — старший адъютант Туркестанского военного округа.

Цензовое командование ротой отбывал в лейб-гвардии Литовском полку.

Далее исполняет обязанности начальника штаба:

Памирской экспедиции (1894 г.)

1-й туркестанской стрелковой бригады (1900 г.)

В 1902 году назначен командиром 18-го стрелкового полка, участвовал в Русско-Японской войне, ранен в сражении при Сандепу и в Мукденском сражении. 19 июня 1905 года произведен в генерал-майоры и назначен командиром 2-й бригады 5-й стрелковой дивизии. Награжден золотым оружием.

Далее — опять штабная работа. С 1907 года — генерал-квартирмейстер штаба Кавказского военного округа, с 1912 года — начальник штаба Казанского, с 1913 года — Кавказского военного округа.

С начала Первой мировой войны стал начальником штаба Кавказской армии, которую, по существу, спас от уничтожения в Саракамышском сражении. 24 января 1915 года назначен командующим Кавказской армией с производством в генералы от инфантерии.

После победы в Эрзерумской операции награжден орденом Святого Георгия второй степени (последнее награждение этой степенью ордена в Российской Империи): «В воздаяние отличного выполнения, при исключительной обстановке, блестящей боевой операции, завершившейся взятием штурмом Деве-Бейнской позиции и крепости Эрзерума 2 февраля 1916 года».

Всего орденом Святого Георгия второй степени за историю Российской Империи награждено 125 человек, из них в Первую мировую войну — четверо: Н. Иванов, Н. Рузский, великий князь Николай Николаевич и Н. Юденич, из иностранных граждан этот орден получили Ж. Жоффр и Ф. Фош.

При князе Львове и военном министре А. Гучкове командовал Кавказским фронтом, после назначения А. Керенского на пост военного министра снят с должности и отправлен в отставку.

В январе 1919 года нелегально пересек финскую границу и прибыл в Гельсинфорс. Провозглашен лидером белого движения на северо-западе России.

В сентябре — октябре 1919 года организовал поход на Петроград, прорвался к Пулковским высотам, где был остановлен Красной армией. К концу ноября войска Юденича были прижаты к границе, перешли на эстонскую территорию, где были интернированы эстонцами.

22 января 1920 года Н. Юденич объявил о роспуске Северо-Западной армии, 24 февраля покинул Эстонию. Прибыл в Лондон как частное лицо, встретился с У. Черчиллем. Далее жил в Ницце (Сен-Лоран-дю-Вар), умер от туберкулеза.

Награды: Орден Святого Станислава трех степеней, Орден святой Анны трех степеней, Орден Святого Владимира 4-й, 3-й и 2-й степеней, Орден Святого Георгия 4-й, 3-й и 2-й степеней, орден Святого Александра Невского с мечами, Орден Белого Орла с мечами, Большой крест ордена Почетного легиона, французский Военный крест, британский орден Святого Михаила и Святого Георгия, большой Крест.

Сразу же после формального вступления Великобритании в войну, то есть в ночь с 3 на 4 августа 1914 года, судно «Алерт» обрезало все пять трансатлантических кабелей Германии. Этот вполне очевидный ход обсуждался в Комитете обороны Империи с 1911 года, но для немцев прерывание связи с американским континентом оказалось неприятной неожиданностью.

Теперь контакты с дипломатическими и торговыми представителями Германии в США были возможны только по радио. И, разумеется, по радио приходилось связываться с Циндао, африканскими и тихоокеанскими колониями, кораблями в открытом море.

Резко увеличился поток радиосообщений.

Осенью 1914 года контр-адмирал Генри Оливер, начальник военно-морской разведки Адмиралтейства и секретарь сэра Уинстона Черчилля, задумался о необходимости создания на флоте действенной службы радиоперехвата и радиопеленгации. На начало войны у Великобритании была только одна станция перехвата сообщений — в Стоктоне. Оливер приказал увеличить их количество.

Перехваченные сообщения начали исправно передаваться в Адмиралтейство, но там никто не знал, что с ними делать. Г. Оливер обратился к своему другу Альфреду Юингу, инженеру и физику, человеку весьма незаурядному: на его счету открытие явления магнитного гистерезиса, создание первого сейсмографа и помощь Ч. Парсонсу в разработке паровой турбины. Осенью 1914 года Юинг руководил учебным командованием военно-морских сил. Г. Оливер попросил А. Юинга создать группу для дешифровки немецких радиосообщений. Деятельность Оливера и Юинга на тот момент была полной любительщиной — Юинг не только не мог платить сотрудникам, но даже и не предоставлял им адекватные рабочие места. Он, правда, разрешил им собираться в офисе своего секретаря.

Сотрудники подбирались по уровню знания немецкого языка, в шифрах никто из них не разбирался вообще.

Но по другую сторону фронта дела обстояли значительно хуже.

Немцы пользовались для связи сигнальными книгами SKM (книга сигналов императорского флота), HVB (книга для связи с торговыми судами), VB (шифровальная книга высшего командования). Копии этих книг были, в общем, везде: на кораблях и судах, у военно-морских атташе, в представительствах судоходных компаний. Вряд ли следует удивляться тому, что уже к зиме 1915 года в распоряжении Адмиралтейства оказались экземпляры всех этих книг[169].

Немцы, конечно, использовали кодирование. Но криптостойкость их шифров была близка к нулю, а для книги SKM они вообще использовали простейший шифр подстановки, который обычно применяют школьники младших классов[170].

Кроме того, немецкий «ордунг» привел к тому, что находящиеся в море корабли — все, без исключения — должны были ежесуточно передавать в Адмиралтейство данные о своем местоположении и передвижениях.

С 6 ноября 1914 года деятельность организации Юинга была, наконец, формализована, и для нее была выделена комната в старом здании Адмиралтейства. Под именем «Комнаты № 40» английские дешифровальщики и вошли в историю.

К маю 1915 года «Комната № 40» устойчиво дешифровывала немецкие сообщения, устанавливала по данным радиопеленгации (были построены станции в Лоустофте, Леруике, Абердине, Йорке, Фламборо-Хеде, Бирхингтоне) местоположение немецких кораблей в море, рисовала карты немецких минных полей.

Английские корабли получили инструкцию использовать радио как можно реже — и только на минимальной мощности. Немцы перешли к пониманию необходимости ограничения радиосвязи уже при Людендорфе, в 1917 году. До этого немецкие корабли разговаривали между собой постоянно — и всегда на полной мощности передатчиков.

В работе «Комнаты № 40» было достаточно проблем. Во-первых, англичане засекретили все результаты дешифровки сообщений. Данные передавались руководителю военно-морской разведки (Г. Оливеру, потом Р. Холлу), командующему Гранд Флитом и Первому Лорду Адмиралтейства — и никому больше. Во-вторых, британские адмиралы относились к личному составу «Комнаты № 40», как к штатским «умникам», ничего не понимающим в морских делах. Поэтому им было запрещено интерпретировать полученные сообщения — только расшифровывать и передавать «по команде». Но ни сам Дж. Джелико, ни его офицеры связи не понимали, что интерпретация немецких донесений и данных радиопеленгации требует специальных знаний, которыми они не обладали.

Хрестоматийный пример — и именно из истории Ютландского сражения. Утром 31 мая 1916 года начальник Оперативного отдела запросил службу пеленгации: откуда идет позывной германского главнокомандующего DK? Получил ответ: из Яде (то есть из военно-морской базы). На этом основании был сделан вывод, что германский линейный флот еще не вышел в море. Сотрудники «Комнаты № 40» прекрасно знали, что при выходе флагманского флота в море позывной DK передается береговой радиостанции, но про это начальник их не спросил, и пояснений слушать не пожелал.

Тем не менее, «Комната № 40» снабжала командование Гранд Флита огромным количеством стратегически важной информации. Почти всегда эта информация была своевременной, и неизменно — точной.

Это обстоятельство сыграло важную роль в развертывании Ютландского сражения.

Вспомним, что структура мировой войны была образована взаимодействием двух стратегий — «морской» и «сухопутной». Логика «сухопутной войны» определялась сначала планом Шлиффена, затем «дилеммой Фанкельгайна» и маятниковыми движениями германских войск между Западным и Восточным ТВД. В рамках «морской войны» англичане быстро и уверенно вывели из игры немецкие крейсера и приступили к блокаде германской морской торговли.

После проигрыша Германией Генерального Сражения на суше (то есть после Марны и Галиции) Великобритания получила решающее преимущество, поскольку ее «морская война» развертывалась, в общем, беспрепятственно, в результате чего на море сложилась ситуация, вполне отвечающая предвоенным расчетам.

Но по ряду причин, прежде всего, психологического характера, англичане были вынуждены втянуться в затяжную борьбу на Западном фронте. Это решение оказалось необратимым: до самого конца войны присутствие британских войск во Франции и Бельгии только возрастало. Англичанам пришлось создать и развернуть в Европе массовую армию, которая, разумеется, сразу же стала нести значительные, неприемлемые для британского общественного мнения потери. К тому же Великобритания к концу 1915 года проиграла Дарданелльскую операцию и кампанию на Среднем Востоке.

Другими словами, ситуация на суше не соответствовала довоенным планам. С одной стороны, она определенно была лучше, чем можно было рассчитывать: и Франция, и Россия держались и даже одерживали победы; сильнейшая на суше держава, то есть Германия, не смогла реализовать свое главное военное преимущество и оказалась вынужденной вести затяжную войну. С другой стороны, Великобритания также втянулась в затяжную и кровопролитную войну на суше, чего перед войной совершенно не предполагалось.

По мере роста человеческих потерь и военных издержек страна все больше нуждалась в быстрой и громкой победе. Такая победа могла быть одержана только на море.

Мы говорили уже, что в «морской стратегии» стороне, владеющей морем, обязательно нужна победа в решающей морской битве, в то время как «претенденту» достаточно ничьей. Но это — в «правильной» ситуации, когда «Трафальгар» должен уравновесить «Аустерлиц», то есть когда «претендент» добился господства на суше. В нашем случае никакого «Аустерлица» нет: Германия блокирована на море и зажата на континенте кольцом фронтов, шансы на последовательную реализацию «сухопутной стратегии» у нее практически отсутствуют. Поэтому здесь ничья в морском бою оказывается в пользу Великобритании. По крайней мере, если рассуждать в рамках сложившейся на период войны политической конфигурации и не учитывать неизбежный следующий мировой конфликт.

А вот его учет меняет «расклад» коренным образом. Если Германия проигрывает мировую войну, она выбывает из числа держав, претендующих на цивилизационный приоритет и реализацию собственного мирового проекта. Само собой, она прекращает и борьбу за преобладание на море. Но ее место сразу же займет один из нынешних союзников Великобритании — Соединенные Штаты, Франция или даже Россия. При этом, из-за огромных потерь на Западном фронте, Великобритания, в отличие от США, будет обескровлена, хотя и в меньшей степени, чем Франция и Россия. Понятно, что в этих условиях «ничья» в морском сражении, да еще и со значительными потерями, точно не в пользу Британской Империи.

Можно сказать и так: «ничья» в морском сражении означает для Великобритании победу над Германией и проигрыш Соединенным Штатам.

Мы возвращаемся к первоначальной схеме: для того, чтобы сохранить цивилизационный приоритет, господство на море и Империю, Англии нужна решительная морская победа над Германией. И те, кто ждал и исступленно желал ее, правильно понимали законы психо-истории.

Что же касается Германии, то после поражения в Генеральном сражении мировой войны она могла рассчитывать только на случайные практические шансы. Кампания 1915 года была проведена Антантой настолько плохо, что эти шансы все время оставались, хотя после начала Верденской операции стали совсем мизерными. Проблема Германии заключалась в том, что ординарная и даже неординарная военная победа на суше не перевешивала результат Генерального сражения. Конечно, если бы удалось уничтожить основные силы союзников на Западном фронте, это коренным образом изменило бы ситуацию, но по соотношению сил надежды на это было мало. Однако морской бой носит неаналитический характер и иногда выигрывается заведомо слабейшей стороной. Германская победа на море поднимала настроение в Центральных державах и ощутимо улучшала для них общий стратегический «расклад». С точки зрения Германии ничья или поражение не привносили в военную обстановку ничего принципиально нового.

Выигрывающая войну Великобритания обязана была учитывать в своих расчетах следующий такт мирового конфликта, а для находящейся на грани поражения Германии это было неактуально.

Итак, Германия была заинтересована в морской битве — и победе — не меньше, чем Великобритания. При этом Англия в такой битве ставила на карту свое будущее и Империю, Германия же — только флот. Колониальную империю она уже потеряла, надежды на мир, лучший довоенного, таяли, как дым.

Понимание этого «расклада» придет к германскому руководству очень поздно, на самых последних днях войны. В 1916 году амбиции командования Флота Открытого Моря не заходили дальше идеи неограниченной подводной войны, Фанкельгайн не имел собственной позиции относительно задач, которые следовало ставить перед германским флотом, а император был сторонником концепции «Fleet in the being», то есть «основная задача флота — остаться флотом существующим» и выступать в роли важной карты при заключении мира. А. Тирпиц называл это «упаковать флот в вату».

Англичанам, которые никоим образом не могли втянуть в бой германский флот, отстаивающийся в базе под прикрытием минных полей, помогло случайное обстоятельство. Совершенно безынициативный адмирал Поль, сменивший Ингеноля после германского поражения у Доггер-банки, заболел, и его место занял Р. Шеер. Новый командующий, прежде всего, возобновил обстрелы британских портовых городов, имея задачу, во-первых, нанести врагу ущерб и воздействовать на общественное мнение, во-вторых, при случае перехватить и уничтожить часть основных сил Гранд Флита.

Вырисовывалась следующая оперативная схема:

1. Германские линейные крейсера демонстративно обстреливают английское побережье[171];

2. Германский линейный флот скрытно выходит в позицию ожидания;

3. Британские линейные крейсера перехватывают эскадру Хиппера, как это было у Доггер-банки;

4. Германские линейные крейсера принимают бой на отходе (опять-таки, по схеме боя у Доггер-банки);

5. Но, в отличие от событий 23 января 1915 года, германский линейный флот находится в море. Эскадра Хиппера оказывается приманкой, следуя за которой, британский авангард сталкивается с главными силами Шеера.

Р. Шеер полагал, что реализация такой схемы даст ему шанс уничтожить часть британского флота, причем — наиболее дорогие и ценные корабли.

План имел три очень существенных недостатка.

Прежде всего, он был технически невыполним. Британские линейные крейсера имели большую эскадренную скорость, нежели корабли Хиппера и, тем более, линейный флот Шеера. Поэтому, столкнувшись с главными силами немцев, Д. Битти всегда мог разорвать контакт и уйти. Конечно, если бы Хиппер завел англичан прямо в Гельголандскую бухту, а Шеер сумел бы перерезать им пути отхода, у Д. Битти возникли бы очень серьезные проблемы, но всерьез рассчитывать на это не приходилось.

Во-вторых, немецкий оперативный замысел был довольно прозрачен. Англичане тоже могли сделать выводы из сражения при Доггер-банке. Они и на самом деле их сделали. Дж. Джеллико написал Д. Битти:

В-третьих, как уже говорилось, союзники читали все донесения, которыми немецкие корабли обменивались между собой и с береговыми штабами. Об этом Р. Шеер, конечно, знать не мог, но при проведении набеговых операций или постановке ловушек подобную возможность всегда следует принимать во внимание.

Понятно, что, получив от своей технической разведки предупреждение о достаточно высокой вероятности нахождения в море германского линейного флота, британское морское командование могло принять меры к организации взаимодействия своего авангарда и главных сил.

В этом случае охотник оказывался добычей: британские линейные крейсера на отходе завлекали германскую эскадру, а при некотором везении и весь вражеский флот на кильватерную колонну Гранд Флита. А поскольку немецкие корабли уступали британским в скорости, выход из боя был бы сопряжен с едва ли преодолимыми трудностями.

Примерно по такой диспозиции и разыгралось Ютландское сражение.

Р. Шеер вступил в командование флотом только 24 января 1916 года. Уже в начале февраля немцы атаковали британские дозоры в районе все той же Доггер-банки, потопили шлюп и взяли в плен 29 человек. Англичане попытались их перехватить, но не преуспели, зато потеряли легкий крейсер «Аретуза», который подорвался на мине на считающемся безопасным фарватере.

Далее 5–6 марта Р. Шеер организовал пробный выход флота в море, а 26-го числа едва не произошло боевое столкновение по немецкому замыслу, поскольку Д. Битти слишком далеко оторвался от главных сил. Он, впрочем, особенно не рисковал: разразился сильнейший шторм, не благоприятствующий ведению боевых действий. Все же англичане потеряли эсминец «от неизбежных на море случайностей».

Двадцать первого апреля помешал уже не шторм, а туман. Германские корабли вернулись в Яде, Д. Битти — в Розайт, Дж. Джеллико — в Скапа-флоу Потерянных кораблей на этот раз не было, но повреждения от столкновений получили два линейных крейсера, линкор и три эсминца.

Двадцать пятого апреля немцы обстреляли Лоустофт и разрушили около 200 зданий. Английские источники сообщают о сотнях убитых и раненых, но, в действительности, обстрел длился не более 15 минут, и особых жертв среди мирного населения не вызвал. Больше всего народа погибло на британском крейсере «Конквест», который попал под огонь линейных крейсеров Бедикера[172]. В этом сумасбродном подходе английские легкие силы все время пытались навязать бой вражеским линейным крейсерам (и даже до некоторой степени преуспели в этом), столкновения главных сил не произошло, зато «по дороге» «Зейдлиц» подорвался на мине, а английский легкий крейсер «Пенелопа» получил торпедное попадание. Британские газеты возмущались бездействием флота, морской министр, которым на тот момент был А. Бальфур, объявил о реорганизации ВМС и передислокации некоторых эскадр.

Четвертого мая Дж. Джеллико безуспешно попытался осуществить первую в мире операцию с использованием ударной авиации морского базирования. Авианосцы (гидроавиатранспорты) «Винденс» и «Энгидайн» выпустили 11 самолетов. Восемь не смогли взлететь, девятый наткнулся на антенну эсминца и разбился, у десятого отказал мотор. Последний самолет достиг германского побережья, но ангары «Цеппелинов», которые были основной целью, не нашел.

Рост активности обоих флотов предвещал боевое столкновение. Р. Шеер принял решение использовать свои подводные лодки для атаки британских линейных сил сразу после выхода кораблей из портов. Как и у Дж. Джеллико с гидросамолетами — идея из арсенала следующей войны. Ничего толкового у немцев не получилось, тем более что «Зейдлиц» все еще ремонтировался после минного взрыва, к тому же у этого несчастливого корабля обнаружились неполадки с главными механизмами.

Поэтому выход «Флота открытого моря», намеченный на 17 мая, был отложен сначала до 23 мая, потом еще на неделю. Но 1 июня у подводных лодок «завесы» заканчивалась автономность, так что 31 мая поход все же состоялся. Целью был город Сандерленд.

Сандерленд располагался к югу от Розайта, базы Флота линейных крейсеров Д. Битти. Естественно, Р. Шеер рассчитывал, что Д. Битти попытается перехватить крейсера Хиппера — и попадет в ловушку.

Ремонт «Зейдлица» был закончен, и авангардная группа Хиппера состояла из пяти линейных крейсеров: «Лютцов», «Дерфлингер», «Зейдлиц», «Мольтке», «Фон дер Танн», пяти легких крейсеров и тридцати эскадренных миноносцев. Р. Шеер вел главные силы: 3-ю и 1-ю эскадры линкоров-дредноутов, 2-ю эскадру броненосцев[173]. Флагманский корабль Р. Шеера «Фридрих дер Гроссе» шел отдельно — между 3-й и 1-й эскадрами. Из ядра флота отсутствовали новейший ЛК «Байерн», вступивший в состав флота только 18 марта и проходящий курс боевой подготовки, и ЛК «Кениг Альберт», у которого обнаружились неполадки в машине.

Р. Шеера порицают за то, что он взял с собой старые линкоры-додредноуты. Я склонен считать, что в этом вопросе немецкий адмирал как раз был прав. Эскадра Мауве отнюдь не состояла из тихоходных кораблей, связывающих «Флот открытого моря», как об этом принято писать. «Дойчланды» развивали чуть больше 18 узлов, ранние германские дредноуты типа «Нассау» давали ровно на узел-полтора больше — не такая уж заметная разница[174]. Бронирование, по немецким меркам слабоватое, вполне соответствовало британским дредноутам первых серий. При этом Р. Шеер получал в свое распоряжение лишние 24 орудия калибра 280 мм и — что тоже немаловажно — лишние шесть целей для колонны британских линкоров, которая была гораздо длиннее немецкой.

Эскадра Хиппера покинула Яде в 2.00 31 мая[175], через полчаса основные силы проследовали за ней. Обе боевые группы шли прямо на север — к плавучему маяку Хорнсриф.

«Комната № 40» вовремя сориентировала Дж. Джелико. Уже утром 30-го она сообщила, что неприятельские силы готовы выйти в море, а в 17.40 уточнила: «Немцы наметили какую-то операцию, выходят через Хорнс-Риф». Адмиралтейство приказало Дж. Джелико и Д. Битти быть готовыми к любой встрече. В 21.30 корабли Д. Битти покинули Розайт, а чуть позднее вышли из Скапа-Флоу и главные силы Гранд Флита.

Великолепная работа разведки привела к тому что британские корабли начали перехват флота противника еще до того, как этот флот вышел в море. При этом Д. Битти и Дж. Джеллико в общих чертах представляли оперативную обстановку. Ф. Хиппер и Р. Шеер двигались в неизвестность[176]. По существу, сражение было выиграно англичанами до его начала.

Дж. Джеллико считал эскадренный бой 31 мая не слишком вероятной перспективой, тем более что депеши Адмиралтейства никак не ориентировали его в обстановке. «Точных сведений о противнике нет. Известно, что неприятельский флот вышел в море, однако, по данным нашего радиоперехвата флагманский корабль находится в устье реки Яде». Ничего такого из дешифровки германского радио не следовало, но как уже говорилось, специалистам «Комнаты № 40» не разрешалось интерпретировать полученные сообщения, а старшие офицеры Адмиралтейства, допущенные к величайшему военному секрету Великобритании, ничего не смыслили в радиоперехвате.

Дж. Джеллико принял простое и правильное решение — вывести флот в зону ожидания в районе Датских проливов и далее действовать по обстановке. Были назначены две географические точки, куда корабли должны были прибыть к 14.00 — более северная для основных сил Гранд Флита, более южная для Флота линейных крейсеров. Если в указанных точках противник не будет обнаружен, и если к этому времени не будет новых ориентировок от Адмиралтейства, то Битти повернет на север, Джеллико на юг, флоты встретятся, обменяются оперативными соединениями (то есть, 5-я эскадра ЛК вернется к Джеллико, а 3-я эскадра ЛКР — к Битти), и можно будет поворачивать домой.

В 14.00 Битти и Джеллико разделяли 65 миль.

Ряд исследователей считает, что это слишком много, «тактически выгоднее было 40 миль». Не соглашусь: в рамках оперативной схемы «охота на охотника», которую англичане вполне осознанно применили, Битти и Джеллико было нужно время и пространство. Хиппер, а тем более Шеер должны были узнать о наличии неподалеку линкоров Гранд Флита как можно позже, но при этом Гранд Флит должен был вступить в бой до поражения авангарда (и хотя бы за несколько часов до наступления темноты). Здесь назначение дистанции между группами представляет собой сложную компромиссную задачу. Я бы сказал, что 40 миль мало, 80 миль много, а выбранная Джеллико дистанция близка к идеальной.

Кстати, те же 60 миль разделяли в этот момент Хиппера и Шеера…

Битти задержался на полчаса из-за осмотра нейтральных судов и в 14.15 еще шел на восток, имея свои легкие крейсера развернутыми в «веер» к юго-юго-востоку от линейных крейсеров.

Надо понимать, что в условиях 1916 года морской бой больше всего был похож на рукопашный бой в абсолютной темноте. Радиолокация еще не была изобретена, кругозор командующих был ограничен линией горизонта, при этом длина кильватерной колонны Гранд Флита была больше прямой видимости с мостика флагманского корабля, который располагался в центре строя. То есть головные или концевые корабли могли вести бой с неприятелем, а командующий флотом — не знать об этом.

Конечно, корабли использовали радио. Но следует учесть, что радиосообщения всегда приходили с опозданием: нужно было составить радиограмму, подписать ее у ответственного командира, зашифровать, отдать в радиорубку, передать по радио, получить на другом корабле, там расшифровать и доставить командующему. При сколько-нибудь значительном радиообмене у радистов и шифровальщиков скапливался ворох сообщений, которые ждали своей очереди. Конечно, опытные офицеры на третьем году войны наловчились по двум-трем словам угадывать, насколько важна та или иная депеша, но, во-первых, они иногда ошибались, во-вторых, в некоторые моменты боя важными являются все донесения. Кроме того, бывали случаи, когда посланные радиограммы просто не удавалось принять (это и в наше время случается).

Походный ордер Битти.

Соответственно для того, чтобы получить сведения о противнике, по курсу движения флота высылалась крейсерская завеса. Кроме того, можно было рассчитывать получить какие-то данные от радиопеленгаторной службы (но здесь задержки были гораздо больше, так как депеша проходила через большее число инстанций).

Это — действительно аналог схватки в абсолютной темноте: ты можешь нащупывать противника руками (крейсерскими завесами) или ориентироваться по звуку (данным радиопеленгации). При этом в схватке с каждой стороны участвует довольно много людей, и желательн —, не попасть по своим.

Управлять огромными флотами в таких условиях неимоверно трудно, но с командующих это не снимает ответственности. Люди обучаемы, и, например, тому же рукопашному бою с завязанными глазами учат, причем не только в Шаолиньском монастыре, но и на обыкновенных военных сборах. То, что в морском бою будут проблемы с наблюдением и связью, было прекрасно известно еще до войны, но соответствующие выводы британское Адмиралтейство сделало только после Ютланда.

Походный ордер Хиппера.

Битти уже приказал поворачивать на север в рамках первоначальной диспозиции, когда командир КРЛ «Галатея» обнаружил нейтральное судно (датский пароходик «У-Фиорд») и решил досмотреть его. По случайности в этот же момент к другому борту «датчанина» подошел немецкий эсминец «завесы» Хиппера.

Стороны опознали друг друга, и в 14.20 Битти и Хиппер получили первые донесения в ходе боя. Почти одинаковые: «Два крейсера, вероятно, неприятельские».

Битти немедленно повернул на юг, справедливо полагая, что легких крейсеров у немцев не так много, и наличие сразу двух означает, что его завеса наткнулась на завесу Хиппера, следовательно, к югу должны быть германские линейные крейсера.

Он был совершенно прав.

Далее произошло следующее: командиру «Лайона» Битти приказ поворачивать дал устно, идущие вслед за «Лайоном» корабли 1-й эскадры повторили маневр флагмана, а 2-я эскадра правильно разобрала флажной сигнал и тоже повернула без задержки. Но 5-я эскадра линейных кораблей ранее с флотом линейных крейсеров не маневрировала, ее командующий смотрел на север, надеясь увидеть корабли Джеллико (до которых было минимум три часа хода), и сигналов «Лайона» не увидел. Командир флагманского линкора Крейг обратил внимание своего командующего, что линейные крейсера Битти быстро уходят на юг, но Эван-Томас продолжал выполнять предыдущий приказ. В результате в 14.32, когда 5-я эскадра наконец разобралась в ситуации («Лайон» прожектором передал ей новый курс), линейные крейсера Битти и линкоры Эван-Томаса разделяли 10 миль.

Первый контакт.

Один из многих критических моментов сражения. Не подлежит сомнению, что если бы Флот линейных крейсеров вступил в бой в полном составе, то есть вместе с 5-й эскадрой линкоров, положение противника сразу же оказалось бы критическим. Вину за сделанную ошибку в развертывании эскадры возлагают на офицера связи Дж. Сеймура, на самого Битти, на Эван-Томаса. Сеймур действительно был очень плохим сигнальщиком, а у Битти и в самом деле был слишком хорошо развит «инстинкт охотника». Но Эван-Томас, все-таки, был не мелким клерком, который может отговориться тем, что «не понял приказа», «ему плохо разъяснили» и т. д. Он был адмиралом британского флота, причем вел в сражение лучшую эскадру этого флота. Он был обязан понимать, что в бою многое — если не все — будет зависеть от его инициативы и умения быстро и правильно оценивать обстановку и принимать решения.

Что же касается действий Битти, то я их полностью оправдываю. Прямой задачей командующего Флотом линейных крейсеров было втянуть корабли Хиппера в бой. Если бы Битти ждал 5-ю эскадру линкоров, он отстал бы от германского авангарда. Хиппер, понимая превосходство противника в силах, задерживаться бы не стал. Даже если бы эскадры не потеряли визуальный контакт, выйти на дистанцию действительной стрельбы удалось бы, только развив линейными крейсерами полную скорость — как при Доггер-банке. При этом 5-я эскадра вновь отстала бы.

У Хиппера произошла чем-то похожая путаница: его радисты неправильно расшифровали радио с «Эльбинга» и сообщили о «24–26 неприятельских линкорах». И в чем-то они были правы, хотя эти линкоры находились далеко за горизонтом, а «Эльбинг» пока что перестреливался с двумя легкими крейсерами. Хиппер в ошибке разобрался почти сразу и, увеличив ход, повернул на север. У англичан легких крейсеров было очень много, они регулярно выходили в Северное море с самыми разными задачами, и их присутствие отнюдь не предполагало близость британских крупных кораблей. Хиппер надеялся «поймать» крейсерский дозор и при случае отомстить англичанам за бой у Гельголанда.

В 14.40 «Галатея» сообщила, что видит дымы крупных кораблей, притом на севере. Битти проскочил на юг, Хиппер — на север, и теперь корабли Битти были между линейными крейсерами Хиппера и Хорнс-Рифом.

Британская эскадра повернула на северо-восток.

В 15.20 Хиппер обнаружил британские линейные крейсера. По условиям видимости англичане увидели его только через 12 минут.

Хиппер немедленно повернул на юг и сообщил Шееру о контакте. Тот направился на выручку своего авангарда шестнадцатиузловым ходом, предельным для «Дойчландов», да, в общем-то, и для «Нассау».

А вот Битти в горячке боя сообщил о противнике Джелико, но настолько коротко и неясно, что Джелико не мог сделать никаких разумных выводов. Его авангард ведет бой, но где, с кем и на каких курсах — было совершенно не известно. Все же Джеллико отреагировал вполне адекватно, приказав Гранд Флиту повернуть на юг и увеличить ход до 19 узлов.

В 16.06. Джеллико связался с 3-й эскадрой линейных крейсеров Г. Худа, которая находилась к юго-востоку от главных сил, и приказал ей немедленно идти на соединение с кораблями Битти.

Корабли Битти и Хиппера сближались. В 15.49 сначала немцы, а затем англичане открыли огонь, причем, как и на Доггер-банке, у англичан возникла путаница с целераспределением, в результате чего «Дерфлингер» некоторое время (10 минут) оставался необстрелянным.

Бой шел на средних дистанциях[177], параллельных курсах, на очень высоких скоростях. Пятая эскадра все еще отставала, так что шесть линейных крейсеров Битти сражались с пятью крейсерами Хиппера. Равная схватка! Но преимущество в освещении — на стороне немцев.

В 15.55 Битти приказал своим эсминцам атаковать.

В 16.00 взорвалась средняя башня «Лайона», флагманский крейсер Битти лишь чудом — и невероятным героизмом личного состава — избежал гибели.

В 16.06 произошел внутренний взрыв на ЛКР «Индефатигибл». Корабль погиб мгновенно практически со всем экипажем.

В 16.10 на «Лайоне» вышла из строя радиостанция.

Битти чуть снизил скорость, повышая дистанцию боя, чтобы не дать немцам возможности использовать средний калибр. В результате 5-я эскадра смогла приблизиться к авангарду — и в 16.20 она вступила в бой. Сразу же положение Хиппера стало тяжелым. На «Зейдлице» выгорела башня, «Фон-дер-Танн» получил подводную пробоину. Ситуация стала ощутимо меняться в пользу англичан, но здесь вмешалось везение.

В 16.26 взорвался ЛКР «Куин Мэри». Он тоже погиб мгновенно.

Битти сказал: «Похоже, что-то неладно с нашими проклятыми кораблями сегодня», — и приказал сблизиться с врагом.

Британские эсминцы вышли в атаку, немцы бросили им навстречу свое боевое охранение, завязался встречный бой легких сил между линиями крупных кораблей. Этот бой выиграли англичане, которые не только потопили два немецких эсминца, но и добились торпедного попадания в хронически невезучий «Зейдлиц».

К этому времени Шеер повернул на запад. Для него все складывалось просто отлично: нужно было еще чуточку везения, чтобы зажать корабли Битти между ним и Хиппером. Битти о том, что уже совсем рядом находятся линейные корабли Флота Открытого Моря, еще не знал. С начала боя он прошел 50 миль на юг.

Позднее Шеер, получив донесение о присутствии 5-й эскадры линейных кораблей, принял решение как можно быстрее помочь Хипперу и вновь повернул на север.

Ясность внес «Суатгемптон», который в 16.38 сообщил:

Две минуты Битти надеялся, что это — какая-то ошибка, и лишь когда сам увидел дымы германских дредноутов, приказал последовательно поворачивать на север.

Походный ордер Шеера.

В 16.45 он донес Джеллико:

«Спешно. Вне очереди. Вижу неприятельский линейный флот, пеленг SO. Мое место широта 56°36` N, долгота 6°04` O». Поскольку радио на «Лайоне» вышло из строя, депешу передавали через «Принцесс Ройял». Кто и где напутал, истории не известно, но командующий Гранд Флитом прочел: «26 или 30 линейных кораблей, вероятно, неприятельских, пеленг SSO, курс SO».

Джелико сообщил в Адмиралтействе, что эскадренный бой неизбежен.

Как обычно, 5-я эскадра приказа поворачивать не заметила, а Сеймур не продублировал его прожектором, в результате четыре новейших английских линкора невозмутимо продолжали идти на юг, прямо в расположение шестнадцати линейных кораблей неприятеля.

Эван-Томпсон очнулся только через 17 минут — и тоже решил поворачивать последовательно. Но противники уже сблизились, и по неподвижной точке поворота, через которую один за другим проходили «Бархэм», «Вэлиант», «Уорспайт» и «Малайя», открыл огонь весь Флот Открытого Моря.

Хиппер тоже повернул последовательно, в результате оказалось, что он «подставил» свои корабли под огонь 5-й эскадры, которая, в свою очередь, обстреливалась всем германским флотом. Этот нарушающий все разумные тактические правила бой продолжался несколько минут, корабли получили повреждения (особенно «Малайя» и «Уорспайт»), но боеспособности не утратили.

Битти отозвал эсминцы, но «Нестор» и «Номад» потеряли ход и были потоплены.

В 17.00 «Саутгемптон», находясь под непрерывным огнем средней артиллерии германских линкоров, передал подробное радио, перечислив опознанные им корабли противника, точно сообщив их курс и скорость, но, увы, не координаты: один из снарядов попал в штурманскую рубку крейсера и уничтожил все карты[178].

К 17.10 Битти, увеличив ход, оторвался от противника. Его задачей теперь было завлечь Хиппера — и следующего за ним Шеера — на главные силы Гранд Флита. И все складывалось, в общем, в его пользу. Хиппер возобновил преследование, попал под сосредоточенный огонь английских линейных крейсеров и 5-й эскадры (на этот раз условия освещения были неблагоприятны для немцев), в результате германская эскадра, практически, утратила боеспособность и, как сила, способная обеспечить стратегическую разведку в интересах Флота Открытого Моря, перестала существовать.

Битти постепенно склонялся к востоку, отжимая линейные крейсера Хиппера от того направления, откуда должен был появиться Гранд Флит.

Дж. Джеллико, хотя он не получил от Битти вразумительных донесений, частично в силу первоначального плана, частично в силу интуитивной оценки ситуации, двигался на юг, увеличив скорость до 20 узлов. Первые сообщения о неприятельском линейном флоте британский главнокомандующий получил между 16.40 и 17.00. До этого в ответ на запросы командующие соединениями авангарда передавали бессмысленные фразы типа «Я веду бой». Где? С кем? На каких курсах? Ни от Битти, ни от Эван-Томаса, ни от Пэкенхема, ни от Гуденафа ничего существенного добиться не удавалось.

За это Битти справедливо ругают, полагая, что ошибки подчиненных — на его совести. Это, конечно, верно, но ведь и Битти — не более, чем подчиненный Джеллико…

Дело, впрочем, не в том, кто виноват больше — Битти или сам Джеллико.

Мне приходилось разыгрывать Ютландский бой в большом спортивном зале, где каждый командующий эскадрой находился на отдельном месте, и общаться с другими мог только через Посредника. Посредник подходил, показывал картинку с ситуацией, как она видна с мостика флагманского корабля, передавал (с запаздыванием) полученные депеши и забирал ответы. Игра шла чуть медленнее реального времени.

Сразу же выяснилось, что, несмотря на более чем комфортную обстановку: отсутствие шума механизмов, грохота огня своей артиллерии, попаданий неприятельских снарядов и т. д. — командиры эскадр быстро «теряют картинку». Они знают свое «место», помнят свою задачу, но положение остальных эскадр представляют очень слабо, а положение противника не знают совсем, потому что путаются в многочисленных «контактах» и не могут разобрать обрывочных донесений. Эскадры, которые были втянуты в бой, вообще никому ничего не сообщали, командирам было не до этого. Как следствие, все получилось намного хуже, чем в реальном Ютланде, где хотя бы не было эскадренной стрельбы по своим…

Думаю, если бы Джеллико потренировал бы своих подчиненных в военных играх на морских картах с минимальным реализмом (донесения задерживаются и перевираются при дешифровке, координаты определяются с ошибками и т. п.), он быстро бы понял, что к чему, и дальше стал бы «воспитывать» своих подчиненных, прививая им культуру командной работы. Месяца через два адмирал или капитан первого ранга, находясь в увольнении, просыпался бы в холодном поту, и на участливые вопросы жены отвечал бы: «Мне приснилось, что мы встретили неприятельскую эскадру, и я сообщил об этом командующему только через 10 минут и с ошибкой на две мили…» Шутки шутками, но годом позже игроки, уже имеющие опыт «Ютланда», поддерживали оперативное взаимодействие авианосных соединений, действующих в сотнях милях друг от друга и не ведущих радиообмена — ни друг с другом, ни с базой.

Оперативная обстановка на 18.00.

Сыгранность кораблей и эскадр нужно тренировать — и в море, и в играх на картах.

Умение ответственных командующих своевременно и точно передавать донесения «наверх» нужно воспитывать.

К 17.50 Джеллико разобрался с тем, что Битти оказался на 11 миль ближе к нему, чем он думал, что за ним идет Хиппер, а за Хиппером — Шеер, и что нужно срочно развертывать Гранд Флит в боевой порядок.

У Шеера походный порядок и был боевым. Но Гранд Флит был слишком велик и громоздок, обеспечить охранение эсминцами кильватерной колонны в 24 линкора было за пределами реального, и до сих пор английские эскадры шли в походном строю из шести параллельных колонн по 4 ЛК. Теперь их надо было развернуть.

В 18.01 на «Айрон Дьюке» увидели «Лайон». Джеллико немедленно спросил прожектором: «Где неприятельский линейный флот?». Но Битти этого не знал и ответил, что вражеские линейные крейсера находятся от него на юго-востоке. Джеллико, надо полагать, крепко выругался и повторил свой вопрос. В 18.10 Битти в разошедшемся тумане увидел головные линкоры противника и сообщил: «линейные корабли противника на юго-юго-западе».

Хотелось бы подчеркнуть, что почти все исследования Ютландского боя указывают, что Шеер своевременно получал от своих подчиненных точные донесения, а вот Битти и Гуденаф держали Джеллико в неведении. Значительная доля правды в этом есть, но правда и в том, что Джеллико знал курс и скорость Флота Открытого Моря в тот момент, когда Шеер еще не подозревал даже о наличии поблизости Гранд Флита.

Развертывание Гранд Флата влево.

Британский авангард выполнил свою задачу: он нашел противника, определил его курс и скорость и завлек под удар главных сил Гранд Флита. Теперь дело было за этими главными силами.

В 18.15 Джеллико отдал приказ повернуть подивизионно на юго-восток, то есть развернуться на левую из кильватерных колонн.

Этот приказ считается судьбоносным, его то восхваляют (Э. Каннингэм: «надеюсь, у меня хватило бы ума выполнить развертывание таким же образом»), то ругают (У. Черчилль, Стэрди, отчасти, Х. Вильсон).

Во-первых, приказ о развертывании был дан вовремя.

Во-вторых, он соответствовал обстановке.

В-третьих, он достиг своей цели: Гранд Флит развернулся в изогнутую колонну, охватившую германский флот.

В-четвертых, скорее, случайно, но Гранд Флит занял идеальную позицию между Шеером и Хорнс-Рифом, отрезая немцев от базы.

Какие у Джеллико были альтернативы? Развернуться раньше, не имея еще пеленга на противника? Конечно, угадать положение Шеера было можно, но это было бы именно гадание, причем кильватерная колонна из 24 кораблей гибкостью не отличается, так что внести исправления в развертывание было бы крайне затруднительно.

Развернуться направо? При этом Джеллико оказывался значительно ближе к противнику. Конечно, бой на коротких дистанциях был бы англичанам выгоден, но нужно иметь в виду что Гранд Флиту могло элементарно не хватить места и времени, чтобы развернуться вправо. Возникла бы свалка, подобная цусимской, когда «Ослябя» был вынужден в момент открытия огня застопорить машины. Находясь на месте Джеллико, вариант с развертыванием вправо я бы даже не смотрел. Хотя Битти, вероятно, принял бы именно это, наиболее агрессивное решение.

Развертывание Гранд Флита вправо.

Развертывание на центр? Черчилль пишет, что это — обычный и не очень сложный маневр, А.Больных обвиняет сэра Уинстона во лжи… Маневр, конечно, вполне нормальный. Но проводить его в условиях низкой видимости Северного моря и недостаточной привычки командиров эскадр к сложным эволюциям я бы не стал. Приказ нестандартный, и поэтому очень велика вероятность того, что кто-то из флагманов поймет его неправильно, что приведет к путанице и потере времени. В лучшем случае.

Развертывание Гранд Флита на центр.

Так что, я склонен считать действия Джеллико в этой фазе боя оптимальными.

Места и времени все равно не хватило. На небольшом пространстве одновременно маневрировали несколько десятков боевых кораблей, их траектории определялись, отчасти, приказами, отчасти — инерцией предыдущего движения. Не повезло крейсерским завесам, которые сминало британское развертывание, заставляя их смещаться на свободное пространство между сражающимися эскадрами: броненосный крейсер «Дифенс» взорвался и погиб вместе с экипажем, «Уорриор» получил едва ли не больше снарядов, но остался на плаву и даже сумел выйти из боя, затонув только на следующую ночь во время буксировки к берегам Англии.

Дивизии линейных кораблей одна за другой поворачивали на SOS и занимали место в строю. Эван-Томас пришел к выводу, что его задача — примкнуть к главным силам Гранд Флита, но, как обычно, запутался в ситуации. Может быть, он решил, что Джеллико развертывается вправо, а не влево, но, скорее всего, просто не рассчитал маневра. В результате 5-я эскадра линейных кораблей, то есть четыре самых мощных и самых быстроходных британских корабля, встала в хвост колонны Джеллико. Этот маневр, обесценивший один из главных козырей англичан, еще и осуществлен был крайне неудачно: на повороте 5-я эскадра сблизилась с линкорами Шеера, а на «Уорспайте» внезапно отказал рулевой привод. Корабль выкатился из строя в сторону неприятеля, попал под сосредоточенный огонь, получил за несколько минут 7 попаданий и утратил боеспособность. Немцы даже считали его потопленным, но в действительности «Уорспайт» просто покинул боевую линию и направился в Англию, куда пришел, благополучно избежав атаки подводных лодок.

Неразберихи добавила 3-я эскадра линейных крейсеров, которая подошла к району сражения с востока. Напомню, что Джеллико отдал Худу приказ следовать на помощь британскому авангарду. Худ быстро и точно оценил обстановку и повел свои корабли навстречу Битти, после чего развернулся и, выполняя приказ Битти, встал во главе Флота линейных крейсеров. «По дороге» Худ обстрелял легкие крейсера германской завесы, в результате чего «Висбаден» потерял ход, а «Франкфурт» был поврежден. Могу только согласиться с оценкой Битти: «Адмирал Худ ввел свою эскадру в бой способом, достойным восхищения и его знаменитых предков».

В 18.00 «Франкфурт» передал, что находится под огнем британских линейных кораблей. Донесение было ошибочным, и очень трудно понять, как даже в горячке боя грамотный офицер мог не опознать уникальные силуэты «Инвинсиблов». Но эта ошибка была первым намеком на присутствие в пространстве боя британских линейных сил, который получил Шеер.

Можно подвести первый итог. Флот линейных крейсеров понес тяжелые потери, но полностью выполнил свою задачу. Он связал противника боем, определил место, курс и скорость главных германских сил и скрыл от немцев близость Гранд Флита и рисунок его развертывания.

Линейные крейсера Хиппера прекрасно стреляли и великолепно держались под огнем, но выполнить свое предназначение не сумели. Эскадра Хиппера называлась 1-й разведывательной группой и должна была вести разведку моря в интересах Флота Открытого Моря. Этого Хиппер не сделал.

Сэр Хью Эван-Томас (1862–1928 гг.). Сэр Хью Эван-Томас.

Хью Эван-Томас родился 25 октября 1862 года в Кланмерс, в графстве Суррей. Он был пятым ребенком в семье (из восьми). Отец Хью, Чарльз Томас (он сменил фамилию семьи на Эван-Томас в 1878 году) был адвокатом и местным политиком; мать, Кара Пирсон, происходила из семьи с богатыми военно-морскими традициями.

В июне 1875 года Хью первый раз попытался поступить в ряды Королевских ВМС, но неудачно. В ноябре он сделал еще одну попытку и прошел экзамены, заняв 32-е место среди 34 успешных кандидатов. Хью был зачислен на учебный корабль «Британия». Во время службы на корабле он подружился с двумя внуками Королевы Виктории — принцами Эдуардом (Альбертом Виктором, вторым на тот момент в очереди к трону) и Георгом (будущим королем Георгом V).

В 1879 году молодой офицер был включен в тщательно отобранную команду корвета «Бэкчант», на котором два принца совершили три круиза: по Средиземноморью, в Испанию и Ирландию, а также кругосветное плавание. Самым опасным моментом в этих походах стал шторм к западу от Австралии, когда у корабля был поврежден руль и он два дня оставался неуправляемым.

Эван-Томас был одним из немногих людей, близко сошедшихся с принцами, и регулярно участвовал в их экспедициях на берег. Весной 1882 года «Бэкчант» вернулся в Европу, и 6 июня 1862 года Эван-Томас покинул корабль, будучи произведенным в младшие лейтенанты.

Эван-Томас провел 7 месяцев в Королевском Морском колледже в Гринвиче на лейтенантских курсах, где познакомился с Джоном Джеллико. В 1883 году он был назначен на броненосец «Султан», где прослужил 31 месяц и зарекомендовал себя как опытный моряк и чрезвычайно эффективный и активный офицер. В 1884-м был произведен в лейтенанты. В 1886 году Хью рассчитывал заслужить звание флаг-лейтенанта, но серьезно заболел и упустил свой шанс. В январе 1887-го Хью восстановился после болезни и был назначен на флагман Североамериканской эскадры «Беллерофон», но вновь заболел и в сентябре вернулся в Великобританию. Лишь в июле 1888 года Эван-Томаса признали здоровым вновь, и он был назначен на учебный корабль «Сент-Винсент». Весной 1889-го прошел курсы по артиллерийской и торпедной подготовке и был назначен на броненосец «Кампердаун», в тот момент являвшийся временным флагманом британского флота. В 1890 году вся команда «Кампердауна» была переведена на новый флагман — броненосец «Виктория». Капитан корабля, Энтони Хоскинс, был в восторге от молодого офицера и даже доверил ему руководство снятием корабля с мели в феврале 1891-го. В 1892 году Эван-Томас был произведен в старшие лейтенанты.

В 1892 году умер от гриппа принц Эдуард, и принц Георг, получив под командование королевскую яхту «Осборн», организовал назначение Эван-Томаса на этот корабль старшим помощником. Корабль проходил переоснащение, и принц организовал свой перевод на броненосный крейсер «Мелампус» на время маневров, и взял с собой Хью в качестве старпома. Эван-Томас успешно справился, продемонстрировав свои блестящие навыки управления кораблем. После завершения маневров оба молодых человека вернулись на берег в ожидании готовности яхты. «Осборн» был готов к плаванию в феврале 1893 года и отправился в круиз по Средиземноморью, имея на борту четырех членов королевской семьи. В мае принц Георг был вынужден вернуться в Британию, и через месяц Эван-Томас взял увольнительную и также отправился в Лондон, где его застало предложение нового командующего Средиземноморской эскадрой адмирала Клам-Сеймура перейти к нему в качестве флаг-лейтенанта.

Летом 1894 года Эван-Томас прибыл на Мальту и вскоре был назначен на броненосец «Рэмиллес». В мае 1895-го взял отпуск на полгода и отправился в Англию для того, чтобы жениться. В ноябре 1895 года семейная пара вернулась на Мальту. В декабре 1896-го Эван-Томас покинул «Ремиллес», заслужив наивысшие похвалы от адмирала Клам-Сеймура. В январе 1897 года Хью был произведен в коммандеры, и в мае того же года был назначен секретарем комиссии Адмиралтейства, отвечающей за пересмотр сигнальных книг, где был одним из инициаторов внедрения радио для связи между кораблями. Новая версия сигнальной книги была опубликована в 1898-м, и в ноябре того же года он был назначен командиром Сигнальной Школы в Портсмуте.

В ноябре 1900 года в возрасте 38 лет Эван-Томас получил под свое командование первый корабль — легкий крейсер «Пионер», входивший в состав Средиземноморского флота. Через два года он был произведен в капитаны и переведен флаг-капитаном на броненосец «Маджестик», а затем — на «Цезарь». В 1905 году он был назначен Морским секретарем Адмиралтейства, где прослужил до 1908 года при трех Первых Лордах Адмиралтейства. В 1906-м произведен в члены Королевского Викторианского Ордена.

В 1908 году Эван-Томас получил под командование новый дредноут «Беллерофон». На новом корабле он инициировал установку и испытание новой системы управления огнем (системы Перси Скотта), однако забраковал ее по результатам испытаний. В 1910 году по инициативе короля Георга V Эван-Томас был назначен командиром Королевского морского колледжа в Дартмуте, куда на обучение были отправлены два наследника престола — принцы Эдуард (будущий король Эдуард VI) и Альберт (будущий король Георг VI). В 1912 году Хью произведен в контр-адмиралы, а в 1913-м вернулся к активной службе и был назначен заместителем командующего Первой эскадрой, подняв флаг на линкоре «Сент-Винсент». В 1915 году Эван-Томас назначен командиром 5-й эскадры, которая состояла из пяти новых линкоров типа «Куин Элизабет».

Через три дня после Ютландского сражения Эван-Томас был произведен в рыцари-командоры ордена Бани. Командующий британским флотом Джеллико рекомендовал дальнейшее продвижение Эван-Томаса по службе.

В июле 1916 года два корабля 5-й эскадры столкнулись во время ночных маневров, что привело к наказанию капитанов кораблей и бросило тень на их командира — Эван-Томаса. Однако это не помешало ему быть произведенным в рыцари и получить звание вице-адмирала в 1917 году.

В 1920 году Эван-Томас был произведен в адмиралы, а в 1921-м назначен операционным командующим Британского королевского флота. В 1924 году Эван-Томас ушел в отставку по собственному желанию, Адмирал Хью Эван-Томас умер 30 августа 1928 года от диабетической комы.

Награды: Почтеннейший орден Бани, Наиболее выдающийся орден Святого Михаила и Святого Георгия.

Еще не закончив поворота, линкоры Гранд Флита, открыли огонь и сразу добились нескольких попаданий. Корабли Шеера стреляли крайне неточно.

Хипперу продолжало фантастически везти. Его корабли вступили в перестрелку с линейными крейсерами Худа (3-й эскадрой) и буквально одним удачным залпом потопили «Инвинсибл» (18.31). Снова внутренний взрыв, снова почти весь экипаж, включая адмирала, погиб.

При всех этих новых и новых успехах: потопленные «Инвинсибл» и «Дифенс», вышедший из строя «Уорспайт», умирающий «Уорриор» — положение германского флота стало более чем тяжелым.

«Лютцов» вышел из строя. Хиппер был вынужден оставить свой флагман, дав кораблю приказ «спасаться по способности». Ни «Дерфлингер», ни «Зейдлиц», ни «Фон дер Танн» не могли принять на борт командующего эскадрой ввиду выхода из строя радиосвязи, флажной сигнализации и общих тяжелейших повреждений. Относительно боеспособным оставался лишь «Мольтке», но Хиппер перебрался до него только к 21.00.

Шеер не питал никаких иллюзий относительно исхода боя. Позже он говорил кайзеру о своем твердом намерении «померяться силами» с английским флотом, но в действительности вся его тактика сводилась к попыткам оторваться от противника.

В 18.25, почти сразу после открытия огня, Шеер дал приказ повернуть «все вдруг» на 16 румбов вправо под прикрытием дымовой завесы эсминцев. При таком повороте концевой корабль стал головным и наоборот. Германский флот теперь двигался на запад, удаляясь как от линии кораблей Джеллико (который повороты «все вдруг» не практиковал), так и от своих баз.

Я не вижу оснований ни критиковать этот маневр Шеера, выполненный в логике «Бог не хочет нашей погибели, бежим!», ни особенно восхвалять. Шеер хотел разорвать огневой контакт хотя бы на время. Этой цели он и добился, но ценой ухудшения своего оперативного положения.

Джелико, впрочем, потерял Шеера из виду, так как из боевой рубки «Айрон Дьюка» он не увидел поворота германской линии, и решил, что противник пропал в сгущении тумана. Преследование началось только через 30 минут. Общая неразбериха между боевыми линиями продолжалась: «Лютцов» полз на юг, «Уорспайт» — на северо-запад, потерявший ход «Висбаден» наудачу выпустил торпеду и попал в «Мальборо», а на «Лайоне» отказал гирокомпас, что заметили не сразу, в результате чего британские линейные крейсера некоторое время описывали циркуляции.

Джелико склонился к югу. А Шеер, оторвавшись от него, в 18.55 вдруг повернул на восток. Решение малопонятное и, безусловно, ошибочное. Его объясняют самыми разными причинами, есть удивительно странное и путаное заявление самого Шеера о его желании оказать помощь «Висбадену»; есть очень сомнительные расчеты, согласно которым Шеер мог считать, что таким маневром он охватит голову Гранд Флита. Известно, что Шеер сказал своему начальнику штаба: «Если бы я сделал бы это на маневрах мирного времени, меня отрешили бы от командования». Я склонен думать, что Шеер просто «потерял картинку»: у него сложилось совершенно превратное представление о расположении своих и неприятельских эскадр, и он, вероятно, полагал, что идет за кормой не приятеля.

Новая встреча флотов произошла в 19.12. Британский флот, идущий на юг, вновь оказался в идеальной позиции — чистый «кроссинг Т». Миноносцы, как средство обеспечения отхода, уже истратили большую часть боезапаса. Тогда Хиппер отдал приказ линейным крейсерам атаковать противника с малых дистанций и прикрыть отступление главных сил.

Хиппер еще не успел перенести флаг на «Мольтке». Линейные крейсера пошли в эту безнадежную атаку под командованием капитана «Дерфлингера» Хартога. Приказ позже был отменен, но немецкие корабли получили новые повреждения. В довершение ко всему рассыпался строй, корабли мешали друг другу, стопорили машины, чтобы не столкнуться. Шеер вновь приказывает поворачивать «все вдруг» на 16 румбов. Дредноуты Бенке прикрыли отход дымовой завесой, а оставшиеся немецкие эсминцы выпустили по британской линии 31 торпеду. Попаданий не было, но Джеллико решил отвернуть от торпед. Контакт с немецким флотом вновь был потерян.

И этот поворот Шеера нет смысла обсуждать. Германский линейный флот пытается оторваться от своего сильнейшего противника любой ценой, даже ценой оставшихся линейных крейсеров и почти всех остававшихся еще на эсминцах торпед. Это вполне можно понять, но, конечно, на официальной немецкой версии, согласно которой «Гохзеефлитте» был готов померяться силами с Гранд Флитом и даже не помышлял об отходе, решение Шеера ставит жирный крест. Собственные слова Шеера на этот счет следует рассматривать или как прямую ложь, или как сознательную работу по созданию мифа о «победе при Скагерраке».

Не показаны последовательные повороты дивизий Гранд Флита при отворотах от торпедных атак (указан генеральный курс Джелико).

Битти попытался восстановить контакт, передав Джеллико:

«Предлагаю отправить головные линкоры вслед за линейными крейсерами. Мы отрежем весь вражеский линейный флот».

Но с передачей радиограммы случилась задержка, еще одна — с новым приказом самого Джеллико, между тем световой день заканчивался.

Ближе к ночи Шеер повернул на юг, и какое-то время эскадры двигались параллельными курсами. То тут, то там возникали стычки и перестрелки, каждая из них при правильных действиях Гранд Флита могла привести к новому боевому столкновению, вероятно, фатальному для германского флота, который уже не мог держать строй[179]. Но теперь «потерял картинку» Джеллико, а его младшие флагманы не были приучены проявлять инициативу:

— Сэр, если сейчас вы выйдете из колонны и пойдете прямо на них, ваше имя станет таким же знаменитым, как имя Нельсона!

— Мы должны сохранять кильватер…

Наступила ночь.

Сэр Хорас (Горас, Горацио) Ламберт Александр Худ (1870–1916 гг.). Сэр Хорас Ламберт Александр Худ.

Происходил из семьи потомственных морских офицеров, давших Британии ряд выдающихся флотоводцев. Он приходился правнуком знаменитому адмиралу времен Войны за независимость США и французских революционных войн Сэмюэлу Худу (1726–1814), 1-му виконту Худу.

В 12 лет Хорас был зачислен во флот Ее Величества на учебный корабль «Британия» в Дартмуре. В 1885 году он становится кандидатом на производство в офицеры и направляется на броненосец «Темерер», входящий в Средиземноморскую эскадру. Затем — переводится на броненосец «Минотавр». В 1887 году вновь меняет место службы и переводится на крейсер «Каллиопа», вместе с которым направляется на Тихий океан. Там в бухте Апиа ему предстоит пережить Самоанский ураган 1889 года, причем «Каллиопа» становится единственным из семи иностранных кораблей, который не затонул.

Сдав с первой попытки экзамен на офицерский чин и набрав при этом рекордное количество баллов, Худ получает чин лейтенанта и возвращается в Средиземноморскую эскадру, на этот раз — на броненосец «Трафальгар», где в течение трех лет изучает штабную работу и артиллерийское дело. Затем последовательно переводится на броненосцы «Роял Соверен», «Санс Парейль», крейсер «Камбрия». На этих кораблях проявил себя как исправный офицер и был рекомендован правительству Египта, которое выделило под его командование канонерскую лодку «Нил» и отправило в Нильскую экспедицию для участия в войне с повстанцами Махди. По итогам сражений при Атбаре и Омдурмане, где Худ осуществлял артиллерийскую поддержку, он получает чин капитана 2 ранга, минуя промежуточный чин капитан-лейтенанта. Там же он знакомится с кэптеном (будущим вице-адмиралом) Дэвидом Битти.

Во время Второй англо-бурской войны Худ получает под командование группу транспортов, осуществляющих перевозки из метрополии к Южной Африке. Затем — снова переводится на Средиземноморье, на флагманский броненосец адмирала Чарльза Берресфолда «Рэмиллес». 1 января 1903 года Худ произведен в чин кэптена (капитана 1 ранга) и получает назначение на крейсер «Гиацинт», на котором отправляется в Британскую Ост-Индию. В 1904 году он получает первую командную должность — но не на корабле, а на суше: Худ во главе 754 моряков и солдат Хэмпширского полка участвует в подавлении восстания дервишей в Британском Сомали. За эту кампанию он получает Орден Заслуг.

За отличную службу Худ в 1906 году получил под командование броненосный крейсер «Бервик», а в следующем году был назначен военно-морским атташе при посольстве в Вашингтоне. Там он встретил свою будущую жену Элен Тузэлин, на которой женился в 1910-м. В 1908 году он вернулся в метрополию и получил под командование новый броненосец «Коммонвиллс», которым командовал в течение года. В 1909 году Худ становится начальником Королевского Военно-морского колледжа, которым командовал до 1913-го. 17 мая 1913 года Худ произведен в чин контр-адмирала и поднял флаг на броненосце «Центурион», а в июле 1914-го стал секретарем Первого Лорда Адмиралтейства У. Черчилля.

С началом войны Худу, учитывая его опыт в прибрежных операциях, была отдана под командование небольшая группа мониторов на бельгийском побережье. С ними он участвовал в осаде Антверпена и битве при Изере, где своим огнем помогал бельгийцам удерживать береговую линию во время «Бега к морю». По возвращении в Англию он получил назначение командующим 3-й эскадрой линейных крейсеров.

Погиб в Ютландском сражении.

Самой большой ошибкой английского командования, причем ее совершили и Битти, и Джеллико, стал осознанный отказ от ночного боя. При любых обстоятельствах.

Джелико полагал, что ему удастся удержать выгодное положение своего флота между противником и его базами, после чего утром он возобновит сражение. Но он не учел решимости Шеера прорываться к Хорнс-Рифу любой ценой. Германский командующий понимал, что утренний бой закончится для него катастрофой. Разведывательное соединение полностью потеряло боеспособность. Только на 5 эсминцах оставалось больше одной торпеды. Германские линкоры стреляли откровенно плохо, кроме того, 3-я эскадра практически израсходовала боезапас. Противник имел преимущество в эскадренной скорости на 4–5 узлов.

После захода солнца германский линейный флот идет на юг-юго-восток, не отвлекаясь ни на какие боевые столкновения легких сил, получивших задачу отвлечь внимание противника своими атаками[180].

Поскольку немецкие корабли постоянно переговаривались со своей базой, британская служба радиоперехвата исправно снабжала Джеллико информацией. Увы, потрясенные немцы и сами не знали своего положения, так что если половина депеш сообщала Джеллико верные сведения, то остальные дезориентировали его, а собственные представления британского главнокомандующего о взаимном положении флотов противников были далеки от истины.

Около полуночи «Комната № 40» расшифровала сообщение, в котором Шеер убедительно просил свое Адмиралтейство провести разведку района Хорнс-Рифа с «Цеппелинов». Это давало ясное представление о намерениях германского командующего, но адмирал Оливер ушел спать, а подменяющий его офицер счел эту информацию не имеющей большого значения и запретил передавать ее Джеллико. (Кстати, это был тот же офицер, который сутками раньше запутал и Гранд Флит, и Флот линейных крейсеров сообщением, что флагманский корабль Шеера находится в Яде).

Ночью Шеер проскользнул мимо Гранд Флита. Он сумел довести до базы почти все свои корабли, даже «Зейдлиц», осевший на 13 метров, задевающий дно на относительном мелководье, способный идти только задним ходом и не более семи узлов. Затопить пришлось один лишь «Лютцов». Корабль погрузился носом по вторую башню, винты вышли из воды, линейный крейсер остановился и был добит торпедами. Почти весь экипаж с него удалось снять[181].

Спасение «Зейдлица» — героический эпизод в истории германского флота и позорный — в истории британского. Умирающий линейный крейсер прошел мимо четырех английских линкоров в сопровождении легких крейсеров и эсминцев. «Зейдлиц» опознали, но огня не открыли, так как «не было соответствующего приказания старшего начальника». Командир «Эджинкоорта», например, решил «ничего не делать, чтобы не выдать расположения нашей дивизии».

Это прокомментировать невозможно.

А немцам продолжало сопутствовать все то же фантастическое везение. Из радиограммы, отправленной Джеллико Адмиралтейством, по случайности удалили ключевые слова. Еще два сообщения, расшифрованные «Комнатой № 40», ему вообще не передали.

Немцы прорвались. Атаки британских легких сил не смогли нанести поражения главным силам Шеера, хотя британские эсминцы действовали достаточно успешно и даже потопили торпедами линкор из колонны Шеера. Внутренний взрыв, корабль погиб со всем экипажем. Увы, это был додредноут «Поммерн» из эскадры Мауве, потеря его не была обременительна для германского флота.

Кроме того, «Остфрисланд» подорвался на мине у Хорнс-Рифа и получил довольно неприятные повреждения.

В свою очередь англичане потеряли «Блэк Принц», который заблудился, принял германские корабли за английские и был расстрелян германскими линкорами почти в упор.

В 11.00 Джеллико сообщил в Адмиралтейство, что флот возвращается в Англию.

Это было печальное возвращение.

Самостоятельные решения принимали Хиппер и Шеер.

Хиппер сумел нанести противнику значительные потери и завлечь линейные крейсера Битти под огонь главных сил Флота Открытого Моря. Однако, будучи командующим 1-й разведывательной группой, он не определил наличие в пространстве боя линкоров Джеллико, что должно быть признано фатальной ошибкой. К концу дневного боя германский авангард под командованием Хиппера полностью утратил боеспособность.

Шеер от начала до конца боя имел предвзятые представления об оперативной обстановке. Дважды он поставил свой флот в крайне опасное положение, и если первый раз это было вызвано неосведомленностью о подходе линкоров Джеллико, то второй раз — грубой ошибкой в маневрировании. Шееру удалось оторваться от противника и спасти свои корабли, но он не сделал даже попытки использовать выгоды своего положения. Стрельба его линкоров — даже по откровенно «подставленной» англичанами 5-й эскадре — была откровенно плохой.

Битти понес значительные потери, но от начала до конца сражения действовал наилучшим образом. Он втянул в бой линейные крейсера Хиппера, определил курс и скорость линкоров Шеера, выполнив, тем самым, задачу авангарда и дав Джеллико возможность подготовиться к бою. Наконец, он сумел прикрыть от разведывательного соединения Хиппера приближение Гранд Флита.

Цифры потерь маскируют этот факт, но к концу дневного боя Флот Линейных Крейсеров сохранял боеспособность, в отличие от эскадры Хиппера.

Битти совершил немало ошибок, но все они носили технический характер. Вообще, в Ютландском сражении англичанам ощутимо не хватало «техники».

Пример: Битти, получив первое радиосообщение об обнаружении неприятеля, принял решение использовать приданный ему авиатранспорт для организации воздушной разведки. В рекордно короткий срок гидросамолет-разведчик был спущен на воду. Несмотря на достаточно заметное волнение, пилоту удалось взлететь. Он обнаружил корабли неприятеля, определил их курс и скорость, вернулся невредимым и совершил посадку. В результате этого поиска англичане получили ценнейшую информацию. Но до Битти она не дошла, так как «Энгедейн» не смог передать ее на «Лайон».

Джеллико неплохо спланировал операцию, правильно чувствовал ритм разворачивающегося сражения, его интуитивные распоряжения в критический период между 15 и 17 часами, когда он практически не имел никакой информации о ходе боя авангардов, были точны и своевременны.

Джеллико блестяще осуществил развертывание Гранд Флита (задержка на 15–20 минут была вызвана техническими ошибками подчиненных).

Его можно порицать за очень странную попытку воодушевить подчиненных: «Сражайтесь храбро, помните славное 1-е июня, отомстите за Бельгию». При чем здесь Бельгия? Решалась судьба Британии, и большинство его подчиненных это понимали.

Сам Джеллико, похоже — нет. С момента столкновения главных сил он больше стремился избежать поражения, нежели добиться победы — потому и не мог устойчиво поддерживать соприкосновение с неприятелем.

И, конечно, главной его ошибкой был отказ от ночного боя, который, собственно, и дал Шееру возможность беспрепятственно уйти.

Действия Худа следует признать блестящими, но, к сожалению, Худу не повезло.

Арбенотт, конечно, «подставил» свои крейсера под расстрел неприятельских линкоров, но обвинить адмирала не в чем: его корабли образовывали завесу и должны были двигаться впереди Гранд Флита, прикрывая развертывание Джеллико. В результате его крейсера оказались зажаты между линиями баталии сторон, у них не было ни места, ни времени, чтобы уйти.

Гуденаф отлично справился со своими задачами.

Джерам проявил поразительную безынициативность: его единственное вмешательство в руководство сражением носило негативный характер и спасло эскадру Мауве от уничтожения, а Флот Открытого Моря — от неизбежного в этом случае боя. Что же касается Эван-Томаса, то для оценки его боевой деятельности требуется неформальная лексика.

Хотя боевая деятельность некоторых британских адмиралов была ниже всякой критики, в целом, на мой взгляд, английское командование проявило себя лучше, нежели германское.

На мой взгляд, в целом английское командование проявило себя лучше, нежели германское.

Фактор везения в Ютландском бою

Ютландский бой — одно из тех событий, когда обычный исторический анализ, исходящий из безальтернативности истории, заводит в тупик. И «Ютланский скандал», и современные аналитические публикации пытаются объяснить гибель трех английских линейных крейсеров какими-то объективными фактами — конструктивными недостатками кораблей, ошибками адмиралов, условиями освещенности, качеством немецкой стрельбы и немецких снарядов.

На мой взгляд, все гораздо проще. Немцам везло в этом бою.

Все три погибших английских линейных крейсера успели получить совсем не много тяжелых снарядов. Понятно, что точное число попаданий в мгновенно погибшие корабли установить трудно, но с учетом расстояния, статистических данных о меткости немецкой стрельбы, скоротечности контакта можно оценить их количество в 4–5 на каждый из линейных крейсеров. Место падения снаряда в пределах эллипса рассеяния случайно. И то, что на 12–15 попаданий пришлось три проникновения в погреба боеприпасов, иначе как чудом назвать трудно.

Неменьшим чудом представляется спасение «Зейдлица». Достаточно было элементарной распорядительности любого (одного!) старшего офицера на английских линкорах, да даже случайного выстрела наводчика, которому померещился приказ «Огонь!», чтобы «Зейдлиц» был уничтожен.

Мы приходим к выводу, что в рамках мета-исторического анализа Ютландский бой представляет собой «дикую карту», крайне неблагоприятную для англичан и соответственно благоприятную для немцев. Тогда разумно ставить вопрос о «правильном» Ютланде, где везение сопутствует обеим сторонам в равной мере.

В этой Реальности англичане уничтожают «Зейдлиц»; «Мольтке» получает тяжелые повреждения и с трудом добирается до базы. Из трех погибших в Текущей Реальности линейных крейсеров один (скорее всего, «Инвинсибл») получает серьезные повреждения, но не взрывается.

«Картинка» выглядит совсем по-другому: потери ядра флота оказываются равны, причем немцы теряют более ценные корабли, чем англичане. И вместо долгих рассуждений на тему, почему англичане понести в бою такие огромные потери, придется объяснять, какие непоправимые ошибки сделали Хиппер и Шеер, подставив под удар самые ценные корабли своего флота.

Дэвид Битти, 1-й граф Битти (1871–1936 гг.). Дэвид Битти.

Дэвид Битти родился 17 января 1871 года в семье капитана Дэвида Лонгфилда Битти. С детства он получил спартанское воспитание и физическую подготовку спортсмена, что позднее помогло переносить тяготы военной службы. В отличие от отца и братьев, служивших в армии, юноша избрал себе морскую стезю. 13-летним 15 января 1884 года он начал службу на учебном корабле «Британия» в Дартмуте и через два года окончил курс обучения, получив звание мичмана. После обучения Битти прибыл на флагманский корабль Средиземноморского флота, броненосец «Александра». За три года службы молодой офицер приобрел немалые знакомства среди аристократии. На «Александре» держал флаг адмирал принц Альфред, герцог Эдинбургский, лейтенантом служил будущий король Георг V. Кроме знакомств, Битти получил первый опыт общения в свете.

В 1889 году младшим лейтенантом Битти служил на учебном корвете HMS «Руби»; в течение года он осваивал парусное дело. Затем моряк за полтора года прошел курс Военно-морского колледжа в Гринвиче. Так как Битти не усердствовал в занятиях, то с полученными по экзаменам оценками ему предстояло прослужить еще 27 месяцев до чина лейтенанта.

С лета 1896 года Битти был назначен командиром канонерской лодки. Во время Суданской экспедиции 1898-го после ранения капитана С. Колвила вступил в командование отрядом канонерских лодок на Ниле. Проявил себя инициативным, храбрым и удачливым командиром. С 20.04.1899 г. старший офицер броненосца «Барфлейр», входившего в эскадру, действовавшую у берегов Китая. В ходе подавления Ихэтуаньского восстания 1899–1901 гг. в Северном Китае командовал десантным отрядом. Прославился защитой Тянцзиня (июнь 1900), был ранен в руку.

С 02.06.1902 года командир крейсера «Джуно», затем крейсеров «Аррогант» и «Соффолк». Пользовался покровительством командующего Средиземноморским флотом адмирала Ч. Бересфорда. В конце 1905-го назначен военно-морским советником при Генштабе. С декабря 1908-го командир эскадренного броненосца «Квин» в Гибралтаре.

01.01.1910 года за особые заслуги по специальному приказу Совета произведен в контр-адмиралы, став самым молодым офицером этого ранга. В июле 1911-го Дэвид Битти назначен командующим 3-й эскадрой Атлантического флота, однако отказался от поста, считая его слишком незначительным. В октябре 1911-го назначенный 1-м лордом Адмиралтейства У. Черчилль, лично хорошо знавший Битти, предложил ему должность своего морского секретаря. Дэвид Битти провел ряд стратегических разработок, в том числе о строительстве военно-морских баз, об угрозе со стороны мин и подводных лодок, о необходимости содержания отряда легких сил в Ярмуте и Гарвиче, о возможности стратегического блокирования германского флота, о взаимодействии с французским флотом, о функциях линейных крейсеров. С весны 1913-го командующий 1-й боевой эскадрой линейных крейсеров, затем Флотом Линейных Крейсеров.

Выиграл Гельголандский бой и бой у Доггер-банки, активно действовал в Ютландском бою.

27.11.1916 года Дэвид Битти заменил Д. Джеллико на посту главнокомандующего Большим флотом, а через неделю был произведен в адмиралы. Постоянно пытался навязать германскому флоту сражение, но после Ютландского сражения противник прекратил выходы в открытое море, сосредоточившись на подводной войне. Когда в январе 1917-го Германия объявила неограниченную подводную войну, Битти добился приказа о конвоировании морских судов. Дэвид Битти являлся автором проекта условий сдачи германского флота. 15.11.1918 года принял капитуляцию германского флота — 90 надводных кораблей и 87 подводных лодок.

01.11.1919 года Дэвид Битти назначен на пост Первого Лорда Адмиралтейства (начальник Морского Генштаба), вместе с назначением он получил титул графа. На этом посту он находился восемь лет, что в те годы являлось очень внушительным сроком. В ходе обсуждения о будущем английского флота Битти добился сохранения линейных кораблей в качестве ядра ВМС, состоящих в основном из более дешевых крейсеров и других малых кораблей. Дэвид Битти представлял интересы Великобритании в ходе Вашингтонского морского соглашения 1922 года. В 1927 году король Англии принял его отставку. Дэвид Битти умер в Лондоне, Великобритания, 11 марта 1936 года, в возрасте 65 лет.

Награды:

Большой Крест Ордена Бани — 31 мая 1916 года. Командорский крест Ордена Бани — 19 июня 1914 года. Кавалер Ордена Бани — 19 июня 1911 года. Великобритания.

Королевский Викторианский орден. Большой Крест — 25 июня 1917 года. Командорский крест — 17 июня 1916 года. Кавалер 28 апреля 1905 года. Великобритания.

Орден Заслуг — 3 июня 1919 года. Великобритания.

Орден «За выдающиеся заслуги» — 17 ноября 1896 года.

Медаль за кампанию в Судане 1896–1898 годов. Великобритания.

Медаль за компанию в Китае 1900 года. Великобритания.

Звезда 1914 г. Великобритания.

Британская военная медаль.

Медаль Победы. Великобритания.

Медаль Коронации Короля Георга V. Великобритания.

Юбилейная серебряная медаль короля Георга V. Великобритания.

Орден Меджидие, 4-го класса — 3 октября 1898 года. Османская империя.

Орден Святого Георгия 4-й степени. 22 июня 1916 года российский император Николай II высочайше повелел наградить его орденом св. Георгия 4-й степени. Награждение утверждено 25 августа 1916 года. Российская империя.

Кавалер ордена Почетного легиона — 15 сентября 1916 года. Франция.

Великий офицер военного ордена Савои — 11 августа 1917 года. Королевство Италия.

Орден Восходящего солнца, Большой крест (1-я степень). — 29 августа 1917 года. Япония.

Большой крест Ордена звезды Румынии — 17 марта 1919 года. Королевство Румыния.

Большой крест ордена Почетного легиона — 23 мая 1919 года. Франция.

Большой крест ордена Спасителя — 21 июня 1919 года. Греция.

Военный крест 1914–1918 гг. — 15 февраля 1919 года. Франция.

Медаль «За выдающуюся службу» — 16 сентября 1919 года. ВМС США.

Орден Восходящего Солнца с цветами Павловнии — 20 января 1922 года. Японская империя.

Большой крест с бриллиантами ордена Золотого зерна — 22 января 1920 года. Китайская Республика.

Джон Рашуорт Джеллико, 1-й граф Джеллико (1859–1935). Джон Рашуорт Джеллико.

Родился в семье капитана Королевской морской пароходной почтовой компании Джона Генри Джеллико и Люсии Генриетты Джеллико (урожденной Киили). Учился в Школе Филд Хаус в Роттингдине. Проходил обучение в кадетах на учебном корабле «Британия» в 1872 году. В 1874-м году служил гардемарином на паровом фрегате «Ньюкасл». К 1877 году его перевели на броненосец «Азинкур» в составе Средиземноморской эскадры.

Действительная офицерская служба Джона Джеллико младшего началась в чине сублейтенанта на борту «Александра» — флагманского броненосца все там же на Средиземном море. Получив лейтенантские погоны, Джеллико вернулся на «Азинкур» в 1881 году и командовал ротой морской пехоты во время Египетской войны 1882-го года.

В 1883 году Джеллико прошел квалификацию артиллерийского офицера, в каковом качестве был зачислен в команду броненосца «Монарх» — первого корабля с поворотными орудийными турелями. В 1885-м году был удостоен Серебряной медали за Храбрость за спасение команды тонущего парохода близ Гибралтара. С 1886-го служил на броненосце «Колоссус» и в опытном отделе на «Экселенте», пока, наконец, не был переведен на должность помощника директора Департамента Морской артиллерии, где служил до 1891 года.

Морская служба Джеллико продолжилась в Средиземном море на броненосце «Санс Парель» в чине коммандера (капитана 2 ранга) с 1891 года. На следующий год его перевели под начало вице-адмирала Джорджа Тирона, командующего Средиземноморской эскадрой на флагманский броненосец «Виктория». Он стал свидетелем крушения корабля, когда тот столкнулся с броненосцем «Кампердаун» у Триполи в 1893 году. Карьера продолжилась на новом флагмане «Рамиллис».

Погоны полного капитана (капитана 1 ранга) украсили плечи Джеллико в 1897 году. Тогда же он стал членом Артиллерийской Комиссии Адмиралтейства. В 1900 году Джеллико стал капитаном броненосца «Центурион», начальником штаба вице-адмирала Эдварда Сеймура. В этой должности он принял участие в подавлении Боксерского восстания в Китае. Битва за Пекин закончилась для Джеллико тяжелым ранением.

Этот боевой эпизод благотворно сказался на карьере. Джеллико удостоился членства Ордена Бани, получил германский орден Красного Орла 2-го класса со скрещенными мечами. К 1902 г. он уже заместитель Третьего лорда Адмиралтейства и Казначея Флота. В 1903 году назначен на борт броненосного крейсера «Дрейк».

По рекомендации адмирала Джона Фишера, Джеллико произвели в директоры Департамента Морской артиллерии в 1905 году. На следующий год Джеллико произведен в командоры Ордена Королевы Виктории по случаю спуска на воду линкора «Дредноут» — первого линкора в мире. В марте того же года назначен королевским адъютантом.

В чине контр-адмирала, который не заставил себя ждать к 1907 году, активно продвигал постройку нового типа боевых кораблей. Линкоры подобные «Дредноуту» и линейные крейсера типа «Инвинсибл» проектировались и строились при его горячей поддержке. Поддержка же была весьма действенной, учитывая связи со времен службы в Казначействе. Джеллико выступал сторонником нововведений в области управления огнем. Например, системы управления огнем Фредерика Дрейера, как и его же таблицы орудийной стрельбы, получили практическое воплощение, благодаря Джеллико.

Активная двухлетняя деятельность в Адмиралтействе прекратилась в 1907 году, когда его назначили заместителем командующего Атлантическим флотом. Джеллико держал флаг на борту броненосца «Альбемарль». Тем же годом адмирал удостоился звания рыцаря-коммандора Ордена Королевы Виктории по случаю визита короля Эдуарда VII на базу флота в Соленте. Через год Джеллико — уже на посту Третьего лорда Адмиралтейства и Казначея Флота. К 1910 г. Джеллико произведен в командующие Атлантическим флотом. Вымпел флагмана взмыл над броненосцем «Принц Уэльский». Во время коронационных торжеств при вхождении на трон короля Георга V, Джеллико возвели в рыцари-коммандоры Ордена Бани. В 1911 г. Джеллико вице-адмирал, а в 1912-м — Второй Лорд Адмиралтейства.

Начало Великой войны Джеллико встретил на посту командующего Флотом Метрополии, где он сменил адмирала Джорджа Каллахана по прямому распоряжению Первого Лорда Адмиралтейства Уинстона Черчиля. Катастрофа при Дарданеллах принудили обоих лордов Адмиралтейства (гражданского и военного), Фишера и Черчилля, покинуть свои посты. Джеллико писал своему бывшему покровителю:

«Мы несем долг признательности перед вами за спасение флота от пребывания в должности мистера Черчилля, и я надеюсь, что никакой политик никогда более не узурпирует функций, превосходящих его понимание. Джон Рашуорт Джеллико».

В ноябре 1916 года Джеллико занял пост Первого Морского Лорда (Главнокомандующий ВМФ, в отличие от гражданского Первого Лорда Адмиралтейства). На этой должности адмирала ждали интриги и парламентские склоки более, чем собственно военные заботы. Адмирал оказался в оппозиции премьер министру Ллойд Джорджу и его кабинету. Недоброжелатели указывали на ошибочные мнения Джеллико касательно формирования морских конвоев и роли подводных лодок, которые тот считал важнейшим фактором войны. Ллойд Джордж собирался уволить Джеллико с поста уже в июле 1917 года, но не смог. Это означало возврат в Адмиралтейство Черчилля, чего невозможно было допустить из-за отрицательной реакции Консервативной партии.

Тем не менее, к 24 декабря 1917 года Джеллико вынужден был покинуть пост. Чтобы «подсластить пилюлю» ему даровали звучный титул: Джеллико, Виконт Скапа Флоу.

Джеллико получил высшее военно-морское звание Адмирала Флота. В 1920 году его фактически отправили в почетную отставку — генерал-губернатором Новой Зеландии. После возвращения в Англию, его произвели в графское достоинство и даровали титул виконта, таким образом, полное его титулование получилось впечатляющим, как и вся карьера: Джон Рашворт, 1-й граф Джеллико, Виконт Скапа Флоу, виконт Саутгемптонский, адмирал Флота Его Величества.

Награды:

Большой Крест Ордена Бани — 8 февраля 1915 года. Командорский крест Ордена Бани — 19 июня 1911 года. Кавалер Ордена Бани — 9 ноября 1900 года. Великобритания.

Орден Заслуг — 31 мая 1916 года. Великобритания.

Королевский Викторианский орден. Большой Крест — 17 июня 1916 года. Командорский крест — 3 августа 1907 года. Кавалер ордена 13 февраля 1906 года. Великобритания.

Медаль За отвагу на море. Великобритания.

«Медаль Египет». Великобритания.

Медаль за кампанию в Китае 1900 года. Великобритания.

Звезда 1914 г… Великобритания.

Британская военная медаль.

Медаль Победы. Великобритания.

Медаль Коронации Короля Георга V. Великобритания.

Юбилейная серебряная медаль короля Георга V. Великобритания.

«Звезда Хедива». Египет.

Орден Красного орла 2-го класса с мечами — апрель 1902 года. Пруссия.

Большой крест ордена Почетного легиона — 15 сентября 1916 года. Франция.

Большой крест ордена Леопольда I — 21 апреля 1917 года. Бельгия.

Военный крест 1914–1918 гг. — 21 апреля 1917 года. Бельгия.

Орден Святого Георгия 3-й степени. 24 июля 1916 года российский император Николай II высочайше повелел наградить его орденом св. Георгия 3-й степени. Награждение утверждено 5 июня 1917 года. Российская империя.

Большой крест военного ордена Савои — 11 августа 1917 года. Королевство Италия.

Орден Восходящего Солнца с цветами Павловнии — 29 августа 1917 года. Японская империя.

Военный крест 1914–1918 гг. — 21 февраля 1919 года. Франция.

Медаль «За выдающуюся службу». — 16 сентября 1919 года. ВМС США.

В его честь в 2005 году остров Джерси выпустил памятную монету «Британский адмирал Джон Джеллико», номиналом в 5 фунтов. Монета вышла в серии история Британского флота.

Самое интересное, что здесь почти не о чем писать. С учетом состояния германских сил к концу дня 31 мая их разгром в случае возобновления боя утром 1 июня выглядит полной неизбежностью. Чтобы возобновить этот бой, Джеллико нужно идти к Хорнс-Рифу. Это может быть его собственным решением (ситуация была не столь уж сложна для анализа), результатом своевременного получения ориентировки от «комнаты № 40»[184], инициативных действий Джерама или, как уже отмечалось, любого наводчика на его флагманском корабле. Наконец, просто не пожелав во что бы то ни стало уклониться от ночного боя, Джеллико неминуемо встретился бы с противником, который в тот момент отставал от него по скорости хода на 4–5 узлов. И дело было уже не только в «Дойчландах», но и в повреждениях головных немецких дредноутов.

В сущности, любое из этих предположений выглядит более вероятным, нежели Текущая Реальность.

Можно предположить, что в ночных столкновениях будет потоплен «Зейдлиц» и полностью выведен из строя «Мольтке», может быть поврежден один из додредноутов Мауве. Из немецких эсминцев 7 погибли, 6 вышли из строя, 20 ушли в Киль, а на остальных отсутствуют торпеды, боеспособность сохраняют 3 легких крейсера и колонна линкоров.

Англичане получают помощь от отряда Тэрвитта (Гарвичские силы: 5 легких крейсеров, 19 эсминцев), их преимущество по легким силам становится подавляющим. Без погибших кораблей и покинувших поле боя «Мальборо» и «Уорспайта» в колонне Гранд Флита остается 26 вполне боеспособных линейных кораблей, в составе Флота Линейных Крейсеров — 6 кораблей, из которых 3 не имеют повреждений. Им противостоят 16 дредноутов, 4 броненосца плюс один поврежденный, «Дерфлингер», «Мольтке» и «Фон дер Танн», которые небоеспособны.

Если Шеер бросает поврежденные корабли, их топят эсминцы. Если не бросает, он не может поддерживать эскадренную скорость более 12 узлов. Да, немецкие корабли построены прочно, но всему есть предел. Это сражение для немцев безнадежно. И ничего даже не посоветуешь.

К вечеру 1 июня 6 или 8 поврежденных дредноутов с измученной до последней степени командой доберутся до Яде. Эскадра Хиппера будет уничтожена полностью. Два или три броненосца эскадры Мауве пойдут ко дну, остальные спустят флаг перед англичанами.

Разгром, который затмит Цусиму.

И Британия остается «владычицей морей». Для Pax Britania, вероятно, уже поздно, но, по крайней мере, Вашингтонской конференции не будет, и Англо-Японский морской союз будет определять геополитическую обстановку в послевоенном мире.

Антанта выиграла кампанию 1916 года, но очень дорогой ценой, как в отношении людей, так и в отношении военного снаряжения. Центральные державы потерпели общее поражение и потеряли инициативу, как на Западном, так и на Восточном фронте. Сражение на Сомме продемонстрировало, что превосходство в отношении технических средств борьбы, причем не только количественное, но и качественное, перешло на сторону союзников. В 1916 году стало ясно, что наука и инженерия союзников превзошла «сумрачный германский гений».

Германская промышленность продолжала наращивать объемы военного производства, но союзники, пользуясь ресурсами всего мира, вообще перестали испытывать трудности с выпуском военного снаряжения как старых образцов, так и новейшей техники, разработанной уже в годы войны.

К концу 1916 года произошел повсеместный переход (по В.И. Ленину) «от политики империалистической войны к политике империалистического мира». Ознаменованием этого перехода стала смерть императора Франца-Иосифа, гибель лорда Китченера (июнь 1916 года, подрыв на мине крейсера «Хэмпшир», на борту которого фельдмаршал направлялся в Россию), убийство анархистом К. фон Штюрка, волна отставок военных лидеров — Ф. Фоша, Ж. Жоффра, Э. Фанкельгайна и ключевых политических фигур (А. Саландра, И. Горемыкин, Б. Штюрмер, Г. Асквит, Э. фон Кребер).

Россия и Австро-Венгрия находились уже не на грани, а за гранью военного поражения, и весь вопрос был лишь в том, какая из этих стран не выдержит раньше. Турция уже не могла поддерживать заявленное число дивизий, и их число начало сокращаться. К концу года англичане вновь начали продвижение к Эль-Куту, что же касается ситуации на Кавказском фронте, то она была откровенно трагической, особенно с учетом моральных последствий падения Эрзерума.

Центральные державы разгромили Румынию, но этим лишь компенсировали ее вступление в войну на стороне Антанты. Из 22 румынских дивизий 17 были разгромлены, но 5 все-таки остались и продолжали сражаться на Восточном фронте.

Армии Центральных держав начали испытывать заметное некоторое истощение сил. Они еще поддерживали относительный паритет на главных фронтах — Западном и Восточном, но ситуация на периферийных фронтах в течение всего 1916 года для них ухудшалась. К концу года баланс сил на Итальянском и Балканском ТВД ощутимо сместился в пользу Антанты.

— смотри главу «Сюжет седьмой. Война на Периферии».

В декабре 1916 года Ж. Жоффр был отправлен в отставку. Причиной этого стал резкий и неожиданный поворот во французской военной доктрине.

Месяцем раньше военное руководство Антанты было в целом удовлетворено итогами года. Наступление противника на Верден отбито, причем немцы отброшены на исходные позиции. Сомма, конечно, не оправдала надежд, но войска, все же, слегка продвинулись вперед, причем сражение продемонстрировало существенное преимущество союзников не только в живой силе, но и в артиллерии и новых средствах ведения войны — танках и самолетах.

По оценкам союзников, Германия полностью утратила стратегическую инициативу. Центральные державы нигде не смогли добиться значимого успеха.

Очередная конференция в Шантильи поставила на повестку дня общее наступление, причем начать его предполагалось сразу же, еще зимой. Ставилась задача совместным наступлением румын и русских с севера и востока, англичан, французов, итальянцев и сербов с юга, с Салониковского плацдарма, разгромить и вывести из войны Болгарию. Италия должна была наступать на Изонцо. На Западном фронте планировалось возобновить наступление на Сомме, дополнительно расширив его масштаб.

Пока это очередное «соглашение о намерениях» обсуждалось, Центральные державы перешли в решительное наступление в Румынии и наглядно показали, что доктрина «молниеносной войны» жива и работает. Это поставило жирный крест на плане разгрома Болгарии, тем более что ни условия местности, ни состояние коммуникаций, ни отношения между командующими союзными контингентами на Балканах, где, например, сербы и итальянцы преследовали прямо противоположные цели, не способствовали активизации действий.

Сама по себе кампания в Румынии была не столь уж значима, но ее психологическое воздействие на нервы и волю союзников оказалось огромным. Хотя, в сущности, ничего особенно не изменилось — ну, разгромили немцы полтора десятка румынских дивизий, которые только что вступили в войну и до осени 1916 года в общем балансе не учитывались — результаты третьего военного лета в глазах общественного мнения стран Антанты и ее лидеров сразу «поменяли знак». Теперь сложилось впечатление, что это союзники за прошедший год ничего не добились, в то время как немцы отразили все удары на Западном фронте и вернули себе инициативу на Восточном.

Зима выдалась неожиданно суровой. Германии грозил настоящий голод, но и во Франции прогнозы на урожай были весьма неблагоприятными, что усугублялось недородом в США и Аргентине, которые были основными поставщиками зерна для стран Антанты.

Одновременно нарастал финансовый кризис. И для Великобритании, и для Франции война определенно становилась крайне убыточной. Ситуация в России и странах Четверного Союза была, разумеется, намного хуже, но западные демократии привыкли к высокому уровню жизни и преуспеванию среднего класса.

То, что происходит во Франции в декабре 1916 — начале 1917 года, можно без преувеличения назвать национальной истерикой. Министерство А. Бриана требует решительного наступления, притом «прямо сейчас». Военное руководство настаивает на продолжении операций с ограниченной целью в рамках «стратегии истощения». Как всегда происходит в подобных случаях, правительство начинает искать — и находит — специалистов, готовых поддержать позицию политического руководства. В результате, новым главнокомандующим назначен Р. Нивель, типичный «военный выдвиженец», который на Марне командовал артиллерийским полком, а под Верденом 2-й французской армией.

По ходу дела А. Бриан подал в отставку, его место занял А. Рибо, который, вроде бы, идее решительного наступления не сочувствовал. Но французским войском уже руководил не Ж. Жоффр, а Р. Нивель, горячий сторонник активных действий. Р. Нивель настаивал на «прорыве» и утверждал, что он «закончит войну в течение 48 часов». Уволить в отставку только что назначенного боевого генерала, на которого страна возлагала столько надежд, А. Рибо не решился, да, вероятно, он этого и не очень хотел.

Что же касается Р. Нивеля, то он начал с того, что отменил план Жоффра, предусматривающий наступление на широком фронте от Вими до Суассона, как не сулящий никаких перспектив. Сначала он предлагает лишь «дополнить» этот план наступлением между Суассоном и Реймсом, затем этот участок превращается в главный.

В конечном итоге у Р. Нивеля получилась следующая схема операции:

― Англичане протягивают свой фронт до Руа.

― Они атакуют первыми на участке Вими-Руа.

― Через 3–5 дней начинает наступление северная группа французских армий, действуя от Руа до Лассиньи (чуть к северу от Уазы).

― Задачей этих двух наступлений является связывание германских резервов.

― Еще через несколько дней, когда все резервы противника будут втянуты в орбиту операций между Скарпой и Уазой, наносится главный удар на реке Эна в направлении на Гирсон.

В сущности, этот стратегический план знаком нам по 1915 году: концентрическое наступление против Нуайонского выступа с намерением окружить значительную часть немецких войск, действующих на Западном фронте. Определенную инновацию Р. Нивель все-таки внес: опыт 1915 и 1916 годов продемонстрировал, что наступление не может иметь успеха, если не будут исчерпаны неприятельские резервы. План был построен на предположении, что у противника недостаточно сил, чтобы одновременно вести два сражения масштаба Соммы. Германские резервы должны быть поглощены ударом англичан, наступление между Руа и Ласиньи уже связывает остатки свободных сил немцев.

А главный удар наносится по одному из самых укрепленных участков фронта, району Шмен-ден-Дам, месту ожесточенных боев в сентябре 1914 года. Наступающие войска должны захватить гребни высот, по которым проходит «дамская дорога», выйти на Краонское плато, овладеть Лаоном и быть готовыми двигаться дальше. Когда будет пробита брешь, в нее войдут крупные кавалерийские соединения, которые довершат разгром противника.

В тактике Р. Нивель возвращается к идеям 1915 года — разумеется, с учетом колоссального развития артиллерии за время позиционной войны. Весь его план построен на артиллерии: сначала разрушающий огонь, затем огневой вал, пехота следует за ним бегом и прорывает неприятельский фронт в первый же день наступления, артиллерия двигается за пехотой и с ее скоростью, возобновляя бомбардировку при любых попытках сопротивления.

Здесь, конечно, загадка. Вроде бы, Р. Нивель, у которого есть опыт двух лет позиционной войны, не может не понимать, что артиллерия, по крайней мере, тяжелая, физически не может двигаться со скоростью марширующей пехоты по «лунному пейзажу», в который она сама же превратила местность в полосе наступления. Тем не менее, он пишет: «Тяжелая артиллерия стала орудием полевой войны. Необходимо научиться пользоваться ею, как 75-мм пушкой, добиваясь столь же быстрых выездов на позицию и открытия огня».

Как это можно осуществить на практике, инструкции Р. Нивеля не объясняют. Вообще оперативный замысел наступления на реке Эне представляет собой неестественный компромисс между трезвым «позиционным» пониманием необходимости методичной подготовки наступления и желанием вернуть наступающей пехоте «смелость и инициативу».

В военно-исторических кругах Нивеля неизменно ругают, указывая, что его «доктрина неизбежно должна была рухнуть при первом соприкосновении с действительностью»[186]. План действительно производит плохое впечатление, но, возможно, он лучше своей репутации. В конце концов, годом позже Э. Людендорф, не имея такого решительного превосходства в силах и средствах, которое было у Нивеля в 1917 году, прорвал французский фронт как раз в районе «дамской дороги», причем продвижение за первый день операции превысило двадцать километров.

Проблема Нивеля состояла, прежде всего, в том, что он не сумел и, наверное, даже не пытался, обеспечить скрытность планирования и внезапность удара. Несмотря на успешное командование корпусом и затем, армией, Нивель не имел в войсках непререкаемого авторитета, критически относилось к нему и правительство. В этих условиях «план Нивеля» стал предметом полемики. О нем говорили в военном ведомстве, в министерствах, в Парламенте, его обсуждали в частях и соединениях действующей армии. Сам Нивель был готов обсуждать общие контуры и даже детали своего плана чуть ли не с первым встречным.

Соответственно немцы знали все.

Управленческая «двойка» Гинденбург — Людендорф пришла к власти осенью 1916 года. Обстановка на фронтах была очень тяжелой, и первое время все действия нового германского военного руководства носили вынужденный характер: нужно было немедленно прекратить активные действия под Верденом, как-то удержаться на Сомме, стабилизировать фронт на Стоходе. Как нельзя более вовремя подвернулась возможность проявить активность в Румынии. От румын военных подвигов никто не ожидал, но что румынская армия даст возможность полностью разгромить себя за одну операцию — это, конечно, стало для Людендорфа подарком судьбы.

Центральные державы выползли из кампании 1916 года почти победителями.

Это упрочило положение Гинденбурга и Людендорфа. Их власть не являлась неограниченной, но с конца 1916 года она носила очень широкий характер, затрагивая не только военные, но также политические и экономические аспекты государственного управления.

Постепенно в Германии начинает вырисовываться концепция тотальной войны, как непременного условия победы.

Основная проблема состоит в том, что союзники не подчинены Э. Людендорфу и не разделяют его энтузиазм. После смерти Франца-Иосифа австрийским императором становится Карл, который не особенно скрывает свое отрицательное отношение к войне. Болгария устала и от поражений, и от бесплодных побед. Ее руководство вполне лояльно к Германии, но экономическое положение страны трагическое, а военное — после того как союзники сосредоточили на Балканах 23 дивизии — абсолютно бесперспективно: наступать против Салониковского фронта откровенно нечем, хотя удерживать его пока что можно. Турция добилась неожиданно крупных успехов в борьбе с Англией, но потерпела катастрофическое поражение в Закавказье. Связность Оттоманской Империи упала почти до нуля, в этих условиях она с трудом удерживает свой растянутый оборонительный периметр. К концу года англичане переходят в наступление в Месопотамии и в Палестине, и непонятно, каким образом и за счет каких сил германо-турецкое командование, на сей раз, сумеет отразить эти удары.

Двенадцатого декабря 1916 года Германия обратилась к союзникам с торжественным предложением мира:

Серьезно отнестись к этому документу трудно. Во-первых, он неконкретен, во-вторых, написан с позиции неоспоримого победителя, тем более что Вильгельм II в приказе по армии специально подчеркнул, что он предложил мир неприятелю «в сознании победы»[188].

Можно согласиться с общим мнением историков, что реальной целью этого демарша было оправдание в глазах мировой общественности перехода Германии к неограниченной подводной войне.

Маловероятно, что Э. Людендорф ожидал от этой стратегии решительных результатов. Во-первых, он был типичным юнкером и мыслил категориями континентальной войны. Во-вторых, в военных вопросах он не доверял никому, кроме себя и, может быть, Гинденбурга, и менее всего — военно-морскому командованию. В-третьих, у него было достаточно здравого смысла, чтобы понять бессодержательность подводной войны, которая в самом лучшем случае поставила бы Британию в то же положение, в котором сама Германия находилась уже два с лишним года.

Неограниченная подводная война была для Э. Людендорфа принципиальным шагом на пути к тотальной вой не, когда разница между фронтом и тылом полностью стирается, а военное руководство сосредотачивает в своих руках полноту власти.

В Германии вводится всеобщая трудовая повинность, и начинается осуществление «программы Гинденбурга», предполагающей утроение производства орудий и пулеметов, удвоение выпуска боеприпасов и формирование сорока новых дивизий. В новые технические средства ведения войны Э. Людендорф не верит, поэтому строительство танков не планируется.

До выполнения этой программы было решено перейти к обороне на всех фронтах.

Войска получили инструкцию по организации оборонительного боя. Инструкция требовала сокращения количества войск на первой линии, эшелонирования обороны в глубину до 15 километров, использования долговременных бетонных укреплений, сбережения живой силы, максимального использования огневых средств. Она указывала: «Бороться надо не в первой линии, а за первую линию и около нее».

Но для обороны уже не хватало сил. Э. Людендорф тоже понимал, что двух сражений масштаба Соммы Германия вести не может, в этом отношении Р. Нивель был совершенно прав. Постепенно в германском руководстве начинает вырисовываться идея преднамеренно очистить весь нуайонский выступ и сорвать планы противника этим неожиданным для него отходом.

Но отход вряд ли можно рассматривать, как прелюдию к окончательной победе. Надежды на «программу Гинденбурга» являются иллюзорными: Э. Людендорф, разумеется, понимает, что противник также может наращивать производство военного снаряжения, причем и в отношении материальных, и в отношении людских ресурсов Антанта находится в значительно лучшем положении, нежели Центральные державы.

Стратегическая обстановка на 1917 год определяется тем, что ни Германия, ни Австро-Венгрия, ни, тем более, Турция уже не могут удерживать оборонительный периметр и обязаны сокращать линию фронта. Ситуация на Балканах является более стабильной, но только до тех пор, пока союзники не перейдут там в общее наступление. Об активных операциях хотя бы на одном оперативном направлении не может быть и речи.

При этом затягивание войны ничего позитивного не предвещает.

У Э. Людендорфа остается надежда на крушение России, вернее — на то, что Россия развалится раньше, чем Австро-Венгрия. Но даже и это, само по себе, не спасает: после неизбежного «размена» России на Австро-Венгрию, начнут «сыпаться» турецкие фронты. Э. Людендорф, в отличие от Э. Фанкельгайна, никогда «западником» не был, но к началу 1917 года явственно сложилась ситуация, в которой победа на французском ТВД нужна Германии, как воздух. И ее судьба, и судьбы Австро-Венгрии, Турции, Болгарии решались на Сене, как и говорил старый фельдмаршал Шлиффен.

Если русский фронт удержится, шансов нет вообще. Если Россия выйдет из войны «де юре» или, хотя бы «де факто», все будет зависеть от результатов заключительного сражения во Франции. Поэтому необходимо сохранить выгодные позиции для будущего наступления — и на данный момент не ясно, будет ли оно направлено против Парижа или против Кале. В обоих вариантах нуайонский плацдарм необходим. Но защищать его нельзя, потому что, пока Восточный фронт связывает 60 немецких дивизий, Германия не может одновременно вести два больших оборонительных сражения на Западе.

Строительство оборонительной линии, получившей название «Позиции Зигфрида» (она же «Позиция Гинденбурга»), началось в 1916 году. На завершающем этапе битвы на Сомме у генерала Г. Куля возникла мысль о быстром «отскоке» на эту линию. В тот момент речь шла не столько о необходимости сокращения и спрямления фронта Г. Куль полагал сражение «в целом выигранным немцами» и, видимо, был прав — сколько о полной неустроенности солдатского быта в заливаемых водой окопах, расположение которых определялось превратностями продвижения дивизий союзников во время хаотических осенних боев.

В тот момент Э. Людендорф не поддержал Г. Куля, так как отход производил впечатление вынужденного и заметно поднял бы настроение англичан. Кроме того, Э. Людендорф не хотел отдавать французам важную магистраль Суассон — Нуайон — Руа. Но в январе — феврале 1917 года, когда битва на Сомме уже ушла в прошлое, зато начали множиться сведения о грядущем наступлении союзников, германское командование приняло решение все-таки очистить нуайонский выступ.

Отход был спланирован как самостоятельная военная операция и даже получил собственное имя: «Альберих»[189]. За период с 9 февраля по 15 марта немцы методично превратили в пустыню всю территорию, которую они собирались отдать союзникам.

Были целиком уничтожены германские оборонительные позиции, окопы и блиндажи засыпаны землей.

Взорваны все без исключения мосты, даже самые мелкие. Железнодорожное полотно снято, покрытие шоссейных дорог полностью разрушено, сами дороги приведены в неремонтоспособное состояние взрывами подземных горнов.

Населенные пункты разрушены и сожжены, здоровое население эвакуировано в Германию, зато «едоки» — дети, женщины, старики, калеки оставлены — французам.

Весь скот угнан.

Колодцы и родники засыпаны.

Везде, где это было возможно, местность затоплена.

Это вызывающее тошноту перечисление можно продолжать долго. Союзникам досталась пустая и безжизненная территория, по которой войска не могли передвигаться. Им потребовалось пять дней, чтобы преодолеть те два перехода, на которые отошла германская армия. И еще месяц, чтобы наладить минимальное снабжение войск, то есть восстановить хоть какие-то коммуникации.

Как уже отмечалось, немцы знали о плане Нивеля все. В конце марта они даже захватили боевой приказ, фиксирующий боевые порядки 5-й армии, которая должна была действовать на направлении главного удара[190].

Отход «Альберих» высвободил штаб 1-й германской армии и 15 дивизий. С учетом сил, переброшенных из Румынии и с русского фронта, к началу апреля в резерве германского командования насчитывалась 31 дивизия.

Немцы резко усилили свои войска в районе Краона. Число обнаруженных французами там батарей увеличилось с 53 в феврале до 210 в начале апреля, количество дивизий, противостоящих 5-й французской армии, возросло вдвое.

Вследствие отхода немецких частей на «позицию Зигфрида» схема наступления Р. Нивеля полностью разладилась: наступать из района Ласиньи стало невозможно, по крайней мере, до лета, англичанам пришлось сдвинуть операционную линию к северу, чтобы обойти полосу разрушений. Геометрия операции была нарушена еще до ее начала.

Тем не менее, Р. Нивель дает указание продолжить подготовку наступления. По последней версии его плана англичане атакуют 8 апреля по обе стороны Арраса, главный удар на Шмен-ден-Дам должен быть нанесен 12 апреля.

Второго числа, то есть меньше чем за неделю до начала операции, военный министр Р. Пенлеве организует совещание. Р. Нивель настаивает на своем плане, с ним очень неохотно соглашаются. Пятого апреля в Париж неожиданно приезжает А. Мессими, военный министр в 1911–1912 годах и в августе 1914-го года, ныне полковник и командир егерской бригады в 6-й армии.

После правительственного кризиса 2 августа 1914 года А. Мессими подал в отставку и отправился в действующую армию в звании капитана. Он, однако, сохранил связи в высшей французской политической элите. С Пенлеве А. Мессими разговаривать не стал, вместо этого он направился к президенту Французской Республики Р. Пуанкаре, которому передал докладную записку[191].

В данном документе указывалось, что все исполнители[192] высказываются против наступления, и содержалось требование созвать военный совет.

Этот совет состоялся на следующий день. Присутствовал президент, военный министр, Р. Нивель и все командующие французскими группами армий. Энтузиазма Р. Нивеля не поддержал никто, и главнокомандующий немедленно подал Пуанкаре прошение об отставке: «так как я расхожусь во мнении как с правительством, так и со своими подчиненными».

Президент отставку Р. Нивеля не принял и санкционировал наступление с той оговоркой, что если прорыв не удастся в течение 48 часов, то правительство оставляет за собой право его прервать.

Думаю, после всех этих совещаний не только общие контуры, но и детали плана Нивеля окончательно стали секретом Полишинеля. В этой связи смешно читать, что Р. Нивель запретил массовое использование истребителей на участке между Суассоном и Реймсом, чтобы скрыть подготовку наступления.

Седьмого апреля началась артиллерийская подготовка.

Пожалуй, апрельское наступление в рамках плана Р. Нивеля было первой операцией, в подготовку которой англичане вложили не только живую силу и технику, но и интеллект. С осени 1916 года английские шахтеры под руководством военных инженеров начали рыть тоннели. К апрелю было прорыто свыше 20 километров подземных ходов, связавших между собой каменоломни и канализационные трубы Арраса. В тоннелях могло укрыться до 24 000 человек. По ним были проложены узкоколейки, в подземельях проведен свет, канализация, водопровод, развернут госпиталь. Из попытки заложить мины под немецкими позициями, правда, ничего толком не получилось: немцы начали контргалерейную борьбу и разрушили ходы со взрывчаткой.

Артиллерийскую подготовку англичане начали одновременно с французами, 7 апреля, а 9-го числа, перед самим наступлением был проведен очень короткий, но весьма мощный пятиминутный артиллерийский налет. И сразу же британские экспедиционные силы пошли в атаку. Немецкие части были оглушены и, в какой-то мере, даже деморализованы. Во всяком случае, англичане захватили 9000 пленных и менее чем за час преодолели первую линию германской обороны, продвинувшись на 2–5 километров.

Главный удар в районе хребта и поселка Вими наносил канадский корпус. К 12 апреля Вими был захвачен, канадцы глубоко вклинились в германскую оборону.

«Одним ударом были взяты опустошенные, разбитые склоны хребтов Вими, где в 1915 году тысячи французов сложили головы, достигнута вершина, и вниз по обрывистому противоположному восточному склону вся долина Дуэ, забитая германской артиллерией и резервом, лежала, открытая взорам победителей. «Мы могли наблюдать за германскими артиллеристами, трудившимися возле своих орудий, затем они прицепили передки и двинулись назад. Транспортные фургоны были полны отступающими, сотнями беглецов с хребта. Кажется, не было ничего, что могло бы предотвратить наш прорыв, — писал канадский лейтенант, — ничего, кроме погоды». В действительности, однако, дело было не в погоде, но в обычной негибкости плана, который задерживал дальнейшее продвижение. Объявленная двухчасовая пауза, после того как цель была достигнута, не позволяла передовым группам войск продолжать наступление. Когда они наконец смогли двинуться вперед, день подошел к концу, и задор иссяк. 10 апреля первые резервы немцев начали появляться, чтобы остановить прорыв, и когда 11 апреля была предпринята попытка расширить разрыв атакой правее Бюлькура, австралийская дивизия обнаружила неразрезанные проволочные заграждения, которые горстка сопровождающих танков не смогла прорвать. После этого поступил приказ о перерыве, чтобы восполнить потери и дать войскам отдых». Дж. Киган.

В 1936 году в Вими на вершине высоты 145 по проекту канадских художников был установлен памятник, состоящий из двух сорокаметровых пилонов, символизирующих Францию и Канаду. Памятник сделан из очень редкого белого камня, который добывается только в карьере на острове Брач (Хорватия). С учетом высоты самого хребта Вими высшая точка памятника — аллегория мира — находится на высоте 110 метров над равниной Ланса. Статуя женщины, покрытой вуалью, символизирует Канаду, оплакивающую своих сыновей.

Хребет Вими засажен лесом, каждое дерево которого посажено канадцем и символизирует одного из погибших в атаках 9 — 12 апреля.

Территория хребта Вими (около 100 гектаров) официально передана Францией Канаде, памятник Вими находится под юрисдикцией Канадского министерства по делам ветеранов.

В 2007 году памятник был отреставрирован и заново официально открыт Елизаветой II, как главой Британского Содружества Наций. В настоящее время одна из подземных галерей в районе Арраса также восстановлена и превращена в музей.

Памятник в Вими.

Э. Людендорф был весьма недоволен, в результате неудачно расположивший свои резервы командующий 6-й армией (им был Л. фон Фанкельгаузен, которого Википедия почему-то путает с Э. фон Фанкельгайном) был уволен в отставку и заменен О фон Беловым. Еще раньше начальником штаба армии был назначен автор теории глубокой обороны Ф. Лоссберг.

На этом английские успехи и закончились, хотя сражение в районе Арраса, то затихая, то вновь разгораясь, с перерывами продолжалось до середины мая. Данные по потерям, как обычно, варьируют в широких пределах, но, видимо, жертвы англичан с учетом совершенно безрезультатных боев во второй половине апреля — начале мая, были больше. Официальные английские источники оценивают свои потери в 150 000 человек, немецкие — в 120 000, из которых 20 000 пленных[193]. Немцы утверждают, что потери 6-й армии не превысили 79 418 человек. Радоваться англичанам, конечно, нечему, тем более что их среднесуточные потери превысили 4000 человек, что было наивысшим показателем за всю войну. Все же, это — лучшее соотношение потерь наступающих англичан и обороняющихся германцев с Марны.

Британская Империя постепенно училась воевать.

Успех первых часов британского наступления был воспринят французскими войсками, сосредоточенными на направлении главного удара, как доброе предзнаменование: «Немцам здесь не устоять… уж не больше, чем перед вами в Аррасе. Они ведь там побежали, не так ли?» — говорили солдаты 5-й армии британскому офицеру связи генералу Л. Спирсу за несколько часов до атаки.

Р. Нивель сосредоточил для операции три армии, образовавшие Группу армий резерва генерала Ж. Мишле.

Пятая армия в составе шести корпусов и нескольких отдельных дивизий (всего 21 дивизия, отдельная бригада, кавалерийская дивизия на фронте 22 километра) наступала на северо-восток, имея главной целью плато Краон.

Шестая армия (19 дивизий, территориальная дивизия, кавалерийская дивизия на фронте 20 километров) действовала в северном направлении и должна была захватить высоты Шмен-ден-Дам. В разрыв между ними на рассвете второго дня операции должна была войти 10-я армия (9 пехотных и 5 кавалерийских дивизий, сведенных в два корпуса).

Итог 27 дивизий в первой линии, 14 стрелковых и 2 кавалерийские — во второй, 9 пехотных и 5 кавалерийских — в третьей линии. Всего 50 стрелковых и 7 кавалерийских дивизий.

Р. Нивель собрал колоссальную массу артиллерии: 1706 полевых орудий, 1006 тяжелых, 752 гаубицы, 172 орудия особой мощности и 1650 минометов. Насыщенность участка наступления огневыми средствами была выше, чем на Сомме.

К операции было привлечено 128 танков[194].

Со своей стороны, немцы собрали на участке прорыва две армии — 1-ю и 7-ю — общим составом в 12 дивизий в первой линии и 10 во второй. В противоречии со своей новой оборонительной доктриной германское командование приняло решение отразить удар противника на занимаемых позициях.

Эти позиции опирались на гребни высот, французские форты, входящие в укрепленный лагерь Реймса (в 1914 году они попали в руки немцев практически неповрежденными), и бетонированные укрепления, созданные в последующие годы. Почти на всем фронте атаки германские позиции прикрывались рекой Миет.

Артподготовка была рассчитана на шесть дней. Погода испортилась сразу, это затрудняло наблюдение и корректировку огня. Двенадцатого апреля атака не состоялась, ее перенесли на четыре дня вперед. За эти дополнительные дни французская артиллерия выпустила 3,2 миллиона снарядов.

И снаряды закончились. Возникла путаница с подвозом: орудия начали получать снаряды не своих калибров[195].

В 6 утра 16 апреля 5-я и 6-я армии перешли в наступление. Огневой вал, перемещающийся со скоростью 100 метров в три минуты, сразу же оторвался от пехоты. Немецкие бетонированные укрепления разрушены не были, пулеметы открыли убийственный огонь по наступающей французской пехоте. Первый армейский корпус 5-й французской армии ворвался на плато Краон, но с огромными потерями был отброшен назад.

Совершенно неожиданно для середины апреля в Ильде-Франсе пошел ледяной дождь, потом снег. Люди скользили по обледенелым склонам холмов, при форсировании реки Миет не могли выбраться из воды на скользкий берег.

«На крутых откосах Эны войска, даже в отсутствие сопротивления противника, могли продвигаться только очень медленно. Местность, разбитая взрывами, представляла собой серию скользких наклонных плоскостей, где можно было с большим трудом, если вообще возможно, найти точку опоры. Люди ползли вперед, цепляясь за обрубки деревьев, после чего были остановлены проволочными заграждениями всевозможного вида. Тем временем подкрепление скапливалось в штурмовых окопах; каждые четверть часа подходил свежий батальон. По мере того как ведущие волны останавливались, в отдельных случаях в нескольких сотнях, редко тысяче метров, создавался затор…» (Дж. Киган).

В довершение всего главной ударной силой 6-й армии были колониальные корпуса, укомплектованные сенегальцами и алжирцами, непривычными к холоду.

Атака была отражена на всем фронте. В последующие дни французы на отдельных участках даже вклинились в первую линию немецкой обороны, но достигнуть главной полосы немецких укреплений они не смогли ни в одном пункте. Р. Нивель ввел в бой 10-ю армию — уже не для развития успеха, а чтобы сменить полностью обескровленные части 5-й и 6-й армий.

Теперь он говорит о наступлении с ограниченными целями. Но этих целей Р. Нивель толком не ставит, в то время, как потери достигают 180 тысяч человек. Немецкие потери на обоих фронтах — на реке Эн и в районе Арраса оцениваются в 163 000 человек, из которых от 80 до 120 тысяч на английском участке.

Р. Нивель был снят со своего поста и отправлен в Алжир командовать армейским корпусом.

Провал апрельского наступления привел к надлому французской армии. В частях и соединениях начались бунты, солдаты требовали прекращения войны[196]. Ни о каком наступлении на французском участке фронта теперь не могло быть и речи. Войска утратили всякое доверие к своему командованию. Для обозначения содержания этих событий Дж. Киган использует термин «военная забастовка».

Но удерживать фронт французы были еще в состоянии — во всяком случае, при отсутствии решительных действий противника. В действительности, не совсем ясно, почему Э. Людендорф не попытался воспользоваться благоприятным моментом. В своих мемуарах он пишет, что просто не знал о беспорядках во Франции, что, конечно, совершенно неправдоподобно. Скорее всего, германская армия тоже была надломлена тяжелыми потерями, «брюквенной зимой», голодом, общей бесперспективностью войны и усталостью от нее, и не способна к решительному наступлению. К тому же революционные идеи заразны, и антивоенные настроения французов вполне могли перекинуться и на немецкую армию.

Кроме того, весной 1917 года Э. Людендорфу еще не было понятно, в каком направлении будут развиваться события в России, где П. Милюков торжественно заявляет союзникам, что Временное Правительство будет воевать с Германией до победного конца, а П. Керенский объезжает войска Юго-Западного фронта, призывая их к наступлению. Уверенности в том, что русские части вообще могут наступать, у Э. Людендорфа, конечно не было. Но не было и уверенности, что Австро-Венгерские войска способны хоть как-то обороняться.

В сложившихся условиях Э. Людендорф не рискнул сымпровизировать большое наступление на Западе.

В течение всего года французское правительство будет «лечить» свою армию, сочетая откровенный террор с некоторыми уступками солдатской массе. На место Р. Нивеля назначается популярный в войсках Ф. Петен, герой обороны Вердена и категорический противник апрельской бойни. Ф. Петен сразу же заявляет, что его основной задачей является максимальное сбережение живой силы. С начала лета 1917 по июль 1918 года французская армия на Западном фронте всерьез не наступала.

«Стратегия сокрушения» вновь отброшена, по мере своего «выздоровления» французская армия вернется к операциям с ограниченной целью. Речь уже не идет о «размене», об очередной «мясорубке». Ф. Петен будет наступать только там, где успех обеспечен полным разрушением германских позиций, и только на ту глубину, на которую они разрушены. В принципе, это повторение тактики осенних операций под Верденом, когда французы отбросили немцев в исходное положение сравнительно малой кровью. По иронии судьбы во время первого наступления, 24 октября, командовал 2-й армией Нивель, во время второго, 15 декабря — Манжен.

До конца 1917 года французы сумеют провести одно успешное наступление такого типа — бой у Мальмезона.

Операция имела своей задачей захват фермы и форта Мальмезон на плато Шмен-ден-Дам. Наступала 10-я армия в составе 12 дивизий (три четырехдивизионных корпуса) на десятикилометровом фронте. Атаку поддерживало 1860 орудий, из которых более половины (984) тяжелых и сверхтяжелых, 272 миномета. На направлении главного удара одно орудие приходилось на 4,5 метра фронта.

Корпуса были построены в две линии по две дивизии. По выполнении дивизиями первой линии задачи дня, дивизии второй линии менялись с ними местами, чтобы отразить неизбежную контратаку неприятеля.

Дивизии первой линии имели свои полки рядом, батальоны полков эшелонировались в глубину: первый предназначался для атаки первой линии, второй должен был штурмовать вторую, третий составлял общий резерв.

Расчет времени был очень точным: сначала 100 метров за две минуты, потом — за три, между первой и второй линией неприятельской обороны — за четыре минуты, в зоне лесов — за шесть минут.

После завершения артподготовки часть орудий распределялась между атакующими полками (на каждый полк 9 легких и 3 тяжелые батареи, еще 3 легкие и 13 тяжелых батарей в распоряжении начальника артиллерии каждой дивизии). Дивизиям придавалось по 12 танков в том числе танки с рациями.

Артподготовка продолжалась 5 дней и имела своей целью не столько разрушение германских позиций, сколько их отсечение от тылов, воспрепятствование подвозу снарядов для германской артиллерии. Стрельба на разрушение была организована непосредственно перед атакой, причем сначала обстреливалась вторая линия обороны, и лишь затем — первая. Разрушение передовых позиций возлагалось на минометы.

Для обеспечения внезапности начало операции было ускорено на полчаса относительно всех ранее отданных приказов. Атака началась в 5.15 утра 23 октября, и в 6.45 первая линия была захвачена. Чистка окопов заняла 3 часа, в 10.30 началась атака второй линии, которая была взята к 14 часа.

В начале ноября немцы очистили плато Шмен-ден-Дам. Их потери были огромными — 38 000 убитыми и ранеными, 12 000 пленными. Французские потери оцениваются в 8–10 тысяч человек.

Катастрофический провал наступления на реке Эна потряс французскую армию, но не британскую, которая, едва ли не впервые за всю войну, достигла какого-то положительного результата.

Успех был, конечно, весьма относительным, но он поднял настроение Хейга. Во второй половине 1917 года британская армия становится основной ударной силой союзников на Западном фронте. За полгода она осуществляет весьма удачное ограниченное наступление на Мессинской возвышенности, проводит операцию в районе Камбрэ, оказавшуюся сочетанием невероятного успеха с сокрушительным провалом, и организует очередное сражение на истощение во Фландрии, под Пашенделем.

В межвоенный период названия этих сражений были именами нарицательными, хотя сейчас они несколько подзабыты.

Тридцать первого июля 1917 года британская армия перешла в генеральное наступление. Д. Хейг принял решение перенести направление главного удара во Фландрию, в район Ипра. Трудно сказать, чем он руководствовался. Операция проводилась на направлении, не обещающем быстрого продвижения (просто по особенностям местности), не угрожающим германским коммуникациям, не предполагающем какую-либо форму взаимодействия с союзниками.

Считается, что основной побудительной причиной наступления во Фландрии была надежда захватить Зеебрюгге и Остенде, которые Британское Адмиралтейство полагало (кстати, необоснованно) важнейшими базами германских подводных лодок. С учетом традиционного соперничества армии и флота есть сильные сомнения, что стремление таскать каштаны из огня для Адмиралтейства действительно определяло мотивацию Д. Хейга.

Еще до начала сражения командование танкового корпуса, справедливо полагающее, что Д. Хейг плохо разбирается в бельгийской географии, представило докладную записку, в которой указывалось, что район Ипра представляет собой болотистую низменность, лежащую ниже уровня моря, непригодную для земледелия и поддерживающуюся в относительно сухом состоянии только плотинами и системой дренажа. Если в ходе артиллерийской подготовки дамбы и дренажные канавы будут разрушены, местность превратится в топкое болото, которым она и была до прихода человека.

Бомбардировка с участием 2300 орудий началась 22 июля и непрерывно продолжалась 10 дней. Было истрачено 6 миллионов снарядов. На рассвете, в 3.50 31 июля британская пехота перешла в наступление.

Шел проливной дождь. Почти без перерыва он будет продолжаться все сражение, 96 дней. Англичане слегка продвинулись на севере, на правом фланге результатов не было никаких.

Немцы, предвидя возможность разрушения дамб, отказались от сплошных окопов и построили оборону (этим занимался Ф. фон Лоссберг, который был направлен во Фландрию сразу же после остановки сражения у Арраса) на системе стохастически расположенных опорных пунктов и небольших блиндажей, по мере сил изолированных от грунтовых вод. Оборона усиливалась в глубину (всего было создано 9 оборонительных линий), передовые позиции удерживались минимумом людей, зато резервы были готовы к контратакам в любом времени.

Против районов сосредоточения англичан за линией фронта немцы использовали снаряды с ипритом и люизитом. Эти стойкие ОВ превращали районы сосредоточения в отравленную пустыню, по которой нужно было передвигаться полностью одетыми и в противогазах.

Второй удар был нанесен 16 августа.

Д. Хейг привлек к продолжению операции 2-ю армию Плюмера. Плюмер сделал все, что мог, но ничего существенного не добился. Дожди окончательно превратили местность в трясину. Перемещаться можно было только по гатям. Если солдаты падали с них, то под весом своего снаряжения они тонули. Грязь выводила из строя винтовки и пулеметы. Танки не могли сдвинуться с места, болота стали «танковыми кладбищами». Болотистая почва поглощала энергию взрывающихся снарядов и улавливала осколки.

Пашендель. Поле боя. Пашендель. Поле боя.

«…высокопоставленный офицер из главного штаба впервые решил проехать на фронт, где протекала операция, к концу четвертого месяца боев на этом направлении.

По мере приближения машины к окрестностям поля боя, напоминавшим болота, он становился все взволнованнее и взволнованнее и, наконец, истерично разразился слезами, вскричав: «Боже мой, боже мой, неужели мы действительно посылали сюда людей сражаться…», на что его спутник ответил, что впереди местность еще хуже». (Б. Лиддел-Гарт).

В ходе осенних боев на истощение немцы задействовали 77 дивизий, англичане 56 (около трети германской и более половины британской армии).

Германцы расширили использование иприта, делая захваченную местность совершенно непригодной для нахождения войск.

На следующий день после начала британского наступления фон Лоссберг был произведен в генерал-майоры.

Британские потери оцениваются в 508 800 человек, германские — в 348 300 человек (британские данные). Оценки, как обычно, расходятся — немецкие потери оцениваются от 250 до 404 тысяч, британские от 500 до 600 тысяч, но в любом случае они были катастрофическими для обеих сторон. Сражение под Пашенделем является черной страницей военной истории Великобритании, но и германская армия была надломлена в этом побоище.

Герберт Плюмер (1857–1932 гг.). Герберт Плюмер.

Окончил Итон. В сентябре 1876 года поступил на военную службу. Отличился в Суданской кампании. В 1887 г. окончил Королевский колледж в Сандхесте. С 1893 г. командует батальоном. С 1897 г. в Южной Африке, командует кавалерийским полком. Окончил англо-бурскую войну бригадным генералом, взял в плен бурского генерала Х. де Вета.

Лорд Китченер, высоко оценивающий Плюмера, организовал генералу встречу с королем Эдуардом. После этой встречи Г. Плюмер произведен в генерал-майоры и назначен командиром пехотной бригады. С 1904 года командует дивизией. С ноября 1911-го начальник Северного военного округа.

Имея университетское образование, Г. Плюмер неоднократно собирался оставить военную службу и перейти в «гражданский сектор», но всякий раз кто-то отговаривал его от этого решения.

С января 1915 года командует 5-м армейским корпусом на французском фронте. Именно его корпус был целью первой газовой атаки под Ипром. С мая 1915-го — командующий 2-й армией, которой руководил во время Мессинской операции и позднее во время 3-го сражения под Ипром (наступление под Пашенделем).

Девятого ноября 1917 года назначен командующим союзными силами в Италии, с 13 февраля 1918-го вновь возглавляет 2-ю армию. Хорошо проявил себя во время мартовского наступления Людендорфа и позднее, во время заключительных боев 1918 года, когда его армия освободила Фландрию.

С декабря 1918 по апрель 1919 года командующий Британской оккупационной армией на Рейне.

В апреле вышел в отставку. С этого момента по май 1924 года — губернатор Мальты, с 1925 по 1928-й Верховный комиссар на подмандатной территории в Палестине.

Член Палаты лордов.

Первый виконт Плюмер (1929 г.), 1-й барон Мессинский и Билтонский (1919 г.).

Фельдмаршал (31 июля 1919 г.).

Не оставил мемуаров, не вел дневника, перед смертью уничтожил все личные документы.

Кавалер (1900 г.), Рыцарь-коммодор (1906 г.) и Рыцарь Большого Креста ордена Бани (1 января 1918 г.).

Рыцарь Большого Креста орденов Святого Михаила и Святого Георгия.

Рыцарь Большого Креста Королевского Викторианского ордена (награжден 14.07.1917 г.)

Рыцарь Большого Креста ордена Британской Империи (1924 г.)

Рыцарь ордена Святого Иоанна (1925 г.)

Великий офицер ордена Почетного Легиона (14.12.1917 г.)

Военные кресты 1914–1918 гг. Франции и Бельгии.

Орден Восходящего Солнца 1-й степени.

Медаль «За выдающиеся заслуги» (США).

Фридрих фон Лоссберг (Лозберг) (1868–1942 гг.). Фридрих фон Лоссберг.

Родился в Бад-Хомбурге, Нассау.

В 1888 году вступил в гвардейский полк, как его отец и дед. Окончил академию Генерального Штаба, с 1911 года преподаватель Академии. С 1913-го начальник штаба 13-го корпуса.

С 1915 года Лоссберг главный специалист немецкой армии по организации обороны. Его называли «пожарным Западного фронта», ликвидатором кризисных ситуаций во время наступлений союзников.

В осенней операции 1915 года в Шампани непосредственно на поле боя создал оборонительную схему с размещением позиций на обратном склоне холмов и организацией скрытого наблюдения за движением противника. Тогда же сформулировал свое кредо: «Сила защиты заключается в сокрытии от наблюдения врага».

После этого Ф. фон Лоссберг неизменно назначался начальником штаба армии, которой угрожал неприятельский прорыв с правом отдавать приказы от имени командующего. Он был офицером с особыми полномочиями и начальником штаба 2-й армии в битве на Сомме, 6-й армии в битве при Аррасе, 4-й армии в битве под Пашенделем. При этом до лета 1918 года Лоссберг оставался полковником.

Автор доктрины «Оборона в позиционной войне», сторонник глубокого эшелонирования оборонительных позиций с возможностью быстрых контратак и взаимной поддержкой линий.

В ходе сражения во Фландрии окончательно пришел к выводу о необходимости эластичности обороны, когда ответственным командирам назначаются зоны, а не оборонительные линии.

С 8 августа 1918 года начальник штаба армейской группы (2-я, 18-я, 9-я армии). После заключения перемирия организовал быструю эвакуацию немецких войск из Бельгии, Люксембурга, Франции, Эльзаса и Лотарингии (союзники объявили военнопленными все войска, которые останутся на этой территории через две недели после заключения перемирия).

После войны — командовал дивизией в армии Рейхсвера. Ушел в отставку в 1927 году. Его сын также стал офицером Генерального Штаба, известен как один из авторов плана «Барбаросса».

Награды:

Железный крест 1-го и 2-го класса (1914).

Pour le Mérite (21 сентября 1916 г.) с дубовыми листьями (24 апреля 1917 г.)

Орден Красного Орла, 4-й класс.

Орден Короны, 3-й класс.

Орден Гогенцоллерна с мечами.

Многочисленные награды Земель (Бавария, Вюртемберг, Саксония, Баден, Гессен, Ольдендург, Мекленбург и др.

К осени 1917 года британские танки находились на Западном фронте уже более года. После первого успеха на Сомме результаты их боевого использования были настолько скромными, что Министерство Военного снаряжения сократило заказ на бронированные ромбовидные машины втрое — с 4000 до 1350 штук. В болотах Фландрии танки оказались совершенно бесполезными — они вязли в грязи и не могли следовать за пехотой, не то что прокладывать ей дорогу.

Британское высшее командование не отличалось особенной проницательностью или широтой кругозора, а его отношение к танкам было резко отрицательным. Однако сильной стороной англичан всегда были своевременные и точные организационные решения. Поскольку танков на фронте было уже несколько сотен, а заниматься ими никто не хотел, да толком, и не умел была создана специальная инстанция — командование танкового корпуса, которому и препоручили отведенные в тыл боевые машины.

Назначенный командующим корпусом бригадный генерал Х. Эллис привлек к работе энтузиастов нового оружия, в первую очередь, Дж. Фуллера, который стал начальником штаба корпуса. Х. Эллис и Дж. Фуллер, наконец, приступили к разработке вменяемой тактики использования танков. Общие принципы этой тактики едва ли выходили за пределы того, что «комитет по сухопутным кораблям» писал еще в конце 1915 года[200], но, по крайней мере, договорились о том, что танки нужно использовать, во-первых, на подходящей для этого местности (то есть ровной и сухой); во-вторых, массированно; в-третьих, внезапно для противника. Последнее предполагало отсутствие традиционной многодневной артиллерийской подготовки, которая не только раскрывала неприятелю замысел наступления, но и делало местность практически непроходимой для танков.

Осенью 1917 года командование танкового корпуса подняло вопрос о танках в правительстве и не без помощи Д. Ллойд-Джорджа и У. Черчилля добилось разрешения использовать их в соответствии со своими представлениями. Х. Эллис выбрал для будущего наступления район Камбрэ, который его подчиненные рассматривали как «идеальный» с точки зрения боевого применения танков.

Проблема заключалась в том, что этот сектор относился к линии Зигфрида, то есть представлял собой очень сильную позицию, построенную по всем правилам позиционной войны с учетом требований Ф. Лоссберга об эшелонированной обороне.

Линия Зигфрида состояла здесь из позиции боевого охранения, трех главных укрепленных позиций и двух промежуточных позиций, то есть насчитывала шесть укрепленных полос с опорными пунктами по высотам, многочисленные каменные дома с подвалами служили убежищами для гарнизонов.

Участок у Камбрэ находился в полосе Третьей британской армии генерала Ю. Бинга и Второй германской армии фон Марвица.

Трудно сказать, о чем именно думал Ю. Бинг, подписывая приказы на наступление, но его оперативный замысел выглядел очень странно. Прежде всего, речь шла о прорыве линии Зигфрида на всю ее глубину. Само по себе это не вызывает удивления: английское командование всех уровней неизменно ставило перед своими войсками подобные цели, которые, конечно, никогда не достигались. Но у Ю. Бинга несоответствие наличных сил и замысла приобретает пугающий характер: для наступления выделялось только два корпуса, от которых требовалось полностью овладеть оборонительной позицией противника и расчистить место для действия кавалерии. Кавалерийский корпус, введенный в прорыв, должен был захватить Камбрэ и далее наступать на Валансьен.

Остается загадкой, что собирался делать Ю. Бинг, если бы его кавалерия и вправду захватила бы Камбрэ. В исходном замысле операции говорилось о «набеге длительностью 48 часов». Но взять один из ключевых германских опорных пунктов на Западном фронте, важный узел шоссейных и автомобильных дорог и добровольно его отдать? А других вариантов, похоже, не просматривается: у 3-й армии своих резервов не было вообще, что же касается частей, которые могли быть переданы Ю.Бингу главным командованием, то они не превышали двух дивизий.

Вероятнее всего, английское командование в прорыв особо не верило и хотело лишь оценить боевую работу танков. Здесь все было организовано так, как хотелось Дж. Фуллеру и Х. Эллису: танковый корпус подчинен непосредственно командующему армией и используется массированно, предварительной артподготовки нет, только огневой вал в момент начала наступления.

Уничтожение проволочных заграждений возлагалось на первую волну танков, подавление пулеметов — на вторую.

Танки должны были действовать группами из трех машин, и движение каждой машины в тройке было расписано поэлементно. Дело в том, что немцы уже год знали о наличии у англичан танков и неплохо представляли себе их возможности. В качестве оборонительной меры они увеличили ширину окопа, чтобы танки не могли проходить через него, не зарывшись в земле. Английская разведка об этом знала, поэтому танки несли на себе фашины, которые можно было сбросить в окоп, не выходя из танка. Фашины эти создавали водителям массу проблем, но свою задачу они в целом выполнили, позволив танкам преодолеть три линии окопов за одну атаку.

«…передовой танк шел прямо вперед через проволочные заграждения германцев. Дойдя до окопов, он не переходил их, а повертывал налево и открывал огонь по противнику, облегчая работу идущим за ним двум танкам. Следующие за передовым пехотные танки проходили через проволоку и устраивали проходы в ней. Затем левый танк подъезжал к окопу, бросал в него свою фашину, переходил по ней через ров и, повернув налево, проезжал вдоль линии огня противника и вокруг намеченной цели. Правый танк проходил через передний окоп по фашине второго танка, направлялся к резервным (вторым) окопам германцев, где сбрасывал свою фашину, по ней проходил через окоп, поворачивал налево и двигался вдоль окопа. В это время первый танк делал поворот, проходил через окопы по фашинам обоих танков вперед к третьему окопу, бросал в него свою фашину и проходил по ней третий окоп». (В. Обертюхин)

Фланговое прикрытие продвижения танков обеспечивается водными преградами — каналом Шельды и Северным каналом.

Соотношение сил:

Всего в 3-й британской армии насчитывалось 13 пехотных дивизий. С юга на север: 7-й корпус — две дивизии, 3-й корпус — четыре дивизии, 4-й корпус — 4 дивизии, 6-й корпус — три дивизии. Для наступления были использованы 3-й и 4-й корпуса, действующие на фронте 12 километров (8 дивизий, 72 000 штыков), вспомогательный удар наносил 6-й корпус силами двух дивизий.

К операции был привлечен трехдивизионный кавалерийский корпус, насчитывающий 20 000 сабель, а также танковый корпус в составе трех танковых бригад: 378 боевых и 98 транспортных танков, всего 476 машин. Вторая и третья танковые бригады были назначены для содействия 3-му корпусу, первая — для содействия 4-му корпусу. Артиллерийскую поддержку наступления осуществляло 1009 орудий и минометов.

Значительных резервов, как уже отмечалось, не было — все они были поглощены сражением под Пашенделем в предыдущие месяцы.

Германская 2-я армия состояла из 10 дивизий, сведенных в три корпусные группы «Аррас», «Кодри» и «Сен-Кантен». Существенных резервов выделено не было, но с русского фронта перебрасывалась 107-я пехотная дивизия, которая в день начала операции разгружалась в Камбрэ. На фронте британского наступления находились 4 пехотные дивизии (36 000 штыков, 224 орудия и 272 миномета).

Англичане рассчитывали на внезапность и сделали все, чтобы ее добиться. Но, конечно, немецкая воздушная и агентурная разведка что-то увидела, к тому же непосредственно перед наступлением к немцам перебежали двое ирландцев, которые с удовольствием рассказали неприятелю все, что знали (отношения между англичанами и ирландцами никогда не были особенно сердечными, а после Пасхального восстания 1916 года[202] и последующих за этим репрессий упали ниже точки замерзания). К середине ноября у немцев накопилось достаточно «звоночков», предупреждавших о росте активности англичан на фронте и в тылу 3-й армии.

Немцы приняли меры предосторожности, но, что называется, «в пределах разумного». Дело в том, что не было никаких признаков, свидетельствующих о подготовке наступления в условиях позиционной войны. Англичане не строили в тылу новых дорог, складов, бетонированных площадок для размещения сверхтяжелой артиллерии. Не наблюдалось и значительного усиления войск на фронте. Самое важное, молчала британская артиллерия. Не было ничего похожего на традиционную британскую бомбардировку сотнями тысяч и миллионами снарядов, которая всегда предшествовала наступлению. Не начиналась даже пристрелка.

В действительности, пристрелка была, но она делалась 19 ноября, в последний день перед атакой, одиночными снарядами.

Немцы были начеку, они установили, что в тылу англичан наблюдается усиленное движение. На всякий случай, они повысили боеготовность войск, подтянули частные резервы к фронту и провели несколько артиллерийских налетов «по площадям», надеясь спровоцировать английскую артиллерию и выявить ее состав. Немцы вели огонь всю ночь, англичане отвечали «позиционными» орудиями, штатно входящими в состав дивизий. Под эту перестрелку танки занимали исходные позиции.

Был туман и холод. С 5 утра наступила полная и внезапная тишина. В 6.10 танки на малом ходу двигались вперед. Направление им указывали специально проложенные трассировочные шнуры. За танками — также, по возможности, бесшумно шла пехота.

В 6.20 открыла огонь английская артиллерия. Огневой вал двигался в 200 метрах впереди танков, для дополнительного снижения видимости использовались дымовые снаряды. Германская артиллерия, открывшая ответный заградительный огонь, била по пустому пространству: английская пехота была уже у самых немецких окопов.

Внезапность удалась полностью.

Преодолев проволочные заграждения, танки смяли немецкое охранение и быстро подошли к главной позиции. Телефонная связь у немцев сразу была прервана. Видимость была близка к нулю.

Немцы потеряли управление боем.

Солдаты и младшие офицеры, предоставленные самим себе, делали все, что могли, но могли они немного. Английские танки выдерживали попадания пуль всех калибров, а артиллерия была недостаточно быстра при борьбе с подвижными целями. Пока танки сохраняли взаимодействие со своей пехотой и артиллерией, они уверенно продвигались вперед.

К 8 утра англичане овладели первой линией немецких окопов, между 11 и 13 часами — второй. За полдня они продвинулись вперед на 10 километров. Дорога на Камбрэ была свободной почти на всем фронте атаки.

Танки Х. Эллиса ждут британскую конницу. Она подходит только в 16.30 и сразу же имеет успех. Канадская бригада переправляется через канал Шельды, захватывает несколько неприятельских пушек и начинает двигаться в сторону Камбрэ. Ее останавливают резервисты рекрутского депо, последний неполный батальон, оставшийся у немцев между Камбрэ и фронтом[205].

Около 18 часов солнце заходит, и английское наступление останавливается. Наступление ночью английское командование считает невозможным.

«…в первый раз в практике позиционной войны в течение всего 6 часов были прорваны все позиции знаменитой укрепленной полосы «Зигфрид». Дивизии германской обороны были смяты. Бой замер на 3-й, уже фактически прорванной позиции, хотя силы наступавшего еще не были полностью использованы, а конный корпус и оперативные резервы оставались не введенными в дело. Едва прикрытый германский фронт имел зияющие прорывы в виде открытых участков Кревкер, Рюмильи, у Нуайель и западнее Кантен. В тылу у германцев царила паника. Германское командование, считая положение катастрофическим, бросило под Камбрэ на автомашинах отовсюду отдельные части до рот и батальонов». (В. Обертюхин).

За этот успех танковый корпус Х. Эллиса заплатил следующую цену: убитых и пропавших без вести насчитывалось 113 человек, раненых 457 человек. Зато вышло из строя больше половины танков, из них 60 машин подбиты или повреждены артиллерией противника, остальные остановились из-за технических неисправностей. Пехотные корпуса потеряли 240 человек убитыми и около 2000 ранеными.

Что же касается потерь противника, то англичане за этот день взяли в плен свыше 8000 человек и захватили около 100 орудий. Немецкие потери убитыми и ранеными неизвестны, но:

«20-я ландверная дивизия была боеспособной только на одну треть. 54-я дивизия лишилась всей своей артиллерии. От ее пехотных полков остались одни лишь обломки. 107-я дивизия доносила о потере своих батарей». (В. Обертюхин).

Мемориал танковому корпусу.

Следующие дни на фронте происходит что-то странное. Немцы, имея на Западе меньше сил, нежели союзники, методично наращивают число своих дивизий в районе Камбрэ. Что же касается англичан, то они продолжают наступление наличными силами, даже не пытаясь привлечь к операции резервы.

Все «теоремы о позиционности» основаны на том, что атакующий проигрывает в скорости подхода подкреплений, так как ему приходится протаскивать части и соединения через полностью разрушенную территорию участка прорыва. В данном случае англичане прошли тактическую зону обороны противника почти мгновенно, разрушения были невелики и допускали перемещение не только пехоты, но и артиллерии и кавалерии в конном строю. В этом и состояло преимущество танковой атаки: сохранив горловину прорыва проходимой, атакующий выигрывает темп и может развивать успех. В сражении под Камбрэ англичане выиграли, по крайней мере, 48 часов, в течение которых их атака могла развиваться совершенно беспрепятственно. Еще трое суток они сохраняли теоретическое преимущество в скорости подхода резервов. За это время они могли — и были должны — взять Камбрэ, нарушить этим устойчивость обороны по линии Зигфрида и вынудить противника к отступлению оперативного масштаба.

Парадокс сражения под Камбрэ в том, что англичане могли свободно оперировать резервами в зоне прорыва (в отличие от всех предшествующих сражений на Западном фронте), но этих резервов просто не было. Командование 3-й армии это, в принципе, учитывало, поэтому первоначально речь шла о рейде с возвращением через 48 часов на исходные позиции.

Но успех превзошел все ожидания, в Лондоне звонят колокола (впервые с начала войны!), и Ю. Бинг пытается продолжить операцию. Реальных рычагов воздействия на оперативную ситуацию у него нет, и 21–17 ноября события развиваются по инерции.

Организовать ремонт танков на поле боя не представляется возможным (к тому же машинам требуется массовая замена редукторов и коробок передач), поэтому 21 ноября в бою используется уже только 49 танков. Это — тоже достаточная сила, но желание «растянуть» танки на весь фронт наступления оказывается сильнее здравого смысла, и корпус используется повзводно. Английское командование верно себе, штабная работа в 3-й армии полностью дезорганизована, и в 9.30 утра танковые экипажи получают приказ, предписывающий им начать атаку в 7.00, то есть два с половиной часа назад.

Пехотные дивизии атакуют в прежней группировке. Никакого успеха это не сулит, но немецкая оборона потрясена до такой степени, что 4-й армейский корпус прорывает третью линию обороны и продвигается еще на 2–4 километра вперед. Вновь перед Камбрэ нет никаких немецких частей, и вновь атакующие останавливаются: «Если бы англичане попробовали двигаться далее, то пленка, защищавшая западные выходы из Камбрэ, была бы отброшена и Камбре закончило бы свое существование», — указывает командир 107-й германской дивизии.

Лишь 22 ноября командование выдвигает из резерва одну дивизию. Далее до 27 числа продолжаются разрозненные бои с целью улучшить оперативное положение 4-го корпуса. Танковый корпус уже полностью небоеспособен, силы сторон с 23 ноября равны, так что последующие английские атаки особых результатов не приносят.

Хью Эллис (1880–1945 гг.). Хью Эллис.

Родился в Британской Индии. Обучался в Клифтонском колледже и Королевской военной академии в Вулидже, сапер, второй лейтенант корпуса Королевских Инженеров. Участник Англо-Бурской войны. В 1913 году окончил Штабное училище в Кимберли.

В августе 1914 года штабной офицер в 4-й дивизии, участвовал в боях при Монсе и Ле-Като, битвах на Марне и Эне, а также в осеннем сражении во Фландрии. В феврале 1915 года получил временное звание майора и переведен в 10-ю бригаду. Ранен во втором сражении на Ипре (первое применение химического оружия на Западном фронте) 25 апреля 1915 года.

После возвращения на фронт назначен офицером связи Генерального Штаба. В январе 1916 года направлен в качестве штабного офицера наблюдать за испытаниями первых танков. С этого момента жизнь и карьера Хью Эллиса неразрывно связана с развитием танковых войск. Он участвует в первом их боевом применении на Сомме летом 1916 года, а 29 сентября 1916 года, получив временное звание полковника, назначается начальником «тяжелой секции пулеметного корпуса». В его ведении — вопросы тактического применения танков, кроме того Х. Эллис заведует танковыми депо и ремонтными мастерскими.

Создал флаг танкового корпуса из бурой, бордовой и зеленой полос, символику которого Дж. Фуллер расшифровывал так: «Из грязи через кровь к зеленым полям жизни». Х. Эллису принадлежит также девиз корпуса: «Fear Naught» («Ничто не устрашит»).

В 1918 году создал униформу Танкового корпуса с черным беретом (в Британской армии по закону никто, кроме солдат Королевского танкового корпуса или бойцов Беркширского и Вестминстерского драгунского эскадронов Королевского йоменства не имеет права носить черные береты).

По сути, именно Х. Эллис вынудил Д. Хейга массированно использовать танки под Камбрэ. В сражении лично повел войска за собой на танке «Хильда», названном в честь его любимой тети, именно этот танк впервые поднял флаг танкового корпуса.

Приказ Хью Эллиса от 19 ноября 1917 года:

«Завтра танковый корпус будет иметь случай, которого он дожидался уже несколько месяцев, действовать с надеждой на успех в первой линии боевого порядка. В смысле подготовки сделано все, чего можно было добиться упорным трудом и изобретательностью. Дело командиров танковых частей и экипажей танков завершить эту работу разумными и смелыми действиями во время самого сражения. Как показало прошлое, я могу с уверенностью рассчитывать, что корпус поддержит свое доброе имя.

Я намерен руководить наступлением центра».

Во временном звании бригадного генерала командовал корпусом до конца войны, затем руководил его учебным центром. С 1919 по 1923 год — инспектор танкового корпуса, с 1923-го — командир 9-й пехотной бригады, с 1926 по 1930 год — начальник штаба Восточного Военного Округа. Затем служил начальником отдела военной подготовки в Военном министерстве, несколько месяцев командовал 42-й территориальной дивизией. В апреле 1934 года произведен в генерал-лейтенанты, назначен Генерал-Магистром по боеприпасам (генерал-инспектор, средневековая должность, упраздненная в 1855 году, восстановленная в 1904-м и окончательно ликвидированная в 2013 году; генерал-магистр по боеприпасам был четвертым членом Военного Совета) и одновременно главой отделения Механизации военного ведомства. С 1938 года в отставке.

В июне 1940 года — начальник оперативного штаба гражданской обороны, затем региональный комиссар Юго-Западного сектора обороны (штаб в Бристоле). В случае немецкого вторжения в Англию Х. Эллис возглавлял бы территориальную оборону.

Трижды женат (две первые жены умерли до него).

Рыцарь-коммодор Ордена Бани.

Кавалер ордена Святого Михаила и Святого Георгия.

Кавалер Ордена Виктории.

Орден «За особые заслуги».

Звезда Монса.

Британская военная медаль 1914–1918.

Медаль Победы.

Медаль Южной Африки.

Бельгийский Военный Крест.

Орден Почетного Легиона.

Орден Восходящего Солнца.

Э. Людендорф[206] наращивает силы в районе Камбрэ[207].

Он готовит контрнаступление большого масштаба, задача-минимум которого полностью восстановить положение, задача-максимум — окружить двойным ударом и уничтожить британские войска в образовавшемся выступе. Наступление готовится «на коленке» — нет времени даже на то, чтобы организовать разведку.

После 11-го сражения на Изонцо итальянские армии занимали не слишком устойчивую позицию, в тылу которой была узкая речная долина с высокими берегами. На фронте Изонцо находилось свыше 2/3 наличных сил, сведенных во 2-ю армию Капелло (24 дивизии) и 3-ю армию Аосты (14 дивизий). В резерве, в тылу 3-й армии оставалось 7 дивизий без артиллерии, которая была выдвинула далеко вперед.

Теоретически, итальянская оборона насчитывала три линии — передовую, главную позицию сопротивления и линию армейских резервов. В действительности группировка войск носила наступательный характер: войска и артиллерия были сосредоточены вблизи передовой линии, которая была образована итальянскими продвижениями в ходе последовательных сражений на Изонцо, то есть носила случайный и не слишком удобный для обороны характер. Главная позиция сопротивления была начертана и оборудована вполне рационально, но войск на ней было мало. Линия армейских резервов, не занятая никакими сколько-нибудь заметными силами, проходила то слишком близко от главной позиции, то слишком далеко от нее.

Горный характер ТВД препятствовал быстрому маневру между линиями обороны, особенно с учетом того, что войскам и обозам требовалось пересекать Изонцо.

Австро-германские войска развернулись на фронте Тольмино-Плеццо.

Фон Белов наметил широкий маневр «шлиффеновского типа», с сосредоточением усилий каждой армии на своем правом фланге. На острие удара идет австро-венгерская группа Крауса (дивизия «Эдельвейс», 22-я грацская, 55-я боснийская дивизии). Далее к югу наступает собственно 14-я армия, она наносит удар правым флангом, продвигается к Изонцо и способствует форсированию это реки 2-й армией Изонцо (группа армий С. Бороевича), которая также акцентирует усилия на своем правом фланге[215].

Перевозка 14-й армии началась 6 сентября и продолжалась до 10 октября с темпом 80 поездов в сутки. От конечных железнодорожных пунктов до линии фронта войска неделю шли походным порядком по 13–19 часов в день. 16 октября они начали занимать позиции в районах сосредоточения. Артиллерия развертывалась раньше.

В ночь на 24 октября 14-я армия насчитывала 4 корпуса: Крауса (австрийский), Штайна, Беррера, Скотти (австрийский), всего 11 дивизий, 115 батальонов в первой линии и 37 батальонов во второй. Ее поддерживали 1621 орудие и 301 миномет. На участке корпуса Беррера была достигнута самая большая плотность размещения артиллерии за всю войну — 287 орудий и 24 миномета на фронт длиной в 1200 метров или одно орудие на 4 погонных метра фронта.

Итальянские силы, противостоящие 14-й армии, состояли из 112 батальонов с 1150 орудиями, 30 батальонов находились в тылу.

В общем и целом, силы были равны, а далее в сторону моря итальянцы имели значительное преимущество.

Наступление началось на всем фронте от горы Рамон (Рамбон) до моря. В горах свирепствовала метель, на склонах — ледяной дождь. Долины скрывались в густом тумане, он спускался ниже вершин гор. Видимость была близкой к нулю.

Артиллерийская подготовка началась в 2 часа ночи. До 6 утра велась стрельба химическими снарядами по батареям, командным пунктам и тылам[216]. Затем после получасового перерыва — интенсивный огонь фугасными снарядами, в том числе — минометный обстрел.

За счет горного эха грохот был запредельный, превосходящий самые сильные огневые налеты на Западном фронте.

В 8 утра пехота начала движение.

Итальянская артиллерия молчала: в тумане невозможно увидеть противника, кроме того, нет приказа открыть огонь. Командующие корпусами и дивизиями вполне разумно оставили решение о начале контрартподготовки за собой, вот только линии связи сразу же оказались перебиты…

На своем крайнем правом фланге (гора Рамбон) группа Крауса была задержана, но далее к югу наступление северной группы 22-й австро-венгерской дивизии шло безостановочно. К 13 часам она миновала передовую линию противника, к 17.00 — подошла к позиции главного сопротивления, куда, сея панику, отхлынули пережившие химическое нападение итальянцы. Еще дальше к югу 43-я итальянская дивизия удержала свой фронт.

За день группа Крауса захватила 3000 пленных и 8 орудий, в целом выполнила свою задачу, но ключевые пункты обороны — гора Ромбон и гора Нэро оставались в руках итальянцев.

Группа Штайна, взорвав несколько минных горнов, прорвала фронт и в 15.30 вышла к Капоретто. Операция нарастала очень быстро. Итальянские наблюдатели, когда видели в разрывах облаков проходящие австро-германские части, принимали их за своих — они и мысли не допускали о столь глубоком проникновении противника. Итальянская тяжелая артиллерия была захвачена на своих позициях.

За один день в условиях позиционной войны в горах 12-я силезская дивизия прошла 27 километров, обошла позицию 4-го итальянского корпуса и вышла на государственную границу.

Сражение при Капоретто (двенадцатое сражение на Изонцо). Бои в районе Капоретто — Тольмино в первый день сражения.

Левее «Альпийский корпус» захватил ключевую позицию на пике Коловрат.

«В авангарде «Альпийского корпуса» шли Баварские «Leibregiment» («Телохранители») при поддержке Вюртембергского горного батальона. Э. Роммель, будучи лишь лейтенантом, командующим группой рот этого батальона, был удовлетворен отведенной ему ролью поддержки не больше, чем во время блицкрига 1940 года, когда он был танковым генералом. (…) Неприятель почти не показывался и не оказывал никакого сопротивления. «Тогда я понял, что должен решить, свернуть ли к вражеской позиции или прорываться в направлении пика Хевник, ключевая высота в итальянском тылу. Я выбрал последнее. Итальянские позиции были уничтожены, как только мы завладели высотой. После этого мы проникли в глубь вражеских позиций, где гарнизоны были менее подготовлены к нашему появлению, с ними было легче справиться. Яне беспокоился, когда нас атаковали справа и слева». (Дж Киган).

Корпус Беррара, на фронте которого артиллерийская подготовка была наиболее сокрушительной, овладел горой Еза (Джезза), остатки 19-й итальянской дивизии в беспорядке отошли на запад. Корпус Скотти понес потери, но тоже продвинулся вперед.

Уже вечером 24 октября Кадорна предписывает Капелле и д`Аоста спешно и в полной тайне восстановить оборонительную линию на Тальяменто.

На следующий день австро-германское наступление продолжалось в тех же боевых порядках. Артиллерия, разумеется, отстала, пехота оказалась предоставленной самой себе, но итальянская оборона уже разваливалась. К концу дня сопротивление 4-го итальянского корпуса было сломлено окончательно, между 12-м и 7-м корпусами образовался разрыв.

Хребет Коловрат был взят на всем протяжении. Группа Штайна захватила 15 000 пленных и 100 орудий. Все итальянские позиции от Рамбона до Глобочака, исключая горы Кум, Матаюр и Сан-Мартино были в руках противника.

Главные силы 2-й итальянской армии все еще оставались на плато Байнзицца.

Л. Капелло обсуждает с Л. Кадорной возможность отхода за Тальяменто. Главнокомандующий готовит соответствующие приказы 2-й и 3-й армиям, но не отдает их. Болезнь Л. Капелло, как это можно было предвидеть, обостряется, и около полудня он сдает командование генералу Л. Монтуори.

Ближе к вечеру Л. Кадорна посылает к Л. Монтуори офицера связи, чтобы узнать его мнение относительно сложившейся обстановки. Тот говорит, что сможет удержаться на тыловом рубеже.

Ночью Кадорна отдает 2-й армии свой приказ:

Одновременно 3-й армии предписывалось отойти к Горице.

Наступает катастрофа. Дороги забиты войсками, грузовиками и повозками, двигающимися в обоих направлениях. Мародеры грабят продовольственные склады. Горят военные городки, взрываются артиллерийские парки. Генерал Виллани, командир 19-й дивизии, кончает с собой.

Итальянские части начинают массово сдаваться в плен:

«…после некоторых колебаний относительно капитуляции солдаты, увидев офицера, идущего к ним и размахивающего белым платком в знак своих намерений — Роммель, вечный индивидуалист, вышел вперед в одиночку, — неожиданно побросали оружие, выбежали к нему навстречу и, подняв его на плечи, разразились криками «Да здравствует Германия!»[217]. (Дж. Киган).

«Evviva la Austria!» итальянские солдаты, сдающиеся в плен, тоже кричали.

У австро-германского командования также достаточно проблем: шоссе в тылу забиты войсками и пленными, выдвижение артиллерии практически невозможно, армейские резервы находятся далеко в тылу и не могут сдвинуться с места — их нельзя ни переместить к фронту, ни, скажем, отправить в Тироль. Подвоз продовольствия наступающим частям прекратился полностью, и солдаты грабят захваченные итальянские склады, чтобы прокормиться.

Фон Белов делает все, что может, и прежде всего, усиливает правый фланг. Группе Крауса передается егерская дивизия и переподчиняется 50-я дивизия корпуса Штайна, тяжелую артиллерию сосредотачивают в Капоретто. К вечеру намеченная в приказе Кадорны линия (та, на которой надо было «победить или умереть») прорвана на всем протяжении.

В ночь на 27 октября Кадорна отдал приказ отступать за Тальяменто, в то время как его штаб в полном составе переехал в Тревизо. Понятно, что управление войсками было на сутки потеряно.

Впрочем, особенно управлять было уже нечем.

«Итальянское отступление, начавшееся 27 октября, продолжалось без перерыва, днем и ночью, до утра 31 октября. В течение этих четырех суток огромная масса армии, перегруженная имуществом, накопившимся за 30 месяцев позиционной войны, стесняемая беспорядочной толпой отбившихся от своих частей, число которых постепенно дошло до 300 000 человек, задерживаемая 400 000 беженцев, которые тащили с собой внутрь страны бесчисленное количество всякого рода поклажи и повозок, стремилась, как поток, несущий всякие обломки, к немногочисленным мостам через Тальяменто.

Условия времени и пространства, численность войсковых масс, стратегическая, тактическая и моральная обстановка — все это способствовало созданию положения, не имевшего себе примеров в истории. Огромные трудности задачи еще усугубились проливными дождями. В ночь с 27-го на 28-е паводком на реке были не только уничтожены многочисленные броды, проходимые в обычное время, но также затоплен мост в Мадризио, разрушены два моста, наводившиеся к северу от Дэлиции, и снесен мост в Бонцикко. В распоряжении 2-й армии оставались только один нормальный дорожный мост, один железнодорожный для пеших и один пешеходный мостик». (Конкэ).

Австро-германские войска выходили из гор на равнину.

Луиджи Капелло (1859–1941 гг.). Луиджи Капелло.

Закончил Высшую военную школу и Военную академию, выпущен в артиллерию. С 1859 года командир 50-го пехотного полка, с 1910-го командует бригадой «Абруцци». Участник Триполитанской войны, где командовал бригадой. В 1914 году назначен командиром дивизии «Кальяри». С 28 сентября 1915-го командует 6-м армейским корпусом в составе 21-й и 22-й дивизий, действующих в районе Горицы. Затем последовательно возглавлял 22-й, 5-й и вновь 6-й корпус. С 28 декабря 1916 года Великий офицер Военного ордена Италии. С 4 марта 1917 года Капелло командует Горицкой группой войск (во всех источниках Л. Капелло назван командующим 2-й армией, хотя, в действительности, эту должность он формально получил только 1 июня, когда Горицская группа была расформирована, а четыре ее корпуса переданы во 2-ю армию).

В качестве командующего 2-й армией участвует в 11-м сражении на Изонцо, занимает плато Байнзицца. К этому времени 2-я армия стала крупнейшим оперативным соединением вооруженных сил Италии. Она насчитывала 26,5 дивизий и 3326 орудий, то есть включала в себя свыше 40 % всех частей и соединений, действующих на фронте. Это заметно повысило престиж Л. Капелло и привело к ухудшению отношений между ним и Л. Кадорной. Конфликт носил, в значительной мере, коммуникативный характер и усугублялся врожденной недисциплинированностью Л. Капелло. Л. Кадорна, напротив, был сторонником железной дисциплины, но, создав очень мощную войсковую группировку и поставив во главе ее популярного генерала, он оказался заложником сложившейся ситуации. Главком не мог сместить Л. Капелло, не мог и заставить его повиноваться. Со своей стороны Л. Капелло формально не оспаривал полученные распоряжения, он их просто не выполнял.

Во время сражения при Капоретто Л. Капелло по болезни сдал командование армией Л. Монтуори. В начале 1918 года занимается формированием новой 5-й армии из остатков 2-й, в марте снят с этой должности.

В 1919 году отдан под суд, разжалован и уволен из армии. Впоследствии вступил в фашистскую партию, но был исключен из нее за связи с масонами. В 1925 году обвинен в подготовке к покушению на Б. Муссолини, освобожден из тюрьмы только в 1936-м. Умер в Риме 25 июня 1941 года.

Задача, поставленная 14-й армии, была выполнена полностью. Эрцгерцог Евгений, в формальном подчинении которого находилась 14-я армия вместе с группой армий Бороевича, имел в виду наступление с ограниченными целями, улучшение оперативного положения, может быть, возврат пресловутого плато Байнзицца. Фон Белов отдал приказ, предусматривающий прорыв к линии границы, а при благоприятных обстоятельствах — выход к реке Тальяменто. К утру 27 октября стало ясно, что фронт по Изонцо окончательно сломан, и отступление итальянцев к Тальяменто неизбежно.

В военной литературе подробно анализируются ошибки австро-германского командования в организации преследования и указывается, что при правильных действиях 14-я армия могла бы отрезать итальянцев от переправ через реку. В действительности, фон Белов такой возможности не имел.

Его армия была предназначена для действий в горах. Она состояла в основном из альпийских частей, обозы были сведены до минимума. Само собой разумеется, эти части не имели мостового имущества для наведения переправ через разлившуюся после осенних дождей большую равнинную реку. Почти не было кавалерии[218]. Доставить мостовые парки на фронт через забитые дороги и немногочисленные переправы на Изонцо не было никакой возможности. Артиллерия отстала, к тому же ее исступленно требовал Западный фронт, где кронпринц Вильгельм 23–25 октября потерпел поражение в бою под Мальмезоном. Фон Белов лично уговорил Э. Людендорфа «повременить».

Войска 14-й армии смертельно устали.

Начали проявляться отрицательные стороны «шлиффеновского построения» — скольжение к югу, то есть стремление подчиненных командиров решить свои проблемы, действуя против непосредственного фланга противника. Фон Белов стремится переправиться через Тальяменто и начать преследование противника на ее правом берегу. Но генерал Хофакер[219] согласовал с начальником штаба армии другой план: развернуться к югу уже на восточном берегу реки и отрезать противника от переправ. Возникает дискуссия, усилия 14-й армии раздваиваются: корпуса Крайса, Штайна и Хофакера форсируют Тальяменто на участке от Карнийских Альп до Сан-Вито, корпус Скотти наступает на юг, в сторону Латизаны.

Вторая армия группы Бороевича отстает от 14-й армии и не может согласовать с ней свое движение. Разграничительные линии путаются. В течение нескольких дней продолжается острый конфликт между командованием 2-го австрийского корпуса (2-я армия) и корпуса Скотти (14-я армия): делят дороги. Дело доходит до угрозы применить силу в урегулировании спора участвуют фон Белов, С.Бороевич, Арц.

Немцы теряют время. В течение 30 октября они, правда, взяли 27 000 пленных, но не смогли форсировать Тальяменто. Лишь на следующий день они вышли к реке на широком фронте.

Начинается продвижение войск фельдмаршала Конрада в Трентино. К сожалению для австро-германского командования, усилить войска Тирольской группы не представляется возможным: нет ни свободных сил, ни свободных дорог, ни времени.

Первого ноября 50-я и 12-я дивизии захватили предмостное укрепление у Рагоньи и взяли в плен бригаду «Болонья». Бригада не смогла отступить, так как мосты были преждевременно взорваны, причем столь неудачно, что немцам удалось привести их в порядок уже к вечеру того же дня. В ночь на 2-е число 55-я дивизия захватывает остров на Тальяменто, разделяющий надвое железнодорожный виадук. Мост взорван, но, опять-таки, неудачно. На следующий день немцы восстанавливают его и захватывают плацдарм на западном берегу. На рассвете бригада «Ломбардия» пытается контратакой восстановить положение… и просто исчезает.

Застрявший в предгорьях 12-й итальянский корпус окружен и уничтожен, равно как и арьергард 4-й итальянской армии в Карнийских Альпах.

В ночь на 5 ноября Л. Кадорна приказывает отступать за Пиаве. Он сообщает правительству:

Приказ, который Л. Кадорна в те же дни передает своим войскам, сводится к известной формуле: «Спасайся, кто может!»:

Само собой разумеется, что шансов прорвать оборону по Пиаве у фон Белова практически не было. Слишком много прошли войска, слишком не соответствовала их организация задачам «правильной» позиционной атаки фронта Пиаве, слишком в плохом состоянии оказались коммуникации, слишком близко были свежие союзные дивизии.

В Текущей Реальности для восстановления системы снабжения австро-венгерских войск на Пиаве потребовалось полгода, возобновить наступление удалось только летом.

Но Реальности, в которых итальянские войска отбрасываются за линию Пиаве возникают настолько часто, что об этом можно говорить, как о неком психоисторическом аттракторе.

В случае нанесения Центральными державами главного удара кампании 1916 года на Итальянском фронте с комбинированной операцией на Верхнем Изонцо и в Трентино итальянские потери оказываются выше, чем при Капоретто, а массив Граппы захватывается сразу. В некоторых версиях группы политических сценариев «Россия без большевиков» немцы получают возможность провести серьезное наступление на фронте Пиаве летом 1918 года (вместо операций во Франции).

Наконец, можно допустить и прорыв 16 ноября 1916 года в ходе развития операции под Капоретто. Краус мог атаковать по горам, фон Белов мог начать усиливать его группу еще в ходе преследования, то есть в первые дни ноября, наметившийся на горе Граппа успех мог быть энергично использован. В общем, у австро-германцев были какие-то шансы «подставить ногу, прежде чем противник закроет и запрет дверь».

Овладение массивом Граппы раскалывало итальянский фронт сразу. Начинается отступление за Бренту которое вовлекает резервы и, вероятно, те англо-французские дивизии, которые успеют подойти. В этих условиях вопрос об удержании Бренты даже не встает: с 4-й армией происходит то же самое, что месяцем раньше случилось со 2-й; 1-я и 3-я армии, неся потери в виде «задержавшихся» и «подставленных» корпусов, откатываются на Адидже.

Двадцатого ноября капитулирует Венеция, важнейшая итальянская военно-морская база. Итальянский флот вынужден уйти на юг полуострова, Адриатическое море «сдается» Центральным державам. Колоссальное военное имущество главной базы флота (и, несомненно, какие-то корабли, которые не успеют или не сумеют вовремя уйти) достаются победителю.

Союзники в ходе этого отступления потеряют какие-то свои части и будут вынуждены действительно направить в Италию запрошенные в конце октября Л. Кадорной двадцать дивизий.

Фронт на Адидже не удержится, хотя у 14-й армии уже вообще не будет сил, чтобы его атаковать. Но к этому времени паника в итальянском генштабе дойдет до такого уровня, что все будут мечтать поскорее оказаться за рекой По. Отход завершится к началу декабря, когда войска противников вновь войдут в соприкосновение.

Италия из войны не выйдет. Этого не захочет король, не захочет и Сонино. Да и к этому моменту итальянское правительство и армию уже будут контролировать союзники, от которых отныне Италия зависит во всех отношениях, прежде всего, в отношении снабжения.

Но масштаб поражения будет неописуемым. Италия потеряет весь промышленный север, включая Милан. Турин превратится в прифронтовой город. Для полноты перечислим Падую, Винченцу, Верону, Тревизу…

У Австро-Венгерской Империи появится возможность придумать какую-то политическую конструкцию, опирающуюся на противоречия Южной и Северной Италии (впрочем, сомнительно, чтобы Центральные державы смогли воспользоваться такой возможностью).

Что касается союзников, то в их позиции появится не слишком серьезная, но все же дополнительная слабость. В условиях выхода из войны России и подготовки Э. Людендорфом решающего наступления на Западном фронте эта слабость может сыграть определенную роль.

Такова сценарная тень, которая все еще висит над европейским военным театром, удлиняясь и укорачиваясь во второй мировой или в перипетиях политики наших дней.

Компания 1917 года носила остро колебательный характер, не столько даже военного счастья, сколько общественного мнения и — вместе с этим — оценок тех или иных операций и сражений. Особый вклад в социальную истерию внесли русская революция и подводная война, но немалым было и морально-политическое значение Капоретто, Шмен-ден-Дам, Пашенделя, Камбрэ. Великобритания значительно улучшила свою военную ситуацию за счет захвата Багдада и, особенно, Иерусалима, овладение которым стало прекрасным подарком к Рождеству не только английскому народу, но и всей Антанте. Конечно, все сразу вспомнили, что христиане потеряли Святой Город 700 лет назад, и за это время ни один западный полководец не смог его взять.

Ввиду неустойчивости стратегической и оперативной ситуации в 1917 году, а также, поскольку в значительной мере эта ситуация осталась к Новому году «подвешенной», и ее оценка во многом зависела от того, как она «распакуется» в сражениях 1918 года, можно обосновать любой результат кампании: победа Антанты, победа Центральных Держав, неопределенный исход.

Дифференциальный подсчет (смотри ниже) дает незначительный успех Центральный держав, что и дало Э. Людендорфу возможность провести весной 1918 года большое наступление на Западном фронте.

Но, конечно, это уже другая история…

В 1917 году Россия и Румыния фактически вышли из войны, заключив перемирие с Центральными Державами. США 6 апреля вступили в войну с Германией и потянули за собой целый перечень латиноамериканских сателлитов: Кубу (7 апреля), Боливию (13 апреля), Либерию (4 августа), Перу (6 октября), Уругвай (7 октября), Бразилию (26 октября), Эквадор (7 декабря). С остальными Центральными Державами вышло как-то странно. Войну Австро-Венгрии США объявили только 7 декабря. За Штатами последовали Панама — 10 декабря, и Куба — 16 декабря. При этом Панама не вступила в войну с Германией, а остальные латиноамериканские страны, то есть Боливия, Либерия, Перу, Уругвай, Бразилия и Эквадор — с Австро-Венгрией. Болгарию и Оттоманскую Империю страны Западного полушария дружно проигнорировали[222].

Летом в войну с Германией и Австро-Венгрией (но не с Болгарией и Турцией) вступили Сиам (22 июля) и Китай (14 августа).

Все перечисленные государства, кроме США, никакого участия в войне не принимали, боевых действий не вели, и вооруженных сил в Европу не отправляли. Их активность свелась к высылке из страны германских дипломатов. Формально, конечно, они еще и закрыли свои порты для германских подводных лодок и открыли их для противолодочных сил союзников, но в реальности немцы туда и так никогда не заходили, а союзники уже давно активно использовали эти порты.

Несколько иной характер носило вступление в войну Греции. В 1915 году она — если не по букве, то по духу Бухарестского договора — должна была оказать помощь Сербии. Греция, однако, осталась формально нейтральной, но предоставила в полное распоряжение союзников порт Салоники и прилегающую территорию. После этого союзники постоянно оказывали давление на короля Константина I под предлогом необходимости надежно обеспечить коммуникации своей балканской группировки. Второго сентября 1916 года страны Антанты предъявили Греции согласованный ультиматум, потребовав передать им интернированные германские и австрийские суда, контроль над почтой и телеграфом, а также очистить страну от германских агентов. На практике последнее требование предполагало произвольные аресты, прежде всего, политических деятелей, по указанию союзников.

Греция приняла ультиматум.

Тем не менее, союзное командование в Салониках произвело переворот и создало Временное правительство Венизелоса. Первого декабря Венизелос поднял мятеж в Афинах, который, однако, был подавлен правительственными войсками. После этого Антанта потребовала передать в руки союзников государственное управление.

Греция согласилась и на это.

Тогда 11 июня 1917 года Великобритания, Франция и демократическая Россия потребовали отречения от престола короля Греции Константина I. Для подкрепления этого требования они оккупировали Фессалию, Коринф, Эпир и Янину.

Новый король призвал Венизелоса, объявив его законным премьер-министром страны. Второго июля Венизелос объявил войну всем государствам Четверного Союза и послал на фронт три дивизии[223].

В обзоре политических событий стоит упомянуть, что 20 июля 1917 года на острове Корфу была подписана декларация о создании после войны Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев под королевским скипетром Карагеоргиевичей.

Как уже говорилось, содержанием компании 1917 года был постепенный выход России из войны и ликвидация Восточного фронта. Тяжелые бои шли на Французском ТВД, содержательные — на итальянском. Что же касается остальных театров, то о них можно рассказать в сугубо телеграфном стиле.

На Балканах в течение всего года утрясались вопросы взаимодействия союзников. Создав в Салониках группировку в составе британских, французских, сербских, русских, греческих и итальянских дивизий[224], командование Антанты не сумело согласовать их военные усилия. Регулярная смена командования также не помогала делу.

В марте французы атаковали 6-ю болгарскую дивизию на массиве Баба, а в апреле британцы нанесли удар по позициям 9-й болгарской дивизии у озера Дойран. Боевые действия продолжались до 23 мая, успеха Антанте они не принесли. Французам в начале своего наступления удалось захватить пик Красная стена, болгары вернули его обратно. Общие потери союзников в этом сражении составили 20 000 человек (11 000 французов, 6100 британцев, 900 сербов). Потери болгарской армии за весь год составили те же 20 000 человек.

В течение лета в некоторых французских частях начались волнения, русские войска потребовали отправки в Россию. Командование Антанты порядок восстановило, но ни о каком наступлении, понятно, уже не думало.

Формально, силы Антанты выросли на 47 дивизий, силы Центральных держав практически не изменились. Реально, в течение года происходит ликвидация Восточного фронта. Понятно, что территорию и границу контролировать надо, и совсем снять оттуда части немцы не могут. Даже в разгар весенних сражений на Западе там будет около 50 дивизий (70 в марте, 53 в апреле, 49 в мае). Это — остатки австро-венгерской армии, германская кавалерия, дивизии, утратившие боеспособность и отправленные на отдых.