Большую часть своей жизни Эрнст Генри прожил с выданными ему совершенно официально документами на имя Семена Николаевича Ростовского, родившегося в Тамбове в 1900 году. На самом деле он появился на свет 16 февраля 1904 года в Витебске в семье торговавшего льном купца и спичечного фабриканта Абрама Хентова, которого чаще именовали Аркадием. И назвали мальчика Леонидом Хентовым.

Составляя автобиографию, он написал: «Настоящие имя, отчество и фамилия — Леонид Абрамович Хентов. С 1922 года проживаю по паспорту, выданному тогда по линии Коминтерна через берлинское полпредство на имя Ростовского Семена Николаевича (позднее обновленному лондонским посольством). В 1920–1922 гг. имел и другие паспорта и документы в процессе подпольной работы».

Паспорта, как и другие документы, в ту революционную эпоху не имели никакого значения. Имена и фамилии постоянно меняли — по разным причинам. Одним выдавали документы прикрытия — для исполнения секретной миссии. Другие в подполье привыкли к псевдонимам, которые становились фамилиями. Третьи поправляли родителей и избавлялись от неблагозвучных имен и отчеств… В историю он вошел как Эрнст Генри. Так мы и станем его именовать.

В семье было десять детей. Все кроме него — девочки. В каком-то смысле совсем неплохо: сестры заботятся о маленьком брате. И даже балуют.

В семь лет он сел за школьную парту. Учился в Витебской Александровской мужской гимназии. Обучение в ней стоило денег и не всем было доступно. Но дела его отца шли вполне прилично, и он мог оплатить образование своих детей.

Когда мальчика приняли, в гимназии обучались 644 ученика, из них 435 православного вероисповедания, 77 — католического, 103 — иудейского. В гимназии была хорошая библиотека и музей естественной истории. Но доучиться не удалось. Когда вспыхнула революция, учебное заведение закрыли, а в его здании разместился Детскосельский военный госпиталь. А в мае 1920 года здесь будет развернут временный пункт управления Западного фронта, которым командовал будущий маршал Михаил Николаевич Тухачевский…

Что на школьной скамье изучал Эрнст Генри? Вот предметы гимназического курса: закон Божий; русский язык с церковно-славянским и словесность; логика; риторика; математика; физика; химия; история; география; польский, французский и немецкий языки, латынь. Причем всем предметам в старой России учили основательно, гимназической латыни хватало на всю жизнь. Поучиться в университете у Эрнста Генри из-за революции не получится. Но гимназическое образование, полученное в Витебске, позволит ему в дальнейшем чувствовать себя на равных с профессорами и докторами наук. Они с карандашом в руках станут штудировать его книги и статьи.

Особенно легко Эрнсту Генри давались гуманитарные предметы и иностранные языки, что очень скоро откроет ему мир. Юноша рано пристрастился читать газеты. И в нем проснулась страсть к изложению своих мыслей на бумаге.

Отчего именно город Витебск, расположенный на обоих берегах Западной Двины и впадающей в него речки Витьба, да и другие городки и местечки Западного края Российской империи подарили миру так много талантов? Может быть, от того, что сам город Витебск был красивый, веселый, живой? И это богатство красок с юных лет впитывали родившиеся здесь живописцы. Если единственный мальчик в семье тяготел к слову, то одна из его старших сестер — Полина Хентова — стала заметным художником.

Особенно живописен город был весной, когда расцветали вишни и яблони. Садов было много, и весной казалось, точно город окутан пуховыми облаками. Осенью радовал аромат яблок, антоновки, приобретавшей поздней осенью какую-то неповторимую янтарную окраску и чудесный вкус… В Витебске было тогда одиннадцать библиотек, два театра, музей, кинотеатр, цирк, симфонический оркестр, три типографии, три литографических мастерских, семь фотоателье…

Того старого Витебска, где родился Эрнст Генри, давно нет. Он почти полностью сгорел во время Великой Отечественной. И моя тетя, школьная учительница, вернувшись после войны в город не смогла найти не только дом, где выросла, но даже улицу, на которой он стоял. Но город чудом сохранился. Прежде всего на полотнах земляка Эрнста Генри — знаменитого Марка Шагала. А рядом, в Двинске[1] родился другой замечательный живописец — Марк Ротко. И совсем неподалеку — если взглянуть на карту Российской империи — художники Леон Бакст, Хаим Сутин и Наум Габо. Этот великолепный список — свидетельство того, что в тех местах возникла критическая масса талантов, необычная концентрация одаренных индивидуальностей, создававшая редкостную творческую атмосферу.

В Северо-Западном крае Российской империи, в черте оседлости, там, где разрешалось жить евреям, произошел мощный выброс творческой энергии. Больше половины жителей Витебска, где родился и вырос Эрнст Генри, были евреями. И многие воспринимали его именно как еврейский город.

Марк Шагал даже говорил:

— Если бы я не был евреем, как я это понимаю, я не был бы художником или был бы совсем другим художником.

Если бы не первый раздел Польши, евреев в России вовсе бы не было. Но присоединив к своей империи в ХVIII веке немалую часть Польского королевства, императрица Екатерина II обрела и еврейских подданных. Им было обещано равенство в правах, но они его так и не дождались.

Евреи в силу давних религиозных предрассудков воспринимались в империи как нежелательный элемент. Ведь только в ХХ веке II Ватиканский собор убрал из церковных текстов упоминания о вине еврейского народа за распятие Иисуса Христа. 28 октября 1965 года католическая церковь приняла декларацию, осуждающую все проявления антисемитизма и подчеркивающую, что ни древние, ни современные евреи не несут ответственности за смерть Христа. И лишь в 1987-м папа Римский Иоанн Павел II (Кароль Войтыла) впервые посетил римскую синагогу и, беседуя с главным раввином Рима, назвал иудеев «старшими братьями христиан».

Долгое время евреи жили в своих местечках в Российской империи обособленно. Власть это не устраивало. Правительственный указ от 1845 года предписал евреям отказаться от традиционной одежды и одеваться, как все. Обучение русскому языку уменьшило изоляцию еврейских местечек. Разрушение традиционной еврейской общины вело к вовлечению евреев в общую жизнь России. Они принялись учить русский язык и получать образование. Но устроить свою жизнь евреям было трудновато. Без перехода в православие дорога на государственную службу закрыта, военная карьера невозможна. Занятие земледелием исключалось — иудеям не разрешали покупать землю. Работать в промышленности нельзя, поскольку запрещалось селиться в крупных городах, где строились заводы. Основная масса евреев существовала в беспросветной нищете, перебивалась ремесленничеством, кустарничеством, мелкой торговлей. Отсюда и пошло представление о евреях как о торгашах, которые ни к чему другому не пригодны. Но оставались еще медицина, наука, культура и искусство…

Благодаря сестре Полине Эрнст Генри очень рано узнал имена родившихся по соседству мастеров, которые вскоре прославились на весь мир.

Дабы получить образование, пасынки империи уезжали за границу. Марку Шагалу повезло — выдающийся российский юрист и депутат Государственной думы Максим Моисеевич Винавер назначил юному живописцу стипендию, на которую в 1911 году Шагал уехал в Европу — учиться и работать.

Марк Ротко, ныне один из самых дорогих художников в мире, появился на свет в городе Двинске, в Витебской губернии. Маркус Янкелевич Роткович — так его тогда звали — учился в хедере (еврейской религиозной школе), изучал иврит и тору, первые пять книг канонического еврейского Священного Писания. Потом семья перебралась в Соединенные Штаты. «Трагический опыт катарсиса есть единственный источник любого искусства, — писал сам Марк Ротко. — Мои картины — это непредсказуемое путешествие в неизвестный мир. Скорее всего, зритель предпочел бы в него не отправляться».

Один из основоположников модернизма и основателей конструктивизма, скульптор и архитектор, создатель нового пластического языка Наум Габо появился на свет в городе Брянске. Юным уехал за границу. Родители отправили его учиться медицине в Германию. Он не захотел стать врачом, перешел в Высшее техническое училище в Мюнхене, но увлекся философией и историей искусств. Он не получил художественного образования. Но это ему не помешало.

Хаим Сутин появился в местечке Смилович Минской губернии в бедной семье, где было одиннадцать детей. Он с раннего детства хотел рисовать! Убежал из дома в Минск, чтобы учиться живописи. Перебрался в Вильно, где записался в Школу изящных искусств, а потом отправился в Париж. Во Франции расцвел его талант.

Леон Бакст — псевдоним Лейба-Хаима Израилевича Розенберга, родившегося в Гродно. Это также черта оседлости. Но его дедушка поставлял сукно русской армии и приобрел право жить в столице. Он перевез внука в Санкт-Петербург, помог ему стать вольнослушателем Императорской Академии художеств. Бакст стал знаменитым портретистом. Петербургский журнал «Столица и усадьба» писал: «Сейчас Бакст — один из наиболее популярных художников, спрос на него громадный. Рассказывают, что с восьми часов утра к нему трезвонят беспрестанно по телефону поклонники, интервьюеры дежурят часами у его дверей». Но в 1909 году Леона Бакста выслали из Петербурга как еврея, не имеющего права жить в столице. На следующий год он отправился в Париж.

Судьбы у этих мастеров — соседей Эрнста Генри — разные. Одно их объединяет. Они появились на свет в старой России, где им не были рады. Пасынки империи, они покинули родные места и нашли приют в более благоустроенных краях. Поэтому в их распоряжении всегда были хорошие краски и хороший холст, и у них была возможность творить. Им не пришлось, как тем, кто остался в родных краях, в худшем случае рисовать начальника лагеря, а лучшем, сидя на собраниях, внимать малограмотным партийным секретарям.

Не только данный им от бога талант, но и нечто увиденное, впитанное и осознанное в детстве, проведенном в черте оседлости в Северо-Западном крае Российской империи, определило их невероятный успех.

«Здесь ваши могилы, — писал Марк Шагал. — Ваши надгробия. Заборы, мутная речка, утоленные молитвы — все перед глазами. Слова не нужны. Все во мне: то притаится, то зашевелится, то взметнется, как память о вас».

Прошлое не умирает. И Эрнст Генри всю жизнь будет искать в прошлом объяснения происходящему на его глазах.

Эрнст Генри вспоминал: «В 1914 году отец, уехавший по делам своего льняного дела в Гамбург, был с момента возникновения Первой мировой войны интернирован немцами. И с того времени навсегда застрял за границей. Мать, психически заболевшая еще в 1909 или 1910 году, так и осталась в психической лечебнице до своей смерти в Москве в 1924 году».

Какие печальные строки! Мальчик очень рано лишился матери. И надолго расстался с отцом. Конечно, в ту пору дети взрослели быстрее, но все равно тяжко остаться без родителей.

Первая мировая война вспыхнула как-то незаметно. Никто не верил, что она начнется, и Аркадий Хентов не успел вернуться из Германии в Россию. Как только 1 августа 1914 года началась война несколько тысяч подданных Российской империи, находившихся волею судеб на территории кайзеровской Германии оказались враждебными иностранцами, которых унижали при каждой возможности.

Оставшиеся без родителей дети прожили военные годы самостоятельно, привыкая принимать трудные решения. Они видели: по мере того как война затягивалась, в обществе накапливалось раздражение и недовольство. В начале 1917 года оно выплеснулось на тех, кто символизировал власть — на императора Николая II и императрицу Александру Федоровну. Император отрекся от престола, империя рухнула. Власть перешла к Временному правительству. Временное — потому, что оно собралось управлять страной лишь до созыва Учредительного собрания, которому предстояло определить государственное устройство России, принять законы и одобрить новое правительство.

Эрнст Генри: «Я остался на попечении старших сестер в крайне стесненных материальных условиях, так как коммерческое дело отца было ликвидировано, и оставленных денег едва хватало. После Февральской революции я с сестрами Полиной и Минной переехал в Москву и продолжал учиться в гимназии (тогда в Хлебном переулке).

Заинтересовался политикой будучи гимназистом. С апреля или мая 1917 года начал регулярно читать „Правду“ и московский „Социал-демократ“, ходил в помещение МК и Московского областного бюро в Капцовском училище за литературой».

От рождения Эрнст Генри тонко чувствовал и был неравнодушным к страданиям других людей. Это вовлекло его в революционную деятельность.

Заинтересовавший его «Социал-демократ» — ежедневная газета, издававшаяся московскими большевиками с марта 1917 года. Ровно через год, когда советское правительство и ЦК партии большевиков спешно переехали из Петрограда в Москву, «Социал-демократ» объединили с главным печатным органом — газетой «Правда». Редакция газеты, за которой ходил Эрнст Генри, как и Московский комитет большевиков, расположились в Леонтьевском переулке в здании городского мужского начального училища, основанного в 1892 году на пожертвования купца Александра Сергеевича Капцова.

Думаю, что я понимаю, почему юного Эрнста Генри так влекла к себе революция и почему он тянулся к большевикам. Мой дедушка, Владимир Михайлович Млечин, тоже родился в Витебске — на три года раньше Эрнста Генри. Он в шестнадцать лет (в те годы рано взрослели!) присоединился к большевикам и впервые взял в руки винтовку, в восемнадцать — вступил в Красную армию. Вот, как Владимир Млечин на склоне лет вспоминал себя тогдашнего: «Жил бесстрашно, верил в завтрашний день, в грядущий день. Что значили невзгоды перед лицом мировой революции, в атмосфере энтузиазма и непреклонной силы веры? Вот-вот начнется царство социализма на земле.

Величайшим пороком считалось лицемерие, иезуитство, макиавеллизм — грехами смертными. Чинопочитание, низкопоклонство, холуйство наказывалось общественным презрением. Не было различия между „эллином“ и „иудеем“. Мы верили, как первые христиане».

Февральская революция и по сей день считается всего лишь прелюдией Октября. Но именно Февраль избавил страну от архаичной системы управления. Временное правительство объявило амнистию по всем делам политическим и религиозным, свободу союзов, печати, слова, собраний и стачек. Отменило все сословные, вероисповедные и национальные ограничения. Начало подготовку к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания.

Прекратилась дискриминация евреев. Полина, сестра Эрнста Генри, вступила в Московское отделение Еврейского общества поощрения художеств, занимавшегося просветительской деятельностью, и вместе с чудесным художником Эль Лисицким — в кружок еврейской национальной эстетики «Шомир». Она выставляла свои работы, в основном портреты. В 1918 году ее приняли в Московский профессиональный союз художников-скульпторов.

Временное правительство сразу же оказалось со всех сторон под огнем яростной критики. Это была первая власть в России, которая позволяла себя как угодно оценивать — и не карала за это. И все теперь разносили новых руководителей страны в пух и прах. Февраль очень скоро привел к Октябрю, когда большевики совершили военный переворот и взяли власть. В Петрограде, где свергли Временное правительство, практически обошлось без крови. А москвичи оказали сопротивление. Большевики открыли огонь из пушек по Кремлю, гибли люди. Это происходило на глазах Эрнста Генри. Он вспоминал: «Мальчиком, стоя у ворот дома № 51 на Арбате в Москве, я наблюдал за перестрелкой красногвардейцев с юнкерами Александровского военного училища».

Новая власть жестоко подавила сопротивление и начала переустраивать жизнь страны. Большевики твердо взяли курс на административно-плановую экономику с отказом от частной собственности. Национализация и введение военного коммунизма привели к самому крупному крушению экономики в истории. Промышленное производство обвалилось, начался голод, население побежало из городов. Эрнст Генри: «Материальные условия семьи продолжали ухудшаться, и в 1918 году я с сестрами уехал от голода в Киев, оккупированный тогда немцами (правительство Скоропадского). Тогда мне было 14 лет».

Молодые люди приняли решение, которое в ту пору многим москвичам казалось спасительным, — бежать от голода и разрухи на Украину, в ту пору мирную и хлебную. Кто такой Скоропадский? 29 апреля 1918 года в Киеве открылся Всеукраинский съезд хлеборобов. На съезд приехал тот, кого давно ждали и с кем связывали большие надежды — генерал-лейтенант царской армии Павел Петрович Скоропадский. Его встретили аплодисментами и провозгласили на староукраинский манер гетманом всея Украины.

Гетману было 45 лет. Обладатель крупных поместий в Черниговской и Полтавской губерниях, Павел Скоропадский окончил Пажеский корпус, кавалергард, командир лейб-гвардии Конного полка, генерал-майор Свиты Его Величества. В Первую мировую командовал 5-й кавалерийской и 1-й гвардейской кавалерийской дивизиями, XXXIV армейским корпусом. 1 января 1916 года получил погоны генерал-лейтенанта, был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

После Февральской революции Павел Петрович не хотел оставаться в стороне от большой политики. В марте 1917 года казачий съезд образовал организацию под названием Украiнське Вiльне Козацтво, а октябре открылся съезд украинских вольных казаков. Возглавил казаков в качестве генерального атамана командир I Украинского армейского корпуса генерал-лейтенант Павел Скоропадский. Его соратник полковник Иван Вуколович Полтавец-Остраница стал генеральным хорунжим. Украинское вольное казачество — это было что-то вроде добровольной военизированной милиции, занимавшейся наведением порядка и борьбой с бандитизмом.

Съезд хлеборобов постановил: «Для спасения страны нам необходима сильная власть. Нам необходим диктатор — согласно старинным обычаям — гетман».

Председательствующий объявил:

— Слово предоставляется ясновельможному пану гетману Скоропадскому.

— Господа! Искренне благодарю вас за предложенную власть, — сказал Павел Петрович. — Не для собственной выгоды беру ее на себя, а для прекращения анархии принимаю эту власть от вас. На вас и на благородные слои населения я буду опираться. Молю бога, чтобы он помог мне спасти Украину от крови и гибели, перед которой она стоит.

Скоропадский объявил об образовании Украинской державы.

Генерал Петр Николаевич Врангель вспоминал, как он прибыл в Киев, чтобы увидеть Скоропадского. Гетман занял дом генерал-губернатора. «В приемной, — писал Врангель, — мне бросился в глаза какой-то полковник с бритой головой и клоком волос на макушке, отрекомендовавшийся полковым писарем Остраница-Полтавец. Он говорил исключительно на „украинской мове“, хотя и был кадровым русским офицером». Его настоящая фамилия Полтавцев, но он утверждал, что по материнской линии происходит от гетмана Остраница, поэтому взял себе двойную украинизированную фамилию.

На Украину в те месяцы Гражданской войны устремились те, кто бежал от советской власти. В Москве на Рождественском бульваре выстроились длинные очереди ходатайствующих о разрешении выехать на Украину. Правда, следовало доказать свое украинское происхождение, что было затруднительно — не каждому в революционной суматохе удавалось найти нужные документы.

Граница Советской России и самостоятельной Украины проходила через Оршу. Пассажирская станция — советская территория, товарная — украинская.

«Я не буду описывать ни тех впечатлений, ни того настроения, которое охватило меня при путешествии по Украине, — вспоминал жандармский генерал-майор Константин Иванович Глобачев, последний начальник Петроградского охранного отделения. — Они всякому понятны, кто побывал под режимом большевиков и вырвался из этого сумасшедшего дома. Но всякому было ясно, что режим держится, пока на территории Украины немецкие штыки».

«Киев переполнен, — рассказывал бывший офицер Белой армии Роман Борисович Гуль. — Особенно много беженцев из Совдепии. Шумящие улицы пестрят шикарными туалетами дам. Элегантные мужчины, военные мундиры. Битком набитые кафе, переполненные театры, музыка, гул, шум… Но в этом чаду ощущается какая-то торопливость, предчувствие неминуемого конца. Как будто веселящиеся люди чувствуют за собой погоню».

Тем временем Первая мировая война завершилась, и находившиеся на территории Германии российские граждане перестали быть врагами. Независимая Украина к тому же подписала договор с Берлином, Германия признала правительство гетмана Скоропадского.

В сентябре 1918 года гетман провел в Берлине почти две недели. Ему устроили торжественную встречу. Кайзер Вильгельм II заверил его, что Германия непоколебимо поддерживает независимость Украины. Скоропадский рассчитывал на поддержку Германии, которой нужна сильная Украина, — как противовес и России и Польше. На территорию Украины вошли части кайзеровской армии.

Полина, сестра Эрнста Генри, в Киеве участвовала в работе «Култур-Лиге» (в переводе с идиш — Лига культуры), объединения еврейских художников и писателей, цель которых было развитие образования, литературы и театра на языке идиш, а также еврейской музыки и изобразительного искусства. Идиш — язык европейских евреев.

В Лигу входили люди, которые станут знаменитыми — Эль Лисицкий, повсюду следовавший за Полиной, театральный художник Александр Тышлер, художник Абрам Маневич, который вскоре уехал в Англию, а оттуда в США. А еще талантливый поэт и прозаик Перец Маркиш и чудесный детский поэт Лев Квитко — обоих как членов президиума Еврейского антифашистского комитета в 1949 году арестуют, а в 1952-м расстреляют. К этому времени Эрнст Генри вернется на родину, и все эти трагические события будут происходить на его глазах.

Эрнст Генри: «Отец, живший в Берлине (уже освобожденный от гражданского плена), вызвал нас, и в конце 1918 года я с сестрами уехал в Германию по паспортам, выданным тов. Мануильским, тогда советским представителем в Киеве». Дмитрий Захарович Мануильский, который станет потом секретарем Исполкома Коммунистического Интернационала (то есть объединения компартий всего мира), в апреле 1918 года был командирован в Киев для переговоров с гетманским правительством — вместе с видным большевиком и будущим главой правительства Советской Украины Христианом Георгиевичем Раковским (его расстреляют осенью 41-го как сторонника Льва Давидовича Троцкого).

Эрнст Генри покинул Украину, когда режим Скоропадского уже рушился. Власть гетмана на Украине оказалась недолгой. В ноябре 1918 года Германия признала поражение в Первой мировой, и грянула революция. Немецкие войска ушли из Украины. 14 декабря Скоропадский отрекся от власти и бежал из Киева. Гетман прожил остаток жизни в Германии, сотрудничал с гитлеровцами. Он был смертельно контужен по время англо-американской бомбардировки небольшого баварского городка Платтинг в самом конце войны и скончался 26 апреля 1945 года.

Когда немецкие войска покидали Украину, они брали с собой тех, кто желал перебраться в Германию. Поезд с Украины шел три недели.

Какую Германию увидел молодой Эрнст Генри?

Прежде всего голодную.

Первая мировая война перевела продовольственный вопрос в разряд политических. Блокада кайзеровской Германии французским и британским флотом привела к тому, что немцы почти голодали. Экономика Германии не могла существовать без импортных поставок. Немецкие крестьяне не в состоянии были накормить страну.

Эрнст Генри быстро освоил немецкий язык, и немцы говорили с ним, как со своим. Рассказывали, что в войну дети страдали от рахита — результат недостаточного питания. Берлинский доктор Курт Гульдчински обратил внимание на бледность своих юных пациентов, они совсем не видели солнца. Он взял ртутно-кварцевую лампу и стал облучать ею четырех детей. Вскоре с удовлетворением отметил, что состояние костной системы его пациентов улучшилось. Летом он всем прописал солнечные ванны.

Эрнст Генри видел, как по всей Германии детей, которых не могли накормить досыта, усаживали перед кварцевыми лампами. Потом выяснилось, что ультрафиолетовое излучение помогает вырабатывать витамин D, участвующий в синтезе и усвоении кальция, а это кирпичики, из которых строится костная система. Так кварцевые лампы стали использовать для искусственного загара.

Отцовские дела Эрнста Генри мало интересовали. И не потому, что давно не виделись, и не потому, что после такого перерыва восстановить близкие отношения непросто. Молодой человек был увлечен революцией, которая совершалась на его глазах!

Немецкие войска осенью 1918 года потерпели поражение и утратили боевой дух. Но поражение в Первой мировой войне оказалось совершеннейшей неожиданностью для немцев. Странным образом до самых последних месяцев население Германии пребывало в уверенности, что войска кайзера побеждают. Немецкие сообщения с фронта утаивали правду до октября 1918-го и держали собственное население в неведении. После этого конец наступил так быстро, что лишь немногие немцы смогли свыкнуться с мыслью о поражении Германии. Четыре года изматывающей войны истощили империю. Осенью 1918 года первыми восстали военные моряки, они требовали мира и брали власть в портовых городах. 4 ноября портовый город Киль оказался во власти Совета рабочих и матросов. Повсюду взвивались красные флаги. Как и в России, вспыхнула революция. Движущей силой были разочарованные люди в военной форме. У офицеров кайзеровской армии срывали погоны и отбирали оружие. 5 ноября революция победила в Любеке, 6 ноября — в Гамбурге, затем — в Бремене, Ганновере, Лейпциге, Штутгарте и Мюнхене. 9 ноября революция достигла Берлина. Обер-бургомистр Кельна и будущий первый канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, опасаясь революционной стихии, распорядился вылить в Рейн все городские запасы алкоголя — сто тысяч литров. В Берлине немецкие рабочие пришли к Рейхстагу с требованием немедленного мира. С балкона к ним обратились лидеры социал-демократов Филипп Шейдеман и Фридрих Эберт. Они обещали остановить войну, подписать мир и провозгласили Германскую республику.

Казалось, побеждают крайне левые, как и в России. В Москве торжествовали: наконец, Европа заполыхала! Советские вожди мечтали о соединении русской и немецкой революций. Две крупнейшие континентальные державы сообща смогли бы решать судьбу всех остальных европейских стран, в первую очередь Франции, где революционные силы тоже были на подъеме.

В Берлине пламенный оратор и лидер левых социал-демократов Карл Либкнехт призывал сограждан:

— День революции наступил! Мы добились мира. Мы должны напрячь все силы, чтобы образовать правительство рабочих и солдат и создать новый государственный строй пролетариата, строй мира, счастья и свободы.

Социал-демократы отменили цензуру, разрешили свободу собраний и союзов, объявили амнистию по политическим делам, пообещали восьмичасовой рабочий день, избирательное право для женщин, отделение церкви от государства. Эрнст Генри восхищенно наблюдал за происходящим — каждый день невероятные новости.

Но Ноябрьская революция в Германии не была социалистической, это была буржуазная революция, и радикализм Карла Либкнехта, возглавившего Компартию, не соответствовал представлениям и желаниям большинства немцев. Новое правительство в Берлине больше всего боялось левых радикалов, которые поднимали восстания от Силезии до Рурской области.

На глазах Эрнста Генри войска по приказу германского военного министра 12 января 1919 года пустили в ход артиллерию и овладели Берлином. Искали признанных вождей левого движения Розу Люксембург и Карла Либкнехта. Вечером 15 января их выследили и доставили в штаб гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии. Потом Эрнст Генри узнает, что тогда произошло. После короткого допроса арестованным сказали, что их отправят в тюрьму Моабит. Когда Карл Либкнехт вышел на улицу, солдат Отто Рунге дважды сильно ударил его по голове прикладом винтовки, затем его добили и сдали тело как неопознанный труп на станцию скорой помощи. Через несколько минут вывели Розу Люксембург. Рунге и ее ударил прикладом. Потерявшую сознание женщину втащили в автомобиль и контрольным выстрелом в голову покончили с ней. Тело сбросили в канал. В официальном сообщении говорилось, что обоих пришлось застрелить «при попытке к бегству». Со временем это станет популярной формулой.

Эрнст Генри еще не сознавал, что смерть двух пламенных политиков — тяжелый удар для только что созданной немецкой Компартии и конец восстания. Германия не станет социалистической вслед за Россией.

Летом 1919 года Эрнст Генри оказался в курортном городке Кранц близ Кёнигсберга[2]. На мгновение он вырвался из революционной стихии, но быстро вернулся. Он сотрудничал в газете Junge Garde («Молодая гвардия»), которую выпускал немецкий комсомол — Свободная социалистическая молодежь, призывавшая к установлению в стране диктатуры пролетариата. Первый номер газеты вышел 27 ноября 1918 года. В сентябре 1920 года Свободная социалистическая молодежь стала называться Коммунистическим молодежным объединением Германии.

Эрнст Генри: «В Германии я продолжал интересоваться политикой и с 1919 года организационно связался с германским комсомолом (группой „Юнге гарде“) и Коммунистическим Интернационалом молодежи, исполком которого пребывал тогда в Берлине; в частности с членом исполкома тов. Альфредом Курелла, которого я вновь встретил в 1943 году в аппарате тов. Мануильского в Политическом управлении Красной Армии. Я проработал для них материалы о русском комсомоле».

Молодой человек с политическим темпераментом не мог остаться в стороне.

Эрнст Генри слишком рано уехал из Москвы! Российский комсомол, Коммунистический союз молодежи создавали без него. Всего в Москве 29 октября 1918 года собрались 176 человек. Открывая заседание, Ефим Викторович Цетлин, председатель оргбюро по созыву I съезда, выразил твердую надежду, что за российским съездом в самом скором времени последует международный. Кто из молодых большевиков сомневался в ту пору в мировой революции? Зал откликнулся аплодисментами. «Смуглый, с черной копной волос, невысокого роста, в косоворотке, Ефим Цетлин производил впечатление простецкого парня, — таким он запомнился товарищам по комсомолу. — Глядя прямо в лицо собеседнику светлыми, лучистыми, одобряющими глазами, он слушал внимательно». Делегаты, представлявшие различные организации, возникшие после революции, проголосовали за создание единого Российского коммунистического союза молодежи (РКСМ). Желающих выступить оказалось немало, и съезд работал до 4 ноября. В тот же день избрали Центральный комитет из семи человек и президиум ЦК — Ефим Викторович Цетлин, Оскар Львович Рывкин и Николай Николаевич Пеньков.

В программе РКСМ записали: «Союз молодежи выражает свою полную солидарность с Российской Коммунистической партией (большевиков). Союз ставит себе целью распространение идей коммунизма и вовлечение рабочей и крестьянской молодежи в активное строительство Советской России». Но оговорили организационную самостоятельность комсомола: «Контроль партии над Союзом не должен носить характера опеки, мелочного вмешательства».

Ефим Цетлин, родившийся в Могилеве, учился в Высшем техническом училище и руководил Московским Союзом рабочей молодежи. Цетлина избрали первым председателем ЦК РКСМ. Но уже в декабре комсомол возглавил Оскар Львович Рывкин. Цетлин остался товарищем (заместителем) председателя. С ноября 1920 по декабрь 1922 года он руководил столичным комсомолом и на IV съезде выступал с отчетным докладом ЦК. Он покинул комсомольскую работу в самом конце 1922 года. Ему было 24 года…

В 1918 году, когда Эрнст Генри уехал в Германию, в комсомоле состояло всего двадцать с лишним тысяч молодых людей. Попытка большевиков построить коммунизм разрушила экономику. Заводы закрывались, в городах — безработица. Помочь с работой комсомол не мог, и большого интереса не вызывал. Главная партийная газета «Правда» жаловалась на пассивность молодежи: «В лучшем случае она устраивает „пролетарские танцульки“, а в худшем случае — разгуливает голодная, рассуждая с точки зрения голодного желудка… Но союз не хочет, не должен умереть!»

А в Германии Эрнст Генри переводил на немецкий документы российского комсомола и передавал немецким товарищам. Тем временем в Германии началась контрреволюция, порожденная страхом перед событиями в России, охваченной Гражданской войной.

В марте 1919 года прусский министр народного просвещения обратился к учащейся молодежи с открытым письмом: «Добровольцы, вперед! Поток большевизма грозит прорвать на востоке наш защитный пограничный вал. Гидра анархии и гражданской войны поднимает голову внутри страны. Спаси свое отечество, немецкая молодежь! Вы должны помочь правительству поддержать порядок. Вступайте в добровольческие отряды! Защищайте культурное наследие своих предков, спасайте свое будущее!»

Немецкая революция была быстро подавлена. Она началась спонтанно, и не существовало хорошо организованной и популярной партии, способной ее возглавить.

Заключение мира, который прекратил Первую мировую войну, отметил для себя Эрнст Генри, вызвало у немцев не радость и чувство облегчения, а гнев, возмущение и ненависть к тем, кто допустил поражение германской армии, и страстное желание отменить позорный мир и все вернуть назад. Эта ненависть к миру, который спас столько жизней, многое объясняет в истории Германии ХХ столетия. Поражение в войне и революция были восприняты как позор, который можно смыть только кровью. Вину возложили на либералов, коммунистов как агентов России и евреев как агентов Запада.

Эрнст Генри не ощущал себя в Германии чужим, потому что немецкие коммунисты и комсомольцы стремились к мировой революции, которая уничтожит все границы, и искали опору в Москве, где создали объединение всех коммунистических партий — Коммунистический Интернационал (Коминтерн).

В марте 1919 года прошло первое заседание Исполкома Коминтерна. Его возглавил член Политбюро ЦК и хозяин Петрограда Григорий Евсеевич Зиновьев. Годы эмиграции он провел вместе с Владимирович Ильичом Лениным и Надеждой Константиновной Крупской. Более близкого человека у них не было. Зиновьева именовали оруженосцем Ленина, потому что он безоговорочно признавал правоту старшего товарища, когда другие социал-демократы спорили с Владимиром Ильичом. На съездах партии, когда голосовали за членов Центрального комитета, Зиновьев получал больше всех голосов после Ленина.

В те годы должность главы Коминтерна имела особое значение. Партия большевиков считалась всего лишь одной из секций Коминтерна, таким образом Зиновьев формально оказался руководителем всего мирового коммунистического движения.

Григорий Зиновьев провел через Политбюро ЦК партии (в него входило всего несколько человек, определявших всю жизнь страны) решение:

«а) открыть III Интернационалу кредит в 1 000 000 рублей;

б) перевести отдел советской пропаганды и все иностранные коммунистические группы в ведение III Интернационала;

в) поручить Коминделу предоставлять III Интернационалу право пользоваться радио».

Договорились проводить заседания Исполкома Коминтерна два раза в месяц по воскресеньям, а заседания Бюро — три раза в неделю в 10.30 утра.

Параллельно с Политбюро в Кремле существовало еще и Организационное бюро (оргбюро) ЦК партии большевиков, занимавшееся главным образом подбором и расстановкой кадров и всеми текущими партийными делами.

В протокол заседания Оргбюро ЦК записали:

«Слушали:

Заявление III Интернационала о средствах, помещении, автомобилях и т. д.

Постановили:

Выдать из средств ЦК один миллион, а все остальные вопросы передать в Президиум ВЦИК».

В мае 1919 года вышел первый номер центрального органа Исполкома Коминтерна — журнала «Коммунистический Интернационал», в котором будет печататься Эрнст Генри. Журнал поначалу выходил на русском, немецком и французском языках, затем появился и английский выпуск.

А немецкие радикальные революционеры, основавшие «Союз Спартака», вместе с другими крайне левыми провели 30 декабря 1918 года свой съезд. 1 января 1919 года они приняли решение образовать Коммунистическую партию Германии. Сразу попросили помощи у советских товарищей.

В Москве Ян Антонович Берзин, секретарь Исполкома Коминтерна, писал Зиновьеву относительно денег для компартий:

«Дорогой Григорий!

Переговорив с Владимиром Ильичом, мы пришли к заключению, что 5 млн мало, что нужно увеличить отправляемую сумму до 20 млн франков (приблизительно — 1 млн фунтов стерлингов)… Сегодня Елена Дмитриевна поедет в Питер и привезет Вам деньги и ценности.

Известную часть (скажем, половину) нужно сохранить как запасной фонд, остальные — немедленно распределить между коммунистическими и левосоциалистическими группами Зап. Европы и Америки, причем спартаковцам нужно дать сразу же крупную сумму (несколько миллионов) — они давно просят».

Деньги немецким коммунистам выделены. Инструкции и советы подготовлены. Но как наладить связь? Германию и Россию разделяет только что созданная Польша, а с Польшей Красная армия ведет войну. Нужны надежные курьеры, и не обычные посыльные, а люди бесстрашные, уверенные в себе и даже, пожалуй, авантюрного склада. Боязливый и просто осторожный человек такую миссию не примет: опасно! Поймают — и если не пулю получишь, то за решетку точно угодишь.

А на глазах Эрнста Генри события в Берлине принимают драматический характер — там вспыхнул Капповский путч.

Крупный землевладелец из Восточной Пруссии Вольфганг Капп был в 1918 году избран в Рейхстаг, но он не признавал только что созданную Веймарскую республику и презирал социал-демократов, оказавшихся у власти. Через два года, в начале 1920-го, он решил, что настало время брать власть. Главную роль в государственном перевороте должна была сыграть 2-я морская бригада капитан-лейтенанта Германа Эрхардта. Капитан был сыном пастора, воспитывался в националистическом духе. Эрхардт бросил гимназию и поступил на флот. В начале века участвовал в жестоком подавлении племен в немецких колониях в Юго-Западной Африке.

Его время настало после поражения Германии в Первой мировой. Флот встал на якорь, боевые корабли передавались победителям. И тогда капитан-лейтенант Эрхардт собрал три сотни оставшихся без дела морских офицеров, чтобы сражаться с коммунистами. Так образовалась «бригада Эрхардта», сыгравшая большую роль в политической борьбе в Германии. В этой и без того кровавой борьбе Герман Эрхардт отличился особой жестокостью.

В субботу 13 марта 1920 года, рано утром, бригада Эрхардта в составе трех тысяч человек вступила в Берлин и маршем прошла через Бранденбургские ворота. Его солдаты заняли правительственный квартал. Правительство бежало. Хозяином Берлина стал Вольфганг Капп, провозгласивший себя имперским канцлером и премьер-министром Пруссии. Капп выпустил прокламацию «К немецкому народу!» В ней говорилось, что Веймарская республика не в состоянии остановить угрозу большевизма.

Но армия не присоединилась к Каппу. Возможно, он не был харизматическим лидером. А, может быть, дело в том, что немецкие военные больше всего боятся неповиновения. Они органически не могут выйти из подчинения, нарушить приказ! Большинство государственных служащих тоже не захотели служить Каппу. Его поддержали только крайние националисты. Всеобщая забастовка, объявленная профсоюзами, заставила его отступить. Утром 17 марта Капп заявил, что уходит в отставку, и отправился в Швецию. Капитан Эрхардт бежал в Мюнхен. Его люди после провала путча создали тайную организацию «Консул», которая перешла к прямому терроризму под лозунгом борьбы за «возрождение Германии». Убивали политиков либеральных взглядов и еврейского происхождения.

После Капповского путча, вспоминал один известный немецкий журналист, в школе он увидел, как сосед по парте чертит у себя в тетради какие-то странные фигуры.

— Что это? — спросил он.

— Антисемитский значок. Его носили на касках люди из отрядов Эрхардта. Он означает: «Евреи, убирайтесь вон». Надо знать.

Это была свастика.

Происходящее нисколько не испугало Эрнста Генри. Напротив, он чувствовал страстное желание участвовать в боях за коммунизм: «В начале 1920 года (мне было шестнадцать лет) Берлинский Исполком Коминтерна послал меня нелегально курьером в Москву — через Ковно, Вильно и Бобруйск, где тогда находилась линия советско-польского фронта. Я имел документы, выданные мне германской Компартией.

В Ковно я связался с подпольной организацией ЦК компартии Литвы и Белоруссии, проследовал в Вильно, где получил шифровку на имя Мицкевича-Капсукаса в Смоленске.

В городе Слуцке я был арестован польской дефензивой, помещен в Слуцкую тюрьму и переправлен в Бобруйскую тюрьму. Документов они при мне не обнаружили, но подвергли избиению. С помощью подпольной Бобруйской организации я был освобожден и переправлен через Березину в расположение советского фронта, откуда проследовал в Москву летом 1920 года».

Упомянутый Эрнстом Генри один из создателей литовской Компартии Винцас Мицкевич-Капсукас возглавил правительство Литовской Советской Социалистической Республики. В феврале 1919 года Литва объединилась с Белоруссией, появилась единая Литовско-Белорусская ССР. Но летом 1919 года ее территорию заняли наступавшие польские войска. У создателя независимой Польши маршала Юзефа Пилсудского возникла грандиозная идея создания Восточной Федерации: Польша «берет под свое покровительство» Украину, Белоруссию и Литву. Далеко идущие планы привели его к войне с Советской Россией.

Дефензива, в руки которой угодил Эрнст Генри, — это контрразведывательное подразделение 2-го отдела («двуйка» — разведка и контрразведка) Генерального штаба Войска польского.

Слуцк — небольшой в ту пору городок с преимущественно еврейским населением, находится в ста с лишним километрах от Минска. После революции несколько раз переходил из рук в руки. С августа 1919 года в Слуцке находились польские войска. Очевидцы вспоминали: «Вошли в город одетые с иголочки во все американское и вооруженные на французский манер. Навезли горы разных американских консервов. Принесли с собой идею возрождения великой Польши „от можа до можа“ и свой польский гонор. По вечерам солдат приводили на городскую площадь, появлялись ксёндзы, и творилась общественная молитва, после которой разносилось „Еще Польска не сгинела… Наши флаги бялы и червлены — пшилёна наша польска края“. Весной дефензива раскрыла заговор против польской власти — организацию, которая готовила восстание среди населения при наступлении советских войск, которое ожидалось весной».

В 1920 году Владимир Ильич Ленин рассчитывал, что, если Красная армия через территорию Польши подойдет к Берлину, то в Германии вспыхнет социалистическая революция. В Москве мечтали о соединении русской и немецкой революций. 17 марта Ленин отправил Сталину телеграмму: «Только что пришло известие из Германии, что в Берлине идет бой и спартаковцы завладели частью города. Кто победит, неизвестно, но для нас необходимо максимально ускорить овладение Крымом, чтоб иметь вполне свободные руки, ибо гражданская война в Германии может заставить нас двинуться».

Так что в Москве были рады видеть Эрнста Генри, отсидевшего месяц в польских тюрьмах, со свежими новостями из Германии. Он сообщил москвичам, что берлинские коммунисты предлагают штаб-квартиру Коммунистического интернационала молодежи разместить в Берлине. Эрнст Генри: «В Москве я несколько месяцев работал в аппарате ЦК РКСМ в качестве секретаря международного отдела, а затем послан обратно в Германию (нелегальное путешествие через Ленинград — Штеттин) на постоянную работу за границей».

А в Москве III съезд комсомола, проходивший 2–10 октября 1920 года, избрал 1-м секретарем ЦК комсомола Лазаря Абрамовича Щацкина. Ему было всего восемнадцать — немногим старше Эрнста Генри. Успел поучиться в гимназии, в 15 лет вступил в партию большевиков, в 1917-м создавал Союз молодежи при Московском комитете партии. Участвовал в Гражданской войне. «В кожаной куртке нараспашку, широкоплечий и довольно высокий, с открытым большим лбом и блестящими глазами, Лазарь Шацкин напоминал собою капитана, отдающего команды резким и звонким голосом, — вспоминали его соратники. — Он казался властным юношей, верящим в свои молодые силы и непоколебимым в своих решениях». Он был самым популярным из первых вождей комсомола.

Лазарь Шацкин говорил:

— На Западе социалисты давно принимают участие в юношеском движении. Но в России это движение происходило помимо партии, вне всякой связи с нею. У нас партия проглядела это движение.

Он считал, что комсомол самостоятелен и партия не должна им командовать. До поры до времени эти слова сходили ему с рук. Шацкин уговорил Ленина выступить на III съезде комсомола. Именно Шацкин открыл съезд и предоставил слово Владимиру Ильичу, чей доклад «Задачи союзов молодежи» потом будут изучать сменяющие друг друга поколения членов ВЛКСМ. Эту речь Ленина слушал и Эрнст Генри, которого товарищи привели на заседание.

После IV съезда комсомола, который проходил 21–28 сентября 1921 года, Шацкина вновь избрали 1-м секретарем. «Это он придумал комсомол и был его создателем и организатором, — вспоминал Борис Георгиевич Бажанов, который работал в Секретариате Сталина. — Сначала он был 1-м секретарем ЦК комсомола, но потом, копируя Ленина, который официально не возглавлял партию, Шацкин, скрываясь за кулисами руководства комсомола, ряд лет им бессменно руководил со своим лейтенантом Тархановым. Шацкин входил в бюро ЦК РКСМ, а формально во главе комсомола были секретари ЦК, которых Шацкин подбирал из комсомольцев не очень блестящих».

Верным помощником Шацкина стал секретарь ЦК комсомола Оскар Тарханов, прежде состоявший в скаутском движении и сделавший все, чтобы привлечь скаутов в пионерию. Скауты, любители романтики и приключений, появились в начале ХХ века, поставив перед собой задачу воспитывать отвагу и мужество. Идея создать сообщество юных разведчиков принадлежит канадскому писателю, художнику и естествоиспытателю Эрнесту Сетон-Томпсону. Скауты появились и в России, движение поддержал император Николай II. К 1917 году число скаутов превысило пятьдесят тысяч. В 1924 году скаутов в СССР запретили. А походы, костры, линейки стали ритуалами пионерского движения, существовавшего при комсомоле.

В ноябре 1919 года Шацкин прибыл в Берлин, где находился Эрнст Генри. Он представлял российский комсомол на I учредительном конгрессе Коммунистического интернационала молодежи в Берлине и был избран секретарем КИМ. 30 ноября 1922 года Политбюро утвердило представителей российского комсомола в КИМ: Шацкин, Тарханов, Цетлин, Курелла… Им велели в течение года освоить хотя бы один иностранный язык.

Немца Альфреда Куреллу Эрнст Генри уже знал. Тот стал одним из руководителей Коммунистического интернационала молодежи. Если Эрнст Генри остался в Германии, то Курелла, напротив, в России. Во время Великой Отечественной войны он служил в 7-м управлении (разложение войск и населения противника) Главного политического управления Красной армии.

Альфреду Курелле повезло. Много позже Эрнст Генри узнает, какая судьба постигла первых руководителей Коммунистического интернационала молодежи.

Лазарь Шацкин учился в Институте красной профессуры. Его включили в редколлегию «Правды», избрали в состав Центральной контрольной комиссии. Но в 1929 году он опубликовал статью «Долой партийную обывательщину». Его беспокоило, что в партии доминирует «молчаливое большинство», готовое одобрить любую директиву, спущенную «сверху». Сталин был крайне недоволен: это попытка «превращения партии в дискуссионный клуб». ЦК принял постановление «О грубых политических ошибках тов. Шацкина». Его убрали из «Правды», вывели из ЦКК — «за участие в праволевацкой группировке». Отправили в Ташкент заместителем председателя Средне-Азиатского Госплана и директором Института экономических исследований. Но он не порвал со своими единомышленниками из окружения Николая Ивановича Бухарина, которого Ленин называл «любимцем партии» и которого при Сталине расстреляли.

Шацкин дружил с Яковом Стэном, образованным партийным философом. Стэн, будучи заместителем директора Института Маркса и Энгельса, призвал молодежь к интеллектуальной самостоятельности: «Каждый комсомолец должен на своём опыте проработать серьёзно все вопросы и таким путем убедиться в правильности генеральной линии нашей партии. Только такая убеждённость, приобретённая на собственном опыте, путём самостоятельного продумывания всех основных вопросов, может иметь вес и ударную силу в практической деятельности. Без этого условия практическая деятельность превращается в „службу“». Стэн лишился должности, был арестован и расстрелян. Та же судьба ждала и Шацкина. В 1935 году его арестовали, дали пять лет тюрьмы. А в 1937 году расстреляли.

А Ефима Цетлина включили в Исполком Коммунистического интернационала молодежи и командировали в Германию поднимать революционное движение. Немецкая полиция его арестовала и выслала в СССР. Его взяли в ленинградский партийный аппарат, где началась кадровая чистка — убирали людей поссорившегося со Сталиным члена Политбюро Григория Зиновьева. Цетлин руководил отделом в райкоме ВКП(б). После возвращения в Москву работал у члена политбюро Николая Бухарина — в секретариате Исполкома Коминтерна. В мае 1929 года его перевели в наркомат тяжелой промышленности — заместителем начальника научно-исследовательского сектора.

В 1933 году Цетлина арестовали — по делу его друга Александра Николаевича Слепкова, первого ответственного редактора «Комсомольской правды». Слепков принадлежал к тем, кто считал, что Сталин «надел намордник на партию». На следующий год Цетлина освободили и отправили работать на Уралмаш — заведовать Бюро технического обслуживания, а через два года вновь арестовали. Теперь выбивали показания на самого Бухарина.

Цетлин подписал протокол допроса, в котором сказано: Бухарин подобрал группу бывших эсеров-боевиков, чтобы убить Сталина… Сотрудничество со следствием Цетлину не помогло. В июне 1937 года его приговорили к десяти годам лагерей, а в сентябре — уже без суда — решением Тройки (начальник Управления НКВД, местный партийный секретарь и прокурор) приговорили к смертной казни и расстреляли.

Зато Москва пыталась вытащить из немецких тюрем попавших туда коммунистов.

Макс Гельц был одним из руководителей вооруженного восстания в Германии в марте 1921 года, за что его и посадили. Председатель Исполкома Коминтерна Григорий Зиновьев обратился в Политбюро: «Тов. Макс Гельц (член Компартии Германии) перенес две голодовки в тюрьме. Смертельно болен. Есть основание думать, что германское правительство отпустило бы его в Россию, если бы об этом попросили». Сначала в ЦК намеревались использовать межгосударственные контакты. Подготовили текст письма наркому иностранных дел Георгию Васильевичу Чичерину и полпреду в Германии Николаю Николаевичу Крестинскому с поручением «в полуофициальном порядке нажать на германское правительство в целях освобождения из тюрьмы и отправки в Россию коммуниста М. Гельца». Потом решили действовать через Коминтерн.

Политбюро 21 сентября 1922 года поручило «русским делегатам в Коминтерне через германскую коммунистическую партию предложить немецкой с.-д. партии ввиду ужасного положения, в котором находится Макс Гельц, обменять его на Тимофеева». Евгению Михайловичу Тимофееву, члену ЦК партии правых эсеров, в августе 1922 года вынесли смертный приговор. Смертную казнь заменили тюремным заключением. Но обмен не состоялся. Евгений Тимофеев так и остался за решеткой. В сентябре 1941 года его расстреляли. А Макса Гельца в 1928 году выпустили. Он уехал в Советский Союз, женился на студентке Московского энергетического института Аде Пугавко. Один из ее сокурсников академик Александр Ефимович Шейндлин вспоминал эту яркую и живую молодую женщину. В 1933 году Макс Гельц, купаясь в Волге, утонул. «По слухам, — писал академик Шейндлин, — его смерть не была случайной». Его вдова вышла замуж за одного из братьев Тур. Это был псевдоним популярных в ту пору драматургов, лауреатов Сталинской премии — Леонида Давидовича Тубельского и Петра Львовича Рыжея. После смерти Тубельского Петр Рыжей продолжал сочинять пьесы вместе со своей женой Ариадной Сергеевной Тур. И Эрнст Генри, вернувшись в Москву, увидит снятый в 1969 году по их сценарию художественный фильм «Посол Советского Союза» — об Александре Михайловне Коллонтай, которая в нашей стране стала первой женщиной-министром, а потом и первой женщиной-послом.

А пока что Эрнста Генри вновь отправили в Берлин. Лазарь Шацкин поручил ему передать руководителям немецкого комсомола, что, несмотря на важнейшую роль германских коммунистов, руководство Коммунистического интернационала молодежи все-таки останется в Москве.

Теперь Эрнст Генри вступил в германскую Компартию, которая неустанно готовила революцию. После Первой мировой войны коммунисты получили много мест в ландтагах (местных законодательных собраниях) и чувствовали себя уверенно. Партия, в которой состояли 350 тысяч человек, провела 14 депутатов в Рейхстаг и 57 в ландтаги.

Эрнст Генри работал в отделе печати ЦК КПГ и в редакции главной партийной газеты немецких коммунистов Die Rote Fahne («Красное знамя»): «Я почувствовал, что хочется писать еще и еще. Рука сама тянулась к бумаге, не писать я уже не мог».

Немецкие коммунисты опирались на солидную систему партийной печати — 33 ежедневных газеты. Эрнст Генри вспоминал: «В 1922 году был снова послан в Москву в качестве корреспондента „Роте Фане“ (с нелегальным паспортом — все это время я находился в подпольном положении). Совершил путешествие Москва — Донбасс — Ростов — Баку (где видел покойного товарища Кирова) — Тбилиси и оттуда под видом советского дипкурьера поехал в Анкару, где присутствовал на подпольном съезде турецкой Компартии».

В сентябре 1920 года группа турецких социалистов создала в Баку Коммунистическую партию Турции и провела первый съезд. Дома они собраться не могли. В августе 1922-го состоялся второй съезд. А через месяц Компартию запретили, и всех заметных коммунистов арестовали. Эрнст Генри вернулся в Советскую Россию.

Эрнст Генри не узнавал Москву. Революция перевернула всю российскую жизнь. Временное правительство отменило все сословные, вероисповедные и национальные ограничения. Его земляка Марка Шагала назначили комиссаром по делам искусств Витебской губернии.

Полина, старшая сестра Эрнста Генри, познакомила его с целым созвездием живописцев, чей талант поражал современников и чье наследство бесценно. Эти художники, сокрушавшие все и всяческие авторитеты, традиции и каноны, свободно экспериментировали, не обращая внимания на то, что прежде считалось обязательным с точки зрения формы и содержания.

Современному человеку непросто постичь подлинные обстоятельства первых послеоктябрьских лет.

Старый порядок рухнул. А в новой жизни — никакой цензуры и запретов, все разрешено и позволено! Это было время больших экспериментов — в политике, экономике и интимной жизни. Одни восторженно считали это революцией, другие — брезгливо — декадентством. Одни были благодарны переменам — их избавили от страха проявить свои искренние чувства, позволили быть самими собой, обрести счастье! Другие с ненавистью говорили: ваша свобода — это свобода извращений и распущенности! Менее талантливые завидовали и обижались.

Полина Хентова еще до Первой мировой училась в Брюсселе в Королевской академии художеств. Вернулась в Москву. После революции начала выставлять свои работы. Потом вместе с братом через Киев уехала в Берлин, оттуда перебралась в Париж. Ей пришлось трудно. Зарабатывала на жизнь тем, что делала кукол, снималась в кино, писала портреты на заказ. А потом пришло признание — ее оценили как графика и книжного иллюстратора. Много заказов пришло из Англии.

Полина следила за тем, что происходило в художественном мире России, делилась впечатлениями с братом. В России, вздыбленной и бурлящей, приветствовали пафос обновления, признав модернизм революционным искусством. Новые работы отразили шквал революционного урагана, период прямой, фронтальной борьбы за революцию. Искры революционного пожара распространялись повсеместно, и накопленные запасы взрывчатого материала детонировали. Удивительно ли, что пламенный революционный поток увлек за собой и, казалось, далеких от революции людей — художников, которые почувствовали гигантские возможности для своего искусства. И среди этих художников очень заметны евреи, которые со всей страстью ввязались в битву за преображение жизни и искусства, о чем впоследствии многие пожалеют. Но кому в 17-м году была ведома их судьба?

Линия борьбы обнажилась. Страна разделилась на два непримиримых лагеря. За или против, по ту или другую стороны баррикады — третьего не дано. В этом столкновении двух миров все силы обращены на борьбу — нет быта, нет будничности, нет интимности. «Или мы победим вошь, или вошь победит социализм». Эта тема разворачивается в эпическое полотно таких масштабов, которых не знало до того советское искусство.

Вот почему старался быть полезным и нужным новой жизни художник-супрематист Илья Чашник. Участвовал в оформлении революционных праздников. Невероятно изобретательный, занялся техническим, промышленным и архитектурным дизайном. Предложил супрематические орнаменты для текстиля и обоев. Разрабатывал эскизы для работ по окраске зданий в Ленинграде, подбирая цвета, подходящие для новостроек. Работал на фарфоровом заводе художником-композитором — расписывал чашки и сервизы. Но все это отвлекало его от занятий супрематической живописью.

Илья Чашник родился в 1902 году в Витебской губернии — по соседству с талантливым живописцем Марком Ротко и великим актером Соломоном Михоэлсом. Восьмой ребенок в бедной семье. В 11 лет начал работать. А в 15 лет пошел в Школу рисования и живописи Юделя (Иегуды) Пэна, через которую прошли и Марк Шагал, и Эль Лисицкий, и Полина, сестра Эрнста Генри, и многие другие художники, появившиеся на свет в Витебске и его окрестностях.

В Полину был безнадежно влюблен Эль Лисицкий. Выдающийся художник-авангардист, он искренно и увлеченно стремился сказать в искусстве новое слово в уверенности, что все старые уже сказаны и бессмысленны.

Родители юного Лазаря Лисицкого переехали в Витебск, и это была судьба. Здесь он пошел учиться в Школу рисования и живописи художника Юделя Пэна. Главное в его наследии — живопись на еврейские темы. Эль Лисицкий считал своим долгом способствовать возрождению еврейского искусства. Он открыл мастерскую графики, печати и архитектуры. В нее сразу записался Илья Чашник. Эль Лисицкий пробовал себя в разных жанрах — график, иллюстратор, архитектор, фотограф, дизайнер… Писатель и историк искусств Николай Иванович Харджиев вспоминал: «Он влюбился в художницу Хентову. Она выставлялась с „Миром искусства“ и в других местах. Невероятно красивая женщина — ослепительная блондинка… Она была модница, прекрасно одевалась, вся в мехах, не знаю, откуда брала средства. У меня есть фотография — она вся в мехах стоит около работы Лисицкого… Она бы и сейчас была прелестна — такие белокурые локоны. Он был в нее безумно влюблен, а она к нему совершенно равнодушна, может быть, только ценила как художника. Она сама была художницей. Он из-за нее стрелялся, прострелил себе легкое и потом из-за этого болел всю жизнь. Об этом никто не знает, мне это рассказала жена Лисицкого Софья Кюпперс. Хентову трудно было представить женой Лисицкого, он маленький, а она шикарная женщина».

С 1935 года Лисицкий — главный художник Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Он прожил недолго, умер от туберкулеза в декабре 1941 года. Его последняя работа — плакат «Давайте побольше танков».

В ноябре 1919 года в Витебск переехал Казимир Малевич, создатель супрематизма — важнейшего направления авангарда — и открыл мастерскую. Своих учеников Малевич объединил в группу «Уновис» («Утвердители нового искусства»).

Илья Чашник стал преданным учеником Малевича. Супрематисты острее других сознавали, что мир стремительно меняется, он говорит на ином языке и обретает иные формы. И считали наиважнейшим цвет. Из всех цветов Чашник предпочитал черный: «Черное — величайшее состояние беспредметности. Неизвестно, для чего, почему и зачем человеческое существо живет. Это доказывает беспредметную суть человеческого бытия, которое лишь поставлено в определённые условия своего существования или действия, проявляет себя тем или иным образом и во всех препятствиях существующего мира видит смысл или цель. Но это заблуждение». Илья Чашник ушел из жизни совсем молодым — в 27 лет. Он скончался от перитонита после неудачной операции по удалению аппендикса в 1929 году.

Художники единодушно исходили из посылки, что старое искусство насквозь прогнило и революционному народу может только повредить. Это был постулат, из которого исходили — с некоторыми оговорками — очень многие деятели того времени. Каждый считал, что он обладает если не всей истиной, то большей ее частью. Шли мучительные поиски, и никто из деятелей искусств не владел всей истиной и владеть не мог, хотя и пытался порою убеждать и себя, и других, что владеет.

Эль Лисицкий писал в статье «Искусство и пангеометрия»: «В период с 1918 по 1921 год выброшено много старого хлама». Его плакат «Клином красным бей белых» — хрестоматийное произведение той эпохи. Геометрия обрела символический характер. В искусство привнесены высокая патетика революционных битв, огневые лозунги борьбы, пламя революционной страсти. Мечта — поразить человечество своими достижениями, превратить Москву в столицу мирового искусства.

Своим долгом участвовать в создании «Еврейского общества поощрения художеств» считал еще один выдающийся мастер — Натан Альтман. Он много рисовал на библейские темы.

Натан Альтман родился в 1889 году в Виннице, в бедной еврейской семье. Когда ему было четыре года, отец умер от скоротечной чахотки. Натан поступил в Одесское художественное училище. С современным искусством он познакомился в Париже. И сразу же оказался в кругу самых заметных живописцев. Критики отмечают его феноменальную природную чуткость, редко встречающийся врожденный профессионализм, безукоризненную артистичность и элегантность. Натан Альтман восторженно принял советскую власть. Рисовал Ленина: его даже одно время считали «придворным художником».

Альтман оформлял спектакли Государственного еврейского театра. Критики высоко оценили его работу в театре-студии «Габима», где ставил спектакли Евгений Вахтангов. Соединение новой живописи с новым сценическим искусством завораживало. Весной 1928 года вместе с Еврейским театром Натан Альтман отправился на гастроли в Европу, где остался на несколько лет. Он писал пейзажи и натюрморты, в которых ощутимо влияние импрессионизма. А в 1935 году вернулся в Советский Союз. И… ушел в менее заметные жанры — занялся книжной графикой. Ситуация изменилась. Теперь уже его эстетические пристрастия и творческая манера вызывали сомнения и подозрения у идеологического начальства.

Марк Шагал быстро осознал, что такое советская власть, и в 1922 году вместе с семьей перебрался в Литву, оттуда в Германию и, наконец, в Париж, где остался и получил французское гражданство. В 1940 году немецкие войска, разгромив французскую армию, оккупировали страну. Началась охота на евреев. Французская полиция и коллаборационисты всячески помогали оккупантам. Марку Шагалу повезло: в 1941 году его пригласил Музей современного искусства в Нью-Йорке. Это спасло ему жизнь. Но Шагал остался верен Парижу, куда и вернулся после войны, в 1947 году. Со временем он сменил жанр — увлекся мозаикой, витражами, скульптурой, керамикой. Его попросили поработать над зданием кнессета в Иерусалиме. Работа имела невероятный успех. И его стали просить оформить синагоги и христианские храмы в разных странах…

«Это была эпоха революции, — вспоминал Наум Габо, — и настоящая революция, во время которой мы до сих пор живем, была начата художниками и учеными… Толпы шумели и негодовали, но коллективное сознание уже было потрясено. Даже не желая того, не осознавая, люди воспринимали сделанное художниками и учеными». Для Наума Габо история его народа имела особое, мистическое значение. Он часто говорил о том, что его предки когда-то попали египтянам в рабство и лепили скульптуры фараонов. Зов предков через тысячелетия заставил Наума Габо стать скульптором. Он вернулся в Россию в 1917-м после Февральской революции. А в 1922 году, как и Марк Шагал, не выдержал и тоже уехал. График и блестящий портретист, он прославился своими театральными декорациями. Особенно теми, что украсили постановки Сергея Дягилева, создавшего в Европе русскую балетную труппу и совершившего революцию в балете.

Мир менялся, но даже если бы все они хотели забыть, что они евреи, — им напоминали об этом. Тяжкое разочарование очень быстро постигло художников-евреев. Вообще-то евреи-большевики были надежны и лояльны. Они были ярыми сторонниками крепкого государства, а это новая власть ценила.

Эрнст Генри с восхищением читал новости из России о том, что после революции появляются еврейские театры, газеты и школы, где говорят, пишут и учат на идиш. Создавались еврейские колхозы и национальные районы. В еврейскую область на Дальнем Востоке — Биробиджан — перебралось некоторое количество евреев из других стран, вдохновленных идеей свободной жизни на своей земле. Поехали даже из Палестины, где среди евреев царили тогда упадочнические настроения.

Эрнст Генри гордился тем, что Советская Россия — первое государство, где боролись против антисемитизма и где злобных антисемитов наказывали. Правда, продлилось это недолго. И сменилось политикой государственного антисемитизма, что он почувствует на себе, когда после войны вернется в Москву.

Большевики считали: для создания нового, пролетарского государства необходимо прежде всего покончить со старой государственной машиной, разгромить ее, чтобы камня на камне не осталось, с корнем вырвать все проявления буржуазно-помещичьего владычества. Значит, так нужно действовать и в сфере искусства. Для «старого искусства» существовали только негативные определения: «насквозь прогнило», «разложилось».

А вокруг новой власти — вакуум. Интеллигенция отшатнулась от большевиков. Руководящие кадры партии организовали борьбу за искусство — разумеется, «подлинно революционное», «истинно пролетарское». Но овладеть искусством целиком можно было, только воспитав кадры своей художественной интеллигенции. Должны появиться и свои художники. Они пришли. Не очень талантливые, в искусстве — серые, скучные, одинаковые… Но верные начальству. Они обрели власть над миром искусства и определяли, что хорошо, а что плохо. Яркие, одаренные, талантливые, не такие, как все, отвергались.

В 1922 году Отдел международных связей Исполкома Коминтерна подготовил Эрнсту Генри документы на имя Семена Николаевича Ростовского, уроженца Тамбова 1900 года рождения. И переслали ему через полпредство в Берлин. Так у него появились новые фамилия, имя, отчество. И он стал сразу на четыре года старше.

Штаб мировой революции, Исполком Коминтерна, со временем превратился в министерство по делам компартий с колоссальным документооборотом. В бывшем Центральном партийном архиве я просмотрел многие десятки толстенных папок — материалы Секретариата Коминтерна. В основном это донесения компартий с оценкой ситуации в своих странах, просьбы дать политические инструкции, помочь деньгами и принять на учебу местных активистов.

Эрнст Генри: «Из Москвы с помощью Коминтерна был послан обратно в Берлин, где вскоре был арестован полицией Зеверинга и выслан в Дрезден».

Депутат Рейхстага Карл Зеверинг в 1920 году стал министром внутренних дел Пруссии. Как социал-демократ он был принципиальным противником и нацистов, и коммунистов, которые одинаково травили его как символ Веймарской республики.

Межвоенная Веймарская Германия была федерацией. Она состояла из союзных государств, земель и вольных городов. Центральное правительство занималось внешней политикой, военными делами, таможенным и налоговым законодательством. Семнадцать земельных правительств ведали юстицией, правоохранительными органами, образованием, здравоохранением и вообще повседневной жизнью граждан. Самой крупной была Пруссия с населением в 38 миллионов человек — две трети населения всей Германии.

Политическая система Веймарской республики была очень либеральной, что создавало возможность полноценной жизни. Но после войны страна сильно пострадала от тяжелого экономического кризиса. Эрнст Генри видел, как инфляция за одну ночь делала богачами ловких спекулянтов, но на одного разбогатевшего приходились сотни и тысячи разоренных. Рядом с веселящейся молодежью — разочарованное и выброшенное на обочину старшее поколение, раненные и искалеченные в Первой мировой, нищие и озлобленные люди, которые не понимают, почему они проиграли войну. Они побеждали в одной битве за другой, а потом внезапно все рухнуло. Их просто предали, решили они. Германию победил внутренний враг, объединившийся с врагом внешним. Они с подозрением наблюдают за всем происходящим. Демократическая республика, конституция — все это кажется чужим и чуждым, привезенным из-за границы, навязанным немецкому народу. Чем дальше, тем больше прежняя, утерянная жизнь казалась прекрасной и заманчивой, всего было вдоволь, цены были низкими и был порядок, столько не воровали!

В этой атмосфере правые националисты развязали в стране настоящий террор. Эрнст Генри вздрогнул, когда застрелили министра иностранных дел Вальтера Ратенау. (В нашей стране он известен тем, что заключил 16 апреля 1922 года Рапалльский договор с Россией.) Министр вернул Германию в мировую политику. Побежденная страна вновь обрела право голоса. Ратенау участвовал в международных конференциях, он заключал договоры с другими государствами, и это возвращало немцам ощущение нормальности жизни. Но он был евреем, и Эрнст Генри понимал: это автоматически рождает дикую ненависть среди оголтелых националистов. Они распространяли о министре самые невероятные мерзости. Ратенау обвиняли в том, что по его вине немцы в войну голодали, в том, что он — тайный агент большевиков и пытается открыть большевизму дорогу в Германию, в том, что принес немецкий народ в жертву всемирному еврейству. Последний мотив был, наверное, самым главным.

К удивлению Эрнста Генри, многие немцы, казавшиеся столь прагматичными и рациональными, верили, что тайное еврейское правительство поработило Германию. Эрнст Генри внимательно следил за ходом судебного процесса, где стало ясно, что убийцы министра черпали свое вдохновение в «Протоколах сионских мудрецов», печально знаменитой фальшивке, привезенной в Германию из России.

Вальтер Ратенау, не заботившийся о собственной безопасности, оказался легкой мишенью. Каждое утро он отправлялся из своего дома на Кёнигсаллее (в Грюневальде) на Вильгельмштрассе, где располагалось здание Министерства иностранных дел. От охраны он отказался. В субботу, 24 июня 1922 года без десяти 11 утра навстречу его автомобилю выехала машина с тремя молодыми людьми. Они девять раз расстреляли в министра пистолетом-пулеметом МР-18 и еще бросили ручную гранату. Он погиб на месте.

За сведения о преступниках назначили награду в миллион марок. Провинциальный лесник, любитель автомобилей, сообщил полиции, что в тот день, примерно за 20 минут до убийства, он обратил внимание на проезжавшую по улице мощную машину. Любопытный лесник не смог определить марку, поэтому специально ее разглядывал. И он, и другие прохожие подтвердили, что в автомобиле было двое. Еще один молодой человек прогуливался неподалеку и, судя по всему, подавал сигналы пассажиру на заднем сиденье подозрительной машины. 28 июня полиция отыскала автомобиль, которым воспользовались убийцы. Это был мощный Mercedes-Tourenwagen. Владелец гаража сообщил, что водитель держал у него машину, объяснив, что ему предстоит встретить хозяина, прибывающего из другого города. 29 июня полицей-президент Берлина социал-демократ Вильгельм Рихтер уже назвал имена подозреваемых в преступлении: Эрнст Вернер Техов шофер, 20 лет, уроженец Берлина, волосы темно-русые; Герман Фишер (он же Фогель), 26 лет, уроженец Флоренции, блондин; Эрвин Керн, 23 года, уроженец восточно-прусского Гумбиннена, голубоглазый блондин, участвовал в Капповском мятеже в марте 1920 года. Все трое принадлежали к тайной террористической организации «Консул» бывшего капитан-лейтенанта Германа Эрхардта.

Прусская полиция проделала большую работу и раскрыла это преступление, арестовав тех, кто его готовил. Организатор убийства Вилли Гюнтер убежденно доказывал следствию, что министр Ратенау входил в состав тайного еврейского правительства, которое развязало Первую мировую войну, а затем разрушило Германию.

Эрнст Генри видел, каким вирулентным становится антисемитизм, как одна за другой появляются антисемитские организации.

Капитан в отставке Людвиг Мюллер фон Хаузен возглавил организацию «Германский орден», которая ставила своей целью «защиту арийской крови». В июле 1920 года в «Германский орден» Мюллера фон Хаузена вступил Мартин Борман, будущий личный секретарь Гитлера и шеф партийного аппарата нацистов. «Орден» был основан в августе 1918 года «Обществом Туле», названном в честь старого названия Исландии, где по поверью древние германцы нашли убежище от христианства. Общество использовало свастику как свой символ. В «Общество Туле» входило в 1919 году всего около полутора тысяч человек, но это были люди со связями и влиянием.

Эрнсту Генри попадались статьи о том, что творилось в Советской России, которые распространял Людвиг Мюллер фон Хаузен. Одна из них называлась «Сатанисты ХХ столетия». В статье всерьез рассказывалось о том, что большевики совершают за Кремлевской стеной сатанинские ритуалы, призывая дьявола на помощь в борьбе против Белой армии.

«Общество Туле» приобрело газету Münchener Beobachter («Мюнхенский наблюдатель», расходившуюся тиражом в тысячу экземпляров. Через год тираж увеличился в девять раз. Газету сделали федеральной, она стала называться Völkischer Beobachter (VB; «Народный наблюдатель»). Авторы этой газеты писали о духовном и расовом превосходстве немцев и о мировом еврействе, которое мешает Германии вернуть себе ведущее положение в мире. В апреле 1920 года и VB приступила к публикации отрывков из «Протоколов сионских мудрецов», повествующей о мнимом плане мирового еврейства захватить власть над всем миром.

Но Эрнст Генри не знал тогда, что «Протоколы» прочитал молодой еще Адольф Гитлер и, готовясь к выступлению в августе 1921 года, составил себе тезисы: «Истощение России (сорок миллионов умирают). Умирают по вине евреев. „Протоколы сионских мудрецов“».

В Баварии Гитлера уже знали. Бывший офицер русского флота Георгий Карлович Граф, который в эмиграции стал начальником Канцелярии великого князя Кирилла Владимировича, оставил воспоминания «На службе императорскому дому России. 1917–1941». «Никому не известный Адольф Гитлер, — вспоминал Георгий Граф, — выступал в разных городах Баварии с зажигательными речами и возбуждал население против демократического правительства Веймарской республики.

Ходили слушать Гитлера и русские эмигранты. Наши знакомые увлекались его речами и были уверены, что Гитлер подготовляет возвращение к монархии. Как-то они уговорили и меня пойти послушать Гитлера.

Сам он мне не понравился, но его речи возбуждали и захватывали. Стремление же Гитлера свалить все беды на евреев и масонов казалось несерьезным».

Национальный социализм в Мюнхене формировался на базе националистической идеологии немецких правых и идей, принесенных белой эмиграцией. Их объединяли ненависть к Западу, либерализму, капитализму, социализму и евреям. На выборах в Германии в 1893 году антисемитские партии не собрали и 3 процентов голосов. Они канули бы в Лету, если бы не Первая мировая. Но, конечно же, Эрнст Генри и предположить тогда не мог, что через десять лет профессиональные антисемиты придут к власти в Германии.

Дрезден, куда берлинские власти выслали Эрнста Генри, — столица другой земли, Саксонии. Здесь он написал для партийного издательства несколько брошюр. Одна из них — «Ангора» (Ангора — историческое название Анкары) — об увиденном в Турции. Другая была посвящена событиям 1923 года в Германии.

После Первой мировой победители обязали Германию в наказание за ее агрессивную политику и в качестве компенсации за нанесенный ущерб выплатить немалые суммы, что оказалось непосильно для Германии. Но недавние противники, которые четыре года провели в окопах, не были склонны сочувствовать и входить в положение. В конце 1922 года правительство Германии объявило о дефолте: оно не могло дальше выплачивать репарации. Заявив, что Берлин срывает поставки угля и древесины, Франция 11 января 1923 года ввела сто тысяч французских и бельгийских солдат в Рурскую область, угольный и стальной центр страны. Немецкое правительство призвало немцев оказывать французам пассивное сопротивление. Всем забастовщикам платили зарплату. События в Рурской области сыграли на руку экстремистам. На митинге в Мюнхене послушать молодого Адольфа Гитлера пришли десятки тысяч.

Толпы собирались вокруг статуй объединителя Германии канцлера Отто фон Бисмарка и других исторических персонажей и исступленно кричали:

— Германия, Германия превыше всего!

Немецкое правительство, лишившись Рурской области с ее угольными шахтами и сталелитейными заводами, включило печатный станок. Зарплаты выдавали ничем не обеспеченными бумажными марками. Начался неконтролируемый рост цен. В 1922 году Эрнст Генри платил за булку сто с лишним марок, через год — два миллиона!

В 1923 году в опорных пунктах левых — в Берлине, Гамбурге, в Рурской области — начались массовые забастовки и демонстрации, формировались рабочие сотни и звучали призывы к пролетарской революции. 11 июля ЦК Компартии Германии принял воззвание «К партии» с призывом к вооруженной борьбе на случай реакционного государственного переворота. На следующий день руководитель немецких коммунистов Генрих Брандлер сообщил старому соратнику — секретарю Исполкома Коминтерна Карлу Радеку: партия рассчитывает на боевую помощь со стороны Советского Союза.

Карл Бернгардович Радек — одна из самых ярких фигур в большевистском руководстве, человек острого и язвительного ума, очень образованный и циничный. Он родился во Львове, свободно владел основными европейскими языками и в Польше, и в Германии чувствовал себя как дома. Русским языком он овладел уже во взрослом возрасте. После Октябрьской революции он не раз безуспешно пытался поднять вооруженное восстание в Германии, куда приезжал нелегально, работал в подполье и даже попадал в тюрьму. Все руководители Компартии Германии были его давними товарищами. Большой карьере в Москве Радеку мешала лишь изрядная доля авантюризма.

Руководители Коминтерна Григорий Евсеевич Зиновьев и Николай Иванович Бухарин находились в отпуске в Кисловодске. Карл Радек остался на хозяйстве и руководил немецкими коммунистами. Он счел лозунг «завоевания улиц», выдвинутый Компартией, преждевременным и опасным. «Чем внимательнее я читаю партийную печать, тем больше беспокоюсь, — ответил Радек Брандлеру. — Я боюсь, что мы идем в ловушку. Мы плохо вооружены или даже просто не вооружены. Фашисты вооружены в десять раз лучше и располагают хорошими ударными отрядами. Если они захотят, мы получим 29-го числа окровавленные головы».

Руководители КПГ настаивали на том, что промедление опасно: можно упустить время. Генрих Брандлер писал в Москву: «Напряжение царит не только в Берлине, но и по всей стране. Партия уже провела всю нелегальную подготовку и, если пойдем на решающее выступление, одержит победу».

На осень 1923 года коммунисты наметили вооруженное восстание, которое должно было начаться в Руре и Саксонии. Руководителей КПГ вызвали в Москву и предложили такой план действий. Коммунисты берут власть в пролетарских районах. Федеральное правительство отправляет туда войска. Пролетарские сотни дают правительственным войскам решающий бой, побеждают, и коммунисты приходят к власти во всей Германии. В Москве были убеждены, что немецкие коммунисты способны добиться успеха. Вдохновленный этой перспективой генеральный секретарь ЦК партии Иосиф Виссарионович Сталин написал открытое письмо главному редактору центрального органа коммунистов Августу Тальгеймеру. 10 октября Эрнст Генри прочитал это письмо в Die Rote Fahne. «Грядущая революция в Германии, — писал Сталин, — является самым важным мировым событием наших дней. Победа революции в Германии будет иметь для пролетариата Европы и Америки более существенное значение, чем победа русской революции шесть дет назад. Победа германского пролетариата несомненно переместит центр мировой революции из Москвы в Берлин».

В Москве наметили дату вооруженного восстания в Германии — 9 ноября 1923 года. Готовили партию и Красную армию к необходимости помочь немецким революционерам. Выделили доллары для закупки оружия и обещали наладить поставки хлеба, чтобы новая власть накормила рабочих. Политбюро решило передать немецким рабочим миллион золотых марок и организовало сбор денег. Население не понимало, почему оно должно жертвовать последним ради немецких коммунистов.

Немецкая полиция пыталась предупредить восстание. Самых опасных коммунистов арестовывали. В их число попал и Эрнст Генри, ставший заметным, несмотря на свою молодость. Он писал: «В середине 1923 года после посещения ЦК партии в Берлине для разговора с Брандлером был арестован полицией на улице и помещен в Моабитскую тюрьму, где просидел восемь месяцев по обвинению „в попытке подготовки государственного переворота“.

Доказать обвинение не удалось, и я был снова выслан в Дрезден. С этого момента в частности ввиду несогласия с политикой Генриха Брандлера, Хайнца Ноймана, „примиренцев“ и т. д. я переключился на литературно-теоретическую работу».

С пером в руках Эрнст Генри смотрелся органичнее, чем на баррикадах.

Тем временем ЦК Компартии Германии отменил решение о вооруженном восстании. Но в Гамбурге оно все же началось. Ранним утром 23 октября коммунисты напали на полицейские участки, захватили несколько мостов и принялись строить баррикады.

Федеральное правительство не стало ждать, когда его свергнут, и пустило в ход военную силу. Полиция, к которой присоединилась армия, перешла в контрнаступление. Через 31 час восстание было подавлено. 23 ноября 1923 года правительство Германии запретило Компартию. Отменят запрет через несколько месяцев, 1 марта 1924 года.

Эрнст Генри навсегда запомнил эти дни. В 1924 году в Германию приехала внушительная делегация Коминтерна: Дмитрий Захарович Мануильский, Отто Вильгельмович Куусинен (он станет членом Президиума ЦК КПСС и откроет Юрию Владимировичу Андропову дорогу к вершинам власти), Осип Аронович Пятницкий (он возглавит отдел в аппарате ЦК, а в 1938 году его расстреляют) и Соломон Абрамович Лозовский (он станет заместителем наркома иностранных дел, его расстреляют в 1952-м).

За безопасность делегации Коминтерна отвечал молодой немецкий коммунист Рихард Зорге. Больше его Эрнст Генри не увидит. Ему сказали, что советским товарищам Зорге очень понравился и его пригласили в Москву. Зимой 1925 года Зорге с женой уехали. Эрнсту Генри говорили, что в Москве Зорге принял советское гражданство. В марте 1925 года Хамовнический райком выдал ему партийный билет. И только много позже Эрнст Генри узнает, что Зорге стал разведчиком, успешно работал в Китае и Японии, был японцами схвачен и казнен.

После неудачи с немецкой революцией в Москве заговорили, что социал-демократы хуже фашистов, с ними нужно порвать и начать атаковать социал-демократию. Немецким коммунистам, в том числе и вышедшему из тюрьмы Эрнсту Генри, запомнились сталинские слова:

— Вывод: не коалиция с социал-демократией, а смертельный бой с ней, как с опорой нынешней фашизированной власти.

Сменили руководство КПГ. Глава Коминтерна Григорий Зиновьев сделал ставку на Эрнста Тельмана, грузчика из Гамбурга с открытым и простым лицом и огромными кулаками.

Зиновьев говорил на заседании Коминтерна:

— Посмотрите на Эрнста Тельмана! Все наши товарищи, которые его слышали, говорят, что они, слушая Тельмана, чувствуют при этом поступь революции.

Веймарской послевоенная Германия называется потому, что 31 июля 1919 года в городе Веймаре, где когда-то творили Гёте и Шиллер, Национальное собрание приняло новую конституцию, вполне демократическую и либеральную. Такой конституции у Германии еще не было. Четырнадцать лет Веймарской республики не похожи ни на какую другую эпоху в истории немцев. В сфере литературы и искусства это было временем фантастического подъема. Но в тот момент немцы не могли этого оценить. Культурная и научная жизнь Германии между двумя войнами, до прихода нацистов к власти в 1933 году, была блистательно успешной. Это эпоха экспрессионизма и экзистенциализма, время Альберта Эйнштейна, Томаса Манна и Бертольта Брехта, додекафонической музыки, дирижерского искусства Отто Клемперера и театрального — Макса Рейнхардта.

Эрнст Генри наслаждался тем, что Берлин стал одной из культурных столиц мира, на равных соревнуясь с Парижем. Веймарская республика с симпатией относилась ко всему новому в искусстве и жизни. Это было время авангарда, который протестовал против существующего порядка, против авторитетов, буржуазной морали и традиций.

Вообще Эрнст Генри прекрасно чувствовал себя в Германии, особенно в Берлине. Для молодого человека даже левых убеждений 20-е годы — это кинематограф, варьете, автомобильные гонки, джаз и танцевальная лихорадка. Началось повальное увлечение новыми танцами — чарльстон, джимми, фокстрот. В моде спорт, туризм, диета и забота о фигуре. Идеал красоты — спортивная фигура и холодные глаза.

Темп новой жизни завораживал. Эрнст Генри ощущал, как переменился весь духовный и общественный климат. Это была беспокойная, взвихренная, вибрирующая, необузданная и полная жизни эпоха. Рухнули прежние ценности и возникли новые.

Многие испытывали страх перед всем новым, неизведанным, перед обновлением жизни, перед утратой всего привычного. Но Эрнст Генри, как и вся молодежь, с восторгом осваивал бесконечные возможности ХХ века. Прощай, все старое!

Как преданный партии коммунист он искренне верил в торжество мировой революции и готов был сделать все, чтобы она произошла как можно скорее. А с момента начала экономического кризиса 1929 года Коммунистическая партия внушала себе, что Германия — накануне революции и партии нужно готовиться к боевым действиям.

Эрнст Генри знал, что тайный военный аппарат КПГ возглавил Ганс Киппенберг. Во время Первой мировой войны он служил в кайзеровской армии лейтенантом. В 1920 году вступил в Компартию, а в 1923-м руководил рабочим восстанием в Гамбурге. После провала восстания бежал в Советский Союз, прошел там курс военной подготовки в школе Коминтерна и вернулся в Германию. В 1928 году его избрали в Рейхстаг, и он стал пользоваться депутатской неприкосновенностью.

Гансу Киппенбергу подчинялся Союз красных фронтовиков, которому предстояло стать прообразом будущей революционной армии. Компартия сформировала и другие боевые организации, которые охраняли партийные объекты и митинги. Но они не могли противостоять полиции. Руководители партии, такие как Гейнц Нойман, не желали с этим мириться. 2-й секретарь ЦК КПГ Нойман, бывший студент-филолог, сидя в тюрьме, выучил русский и охотно щеголял русскими фразами. Эрнст Генри — в Германии — предпочитал немецкий. В 1922 году, когда Нойман в составе партийной делегации поехал в Москву, то разговаривал с советскими лидерами без переводчика. На него обратили внимание, в 1925 году утвердили представителем КПГ в Коминтерне. В 1927 году Москва отправила Ноймана в Китай помогать коммунистам, он участвовал в организации Кантонского восстания, которое было подавлено. В 1928 году вернулся в Германию — уже в качестве человека, пользующегося доверием самого Сталина.

Гейнц Нойман ненавидел германскую полицию. И решил отомстить. Все началось в мае 1929 года, когда во время несанкционированных митингов и демонстраций полицейские застрелили 33 и ранили 108 человек. Полицейские без размышлений пускали в ход оружие. Компартия считала себя мощной организацией, но ничего не могла сделать с полицией. Только 29 мая 1931 года был открыт ответный счет: полицейский вахмистр получил смертельное ранение в живот. В тот же день ранили еще двоих полицейских. 1 августа во время запрещенной демонстрации Берлинской организации КПГ, когда полицейские взялись за оружие, в них тоже стали стрелять. Один старший вахмистр был тяжело ранен, но выжил.

На хорошо знакомой Эрнсту Генри берлинской площади, где стоял Дом Карла Либкнехта — здание ЦК КПГ, радикально настроенная толпа набросилась на полицейского. Он вытащил пистолет и стал стрелять — жестянщик Фриц Ауге, коммунист по убеждениям, был убит, еще один рабочий — ранен в руку. На другой улице был убит еще один рабочий.

Противостояние между полицией и коммунистами переросло в ненависть. Берлинские полицейские получали письма с угрозами. Эрнст Генри слышал, как на улицах полицейским кричали:

— Вы — убийцы рабочих, но помните, что придет и ваша очередь! Вам отомстит Ротфронт!

Ротфронт, Союз красных фронтовиков — нелегальная боевая организация Компартии.

На следующий день после гибели жестянщика Фрица Ауге на стене 7-го полицейского участка ночью появилась надпись мелом: «За одного застреленного рабочего — двух полицейских».

Тогда Эрнст Генри, который вместе с товарищами возмущался произволом полиции, не знал, какие решения приняты руководством партии. А вот что произошло. Когда был застрелен жестянщик Ауге, новый глава столичных коммунистов Вальтер Ульбрихт прорычал:

— У нас в Саксонии мы бы уже давно что-нибудь сделали с полицией. И здесь, в Берлине, мы больше не будем валять дурака.

Ганс Киппенберг пришел к выводу, что начальник 7-го участка капитан полиции Пауль Анлауф должен ответить своей кровью за смерть коммуниста. На территории 7-го участка находилось здание ЦК КПГ, и подчиненные капитана Анлауфа постоянно разгоняли коммунистов. Киппенберг разработал план операции: двое добровольцев, по возможности не женатые, берут на себя исполнение боевой акции. Прикрывают их пятеро вооруженных членов партии. А еще восемь невооруженных человек помешают полицейским устроить погоню. На роль стрелков выбрали 24-летнего техника Эриха Цимера и 23-летнего служащего Эриха Мильке.

Мильке родился 28 декабря 1907 года в Берлине, старший из четырех детей в семье неграмотного плотника. Он получил бесплатное место в гимназии благодаря успешно сданным экзаменам. Но через год, в 1924-м, ушел из гимназии «по собственному желанию, поскольку не по всем предметам соответствовал высоким требованиям школы». Он поступил учеником в экспедиторскую фирму. В 1925 году вступил в Компартию и одновременно в спортивный рабочий клуб «Фихте». В спортивных клубах Компартия и подбирала себе боевые кадры. С апреля 1930 года в клубе начали заниматься военной подготовкой, чтобы участвовать в стычках с полицией и нацистскими штурмовиками. Когда Эрих Мильке в начале 1931-го остался без работы, он, как и Эрнст Генри, сотрудничал с партийной газетой Die Rote Fahne. Ее тогдашний редактор Александр Абуш писал в своих воспоминаниях: «Я познакомился с рабочим пареньком с истинно берлинским юмором и удивительно образованным. Я узнал из разговора с ним, что он очень любит музыку и знает почти все оперы». Но в отличие от Эрнста Генри будущий генерал армии Эрих Мильке не был создан для журналистики.

В воскресенье 9 августа 1931 года в Берлине проходил плебисцит — голосовали за доверие социал-демократическому правительству. В заднем помещении пивной непосредственный руководитель операции спросил Цимера и Мильке, готовы ли они выполнить свой долг. Оба молодых человека ответили утвердительно. Но непосредственный руководитель группы никак не мог выбрать подходящий момент. В половине шестого вечера его вызвали в Дом Либкнехта.

В своем кабинете злился секретарь ЦК Гейнц Нойман:

— Что за безобразие! Свиная щека разгуливает по площади, но ничего не происходит. Если бы я поручил это дело Союзу красных фронтовиков, они бы уже давно все сделали!

В кабинете Ноймана присутствовали еще трое: Ганс Киппенберг, секретарь партийной организации округа Берлин-Бранденбург Альберт Кунтц и его коллега Вальтер Ульбрихт, будущий глава ГДР.

Начальник 7-го участка столичной полиции капитан полиции Пауль Анлауф, толстяк, которого все называли «Свиной щекой», в полдень вместе с вахмистром Августом Виллигом (кличка «Гусар») объехал свой участок. Голосование шло спокойно.

Вечером капитан решил еще раз осмотреть свой участок. Вместе с ними пошел капитан Франк Ленк. Перед Домом Либкнехта собралась толпа. За толпой наблюдала группа полицейских. Старший из них предложил капитану вызвать подкрепление и очистить площадь. Капитан не хотел с этим спешить и пошел проверить ситуацию по соседству, где ожидалось собрание членов Компартии. Анлауф шел в середине, справа от него Виллиг, слева — Ленк. Вдруг их окликнули:

— Эй, Гусар, Свиная щека и третий, как там тебя?

Почувствовав неладное, вахмистр Виллиг схватился за пистолет, но поздно — нападавшие открыли огонь. Капитан Анлауф получил пулю в голову, капитан Ленк — в спину. Он упал, потом поднялся, добрел до кинотеатра «Вавилон» и там рухнул. Капитан Ленк скончался в карете скорой помощи. Вахмистру Виллигу повезло — ему попали в колено. Он поднялся и выпустил весь магазин по каким-то людям. Уже в больнице обнаружились еще два ранения — в руку и в живот. Виллиг выжил.

Когда раздались выстрелы, полицейские, дежурившие возле Дома Либкнехта, решили, что это их обстреливают, и открыли беспорядочный огонь. Люди на площади в панике разбежались. В результате стрельбы погибло два человека и несколько десятков было ранено. Полицейские вызвали подкрепление и начали прочесывать соседние дома. Разогнали собрание коммунистов в музыкальном зале. Обыскали зрителей в кинотеатре «Вавилон».

Пока полицейские искали убийц, в Доме Либкнехта редакторы Die Rote Fahne верстали понедельничный номер. Свидетельствует главный редактор Александр Абуш: «Мы диктовали прямо наборщикам. Наборные машины стояли у больших окон. Занавесок не было. Я присел на корточки рядом со стулом наборщика, чтобы не стать прекрасно освещенной мишенью, и диктовал передовицу. Альберт Норден — тоже на корточках — диктовал статью об итогах плебисцита другому наборщику. Юрген Кучинский и другие редакторы читали корректуру».

Все это хорошо известные Эрнсту Генри имена. В послевоенные годы в ГДР Альберт Норден станет членом Политбюро и будет руководить ведомством агитации и пропаганды. Юргена Кучинского в ГДР изберут академиком, а его сестра — Рут Вернер — одна из героинь советской военной разведки, она работала вместе с Рихардом Зорге.

Но работу над номером газеты Die Rote Fahne прервало появление полицейских. В пять утра они ворвались в здание, проверили документы всех присутствовавших и конфисковали материалы готовившегося номера, а также партийную картотеку. Это сыграет роковую роль в судьбе коммунистов, которые после прихода нацистов к власти в 1933 году уйдут в подполье. Картотека попадет в распоряжение гестапо, и коммунистов выловят одного за другим.

Убийство двух полицейских даже на фоне разгоревшегося в Германии накануне прихода нацистов к власти насилия было событием экстраординарным. Эрнст Генри видел, как капитанов Анлауфа и Ленка хоронили при гигантском стечении народа. Присутствовали два министра внутренних дел — германский и прусский. Но на Бюловплац и в пролетарских районах над полицейскими почти открыто издевались. Для коммунистов месть была сладкой. Стрелявшие исчезли, но Эрнст Генри не сомневался в том, что дело организовано Компартией. Задавать такие вопросы не было принято.

После назначения Гитлера рейхсканцлером в январе 1933 года судьба Германии оказалась в руках национальных социалистов. Началась охота на коммунистов. Берлинская полиция получила указание вернуться к нераскрытому делу об убийстве на Бюловплац. У следствия нашлась только одна зацепка. В тот вечер, когда произошло убийство, полицейские обнаружили прятавшегося в дождевой бочке кучера Макса Тунерта. Его допросили, но он утверждал, что спрятался, испугавшись стрельбы. Он был пьяницей и драчуном, но в Веймарской республике этого было недостаточно для того, чтобы сажать человека в тюрьму. Его отпустили. А 21 марта 1933 года кучера арестовали и посадили. Теперь полицейские действовали в духе национального социализма, и кучер заговорил. Он признался, что участвовал в убийстве полицейских, но сам не стрелял. Он назвал имя Макса Матерна, который состоял в отряде партийной самообороны (Parteiselbstschutz); вместе с другими он охранял вождей партии и противостоял нацистским штурмовикам. Когда Макса Матерна арестовали, он все рассказал; его приговорили к смерт и гильотинировали. Последовали новые аресты. К сентябрю дело было раскрыто. Организатором убийства назвали бывшего депутата Рейхстага, члена КПГ Ганса Киппенберга, было доказано, что приказ убить полицейских отдал секретарь ЦК Гейнц Нойман, в то время второй человек в Компартии после Эрнста Тельмана.

Позже правоту полицейского вердикта подтвердила изданная в ГДР официальная «История немецкого рабочего движения», где говорилось: «Враждебное партии действие совершил Гейнц Нойман, когда он совместно с Гансом Киппенбергом организовал убийство двух полицейских. Гейнц Нойман действовал за спиной руководства партии и берлинского окружного комитета. Сославшись на то, что он секретарь ЦК, он приказал таким образом запугать полицию».

Берлинский суд разбирал это дело в 1934 году и констатировал, что стреляли Циммер и Мильке. Но посадить их на скамью подсудимых нацистам не удалось. Они скрылись. Ганс Киппенберг бежал из Германии в 1933 году: он работал на Коминтерн в Западной Европе, в 1935-м его отозвали в Москву, арестовали и обвинили в шпионаже в пользу Германии. Он был расстрелян в 1937 году, как и 2-й секретарь ЦК КПГ Гейнц Нойман.

Мильке и Цимера сразу после акции вывезли в Антверпен, посадили на советское торговое судно и отправили в Ленинград. Они прошли курс подготовки в школе Коминтерна в подмосковной Баковке, потом учились еще и в Международной ленинской школе. Обоих решением Исполкома Коминтерна отправили в Испанию воевать на стороне республиканцев. Эрих Цимер, назначенный комиссаром танкового полка, погиб где-то в Арагоне в октябре 1937-го… Эрих Мильке выжил и в ГДР более 30 лет (с 1957 по 1989-й) занимал пост министра государственной безопасности, он стал генералом армии, членом Политбюро ЦК СЕПГ, дважды Героем ГДР, дважды Героем Труда ГДР, Героем Советского Союза…

Все это Эрнст Генри узнает много позже. А тогда он много и увлеченно писал: «Я сотрудничал в теоретическом органе германской Компартии „Интернационале“, иногда в журнале „Коммунистический Интернационал“, издававшемся в Москве, в профсоюзном органе германской Компартии.

В 1927 году я переехал в Берлин (ссылка была снята, и я перешел на легальное положение). Я собрал большой архив по закулисной стороне политики и экономики мирового капитализма и начал два больших труда: „Концентрация капитала“ и „Динамика нового германского империализма“. Рукопись последнего труда была почти готова к изданию (издательством Коминтерна) в 1933 году. Все это погибло в Германии».

Председатель КПГ Эрнст Тельман был выходцем из Гамбурга, где сначала проявил себя на профсоюзной работе, а затем возглавил местную организацию Компартии. Его друг член ЦК Йон Витторф растратил партийные деньги. Тельман пытался это скрыть. Оппоненты требовали его отставки. Сталин защитил Тельмана.

Ситуацию в КПГ определял аппарат, который обеспечивал единство и сплоченность партии. Поначалу это казалось главным достоинством, а обернулось катастрофой. Отсутствие в партии дискуссий и анализа привело к тому, что коммунисты заняли ошибочную позицию в оценке происходящего, и многие погибли. Эрнст Генри навсегда запомнил, как последний легальный съезд КПГ, проходивший в берлинском рабочем районе Веддинг, открылся 9 июня 1929 года бурной овацией в честь «великого вождя партии» Эрнста Тельмана. Съезд потребовал установления диктатуры пролетариата в Германии. Это был не просто лозунг. Компартия по-прежнему готовилась к новому вооруженному восстанию. Шла большая конспиративная работа. Партийное руководство уделяло особое внимание расширению военного аппарата, которым руководил Ганс Киппенбергер, и аппарата, занимавшегося работой по разложению рейхсвера.

КПГ открыто именовала себя главным союзником Советской России, не думая о том, какое это производит впечатление на соотечественников. 1 августа 1930 года коммунисты маршировали по немецкой столице под лозунгом «Красный Берлин защищает Красную Москву!» 18 июля того же года в Москве заседало бюро делегации ВКП(б) в Коминтерне. Присутствовал Сталин. Обсуждали вопрос о национальных социалистах. Указали КПГ «на необходимость энергичной и постоянной борьбы с национал-социалистами наравне с борьбой против социал-демократов, подчеркнуть, что освобождение Германии от Версальского договора возможно лишь при свержении буржуазии». Директива была гибельная: она стравливала коммунистов и социал-демократов. На выборах в Рейхстаг национальные социалисты получили 167 мандатов вместо 12 прежних. (КПГ заняла 3-е место, проведя в Рейхстаг 77 депутатов.) Коммунисты уверенно заявили, что победа нацистов на выборах — это начало их неизбежного конца: если Адольф Гитлер придет к власти, это только ускорит революцию. Они не захотели понять, кто такой Гитлер. Эрнст Генри — один из немногих в своем кругу — воспринимал нацистов всерьез. И давно уже внимательно следил за карьерой Адольфа Гитлера, пытаясь понять причины его популярности и предугадать его следующие шаги.

В феврале 1920 года партия Гитлера обрела название, под которым войдет в историю — Национально-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДАП). Смысл нового названия состоял в том, чтобы апеллировать и к социальным, и к национальным чувствам немцев. 3 августа 1921 года внутри нацистской партии появились Штурмовые отряды — СА. Сначала штурмовики маршировали только с нарукавными повязками, затем они получили собственную униформу — коричневые рубахи. Центральный орган НСДАП газета «Фёлькишер беобахтер» писала: «Задача СА — объединить молодых членов партии в железную организацию. Она должна заниматься военно-патриотическим воспитанием и защищать вождей партии». Но Штурмовые отряды создавались не как личная охрана Адольфа Гитлера, а как инструмент захвата власти. Гитлер тогда не думал, что придет к власти парламентским, формально законным, путем. Штурмовики тренировались в гимнастических залах. Любимым развлечением стала драка с политическими противниками. Разумеется, только при наличии численного превосходства. Штурмовики, выйдя на улицы, устраивали кровавые столкновения с коммунистами. «Иногда по вечерам, — записал в дневнике один из штурмовиков, — наш отряд оказывал честь своим посещением собранию противника. Мы брали в оборот тех, кто попадался нам под руку, независимо от того, были это марксисты или представители буржуазных партий». Вот воспоминания другого штурмовика: «Перед сценой выстроились двадцать пять лучших боевиков штурмового отряда. Другие слева, у стойки бара. Справа, у входа, остальные. Коммунистов берут в клещи с помощью кулаков, пивных кружек и отломанных от стульев ножек. Один коммунист бросается головой в оконное стекло, чтобы таким образом проложить своим товарищам путь для отступления. Но он не предполагал, что наткнется на спущенные жалюзи. Когда он отпрянул назад, оба уха у него были оторваны».

Восхождение Адольфа Гитлера к власти заняло больше десяти лет. Эрнст Генри отмечал, какое большое значение фюрер придавал пропаганде — он хотел, чтобы его отряды производили впечатление своими маршами, чтобы штурмовики распространяли партийные издания, расклеивали листовки, беседовали с людьми.

Каждое выступление Гитлера, понял Эрнст Генри, выстраивалось как театральная постановка. Марш штурмовиков, вынос знамен, военная музыка — все это готовило толпу. Гитлер появлялся в ту минуту, когда толпа уже проявляла нетерпение. Первые слова он произносил спокойным тенором, негромко, иногда после минутной паузы. Он ждал реакции зала, выкриков, которые помогали ему почувствовать атмосферу толпы, настроиться на нее. Минут через пятнадцать в него словно вселялся дух. В 1920-е годы не было электрического усиления голоса, и ему приходилось кричать. Он старался говорить как можно более низким голосом. Стоя в свете прожекторов, бледный, резко жестикулирующий, Гитлер постоянно контролировал свои эмоции, и даже в своей ненависти был крайне расчетлив. Он говорил, что с математической точностью учитывает все слабости человека. Задолго до появления телевидения он усвоил законы шоу-бизнеса и вел себя как звезда экрана. Гитлер еще в 20-е годы примерил к себе маску вождя, которая останется неизменной до самой его смерти: застывшее лицо. Улыбка, жест, поза — все было отработано заранее перед зеркалом.

Эрнст Генри прочитал, что однажды Гитлер выступил на митинге утром и потерпел полное поражение: никто его не слушал. Поэтому отныне он все речи произносил поздно вечером, считая, что к этому времени толпа созрела для него. Драматургия каждого митинга была тщательно продумана. Из города в город фюрер перелетал на самолете, что было большим новшеством. «Гитлер над Германией!» Он спускался на митинги с небес, словно спаситель. Гитлер придал партийной деятельности вид народного представления. Эстетика оказалась важней политики.

Эрнсту Генри стало казаться, что руководители Компартии недооценивали решимость фюрера взять власть и возможности нацистов сделать это реальностью, зато переоценивали свой потенциал. В КПГ входили 350 тысяч человек, это была хорошо организованная структура. На выборах за коммунистов проголосовало почти 6 миллионов человек. Компартия не боялась схватки с национальными социалистами. Вожди Компартии были уверены, что загнивающий капитализм форсированным маршем приближается к своей неотвратимой гибели и все происходящее ведет Германию к пролетарской революции.

Утром 30 января 1933 года Адольф Гитлер принес в Берлине присягу в качестве рейхсканцлера — ему было поручено сформировать правительство.

Формально в Германии всего лишь сменился правительственный кабинет. Вместо одного рейхсканцлера появился другой. В реальности произошло нечто большее. Но далеко не все немцы понимали, что республиканская Веймарская Германия больше не существует. Немцы ликовали, и лишь немногие с удивлением и страхом следили за новым хозяином Германии. Массовый энтузиазм свидетельствовал о том, что приход Гитлера к власти не был случайностью. Даже если немцы и не разделяли его взглядов, они были захвачены его напором и испытывали генетическое желание подчиняться. Неповторимая черта германского национального социализма — обилие послушных исполнителей, готовых подчиняться любому приказу начальника.

Тридцатого января 1933 года Адольф Гитлер произнес длинный монолог о том, что ему выпала миссия не только спасти Германию, но и возглавить борьбу белого человека за господство в мире. Негры и монголы под руководством большевиков и всемирного еврейства пытаются захватить власть над миром, и его долг — остановить их, совершить величайшую в истории расовую революцию.

Гитлер был, может быть, единственным политиком, который еще до прихода к власти на каждом шагу кричал, что он сделает со своими противниками. Он заранее предупредил, что будет сажать и уничтожать. Ему просто не поверили, потому что слова политиков никто не воспринимает всерьез. Его обещание уничтожить врагов казалось предвыборной демагогией.

В тот же день, 30 января 1933 года, один из редакторов газеты «Роте фане», главной газеты коммунистов, уверенно сказал:

— Красный Берлин хранит спокойствие. Через три месяца и следа не останется от этого безобразия. Тогда придем мы. Придем и останемся.

Эрнст Генри не разделял его уверенности. Но дискуссии в партии не поощрялись. 27 февраля руководитель КПГ Эрнст Тельман обратился с открытым письмом ко всем рабочим Германии, вне зависимости от того, состоят ли они в социал-демократической партии, христианских профсоюзах или в Рейхсбаннере[3]:

— Подлые фашистские убийцы, вооруженные ножами, пистолетами и бомбами, нападая на рабочих, не обращают внимания на то, какой членский билет рабочие носят в кармане, не делают различия между коммунистами, социал-демократами и членами христианских профсоюзов. Мы призываем вас обсудить в своих организациях предложение Коммунистической партии Германии об установлении единого фронта.

Но было уже слишком поздно. Вечером того же дня вспыхнуло здание Рейхстага, что развязало Гитлеру руки. Президент страны Пауль фон Гинденбург наделил правительство особыми полномочиями. Полиция получила право задерживать коммунистов, конфисковывать частную собственность и приостанавливать действие гражданских свобод…

Эрнст Генри не услышал эти слова Тельмана, потому что его не было в Берлине. В самый разгар драматических событий он получил срочную телеграмму из Лондона: «Приезжайте. Тяжело заболела Полина». Получив печальную весть, он спешно отправился в Лондон. Он очень переживал за сестру. Не подозревал тогда, что срочный отъезд спас ему жизнь. Он вспоминал: «В феврале 1933 года, незадолго до поджога Рейхстага, я на короткое время поехал в Лондон. Дней десять спустя мне сообщили, что нацисты совершили налет на мою берлинскую квартиру и хотели меня арестовать. Возвращаться назад не советовали. Мои фотографии и отпечатки пальцев хранились в берлинской полиции еще с 1922 года».

А что произошло с Полиной? Таланты его сестры оценили британские издатели. В 1929 году издали с ее иллюстрациями знаменитую книгу английского писателя-классика Лоренса Стерна. На следующий год ее пригласили переехать в Англию. Помог с переездом британский художник и карикатурист Эдмонд Капп. Он воевал в Первую мировую, пострадал во время немецкой газовой атаки. В 1932 году они поженились. В лондонских галереях прошли выставки ее живописи и графики. Все только начиналось….

Приехав в Лондон, Эрнст Генри узнал, что у Полины нашли опухоль мозга. Ей сделали операцию, но медицина того времени оказалась бессильна перед онкологией. Эрнст Генри: «В начале 1933 года, незадолго перед поджогом рейхстага, я был срочно вызван в Лондон, где проживала моя старшая сестра, художница, внезапно заболевшая опухолью в мозгу. Я выехал к ней и присутствовал при ее смерти».

Полина была немного старше брата, совсем еще молодая женщина. 31 марта 1933 года она ушла в мир иной. Муж пережил ее на 45 лет. Родство с Эдмондом Каппом, обладавшим широким кругом знакомств не только в художественном, но и в политическом мире Англии, окажется крайне полезным для Эрнста Генри.

А из Берлина приходили только пугающие новости. После поджога Рейхстага арестовали Эрнста Тельмана. Вслед за ним схватили тысячи активистов КПГ. В течение двух месяцев Компартия была разгромлена.

Пятого марта прошли последние свободные выборы в нацистской Германии. Когда стали известны результаты, Эрнст Генри подумал, что Гитлер наверняка разочарован. За нацистов проголосовало всего 43 процента избирателей, они получили 288 мандатов, но это не было большинством и они все равно нуждались в коалиции с другими партиями. Эрнст Генри отметил, что, несмотря на бешеные нападки, которым подверглась Компартия, она потеряла в Рейхстаге всего 19 мест. Коммунисты получили почти 5 миллионов голосов и завоевали 81 депутатский мандат. Но через четыре дня он прочитал в газетах, что их мандаты аннулированы. В Рейхстаг избранные депутатами коммунисты не попали — их отправили в концлагерь.

Возвращаться в Германию было смерти подобно. А что же делать? «По настоянию друзей из английской Компартии, с которыми я связался (в частности с Галлахером), я не вернулся в Германию и с того времени остался в Англии». Упомянутый Эрнстом Генри Уильям Галлахер — один из создателей Компартии Великобритании, депутат парламента.

В реальности все было значительно сложнее. Для британских спецслужб приехавший из Германии советский гражданин был в высшей степени подозрительным иностранцем. За ним внимательно следили — с помощью обширного агентурного аппарата. Это выяснилось совсем недавно, когда были рассекречены документы британских спецслужб. Эрнст Генри, конечно же, сознавал, что за ним присматривают, но, наверное, не подозревал, что так пристально…

Восьмого февраля 1933 года он заполнил анкету для въезжающих в Англию. Объяснил, что намерен навестить «серьезно больную» сестру — Polia Kapp, жену Эдмонда Каппа, имеющую британский паспорт. Попросил выдать ему визу на две недели. О себе указал: писатель, живу в Берлине — Motzstr, 42 (Motzstraße). Моцштрассе — улица в берлинском районе Шёнеберг. 9 февраля Эрнст Генри получил въездную британскую визу, о чем иммиграционный инспектор, занимавшийся Германией, доложил своему начальству. 22 февраля, а затем 22 марта Эрнст Генри просил продлить пребывание в Англии — по той же причине. Разрешение было дано. 19 апреля он попросил продлить визу уже для того, чтобы помочь мужу покойной сестры. Через месяц, 18 мая, попросил продлить разрешение ввиду невозможности вернуться в Германию. С ним побеседовали в Министерстве внутренних дел, прислушались к его доводам и продлили визу до 15 июля. Когда срок истек, он написал новое письмо в Министерство внутренних дел с просьбой продлить пребывание еще на три месяца по той же причине: «Я не могу вернуться в Германию и работать там». Он обещал, что не станет искать работу в Англии, испытывавшей экономической кризис и страдавшей от безработицы. Объяснил, что располагает необходимыми средствами для жизни. И отметил: «Англия — единственная страна помимо Германии, где у меня есть близкие друзья». 14 июля 1933 года в аппарате Министерства внутренних дел составили справку: «Он может вернуться в Германию. Его советский паспорт действителен до 15 марта 1934 года. Просит продлить британскую визу на три месяца. Отправлено в МИ-5». Пометка: «В МИ-5 против него ничего нет».

МИ-5 — это внутренняя контрразведка, служба государственной безопасности. Создали ее в 1909 году — для борьбы с иностранным шпионажем, прежде всего германским — Адмиралтейство и Военное министерство. Служба была разделена на военно-морской и армейский отделы. МИ-5 была частью Военного министерства, служили там кадровые или вышедшие в отставку офицеры. Первоначально ее роль была весьма ограниченной, а штат небольшой. Ее сотрудники выявляли иностранную агентуру. Арестами и допросами занимался Особый отдел Скотланд-Ярда, то есть полиция. МИ-5 никогда права проводить аресты не имела. На протяжении Первой мировой МИ-5 довольно успешно противостояла германскому шпионажу. Она ввела строгий контроль за въездом и выездом в страну и организовала широкомасштабную перлюстрацию почтовой корреспонденции. В ту пору иных средств связи с агентом — кроме как по почте — не существовало. Радиосвязь еще только налаживалась.

После Первой мировой войны экономные политики в Лондоне сочли МИ-5 вообще ненужной. В 1919 году ее бюджет был урезан, из 800 офицеров оставили на службе всего 12. Англичане тогда донельзя сократили штаты спецслужб. Но отправленные в отставку офицеры по собственной инициативе снабжали действующих сотрудников контрразведки информацией, получаемой из разных источников. Встречи происходили в знаменитых лондонских клубах или в загородных резиденциях, где собиралась британская элита: высшие чиновники правительства, бизнесмены, политики. Это было единое и закрытое сообщество.

Разведывательная жизнь в Европе между двумя войнами была очень оживленной. Желающих стать агентами было множество. Они служили за деньги, поэтому часто меняли хозяев или работали одновременно на несколько разведок.

После войны МИ-5 в значительной степени переключилась на Советский Союз и Коминтерн, которые поддерживали британских революционеров. Еще во время Первой мировой служба занялась политикой: следила не только за теми, кого подозревали в работе на врага, но и за пацифистскими и антивоенными организациями, а также за профсоюзами. Многие в Лондоне полагали, что все они находятся под иностранным влиянием. Теперь следили и за Эрнстом Генри.

Донесение от 16 августа 1933 года: «Он посетил заседание комитета помощи Германии. Предложил двух врачей, которые могли бы войти в состав комитета. Информация МИ-2». (Ми-2 — одно из подразделений военной разведки — Military Intelligence, Section 2. МИ-1 взламывало коды, МИ-2 занималось Россией, МИ-3 — Восточной Европой.)

Донесение от 20 сентября: «Среди литературы о поджоге Рейхстага есть памфлет „Правда о Гитлере и поджоге Рейхстага“. Автор Эрнст Генри. Опубликован в Weekend Review. Эрнст Генри это Симон Ростовский».

Донесение от 27 сентября: «Эрнст Генри — это иностранец, который некоторое время находится в Англии, он связан с Комитетом помощи Германии».

Им занялся и Особый отдел Скотланд-Ярда. В Англии существовали пять спецслужб: контрразведка МИ-5, отвечавшая за внутреннюю безопасность, Секретная разведывательная служба (МИ-6, внешняя разведка), Правительственная школа кодирования и шифрования (GC&CS), Индийская политическая разведка (IPI) и Особый отдел Скотланд-Ярда. IPI боролась с индийскими революционерами, которые добивались национальной независимости, и с нелегальными поставками оружия в Индию. GC&CS обеспечивала все правительственные учреждения надежными шифрами, но главная задача состояла в дешифровке перехваченных телеграмм иностранных правительств. Особый отдел Скотланд-Ярда занимался революционными движениями внутри страны и нелегальной торговлей оружием, а также в случае необходимости охранял членов Королевской семьи, министров и иностранных гостей.

Двадцать седьмого сентября 1933 года в Особом отделе Скотланд-Ярда составили донесение: «В ходе наблюдения за коммунистической активностью и особенно за иностранными коммунистами, приезжающими в нашу страну, этот человек обратил на себя наше внимание, играя важную роль в этих делах.

Сегодня в 15.30 мы попросили его предъявить документы. И убедились в том, что это Симон Ростовский, русский, родился 12 января 1900 в Тамбове. Он зарегистрирован на Боу-стрит, и у него выданный в Берлине советским посольством паспорт, действительный до 15 марта 1934 года.

Он въехал в нашу страну 10 февраля 1933 года из Берлина для исследовательской работы. Он приехал на две недели, но время пребывания продлевалось министерством внутренних дел, в настоящее время — до 15 октября 1933 года.

Нет сомнения в том, что пребывание здесь он использует для коммунистической активности».

На следующий день, 28 сентября, донесение переправили в МИ-5. Служба наружного наблюдения представила сводку: «Помимо его связей с известными коммунистами там, где он живет, он был замечен в штаб-квартире компартии на Кинг-стрит, 16, а также на встречах экстремистов вместе с Отто Кацем». Пометка инспектора: «Миссис Бойс Аллан и Аллан Томас, с которыми он соседствует, — известные коммунисты и лидеры британской секции организации Международная защита труда».

Информация насторожила британских контрразведчиков. Международная защита труда (International Labor Defense) была создана в 1925 году в Соединенных Штатах для борьбы за гражданские права. Отстаивала права афроамериканцев и рабочих, и ее работа способствовала популярности коммунистической партии в южных штатах.

Но еще опаснее офицерам МИ-5 показалась связь Эрнста Генри с Отто Кацем. Искренний сталинист, одновременно плейбой и гедонист Отто Кац был одной из самых заметных фигур европейского коммунистического движения межвоенного периода. Он встречался с выдающимся писателем Францем Кафкой в Праге и знаменитым драматургом Бертом Брехтом в Берлине, он был любовником популярнейшей киноактрисы Марлен Дитрих и героем антифашистского сопротивления. Он был обольстительно обаятелен, своего рода Джеймс Бонд того времени, свой среди левых интеллектуалов, издателей и кинематографистов по обе стороны Атлантики. Он увлекся социалистическими идеями и стал преданным сторонником Советского Союза, чтобы противостоять антисемитизму. Немецкоязычная семья его отца — преуспевающего фабриканта Эдмунда Каца — была частью еврейской общины в Йистебнице, городке в Южной Богемии. Космополитическая среда пошла ему на пользу. Отто свободно говорил на пяти языках: немецком, чешском, английском, французском и русском. Во время Первой мировой войны он отказался стать офицером австро-венгерской армии, потому что ввиду социалистических взглядов считал войну преступной. Его отправили на фронт, он был ранен, дезертировал, был пойман и провел несколько месяцев в заключении. После Первой мировой Отто увлекся литературой, театром и хорошенькими актрисами. Культурная жизнь Праги бурлила. В модных кафе, таких как Arko и Continental, молодые интеллектуалы говорили только о революции.

Настоящие приключения начались, когда он влюбился в актрису немецкого театра в Праге. Бежал с ней в Берлин, где она стала его первой женой, а он нашел работу у Вилли Мюнценберга, издателя коммунистических газет и журналов, известного как «красный миллионер», и быстро освоил тот вид журналистики, в котором факты подгоняются под редакционную политику. Мюнценберг оценил потенциал Отто Каца, молодого денди, стремящегося служить делу Советского Союза. «Красный миллионер» успешно освоился в роли предпринимателя: личный парикмахер, лимузин с шофером и привычка обедать только в лучших ресторанах… Все это понравилось Отто Кацу. При этом Вилли Мюнценберг был старым другом Ленина и ключевой фигурой Коммунистического Интернационала. Одаренный пропагандист, он стал депутатом Рейхстага.

Когда в 1933 году нацисты обвинили коммунистов в поджоге Рейхстага, в Берлине стало слишком опасно для Отто Каца, и он перебрался в Париж. Там он редактировал «Коричневую книгу о поджоге Рейхстага и гитлеровском терроре», где разоблачались нацисты и которая стала международным бестселлером. Кац сражался против нацистской Германии и фашизма во всех его проявлениях. Он был популярен среди либеральной интеллигенции Голливуда, начиная с великого актера Чарли Чаплина. И американское Федеральное бюро расследований полагало, что Отто Кац — один из организаторов интернациональных бригад, которые отправились в Испанию, где военные во главе с генералом Франциско Франко летом 1936 года подняли мятеж против левого правительства.

На стороне республиканцев сражались не только советские люди, но и европейцы и американцы левых и либеральных убеждений. В Испанию устремились антифашисты, идеалисты, а также искатели приключений и прирожденные авантюристы. Приехали выдающиеся писатели — Эрнест Хемингуэй, Антуан де Сент-Экзюпери, Джон Дос Пассос. Иностранных добровольцев зачисляли в интернациональные бригады. Семь интербригад насчитывали несколько десятков тысяч человек. Больше всего было французов, итальянцев, американцев. Через интербригады прошли видные деятели компартий, будущие руководители социалистических стран.

Теперь же спецслужбы Англии держали Отто Каца под неусыпным контролем, ожидая от него всяческих неприятностей. Это внимание распространилось и на Эрнста Генри. 5 октября 1933 года начальник МИ-5 полковник Вернон Келл отправил письмо в Министерство внутренних дел:

«Когда вы переслали нам ваше досье на Симона Ростовского, мы ничего о нем не знали. Теперь мы располагаем достаточной информацией о нем.

Ростовского видели в штаб-квартире компартии, на коммунистических мероприятиях и в компании Отто Каца, который известен нам как агент третьего интернационала.

Особый отдел сообщает, что Ростовский обратил на себя их внимание тем, что играет заметную роль в антифашистской агитации на территории нашей страны.

Я так понимаю, что Ростовский получил разрешение оставаться в нашей стране до 15 октября 1933 года. Нет сомнений, что он попросит о продлении визы. В нынешних обстоятельствах, возможно, вы согласитесь с тем, что он не должен получить разрешение здесь остаться.

Он первоначально приехал 10 февраля 1933 к своей сестре, которая была серьезно больна. Она уже умерла, и у Ростовского не было иных оснований оставаться здесь помимо нежелания возвращаться в Германию при ее нынешнем политическом режиме. Но поскольку он советский русский, почему бы ему не вернуться в СССР».

Полковник сэр Вернон Джордж Уолдегрейв Келл — основатель и первый руководитель МИ-5 — был полиглотом, знал немецкий, итальянский, французский, польский, русский и китайский языки. Он нуждался в тесном сотрудничестве с Особым отделом Скотланд-Ярда, но глава отдела сэр Бэзил Томсон держался слишком самостоятельно. Тогда полковник Келл — после короткой борьбы — отодвинул его на вторые роли. Особый отдел понизили в статусе и переподчинили Отделу уголовных расследований Скотланд-Ярда.

Двадцать восьмого сентября 1933 года Особый отдел сообщил: «Симон Ростовский зарегистрирован по одному адресу с Зигфридом Барухом, который прибыл в Англию для участия в работе комитета по защите обвиняемых на суде по делу о поджоге Рейхстага. Миссис Аллан снимает квартиру и одну из комнат уступила Ростовскому». (Зигфрид «Фридль» Барух родился в Геттингене, изучал экономику, в 1929 году стал членом КПГ. После прихода нацистов к власти в 1933 году он перебрался в Нидерланды, где вступил в местную Компартию.)

Тесное общение с крайне левыми ставило крест на попытках Эрнста Генри остаться в Англии. 17 октября он получил письмо из Министерства внутренних дел: «Министр внутренних дел поручил мне передать вам, что он сожалеет, но не может изменить условия, на которых вам было разрешено находиться в стране, и вы должны покинуть Соединенное Королевство как можно быстрее. Ваш покорный слуга…»

Контрразведчики 8 октября обратились в МВД: «Хелен Бойс Аллан становится заметной в коммунистическом движении, и надежные источники сообщают, что ее квартира — место встречи коммунистов. Среди тех, кто использует ее почтовый адрес, есть вызывающий подозрения иностранец — Ростовский. Мы ввели проверку ее почтовой корреспонденции, но поскольку она пожаловалась в почтовое ведомство на задержку корреспонденции, операция была ограничена. В нынешних обстоятельствах не рассмотрите ли вопрос о снятии этих ограничений?»

Слова контрразведчиков в министерстве сочли убедительными. 7 ноября 1933 года министр подписал секретное распоряжение: «Генеральному почтмейстеру и всем, кого это может касаться. Настоящим я разрешаю и поручаю вам задерживать, вскрывать и представлять мне почтовые отправления, направляемые по адресу Лансдаун-Плейс, 4 — Хелен Бойс Аллан или кому-либо другому, поскольку подозрительные иностранцы использовали или используют этот адрес. Кроме того используется и ее машина с фальшивыми номерными знаками».

А что в реальности делал Эрнст Генри в Англии?

Как профессиональный литератор он более всего горевал из-за пропавшего в Берлине архива. Он долго собирал материал для двух книг — «Концентрация капитала» и «Динамика нового германского империализма». И все пропало. В Англии он написал три статьи о подпольном антифашистском движении в нацистской Германии. Они были опубликованы осенью 1933 года в английском политико-культурном еженедельнике левого направления New Statesman and Nation, которым руководил один из самых заметных экономистов того времени Джон Кэйнс.

Эрнст Генри с удивлением обнаружил, что в Англии не сознают исходящую от Адольфа Гитлера угрозу и даже с некоторой симпатией следят за событиями в Германии. Многие англичане воспринимали Третий рейх как бастион против распространения напугавшего всех большевизма. В 1930-е годы сложились дружественные отношения между Англией и Германией. Сестра Бориса Джонсона, который был и мэром Лондона, и министром иностранных дел, а в 2019–2022 годах возглавил британское правительство, рассказывала:

— Нам всегда говорили, что бабушка по отцовской линии была француженкой, но оказалось, что она немка. Ее фамилия фон Пфеффель. А бабушка по материнской линии отправилась в Баварию школьницей в 30-е годы. Она наслаждалась оперой в Мюнхене, каталась на лыжах в горах и даже влюбилась в инструктора. Когда выяснилось, что он член нацистской партии, в ужасе вернулась в Англию. Но других ничего не смущало. Британское высшее общество охотно отправляло своих детей в Германию.

Особенно тесно были связаны элиты двух стран. Но во время Первой мировой британская Королевская семья демонстративно разорвала отношения с немецкими родственниками. 17 июля 1917 года король Георг V гордо объявил, что отныне «наша династия должна именоваться династией Виндзоров». Это звучало очень по-английски (Виндзор — городок в графстве Беркшир, где находится королевский замок). В реальности британские короли происходили из династии Саксен-Кобург-Готтов из Королевского дома Веттинов, а это древний германский род с тысячелетней историей. Так что в жилах британских королей текла в основном германская кровь.

После Первой мировой дружеские отношения возобновились. Британские газеты писали, какая замечательная страна Германия, какие там удивительные пейзажи и как умело Гитлер переустраивает немецкую жизнь. Англичанам и особенно англичанкам нравилось в Третьем рейхе.

Англия между двумя войнами — это безработица, ужасная еда и скверная погода. А, скажем, в Баварии свежий горный воздух, знаменитая опера и молодые немцы в военной форме. В 1930-е годы многие английские семьи отправляли своих дочерей и сыновей в школы в нацистской Германии. Британские аристократы видели, как по улицам немецких городов маршируют эсэсовцы и штурмовики, но их это не пугало. Англичане и особенно англичанки охотно ездили в Берлин или Дрезден, но Бавария, где родилось нацистское движение, с ее горами, замками, музеями и пивными погребками была особенно привлекательной. Местечко Обераммергау было хорошо известно в Англии. Англичанки наслаждались мюнхенской оперой, катались на горных лыжах и влюблялись в лыжных инструкторов, которые один за другим вступали в национально-социалистическую партию. И обменный курс — фунта стерлингов на марки — был для них благоприятным. Они видели надпись у бассейна «Евреям вход запрещен», и их это не смущало. Это было время откровенно антисемитских настроений не только в Германии.

К удивлению Эрнста Генри в Англии обнаружились и свои откровенные фашисты. Причем лидер британских фашистов сэр Освальд Мосли, заметный политик того времени, одно время казался очевидным кандидатом на пост премьер-министра. Мосли окончил военное училище в Сэндхёрсте накануне Первой мировой. Он стал летчиком, но пострадал при неудачной посадке и до конца жизни хромал. Лишенный возможности продолжать военную карьеру, занялся политикой. Уверенный в себе, богатый, хорошо выглядевший молодой депутат парламента ездил верхом, играл в теннис и фехтовал. Он получил пост в правительстве и должен был бороться с безработицей, которая достигала пугающей цифры в два с половиной миллиона человек. Но его рекомендации отвергли. В знак протеста он вышел из правительства. И в 1932 году создал собственную партию — Британский союз фашистов. «Невероятно самовлюблен, — таким его увидел современник. — Не слышит чужих аргументов, не воспринимает ничьих советов. Абсолютно самоуверен. Глаза горят огнем, как у медиума или гипнотизера. Голос гремит или опускается до шепота, будто он и в самом деле гипнотизирует слушателей. И он наслаждается звуком собственного голоса». Освальд Мосли считал фашизм единственным реальным ответом на распад мирового экономического порядка. Многим тогда казалось, что капитализм неспособен справиться с нищетой и безработицей, а фашизм может! Мосли восхищался экономическим возрождением Италии под властью Бенито Муссолини. И сделанное имперским канцлером Гитлером ему тоже представлялось настоящим чудом. Фюрер принял страну с пятью миллионами безработных и всем дал работу… Значит, надо следовать его примеру!

Эрнст Генри читал о том, что Гитлер восхищался женой Мосли дочерью британского лорда Дианой. Ему вообще льстило внимание аристократов. Когда Диана и Освальд Мосли приехали в Берлин, Гитлер устроил в их честь ужин и официальный прием. Имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс пригласил британских гостей пообедать на своей вилле в Ванзее.

Британский посол в Берлине Невилл Хендерсон нисколько не возмущался нацистским режимом. «Мое правительство прежде вело себя неразумно в отношении Германии, — говорил он. — Англия и Германия должны установить тесные отношения и вместе господствовать над всем миром».

Эрнст Генри следил за тем, как лорд — хранитель печати Энтони Иден 20 февраля 1934 года прибыл в Берлин для переговоров с новым немецким правительством. Это была первая встреча Гитлера с представителем британского истеблишмента. Фюреру понравился изысканный Иден, молодой человек с осанкой и манерами аристократа, владевший несколькими языками и обладавший важным качеством — умением слушать. На следующий день Гитлер впервые приехал на завтрак в британское посольство. Его сопровождали имперский министр иностранных дел барон Константин фон Нейрат, заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс и имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс.

Между Гитлером и Иденом оказалось нечто общее. Они оба могли стать художниками, но увлеклись политикой. И оба воевали в Первую мировую. Старший брат британского министра Джек Иден, лейтенант 12-го уланского Королевского принца Уэльского полка, погиб во Франции под Ипром в октябре 1914 года. Младший брат — мичман флота Его Величества Николас — погиб на боту линкора Indefatigable («Неутомимый») в Ютландской битве в 16 лет. Сам Энтони Иден тоже пошел на фронт и закончил войну капитаном и начальником штаба бригады.

Бывший ефрейтор Гитлер и бывший капитан Иден пустились в воспоминания и даже начертили на оборотной стороне меню расположение своих частей на Сомме. Оказались, что они в буквальном смысле воевали друг против друга. Наивный Энтони Иден сделал вывод об искреннем стремлении Адольфа Гитлера к примирению. Британский министр иностранных дел покинул Берлин в уверенности, что с новым правительством Германии можно договариваться. Скоро он поймет, как сильно ошибался…

Эрнст Генри решил, что он должен раскрыть англичанам глаза на реальную ситуацию, объяснить, что происходит в Германии, кто такой Гитлер и почему он смертельно опасен для всей Европы: «По совету старого руководителя английских коммунистов Уильяма Галлахера я решил использовать пребывание в Лондоне для подготовки книги против германского фашизма. Когда книга „Гитлер над Европой!“ пошла в набор, возник вопрос, как назваться автору. Ясно было, что книгой могут заинтересоваться гестаповцы, уже наладившие довольно эффективную агентуру в Англии и других странах Западной Европы. Антифашистам и за пределами Германии грозили неприятности, и имя надо было зашифровать. Секретарь английского писателя Герберта Уэллса — Амабель Уильямс-Эллис, любившая детективные романы, предложила выбрать для псевдонима фамилию, которая усложнила бы гестаповским специалистам определить, какой национальности автор».

Амабель Уильямс-Эллис выросла в комфорте и роскоши — богатый дом, множество слуг, высокопоставленные гости. Один из ее кузенов переводил на английский язык работы основателя психоанализа Зигмунда Фрейда. Ее отец — Джон Стрэхи — редактировал влиятельный британский еженедельник Spectator («Очевидец»). Ее брат написал книгу «Грядущая борьба за власть» и сам стал министром. Она вышла замуж за знаменитого архитектора Клафа Уильямса-Эллиса. Но ее изменила Первая мировая. Она отправилась на фронт сестрой милосердия, увидела страдания и смерть, что заставило ее многое переосмыслить. Сама себя она называла «классовым предателем» из-за интереса к социалистическим идеям. Жизнерадостная и очень прямая, она написала четыре десятка книг, в основном для детей. Она рассказывала Эрнсту Генри, как поняла, что обязана найти точные ответы на сложные и даже ставящие в тупик вопросы собственных детей. Они спрашивали ее: «Почему рыба не тонет?», «Почему молоко скисает?» и «Что такое электричество?» И она решила, что ответить надо всем детям. Кроме того, она охотно составляла сборники сказок и научной фантастики.

Пока Эрнст Генри напряженно трудился над своими книгами, Амабель Уильямс-Эллис в 1934 году поехала в Москву. Она участвовала в I съезде Союза советских писателей и даже приветствовала делегатов от имени британских коллег. Вернувшись, поделилась с Эрнстом Генри впечатлениями от речи Максима Горького. Показала переведенную ею на английский язык толстенную книгу «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства, 1931–1934 гг.» — о том, как заключенные построили первый в СССР судоходный канал. Она советовалась с Эрнстом Генри относительно перевода на английских советских реалий. И она с удовольствием приняла участие в судьбе самого Эрнста Генри, написавшего книгу о фюрере и его опасных планах. Эрнст Генри вспоминал: «Английские друзья звали меня „Генри“. Это имя превратили в фамилию, но во французской транскрипции („Анри“), а к ней приставили доброе немецкое имя „Эрнст“. Получилась мешанина на трех языках. Это было не очень литературно, но забавно, и я согласился».

Амабел Уильямс-Эллис справедливо заметила: Ernst НеnrI может быть и немцем, и французом, потом он перешел на чисто английскую форму написания — Ernst Henry:

«Конечно, я ни на минуту не предполагал, что это помешает нацистской агентуре установить личность автора, если только она этого всерьез захочет.

Никому, кроме ближайших друзей и советского посла в Лондоне Ивана Михайловича Майского, обо всем этом тогда не было сказано. В лондонском издательстве, выпускавшем книгу, был осведомлен один человек — известный английский поэт Ричард Черч.

В нью-йоркском издательстве „Саймон энд Шустер“ об авторе не знал никто. В советском Соцэкгизе [Издательстве социально экономической литературы] был информирован директор. Как мне впоследствии рассказал Алексей Николаевич Толстой, знали также, в чем дело, заместитель наркома обороны маршал Тухачевский и некоторые другие. В Париже был посвящен в секрет немецкий коммунист Вилли Мюнценберг, возглавивший тогда издательство „Каррефур“.

Однако никакой охоты за собой со стороны немцев я тогда не ощутил. Серьезнее могло обернуться дело в 1936 году, когда в ряде стран была опубликована моя вторая книга „Гитлер над Россией?“ (в русском переводе „Гитлер против СССР“).

Здесь главное внимание было обращено на военные вопросы; довольно подробно излагались мысли о гитлеровских планах нападения на Советский Союз, в частности, о замысле одновременного тройного удара на Ленинград, Москву, Киев. Эта схема в основном совпала с планом „Барбаросса“, выработанным позднее руководителем Оперативного отдела в штабе вермахта Паулюсом.

Все это усилило интерес гестаповцев к автору, и вот тут „детективная“ выдумка секретарши Уэллса оказалась полезной».

На здании, где располагалось МИ-5, никакой вывески не было. Британская элита относилась к контрразведке брезгливо. Ведь здесь занимались неприятными делами. Контрразведчики могли сломать жизнь любому. Не существовало ни одного законодательного акта, который бы определял, что именно должна делать МИ-5. Тем не менее начальник британской контрразведки имел право в интересах национальной безопасности вторгаться в личную жизнь любого человека. У него в подчинении находились специалисты по вскрытию замков и взлому дверей, установке тайных микрофонов, вскрытию запечатанных писем, по слежке и тайному фотографированию.

Адресованные Эрнсту Генри письма перехватывались и внимательно читались. В контрразведке о нем не забывали. Его корреспонденцией занималось и МИ-1, подразделение военной разведки, отвечавшее за дешифровку кодированных посланий.

Двадцать шестого января 1934 года из МИ-5 обратились в миграционную службу: «Будьте любезны как можно скорее выяснить последнюю пометку в индексе передвижений Симона Ростовского. Ему было предписано покинуть страну 17 октября 1933 года, но не похоже, что предписание исполнено».

Первого февраля 1934 года глава МИ-5 полковник сэр Вернер Келл доложил в министерство внутренних дел: «Вы должны помнить, что 17 октября прошлого года вы нас информировали о том, что Ростовскому рекомендовано покинуть страну как можно быстрее. Но у нас есть надежная информация о том, что Ростовский все еще в стране. Он живет по адресу коммунистки Хелен Бойс Аллан на Лансдаун-Плейс, 4. Полагаю, что Особый отдел уже информировал вас о ее связи с Ростовским». 6 февраля последовал ответ из аппарата министра: «Относительно вашего письма о советском русском Симоне Ростовском. Сообщаю вам, что решено позволить ему остаться до 28 февраля, чтобы он мог закончить свою книгу. Ему объяснено, что это последнее продление и к этой дате он должен покинуть страну».

Эрнст Генри все же вынужденно покинул Англию 16 марта 1934 года. Он обосновался в Бельгии. Бдительные бельгийские полицейские так же заинтересовались непонятным иностранцем и обратились в Лондон. 28 июня капитану Гаю Мейнарду Лидделлу из МИ-5 поступило письмо: «Бельгийские власти запросили нас: располагаем ли мы какой-то информацией об этом человеке. Считается, что он остался в Лондоне из-за того что в Германии началось преследование евреев. Если вы располагаете какой-то информацией, мы были бы благодарны, если бы вы ею поделились.

С 19 мая 1934 года он живет в пансионате в Брюсселе, который содержит ярая коммунистка и антимилитаристка Мари Лерой.

Ростовский говорит о себе, что он экономист и пишет книгу о мировой экономике для лондонского издательства и сотрудничает с „Нью стейтсмен“ и „Уикэнд ревю“. Необходимо отметить, что со времени приезда в Брюссель Ростовский ничего не делает, чтобы привлечь к себе внимание. Он постоянно работает в королевской библиотеке, где изучает множество документов и делает большие выписки для будущей книги».

Заинтересовавшийся делом Эрнста Генри британский капитан Гай Мейнард Лидделл родился в семье отставного офицера королевской артиллерии. Он был талантливым виолончелистом, учился в Германии, где перед ним открывалась карьера профессионального музыканта. Но в Первую мировую он пошел на фронт, присоединился к уже воевавшим братьям и был награжден Военным крестом. После войны Лидделл служил в Особом отделе Скотланд-Ярда, а в октябре 1931 года перешел в МИ-5, где заслужил авторитет эксперта по советской подрывной деятельности в Великобритании. Больших успехов капитан не добился. Не сумел отказаться от привычных полицейских методов работы. Считал достаточным наружное наблюдение за подозреваемыми, перлюстрацию писем, подкуп знакомых…. А советская внешняя разведка вербовала агентов в высшем обществе, которое для МИ-5 было неприкасаемым. Стратегия оправдалась. Агентам Москвы удалось занять важные позиции и в правительственном аппарате, и в самой британской разведке.

В 1937 году возглавлявший крупную нелегальную резидентуру советской военной разведки в Западной Европе Вальтер Германович Кривицкий (настоящее имя Самуил Гершевич Гинзберг) решил не возвращаться в Москву, куда его неожиданно вызвали. Он уже представлял себе масштаб репрессий, жертвами которых стало множество разведчиков. Он перебрался в Соединенные Штаты. В 1939-м Кривицкого привезли в Лондон для встречи с Гаем Лидделлом. Бывший резидент не знал имен советских агентов в Англии, но описал одного из них как журналиста, работавшего в британской газете во время гражданской войны в Испании, а другого — «шотландца из хорошей семьи, получившего образование в Итоне и Оксфорде, и идеалиста, который работает на Москву без денег». Под это описание подходили Ким Филби и Дональд Маклин. Однако Лидделл не поверил Кривицкому, и два важнейших советских агента продолжали спокойно работать: Маклин занимал один важный пост за другим в британском министерстве иностранных дел, Филби делал завидную карьеру во внешней разведке МИ-6. 10 февраля 1941 года Вальтера Кривицкого нашли мертвым в отеле Bellevue в Вашингтоне. Официальное заключение: самоубийство, но говорили, что его убили.

Контрразведчики внимательно следили за перепиской Эрнста Генри, но ничего крамольного не обнаружили. О чем же он писал своим корреспондентам в Лондоне?

— 20 июля 1934 года Эрнст Генри инструктировал своего переводчика и агента в Лондоне Майкла Дэвидсона относительно авторских прав и авторского гонорара;

— 1 августа отправил инструкции относительно публикации его статьи о том, что произойдет в Германии после смерти президента Гинденбурга;

— 6 августа переслал инструкции относительно его статьи, которая должна быть опубликована до плебисцита в Германии;

— 13 августа написал письмо, связанное с его книгой «Гитлер над Европой»;

— 23 августа он инструктировал переводчика Дэвидсона относительно необходимости соблюдать секретность материалов, которые он пересылает;

— 19 ноября Эрнст Генри отправил окончательные инструкции относительно своей книги, которая должна выйти в Англии, России и США.

В сентябре 1934 года контрразведчики подшили к его делу справку: «Майкл Дэвидсон перевел несколько статей, написанных Эрнстом Генри, для журнала Labour Monthly („Рабочий ежемесячник“). Одна из них опубликована под названием „Новые политические перспективы в Германии“».

Тем временем Эрнстом Генри заинтересовались и в МИ-6 — службе внешней разведки. Занялся им тогда еще майор Валентайн Вивьен, первый руководитель контрразведывательного подразделения МИ-6. Он поступил на службу в индийскую полицию в 1904 году, начинал в резидентуре британской разведки в Стамбуле, затем его перевели в немецкую группу. В середине 1920-х адмирал сэр Хью Синклер, руководитель внешней разведки, хотел поглотить контрразведку МИ-5. Когда его попытка не увенчалась успехом, он создал в собственном аппарате отдел, отвечавший за контрразведку и антикоммунистическую работу. В конце 1925 года его возглавил Валентайн Вивьен. Он считал первоочередной задачей противостоять Коминтерну, который в его глазах был не политической, а преступной организацией.

Несколько лет шло негласное соперничество между отделом Вивьена, МИ-5 и Особым отделом Скотланд-Ярда. В 1931 году в ходе распределения обязанностей между спецслужбами МИ-5 поручили следить за деятельностью коммунистов в Соединенном Королевстве. Тогда отдел МИ-6, которым руководил Вивьен, наладил сотрудничество двух служб — разведки и контрразведки. 24 августа 1934 года майор Валентайн Вивьен получил письмо от коллег:

«Дорогой Вивьен!

Как и обещал по телефону, посылаю для вашего сведения копии переписки относительно статьи Эрнста Генри „Секретный план для наследника Гинденбурга — новый тевтонский порядок“.

Генри находился в Англии во второй половине 1933 года по делам Комитета помощи Германии. Среди адресов, которые указывает Генри в своем письме от 11 августа, указана мадемуазель Лерой из Брюсселя, которая в ноябре 1933 года участвовала в работе Международного комитета защиты свободы.

По миновании надобности будьте любезны вернуть эти документы, поскольку они взяты из одного из наших дел».

Вскоре, 12 сентября, контрразведчики обратились к миграционной службе: «Не посмотрите ли, какова дата последнего путешествия Симона Ростовского?» Ответ последовал незамедлительно: «В индексе передвижений нет новых пометок после его отъезда из страны 16 марта 1934 года».

Первая же книга Эрнста Генри «Гитлер над Европой» стала международным бестселлером. В Англии ее выпустило уважаемое, основанное еще в 1888 году издательство J. M. Dent & Sons. В Америке выпущенная крупным издательством Simon & Schuster книга стоила 1 доллар 90 центов — недешево по тем временам, но тираж быстро раскупали.

Одна из ведущих американских газет, The New York Times («Нью-Йоркские времена»), 22 июля 1934 года откликнулась огромной рецензией на его первую книгу. Ее автор, Уолтер Литтлфилд, писал: «Яростное видение гитлеризма, распространяющегося по Европе. Сеющая панику книга Эрнста Генри предлагает коммунизм как единственно возможную альтернативу Гитлеру в Европе».

Книгу заметили и оценили и в Европе, и в Америке:

— выдающийся физик Альберт Эйнштейн, покинувший Германию в том же 1933 году, что и Эрнст Генри, высоко отозвался о его труде: «Если эта книга встретит такое понимание, какого заслуживает, то ее воздействие на развитие отношений в Европе может стать благотворным»;

— знаменитый британский философ и математик Бертран Рассел: «Исключительно интересно и ценно»;

— известный историк профессор Уолтер Лакёр, который, как и Эрнст Генри, тоже покинул фашистскую Германию и работал в Англии и в Америке, отмечал: «Замечания Генри на политические темы весьма интересны. Его суждения находили немало слушателей, которые ему доверяли. Непонимание подлинного характера нацизма даже среди самых ярых антифашистов было своего рода знаком времени».

Сам Эрнст Генри вспоминал: «В 1933 году я написал в Лондоне книгу „Гитлер над Европой“, переведенную на несколько языков (в том числе и на русский) и составившую мне имя в Англии. По совету из нашего посольства в Лондоне я организационно не вступал в членство английской компартии, но продолжал поддерживать тесную связь. Был в Брюсселе и в Париже (в контакте с Международным антифашистским комитетом). В 1936 году написал книгу „Гитлер против СССР“ также под псевдонимом Эрнст Генри».

Эрнста Генри поражало, что многие англичане просто не желали слышать ничего дурного о нацистской Германии. Уже после выхода его книги, 31 января 1935 года, в лондонской The Times («Времена») появилась первая из двух статей политика и журналиста Филиппа Керра, в 1930 году наследовавшего титул 11-го маркиза Лотиана. Он побывал в нацистской Германии и вернулся убежденным сторонником Гитлера. «Национальный социализм, — втолковывал англичанам лорд Лотиан, — это движение индивидуального и национального самоуважения. Важнейшим фактором сегодняшней политики в Европе является то, что Гитлер не хочет войны и готов к тому, чтобы навсегда покончить с ней как со средством урегулирования споров с соседними государствами, если с ним и с Германией будут обращаться как с равными. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что его отношение совершенно серьезно. Гитлеровская Германия не желает войны. Гитлер отказывается от войны не потому, что он пацифист, а потому что он знает, что такое война, потому что только в мирной ситуации он сможет исполнить свои планы воспитания и объединения молодого поколения».

Лорд Лотиан убеждал британских политиков относиться к нацистской Германии «как к другу», поскольку при Гитлере «Германия не является империалистической в старом смысле этого слова. Сама ее преданность расе уберегает ее от попыток аннексировать другие нации».

А Эрнст Генри, вдохновленный первым успехом, засел за новую книгу. Понимая фюрера много лучше европейских политиков, он полагал, что рано или поздно Гитлер нападет на Советский Союз. «В 1935 году в Брюсселе я заканчивал книгу „Гитлер над Россией?“ Для конспирации в переписке с нью-йоркским издательством „Саймон энд Шустер“ она именовалась „Революция в Германии“. И вот в один прекрасный день меня вдруг одолевают телефонными звонками из управления брюссельского телеграфа, из американского пресс-агентства „Юнайтед пресс“, из редакций.

Все взволнованно спрашивали:

— Что вы знаете о революции в Германии?

Я отвечал:

— Ничего.

Оказалось, что издательство в тот день послало мне срочную телеграмму (я ее получил позднее): „Когда мы можем ожидать революцию в Германии?“ Кавычек в телеграмме не было: американцы не любят без нужды тратить центы.

Кто-то из управления брюссельского телеграфа услужливо сообщил о телеграмме газетам. Репортеры сообразили, что брюссельский „конспиратор“ с контактами в США сумеет дать им сенсацию. Это было похоже на кинокомедию. Мне стоило труда отделаться от любопытных. Пришлось даже на время перебраться в Париж».

Вторую книгу Генри назвал на манер первой: «Гитлер над Россией».

Будущая война рисовалась ему так:

— 1-й этап: «Гитлер наступает, имея первой целью Ленинград и Киев, второй целью Москву, третьей — пан-европейскую империю нового тевтонского ордена»;

— 2-й этап: гитлеровские войска остановлены и отброшены;

— 3-й этап: мощное контрнаступление и разгром Третьего рейха;

— 4-й этап: «великая антифашистская революция в Германии».

— 5-й этап: Гитлер бежит и гибнет.

Обе книги Эрнста Генри перевели на русский и издали в Москве. Причем советскому читателю его представили как английского журналиста. Вторая вышла под названием «Гитлер против СССР».

Профессор Яков Самойлович Драбкин, научный руководитель Центра германских исторических исследований Института всеобщей истории Российской академии наук, нашел в архиве Коминтерна предисловие Григория Зиновьева к первой книге Эрнста Генри. Бывший член Политбюро ЦК и председатель Исполкома Коминтерна писал: «Среди вышедших до сих пор иностранных книг о германском фашизме работа Эрнста Генри безусловно должна быть признана одной из лучших, несмотря на ее недостатки». Проявляя бдительность, Зиновьев, разумеется, составил перечень ошибок автора. Но при этом он отметил очевидные заслуги автора: «За всем тем Генри искренно ненавидит фашизм, умеет в ряде случаев ярко показать действительные корни фашизма и талантливо представить опасность германского фашизма для дела мира».

Григория Зиновьева вскоре арестовали и расстреляли, поэтому в Издательстве социально-экономической литературы (Соцэкгиз) написать предисловие доверили другому автору. В новом предисловии автора книги (разве английский журналист способен на правильные оценки?) укоряли за близорукость: «Верить в дьявольскую реальность фашистской фантастики, как это делает Генри, значит из-за деревьев не видеть леса, значит потерять перспективу всего развития и тем самым не замечать борющихся с фашизмом мощных революционных сил германского и международного пролетариата, а также могучей роли СССР в качестве фактора гарантии мира».

Профессор Ясен Николаевич Засурский, который многие годы был деканом факультета журналистики Московского университета, по-иному оценивал книгу:

— Я считаю, что бывают книги-предостережения. Это была книга-предостережение и пророчество одновременно. Я был знаком с Генри, это был изумительный, очаровательный человек, очень честный и не боявшийся писать о том, о чем немодно было даже писать.

Тогда никто не хотел верить, что Гитлер развяжет мировую войну.

Эрнст Генри вспоминал: «Книга „Гитлер над Европой“ издана в начале 1934 года в Англии, летом того же года в США, в 1935 году в СССР, затем в Бразилии. В Англии выдержала пять изданий. Описывался проект создания нацистской империи в Европе. Предсказывался также раскол между Гитлером и штурмовиками (книжка вышла за несколько месяцев до расправы Гитлера с начальником штаба СА Эрнстом Рёмом).

Советское издание 1935 года было снабжено до странности глупым, очевидно, перестраховочным предисловием, написанным для издательства Исахаром Моисеевичем Файнгаром, профессором из Института экономики, и обвинявшим автора, между прочим, в том, что он „не замечает борющихся с фашизмом мощных революционных сил германского пролетариата“. Приводилась цитата из Сталина о том, что победу фашизма в Германии нужно рассматривать „и как признак слабости буржуазии“.

Почти сразу после выхода книги предисловие издательства было разругано в „Правде“, положительно отозвавшейся о книге.

Эта книга под названием „Гитлер над Россией“ вышла в Англии в 1936 году, в США и Франции (Париже на немецком языке) — в 1937 году. Советское издание 1937 года в 1939 году после подписания пакта Молотова — Риббентропа было из продажи изъято, а в 1941 году переиздано. Подзаголовок книги гласил: „Грядущая схватка между социалистическими и фашистскими армиями“. В ней подробно описывался и анализировался план нападения Гитлера на СССР, указывались основные направления германского наступления: Ленинград, Москва, Киев, Одесса.

Так как книга писалась за четыре года до пакта Молотова — Риббентропа и воссоединения балтийских республик с СССР, встречаются ошибки и неточности и в других местах. Автор, между прочим, предполагал тогда, что Гитлер начнет с нападения на СССР, а затем повернет против Запада. Автор счастлив, что ошибся в этом отношении».

Обе книги Эрнста Генри, написанные очень современно и увлекательно, стали событием для советского читателя и имели большой успех. Мой дедушка, разумеется, купил обе книги, они и сейчас стоят у мамы в книжном шкафу.

Герой Советского Союза генерал-полковник Павел Алексеевич Белов, начинавший войну командиром кавалерийского корпуса, писал в своих мемуарах:

«Вспомнилась мне книга Эрнста Генри „Гитлер против СССР“, изданная в 1938 году. В ней автор подробно изложил экономические, политические и военные планы германского фашизма. Э. Генри указывал даже направление главных ударов войск возможных антисоветских коалиций.

Я выписал тогда для себя несколько выдержек:

„Конечной целью обеих операций на севере и на юге остается, естественно, Москва. Если занят Ленинград, то дальнейший прямой путь в Москву будет, как это предполагается по плану, пролегать вдоль Октябрьской (бывшей Николаевской) железной дороги, на расстоянии примерно в 640 километров не прерываемый ни большой рекой, ни каким-либо другим естественным препятствием…“

„Наступление на Ленинград и Киев — самостоятельные и во всяком случае уже совершенно назревшие проблемы. Практическая подготовка к этим двум операциям уже далеко зашла и не прекращается ни на минуту…“

В книге Генри излагались, по сути дела, довольно точные данные и предположения, которые можно было уточнить, сравнить с данными нашей разведки, а потом внести коррективы в собственный план стратегического развертывания. Кстати сказать, план „Барбаросса“, широко известный теперь мировой общественности, в основных положениях не расходится с тем, о чем писал Э. Генри.

По непонятным причинам книгу Генри вскоре после выхода в свет изъяли из библиотек, она стала недоступной. Ни эта книга, ни многочисленные данные, поступавшие из-за рубежа, не были должным образом оценены и использованы нашим Генеральным штабом. Сталин считал, что Германия не рискнет в ближайшее время напасть на Советский Союз.

Тогда, в 1941 году, мне, как и многим другим, не давал покоя тревожный вопрос: почему нападение гитлеровцев оказалось для нас внезапным, почему мы вступили в войну неподготовленными, не успев провести мобилизацию и сосредоточение войск?»

Увы, книгу Эрнста Генри в Москве тогда издали, а в реальность гитлеровского нападения до последнего не хотели верить.

Много позже англичан заинтересует другой вопрос: работал ли Эрнст Генри на советскую разведку? Он начинал как сотрудник Исполкома Коминтерна. Это предполагало и конспиративную работу, поскольку во многих странах коминтерновцев рассматривали как подрывные элементы, за ними охотились полиция и спецслужбы.

Еще в декабре 1922 года решением Оргбюро ЦК в Москве была сформирована «постоянная нелегальная комиссия Исполкома Коминтерна», задача которой состояла в том, чтобы помочь агентам Коминтерна действовать в нелегальных условиях, соблюдая строжайшую конспирацию: разрабатывались средства связи, шифры, методы создания тайных типографий. Была создана шифровальная часть. Отдел международных связей (с 1936 года — Служба связи) Исполкома Коминтерна ведал переброской партийных агентов за границу и их нелегальной работой.

Коминтерн и советская внешняя разведка тесно сотрудничали, делились материалами. Поначалу успехи разведки были в значительной степени обусловлены помощью, которую оказывали ей Коминтерн, легальные и нелегальные структуры компартий и отдельные коммунисты, считавшие своим долгом помогать Москве.

Первое поколение советских разведчиков вполне профессионально освоило это ремесло. Они выработали принципы работы заграничных резидентур, приемы переброски за границу нелегалов, методы вербовки агентуры и способы поддержания связи со своими агентами. Переписку с нелегалами вели, используя симпатические чернила — фотографический гипосульфат, который легко было изготовить. Потом разведка перестала поддерживать нелегальные контакты с компартиями, потому что за коммунистами пристально следили и местная контрразведка, и полиция.

Трудно ли было работать в Англии? Шизофреническая ненависть британцев к мерам проверки — одна из причин того, что советская агентура так успешно действовала в Лондоне. Начальник внешней разведки МИ-6 Стюарт Мензис жаловался постоянному заместителю министра иностранных дел:

— В моей организации есть коммунисты.

Но он ничего не сделал, чтобы их обнаружить.

Мензис был человеком опытным и целеустремленным, но звезд с неба не хватал. Его личный аппарат состоял из преданных ему людей, и вся работа была организована на любительском уровне. Разведка походила на небольшое семейное предприятие. В приемной стояла очередь желающих попасть к шефу. На стене рядом с дверью в кабинет Мензиса были установлены две лампочки: когда он был занят, горела красная, когда освобождался — загоралась зеленая. Если дело было серьезное, он просил посетителя оставить все бумаги, чтобы изучить их позднее. Но неизвестно было, когда он сможет ими заняться.

Резиденция начальника разведки располагалась в доме № 21 на улице Квин-Энн-Гейт. На дверях красовалась табличка «Ассоциация семей военнослужащих». В реальности большую часть дома занимали офисы разведки. На первом этаже устроили официальную квартиру начальника разведки — большая гостиная и спальня. Каждое утро он отправлялся в рабочий кабинет пешком по узкой аллее.

В отделе кадров среди личных дел сотрудников разведки дело Мензиса отсутствовало. Об этом позаботился он сам. Это помогало поддерживать миф о том, будто он — внебрачный сын короля Эдуарда VII. Но начальник контрразведки МИ-5, когда заговаривали на эту тему, весело смеялся:

— Я заплатил десять шиллингов и узнал имя его реального отца.

Рабочий кабинет начальника внешней разведки находился в доме № 54 — Бродвей-билдингс. Старое здание, мрачные коридоры, темно-коричневый линолеум на полу, матовые стекла в окнах. Лифт останавливался только на 4-м и 7-м этажах. Работавшим на других этажах приходилось подниматься по лестнице.

Местная шутка:

— Почему наша лестница похожа на публичный туалет?

— Потому что сюда приходит одно дерьмо.

Окна кабинета начальника разведки выходили на станцию метро. Плотные шторы были всегда задернуты, чтобы никто с улицы не мог видеть, что происходит внутри. Директор сидел спиной к окну. Перед столом два кожаных кресла. На полках старые справочники. На стенах фотографии предшественников. На письменном столе чернильница с зелеными чернилами, которые использовались в служебной переписке, и писчая бумага голубого цвета. В письменных ящиках стола лежали пачки наличных, которые вручались агентам. Но начальник разведки не любил иметь дело с деньгами. Он только подписывал счета на небольшие суммы, на которые его секретарь покупала сигареты и чай для посетителей. Жалованье платили раз в неделю. На столе стояли четыре телефонных аппарата: белый — прямой провод в Министерство иностранных дел, зеленый — с аппаратурой, защищающей от подслушивания (скремблер) — для секретных переговоров; и два черных городских, которые обслуживались коммутатором разведки. Один через секретаря, другой — прямой.

Когда начальник разведки собирался уходить, его секретарь звонила охраннику на 4-м этаже и тот вызывал личный лифт директора. Мало кто своими глазами видел начальника разведки, только руководители службы. Он даже не посещал корпоративные рождественские вечеринки. Сознательно:

— У разведки нет репутации, есть только мифы. Начальник разведки обязан этому соответствовать.

И он не спускался в подвал, где после шести вечера собирались старшие офицеры, которых именовали «бароны-разбойники». Это был мужской клуб, только для своих. Забавно, что это вовсе не были отпрыски аристократов. Напротив, костяк разведки составляли выходцы из простых семей, для которых другие карьерные дороги были недоступны. Но вход в клуб был строго-настрого закрыт для всех остальных.

Во время Первой мировой войны английская разведка добилась больших успехов и по праву считалась эффективнейшей спецслужбой. Но против Советской России действовали, скорее, дилетанты. Это было единое и закрытое сообщество, своего рода гнездо пиратов, воспитанных на приключениях военного времени. «Иногда приходится хлебать из одной миски с дьяволом» — эта пословица относится к разведке. Разведка представляла собой что-то вроде частной армии.

— Мы только что закончили одну войну, — с наслаждением вспоминал те времена сотрудник МИ-6, — и ждали следующей.

Они подкупали политиков, развязывали вооруженные конфликты, свергали правительства и убирали тех, кто становился опасен или просто не нужен. Они считали себя защитниками свободы страны и моралистами. Провалы скрывались, поскольку редакторы лондонских газет, следуя традиционному обещанию не копать глубоко в сфере национальной безопасности, долгое время поддерживали миф о том, что английские шпионы — лучшие в мире. Англичане думали так, пока не столкнулись с советской разведкой.

Первое поколение советских разведчиков — во многом идеалисты, преданные идее мировой революции. Они шли в разведку не ради поездки за границу. Они служили делу, которое считали великим. Это поколение состояло из космополитов, в основном восточноевропейских евреев, владевших множеством языков, образованных и хорошо понимавших западную жизнь. Сначала они обратились за помощью к естественным союзникам — иностранным компартиям, но быстро поняли, что открыто действующий член Коммунистической партии не может быть успешным агентом: он на учете в полиции, и ему никуда нет ходу.

Тогда вербовщики советской разведки стали искать агентов «на вырост» — перспективную молодежь левых убеждений. Молодых людей, которые соглашались сотрудничать, убеждали не афишировать свои истинные взгляды и искать место в государственном аппарате, желательно в спецслужбах. Такие идейные волонтеры в Великобритании между двумя мировыми войнами оказались самыми эффективными агентами советской политической разведки. Несколько человек из этой группы вошли в историю. Прежде всего прирожденный разведчик Гарольд (Ким) Филби. Он наслаждался ролью человека, который водит за нос крупнейшие разведки мира — английскую и американскую. Он достиг вершины своей карьеры в конце Второй мировой, возглавив в английской секретной службе отдел, работающий против Советского Союза.

А Эрнст Генри дружил с Гаем Бёрджесом, еще одним знаменитым агентом советской внешней разведки. Бёрджес учился в Итоне, самой знаменитой британской частной школе. Захотел стать моряком и поступил в военно-морское училище. Не повезло! Подвело зрение, и он вернулся в Итон. А в 1930 году получил стипендию в Кембридже, где познакомился с тремя будущими агентами советской разведки — Кимом Филби, Дональдом Маклином и Энтони Блантом. Он заинтересовался левыми идеями, изучал труды Маркса и Ленина. В 1933 году вступил в Коммунистическую партию, летом 1934 года побывал в Советском Союзе. Вернувшись, рассказывал о тяжкой ситуации с жильем, но восторгался отсутствием безработицы.

Считается, что первым был завербован Ким Филби. Он и рекомендовал привлечь к сотрудничеству Маклина и Бёрджеса. В свою очередь Бёрджес посоветовал завербовать Энтони Бланта, которого убедил в том, что они смогут эффективно противостоять фашизму, если помогут Советскому Союзу. И они оба назвали имя Джона Кэрнкросса. Так сформировалась группа, которая вошла в историю разведки как «кембриджская пятерка».

Вербовщики надеялись, что Гай Бёрджес попадет на службу в британскую разведку. Ради этого он отказался от членства в Коммунистической партии и публично отрекся от коммунизма. Теперь он демонстративно говорил о необходимости дружить с нацистской Германией и несколько раз туда ездил. Он поступил на работу в Би-би-си и занялся установлением связей в политическом истеблишменте. Его представили начальнику МИ-6 Валентайну Вивьену, который проявил интерес к перспективному молодому человеку. Гай Бёрджес исполнил несколько поручений разведки, и его взяли в секцию спецопераций «Д», где поручили заняться вещанием на Германию. Проверки не потребовалось: его социальное положение и личные рекомендации говорили сами за себя — британская разведка в ту пору была клубом джентльменов.

А вот Эрнст Генри для британских спецслужб так и оставался подозрительным иностранцем. Но его зять Эдмонд Капп 13 декабря 1935 года встретил британского министра по внутренним делам Джона Саймона в Монте-Карло и замолвил словечко за родственника.

В министерстве 24 февраля 1936 года подготовили справку:

«10 января 1936 года Ростовский написал из Брюсселя с просьбой разрешить ему обосноваться в Англии.

Он привел три резона:

1. Все его литературные дела в Лондоне.

2. Он больше не ощущает себя в безопасности в Брюсселе.

3. Его будущая жена Рут Майер живет в Англии.

Эдмонд Капп дал письменные поручительства за Ростовского как своего родственника: он не коммунист и не будет заниматься политикой в Англии.

Было принято решение, что этот человек не должен поселиться в Англии. Он советский гражданин и коммунист. Но Капп уверяет, что Ростовский не станет пропагандировать свои политические взгляды.

Ростовский хотел бы жить в Англии, чтобы писать книги и быть ближе к издателям, которые готовят к выпуску его вторую книгу о Германии.

Он также намерен жениться на немецкой еврейке, живущей в Англии. Он называет ее беженкой, но она сама не обозначала свой статус и находится в стране как студентка. Она должна будет покинуть Соединенное королевство 8 апреля 1936 года.

Книга Ростовского о Германии породила враждебность, и Бельгия больше не является безопасным для него местом…

Новое во всем этом — не подтвержденное пока предположение о том, что Ростовский не в безопасности в Бельгии.

Следовательно, нет оснований для пересмотра ранее принятого решения о том, что ему не будет позволено обосноваться в нашей стране. Его издательские дела, без сомнения, могут быть решены во время коротких приездов.

Сообщите мистеру Каппу, что министр внутренних дел тщательно изучил дело Ростовского в свете его обращения, но он с сожалением сообщает, что он все еще не может позволить Ростовскому обосноваться в Соединенном королевстве.

Министр, тем не менее, не станет возражать против приезда Ростовского в Англию для консультаций с издателями, и телеграмма будет послана в британское посольство в Брюсселе с разрешением выдать ему соответствующую визу».

Британские контрразведчики заинтересовались и невестой Эрнста Генри. 28 февраля Министерство внутренних дел получило справку: «Относительно будущей жены Ростовского Рут Майер нам известно, что она очень активна в Комитете помощи Германии — особенно с его членами-коммунистами. Рут Майер находится в контакте с Отто Кацем относительно плана (оказавшегося неисполнимым) ее эмиграции в советское еврейское поселение в Биробиджане». Упоминание Отто Каца могло только напугать чиновников…

Проживавший на тот момент в парижском отеле Эрнст Генри 27 февраля 1936 года обратился с просьбой разрешить ему на две недели приехать в Лондон. Поскольку министр не возражал, решили визу ему выдать. И, разумеется, проинформировали МИ-5. 21 марта он прибыл в Англию на две недели.

Он приезжал и уезжал. Но покидать Англию ему не хотелось — континентальная Европа стала для него небезопасной. Всякий раз он просил лондонские власти продлить пребывание. Продлевали. А потом все равно просили покинуть страну. И так год за годом. 3 апреля 1937 года иммиграционный инспектор сообщил о приезде Ростовского в Англию. Цель: «каникулы и встреча с издателями». 15 июля в министерстве опять занялись делом Эрнста Генри: «Когда Ростовский запросил визу, он объяснил, что ему нужны материалы, которые невозможно получить в парижских библиотеках. И сказал, что вернется в Париж писать книгу. Но его приезды увеличиваются и выглядят как попытка здесь обосноваться». Пометка другого сотрудника: «Его девушка имеет право находиться в стране до 31 января 1938 года. Мы можем отложить окончательное решение относительно Ростовского до его следующего обращения за визой».

Новая запись в деле появилась 9 августа: «Его девушка — беженка, которая живет здесь с 1933 года и получила разрешение работать радиологом в лондонской больнице. Она многократно говорила, что не занимается политикой, и против нее нет компрометирующих материалов. Очевидно, что Ростовский будет предпринимать все меры, чтобы получить разрешение остаться в стране. Запросить МИ-5 относительно возможных возражений».

Эрнст Генри подал прошение о выдаче постоянного разрешения на жизнь в Англии 13 августа, а через три дня контрразведка МИ-5 информировала министерство: «Нам сообщили в мае 1936 года, что бельгийские власти считают Ростовского „агентом советского режима“». 7 сентября он получил письмо на министерском бланке: «Заместитель министра возвращает паспорт мистера Симона Ростовского, где изменено время выезда из страны — продлено до 1 января 1938 года. Это сделано ради того, чтобы он мог завершить работу над своей книгой для издательства. Но он не может остаться в Соединенном Королевстве».

Затем, 11 января 1938 года, ему продлили визу. До 30 июня. Потом до 21 июля. Но ему все равно пришлось покинуть Англию. 11 ноября он вернулся. В анкете указал: «Цель визита — издательские дела». Визу ему выдали до 26 ноября 1938 года. За Эрнста Генри вступился известный адвокат Денис Притт. Он возглавлял международную следственную комиссию, занимавшуюся историей с поджогом Рейхстага в 1933 году. Адвокат писал министру внутренних дел: «Ростовский больше не может в безопасности жить во Франции из-за сильных антисоветских настроений. Он намерен завершить книгу об антисемитизме для своего лондонского издателя и хотел бы провести в Англии год».

Обращение адвоката Притта тут же переслали в МИ-5 с просьбой дать комментарий. 15 декабря контрразведчики обратились к майору Вивьену из МИ-6: «Ростовскому скорее всего разрешат задержаться для работы над книгой. Но на будущее мы хотели бы знать, не считается ли он французскими властями нежелательным и, если да, то по какой причине?» 3 января 1939 года поступил секретный ответ из МИ-6: «Нет никаких особых оснований, по которым бы Ростовский считался нежелательным для французских властей. Он попал под общий запрет, распространенный на всех советских граждан». Контрразведчики доложили в министерство: «Мы не возражаем против того, чтобы он работал здесь над книгой, но против того, чтобы он оставался постоянно».

Просьбы влиятельных людей возымели действие. Министерство откликнулось: «По поручению сэра Джеффри Ллойда, которого сейчас нет в городе, я уполномочен сообщить, что нет возражений против продления пребывания мистера Ростовского в стране до конца июля следующего года. Если его паспорт будет представлен в отдел по делам иностранцев, формальности будут исполнены». (Депутат парламента сэр Джеффри Ллойд занимал должность заместителя министра.) Наконец, 11 января замминистра, отвечавший за отдел по делам иностранцев, написал Эрнсту Генри: «Возвращаю вам ваш паспорт, пребывание в стране вам продлено до 31 июля 1939 года. Не позднее 10 февраля вы должны показать это разрешение соответствующему полицейскому чиновнику». В этот день все новые документы по делу Эрнста Генри из МВД переслали с сопроводительной запиской в МИ-5.

Через полгода, 19 июля, Эрнст Генри попросил о приеме в Министерстве внутренних дел, чтобы ходатайствовать о продлении визы. Ему отказали, но предложили изложить просьбу в письменном виде.16 августа он отправил свою просьбу. 31 августа министерство ответило отказом и потребовало немедленно покинуть страну. Но 1 сентября в ведомство обратилась нанятая Эрнстом Генри юридическая фирма: «Ситуация такова: нет ни одной страны, куда бы он мог уехать, если его заставят покинуть Соединенное Королевство. У него нет въездной визы ни в одну страну. Несколько месяцев назад он пытался получить визы в Бельгию, Данию и Францию. Ему было отказано.

Его нынешний паспорт не позволяет ему въехать в СССР без получения специального разрешения. С учетом того обстоятельства, что он автор хорошо известных антигерманских книг и противник любого сближения с Германией, он едва ли персона грата в России.

Мы были бы признательны, если бы вы продлили время пребывания Ростовского в стране с учетом этой ситуации».

Эрнст Генри оказался одним из многих людей, которым в ту драматическую эпоху некуда было деваться. Одни оказались без документов, другие — без родины. Если в начале ХХ века всего несколько стран требовали предъявить паспорт при въезде и выезде, то после Первой мировой войны без паспорта с действующей визой уже никуда не пускали. Паспорта и визы, вообще документы, удостоверяющие личность, появились не для того, чтобы дать свободу, а для того, чтобы ее ограничить. Поэт Владимир Маяковский писал когда-то:

Подмеченная поэтом иерархия документов сохранилась.

В начале ХХ века в загранпаспорт вписывали от руки особые приметы владельца: рост, цвет волос и глаз. Позже потребовались фотографии. В Великобритании целые семьи позировали вместе. Разрешалось сниматься в шляпе и в темных очках. В Соединенных Штатах можно было улыбаться, глядя в объектив.

При феодализме в Европе крепостные были привязаны к владениям своих хозяев. Французские революционеры восстали против указа короля Людовика XVI, запретившего своим подданным покидать страну без надлежащих документов. После революции они решали, должны ли свободные люди вообще иметь паспорта. Одни полагали, что это нужно для безопасности; другие настаивали на том, что «революция, начавшаяся с уничтожения паспортов, должна обеспечить свободу передвижения». Но поклонники пограничного контроля одержали победу.

В России 3 апреля 1801 года, после убийства императора Павла, его старший сын — Александр I — разрешил своим подданным свободный выезд за границу. А большевики в 1917 году запретили свободно уезжать из страны и возвращаться домой — пересечение границы только с разрешения органов госбезопасности.

После Первой мировой войны наднациональные бюрократические структуры, такие как Лига Наций, стандартизировали международный режим проездных документов, виз и разрешений. Бдительные пограничники были обязаны останавливать не только шпионов и террористов, но и всех иностранцев, не достойных въезжать в страну. И каждое государство само решало, кого пускать. Хуже всего пришлось апатридам, то есть тем, кто лишился гражданства, как это произошло с бежавшими от большевиков русскими эмигрантами.

Лигу Наций после Первой мировой создали страны-победительницы. Это была предшественница ООН, но со значительно более ограниченными правами и полномочиями. Ее штаб-квартира разместилась в Женеве. В 1921 году Совет Лиги Наций попросил Фритьофа Нансена, норвежского исследователя Арктики, принять на себя обязанности верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев. В 1922 году появилось понятие «русский беженец» — это человек «русского происхождения, не принявший никакого другого подданства». В 1926 году формула изменилась: «всякое лицо русского происхождения, не пользующееся покровительством правительства СССР и не приобретшее другого подданства». На международной конференции в Женеве приняли решение считать беженцами всех русских, которые не имеют никакого гражданства. Фритьоф Нансен предложил выдавать людям, оставшимся без родины и документов, временные удостоверения личности. Они вошли в историю как нансеновские паспорта. Это было спасение для эмигрантов. Три десятка государств признали эти документы.

С приходом нацистов к власти в Германии появились новые беспаспортные беженцы. В октябре 1937 года в Берлине Имперское министерство внутренних дел распорядилось: «Германские заграничные паспорта, выданные евреям, отныне недействительны. Выданные ранее паспорта должны быть сданы». Не успевших бежать из Третьего рейха отправили в концлагеря.

Вермахт оккупировал одну страну за другой. Бежавшим от нацистов проездные документы, паспорта и визы были жизненно необходимы для спасения. Бесценными стали въездные визы в невоюющие страны.

Когда-то в Голливуде сняли самую знаменитую мелодраму ХХ столетия — фильм «Касабланка», где главные роли сыграли Хэмфри Богарт и Ингрид Бергман. «Касабланка» — фильм об истории любви во время войны, но в основе сюжета — погоня за въездной визой. Получить или не получить вожделенный листок с подписью чиновника и печатью — и в фильме, и в реальной жизни — это выбор между жизнью и смертью. Касабланка — порт в Марокко, это африканское государство было в ту пору французским протекторатом. Во время Второй мировой сюда устремились беженцы из оккупированной нацистами Европы. И здесь, в Касабланке, они предлагали чиновникам взятки, покупали бумаги на черном рынке или находили какой-то другой способ обрести вожделенные документы и спастись. Счастливчики, благодаря деньгам, связям или удаче, получали визы и отправлялись в Лиссабон, столицу Португалии, оставшейся нейтральной, а оттуда в благословенную Америку. А остальные, менее счастливые, как показано в этом замечательном фильме, оставались ждать счастья в Касабланке. И ждали, и ждали, и ждали…

Эрнст Генри уже долго жил за границей и плохо представлял себе реалии жизни в СССР. Поэтому не замечал того, что сразу бросалось в глаза советским дипломатам, приезжавшим на Запад. После скудной жизни дома они откровенно наслаждались комфортом западной жизни. Отправленная работать за границу Александра Михайловна Коллонтай записала в дневнике: «Завтрак был чудесный. Длинный, во всю столовую стол, уставленный закусками. Целые пирамиды аппетитного финского масла с соленой слезой, рядом пирамиды разных сортов шведского хлеба, селедки со всякими приправами, блюда горячего отварного картофеля, покрытого салфеткой, чтобы не остыл, копченая оленина, соленая ярко-красная лососина, окорок копченый и окорок отварной с горошком, тонкие ломтики холодного ростбифа, а рядом сковорода с горячими круглыми биточками, креветки, таких крупных нет и в Нормандии, блюда с холодными рябчиками, паштеты из дичи, целая шеренга сыров на всякие вкусы, к ним галеты и на стеклянной подставке шарики замороженного сливочного масла…»

К удивлению Эрнста Генри советские загранработники один за другим оставались за границей. Он полагал, что это участники оппозиции, недовольные тогдашним курсом Кремля. Но бежали вовсе не оппозиционеры, а прошедшие проверку надежные большевики. Он обратил внимание на то, что сотрудники полпредств старались на людях хаять страну пребывания и вообще заграничную жизнь. Знали, что среди слушателей наверняка найдется секретный сотрудник госбезопасности, который бдительно следит за моральным состоянием аппарата полпредства. Если советскому дипломату нравилась буржуазная действительность и он не умел это скрыть, его быстро возвращали на родину. А очень многим хотелось поработать за рубежом — на родине было голодно, скудно и опасно. Но поездки за границу становились все более трудными даже для высшей номенклатуры. В 1920-е годы высшим чиновникам и знаменитым деятелям культуры еще разрешали лечиться за рубежом. Потом отменили и это послабление. Командировка за границу воспринималась аппаратчиками как высшее счастье.

Эрнст Генри с некоторым недоверием читал опубликованное за границей письмо одного из невозвращенцев: «Если работающая за границей советская дама рассказывает, как безумно ее тянет в Москву, то, конечно, каждый прекрасно понимает, как должно относиться к таким словам. Если партийная коммунистка, жена высокого советского сановника за границей, проживающая в прекрасном доме в одном из лучших кварталов крупной европейской столицы, заявляет мне, что она была бы счастлива, если бы вместо этого прекрасного дома ей представлялась возможность иметь хотя бы две сырые комнаты в Москве, то положительно не знаешь, что думать об этом смехотворном лицемерии. Оно лучше всего характеризуется иронической советской поговоркой: „Они безумно рвутся в Москву, но никак не могут вырваться“».

Отбор стал еще более жестким — не пускали тех, у кого обнаруживались родственники за границей, «непролетарское происхождение» или отклонения от партийной линии. Эрнста Генри, наверное, уже не отправили бы на загранработу.

Не просто обладатели партийных билетов, а самые пылкие пропагандисты, оказавшись за границей, забывали о коммунистических идеалах, выбрасывали советские паспорта и начинали новую жизнь. Занимались бизнесом. Самые умелые и амбициозные перебирались через океан в Северную Америку. Почему Эрнсту Генри и в голову не приходили эти мысли? Он искренне верил в коммунизм. А рассказы о том, что творится в Советском Союзе — коллективизация, раскулачивание, голод, репрессии, — воспринимал как враждебную пропаганду. Он читал об этом и не верил. Его мысли были заняты другим — близорукостью британского истеблишмента, старавшегося наладить отношения с Берлином.

Эрнст Генри узнал, что второй человек в нацистской Германии Герман Геринг, являвшийся среди прочего еще и имперским егермейстером, в ноябре 1937 года пригласил в Берлин на международную охотничью выставку лидера консерваторов в Палате лордов Эдуарда Вуда 3-го виконта Галифакса. Эрнст Генри знал, что лорд родился инвалидом, и вместо левой руки у него протез, что не мешало ему ловко управляться с оружием. Замкнутый и молчаливый, он почти никогда не улыбался, полностью соответствовал традиционным представлениям о британском аристократе, надменном и суховатом. Эрнсту Генри рассказывали: однажды невестка спросила, как ей к нему обращаться, на что он невозмутимо ответил «Лорд Галифакс».

Приглашая Галифакса в Германию, Герман Геринг добавил, что, если англичанин пожелает, ему устроят встречу с Адольфом Гитлером. Премьер-министр Невилл Чемберлен решил, что это прекрасная возможность поговорить с фюрером о всеобъемлющем соглашении. Чемберлен стал премьер-министром летом 1937 года. Он руководил правительством железной рукой. Министры должны были являться к нему каждый день с докладом о работе своих ведомств. Главное было не побыстрее справиться с делом, а вовремя явиться к премьеру. Во внешней политике он оставался дилетантом. Его раздражала кажущаяся медлительность Министерства иностранных дел, которое слишком долго, по его мнению, вело переговоры. Он невысоко оценивал обычные дипломатические механизмы. На Чемберлена производила сильное впечатление тактика диктаторов. Философия и мораль диктаторов могут быть порочными, зато применяемые ими методы, полагал он, настолько эффективны, что и демократическим странам не зазорно брать их на вооружение.

Эрнст Генри понял, что Чемберлен и Галифакс согласны примириться с возвращением нацистской Германии в число ведущих мировых держав. Готовы компенсировать немцам тяготы Версальского мира. Скажем, вернуть Германии колонии в Африке или, может быть, даже какие-то территории в Европе. Дело того стоит. Немцы, думали в Лондоне, успокоятся и перестанут злиться на весь мир. В обмен Невилл Чемберлен желал получить от Германии гарантии того, что все спорные проблемы решены и на большее немцы не замахиваются. Это и определило поведение лорда Галифакса. 17 ноября 1937 года он вылетел в Берлин. Впоследствии он рассказывал, что ему пришлись по душе немцы-охотники и сам Герман Геринг.

Через два дня на поезде Галифакс отправился в Баварию на встречу с Гитлером. Высокомерный лорд не узнал фюрера, одетого в баварский национальный костюм, принял его за слугу и, раздевшись, пытался отдать ему пальто и шляпу. Имперский министр иностранных дел барон Константин фон Нейрат в отчаянии прошептал англичанину на ухо:

— Это фюрер! Фюрер!

Собеседники расположились в огромных креслах, столь любимых фюрером. Гитлер сразу сказал, что Германию и Англию, собственно, разделяет лишь один спорный вопрос — это колонии. На деле Гитлера африканские колонии практически не интересовали. Лорд Галифакс же, попавшись на удочку, стал рассуждать, как можно перераспределить колонии, чтобы добиться мира и безопасности в Европе. Гитлер ничего не ответил. Ждал, что ему еще предложат. Галифакс заметил, что Германия, если пожелает, могла бы вернуться в Лигу Наций. Снова никакой реакции Гитлера. Тогда Галифакс дал понять, что Англия вообще не намерена мешать германским территориальным приобретениям.

— Со временем, — заметил лорд Галифакс, — можно решить и проблемы, связанные с изменением европейских границ. Это проблемы Данцига[4], Австрии и Чехословакии… Великобритания заинтересована главным образом в том, чтобы были использованы мирные методы. Иначе могут возникнуть далеко идущие сложности, в которых не заинтересованы ни канцлер, ни другие державы.

Фактически Галифакс включил Гитлеру зеленый свет: возвращайте себе территории, на которые претендуете. И фюрер получил от англичанина все, что хотел, ничего не дав взамен. Он угостил гостя вегетарианским обедом. За едой речь зашла о входившей в британскую империю Индии, где Галифакс занимал пост вице-короля в 1926–1931 годах — как раз в тот момент, когда индийские националисты потребовали самостоятельности. Фюрер дал англичанину бесплатный совет:

— Убейте этого Махатму Ганди. Если это не заставит их подчиниться, убейте еще дюжину самых заметных членов партии Индийский национальный конгресс. Опять не утихнут, убейте двести. И так до тех пор, пока не установится порядок.

Махатма Ганди был вождем движения за независимость Индии и лидером созданной еще в ХIХ веке крупнейшей политической партии Индийский национальный конгресс. Ганди пользовался особым уважением как сторонник ненасильственных методов. Лорд Галифакс с интересом посмотрел на Гитлера, но промолчал.

В Берлине Герман Геринг устроил англичанину торжественный ужин. Лорда Галифакса посадили рядом с военным министром генералом Вернером фон Бломбергом, который недвусмысленно пояснил ему, что Германию колонии не интересуют. Она будет приобретать территории в Европе. Галифакс был смущен, вроде как канцлер Гитлер и военный министр Бломберг говорят разные вещи, но утешил себя тем, что установил контакт с фюрером.

Эрнст Генри видел, что британские политики воспринимали Гитлера как эксцентричного, но вполне разумного парня, с которым трудно, но можно иметь дело. Ему нравился Уинстон Черчилль, который заметил тогда: «Англичане, избалованные своим воспитанием и образом жизни, забыли, что такое мужество и ответственность. Они проявляют малодушие, готовы на любые уступки, лишь бы избежать риска. Они словно забыли, что это называется упадничеством».

Эрнст Генри с растущей тревогой наблюдал за тем, что происходит. Адольф Гитлер требовал «восстановить справедливость и вернуть родину» немцам, которые после разгрома кайзеровской армии оказались вне Германии и были «лишены родины». Европа возражать не стала. В марте 1938 года немецкие войска вошли на территорию Австрии, и она стала частью Великогерманского рейха.

Теперь Гитлер заговорил о судьбе немцев, живущих в Чехословакии. В сентябре 1938 года он потребовал, чтобы Чехословакия отказалась от Судетской области, населенной немцами. В противном случае он пригрозил «освободить» судетских немцев с помощью вермахта. Чехословакия попросила Англию о помощи. 14 сентября на заседании кабинета премьер-министр Чемберлен сказал: «Демократической стране трудно затеять войну только для того, чтобы помешать судетским немцам самим решать, какое правительство они желают иметь».

Невилл Чемберлен ознакомил коллег по кабинету с идеей поездки к Гитлеру: вдвоем они решат эту проблему. Премьер-министра не интересовала судьба Чехословакии. Он хотел обеспечить хорошие отношения Англии и Германии и думал, что сможет сговориться с фюрером. В молодости будущий премьер занимался бизнесом и верил в свое умение успешно вести переговоры. Министры одобрили его план. Вечером Чемберлен отправил Гитлеру телефонограмму: «Я предлагаю приехать, чтобы вместе с вами найти мирное решение. Я прилечу на самолете и готов вылететь завтра». Адольф Гитлер не ожидал такого предложения от британского премьер-министра, но согласился. И только Уинстон Черчилль считал поездку премьер-министра унижением для страны.

Переговоры проходили в альпийской резиденции фюрера. Чемберлен жаждал договоренностей о взаимопонимании между Англией и Германией. Гитлер требовал прежде решить судетский вопрос:

— Три миллиона немцев оказались вне рейха, но им должна быть возвращена родина. Если потребуется, мы готовы пойти на риск мировой войны. Германская военная машина — это страшный инструмент. Если она придет в движение, остановить ее будет невозможно. Если британское правительство не принимает принципа самоопределения наций, просто не о чем вести переговоры.

Чемберлен ответил, что он обязан проконсультироваться с коллегами по кабинету. Но сам он не видит никакой разницы — будут ли судетские немцы в составе Чехословакии или Германии. Гитлер с удовольствием убедился, что Чемберлен отдаст все, лишь бы не начинать войну.

Премьер-министр вернулся в Лондон 16 сентября. В аэропорту его встречала толпа журналистов. Эрнст Генри записал его слова. Чемберлен был настроен оптимистично и сказал, что переговоры с Гитлером возобновятся после консультаций с членами правительства. Утром следующего дня премьер подробно отчитался на заседании правительства. Сказал, что единственная возможность избежать войны — провести плебисцит среди населения Судетской области. Пусть сами решат, в каком государстве они желают жить. Лишь немногие члены британского кабинета считали немыслимым капитулировать перед нацистским режимом, который не остановится на достигнутом и война все равно разразится. Большинство же министров поддержало премьера.

Чемберлен вместе с французами выработал план передачи Судетской области Германии. Чехи пришли в отчаяние. Но англичане откровенно им объяснили, что если они затеют войну, никто за них не заступится.

Переговоры о судьбе Чехословакии между Гитлером и Чемберленом продолжились 22 сентября в курортном городке Бад-Годесберг. Соседние страны, Польша и Венгрия, под предлогом заботы о судьбе своих соотечественников, оказавшихся на территории Чехословакии, предъявили собственные территориальные требования.

Чемберлен предложил Гитлеру свой план, уверенный в успехе. Тот неожиданно для премьер-министра отверг его:

— Сожалею, но ваши идеи для меня неприемлемы.

У фюрера был свой план. 26 сентября немецкие войска вступают в Судетскую область. Плебисцит о судьбе области проводится в ноябре. После чего Германия готова подписать с Чехословакией договор о ненападении. Чемберлен ответил, что это невозможно. Общественное мнение в Англии воспримет появление вермахта в Судетах как оккупацию. Гитлер удивился:

— Почему?

Он предложил спуститься вниз и продолжить обсуждение с географическими картами в руках. Гитлер устроил настоящее представление. Прямо во время встречи ему приносили сообщения о «новых выходках чехов против беззащитных судетских немцев». Фюрер изображал ангела, который из последних сил сдерживается, чтобы не дать волю праведному гневу. Он согласился отодвинуть дату вступления немецких войск в Судеты до 1 октября. На другие компромиссы не шел.

Чемберлен улетел в Лондон 24 сентября, чтобы сообщить правительству о ходе переговоров. Он полагал, что Гитлер заинтересован в сохранении с Англией дружеских отношений. Премьер-министр процитировал слова Гитлера, что его волнует «расовое единство», а «не доминирование в Европе».

— Мое мнение таково, — заключил Чемберлен, — что Гитлер не кривит душой. Подумайте, есть ли у нас оправдание для того, чтобы начать войну? Я думаю, нет. Этим утром я летел над Темзой, над Лондоном и с ужасом представил себе, что в нашем небе может появится немецкий бомбардировщик. У нас нет выбора. Нам придется позволить Германии оккупировать Судеты, потому что у нас нет сил этому помешать.

Даже лорд Галифакс сказал, что не доверяет Гитлеру:

— Пока существует нацизм, мир под угрозой. Может быть, мы в состоянии ускорить падение этого режима.

А ведь прежде именно Галифакс уговаривал чехов принять очередные требования Гитлера. Теперь он сказал, что больше не станет этого делать:

— Если чехи откажутся, значит так и будет. Французы их поддержат, а, следовательно, и мы.

Удивленный Чемберлен написал Галифаксу записку: «Вы полностью переменили свою точку зрения со вчерашнего вечера, когда мы разговаривали. Это сильнейший удар для меня. Но, разумеется, Вы вправе смотреть на происходящее своими глазами».

Галифакс ответил: «Я чувствую себя Брутом, но я не спал всю ночь, размышляя, и не могу занять иной позиции».

Чемберлен презрительно написал: «Ночные размышления редко ведут в правильном направлении».

Вечером 27 сентября Чемберлен провел заседание кабинета, объяснив, что на следующий день по требованию Черчилля созовет парламент. Итак, британскому кабинету предстояло решить: рекомендовать чехам капитулировать или нет? На сей раз министры не хотели позориться. Невилл Чемберлен сидел молча. Он видел, что его политика умиротворения рушится. Ему поручили на завтрашнем заседании парламента сказать, что если Франция вступит в войну на стороне Чехословакии, Англия не оставит ее в беде. По решению кабинета Чемберлен приказал 1-му лорду адмиралтейства Даффу Куперу мобилизовать военно-морской флот.

Эрнст Генри сразу отметил, как изменился Лондон: раздавали противогазы, рыли окопы для зениток и щели, чтобы укрываться при авиационных налетах. Он слышал, как по радио сокрушался Чемберлен:

— Как ужасно, что мы должны рыть окопы из-за столкновения в далекой от нас стране между народами, о которых мы почти ничего не знаем. Как бы мы ни симпатизировали маленькой стране, столкнувшейся с большой и мощной державой, мы ни при каких обстоятельствах не можем позволить вовлечь Британскую империю в войну только по этой причине. Сражаться надо по более важным причинам. Война — это кошмар для меня. Но я убежден, что если какая-то страна попытается доминировать в мире, опираясь на силу, ее нужно остановить.

И все-таки в войне нервов первым не выдержал именно Невилл Чемберлен. Он отправил Гитлеру новое письмо с предложением решить судьбу Судетской области на конференции с участием Англии, Франции, Германии, Италии и Чехословакии.

В Лондоне заседание Палаты общин началось после обеда. Зал был полон. Эрнст Генри тоже хотел услышать, что скажет премьер-министр. Тот уже начал свою речь, когда в зале появился заместитель министра иностранных дел Александр Кадоган. Он протиснулся с трудом и, добравшись до канцлера казначейства Джона Саймона, сидевшего рядом с премьер-министром, передал ему какие-то две страницы.

После нескольких неудачных попыток Джону Саймону удалось подсунуть эти бумаги премьер-министру. Невилл Чемберлен замолчал и прочитал то, что ему принесли. Он спросил шепотом Саймона:

— Сказать им сейчас?

Тот кивнул. Чемберлен сообщил парламенту:

— Я только что получил сообщение, что господин Гитлер приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене завтра утром. Он также пригласил сеньора Муссолини и мсье Даладье. Сеньор Муссолини уже принял приглашение. Не сомневаюсь, что и мсье Даладье поступит так же. Обо мне нечего и говорить. Мы все патриоты. Мы радуемся тому, что кризис откладывается и появляется еще одна возможность уладить дело миром. Господин спикер, я не могу больше говорить. Надеюсь, палата отпустит меня, чтобы я спокойно подумал, что я могу сделать для этой последней попытки. Дебаты откладываются на несколько дней. Надеюсь, мы встретимся при более счастливых обстоятельствах.

Депутаты встали — за исключением нескольких принципиальных противников политики умиротворения (среди них был и будущий премьер-министр Энтони Иден) — и устроили Чемберлену овацию. Уинстон Черчилль сидел, погруженный в свои мысли. Его лицо выражало гнев и растерянность. Но когда Чемберлен проходил мимо, Черчилль встал, пожал ему руку и сказал:

— Да поможет вам Бог.

В Мюнхене за столом переговоров Гитлер легко получил все, что требовал. Чехословакия лишилась Судетской области, где чехи соорудили мощные оборонительные укрепления. Теперь страна осталась фактически беззащитной… Немецкие войска получили право войти в Судетскую область, которая отныне стала именоваться Судетенландом. Плебисцит предполагалось провести в районах, которые займет вермахт, так что результат нетрудно было предугадать.

Невилл Чемберлен улетел домой. Возвращение его в Лондон было триумфальным. Эрнст Генри запомнил этот день на всю жизнь. Толпы собирались, чтобы приветствовать главу правительства. Он побывал в Букингемском дворце, где отчитался перед королем, потом созвал заседание кабинета министров.

В своей резиденции на Даунинг-стрит Невилл Чемберлен подошел к окну и торжествующе потряс документом с подписью Гитлера:

— Друзья мои, второй раз в нашей истории мы привозим из Германии почетный мир. Я верю, что это мир на многие годы.

Чемберлена в Мюнхене интересовала вовсе не судьба Чехословакии. Когда основные вопросы были решены, он предложил фюреру подписать короткое двустороннее заявление. В нем говорилось о «желании двух народов никогда не воевать друг с другом». Подпись фюрера на этом листе бумаги Чемберлен и счел гарантией мира.

В Лондоне Палата общин три дня обсуждала мюнхенские договоренности. В знак протеста 1-й лорд Адмиралтейства Дафф Купер подал в отставку. Он получил возможность высказаться первым:

— Я, по-видимому, сломал свою политическую карьеру. Но это мелочь. Я сохранил нечто более важное. Я могу ходить с высоко поднятой головой.

Еще несколько депутатов назвали Мюнхен позором. На третий день дебатов высказался Уинстон Черчилль:

— Мы потерпели полное поражение.

Эрнст Генри запомнил, что один Черчилль в те дни предсказал трагическую судьбу Чехословакии и самой Англии:

— Не думайте, что это конец. Это только начало. Это первый глоток горькой чаши, которую нам предстоит испить, пока к нам не вернутся моральное здоровье и мужество, мы не восстанем за свободу, как в былые времена.

Уинстон Черчилль оказался прав. Проявив слабодушие и нерешительность, британские политики обрекли своих сограждан на смерть и страдания.

Эрнст Генри понял, что должен написать третью книгу — «Гитлер над Англией». Засев за работу, он хотел показать, каким опасным станет противостояние с нацистской Германией. Собирал материалы. Но закончить книгу он не успел. Началась война, которой в Лондоне всеми силами старались избежать, потому и шли Гитлеру на уступки…

Между тем, как ни парадоксально это звучит, остановить войну можно было только твердой угрозой ее начать. Первые несколько лет нацистская Германия была настолько уязвима, что Адольф Гитлер отступил бы, столкнувшись с реальной опасностью. Но отступали европейские державы, наполняя его уверенностью в том, что он действует правильно. И с каждым шагом вялые угрозы Запада производили на Гитлера все меньшее впечатление. Ему грозили войной, а он не верил в решимость своих противников, и оказывался прав, потому что Западные державы вновь и вновь шли на уступки.

Еще осенью 1938 года Франция и Англия могли совместными усилиями разгромить вермахт и покончить с Гитлером. А мае 1940 года события сложатся для них плачевно. Французская армия, не желая сражаться, капитулирует, и Франция будет оккупирована. Британия останется один на один с вермахтом. Бомбардировки британских городов, прежде всего Лондона, продолжатся пять лет. Погибнут 30 тысяч лондонцев, 100 тысяч домов будут разрушены до основания…

Как именно развивались события, определившие и жизнь героя книги? 1 сентября 1939 года нацистская Германия напала на Польшу. Англия и Франция, желая поддержать Польшу, объявили Берлину войну, однако же они по-прежнему не собирались воевать по-настоящему. Но и отступать дальше было невозможно, позорно! Гитлер заявил о своих претензиях таким вызывающим образом, что миру ничего не оставалось, кроме как сражаться с ним. Англия и Франция вступили в войну, вести которую не хотели. А Гитлер хотел! Фюрер высокомерно сказал послу Великобритании Невиллу Хендерсону:

— Я предпочитаю воевать в такую пору, когда нахожусь в расцвете сил, в пятьдесят лет, а не позднее…

Четырнадцатого сентября 1939 года министерство продлило Эрнсту Генри визу до 13 декабря. Когда срок истекал, адвокаты опять попросили его продлить. В Министерстве внутренних дел, как обычно, запросили мнение МИ-5.

После начала войны МИ-5 поручили контролировать иностранцев из вражеских стран, то есть немцев и итальянцев, которые жили в Великобритании. В стране находилось около 60 тысяч немецких беженцев, прибывших на острова в 1930-е годы. В основном это были евреи, коммунисты и социал-демократы, противники Адольфа Гитлера, бежавшие из нацистской Германии. В 1939 году полиция приступила к их арестам. Правительство опасалось, что эти иностранцы — на самом деле нацистские шпионы, которые только притворяются беженцами. Они были интернированы и размещены в лагерях по всей Британии. Как и другие беженцы, они в конечном итоге представали перед трибуналами, которые делили их на три различные группы. Иностранцы класса «А» остались за решеткой, в то время как иностранцам класса «В» разрешалось покидать лагеря, но на их передвижения наложили определенные ограничения. Подавляющее большинство беженцев были классифицированы как иностранцы класса «С» и освобождены.

А 12 мая 1940 года, когда в Европе уже шли бои на Западном фронте, правительственные чиновники, отвечавшие за национальную безопасность, распорядились задержать более двух тысяч иностранцев, проживавших в прибрежных районах. Через несколько дней все иностранцы класса «В» были собраны и помещены в лагеря для интернированных. Три крупнейших лагеря находились в Уорф-Миллсе (Бери), Хьютоне (Ливерпуль) и на острове Мэн. Других отправили в тюрьмы Брикстона и Холлоуэя, а также в лагерь на ипподроме Кемптон-парк. В Брикстоне несколько еврейских беженцев были избиты членами Британского союза фашистов. Условия в этих лагерях для интернированных часто были ужасающими. Мужчин и женщин отправляли в разные лагеря, поэтому мужья и жены были разделены. Интернированным запретили читать газеты, слушать радио или получать письма. Несколько беженцев, бежавших в Англию, чтобы избежать преследований в нацистской Германии, покончили жизнь самоубийством. Но врагов не там искали.

Летом 1940 года МИ-5 установила: глава шифровальной службы посольства Соединенных Штатов в Великобритании Тайлер Кент работает на немцев. Он копирует всю переписку посла Джозефа Кеннеди (отца будущего президента Джона Кеннеди) с Вашингтоном. Американскому послу позвонил сам министр иностранных дел лорд Галифакс:

— Ваш шифровальщик — агент нацистов.

Джозеф Кеннеди согласился лишить дипломатической неприкосновенности своего шифровальщика. 20 мая 1940 года двое британских полицейских из Особого отдела, сотрудник МИ-5 и 2-й секретарь американского посольства пришли в дом № 47 на Глостер-плейс. Тайлер Кент пытался их не пустить. Но детективы ворвались. В ходе обыска они нашли в его квартире 1929 секретных документов, в том числе скопированную им секретную переписку руководителей Америки и Англии. Обнародование этих документов могло подорвать позиции президента Франклина Рузвельта накануне выборов, потому что свидетельствовало отнюдь не о нейтральной позиции США в мировой войне.

Американские политики недолюбливали Уинстона Черчилля, который в решающие майские дни 1940 года сменил Чемберлена на посту премьер-министра. Считали, что у него все в прошлом, поэтому он ищет утешения в алкоголе. Заместитель госсекретаря США Самнер Уэллес вспоминал: «Я нашел Черчилля у камина с огромной сигарой. Он пил виски с содовой. И было ясно, что это далеко не первая порция».

Но президент Рузвельт возлагал на него большие надежды и обрадовался, когда Уинстон Черчилль 10 мая обосновался в резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит. Ситуация представлялась катастрофической. Победа летом 1940 года далась вермахту на диво легко. Одним ударом вермахт вывел из игры Францию, Бельгию и Нидерланды. Британия была вытеснена с континента. Успешная для нацистской Германии кампания 1940 года была результатом не хорошо продуманного плана, а импровизацией, которая в силу ряда причин оказалась успешной. Но в миф о блицкриге и о превосходстве вермахта поверили сами немцы. Из Парижа американский посол Билл Буллит телеграфировал президенту: «Франция будет разгромлена. Британцы могут сформировать правительство из Освальда Мосли и его британских фашистов, которые будут во всем сотрудничать с Гитлером. Это будет означать, что британский флот повернется против нас». Но Черчилль был полон решимости сражаться. И Рузвельт его поддержал, что понравилось далеко не всем американцам.

Тайлер Кент родился в 1911 году в Маньчжурии, его отец служил американским консулом в Мукдене. Он окончил Принстонский университет, изучал русский язык в Сорбонне. Его приняли на дипломатическую службу и шифровальщиком послали в Москву, где он возненавидел коммунизм. В 1935 году Кент побывал в отпуске в Германии, и нацисты ему понравились. Когда его перевели в Лондон, то в «Русской чайной» на Харрингтон-роуд, которую содержал бывший военно-морской атташе царской России контр-адмирал Николай Александрович Волков, Кент познакомился с его дочкой Анной. Она была на девять лет старше. Но разница в возрасте не помешала роману.

Тайлор Кент не одобрял сближения американского президента Франклина Рузвельта с новым британским премьер-министром Уинстоном Черчиллем. Он считал, что американский народ не должен участвовать во Второй мировой, а Рузвельт втягивает американцев в войну. Анна Волкова ему все объяснила: это дело рук евреев, коммунистов и масонов. Она поддерживала тесные отношения с британскими фашистами. Весной 1939 года побывала в Судетах, которые отрезали от Чехословакии и присоединили к Германии. Вернувшись, рассказывала, как счастливы тамошние немцы после присоединения к рейху. В Лондоне она встречалась с сотрудниками итальянского и румынского посольств, поэтому МИ-5 следила за ней. Сотрудники контрразведки подвели к Анне двух женщин-агентов. Они вошли в доверие. Анна им откровенно рассказала, что после оккупации Великобритании немецкими войсками рассчитывает получить в канцелярии гаулейтера Англии должность начальника отдела по ликвидации евреев. Поздно вечером к ней приходил Тайлер Кент с пачкой посольских шифровок. Они всю ночь вдвоем их разбирали, перемежая работу с более приятным занятием. Анна Волкова фотографировала самое интересное и передавала подполковнику Дюко дель Монте, помощнику военно-морского атташе в итальянском посольстве. Итальянцы в свою очередь делились информацией с немецким посольством в Риме. Но британцы расшифровали код, которым пользовались немецкие дипломаты. Они читали телеграммы, которые отправлял в Берлин немецкий посол в Италии Ганс Георг фон Макензен, и сделали вывод: посол все знает о секретных переговорах Рузвельта и Черчилля. Этой историей занялась МИ-5.

Выяснилось, что Анна Волкова — дабы не утруждать себя — наняла на Флит-стрит профессионального фотографа, чтобы тот переснимал документы на пленку. Его навестили агенты МИ-5, он показал им секретные материалы американского посольства. Это была переписка президента Франклина Рузвельта с премьер-министром Черчиллем. 20 мая 1940 года Анну Волкову и Тайлера Кента арестовали. Их судили в закрытом порядке. 7 ноября вынесли приговор: Анна получила 10 лет тюремного заключения, Тайлер — 7. Кента в декабре 1945 года отпустили и депортировали в США. Он издавал расистский еженедельник. Умер в 1988 году. Анна Волкова отсидела 7 лет.

Тем временем Эрнсту Генри пришли печальные вести об отце. Аркадий Хентов из нацистской Германии перебрался в независимую Латвию, где занимался бизнесом. И теперь сыну сообщили, что его отец ушел в мир иной: «Мой отец умер в начале 1940 года в Риге при старом латвийском правительстве. Насколько мне известно, продолжал свое коммерческое дело до самой смерти».

В советском посольстве в Лондоне от Эрнста Генри хотели, чтобы он собирал надежную информацию о настроениях британского правящего класса. Москва желала знать, какой теперь будет политика Великобритании — после летнего военного поражения. Эрнст Генри вспоминал: «Для нашего посольства в Лондоне я в предвоенные годы писал еженедельные отчеты по закулисной стороне английской политики. Отчеты эти, насколько мне известно, сохранились во 2-м Европейском отделе Министерства иностранных дел».

Эрнст Генри сообщал, что определенные политические круги требуют от нового премьер-министра Черчилля, чтобы он заключил мир с Германией.

Вермахт достиг пика своей мощи. 18 июля 1940 года в Берлине был устроен парад победы. На следующий день Гитлер произнес большую речь в Рейхстаге. Он снисходительно предложил Англии мир. Это был миг, когда нацистская Германия, искусно используя военные успехи и пропаганду, могла пробудить среди англичан сильные пацифистские настроения и вынудить правительство заключить мирный договор с Берлином. Министр пропаганды Йозеф Геббельс с помощью своего аппарата очень старался деморализовать англичан, подорвать их боевой дух. Это была действенная пропаганда. Уинстону Черчиллю понадобилось все его политическое мужество, чтобы убедить в своей правоте сограждан и продолжить войну.

У всех народов есть светлые и мрачные периоды в жизни. Приход к власти Уинстона Черчилля с его неукротимым характером был счастьем для Англии, чья судьба висела на волоске.

— Когда меня назначили премьер-министром, — говорил Черчилль, — я вдруг почувствовал себя свободным: наконец-то вся ответственность будет лежать на мне одном.

Ныне англичане твердо уверены, что они вели бы себя в условиях оккупации иначе, чем другие страны Европы. Возможно, они ошибаются. Если бы президент США Франклин Делано Рузвельт умер раньше, возможно, Гитлер подписал бы с его преемником пакт о ненападении и не начал бы войну против Советского Союза, а оккупировал Британию… Такой вариант развития событий тоже был возможен. Тогда все было бы по-другому, несмотря на мужественный британский характер. И многие англичане, не исключено, точно так же сотрудничали бы с немцами и преследовали евреев, как это происходило во многих частях оккупированной Европы.

Прежде всего Эрнста Генри интересовали те, кто работал в британской разведке, поскольку их оценки и прогнозы влияли на принятие политических решений.

В Англии объявление о начале войны, прозвучавшее 3 сентября 1939 года из всех радиоприемников, вызвало леденящее душу отчаяние и означало конец всех надежд на спокойную и комфортную жизнь. Англичанам не хватало брутального энтузиазма. Они взялись за оружие, потому что стало ясно: выхода нет.

Для миллионов людей Вторая мировая была невероятной трагедией. Но Эрнст Генри не мог не отметить для себя, что для некоторого количества британских джентльменов — несмотря на все опасности, которые им пришлось пережить, — это было незабываемое время горячащих кровь приключений. Он обратил внимание на человека, который со временем станет очень известным — это Йан Флеминг, который полагал, что ведет свой род от знаменитого герцога Ланкастерского, сына короля Эдуарда III. Он собирался стать военным, потом дипломатом. Ничего из этого не вышло. По причине отсутствия дисциплины ему пришлось расстаться с Итоном, школой для привилегированной молодежи. Тогда он поступил в военную академию в Сандхерсте. Его преподаватель говорил, что из Флеминга «выйдет хороший солдат, если женщины его не погубят». Так и случилось. После скандальной истории матери пришлось забрать его из академии. Она решила, что юноше стоит попробовать себя в журналистике.

В 1933 году, когда Флеминг трудился в информационном агентстве «Рейтер», его отправили в Советский Союз — писать о судебном процессе над шестью британскими инженерами, которых обвинили в шпионаже. Флеминг впервые увидел сталинскую Москву. С самоуверенностью юного человека, плохо понимающего, где он находится, Флеминг попросил организовать ему интервью со Сталиным. Интервью он не получил…

Эрнст Генри увидел его в 1939 году. Незадолго до начала войны Флеминг вновь оказался в Москве в роли специального корреспондента The Times — ему было поручено освещать визит британской торговой делегации. Когда молодой британский дипломат, работавший в посольстве, заехал за Флемингом, чтобы доставить его на званый обед, то обнаружил журналиста наедине с красивой русской женщиной. В те годы навестить иностранца в гостиничном номере могла лишь специально уполномоченная на то барышня… На языке спецслужб это именуется «медовой ловушкой».

За четыре месяца до начала Второй мировой Флеминга взяли в военно-морскую разведку. Для друзей его новая служба не была секретом. Флеминг с его литературным даром, инстинктом игрока, тягой к приключениям и способностью разбираться в людях оказался в разведке на своем месте. Характерная черта британского общества — тесная связь элиты со спецслужбами. Отпрыски родовитых семейств считали своим долгом служить в разведке.

Будущий автор романов о Джеймсе Бонде прослужил в военно-морской разведке шесть с половиной лет. Единственными военными действиями, которые Йан Флеминг видел своими глазами, стала неудачная попытка союзных войск прощупать крепость немецкой обороны. 19 августа 1942 года пять тысяч канадцев, тысяча британских коммандос и пятьдесят американских рейнджеров высадились на французском побережье, оккупированном вермахтом. Рядом располагался город Дьепп, ставший символом мрачного поражения союзников. Рассчитывали на темноту и эффект внезапности. Но союзники отклонились от плана на 20 минут, потому что столкнулись с немецким конвоем и в перестрелке потеряли драгоценное время. Высадились, когда уже рассвело, а немцы были предупреждены и ждали врага. Союзные войска попали под губительный огонь артиллерии противника. И вынуждены были отступить, бросая оружие и боевых товарищей. Тысяча убитых осталась лежать на морском побережье. Почти две тысячи канадцев оказались в плену. Для канадцев — это самое кровопролитное сражение за всю Вторую мировую войну.

Выяснилось, что высадка задумывалась еще и для того, чтобы захватить располагавшийся в Дьеппе штаб немецкой разведки. Миссию поручили группе спецназа, которую сформировал Йан Флеминг, в ту пору помощник начальника военно-морской разведки. Он наблюдал за ходом провалившейся операции с борта эсминца. После войны он начнет писать детективы и придумает Джеймса Бонда, который не знает, что такое поражение. К этому времени Эрнста Генри отзовут в Москву.

Советский посол в Лондоне Иван Михайлович Майский, прирожденный дипломат и будущий академик, обзавелся в Великобритании разнообразными связями, что позволяло ему хорошо понимать происходящее. Но всего даже он не знал, поэтому ценил Эрнста Генри.

Вообще говоря, каким образом Иван Михайлович Майский все еще оставался на высоком посту посла в Англии, оставалось загадкой. И прежде всего для резидента Наркомата госбезопасности СССР, который имел возможность познакомиться с анкетой посла. Резидент, в чьи обязанности среди прочего входило присматривать за дипломатами, должно быть, не раз задавался вопросом: отчего товарищ Сталин терпит этого Майского на столь ответственном посту?

В профессиональных качествах посла сомнений не возникало — прекрасно знает Англию, говорит на нескольких иностранных языках, широко образован, знаком со всеми, кто определяет британскую политику… Но анкета! Его политическое прошлое! Мало того, что Майский состоял некогда в партии меньшевиков, хотя и этого было достаточно, чтобы по печально знаменитой 58-й статье УК РСФСР (контрреволюционная деятельность, измена Родине, террор, призывы к свержению советской власти, антисоветская пропаганда) отправиться прямехонько на Колыму. Но и это не главное: в Гражданскую войну он просто был на стороне врагов советской власти.

Настоящая фамилия Майского — Ляховецкий. В 1902 году его исключили из Санкт-Петербургского университета за участие в социал-демократических кружках и выслали в Сибирь. Он присоединился к меньшевикам, участвовал в первой русской революции. В 1906 году его вновь арестовали и вновь выслали в Сибирь. В 1909-м он уехал за границу. Время на чужбине Иван Михайлович провел с пользой. В 1912 году окончил экономический факультет Мюнхенского университета. Потом перебрался в Лондон, где познакомился с Максимом Максимовичем Литвиновым, будущим наркомом иностранных дел.

В Лондоне Литвинов ведал финансовыми делами партии. Он стал ее кассиром, причем очень скупым. Потом он занялся куда более увлекательным, зато и более опасным делом — транспортировкой оружия в Россию. За это его ценил Сталин. А хорошие отношения с Литвиновым спасли Майскому жизнь.

После революции Иван Михайлович остался с меньшевиками и был избран в состав ЦК. Он принял участие в последней попытке сохранить на территории России демократическое устройство. Члены разогнанного большевиками Учредительного собрания — парламента, избранного всенародным голосованием в 1917 году, — собрались в Самаре. Они образовали Комитет членов Учредительного собрания, который вошел в историю как Самарский Комуч. Иван Михайлович стал в Самаре управляющим ведомством труда (фактически министром).

Комуч продержался недолго, Самару заняла Красная армия. Иван Михайлович в 1919 году отправился в Монголию во главе экономической экспедиции, потом выпустил книгу «Современная Монголия». 20 февраля 1920 года он осторожно написал в Москву наркому просвещения Анатолию Васильевичу Луначарскому: «Не грозят ли мне… „кары земные“ за мои политические грехи… Найду ли я хороший прием среди деятелей Советской Республики. Не станет ли мне поперек дороги мое политическое прошлое?» Луначарский посоветовался с ЦК, после чего по-дружески рекомендовал Ивану Михайловичу покаяться, что Майский и сделал, написав в «Правду». В феврале 1921 года его приняли в партию большевиков и утвердили председателем Сибирской общеплановой комиссии. А в 1922 году Литвинов поставил его заведовать отделом печати Наркомата иностранных дел. В мае 1925 года отправил Майского в Лондон советником полномочного представительства по делам печати. Летом 1927 года Англия разорвала отношения с Советским Союзом, дипломатам пришлось вернуться домой. Майский два года служил советником в полпредстве в Японии, еще три года — полпредом в Финляндии.

В октябре 1932 года он вновь прибыл в Лондон уже в роли полпреда и оставался на этом посту больше 10 лет. Его высоко ценили в Москве. В 1941 году Эрнст Генри поздравил Ивана Михайловича с тем, что Сталин сделал его кандидатом в члены ЦК партии — это укрепило его аппаратные позиции.

Все эти годы Майского именовали полпредом — должность дипломатического представителя РСФСР была установлена декретом Совета народных комиссаров 4 июня 1918 года. Указом президиума Верховного совета СССР от 9 мая 1941 года был введен ранг чрезвычайного и полномочного посла. Теперь к Майскому обращались так же, как и ко всем другим послам, аккредитованным в Лондоне.

Иван Михайлович Майский, свободный от догматизма и уверенный в себе, позволял себе больше других советских дипломатов, но и он вынужден был держаться крайне осторожно. Известный американский журналист Гаррисон Солсбери вспоминал: «Я понял, что довольно часто отказ посла Майского комментировать что-либо сам по себе был комментарием. Это было похоже на то, что я позднее узнал в Москве: важно не то, что пишет „Правда“, а то, о чем она не пишет».

Англия находилась в состоянии войны с Германией, Лондон бомбили, и Майский в подробном письме председателю президиума Верховного совета СССР Михаилу Иванович Калинину жаловался на трудности лондонской жизни:

«Мы живем здесь, в Англии, почти на положении осажденной крепости. Всякие нормальные связи с СССР порваны. Полгода не было дипломатической почты… Московские газеты получаем нерегулярно через два месяца после их отправки… По существу, остается один телеграф…

Наша советская колония, в которой насчитывается около 150 человек с женами и детьми, пока не имеет жертв. Большая часть семей эвакуирована в сравнительно безопасные сельские местности на расстоянии 150–160 километров от Лондона. Те, кто остался в Лондоне, группируются около двух построенных полпредством еще прошлой зимой убежищ: при полпредстве и при совшколе…

Днем стараемся работать нормально — и в общем это удается. Вечерами спускаемся в подвальное помещение полпредства и, если атака не очень сильна, продолжаем работать там. Если же налет слишком интенсивен, идем в убежище, где, помимо большого общего помещения, имеются еще четыре маленькие подземные комнатки для работы. Спим в убежище — одетые или полуодетые. С рассветом, когда сирены дают сигнал „все хорошо!“, переходим к себе домой и досыпаем остальную часть ночи уже, раздевшись, в своих постелях».

Англия объявила войну Германии в сентябре 1939 года, но небо над Лондоном еще некоторое время оставалось мирным. И лондонцы с трудом привыкали к реалиям военного времени. Эрнст Генри с интересом выслушал монолог одного пожилого джентльмена, потрясенного тем, что в его клубе впервые ни от кого не потребовали прийти на ужин в смокинге.

— Телеграммы не доходят, — жаловался он. — Телефоны не отвечают, такси невозможно поймать! Надеюсь, что когда начнется настоящая война, жизнь нормализуется.

Друзья рассказывали Эрнсту Генри, что в тот вечер, когда немецкие бомбардировщики впервые появились над Лондоном, в одном из самых известных аристократических домов, где собралось избранное общество, к ужину подали шампанское.

— Надо же отметить начало настоящей войны, — объяснила хозяйка дома.

В лондонских ресторанах сократился ассортимент пирожных и сыров. Эрнст Генри от этого не страдал, но слышал, как владелец модного заведения сетовал: посетители заказывают черной икры в двадцать раз меньше, чем раньше, а в дни, когда объявляется воздушная тревога, вообще предпочитают отсиживаться дома.

В определенном смысле стойкость англичан вызывала уважение.

На каком-то приеме Эрнст Генри услышал такой рассказ. Один из проголодавшихся лондонцев вспоминал, что ужинал практически в полном одиночестве. Заказал фуа-гра (паштет из гусиной печенки), филе морского языка и хорошо зажаренного голубя. Полицейские предупреждали, что все домашние голуби должны быть уничтожены. Это как-то связано с угрозой немецкого десанта. Голуби пошли на начинку для пирогов… Сдобрил ужин бутылкой белого вина и бокалом старого арманьяка. Но во время ужина бомба упала на другой стороне улицы, все заволокло дымом. Пришлось уйти, не закончив трапезы! Он не смог поймать такси, шел домой пешком и на все лады клял войну…

Великобритании пришлось перейти к рационированию продовольствия. Ввели карточки. Эрнст Генри по этому поводу не горевал. Карточки отоваривались полностью, и еды хватало. Бекона полагалось 2 фунта в неделю, масла — 4 фунта (в Англии фунт — это примерно 450 граммов). Но друзья из семей с низкими доходами жаловались ему на рост цен: им не хватало денег, чтобы отоварить карточки.

От Фредерика Маркиза 1-го барона Вултона, назначенного в апреле 1940 года министром продовольствия, Генри услышал огорчительную для многих лондонцев новость: до конца войны бананов не предвидится. Впрочем, люди сведущие рассказывали, что в некоторых закрытых клубах бананы все равно можно получить. Без бананов Генри легко обходился. Сожалел, что исчезли продавцы мороженого, — мобильные холодильники передали медикам для транспортировки запасов крови.

Вдруг из магазинов пропал лук. Потом появился, но очень дорогой. Министр продовольствия получил одну луковицу в подарок вместе с язвительным письмом: «Заплатив за эту луковицу такие безумные деньги, я не решилась использовать ее для готовки, а посылаю ее Вам. Надеюсь, эта луковица заставит Вас плакать так же, как она заставила плакать меня».

Правительство было озабочено обвинениями в неравенстве. Министерство продовольствия призвало владельцев ресторанов подавать дешевые блюда. В Лондоне наладили систему дешевых обедов. Эрнст Генри убедился в том, что большая порция жареной баранины с морковью и картофелем и рисовый пудинг стоят буквально копейки.

В Англии ввели карточки и на промышленные товары. В Лондоне вдруг возникла проблема с сигаретами. Говорили, что причина в женщинах, которые закурили во время войны. Некоторые продавцы даже отказывались продавать сигареты женщинам, чтобы не обделять мужчин. В военные годы британские женщины старались ни в чем не уступать мужчинам. Им не хотели давать работу. Они добивались своего с большим трудом. К концу войны три четверти замужних жительниц Лондона работали.

Летом 1940 года объединенные англо-французские силы были разбиты наголову. Франция капитулировала, Англия осталась без союзников и без сухопутной армии. Отныне она в одиночку противостояла нацистской Германии и, казалось, представляла собой легкую добычу для вермахта. Пожалуй, только один Черчилль в те дни вселял в англичан уверенность и надежду. Он произнес знаменитую речь, в которой обещал:

— Мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться на полях и на улицах наших городов! Мы никогда не сдадимся!

Когда премьер-министр выступал по радио, все так внимательно вглядывались в громкоговорители, будто могли каким-то чудом разглядеть его лицо. Эрнст Генри выяснил, что на самом деле большей частью англичане слышали голос не самого премьер-министра, а актера Норманна Шелли, которому поручали с выражением читать по радио речи, которые Черчилль произносил в Палате общин. Его выступления наполняли англичан уверенностью. Они не переживали по поводу утраты союзников. Им даже нравилось, что теперь они одни противостоят проклятым немцам. Англичане не заблуждались относительно соотношения сил. Но в этом проявился британский стоицизм: они предпочитали не говорить и не думать о плохом.

Летом 1940 года Британия и Германия противостояли друг другу. Эрнст Генри видел, что ни одна из них не способна одолеть противника. После поражения на территории Франции летом 1940-го небольшая британская армия вообще осталась без оружия. Британия, конечно, могла выжить только с помощью Соединенных Штатов и полностью зависела от доброй воли президента Франклина Рузвельта, который в ноябре 1940 года был переизбран на третий срок.

Гитлер располагал мощными сухопутными силами, но слабость флота и авиации не позволяли ему нанести смертельный удар по островной Англии. Для успешного вторжения на британские острова Германия нуждалась в превосходстве на море и в воздухе. На это немецкая военная промышленность не была способна. В самые опасные месяцы лета 1940 года Британия спокойно держала минимум половину своих кораблей в Гибралтаре, готовая схватиться с фашистской Италией, обладавшей значительным флотом, и не очень опасалась вторжения немецких войск.

Чтобы гарантировать поставки шведской железной руды, Германия фактически пожертвовала своим флотом. Британские корабли потопили все десять современных эсминцев, которые сопровождали немецкий десант в Нарвик. Главнокомандующий военно-морскими силами гросс-адмирал Эрих Рёдер отправил два линейных корабля Gneisenau («Гнейзенау») и Scharnhorst («Шарнхорст») в норвежские воды, где их серьезно повредили британские торпеды. Линкор Bismark («Бисмарк») англичане потопили в мае 1941 года. Осенью немецкие надводные корабли вернулись в порты — кончилось топливо. Немецкий надводный флот фактически перестал существовать как серьезный военный фактор. В Берлине сделали ставку на подводный флот. Англичане боялись вражеских субмарин, но даже самая яростная подводная война не смогла принести Германии успеха. Британские судоверфи работали эффективнее, чем немецкие подлодки. Англичане строили больше, чем топили немецкие моряки. Британский флот умело использовал захваченную шифровальную машину «Энигма», чтобы читать немецкие радиограммы. Англичане выработали успешную тактику сопровождения конвоев и противолодочной борьбы.

Но летом и осенью 1940 года они со дня на день ожидали немецкого вторжения. Кабинету министров спецслужбы не без тревоги докладывали о настроениях в рабочих кварталах. А Эрнст Генри знал, что там говорят:

— Рабочим нечего бояться Гитлера. Нам он ничего не сделает. Это пусть капиталисты боятся, а нам, может, даже лучше будет.

Но Гитлер и его генералы не решились совершить бросок через пролив Ла-Манш и высадиться на британских островах. Германия так и не смогла собрать флот, достаточный для такой грандиозной десантной операции. Тогда рейхсмаршал Герман Геринг пообещал фюреру, что его летчики сравняют Англию с землей.

Во время Первой мировой войны, 31 мая 1915 года, первый немецкий дирижабль неожиданно появился над Лондоном и сбросил несколько бомб. Погибли 7 человек и 35 были ранены. В 1917 году начались регулярные налеты авиации. Всего во время Первой мировой от налетов погибли 670 человек, но психологический шок был очень сильным: лондонцы прятались на станциях подземки и утром боялись выходить.

Этот опыт запомнился. Тем не менее накануне Второй мировой правительство отказывалось строить глубокие и надежные бомбоубежища. Эксперты уверенно говорили Эрнсту Генри, что люди, которые там спрячутся, впадут в истерику и потом вообще не смогут подняться на поверхность, чтобы исполнять свои обязанности. Решили так: кто хочет, пусть сам о себе позаботится. Многие вообще выступали против программ гражданской обороны: зачем пугать людей несчастьями? Это только ввергнет их в депрессию.

Эрнст Генри читал прогнозы врачей: они считали, что количество людей, чья психика не выдержит налетов, превысит число раненых в три раза, что миллионам англичан понадобится срочная психиатрическая помощь.

Британские военные считали, что от вражеской авиации не спасешься. Атак с воздуха опасались так же, как сейчас атомной бомбы. Предсказывали, что Лондон будет охвачен хаосом, транспорт перестанет работать, толпы бездомных потребуют немедленного заключения мира…

Больше всего опасались химического оружия. Лондонцы с ужасом думали о том, как облака отравляющего газа накроют город, люди ослепнут и задохнутся. Эрнст Генри, как и каждый лондонец, должен был носить с собой противогаз. Ему рассказали, как двух дезертиров приговорили к смерти, их уже вывели из зала суда, чтобы привести приговор в исполнение, но тут возмущенный полицейский заметил, что осужденные забыли взять свои противогазы… Детям раздавали противогазы с изображением популярного героя мультфильмов Микки-Маусом. Но Генри видел, как некоторые матери с отвращением смотрят на маски:

— Даже Гитлер не заставит моего сына надеть эту гадость!

Только что появившемуся телевидению запретили выходить в эфир: опасались, что вражеские бомбардировщики будут наводить на цель по излучению телепередатчиков. По всему городу погасли огни, Лондон погрузился в темноту, вот это для Эрнста Генри было неприятно. Приняли закон, который запрещал несанкционированное использование сирен и заводских гудков. В июне 1940 года церквям запретили звонить в колокола.

В зоопарке из соображений безопасности хлороформом умертвили ядовитых змей и пауков — вдруг бомбардировка позволит им выйти на свободу, и они распространятся по городу. Опустел и огромный аквариум, рыбу съели. Панды, слоны и другие крупные животные были эвакуированы.

В первые дни войны хозяева умертвили примерно 400 тысяч домашних животных, в основном кошек. В результате началось настоящее нашествие мышей и крыс. Городские власти обратились к горожанам с просьбой не избавляться от домашних животных. Животных подстерегали и другие опасности. «Берегите своих кошек!» — предупреждали газеты: разразилась настоящая эпидемия краж кошек. Говорили, что это дело рук персов, которые по традиции занимались мехами, — не хватало кошачьих шкурок для скорняков.

Эрнст Генри навсегда запомнил 24 августа 1940 года. В тот день первые бомбы упали на Лондон. В Ист-Энде вспыхнули пожары. 7 сентября небо словно заволокло тучами — стройными рядами немецкие бомбардировщики обрушились на город. Их прикрывали истребители, которые вились вокруг них, как пчелы вокруг матки. Ночью немецкие самолеты вернулись — 247 бомбардировщиков «Юнкерс». Бомбили до половины пятого утра. Это было невыносимо. Потом Генри узнал, что погибли 430 человек. С этого дня бомбардировки продолжались каждый день, и утром, и ночью. 170 «Юнкерсов» прилетали днем, 200 — ночью. Тысячи людей остались без крова. В уцелевших домах не было ни газа, ни электричества, ни воды. Утром выяснялось, что молока не привезут, а ближайшая булочная сгорела. Многие убежища оказались недостаточной защитой от мощных бомб. Но и в самые тяжелые дни, когда бомбили постоянно, один из семи лондонцев все равно бесстрашно оставался дома.

Эрнст Генри отметил, что англичане не любят большие бомбоубежища: верх брали любовь к одиночеству, презрение к опасности, нежелание покидать свой дом и показать свой страх. Генри был неприятно удивлен, что в большинстве убежищ условия невыносимые — заметно не хватало туалетов и воды. Запах нечистот и пота особенно плохо переносили женщины. Они смачивали носовой платок духами и прижимали к лицу.

Правительство поначалу возражало против использования метро в качестве убежища. Однако 8 сентября толпа потребовала открыть станцию метро на Ливерпул-стрит. Вызвали войска, но толпа не хотела расходиться. Наконец кто-то отдал распоряжение, и двери распахнулись.

Военные признавали, что зенитный огонь малоэффективен. Но вскоре начали работать радиолокаторы и точность противовоздушной обороны сразу улучшилась. В сентябре 1940-го на один сбитый самолет уходило 30 тысяч снарядов, в октябре — 11 тысяч, а в январе 1941-го — всего 4 тысячи. Уходя от зенитного огня, немецкие бомбардировщики сбрасывали смертоносный груз с большой высоты и промахивались. Вместо портов и железных дорог бомбы падали на жилые дома.

Зенитный огонь был опасен не только для немецких летчиков — с неба сыпались осколки и неразорвавшиеся снаряды. Эрнст Генри сознавал, что, если не успел укрыться, рискуешь быть убитым снарядом зенитки. Град шрапнели, сыпавшийся с неба, был столь же смертелен, как и вражеские бомбы. В результате погибло больше лондонцев, чем немецких пилотов. Но англичане все равно хотели слышать грохот своих зенитных орудий.

Некоторые лондонские коммунисты уверяли Эрнста Генри, что немцы бомбят исключительно бедные кварталы: дескать, богатые договорились с Берлином. Власти всерьез боялись бунтов. Когда люфтваффе обрушило бомбовый груз на Вест-Энд, квартал в западной части Лондона, где обитало высшее общество, в правительстве облегченно вздохнули:

— Если бы немцы продолжали бомбить восточную часть города, началась бы революция. Теперь, когда они разнесли Бонд-стрит и Парк-лэйн, баланс восстановился.

Несколько бомб разорвались рядом с Букингемским дворцом. Королевская семья могла пострадать от взрывной волны. Королева искренне сказала:

— Я ряда, что нас тоже бомбили.

На территории советского посольства существовало свое бомбоубежище. Иван Майский вспоминал:

«Бомбоубежище подземным ходом было связано с подвальным этажом посольского здания. В самом бомбоубежище имелось пять отсеков, оборудованных в виде небольших комнат со столами, стульями и примитивными постелями, на которых можно было спать. Отсеки отделялись друг от друга деревянными стенками с дверями. Имелись электрическое освещение, радио, вентиляция и два запасных выхода на случай, если бы вход из посольства был завален обломками здания.

В первую зиму войны не было надобности в бомбоубежище: то были месяцы „странной войны“, когда английские самолеты сбрасывали на Германию листовки, а немцы в ответ молчали.

С началом „большого блица“ мы использовали бомбоубежище по его прямому назначению. Каждый день к 9 часам вечера туда переселялись основные работники посольства, переносили туда все секретные или особо ценные материалы, составляли здесь отчеты и донесения, зашифровывали или расшифровывали телеграммы. Тут же устраивали заседания, а по ночам спали. Конечно, сон в бомбоубежище несколько отличался от нормального сна дома, в привычной постели, но все-таки то был сон, который подкреплял людей для дневной работы.

Германские бомбы падали вокруг, но до бомбоубежища обычно доходили лишь легкие, глухие удары, точно на землю сыпались какие-то железные яблоки, и постепенно мы так привыкли к ним, что перестали обращать внимание на это.

Однако повседневная жизнь бомбоубежища была довольно хлопотливой. Надо было каждое утро, после ухода ночных обитателей, его чистить, мыть, проветривать, приводить в порядок, проверять действие всех его механизмов. Надо было каждый вечер приносить и каждое утро уносить много чемоданов, мешков, баулов, папок с материалами. Надо было заботиться об исправности стоявших в бомбоубежище пишущих, счетных и всяких иных машинок. Но труднее всего было регулировать количество находящихся в бомбоубежище людей, исходя из принципа, что бомбоубежище прежде всего должно обеспечить функционирование посольства как учреждения.

Эта последняя задача была очень сложна и деликатна, и разрешение ее было поручено первому секретарю М. В. Коржу. Корж был человек умный и тактичный, и ему обычно удавалось находить приемлемые выходы из возникавших затруднений».

В 1953 году бывший сотрудник посольства в Лондоне Михаил Васильевич Корж будет арестован вместе с бывшим послом Иваном Михайловичем Майским…

Лондонцев периодически охватывала паника. Эрнст Генри обратил внимание на то, что газеты стали писать, какой огромной агентурной сетью гестапо располагает в Англии. Одного швейцарца («Он из Швейцарии? Явно подозрительный тип!») бдительные соседи обвинили в том, что он своей сигарой подает сигналы врагу: «Специально попыхивает так, чтобы сигара ярко вспыхивала, и всякий раз направляет сигару прямо в небо». Если кто-то включал свет, собиралась гневная толпа, вызывали полицию. Один полицейский, обнаружив освещенное окно на четвертом этаже, полез туда по водосточной трубе, сорвался и погиб.

Отдохновения искали в кино. Это Эрнсту Генри было понятно: зрители сидели в зале во время бомбежки, испытывая иллюзорное чувство безопасности, и старались отвлечься. Один и тот же фильм крутили два раза подряд, да еще и приглашали музыкантов. Никто не расходился, пока не объявляли отбой воздушной тревоги.

В питейных заведениях вино текло рекой. Молодые люди спешили вступить в брак, а вдруг это их последняя ночь вместе? Англичане избегали слов «подвиг» и «героизм». Они делали то, что делают все остальные, их друзья и соседи. Эрнст Генри не мог не отметить: в самые трудные дни лондонцы проявили терпение, стоицизм и железную решимость.

Англичанам сильно повезло. Вермахт оккупировал 30 июня 1940 года только несколько британских островков в проливе — Гернси, Джерси, Олдерни. На основную территорию Великобритании нога немецкого солдата не ступала. Лондонцам не пришлось оборонять родной город.

Энтони Иден, назначенный в новом правительстве министром обороны, 14 мая 1940 года объявил о создании Добровольного корпуса местной самообороны. Многих англичан тогда опрашивали, какой вклад в оборону родины они смогут внести в случае немецкого вторжения. Одна супружеская пара ответила, что готова как-то помогать стране в промежутке между пятью и семью вечера. За исключением субботы и воскресенья, честно предупредили супруги: в конце недели они всегда уезжают за город.

Эрнст Генри видел, что в корпус записывались в основном пожилые люди, не подлежавшие призыву в вооруженные силы. Англичане не теряли чувства юмора и называли их «папочкина армия». Не нашлось ни оружия, ни инструкторов, чтобы обучить ополченцев. Вместо гранат бросали картошку. Сумела ли бы «папочкина армия» оказать реальное сопротивление, если бы немцы действительно вторглись на британские острова?

В декабре 1940-го Энтони Иден сменил лорда Галифакса на посту министра иностранных дел. «Нашел я его в очень хорошем настроении, — докладывал в Москву советский посол Иван Майский, — бодрым, веселым, довольным. Даже внешность кабинета его как-то изменилась, при Галифаксе здесь было всегда сумрачно и тоскливо. Иден зажег на всех столах лампы, и в комнате стало светлее и уютнее… Вообще видно было, что Иден очень рад возвращению в министерство и чувствует себя почти триумфатором».

— Я не думаю, — откровенно сказал Иден советскому послу, — чтобы вы могли желать нашего поражения, не из любви к нам, а просто потому, что это не соответствовало бы вашим интересам. Стало быть, непримиримых конфликтов между нами нет.

Когда в 1941-м налеты внезапно прекратились, лондонцы бросились развлекаться. Эрнст Генри обнаружил, что на модные концерты за билетами выстроились очереди, театры переполнены. Люди соскучились по хорошей музыке, балету, поэзии, живописи. И страсть к танцам охватила лондонцев! Большие танцевальные залы заполнились до отказа. Музыка, веселье, общество, улыбки — вот чего хотелось в те военные дни. Даже маленькие рестораны обзавелись собственными оркестрами.

Лондонцы развлекались, как могли. Недостатка в доступных женщинах не ощущалось: выбор был широким и днем и ночью — англичанки, итальянки, француженки и даже немки-эмигрантки. Эрнст Генри слышал, как один британский генерал восхищался проститутками: в то время, как все бежали в поисках бомбоубежища, они преспокойно вышагивали по лондонским мостовым в ожидании клиентов.

Лондонцы не спешили верить, что все кончено. Они готовились к новым налетам, еще более тяжелым. Думали, что люфтваффе Германа Геринга зализывает раны. В реальности авиацию перебросили на восток. Весной 1941 года немцы оккупировали Югославию и Грецию, а летом напали на Советский Союз.

Двадцать второго июня 1941 года почти вся сеть советских посольств в континентальной Европе, оккупированной немцами, прекратила свою работу. Главным центром дипломатической активности стало посольство в Лондоне.

Вся внешняя советская политика развернулась на 180 градусов. Вчерашние партнеры стали врагами. А вчерашних противников следовало превратить в союзников. Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль первым сделал дружеский жест. 22 июня он заявил по радио в Лондоне:

— Прошлое с его преступлениями, безрассудством и трагедиями остается позади, теперь мы окажем русскому народу и России любую помощь, какую только сможем.

Через 3 дня в Москве генеральный секретарь Исполкома Коминтерна Георгий Димитров проинформировал Сталина об указаниях, данных британской Компартии, которая не успела перестроиться:

«Во-первых, не надо изображать вероломное нападение германского фашизма на СССР как войну между двумя системами — капитализмом и социализмом. Так характеризовать германо-советскую войну это значит помогать Гитлеру в деле сплочения вокруг себя антисоветских элементов в капиталистических странах…

Во-вторых, надо учитывать, что продолжение Англией войны против Германии является поддержкой справедливой войны советского народа. Поэтому неправильны ваши нападки на Черчилля… Требовать в нынешней обстановке замены правительства Черчилля народным правительством значит лить воду на мельницу прогитлеровским антисоветским элементам в Англии».

Третьего июля Сталин, обращаясь к населению, произнес слова, прежде немыслимые:

— В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки.

Англичане могли перевести дух. Нападение Гитлера на Россию означало, что высадка немецких войск на британские острова отменяется или, по крайней мере, откладывается.

В Москву 27 июня срочно вернулся британский посол Стаффорд Криппс, с которым еще недавно советские руководители и разговаривать не желали. С ним прибыли военная и экономическая делегации. Англичане, которые только что считались главными врагами и предметом насмешек в Кремле, превратились в главных союзников. Разговор шел о поставке военной техники и снаряжения, необходимых Красной армии. 12 июля в Москве заключили «Соглашение о совместных действиях Правительства Советского Союза и Правительства Его Величества в Соединенном Королевстве в войне против Германии». Договорились о взаимной помощи и обязались не заключать сепаратного мира. С советской стороны его подписали Сталин, начальник Генерального штаба РККА маршал Борис Михайлович Шапошников и нарком военно-морского флота СССР адмирал Николай Герасимович Кузнецов.

Москву интересовало главное: чем Англия может помочь практически? Сейчас, немедленно! И Эрнст Генри неустанно собирал нужную информацию.

В Англии в составе Королевских ВВС сформировали 151-е авиакрыло, в которое вошли две эскадрильи — 81-я и 134-я: 38 пилотов и 500 человек технического персонала. Уже 28 августа на аэродроме Ваенга под Мурманском приземлились первые 24 истребителя «Харрикейн», входившие в состав этого авиакрыла. Англичане прилетели, чтобы воевать вместе с советскими летчиками. Они защищали небо Мурманска, это был единственный незамерзающий порт на Северном море, через который шла помощь для Красной армии.

На аэродроме Ваенга условия для англичан были непривычно скромные. Но ангары для боевых машин построили буквально за сутки. Уже на второй день англичане сбили три немецких самолета, один британский летчик погиб. Посмотреть, как воюют англичане, защищая советскую землю, газета «Красная звезда» командировала Константина Михайловича Симонова, чья литературная слава еще была впереди.

«Меня приятно поразило, по контрасту с тем, что я иногда видел у нас, это отсутствие у англичан серьезности и официальности там, где ни то, ни другое вовсе не требуется, — писал Константин Симонов. — У нас в авиационном полку пришлось бы, пожалуй, сначала убеждать соответствующее командование, что это никого не размагнитит и никого и ни от чего не отвлечет, и что вообще ничего не будет плохого, если в блиндаже, где дежурят летчики, появится патефон с пластинками.

Есть у нас, у русских, этот грех. Какая-то мрачная отрешенность: на реку — так на реку, воевать — так воевать, дежурить — так дежурить, мрачно сложив руки на животе. А между тем это отнюдь не улучшает настроения, скорее наоборот. В блиндаже у англичан царила веселая непринужденность, а в быту, в личном общении они обходились друг с другом по-товарищески, легко и свободно, в этом смысле очень напоминая наших летчиков».

Авиация Красной армии получила из Англии 3 тысячи «Харрикейнов». Советские летчики осваивали новые машины. Летал на британском истребителе и знаменитый летчик-истребитель Борис Феоктистович Сафонов, будущий дважды Герой Советского Союза, который сбил первый немецкий самолет 24 июня 1941 года.

«Авиация Карельского фронта и авиация Северного флота к началу войны имела на вооружении только устаревшие истребители И-153, И-16, И-15-бис, — писал Константин Симонов. — Когда в декабре 41-го подводили итоги первых шести месяцев войны здесь, на севере, то выяснилось, что сорок процентов всех понесенных потерь падает на первый месяц войны. Большинство наших летчиков на севере к осени уже пересели на современные истребители — МиГи, ЛаГи и „Харрикейны“.

Немалую роль сыграла и прикрывавшая Мурманск наша зенитная артиллерия. Англичане сами дважды возвращались к этой теме и хвалили мурманских зенитчиков, даже отдавая им предпочтение перед лондонскими. Большинство воевавших у нас на севере английских летчиков было до этого участниками воздушной битвы за Англию, и в их устах такая похвала кое-чего стоила».

Британцы, сражаясь в советском небе, сбили 16 немецких машин, потеряв одну свою. Четверо британских пилотов удостоились высшей награды — ордена Ленина. Однако в Москве от англичан ждали более масштабной помощи.

Тридцатого августа Сталин отправил послу Майскому личную шифротелеграмму. Он сообщал о тяжелом положении на фронте: «Если англичане не расшевелятся в ближайшее время, наше положение станет угрожающим. Говоря между нами, я должен сказать вам откровенно, что, если не будет создан англичанами второй фронт в Европе в ближайшие три-четыре недели, мы и наши союзники можем проиграть дело. Это печально, но это может стать фактом». Так резко вождь высказывался не часто. Майский откровенно ответил, что надежд на открытие второго фронта немного, но стоит вновь поставить этот вопрос перед Черчиллем.

В Москве вождь принял британского посла. «Я нашел Сталина очень подавленным и усталым, — доложил в Лондон Стаффорд Криппс, — он вернулся к прежней подозрительности и недоверию, которые в последнее время пошли было на убыль».

В Лондоне боялись, что отчаянное положение подтолкнет Сталина к немедленному миру с Гитлером на немецких условиях. Криппс задал прямой вопрос.

— Нет, — ответил Сталин.

И объяснил, что имел в виду, когда писал о возможности поражения Советского Союза в войне:

— Если придется уступить Донецкий бассейн с его углем и металлургией, а также Москву и Ленинград с их машиностроением, что не исключено, это будет означать потерю двух третей производственных мощностей для обеспечения фронта. Тогда армия не сможет должно воевать… Все эти районы необходимо удержать. Без них России придется выйти из активных боевых действий и занять фронт обороны, возможно, за Волгой.

Третьего сентября Сталин от руки написал не менее откровенное письмо и британскому премьер-министру. Посол Майский, познакомившись с текстом, пометил в дневнике: «Твердый, ясный, беспощадный язык. Никаких иллюзий, никакой розовой водицы. Факты, как они есть. Опасности, как они угрожают». Сталин писал Черчиллю:

«Приношу благодарность за обещание, кроме обещанных раньше 200 самолетов — истребителей, продать Советскому Союзу еще 200 истребителей… Должен, однако, сказать, что эти самолеты… не смогут внести серьезных изменений на восточном фронте… За последние три недели положение советских войск значительно ухудшилось… Мы потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг оказался у ворот Ленинграда… Все это привело к ослаблению нашей обороноспособности и поставило Советский Союз перед смертельной угрозой…

Я думаю, что существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с восточного фронта 30–40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков.

Без этих двух видов помощи Советский Союз либо потерпит поражение, либо будет ослаблен до того, что потеряет надолго способность оказывать помощь своим союзникам своими активными действиями на фронте в борьбе с гитлеризмом».

Посол Криппс немедленно вылетел с этим письмом в Лондон. Министр иностранных дел Энтони Иден назвал послание Сталина «криком о помощи». В Лондоне военные и политики внимательно следили за ходом войны в России. Эрнст Генри видел: они не очень-то верят, что русские продержатся долго. 4 сентября 1941 года Уинстон Черчилль объяснил советскому послу Майскому, что Англия с ее небольшой сухопутной армией не в силах оказать значимую помощь:

— Я не хочу вводить вас в заблуждение. Я буду откровенен. До зимы мы не сможем оказать вам никакой существенной помощи ни созданием второго фронта, ни слишком обильным снабжением… Мне горько это говорить, но истина прежде всего. В течение ближайших 6–7 недель вам может помочь только Бог, в которого вы не верите.

Майский записал слова премьер-министра. Но как человек опытный не решился сообщить о них Сталину. Однако же сам Черчилль верил, что Москву не сдадут. Он поставил на то, что русские будут сражаться до конца, и это было крайне важно для Англии.

Красной армии требовались военная техника и снаряжение. В Москве в аппарате Совета народных комиссаров составляли списки того, что крайне нужно: самолеты, танки, зенитные орудия, противотанковые ружья, алюминий, олово, свинец, сталь, фосфор, сукно, пшеница, сахар… И все это необходимо получить в ближайшие месяцы, пока не заработает эвакуируемая на восток промышленность! Но все ресурсы были не у англичан, а у американцев. Премьер-министр Уинстон Черчилль годом раньше сам откровенно признался американскому президенту Франклину Рузвельту: в одиночку Англия не выстоит против вермахта.

Вечером 27 июля, в воскресенье, в Лондоне к Ивану Михайловичу Майскому приехал американский посол в Англии Джон Гилберт Уайнант. Он привез три паспорта: Гарри Гопкинса, недавнего министра и личного представителя президента Рузвельта, и двух сопровождающих его лиц.

— Гопкинс, — объяснил американский дипломат, — пришел к выводу, что разумнее всего ему ехать в Москву. Президент Рузвельт согласен. Поезд в Шотландию уходит через полчаса, а из Шотландии утром он вылетит в Россию на летающей лодке «Каталина». Опасное и трудное путешествие, особенно для такого больного человека, как Гопкинс, но он не считается ни с чем.

Визовые печати находились в консульстве — в другом здании. А в распоряжении советского посла всего пять минут! Что делать? Майский взял паспорт Гопкинса и написал от руки: «Пропустить Гарри Гопкинса через любой пограничный пункт СССР без досмотра багажа как лицо дипломатическое. Посол СССР в Англии И. Майский». Поставил дату и приложил посольскую печать. Американский дипломат поспел на вокзал в последний момент: поезд уже двигался, и паспорта он сунул Гопкинсу в открытое окно вагона. А Майский отправил в Москву шифротелеграмму, в которой предупредил о приезде личного представителя президента США и просил принять все необходимые меры для дружественной встречи.

Гарри Гопкинс вошел в кремлевский кабинет Сталина 29 июля. Он хотел понять, имеет ли смысл оказывать помощь Советскому Союзу или война уже проиграна? И Гопкинс пришел к выводу, что русские намерены сражаться до конца. Он телеграфировал Рузвельту: «Здесь царит безграничная вера в победу».

Гарри Гопкинс был одним из немногих, кому президент доверял. Рузвельт попросил его руководить программой ленд-лиза. Президент убедил Конгресс США принять закон «О передаче взаймы или в аренду оружия и военных материалов» (ленд-лиз). Он придумал это вместе с Гарри Гопкинсом: бери оружие сейчас и воюй, а заплатишь после войны или вернешь полученное. 1 октября в Москве было подписано первое секретное советско-американо-британское соглашение о поставке в СССР оружия, снаряжения и продовольствия. 7 ноября президент Рузвельт распространил закон о ленд-лизе на Советский Союз. Наша страна смогла получать оружие, стратегическое сырье и продовольствие. Поставки по ленд-лизу составили около 10 миллиардов долларов в ценах тех лет и очень пригодились Красной армии.

Началась эпоха тесного сотрудничества в борьбе против общего врага.

В Москву прилетели английские военные, чтобы поделиться с новыми союзниками опытом отражения воздушных атак немецкой авиации. «Два полковника из британского министерства внутренних дел, — писал бывший британский посол в Москве Родрик Брейтвейт, — советовали приниматься за тушение пожаров только после сигнала „отбой воздушной тревоги“. В Москве советом не воспользовались. Дежурные оставались на своих постах, даже когда начинали падать бомбы. Они несли потери, но многие люди и здания были благодаря этому спасены».

Больше всего англичан беспокоило, что в руки немцев попадут нефтяные месторождения в Баку. Они даже предложили свою помощь в подрыве оборудования. 22 ноября 1941 года Сталин принял предложение. Заместитель наркома иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский разрешил большой группе англичан, в том числе сотрудникам управления специальных операций на Ближнем Востоке прибыть в Баку и совместно с чекистами приступить к минированию нефтеносных месторождений.

Группу британских диверсантов в Баку тепло встретил заместитель наркома внутренних дел СССР комиссар госбезопасности 2-го ранга Всеволод Николаевич Меркулов. Гостеприимство было на высшем уровне. Пособие по уничтожению нефтедобычи, разработанное в управлении специальных операций, перевели на русский. Меркулов отвез англичан к Николаю Константиновичу Байбакову, уполномоченному Государственного комитета обороны по уничтожению нефтяных скважин и нефтеперерабатывающих предприятий в Кавказском регионе. Англичане поделились опытом — как они уничтожали скважины на острове Борнео, чтобы нефть не досталась японцам. Но Байбаков, будущий председатель Госплана СССР, английским опытом не воспользовался.

В сентябре 1941 года британские разведчики в Сингапуре получили указание принять советскую миссию связи из пяти офицеров. Причем резидентам внешней разведки и управления специальных операций объяснили: «В случае падения нынешнего режима в России на британской территории окажется достаточное количество офицеров НКВД, которые смогут продолжить работу со своей агентурой по всему миру уже в наших интересах». Однако пала не Москва, а Сингапур. Британские офицеры попали в японский плен. 25 декабря 1941 года советскую миссию связи перевели в Рангун, но и Бирма скоро была занята наступавшими японскими войсками. А вот части Красной армии под Москвой стояли насмерть.

В Москву прибыла большая британская разведывательная миссия. Эрнст Генри удивился тому, что в состав миссии включили тех, кто в Гражданскую войну помогал белым сражаться против Красной армии. Некоторые из них происходили из семей белых эмигрантов, то есть заведомо придерживались антикоммунистических взглядов. Миссию управления специальных операций возглавил бригадир Джордж Хилл, который в предвоенные годы занимался подрывными операциями против большевиков, да еще умудрился поведать об этом в опубликованных мемуарах. Эрнсту Генри рассказывали, что достоинства Хилла исчерпывались его свободным владением русским языком и завидной способностью выпивать…

А в Лондоне британская контрразведка проявляла теперь особое внимание к Эрнсту Генри. Прослушивались его телефонные разговоры. 22 сентября 1941 года записали в его деле:

«Ростовскому очень нравится Ллойд Джордж. По его мнению Ллойд Джордж был бы отличным премьер-министром, если бы что-то случилось с Черчиллем. Он считает, что Ллойд Джордж — единственный британский политик с мировой известностью.

Наблюдение показало нам, что Ростовского хорошо знают в ресторане „Майорка“, где он обедал со своим другом — бывшим испанским послом.

Ростовский очень устал, у него месяцами нет ни одного дня отдыха. Мы продолжаем держать его в поле зрения».

(Либерал Дэвид Ллойд Джордж, решительный человек с репутацией борца за справедливость, стал премьер-министром Великобритании в Первую мировую. И до 1945 года оставался депутатом Палаты общин.)

Четвертого ноября в дело Эрнста Генри легло еще одно донесение: «Ростовский очень жестко относится к нашей стране и говорит, что мы не делаем все необходимое для того, чтобы помочь России. Нельзя сказать, что Ростовский — друг нашей страны».

Энтони Иден в 1935 году стал самым молодым главой британского внешнеполитического ведомства за последние 150 лет. А через три года подал в отставку, не согласившись с политикой тогдашнего премьер-министра Невиля Чемберлена, пытавшегося умиротворить Адольфа Гитлера и вождя итальянских фашистов Бенито Муссолини. Когда 10 мая 1940 года, после поражения во Франции, Чемберлен покинул правительство, и Уинстон Черчилль стал премьером, Энтони Иден вновь получил портфель министра иностранных дел.

Седьмого декабря 1941 года министр иностранных дел Энтони Иден в обстановке полной секретности покинул Лондон, чтобы встретиться со Сталиным. Накануне поездки советского посла в Лондоне принял Уинстон Черчилль. Иван Майский вспоминал: «Премьер, как всегда с сигарой в зубах, был очень любезен и высказал пожелание полного успеха встрече Идена с советскими руководителями.

Черчилль спросил:

— Вы уверены, что встреча состоится в Москве?

Премьер явно отражал господствовавшие тогда в Англии опасения, что нам не удастся сохранить столицу. Иначе зачем же Москва была эвакуирована? Зачем новой официальной резиденцией правительства стал Куйбышев?

Я рассердился и в сердцах ответил:

— Что за вопрос? Конечно, переговоры будут происходить в Москве!»

Когда они были в пути, пришла весть о том, что Япония напала на Соединенные Штаты, что американский флот на базе в Пёрл-Харборе уничтожен японской авиацией. А 11 декабря войну Америке объявила и Германия. Имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп вызвал временного поверенного в делах США и в патетически-истеричной манере выкрикнул: «Ваш президент хотел войны. Теперь он ее получил!»

— Как вы думаете, — озабоченно спросил Иден советского посла, — следует ли мне сейчас ехать в Москву? Может быть, лучше вернуться в Лондон?

— Ни в коем случае, — возразил Майский, — наоборот, сейчас ваша поездка в Москву стала еще более необходимой.

Иден связался по телефону с Черчиллем и задал тот же вопрос.

Услышав ответ, оторвался от телефонной трубки и сказал Майскому:

— Премьер-министр думает, как и вы, что моя поездка в Москву сейчас еще более необходима, чем раньше.

Энтони Иден еще не знал, что вскоре потеряет своего старшего сына Саймона служившего в авиации на Дальнем Востоке, где вспыхнула война с Японией.

Иван Майский вспоминал: «Путь на крейсере „Кент“ от Скапа-Флоу до Мурманска занял четверо с половиной суток. Крейсер шел вдоль западной границы Скандинавского полуострова, но на далеком расстоянии от берегов Норвегии, оккупированной немцами. С большими предосторожностями моряки миновали опасную зону между Нордкапом и островом Медвежьим, где немцы особенно часто атаковали идущие в СССР суда, и, наконец, свернули на юг к Кольскому заливу.

Картина была мрачная и демоническая: черная вода, черное небо, бурные волны, столб льда, наросшего на носу корабля, и где-то внизу этот непрерывный, ровный гул машин, монотонно сотрясающий судно. Часто казалось, будто бы в глубокой тьме полярной ночи между тьмою неба и тьмой воды темный волшебный корабль летит в неизвестность…

12 декабря мы прибыли в Мурманск. Над морем висела густая пелена тумана, она прикрывала „Кент“ от немецкой авиации. На следующее утро пришла военная сводка, которая вызвала у всех огромный подъем духа. Она сообщала о поражении немцев под Москвой. Все ходили, как именинники, пожимали друг другу руки и восторженно восклицали: „Вот это да!“

— Это замечательно! — воскликнул Иден. — Впервые германская армия терпит неудачу!

Мы сошли на берег и вместе с Иденом объехали весь город, засыпанный снегом, слегка закутанный в дымку тумана. Иден долго стоял на одной возвышенности, с которой открывался широкий вид на весь Мурманск, на Кольский залив, на гряду невысоких гор, покрытых снегом, и потом сказал:

— Какая суровая природа! Но она покоряет, создает своеобразное очарование.

Днем был устроен парад войск местного гарнизона. Указав на советский и британский флаги, которые высоко держали два рослых красноармейца, — они так резко выделялись на фоне ослепительно белого снега, — Иден сказал:

— Это символично. И в этом надежда на окончательную победу над Гитлером.

В Москву поезд пришел поздно вечером. По случаю приезда британской делегации на четверть часа включили свет, который отключали из-за налетов немецкой авиации. Энтони Иден выглядел необычно в теплой меховой шапке и теплых сапогах. На засыпанном снегом Белорусском вокзале его встречал нарком иностранных дел Вячеслав Молотов».

На переговорах в Москве твердо договорились совместными усилиями сокрушить Третий рейх. Родилась Антигитлеровская коалиция.

Энтони Иден захотел увидеть места недавних боев. Сталин велел организовать поездку. Британского министра отвезли в Клин, показали разрушенный немцами дом-музей ценимого и англичанами композитора Петра Ильича Чайковского. Все было перевернуто вверх дном, поломано, загажено, вспоминал Иван Майский. Одна из комнат второго этажа была превращена в уборную. В других комнатах на полу валялись груды полусгоревших книг, деревянных обломков, листов изодранной нотной бумаги. Немецкие фашисты по-своему воздавали честь одному из величайших гениев в музыкальной истории человечества.

Иден не выдержал и с брезгливой миной на лице сказал:

— Вот чего мы могли бы ожидать, если бы немцы высадились на наши острова… Это настоящие подонки.

По обе стороны от шоссе Иден видел трупы немецких солдат и горы сожженной и брошенной техники. Вернувшись в Лондон, он с восхищением рассказывал об успехах Красной армии.

Эрнст Генри слышал, как англичане, внимательно следившие за тем, как умело и успешно воюют русские, говорили:

— Неприятно сознавать, что другие сражаются за тебя.

В первые же дни после начала войны в Москву прибыла большая британская разведывательная миссия. А 8 июля 1941 года в Лондон прилетел бывший начальник военной разведки генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков. Договорились сотрудничать, что еще недавно казалось немыслимым. Голиков подписал соглашение с британскими партнерами о том, что разведки не станут проводить операции на территории друг друга без предварительной договоренности. На Лубянке в 1-м управлении Наркомата госбезопасности СССР сформировали отдел по взаимодействию с английской и американской разведками.

Премьер-министр Уинстон Черчилль согласился удовлетворить просьбу советской разведки — перебросить группу агентов в занятую немцами Европу. Они морем прибыли в Англию. Затем британские самолеты из эскадрильи Управления специальных операций сбросили два десятка наших агентов с парашютами над оккупированными вермахтом территориями — на Балканах, над Италией и Францией. Французский национальный комитет Шарля де Голля отчаянно протестовал. Но на Черчилля произвела впечатление информация о деятельности коммунистического подполья, которое сражалось против немцев, и он хотел поддержать подпольщиков.

В годы Второй мировой британская разведка считалась самой умелой и успешной. В реальности она могла бы считать свои усилия не слишком результативными, если бы не редкостная удача с расшифровкой немецких военных кодов с помощью «Энигмы». Об этой истории напомнил фильм «Игра в имитацию», в котором талантливый актер Бенедикт Камбербэтч блистательно сыграл выдающегося математика Алана Тьюринга.

Вермахт пользовался купленными в Швейцарии шифровальными машинами «Энигма», полагая, что они гарантируют полную безопасность секретных переговоров. Но польский инженер, который когда-то участвовал в работе над «Энигмой», в 1938 году восстановил конструкцию шифровальной машины. В сентябре 1939 года поляки передали англичанам все свои разработки и переправили в Англию имевшийся у них образец «Энигмы». Для раскрытия немецких кодов привлекли лучших британских математиков и лингвистов. Успеха добился профессор Кембриджского университета Алан Тьюринг. Он создал первый компьютер, которой помог расколоть «Энигму». Пять с половиной военных лет английские дешифровальщики из Правительственной школы кодирования и шифрования в Блетчли-парке работали с секретными документами рейха. Англичане понимали, что напали на золотую жилу, поэтому изо всех сил старались не дать немцам понять, что их шифротелеграммы читаются врагом. Прежде чем использовать перехваченную информацию, англичане всякий раз тщательно продумывали, как обосновать свою осведомленность.

Начальник британской разведки Стюарт Мензис боялся делиться с Москвой информацией: вдруг немцы смогут ее перехватить и понять, что противник читает их шифрованную переписку. Сведения, полученные путем перехвата и дешифровки немецких телеграмм, передавались Красной армии только с санкции Уинстона Черчилля. Так 8 декабря 1942 года британская военная миссия в Москве информировала Наркомат обороны СССР о том, что в Северной Африке немцы использовали новый тяжелый танк PzKw VI «Тигр». 3 мая 1943 года британская миссия предупредила Наркомат обороны о том, что немецкое командование готовит масштабное наступление в районе Курска. Но Гитлер неожиданно отложил это наступление, потому что новая техника поступала с задержкой. Операция «Цитадель» началась позже, чем планировали немцы. Советские военные решили, что англичане то ли сознательно вводят их в заблуждение, то ли подсовывают неточную информацию.

Но те данные, которыми владели англичане, но не передавали в Москву официальным путем, пересылал агент советской разведки Джон Кэрнкросс, работавший в Блетчли-парке. Кэрнкросс, награжденный орденом Красной Звезды, считал, что это он изменил ход Второй мировой, когда помог Красной армии выиграть битву под Курском. Он учился в университете Глазго, Сорбонне и Тринити-колледже в Кембридже, изучал французский и немецкий языки. Работал в Министерстве иностранных дел, Казначействе, затем стал личным секретарем барона Мориса Хэнки, канцлера герцогства Ланкастерского. Лорд Хэнки председательствовал на всех совещаниях по оборонным заказам.

Затем Джон Кэрнкросс был привлечен к расшифровке немецких кодов. В 1944 году его перевели во внешнюю разведку МИ-6. В октябре 1944 года он писал своим советским руководителям: «Я рад, что наши друзья сочли мою помощь достойной внимания, и горжусь тем, что я внес свой вклад в победу, приведшую к почти полному очищению советской земли от захватчиков».

Россия и Англия стали союзниками, и теперь по утрам Эрнст Генри слышал на британском радио советские песни. Кто-то ему сказал:

— Би-би-си внезапно обнаружило, что существует и такая страна, как Россия. Еще несколько недель назад об этом знали только коммунисты.

Англичане по собственной инициативе собирали деньги в фонд помощи Советскому Союзу. Посол Майский сообщал в Москву о восторженном отношении не только англичан, но и белой эмиграции к Красной армии: «В театре „Савой“ — „Сорочинская ярмарка“. Поставлена она группой „белых“. Весь сбор с представления предназначен в Красный Крест для нужд СССР… Вместе с нами в ложе жена Черчилля. Перед началом представления исполнили „Боже, храни короля“ и „Интернационал“. Все стояли… Как война все перепутала! Советский посол на представлении белой труппы, а белая труппа собирает деньги для Красной армии, причем жена британского премьера благословляет это начинание».

Война означала всеобщую мобилизацию, и Эрнста Генри призвали на службу в советское посольство. Его утвердили официальным представителем Советского информационного бюро в Англии, поручили организовать при посольстве бюро пропаганды и наладить выпуск ежедневного бюллетеня «Советские военные новости». Это были самые насыщенные годы в его жизни.

Бюллетень издавался на четырех полосах и рассматривался как официальное издание советского посольства. Его рассылали британскому истеблишменту, коллегам-журналистам и библиотекам. Главная задача — неустанно убеждать англичан в необходимости как можно скорее открыть второй фронт и тем самым помочь Красной армии. Английский отдел Совинформбюро докладывал в Москву: «Во многих случаях бюллетень вывешивался на досках в казармах и на предприятиях, а также передавался в обеденный перерыв на заводах и фабриках по внутреннему радиовещанию».

Союзнические отношения не мешали оперативникам МИ-5 присматривать за советским постпредством, в том числе за Эрнстом Генри — с помощью своей агентуры. 15 июля 1941 года в его личном деле пометили: «Эрнст Генри просит посла Майского дать ему совет относительно его нынешней работы».

Новая запись появилась 15 июля: «Зинченко из полпредства спрашивает, готов ли бюллетень.

Ростовский отвечает, что готов, но еще не поступили фотографии.

Он принес несколько благодарственных писем послу Майскому, в том числе от заместителя председателя профсоюза шахтеров, который спрашивает, сколько надо платить за экземпляры бюллетеня, которые ему посылают.

Зинченко говорит, что платить не придется, бюллетень распространяется бесплатно.

Ростовский поинтересовался, как обращаться к руководителю профсоюза. Тот пишет: „товарищ“, неудобно назвать его „сэр“. Зинченко предложил обсудить это позднее. И отправить эти послания Лозовскому в Совинформбюро». (Константин Емельянович Зинченко был советником посольства.)

Новая работа сделала Эрнста Генри заметным человеком в Лондоне. Лондонская газета The Evening News («Вечерние новости») написала: «Советское посольство издает бюллетень военных новостей из России. Редактором посол Майский сделал русского писателя С. Ростовского, который добился мировой известности своими книгами, написанными под псевдонимом Эрнст Генри».

В британском правительстве заинтересовались: кто такой Эрнст Генри? 18 июля 1941 года новая пометка в его деле: «Из Министерства внутренних дел позвонили, чтобы получить информацию относительно Симона Ростовского, он же Эрнст Генри». Офицер контрразведки ответил начальству: «Ростовский из „Совьет уор ньюс“ — это Симон Николаевич Ростовский, на которого заведено это дело. И я сделал краткую выписку из его дела для информации». 18 июля составили дополнительную справку об Эрнсте Генри, в частности о том, как он хотел получить вид на жительство в Англии: «Его просьбы отвергались ввиду его участия в коммунистических встречах в стране сразу после его приезда и ввиду его встреч с Отто Кацем, членом Третьего Интернационала. В 1937 году он обручился с Рут Майер, которая бежала из Германии в 1933 году и тоже известна своими коммунистическими контактами».

Первый номер редактируемого Эрнстом Генри бюллетеня вышел 11 июля 1941 года тиражом в 2 тысячи экземпляров и быстро поднялся до 12 тысяч. Дальнейший рост был невозможен, поскольку бумаги не хватало и ее рационировало британское Министерство информации.

Эрнст Генри прежде никогда не редактировал периодику, но он умело планировал каждый номер бюллетеня. На 1-й полосе — официальная информация (передовые статьи из «Правды», выступления видных партийных и государственных деятелей), на 2-й — статьи фронтовых корреспондентов в основном из «Красной звезды», на 3-й — заметки о жизни в тылу. 4-я полоса — литературная, фельетоны и рассказы.

В аппарате британской контрразведки возникла идея подвести к Эрнсту Генри своего агента — псевдоним М-8. Кто это был? Советский гражданин, живущий в Англии? Вот межведомственная переписка спецслужбистов относительно перспектив использования агента для слежки за Генри:

— 25 июля 1941 года: «Как я уже говорил этим утром, буду признателен, если вы рассмотрите возможность участия М-8 в этом деле. И если да, то вступите с ним в контакт на сей счет».

Я не так уж озабочен его нынешней деятельностью (хотя он точно в ежедневном контакте с советским посольством в связи с изданием «Совьет уор ньюс»), как и вообще его работой в последние годы.

Имеет значение то, что он сказал 1 сентября 1939 года: хотя он русский гражданин, он едва ли «персона грата» в России, но тем не менее он сейчас будет нанят русским посольством для «Совьет уор ньюс». Мы знаем от нашего агента, что он жаловался, что не знает, как отвечать на вопрос: «Что он тут делает!»

— 31 июля последовал ответ: «Боюсь, что после вашей записки, становится очевидной невозможность использования М-8 в этом деле. Я могу изложить это подробно при встрече, но сейчас я полагаю, что нужно попробовать использовать другие подходы. Когда М-8 будет „готов“, я вам сообщу, но не могу сказать, как много времени это займет». Однако же Эрнст Генри крайне интересует британские спецслужбы. Дано задание любыми усилиями подобраться к нему поближе.

— 7 августа: «Как я и сказал по телефону, я открываю несколько линий для контакта с Ростовским и сообщу, как только результат будет достигнут. Мы не ожидаем сейчас особых результатов от этих контактов, но надеемся, что эти вложения себя оправдают и мы получим больше, чем рассчитываем».

— 16 августа вмешалась МИ-6. Из внешней разведки прислали записку относительно Эрнста Генри: «Не осуществлять никаких действий без разрешения майора В.». Майор Валентайн Вивьен руководил контрразведывательной службой МИ-6.

— 21 августа агент контрразведки беседовал с Эрнстом Генри, о чем доложили начальству: «Ростовский ничего не хотел говорить о себе, но был готов обсуждать политические дела. СССР полон решимости победить гитлеризм и использует свою силу для распространения коммунизма по Европе. Ростовский рассказал, что после начала советско-германской войны саботаж резко увеличился по всей Европе, потому что компартии поднялись против оккупантов.

Ростовский рассказал, что к нему приходил бывший испанский министр, который рассказал о деятельности коммунистов в Испании. Имени не назвал.

Ростовский рассказал, что живет в Англии несколько лет, но не знает, насколько здесь останется. Как минимум до конца войны.

Ростовского источник назвал проницательным, обаятельным и с чувством юмора. Контакт восстановлен, но нежелание Ростовского говорить о себе непреодолимо».

А в контрразведке обсуждали идею внедрить своего человека в редакцию бюллетеня, редактируемого Эрнстом Генри.

— 27 августа: «Возможно, вас интересует, как выглядит офис Симона Ростовского на Трафальгар-сквер. Офис „Советских военных новостей“ занимает две комнаты, разделенные коридором. В одной комнате работают секретари Ростовского, другую занимает он сам. Мы не обнаружили мисс Холсон среди его секретарей».

— 29 августа: «Прилагаю образец подписи Ростовского. Но должен отметить, что мы не уверены, что это его подпись, а не его секретаря, которая за него подписывается».

Эрнст Генри искал помощника для работы в редакции. Ему рекомендовали надежного человека, который выразил согласие, но если получит хорошую зарплату — девять-десять фунтов стерлингов в неделю. Генри обещал больше. Контрразведка немедленно заинтересовалась: что это за человек?

Различные службы со всех сторон пытались подобраться к Эрнсту Генри.

— 11 сентября: «Я обсуждал эту тему с майором Максуэлом Найтом и предположил, что поскольку мы не изучали контакты Ростовского с коммунистами, М-8 все еще можно попросить использовать его контакты в журналистском мире.

Я также предложил, чтобы майор Максуэл Найт подумал над тем, чтобы узнать детали прошлой жизни Ростовского у его издателей. И майор согласился это организовать». (Майор Максуэл Найт руководил в МИ-5 отделом, который ведал агентурным проникновением в считавшиеся опасными организации, в том числе коммунистические.)

Успешная работа Эрнста Генри привлекла внимание и совсем новых сотрудников британских спецслужб, которые его вовсе не знали, поэтому уровень агентурной информации, мягко говоря, не высокий…

— 11 ноября 1941 года: «Эти данные о Ростовском получены от надежного источника:

1. Ростовский был знаком с женщиной по имени Полиа Хентов, с которой познакомился в Париже. Он испытывал к ней сильные чувства, но не хотел, чтобы это было известно. Полиа Хентов — художница, жила в Париже до 1931 или 1933 года.

Она вышла замуж за англичанина и умерла восемь дет спустя.

2. Ростовский побывал в Турции в 1923 или 1925 году и впервые приехал в Англию в 1933 году.

3. Три секретаря Ростовского в „Военных новостях“ — англичанки. Последняя принятая на работу — из Уэльса. Но мы не располагаем достаточной информацией на сей счет».

В трудные военные годы попытки пристроить своего агента к Эрнсту Генри в редакцию советского бюллетеня в Лондоне предпринимались не раз.

— 7 апреля 1942 года: «Спасибо за вашу записку от 3 апреля относительно Симона Ростовского.

Я вижу из вашей записки, что вы намереваетесь подвести М/Т к Ростовскому как потенциального бухгалтера. Идея мне очень нравится, и я хотел бы знать, что из нее получится».

— 9 апреля: «Вы уже знаете результат. Наш маленький заговор относительно М/Т и Ростовского не получился, и на сегодняшний момент мало надежд на успех на этом направлении. Тем не менее переговоры не окончены, и возможно — хотя надежды мало — что-то в будущем получится. Если это произойдет и если мы добьемся хотя бы малейшего успеха, разумеется, мы сразу же дадим вам знать».

А Эрнст Генри с чувством исполненного долга докладывал в Москву, что издаваемый им «бюллетень приобрел большое военное значение и глубоко укоренился в британской армии и в воздушном флоте, но закрытыми для бюллетеня оставались две сферы: военно-морской флот, где читатели насчитываются единицами, и религиозно-католические круги».

Иван Майский высоко ценил редактировавшийся Эрнстом Генри бюллетень. В конце 1941 года Эрнста Генри утвердили еще и ответственным редактором восьмиполосной еженедельной газеты Soviet War News Weekly («Еженедельные советские военные новости», другое название — «Еженедельник советской войны»). Это была инициатива посла Майского, к которому в Москве прислушивались. Он считал необходимым «шире и полнее освещать советскую жизнь во всех ее аспектах, а страницы бюллетеня для этого слишком тесны».

Газету — в отличие от бюллетеня — не называли органом посольства и потому решили не рассылать бесплатно, а продавать как обычный орган печати. Газета была богато иллюстрированной. Трудилась над выпуском редакция из пяти человек. Эрнст Генри доложил в Москву: продаем наш еженедельник «через крупные буржуазные газетно-торговые фирмы, в частности через главный английский концерн газетных магазинов Смита». И сразу же в дело Эрнста Генри легло агентурное донесение, составленное 17 ноября 1941 года: «Советское посольство намерено издавать новую газету. Начальный тираж — 1000 экземпляров. Она будет распространяться обычными каналами.

Редактировать газету будет Ростовский, и он намерен нанять 12 человек, дисциплинированных, исповедующих взгляды, созвучные редакционной политике, но не обязательно коммунистические.

Новая газета будет иллюстрированной. Она будет помещать материалы, которые Ростовский станет получать из СССР и больше ниоткуда. Она не будет помешать британские репортажи. Цена — 3 пенса.

Ростовский сказал, что хотел бы после войны поехать в Китай».

Газета действительно стоила 3 пенса. И она раскупалась! Первый номер в январе 1942 года вышел тиражом в 50 тысяч экземпляров, потом вырос до 75–80 тысяч… Газета, редактируемая Эрнстом Генри, оказалась успешной и прибыльной, приносила примерно 5 тысяч фунтов стерлингов в год, немалые по тем временам деньги[5].

Британские спецслужбы 19 января 1942 года зафиксировали успехи Эрнста Генри: «Надежный источник сообщает, что офис „Советских военных новостей“ расширяется, штат ныне составляет 14 человек. Ростовский избавился от своей секретарши-блондинки, которую уволил. Причина нам не известна.

Офис Ростовского планирует заняться всеми формами печатной пропаганды — издавать книги и памфлеты. Еженедельная газета, о которой мы упоминали, появится в газетных ларьках 22 числа.

Ростовский ведет переговоры с Би-би-си о передаче радиостанцией новостей из его офиса, а также новой программы из Куйбышева.

Нам сообщили, что Ростовский ищет бухгалтера или секретаря, способного вести бухгалтерские книги, и заместителя редактора.

Ростовский много работает и одновременно наслаждается жизнью, временами его образ жизни представляется плутократическим и непролетарским. При этом он очень осторожен, каждого подозревает в том, что он шпион или агент правительства. Он думает, что за ним постоянно следят». И ведь был прав…

Бюллетень и газета на английском языке, которые в Лондоне редактировал Эрнст Генри, были частью военной пропаганды, которой занималось Совинформбюро. Оно было создано 24 июня 1941 года в Москве и решало, когда и что сообщать о положении на фронтах и внутри страны. Все газеты лишились права сообщать информацию о положении на фронтах раньше появления сводки Совинформбюро. Военные сводки готовились в Генеральном штабе, политические — в аппарате ЦК.

Возглавил Совинформбюро хозяин Москвы Александр Сергеевич Щербаков, один из самых молодых чиновников в высшем руководстве страны, стремительно набиравший политический вес. Он возглавлял и область, и город — в ту пору Московский горком подчинялся областному комитету. Перед войной Сталин сделал его секретарем ЦК, членом Оргбюро и кандидатом в члены Политбюро ЦК. Резолюции на бумагах Щербаков, подражая Сталину, всегда писал красным или синим карандашом. Кроме того, Щербаков возглавил важнейшее Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), то есть стал руководителем всей идеологической работы. Карьера Александра Сергеевича развивалась столь успешно, что со временем он вполне мог стать вторым человеком в партии, оттеснив других членов Политбюро. Но он был тяжелым сердечником, а неправильный образ жизни усугубил его нездоровье.

Заместителем Щербакова в Совинформбюро утвердили хорошо знакомого Эрнсту Генри старого революционера Соломона Абрамовича Лозовского, бывшего секретаря Профсоюзного Интернационала. Несколько лет он одновременно был заместителем наркома иностранных дел и считался там одной из ключевых фигур. Лозовский еще в пору работы в Коминтерне приезжал в Германию и знал, кто такой Эрнст Генри.

Задача была не простая, начинали на пустом месте, но Генри быстро и умело наладил выход и ежедневного бюллетеня, и еженедельной газеты на английском языке. Нашел помещение на Трафальгарской площади, договорился с типографией, собрал хороший коллектив (сначала всего три человека, потом штат вырос в семь раз). Эрнст Генри вспоминал: «Большинство людей на Западе мало что знали о Советском Союзе, и трудно было пробивать эту стену непонимания и неосведомленности».

В его обязанности входило не только редактирование двух печатных изданий, но и налаживание контактов в британском обществе, необходимых для того, чтобы влиять на происходящее в Лондоне. И у Эрнста Генри все получалось — и редактировать газету, и руководить коллективом, и очаровывать своих собеседников. Посол Майский точно угадал его дарования.

Эрнст Генри выступал и по радио. Он призывал англичан поскорее открыть второй фронт. На Би-би-си работал Гай Бёрджес. В 1942 году, пишут британские историки, «он организовал трансляцию выступления Эрнста Генри, советского агента, выдававшего себя за журналиста. Стенограмма выступления не сохранилась, но слушатели запомнили его как чистую советскую пропаганду».

Разрешение на выступление Эрнста Генри на Би-би-си запрашивали в британских спецслужбах. В сообщении от 5 мая 1943 года значилось: «Мисс Шелмердин из Би-би-си позвонила и спросила, нет ли у нас возражений против выступления Ростовского по Би-би-си на тему „Русские люди на войне“. После консультаций я ответил что возражений нет при условии, что сценарий пройдет цензуру».

Из Москвы шли дружеские послания, которые транслировались по радио. 22 августа 1942 года руководитель Союза советских писателей Александр Александрович Фадеев писал в Лондон: «От имени советских писателей приношу глубокую благодарность за братское приветствие английских писателей… Вся работа нашей всесоюзной творческой организации писателей — Союза советских писателей подчинена интересам войны против кровавого гитлеровского бандитизма… Крепкая боевая действенная дружба соратников в борьбе против гитлеризма нужна особенно теперь, когда для сохранения миллионов человеческих жизней и ценнейших достижений культуры необходимо скорее разорвать гитлеровские полчища и разгромить их. Горячий братский привет писателям Англии».

Советские дипломаты стали очень популярными. Однажды в посольстве устроили прием для английских детей, которые собирали деньги для своих сверстников в России.

В 1942 году руководителя московского комсомола Николая Прокофьевича Красавченко вместе с двумя снайперами, Героями Советского Союза, командировали в Англию агитировать британскую молодежь за скорейшее открытие второго фронта. Гвардии старший лейтенант Владимир Пчелинцев отличился при обороне Ленинграда: с сентября 1941 года по февраль 1942 года лично уничтожил 102 солдата вермахта. Младший лейтенант Людмила Павличенко, участник героической обороны Одессы и Севастополя, из снайперской винтовки уничтожила 309 гитлеровцев….

Из воспоминаний Эрнста Генри: «Это были тяжелые и великие дни: через полтора года после Дюнкерка, за год с лишним до Сталинграда, за два с половиной года до открытия второго фронта. Читал гранки в маленькой кабине типографии в переулке около Флит-стрит, и мне казалось, что время, когда окна зданий в городе каждую ночь сотрясались от блица, кончилось только вчера. В Лондоне оставалось немного улиц без развалин. И все-таки он был особенно красив в те дни.

Помню, как спокойно и стойко держали себя англичане в самые тяжелые часы войны. С особенной теплотой и глубокой благодарностью вспоминаю о некоторых британских друзьях, которые помогали нам в военные годы и которых теперь уже нет, — прежде всего замечательную австралийскую журналистку Маргарет Сандерс.

Флит-стрит января 1942 года трудно забыть. Но еще глубже запечатлелось в моей памяти нечто другое. Это англо-советская дружба, которая зарождалась и укреплялась в те дни. Мы все жили и работали в этой атмосфере. Я помню, как крепко тогда пожимали друг другу руки англичане и советские люди.

Помню, как слова „Да здравствует англо-советская дружба!“ послужили шапкой для первой страницы первого номера Soviet weekly. Помню, как в нашу редакцию день за днем приходили незнакомые англичане — рабочие, интеллигенты, члены парламента, самые рядовые лондонцы…»

Разве он мог тогда предполагать, что пройдут три десятилетия и его попросят написать об этом воспоминания. В конце 1971 года к нему обратились из Агентства печати «Новости» — пропагандистского ведомства, образованного вместо Совинфорбюро. Сотрудник главной редакции Западной Европы АПН писал:

«Уважаемый Семен Николаевич,

Будем Вам очень обязаны, если Вы сможете перевести Ваше письмо для „Совьет уикли“ к 3 января 1972 года (понедельник). До 12.00 в этот день к Вам опять заедет наша Мата Хари, которая выглядит так мистически потому, что по службе часто посещает инпосольства. Мы бы очень хотели получить Ваше факсимиле на английском языке и Вашу последнюю „неформальную“ фотографию».

И спустя 30 лет Эрнст Генри, первый редактор Soviet weekly, обратился к читателям и редакции газеты, которая все еще продолжала выходить: «Если бы 22 января 1942 года, когда вышел первый номер Soviet weekly, мне сказали, что тридцать лет спустя я буду поздравлять эту газету с ее юбилеем, я бы никогда не поверил.

Что такой юбилей будет, в этом сомневаться не приходилось. Но что я сам буду ему радоваться — поверить в такое означало бы ждать слишком многого от жизни в этом бурном, драматическом и захватывающем мире.

Все вокруг изменилось и продолжает меняться. Это закон истории, и хорошо, что он действует. Неподвижность никому не на пользу. Но когда я спрашиваю себя, изменились ли, например, мои взгляды о необходимости — политической, экономической, духовной необходимости — советско-английской дружбы, я, ни секунды не сомневаясь, отвечаю: „нет!“ Такая дружба нужна всем нам и теперь ничуть не меньше, чем тогда. Нет, в тридцать раз больше!

Я знаю, что англичане — как и мы — народ с хорошей памятью. Не допускаю, что мы и они забыли, сколько эта дружба дала нам в 1941–1945 годах. Знают ли об этом молодые англичане — те, которых тогда еще не было? Верю, что их отцы и матери рассказывали им об этом. Забыть такое непростительно для кого бы то ни было. Я в числе миллионов других не забыл и не забуду. Наносное отойдет, настоящее, главное, решающее — останется.

Еще раз крепко жму руку тем, кого я знал в Англии в те годы. Помню, как я всегда, иногда бессознательно, искал в встречавшихся мне британских друзьях черты любимых мною с детства классических литературных героев их страны — Сэма Уэллера и Сидни Кэртона из Диккенса, профессора Хиггинса из Бернарда Шоу, профессора Чалленджера из Конан Дойля, Дэвида Балтфура и Робина Гуда из Стивенсона, людей из поэм Бэрнса и многих других. И я помню, как часто я находил эти черты.

У таких британцев были и есть партнеры в нашей стране. И те и другие знают, что обоим нашим народам незачем ссориться, зато есть сколько угодно причин для того, чтобы понимать друг друга и работать совместно. Это я и хочу подчеркнуть в январе 1972 года, через тридцать лет после того, как сел за стол редактора Soviet weekly.

Знаю, что британцы прежде всего разумные люди, которые никогда не согласятся на ухудшение англо-советских отношений, на возобновление в какой-либо мере безумной холодной войны, на прыжок назад в трясину первых послевоенных лет.

Привет старым друзьям в редакции!»

Иван Майский с удовольствием вспоминал, как много сделал Эрнст Генри в военные годы, особенно в самый первый и самый трудный период: «Предо мной, как перед советским послом в Англии, все острее вставала проблема: как бороться с пораженческими настроениями? Как содействовать укреплению в англичанах веры в нашу способность вести борьбу до конца? Как создать в них убеждение, что в конечном счете мы победим?

Эта проблема летом 1941 г. (да и позднее) имела первостепенное значение, и разрешение ее требовало от нас величайших усилий и изобретательности. Мы, советские работники в Лондоне, горячо обсуждали данную проблему, мы советовались по этому поводу с Москвой, и мало-помалу из всех наших споров, наметок, предложений выкристаллизовались определенные мероприятия, которые оправдали себя в ходе войны.

Первым из таких мероприятий явилось создание ежедневного бюллетеня Soviet war news („Советские военные новости“), который начало издавать посольство.

Первоначально он содержал почти исключительно военный материал: сводки с советского фронта, приказы командующих армиями, сообщения военных корреспондентов и т. д. и имел задачей противопоставлять советскую информацию о событиях на востоке Европы информациям английской, американской и особенно немецкой. Постепенно, однако, рамки бюллетеня стали расширяться, и в нем все чаще начали появляться также сведения о жизни тыла СССР, о героических усилиях советского народа в области народного хозяйства, науки, культуры, музыки, литературы, искусства.

В конце концов мы пришли к выводу, что страницы бюллетеня слишком тесны для наших потребностей и основали еженедельник Soviet war weekly („Еженедельник советской войны“), который мог шире и полнее освещать всю советскую жизнь во всех ее аспектах, как она протекала в годы войны.

„Советские военные новости“ рассылались бесплатно видным политическим, общественным, военным, профсоюзным и партийным деятелям и на первых порах имели тираж около двух тысяч экземпляров (к концу войны он дошел до одиннадцати тысяч), а „Еженедельник советской войны“ продавался через обычную книготорговую сеть в количестве около пятидесяти тысяч экземпляров.

Это наше мероприятие имело несомненный успех, чему в немалой степени способствовал удачный выбор редактора в лице С. Н. Ростовского. Ростовский был человек политически очень знающий и образованный, превосходный знаток международных отношений, способный журналист, владеющий несколькими языками.

В предвоенные годы он опубликовал за рубежом под псевдонимом Эрнст Генри две книги „Гитлер над Европой“ (Hitler over Europe) и „Гитлер над Россией“ (Hitler over Russia), которые в то время пользовались большой популярностью. Вдобавок Ростовский был настоящим газетчиком и отличался большой работоспособностью. А это было очень важно, ибо с самого же начала мы убедились, что материалы, присылавшиеся нам для бюллетеня и еженедельника из Москвы, не могут публиковаться в Англии без самой серьезной переработки.

Вкусы и привычки русских и англичан далеко не одинаковы. Так, русские легко проглатывают длинные статьи, англичане, наоборот, читают только короткие статьи: длинные статьи они просто отбрасывают в сторону (я имею в виду, конечно, среднего читателя). Русские не возражают, если в статье, скажем, экономического характера, имеется много цифр, англичане, наоборот, крайне не любят большого количества цифр.

Наши московские товарищи имели, конечно, самые лучшие намерения и часто присылали „Советским военным новостям“ чрезвычайно ценные материалы, но почти все они, за редкими исключениями, писали по-русски — не в смысле филологическом, а в смысле стиля и манеры. Все это в Лондоне приходилось переделывать и приводить в доходчивый до английского сознания вид.

Практически редакция „Советских военных новостей“ (т. е. прежде всего сам Ростовский) обычно брала из присланного материала факты и события и заново писала пригодные для английского восприятия статьи. Это была очень сложная, тонкая, спешная работа, с которой Ростовский справлялся превосходно».

В Москве внутри Совинформбюро существовал большой отдел международной жизни. В его составе в декабре 1942 года создали английский отдел, поскольку работа на Лондон имела особое значение. Из Москвы в Лондон непрерывным потоком шли материалы, которые Эрнст Генри должен был предлагать английским газетам и журналам. Но уговорить британцев напечатать их было крайне трудно — это были две разные журналистики, казенные пропагандистские материалы после перевода на английский лучше не становились. Эрнст Генри и его сотрудники переписывали их как могли, пускали в ход все свое искусство убеждения, но задача часто бывала невыполнимой. А в Совинформбюро успешность работы лондонского представительства оценивалась количеством перепечаток….

С помощью своих связей Эрнст Генри наладил отношения с Би-би-си, что было крайне важно. Посол Майский, довольный его успехами, осенью 1942 года писал в Москву: Би-би-си «каждый вечер в 8 часов присылает к Ростовскому специального курьера за свежими материалами из Москвы».

Радиоинформации на заграницу придавалось исключительное значение. В Москве приняли особое постановление Государственного комитета обороны: «Для улучшения иностранного вещания по радио и передачи информации ТАСС за границу Государственный Комитет Обороны постановляет:

Обязать Наркомат связи (тов. Пересыпкина) в двухмесячный срок установить в гор. Куйбышеве два 60-киловаттных коротковолновых радио-передатчика, один из которых демонтирован с московского передающего центра № 8/1 и второй комсомольского радиоцентра № 10/1. Установить срок пуска в эксплуатацию для первого передатчика — 20 января 1942 года…»

А еще Эрнст Генри занялся книгоизданием. Договорился о переводе на английский язык книг таких заметных и популярных советских авторов, как писатель Илья Григорьевич Эренбург и академик-историк Евгений Викторович Тарле.

Победа под Сталинградом произвела на англичан невероятное впечатление. Корреспонденции из города на Волге были нарасхват. Эрнст Генри был счастлив.

На рассвете 31 января 1943 года бойцы Красной армии стояли у входа в сталинградский Центральный универмаг. Верхние этажи были разрушены, дом выгорел, но в просторном подвале, где до войны был склад, скрывались немецкие генералы во главе с командующим 6-й полевой армией Фридрихом Паулюсом. За день до этого фюрер и канцлер германского рейха Адольф Гитлер присвоил ему высшее воинское звание генерал-фельдмаршала. Адъютант командующего сделал соответствующую запись в военном билете. Но положенный ему жезл и новенькие погоны сдавшийся в плен Паулюс получить не успел.

Красноармейцам бросились в глаза чисто нацистские объявления: «Не для русских!» Последнее убежище генерал-фельдмаршала больше походило на отхожее место, чем на штаб командующего армией. В подвале были два туалета. Повсюду грязь, нечистоты, человеческие экскременты и еще Бог знает что… Немцы боялись выходить на улицу и справляли нужду прямо в подвале.

Спальню Паулюса от помещения штаба отгородили ширмой. Но и сюда проникали смрад и зловоние.

— Паулюс лежал на кровати, когда я вошел, — рассказывал один из советских офицеров. — Он был в шинели и в фуражке. На щеках двухнедельная щетина. Похоже, он начисто утратил мужество.

У схоронившихся в подвале офицеров вермахта еще оставалось личное оружие. Могли застрелиться, но предпочли этого не делать. Взявшие их в плен советские офицеры презрительно говорили, что генерал-фельдмаршал Паулюс и его офицеры явно не хотели отдавать свою жизнь за Германию. А выведенные из подвала немецкие генералы с изумлением разглядывали взявших их в плен советских солдат. «Немцы, — вспоминал один из помощников Паулюса, — ободранные, в тонких шинелях поверх обветшалой форменной одежды, с запавшими, небритыми лицами. Солдаты Красной армии — полные сил, в прекрасном зимнем обмундировании. Это был облик победителей. Я был поражен и другим. Наших солдат не били и не расстреливали. Советские солдаты — среди развалин разрушенного немцами города — вытаскивали из карманов и предлагали немецким солдатам свой кусок хлеба, папиросы и махорку».

Сталинградские немцы никак не походили на победоносных солдат вермахта, покоривших пол-Европы, каких показывала немецкая кинохроника. Они вызывали брезгливость и ненависть. Все! Не только окруженные на Волге. Немцы убивали мирных жителей, беззастенчиво их грабили, тащили все, что попадало под руку. А вот советские солдаты уже ничем не напоминали жалкие фигуры красноармейцев, которые мелькали в пропагандистских фильмах, созданных подчиненными имперского министра пропаганды Йозефа Геббельса. Уверенные в себе, они не собирались мстить побежденным. А уж сталинградцы-то имели на это право.

Ожесточеннее боев еще не было. Накануне контрнаступления советские войска удерживали лишь узкую полоску берега и небольшую часть города, от которого остались одни развалины. То и дело схватывались врукопашную. Дрались штыками и ножами. Но сбросить красноармейцев в Волгу и овладеть городом у немцев не получалось. Взять Сталинград и перерезать главную водную артерию России — Волгу — это превратилось для фюрера в идею фикс. В его страстном стремлении добиться своего, не считаясь с потерями, было нечто маниакальное.

Наступавшие на этом направлении войска возглавил генерал танковых войск Фридрих Паулюс. В должности 1-го обер-квартирмейстера Генерального штаба сухопутных войск он с мая 1940 года участвовал в разработке всех планов вермахта, в том числе нападения на Советский Союз. В январе 1942-го он принял командование 6-й полевой армией. Бои под Харьковом в мае 1942-го принесли ему Рыцарский крест. После взятия Сталинграда Гитлер планировал вернуть Паулюса в ставку. Его ждал пост начальника Штаба оперативного руководства вермахта. Генерал стал бы ближайшим советником фюрера по военным делам. Но немецкая разведка не сумела разгадать советские планы. За десять дней до начала контрнаступления под Сталинградом Гитлер уехал в Мюнхен. Здесь каждый год руководители Национально-социалистической немецкой рабочей партии отмечали годовщину первой попытки захвата власти. 8 ноября Гитлер выступал перед ветеранами партии:

— Я хотел выйти к Волге, причем именно в определенном месте, у определенного города. Случайно он носит имя самого Сталина, но не думайте, что я рвался туда по этой причине. На самом деле этот город мог называться как угодно. Он важен исключительно тем, что это важный пункт, ведь там мы отрезаем транспортные пути, по которым перевозятся 30 миллионов тонн грузов, в том числе 9 миллионов тонн нефти. Туда стекалась вся пшеница из гигантских областей Украины, Кубани, чтобы затем быть транспортированной на север. Там добывалась марганцевая руда. Там находился гигантский перевалочный пункт. Я хотел захватить это всё. И вы знаете, мы люди скромные, но мы это и получили; там остались невзятыми всего каких-то несколько совсем мелких местечек. Некоторые говорят: а почему же вы не сражаетесь там? Да потому, что я не хочу иметь там второй Верден, а предпочитаю добиться этого при помощи совсем небольших ударных групп. Время не имеет значения. По Волге теперь не ходит ни одно судно — вот что самое главное!

Фюрер сильно ошибался. Время работало против него. 19 и 20 ноября 1942 года три советских фронта перешли в наступление. Ключевую роль сыграли сосредоточенные на главных направлениях удара 4 танковых и 2 механизированных корпуса — в общей сложности 900 танков.

После поражения под Москвой Гитлер принял на себя обязанности главнокомандующего сухопутными войсками. Видя неудачи вермахта, решил, что его генералы никуда не годятся и он один способен одержать победу. Гитлер обладал завидной памятью, держал в голове массу информации. Охотно вникал в детали, подолгу обсуждал действия отдельных частей и подразделений, отдавал им прямые указания. Дослужившийся в Первую мировую до ефрейтора Гитлер верил в свои полководческие таланты. Тем более, что никто не осмеливался сомневаться в компетентности фюрера и оспаривать его приказы. Но Гитлер не понимал, что происходит. Почему созданный им вермахт терпит поражение?

Начиная с Польской кампании 1939 года немецкое командование приписывало свои успехи «революционной динамике Третьего рейха и партийному руководству». Кинематографисты показывали войну машин, в которой Германия неизменно берет верх. Главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич хвастливо заявлял: лучшие в мире солдаты сражаются лучшим в мире оружием, изготовленным лучшими в мире рабочими. Имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс упростил формулу: «Лучшему солдату — лучшее оружие».

Акцент делался на превосходстве немецкого солдата. Для Гитлера победы вермахта были подтверждением его личного гения и очевидного величия германской расы. И вдруг Красная армия, которую он считал раздавленной, победоносно наступает. Авантюризм Адольфа Гитлера, его беспримерная наглость и самоуверенность помешали ему понять, что эту войну Германия выиграть не может. Территория, экономическая мощь и людские ресурсы Советского Союза были несопоставимы с немецкими. Немецкие планировщики исходили из того, что победа над Красной армией — дело нескольких месяцев. Французы в 1940 году не выдержали удара. В Берлине были уверены, что и русские быстро капитулируют. И ошиблись. Советский Союз, располагая несравнимо большим потенциалом и пространством для маневра, выстоял.

За три дня наступающие советские войска окружили 17 дивизий 6-й немецкой армии и 5 дивизий 4-й танковой. Ошиблась и советская разведка: в котле оказалось вдвое, а то и втрое больше немецких войск, чем предполагали.

Немцы сражались упорно. Суровая зима — морозы до 32 градусов, сильные ветры с метелями — для советских войск была столь же тяжелой, как и для немцев: войска располагались в открытой степи. Окруженные под Сталинградом немецкие части были обречены. Но Гитлер запретил прорываться из окружения и требовал от солдат вермахта «фанатического сопротивления»:

— Во главе рейха стоит человек, который знает только один принцип — бить, бить и снова бить! Исход борьбы решит тот, кто нанесет последний удар. В моем лице они имеют противника, который вообще не знает слова «капитуляция»! Моей привычкой всегда было — еще когда я был ребенком — оставлять последнее слово за собой!

В конце января 1943-го Паулюс все-таки попросил разрешения капитулировать. Гитлер телеграфировал: «Запрещаю. Армия удержит свои позиции до последнего солдата и своей героической стойкостью внесет незабываемый вклад в дело обороны».

После Сталинграда рейх был обречен. Последние битвы Второй мировой стали для немцев самыми кровавыми. Поражения 1944 года обошлись Германии почти в 2 миллиона человек убитыми. За первые пять месяцев 1945-го погибли еще почти полтора миллиона немцев. Это не считая жертв среди мирного населения.

На следующий день после окончания Сталинградской битвы, 3 февраля 1943 года, самый яркий публицист Великой Отечественной Илья Эренбург, статьи которого на фронте читали и перечитывали, писал в «Красной звезде»: «Немцы называют окружение „котлом“. Что же, большой сталинградский котел откипел. Но немцам теперь приходится привыкать к окружениям: котлов и котелков довольно много, и в каждом из них варятся немцы. Мы теперь тоже кое к чему привыкли: мы привыкли бить немцев оптом, и это дело мы доведем до конца».

Красная армия наступала, ситуация менялась к лучшему. Нормальная жизнь восстанавливалась. Высокое московское начальство пожелало взглянуть на руководителя лондонского бюро Совинформбюро. Эрнст Генри вспоминал: «В 1943 году приезжал на несколько месяцев в командировку в Москву по линии Совинформбюро». Он побывал и у собственного начальства в Совинформбюро, и в Наркомате иностранных дел, и во Всесоюзном радиокомитете. Среди прочего предложил развивать сотрудничество с Би-би-си. К нему прислушались. Московское радио записывало программы на английском языке, и Би-би-си транслировало их на весь мир.

Эрнст Генри увидел Москву военную. Как только отогнали немцев, жизнь в столице стала входить в обычную колею. Но людей в городе было маловато. Эвакуировавшимся в 1941-м москвичам для возвращения требовалось специальное разрешение. Если кто-то приезжал самовольно, ему не выдавали карточек и не восстанавливали прописку. Без карточек нельзя было прожить, а без прописки — вообще находиться в столице.

Карточки существовали на все. Эрнст Генри с удивлением узнал, что существовало 114 различных норм и видов снабжения — в зависимости от места работы и должности. В Мосгорисполкоме и райисполкомах действовали бюро по выдаче продовольственных и промтоварных карточек, а также бюро по учету рабочей силы и топливные отделы. Продовольственные карточки выдавали каждый месяц, промтоварные — раз в полгода. Они были не именные и при утере не возобновлялись. 800 граммов хлеба выдавали по рабочей карточке, 600 граммов — по карточке служащего. Детям и иждивенцам (то есть пенсионерам и неработающим) полагалось всего 400 граммов. Хлеб продавался ежедневно — с 6.30 утра, свою пайку разрешалось выкупить на один день вперед. Просроченные карточки не отоваривались. Жиры, мясо и рыбу продавали подекадно. Колбаса, сельдь, консервы засчитывались в норму отпуска рыбы или мяса. В столовых, которые обслуживали предприятия и учреждения, указывалось: «За обед, изготовленный из 100 г. мяса, сдается талон на 50 г. мяса».

Рабочим и инженерам полагалось на месяц 2 с лишним килограмма мяса и мясопродуктов, килограмм рыбы, 2 килограмма крупы и макарон, 1,5 килограмма сахара и кондитерских изделий. Для остальных категорий нормы снабжения были значительно меньше. Неравенство состояло и в том, где именно карточки отоваривались, как тогда говорили. В закрытых распределителях выдавали настоящее мясо, в обычных магазинах много было костей. Вместо мяса по карточкам часто приходилось брать яичный порошок, вместо крупы — картофель, вместо сахара — повидло.

Промышленные товары — ткани, швейные изделия, чулки и носки, обувь, мыло — тоже распределялись по разным категориям работников. К первой относились рабочие, инженеры и служащие оборонных отраслей, ко второй — остальные граждане.

Эрнста Генри кормили в служебных столовых, так что о пропитании ему беспокоиться не приходилось. Значительно важнее было видеть, как Красная армия одерживает одну победу за другой. Ему показали и немецкое кладбище в освобожденном Гжатске: бесконечные ряды крестов на могилах солдат вермахта.

Эрнст Генри услышал и новые акценты в пропаганде — упор на русскую историю. По радио исполняли симфонию Петра Чайковского «1812 год», которая находилась под запретом четверть века, поскольку в ней звучало немыслимое — «Славься ты, славься, наш русский царь».

Это была своего рода смена вех: от советского патриотизма — к русскому. Эрнсту Генри рассказали, что полковой комиссар Иосиф Самуилович Брагинский из Главного политического управления РККА обратился в ЦК с предложением создать газету для масс — «для русского крестьянина-колхозника, для каждой домашней хозяйки», рассказывать в ней «об оскорблении немцами русского национального достоинства»: «Газета должна быть максимально советско-русской газетой. Воспитывать чувство патриотизма, понимание того, что „что русскому здорово, то немцу смерть“… Может быть, назвать ее „Русская Правда“».

Пока Эрнст Генри находился в Москве, произошли большие перемены в отношениях с Великобританией. Сталин, раздраженный очередной отсрочкой в открытии второго фронта, летом 1943 года решил это продемонстрировать. Из Соединенных Штатов он убрал Максима Максимовича Литвинова, из Англии — Ивана Михайловича Майского и заменил их молодыми дипломатами. В Вашингтоне послом стал Андрей Андреевич Громыко, будущий министр иностранных дел, в Лондоне — Федор Тарасович Гусев.

Крестьянский сын, Гусев прочитал как-то в газете объявление о наборе в Институт дипломатических и консульских работников при НКИД СССР, поехал в Москву и был принят. В 1937 году приступил к работе в наркомате, а уже в июне 1939 года стал заведующим 2-м Западным отделом, который ведал отношениями с Великобританией. После нападения нацистской Германии на Советский Союз Федор Гусев оказался на ключевом направлении. Но профессиональному успеху сопутствовало личное горе. Жена Гусева эвакуировалась под Казань — вместе с другими семьями сотрудников наркомата. Они оказались в очень трудных условиях, маленький сын Гусевых простудился и умер[6].

В июне 1942 года Федор Тарасович стал первым посланником в Канаде, в войну установившей дипломатические отношения с СССР. Он приехал в Монреаль поездом из Вашингтона. Встречал его на железнодорожном вокзале в Оттаве сам премьер-министр страны Маккензи Кинг. А ровно через год его внезапно отозвали в Москву и объявили о переводе в Англию. В апреле 1943 года Майского отозвали в Москву «для консультаций».

Нового посла в Лондоне принял Сталин. Гусев честно сказал, что молод для такого поста — ему было 37 лет.

— У нас нет других людей, — ответил Сталин. — Многие сейчас на фронте. Нам же нужно отозвать посла Майского, который слишком оправдывает действия англичан, саботирующих открытие второго фронта в Европе.

«Ошеломлен сообщением о замене Майского Гусевым, — записал в дневнике Максим Литвинов. — Вот уж действительно не ожидал».

Когда Эрнст Генри вернулся в Лондон, в хорошо ему знакомом кабинете посла сидел уже Гусев.

Британцы сталинский жест восприняли с обидой. Английские дипломаты возмущались: «Гусев плохо знал английский, не проявлял никакой инициативы, похоже, его взяли на дипломатическую службу из колхоза или после школы НКВД».

Уинстон Черчилль был раздражен неравноценной заменой и долго не принимал нового посла. Когда британский премьер-министр прилетел в Москву в октябре 1944 года, Сталин нашел способ повысить акции своего посла — за обедом провозгласил тост:

— За моего друга, посла СССР в Великобритании, товарища Гусева!

Отношение англичан к Гусеву стало лучше. Черчилль часто с ним беседовал, высказывал свои идеи, адресуясь, разумеется, к Сталину.

Положение самого Эрнста Генри в советском посольстве изменилось. Это проявилось, когда редактируемый Эрнстом Генри еженедельник по ошибке поместил карту Восточной Европы, где территория СССР была указана в границах 1938 года. А это тема болезненная до невозможности! Уже оживленно обсуждалось послевоенное мироустройство. Сталин требовал от союзников признать новые границы — включение в состав Советского Союза Западной Украины, Западной Белоруссии, Бессарабии и Буковины, а также трех балтийских республик.

Посол Гусев защищать своего проштрафившегося сотрудника не пожелал. Он счел «политический промах» непростительным и предложил Москве незамедлительно сменить главного редактора. А вот Майский счел своим долгом поддержать Эрнста Генри. Он написал письмо наркому иностранных дел Вячеславу Михайловичу Молотову, напомнил заслуги Генри и объяснил его промах: «он человек увлекающийся, порывистый».

К Майскому в Москве тогда прислушались, Эрнст Генри остался на своем месте.

В конце войны, когда о бомбардировках в Лондоне уже забыли, немцы пустили в ход новое оружие.

Ранние часы 13 июня 1944 года были не по сезону холодными. В то утро в Лондоне не только британские пожарные проснулись от рева сирен воздушной тревоги. Эрнст Генри никогда не забудет этот день.

Лучи прожекторов, рассекавшие низко висящие облака, осветили вражеский самолет, который несся с невероятной скоростью. Багровое пламя вырывалось из хвоста. Он пролетел над собором Святого Павла, направляясь к центру города. Зенитчики открыли огонь, осветив темное небо трассирующими пулями. Но не попали. Он летел намного быстрее, чем британские «Спитфайры» или немецкие «Мессершмитты». Это были «Фау-1», беспилотные самолеты-снаряды, напоминавшие торпеду, с пульсирующим воздушно-реактивным двигателем. Первые крылатые ракеты.

Через три недели Эрнст Генри записал: премьер-министр Уинстон Черчилль сообщил, что «Фау-1» убили 2752 лондонца и ранили около 8 тысяч. К середине июля ракеты «Фау-1» убили больше британских граждан, чем было потеряно за первые 15 дней битвы за Нормандию в июне 1944 года.

Британская зенитная артиллерия и истребительная авиация оказались бессильны. Ракеты летели слишком быстро. Зенитные снаряды должны были либо попасть прямо в корпус, либо взорваться совсем рядом. Это означало, что зенитчики обязаны точно рассчитать, где именно «Фау-1» окажется через 10 секунд, и установить таймер. Промахнулся на мгновение, и снаряд разорвался далеко от цели.

Несколько месяцев «Фау-1» буквально терроризировали британскую столицу. Эрнсту Генри по-свойски рассказывали: чтобы спасти Лондон, англичане обратились за помощью к американцам. На Тихом океане зенитчики военно-морского флота США уже использовали радиовзрыватели, отражая атаки японской авиации. В наиболее перспективной конструкции в снаряд помещали крошечное радиоприемное устройство, которое приводило в действие взрыватель, когда радиосигнал отражался от цели. Передовая по тем временам микроэлектроника! Снаряды с радиовзрывателем передали британским зенитчикам. Теперь они сбивали четыре из пяти «Фау-1». Эти крылатые ракеты успели разрушить в Лондоне 25 тысяч домов и убить больше 6 тысяч человек. Но теперь немецкому командованию пришлось остановить атаки беспилотников, ставшие бесполезными. Осенью 1944 года впервые за многие годы были ослаблены ограничения на светомаскировку, призванную скрыть английские города от нацистских бомбардировщиков. Дети впервые увидели, как горят уличные фонари.

А вот что Эрнст Генри тогда не знал. Сталин приказал создать такое же оружие. Ответственным назначили Георгия Максимилиановича Маленкова, секретаря ЦК и члена Государственного комитета обороны. Нарком авиационной промышленности СССР Алексей Иванович Шахурин и командующий Военно-воздушными силами Красной армии главный маршал авиации Александр Александрович Новиков привезли в ЦК молодого ученого Владимира Николаевича Челомея. Он давно предлагал идею беспилотных самолетов-снарядов. Но пока не появилось «Фау-1», мало кто верил в осуществимость челомеевских проектов. Маленков задал Челомею только один вопрос:

— Вы можете сделать такой же самолет-снаряд, как немцы?

Челомей не сомневался в своих силах. Он воспроизвел «Фау-1». Со временем он станет академиком, дважды Героем Социалистического Труда… А другой выдающийся конструктор Сергей Павлович Королев легко воспроизведет другую немецкую новинку — «Фау-2». Эти ракеты летели со скоростью, большей скорости звука, поэтому сначала ракета взрывалась, а затем только до людей доносился гул ее полета. Ракеты были неуязвимы для зенитного огня и истребительной авиации. До разгрома Германии немцы успели выпустить 1115 ракет.

Была ли холодная война неизбежной? Кто ее начал? Кто произвел первый выстрел? И зачем? Вот вопросы, на которые не так-то легко дать ответ. Но Эрнст Генри быстро почувствовал, как меняются настроения в Лондоне после окончания Второй мировой войны, которая фактически закончилась, когда Красная армия взяла Берлин. Хотя еще предстояло завершить разгром императорской Японии…

Еще недавно англичане восхищались советскими солдатами. Британский король подарил защитникам Сталинграда почетный меч… 7 ноября 1943 года, вспоминал Илья Эренбург, нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов устроил в особняке на Спиридоновке пышный прием — члены правительства, советские дипломаты в только что введенных мундирах, генералы, увешанные орденами, писатели, актеры, журналисты. Американский журналист восторженно сказал Эренбургу:

— Впервые за восемь лет я чувствую себя в Москве хорошо. Вот что значит союз!

На официальных обедах и приемах произносились тосты самого дружеского свойства. В октябре 1944 года в Москве принимали Уинстона Черчилля и министра иностранных дел Энтони Идена.

На приеме британский посол сэр Арчибальд Кларк Керр шутил:

— Я изучаю поведение Сталина и Молотова и заметил, что, когда Сталин чем-нибудь недоволен, то он часто курит трубку. Но в последнее время Сталин перестал курить трубку и курит папиросы. Поэтому мне надо было найти новый признак, чтобы определять состояние Сталина, и я его нашел. Когда Сталин чем-нибудь недоволен, то он поднимает нос вверх и морщит его. А когда недоволен господин Молотов, то он часто снимает и надевает пенсне. Я как-то сказал об этом господину Молотову, и он теперь стал осторожней со своим пенсне. И мне стало труднее наблюдать за состоянием Молотова.

Но реальное отношение к англичанам и американцам в Кремле осталось прежним. Член Политбюро ЦК Лазарь Моисеевич Каганович с фронта писал Сталину: «С огромным наслаждением прочитал я ваш ответ корреспондентам. Это заслуженный щелчок союзничкам, дали им слегка в зубы. Тут кровью истекаем, а они болтают, отделываются комплиментами и ни черта не делают. Нельзя прикрывать их болтовню чрезмерно деликатным наркоминдельским языком, надо было, чтобы и наш, и их народы знали правду. И как всегда, это сделали вы — коротко, просто, прямо и гениально».

А в Лондоне, как и в Вашингтоне, плохо понимали, что происходит в Советском Союзе. Хорошо подготовленных и осведомленных советологов явно не хватало.

В начале 1944 года Энтони Иден прислал руководителем военной миссии в Москву своего старого друга генерал-лейтенанта Монтегю Барроуса. Тот говорил по-русски и носил медаль, полученную от Белой армии в 1919 году… С этой медалью он явился на устроенный в Москве прием, где был представлен Сталину. Вождь попросил избавить его от британского генерала, поскольку он крайне оскорбительно относится к советским офицерам.

Понятие «железный занавес» Уинстон Черчилль впервые употребил в письме новому американскому президенту Гарри Трумэну 12 мая 1945 года: «Железный занавес опустился над их фронтом. Мы не знаем, что за ним происходит». 18 мая Черчилль пригласил к себе советского посла Федора Гусева на рабочий завтрак, и сказал, что хотел бы провести новую встречу «большой тройки» на территории поверженной Германии. Объяснил: «Без личной встречи руководителей трех стран невозможно разрядить весьма напряженную обстановку».

— Вы держите в руках европейские столицы и никого туда не пускаете, — говорил послу Черчилль. — Польские дела загнаны в тупик, общая атмосфера накалена — все это не может не вызывать у нас тревогу. Я знаю, вы являетесь великой нацией и своей борьбой заслужили равное место среди великих держав, но и мы, британцы, являемся достойной нацией, и мы не позволим, чтобы с нами обращались грубо и ущемляли наши интересы.

Федор Гусев сообщал в Москву, что Черчилль с трудом сдерживал себя. Премьер-министр сказал послу:

— Одно из двух. Или мы сможем договориться о дальнейшем сотрудничестве между тремя странами, или англо-американский мир будет противостоять советскому миру, и сейчас трудно предвидеть вероятные результаты, если события будут развиваться по второму пути.

Эрнст Генри как представитель Совинформбюро в Англии докладывал в Москву о том, как изменилось отношение к Советскому Союзу: «Первый прямой эффект (мы его ощутили сразу на нашей спине) имела волна клеветнических сообщений о „жестокостях“ Красной армии в оккупированных странах, в частности „изнасилованиях“. Эта волна была организована технически блестяще».

Оргбюро ЦК приняло постановление от 29 сентября 1945 года «Об улучшении советской пропаганды за рубежом». В октябре Совинформбюро отправило наркому иностранных дел Молотову и секретарю ЦК Маленкову докладную записку «О кампании союзников по дискредитации Красной Армии». Предлагалось развернуть ответную контрпропагандистскую работу. Начальник Совинформбюро Соломон Лозовский говорил на совещании армейских пропагандистов:

— Бытие определяет сознание — и то, что мы набили морду, это усвоено многими, и они начинают представлять себе, что Советский Союз представляет силу, а силу всегда уважают, любят или не любят, это другой вопрос, но всегда уважают.

Комиссия ЦК представила Сталину записку «О работе Совинформбюро»: «По тысячам каналов идет антисоветская клевета, она имеет определенный целеустремленный характер, им нужно в массах подорвать престиж Советского Союза. Это является предпосылкой для подготовки возможностей войны против Советского Союза… Нужно отбить это контрнаступление».

В ЦК были уверены, что у англичан и американцев есть продуманный план пропагандистской работы против СССР, что у них выделены на это деньги, отличная техника и высококлассные специалисты. Лозовский требовал от подчиненных наступательной пропаганды:

— Мы ведем себя слишком деликатно, много деликатнее, чем англичане, американцы и французы. Мы почему-то считаем, что должны умалчивать о тех свинствах, которые они делают, а они делают очень много свинства прямо против нас. Конечно, полемика против них не должна носить такой же характер, как когда мы полемизировали против фашистов и прочих… но мы не вегетарианцы, а большевики.

Как действовать внутри страны было ясно. Перекрыли каналы доступа иностранной литературы, затем приступили к глушению зарубежного радио. Но с внешнеполитической пропагандой не ладилось.

Глава Совинформбюро предлагал налаживать особые отношения с буржуазными газетами и отдельными журналистами. Пробовали работать в этом направлении, но не очень удачно. Эрнст Генри должен был исполнять указания прямого начальства, но как это сделать?

В 1946 году недавно созданный Отдел внешней политики ЦК, которым руководил будущий член Политбюро и секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов, обследовав работу Совинформбюро, доложил высокому начальству весьма критическую оценку: «Пропаганда, проводимая Совинформбюро, чрезвычайно слаба и малоэффективна. Она не идет ни в какое сравнение с пропагандой Соединенных Штатов и Англии, которые располагают огромными штатами, средствами и превосходной техникой. Требуются решительные меры».

Начались перемены внутри Совинформбюро. В Лондон пришло распоряжение: немедленно командировать Эрнста Генри в Москву. Выполнять или не выполнять указание Москвы — так вопрос для преданного коммуниста даже не стоял. Впрочем он явно не подозревал, что в Англию уже не вернется. Полагал, что речь идет о краткосрочной командировке.

Мог ли он остаться в Лондоне? В ту пору — только попросив у властей Великобритании политического убежища. Это бы означало перечеркнуть всю свою жизнь, отказаться от всего, во что он искренне верил. И Эрнст Генри поехал в страну, которую на самом деле совершенно не знал, поскольку покинул Россию подростком почти три десятилетия назад и при советской власти практически не жил. Короткие служебные командировки не в счет. Он вспоминал: «Я в первый раз приехал в Москву примерно в апреле 1917 года еще мальчиком. Жил у сестры (Арбат, дом № 51, кв. 134) до середины 1918 года. Оттуда уехал с сестрами в Киев. Из Киева в 1919 году с советским паспортом уехал в Берлин, где проживал мой отец, ставший в 1914 году гражданским военнопленным в Германии.

В Берлине связался с Исполкомом Коммунистического интернационала молодежи и в апреле — мае 1920 года был послан нелегальным курьером в Москву в ЦК комсомола. Пробыл в Москве примерно до октября 1920 года, работая в качестве секретаря международного отдела ЦК РКСМ, жил на квартире ЦК на Кузнецком мосту. Затем послан ЦК на постоянную работу за границей. Работал в Берлине в германском комсомоле, затем в аппарате ЦК Коммунистической партии Германии.

В 1922 году вновь приезжал в Москву в качестве корреспондента берлинской коммунистической газеты „Роте фане“, жил в гостинице Коминтерна „Люкс“ на улице Горького. Вновь был откомандирован за границу.

В 1933 году переехал из Берлина в Лондон.

В июне 1941 года был назначен редактором газеты советского посольства в Лондоне „Совьет нюьс“. Заведывал также книжными, театральными и музыкальными делами при советском посольстве.

В январе 1943 года был командирован в Москву, прожил до апреля или мая в гостинице „Москва“, затем откомандирован обратно в Лондон».

Эрнст Генри вернулся в Англию в апреле через Бристоль, о чем Особый отдел Скотланд-Ярда незамедлительно донес в МИ-5. Через месяц, 27 мая 1943 года, один из офицеров британской контрразведки записал в его деле: «Меня информировали, что Ростовский улетел из Англии на самолете в СССР 4 января 1943 и вернулся через Каир и Гибралтар на самолете 27 апреля 1943 года. Он привез с собой два запечатанных пакета из народного комиссариата иностранных дел российскому посольству».

За ним так же внимательно присматривали — до самого его отъезда в Москву. 17 октября 1946 года в его дело положили очередную справку: «Берта Кларк позвонила в „Советские новости“ и говорила с Ростовским. Она спросила, может ли приехать, чтобы повидать его. Он согласился».

Сам Эрнст Генри писал: «В ноябре 1946 года был откомандирован в Москву, где стал работать редактором Советского Информбюро. Прожил около девяти месяцев в гостинице „Метрополь“, а затем стал жить по частному найму».

Какую Москву увидел Эрнст Генри? И в послевоенные годы жизнь здесь была много лучше, чем в других городах. Будущий крупный партийный работник Наиль Бариевич Биккенин, который приехал учиться в столицу, вспоминал: «После военных лет и трудной провинциальной послевоенной жизни Москва предстала перед нами, студентами из разных концов страны, как сказочный город, который многие из нас видели впервые. Впечатлял столичный быт: метро с его ослепительной чистотой, такая же и в дождь, и в снег улица Горького, „Елисеевский“ и другие центральные магазины, в которых было все, кроме киви… Обед в студенческой столовой обходился в несколько рублей, общежитие и транспорт были фактически бесплатными. Музеи, кино, театры — общедоступны (разумеется, если удавалось достать билеты). В общем и жить, и учиться было можно».

Но Эрнст Генри приехал в Москву из Лондона. Конечно, урожай послевоенного 1946 года был очень скудным на всем Европейском континенте. Затем последовала суровая зима. В Англии по карточкам выдавали меньше продовольствия, чем во время войны. Шутили: у Англии остались только два ресурса — уголь и национальный характер. И все же уровень жизни был не сравним. А главное — в Москве все непривычно! Характер и организация работы, взаимоотношения между людьми. Неприятно поражало чинопочитание, демагогия, лицемерие…

Эрнст Генри вернулся, когда идеологическое начальство провело крупные акции, определившие духовную атмосферу в стране. Именно в 1946 году были приняты вошедшие в историю постановления ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» (14 августа), «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению» (26 августа) и о кинофильме «Большая жизнь» (4 сентября). В результате чудесную поэтессу Анну Андреевну Ахматову и прекрасного прозаика Михаила Михайловича Зощенко исключили из Союза советских писателей, а 2-ю серию фильма «Большая жизнь» запретили за «идейно-политическую порочность, фальшивое, искаженное изображение советских людей». Дело не ограничивалось одной поэтессой, одним прозаиком и одним фильмом. Это был урок остальным. Постановления ЦК перечеркивали надежды интеллигенции на то, что после войны настанут более свободные времена.

Когда-то Эрнст Генри прочитал в «Правде» восхищенные слова академика Алексея Дмитриевича Сперанского о Сталине: «Он не боится повторений. Мало того, он ищет их. Они у него на службе. Он, как гвоздем, прибивает к сознанию то, что является формулой поведения». Вбитые в голову гвозди избавляют от лишних мыслей и сомнений. Эрнст Генри увидел, что интеллектуальное пространство советской жизни сузилось до невозможности. Решительно все вокруг восторгались Сталиным! Как в ревущей от счастья толпе демонстративно отойти в сторону? Отстраниться? Сохранить хладнокровие? Скептически взирать на стоящих рядом?

Кто не жил в тоталитарном обществе, тот не поймет, насколько это страшно — оставаться иным, чем остальные. Человек сидит на партсобрании, слушает радио, читает газеты — и что он видит? Лицемерие и откровенное вранье. И что он делает? Он приспосабливается. Отсюда цинизм, голый расчет, равнодушие и двоемыслие. Такого целенаправленного воздействия на личность в условиях полной изоляции страны никогда и нигде не происходило.

Замечательная поэтесса Ольга Федоровна Берггольц, чей талант вдохновлял ленинградцев в дни блокады, с ее обостренным чувством справедливости укоряла себя:

Эрнст Генри ощущал себя неуютно. Старался приспособиться. Привыкнуть. Это оказалось не просто. Неожиданно возникли трудности с работой. Обратился к руководителю Совинформбюро Лозовскому:

«Соломон Абрамович!

Я не хочу докучать Вам личными разговорами и поэтому пишу Вам.

Я не могу стать старшим редактором или заместителем тов. Кулагина. Согласиться на это мне не под силу.

Но если в Совинформбюро имеется вакантная должность переводчика, я немедленно ее приму без дальнейших разговоров, по крайней мере временно, и добросовестно исполню эту работу.

Я вполне обдумал это мое предложение, и оно сделано совершенно искренне.

С. Ростовский

16 мая 1947 г.»

Но Соломон Лозовский, который всю войну был главным начальником Эрнста Генри, сам больше не был в фаворе. 1946-й стал для него роковым. Он перестал быть заместителем министра иностранных дел СССР.

Советский министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов и государственный секретарь США Джеймс Бирнс встретились в Париже 21 июня 1946 года. Госсекретарь пригласил Молотова на обед в парижскую гостиницу Le Meurice. Бирнс предложил выпить за Сталина и спросил:

— Как он себя чувствует?

Молотов ответил:

— Товарищ Сталин чувствует себя хорошо, поскольку наделен очень крепким здоровьем. Конечно, он чувствовал некоторое утомление после войны, особенно от напряженной работы в первый период войны. Но отдых осенью прошлого года помог полностью восстановить силы.

Бирнс поинтересовался:

— А как генералиссимус Сталин решает внешнеполитические вопросы? Единолично?

Молотов пояснил:

— Для решения крупных внешнеполитических вопросов в Советском Союзе существует целая коллегия. Генералиссимус Сталин очень любит советоваться с людьми. Я не могу знать все дела в деталях. Поэтому генералиссимус Сталин советуется не только со мной, но и со специалистами по различным вопросам.

Бирнс попросил Молотова назвать тех лиц, с которыми Сталин советуется. Молотов назвал своих заместителей:

— Вышинский, Деканозов, Лозовский, Литвинов, Майский.

Но сталинские симпатии не были долговечными. Известный переводчик Татьяна Алексеевна Кудрявцева вспоминала: «Меня перевели помощником в секретариат Соломона Абрамовича Лозовского, человека поразительной эрудиции. Это был необыкновенно приятный, мягкий, обходительный человек с энциклопедическими знаниями, к которому можно было обратиться с любым вопросом. И это был чрезвычайно гуманный человек».

Татьяна Алексеевна и переводила беседу Лозовского с американским послом в Москве Уолтером Беделлом Смитом, ту самую, которая плохо кончится для Соломона Абрамовича. «Генерал Беделл Смит, типичный армейский генерал, рубака-парень, грубый и чванливый, — рассказывала Кудрявцева, — пришел, развалился в кресле, закурил сигару и стал что-то бормотать. Я не могла разобрать ни слова…

Обозлившись, я сказала:

— Господин посол, выньте, пожалуйста, сигару изо рта — я вас не понимаю.

По ходу беседы он попросил разрешения поставить у ворот посольства рядом с нашим милиционером американского морского пехотинца — пусть он-де проверяет документы у американцев, а милиционер — у советских граждан.

Лозовский тут же сказал:

— Господи, да пожалуйста.

Беделл Смит был явно доволен тем, что все так быстро решилось, — он наверняка слышал, что с русскими не договоришься, а тут вопрос был решен в несколько минут».

Это решение дорого обошлось Лозовскому.

«У Лозовского, — вспоминал Беделл Смит, — репутация в дипломатическом корпусе человека, с которым трудно иметь дело, но я нашел его вполне приятным и более готовым к сотрудничеству, чем его коллеги. Он единственный сотрудник Наркоминдела — помимо Молотова — который быстро решал вопросы или давал позитивный ответ, не откладывая это на потом».

Лозовский, попрощавшись с американским послом, пометил в записи беседы: «Смит мне сделал сомнительный комплимент, сказав, что в противоположность тому, что он обо мне слышал, со мной легче разговаривать, чем с некоторыми моими коллегами. Я не обратил внимания на эту выходку, и он понял, что сказал не то, что следует».

Американский посол не подозревал, насколько похвала иностранного дипломата опасна для советского чиновника. Татьяна Кудрявцева находилась в кабинете Лозовского, когда ему позвонил Сталин. Она заметила, как у Лозовского меняется лицо.

— Но, Иосиф Виссарионович, это же такая мелочь. Ну, извините, я не подумал, что надо согласовать с вами. Больше такое не повторится. Прошу меня извинить…

Через несколько дней Лозовский вызвал Кудрявцеву и попросил помочь упаковать его книги. Ни о чем не подозревая, она спросила:

— Вы что, решили перевести библиотеку домой?

Он ответил:

— Я больше здесь не работаю…

Соломон Лозовский перестал быть заместителем министра иностранных дел.

(На Пленуме ЦК партии 14 марта 1946 года Сталин распорядился переименовать наркомов в министров:

— Народный комиссар или вообще комиссар — отражает период неустоявшегося строя, период Гражданской войны, период революционной ломки и прочее и прочее. Этот период прошел. Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит, и нечего выдумывать названия такого, которое соответствует периоду неустоявшемуся, и общественному строю, который еще не устоялся, не вошел в быт, коль скоро наш общественный строй вошел в быт и стал плотью и кровью. Уместно перейти от названия — «народный комиссар» к названию — «министр». Это народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова гибель. Путается народ. Бог его знает, кто выше (в зале смех). Кругом комиссары, а тут — министр, народ поймет…)

Соломон Лозовский теперь полностью сосредоточился на делах Совинформбюро. Но в 1948-м его лишили и этой должности. А в январе 1949 года бывшего заместителя министра Лозовского вывели из состава ЦК и арестовали как одного из руководителей Еврейского антифашистского комитета. Через три года, в августе 1952 года, казнили по этому последнему при жизни Сталина большому расстрельному делу.

С бытовыми проблемами Эрнст Генри справлялся.

Хотя ситуация была сложной. 6 сентября 1946 года на Политбюро ЦК приняли решение: из-за засухи и низких хлебозаготовок «отмену карточной системы на продовольственные товары перенести на 1947 год» и повысить цены на продовольствие, распределяемое по карточкам (хлеб, мука, крупы, мясо, масло, рыба, сахар, соль). Соответственно поднимались цены в заводских и учрежденческих столовых. 27 сентября появилось новое постановление правительства «Об экономии в расходовании хлеба». Оно сокращало число людей, которые получали продовольственные карточки. Лишиться карточек — это было тяжким ударом.

Условия жизни обычных москвичей были совсем скудными. Прилавки магазинов пустовали, мало что удавалось купить. Но Эрнсту Генри как ответственному работнику идеологического фронта полагалась именная «лимитная книжка» — Литер Г на 400 рублей в месяц, выданная Базой спецснабжения. В послевоенные годы это особо ценная привилегия. В книжечке были талоны — на мясо, яйца, колбасные изделия, рыбные консервы, жиры, рыбопродукты, кондитерские изделия, сахар, а также на мыло — туалетное и хозяйственное. По этим талонам в специальном распределителе он приобретал то, что купить в обычных магазинах было просто невозможно.

А в марте 1947 года хозяин столицы Георгий Михайлович Попов в роли председателя Исполкома Моссовета подписал распоряжение об открытии коктейль-холла в доме № 32 по улице Горького. Это местечко станет знаменитым на всю страну и будет увековечено в литературе. Коктейль-холл был зримым свидетельством новой, невиданной жизни. Впрочем, многие воспринимали его как гнездо разврата.

В сентябре 1947 года пышно, целую неделю, праздновали 800-летие основания Москвы. 6 сентября в Большом театре прошло торжественное заседание Моссовета. В Совинформбюро переводили на английский речь члена Оргбюро и секретаря ЦК, 1-го секретаря Московских обкома и горкома партии Георгия Попова «О социалистической Москве и перспективах ее развития». На следующий день был заложен памятник основателю города князю Юрию Долгорукому. 20 сентября на митинге объявили об учреждении медали «В память 800-летия Москвы». От имени московской власти Попов устроил большой прием. Пригласили и иностранных гостей, поразив их роскошью угощений. Эрнст Генри в иностранной прессе, закрытой для других, читал корреспонденции из Москвы, где было озвучено меню: икра зернистая, икра паюсная, расстегаи с рыбой, балык белорыбий, лососина малосоленая, раки в пиве, поросенок, галантин из пулярки, стерлядь волжская в шампанском, рябчики сибирские…

В декабре 1947 года продовольственные карточки отменили. Но трудности были во всем. Не хватало электричества. Лампочки светили тускло, а Эрнст Генри привык писать дома. Секретарь Московского горкома по промышленности Николай Павлович Фирюбин провел большое совещание управляющих делами и секретарей партийных организаций наркоматов и ведомств. Он требовал экономии электроэнергии:

— Московские организации получили возможность увеличить отпуск электроэнергии населению в три раза. Что это значит, товарищи? Это значит, что если за все годы войны каждый житель Москвы имел право жечь одну лампочку мощностью в 15 ватт на площади 15 квадратных метров, если же площадь была 30 квадратных метров, он мог жечь две лампочки. Теперь мы увеличили этот лимит в три раза… И вот сейчас у нас складывается обстановка такая, что мы за последнее время вынуждены отключать быт… Вчера целые районы были отключены от снабжения электроэнергией, причем районы, я бы сказал, не только окраинные, но и в центре. Скажем, вчера был отключен Арбат на некоторое время…

Фирюбин распекал партийных секретарей за расточительность:

— У нас за последнее время, я бы сказал, распространилась очень вредная болезнь. Эта болезнь имеет свое название. Она называется светоманией. Товарищи просто стали благодушествовать, перестали по-настоящему бороться с расточительством электроэнергии… Открыто производят самодельные нагревательные агрегаты. Ведь мы знаем, как это просто делается: на трубу накручивают провод и даже на кирпич. Это варварство включают в цепь…

Но для Эрнста Генри главное — работа.

Отделение истории и философии Академии наук СССР 15 октября 1947 года пригласило Эрнста Генри «принять участие в совещании, посвященном обсуждению вопросов, связанных с организацией и планированием работы Кабинета истории германского империализма, милитаризма и нацизма».

Журналист-международник Эрнст Генри не сразу осознал, что самое опасное — беседы с иностранцами. А иностранные корреспонденты жаждали общения с теми, кто на хорошем английском мог объяснить им тонкости советской жизни. Московский корреспондент британской газеты № 1 The Times пригласил его в гости:

«Дорогой мистер Ростовский!

Буду счастлив увидеть Вас на коктейле, который устраиваю вечером 26 декабря. Вам будет трудновато найти это местечко. Я могу послать за Вами машину или, может быть, Вы придете вместе с Эренбургами, которые живут рядом с Вашим офисом».

На все требовалась санкция начальства, специальное разрешение Министерства иностранных дел. Обратиться в МИД Эрнст Генри возможность имел. Ему выписали постоянный пропуск в МИД, который тогда еще располагался в шестиэтажном доме бывшего страхового общества «Россия» на пересечении Кузнецкого моста и Лубянки, это место назвали площадью Воровского:

«Министерство иностранных дел СССР

25 февраля 1947 г.

Пропуск № 1047

Дан тов. Ростовский Семен Николаевич в том, что ему разрешен вход в МИД.

Действителен до 1 мая

Продлен до 1 июня

Управляющий делами

Комендант охраны МИД».

Встреча с иностранцем в Москве (даже со старым знакомым, коммунистом и другом Советского Союза!) становилась все более сложным делом. Эрнст Генри вынужден был обратиться к новому министру иностранных дел — 29 марта 1948 года на Политбюро приняли решение: «В связи с перегруженностью удовлетворить просьбу т. Молотова об освобождении его от участия в заседаниях Бюро Совета Министров с тем, чтобы т. Молотов мог заняться главным образом делами по внешней политике». При этом еще 4 марта Политбюро освободило Вячеслава Михайловича от обязанностей министра иностранных дел, преемником стал его 1-й заместитель Андрей Януарьевич Вышинский. Его Эрнст Генри знал как судью, а затем как обвинителя на печально знаменитых Московских процессах 1930-х годов. Еще летом 1939 года Сталин освободил его от прокурорских обязанностей и утвердил заместителем главы правительства по делам культуры и просвещения, а в 1940 году — еще и заместителем наркома иностранных дел, не спросив мнения самого наркома. Эрнсту Генри рассказывали, что Молотов и Вышинский ненавидели друг друга. Но Вячеслав Михайлович вынужден был мириться с замом, которого при всяком удобном случае отчитывал:

— Вам бы только речи произносить!

Генри отметил, что на дипломатическом поприще Вышинский расцвел. На публике появлялся исключительно в дипломатическом мундире стального цвета с погонами и был похож на настоящего генерала.

К новому министру Эрнст Генри и обратился, когда выяснилось, что его подчиненные брать на себя ответственность не желают:

«Уважаемый Андрей Януарьевич!

Я получил сегодня телеграмму от Алека Вассермана, генерального директора сети книжных магазинов английской компартии и лондонского агента Международной книги, с сообщением, что он приезжает в Москву в пятницу по делам Международной книги и просит меня его встретить.

Вассерман — мой друг на протяжении 15 лет. Я очень хочу встретиться с ним. Тем более, что он может помочь в нашей работе по линии регулярной доставки из Лондона новинок мировой политической литературы.

Я звонил тов. Василенко с просьбой разрешить мне эту встречу, но не получил ни положительного, ни отрицательного ответа.

Прошу Ваших указаний.

С искренним уважением

С. Ростовский

29 апреля 1948 г.

тел. К-5–56–80»

С ответом в МИД не спешили. С заведующим Отделом печати МИД Василием Степановичем Василенко Эрнста Генри соединили только через несколько дней. Завотделом распорядился отправить ему письменный отчет. Эрнст Генри не затруднился описать, что произошло в эти дни:

«Уважаемый тов. Василенко!

В связи с моим письмом тов. Вышинскому от 28 апреля относительно встречи с А. Вассерманом и моей сегодняшней беседой с Вами по телефону довожу до Вашего сведения следующее.

Ввиду того, что к 30 апреля (дню приезда Вассермана в Москву) я не получил от Вас никаких указаний по этому вопросу, я не встретил Вассермана и не звонил ему. После 11 часов вечера того же дня Вассерман сам зашел ко мне на квартиру (он узнал мой адрес в Лондоне). Он сказал, что был очень обеспокоен тем, что я, несмотря на его телеграмму, не связался с ним, и решил навестить меня лично.

Я сказал, что не звонил ему ввиду болезни моей жены. Мы беседовали с ним главным образом о личных вопросах (он был с 1933 года одним из моих ближайших друзей в Лондоне). Я спрашивал его о наших общих знакомых, от которых он передал мне частные письма (письма эти могут быть представлены). Он также сообщил мне, что привез для меня несколько предметов одежды, оставшихся на моей квартире в Лондоне.

Беседа коснулась и политических вопросов. Он рассказывал о страхе войны, усиливающемся сейчас в Лондоне; говорил о трудном положении английской компартии, готовящейся перейти на нелегальное положение, и т. д. Он также критиковал работу Международной книги (агентом которой в Лондоне он является) и сказал, что будет говорить об этом с тов. Ю. М. Кагановичем. Я проводил его до Моховой улицы».

Юлий Моисеевич Каганович был младшим братом члена Политбюро ЦК Лазаря Кагановича, одного из самых преданных сталинских помощников. Юлий Каганович ничему не учился, до войны служил 1-м секретарем Горьковского обкома партии, в войну — заместителем наркома внешней торговли. В 1947 году его сделали председателем правления Всесоюзного объединения «Международная книга», которое подчинялось Минвнешторгу и занималось продажей советской литературы за рубежом.

Далее Эрнст Генри писал: «В понедельник днем Вассерман зашел опять. Я ничем не дал ему понять, что возражаю против его посещений.

Сегодня, 3 мая утром, ко мне на квартиру пришел товарищ, предъявивший удостоверение сотрудника паспортного отдела Управления милиции гор. Москвы, проверил паспорта мой и моей жены, расспрашивал о месте моей работы и т. д. Он предложил мне принести завтра справку с места работы в паспортный отдел.

Я буду следовать Вашим указаниям, полученным мною сегодня в ходе нашей беседы по телефону, то есть не буду заходить к Вассерману или звонить ему, но если он снова зайдет ко мне по собственной инициативе, я его, как Вы указывали, приму и об этом сообщу Вам.

Если у меня снова будут наводить справки, я, согласно Вашим указаниям, скажу, что соответствующие органы информированы об этом вопросе и что следует обратиться к ним.

С искренним уважением

С. Ростовский

3 мая 1948 г.»

Понятно, почему Эрнста Генри навестил человек в погонах. В те годы иностранцев домой не приглашали, домашних или даже служебных телефонов им не называли. Похоже, присматривавшие за британским гостем не могли понять, кто же это ведет себя так свободно? А есть ли у Эрнста Генри на то особое разрешение?

Разрешения не было.

Британский коммунист Алек Вассерман, высоко ценивший Советский Союз, не понимал, что происходит в Москве, поэтому не мог отказать себе в удовольствии повидать старого друга. Эрнст Генри исполнительно сообщал в МИД:

«Уважаемый тов. Василенко!

Вчера, 9 мая, А. Вассерман снова зашел ко мне на квартиру. Он принес мне несколько моих вещей, оставшихся в Лондоне, и пригласил меня и мою жену на прогулку. Мы пошли в Парк культуры и отдыха, и оттуда он вернулся в гостиницу „Метрополь“.

Беседа касалась главным образом личных вопросов. Он также рассказывал мне об общем положении в Англии и о том, как хорошо его приняли в Москве.

С. Ростовский

10 мая 1948 года».

Понемногу и он стал сознавать реальность. Контакты с иностранцами были настолько опасны, что даже советские дипломаты, которым это полагалось по долгу службы, избегали встреч с зарубежными корреспондентами. На приемы в посольство ходили только по приказу начальства. 14 ноября 1949 года было принято специальное постановление Политбюро ЦК: «В связи с тем, что работники Министерства иностранных дел по роду своей службы поддерживают связь с иностранцами, считать необходимым возложить на Министерство государственной безопасности чекистское обслуживание аппарата МИД».

А Эрнста Генри не забывали в Лондоне. 17 апреля 1948 года внешняя разведка МИ-6 доложила начальству: «Секретный источник недавно сообщил, что Ростовский, который покинул нашу страну 22 ноября 1946 года, отправляясь в Москву, думал, что уезжает на время. Но с тех пор он остается там. Его сестра Татьяна Аркадьевна Черниловская, которая родилась в Витебске 5 ноября 1905 года, пытается организовать отправку ему в Россию тех вещей, которые он здесь оставил. Она собирается вскоре покинуть нашу страну. По нашим данным, она получила въездную визу для посещения брата в марте 1944 года». Британское Министерство внутренних дел Англии долго отказывалось выдать въездную визу Татьяне Аркадьевне Черниловской. Но Эрнсту Генри удалось этого добиться…

В Москве трудности у Эрнста Генри возникали на каждом шагу. Ему просто негде было жить. Поначалу его поселили в гостинице. Причем просто снять номер он не мог, только представив бумагу с места службы:

«Советское Информбюро

улица Станиславского, дом № 10

№ СИ-1707

17 июля 1947

Гостиница „Метрополь“

Паспортное бюро

Советское Информбюро просит продлить прописку нашему сотруднику т. Ростовскому С. Н., проживающему в гостинице „Метрополь“

Управляющий делами

В. Березкин»

Положение с жильем в Москве было отчаянным. После войны в столице создавались все новые ведомства, растущий аппарат требовал квартир, которых катастрофически не хватало. Москвичи ютились в землянках, бараках, общежитиях, огромных коммуналках. Сталин не строил жилые дома. Его интересовали только крупные проекты. 20 января 1947 года хозяин столицы Георгий Попов провел совещание в горкоме по вопросу строительства высотных домов в Москве:

— Ведь товарищ Сталин что сказал? Он говорит: ездят у нас в Америку, а потом приезжают и ахают — ах какие огромные дома! Пускай ездят в Москву, также видят, какие у нас дома, пусть ахают… Возьмите площадь Восстания — одно из прекрасных мест, но оно еще не обустроено хорошими домами. Там будет большая площадь, рядом будет построен дом Министерства госбезопасности… У Устинского моста — там будет построен дом Министерства внутренних дел… Построим несколько административных зданий. Совет министров у нас здания не имеет. То, что он имеет, хватает только для кабинетов, а аппарат сидит чуть ли в не в подвале или на чердаке…

«Особенно острой была проблема жилья, — вспоминал будущий 1-й секретарь Московского горкома, а тогда молодой партийный работник Николай Григорьевич Егорычев. — Перед войной население Москвы выросло почти в два раза. После войны рост населения продолжался, но новое жилье почти не строилось, а построенные до войны бараки и общежития ветшали.

У нас в Бауманском районе бараки были расположены вдоль Яузы и каждую весну подтоплялись. Помню, как-то по заявлению я посетил одну семью. Одиннадцать человек ютились на семи квадратных метрах. В другом случае уже немолодой москвич, участник войны, жил в глубокой бывшей угольной яме без света и воздуха, куда попасть можно было через люк по стремянке».

У Эрнста Генри появился новый начальник. В Совинформбюро арестованного Лозовского сменил Борис Николаевич Пономарев, который со временем сделает большую карьеру. Он окончил Институт красной профессуры, начинал в Коминтерне, был помощником у болгарского коммуниста Георгия Димитрова, который был генеральным секретарем Исполкома Коминтерна, а после его роспуска возглавил Отдел международной информации ЦК. Пономареву, человеку консервативному и опасливому, не хватало самостоятельности. Но и он не отказался помочь с жильем своему сотруднику, подписал принесенную ему бумагу:

«Управляющему делами ЦК ВКП/б/

тов. Крупину Д. В.

Тов. Ростовский С. Н. с 1941 г. являлся представителем Советского Информбюро в Лондоне и был вызван нами в Москву для ответственной работы в центральном аппарате. Ввиду того что тов. Ростовский провел много лет на заграничной работе, он не имеет жилплощади в Москве.

Прошу Вашего распоряжения о предоставлении тов. Ростовскому временно (сроком на один год) комнаты в общежитии ЦК (бывш. „Люкс“) ввиду того, что Моссовет в настоящее время не смог предоставить ему площадь на временное проживание.

Начальник Советского Информбюро

Б. Н. Пономарев».

Но в ту пору Пономарев для управляющего делами ЦК Дмитрия Васильевича Крупина — не фигура. Крупин, бывший секретарь Ростовского обкома партии, был известен как прижимистый и непрошибаемый чиновник, посему и просидел в своем кресле двадцать с лишним лет.

Эрнст Генри получил отказ. И комнаты в гостинице для него тоже не нашлось. Пришлось снимать комнату в частном порядке. Строгий режим прописки требовал немедленно зарегистрироваться. 8 января 1949 года он обзавелся соответствующим документом:

«Советское Информбюро при Совете Министров Союза ССР

Справка

Дана тов. Ростовскому С. Н. в том, что он действительно является сотрудником Совинформбюро. Выдана для представления в домуправление.

Управляющий делами А. Сукальский».

Но не материальные трудности, не отсутствие жилья, не бюрократизм и не чинопочитание более всего поразили Эрнста Генри. В Лондоне он был известным и уважаемым журналистом, абсолютно уверенным в себе. В Москве из Эрнста Генри он превратился в Семена Николаевича Ростовского и ощутил себя человеком, вызывающим сомнения и даже подозрения. Больше четверти века прожил за границей, сын купца, не член партии, еврей… Опасное сочетание в последние сталинские годы.

Член Политбюро ЦК Андрей Александрович Жданов, отвечавший за идеологическую обработку страны, откровенно объяснил на совещании, почему Сталин потребовал борьбы с иностранным влиянием:

— Миллионы побывали за границей. Они увидели кое-что такое, что заставило их задуматься. И они хотят иметь хорошие квартиры (увидели на Западе, что это такое), хорошо питаться, хорошо одеваться. Люди говорят: хотим хорошо жить, зарабатывать, свободно дышать, хорошо отдыхать. Настроения опасные…

Накормить людей власть была не в состоянии. Поэтому вождь объяснил, что задача номер один — покончить с преклонением перед иностранцами:

— В эту точку надо долбить много лет, лет десять надо эту тему вдалбливать.

Секретариат ЦК одобрил «План мероприятий по усилению антиамериканской пропаганды на ближайшее время». В основном речь шла об издании антиамериканских книг, создании пьес и кинофильмов антиамериканского содержания, чтения соответствующих лекций. Началась борьба против низкопоклонства, космополитизма, иностранного влияния…

Все, что шло из Западных стран, даже в точных науках, называлось реакционным. Ученым приходилось вычеркивать ссылки на иностранных авторов. Таким примитивным образом утверждался приоритет отечественной науки. Успешно внедряли в массовое сознание недоверие ко всему чужому. Академические институты сочиняли псевдонаучные труды о мировом заговоре против нашего народа.

В аппарате ЦК составили «План мероприятий по пропаганде среди населения идей советского патриотизма»: «Нужно вскрывать духовное обнищание людей буржуазного мира, их идейную опустошенность… Показывать растление нравов в капиталистическом обществе, моральную деградацию людей буржуазного мира. В то же время подчеркивать моральное превосходство и духовную красоту советского человека».

В «Правде» 28 января 1949 года появилась большая статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». Накануне тогдашний главный редактор «Правды» Петр Николаевич Поспелов побывал в ЦК. Записал указания вождя: «Для разнообразия дать три формулировки: в первом случае, где употребляется слово „космополитизм“, — ура-космополитизм; во втором — оголтелый космополитизм; в третьем — безродный космополитизм».

Молодому читателю, наверное, даже трудно понять, почему статья, посвященная как бы узкоцеховому вопросу, привела к тяжелейшим последствиям, искалечившим общество. Взялись за театральных критиков, которые позволили себе подвергнуть взыскательному анализу слабенькие пьесы драматургов-конъюнктурщиков. Исполнение профессионального долга перевели в политическую плоскость. Там, где был разбор пьесы, увидели злой умысел. Пьесы были плохие, зрители на них не ходили, но авторы были людьми известными, при должностях, со связями. Они нашли способ расквитаться с критиками. Критиков обвинили не только в том, что они чернят советских драматургов, но и выставили злобными противниками русской культуры. В Москве устроили трехдневное совещание драматургов и театральных критиков. С трибуны звучало:

— Это не просто космополиты, не просто антипатриоты, а это антисоветская, антипатриотическая деятельность, это контрреволюционная деятельность. Сколоченная организованная группа, объединенная преступной целью и вредоносной деятельностью…

Пленум правления Союза советских писателей, разоблачавший «безродных космополитов», проходил в Центральном доме литераторов. Доклад произносил генеральный секретарь писательского союза Александр Фадеев. В разгар его выступления в дубовом зале Центрального дома литераторов погас свет. Внесли свечи, и Фадеев продолжил свою мрачную речь при свечах. В этом было что-то дьявольское. Не в том, что потух свет, это случается, а в том, что и как говорил Фадеев. Люди, которых он называл врагами, были ему прекрасно известны. Еще недавно он их поддерживал как талантливых искусствоведов и знатоков театра. С некоторыми дружил. И всех предал! Такова была цена, которую он платил за свое высокое кресло. Впоследствии каялся, что принял участие в этом позорном деле. Выпив, рассказывал, как вызвали в ЦК и заставили произнести этот доклад. Просил его понять:

— Что я мог ответить Иосифу Виссарионовичу? Что я мог?

«Антипатриотическую группу критиков» подобрали почти из одних евреев, и кампания приобрела политическое звучание. Это был сигнал к поиску внутренних врагов. Через несколько дней после «правдинской» статьи, 2 февраля, Эрнста Генри убрали из Совинформбюро. Официальная пропаганда начала делить народы на коренные и некоренные. Вот этого Эрнст Генри никак не ожидал! Ему рассказывали, что один профессор обратился к Сталину с письмом и предложил вообще отказаться от указания в паспорте национальности, ссылаясь на то, что живущие в России евреи уже ничем не отличаются от русских: «Ассимиляция евреев, особенно интеллигенции, настолько глубока, что нередко подростки еврейского происхождения узнают, что они не русские, только при получении паспорта… Они воспитаны на советской русской культуре. Они не отличаются по условиям своего быта от коренного населения. Изменился и психический склад, исчезли и некоторые остатки национального характера, свойственного евреям в прошлом. Не пришло ли время ликвидировать искусственное паспортное обособление русских людей еврейского происхождения от русского народа?»

Помощники вождя переадресовали письмо в Академию наук СССР. Академический Институт философии ответил профессору: «Вы совершенно неправильно считаете искусственным отличие евреев от русского народа… Евреи имеют не только „паспортное“ отличие от русских». То есть все решает кровь?.. Советские чиновники пришли к выводу о том, что судьба человека определяется его биологией? Выходит, ценность человека не в его личных качествах, а в этническом происхождении.

Каково было Эрнсту Генри ощутить откровенный антисемитизм?..

Почему началась охота на евреев? Понадобился новый масштабный внутренний враг. Историки отмечают: накануне массового террора неизменно формируют большую группу врагов — тогда не нужно доказывать вину каждого. Например, кулаки, вредители, троцкисты… Теперь — евреи. Это сразу поднимало заговор на мировой уровень. Ведь за евреями, объясняли пропагандисты, стоят Израиль и Соединенные Штаты.

В институтах Академии наук, творческих союзах, газетах, журналах, издательствах, как и во всех других идеологических учреждениях, развернулась борьба с «сионистами» и «космополитами», которая оказалась выгодным делом. После подметных писем и открыто антисемитских выступлений освобождались места и должности. Карьеры стали делаться почти так же быстро, как в 1937 году, когда расстреливали вышестоящих, открывая дорогу нижестоящим.

Кто-то злорадствовал, уверенный в том, что несчастье обойдет стороной: у него-то с 5-й графой в паспорте (где указывалась национальность) все в порядке. Но удушающая, отравленная атмосфера, в которой все это стало возможно, ударила не только по евреям. В число «безродных космополитов», которых унижали и лишали работы, и «врачей-убийц», которых ждала участь похуже, записывали и русских. Не только для маскировки. Устроители кампании спешили под сурдинку разделаться с более удачливыми и талантливыми конкурентами, спихнуть их и занять хлебные места. Открылись невероятные карьерные перспективы для двоечников и троечников. Обвинил заведующего кафедрой, ученого с мировым именем в том, что он преклоняется перед Западом, и занял его место. Ничего, что в науке — ноль, зато наш, правильный парень, такой же, как все. В борьбе с «космополитами» и прочими врагами выковалась сплоченная когорта профессиональных доносчиков. Как правило, бездарей, делавших карьеру за счет уничтожения коллег. Увлекательным делом занялись по всей стране, уже и подстегивать их из центра нужды не было.

Режим многое давал тем, кто прорывался наверх. Лауреат Сталинской премии драматург Всеволод Витальевич Вишневский, прославившийся после революции пьесой «Оптимистическая трагедия», удивленно записал в дневнике: «Сергей Михалков излагает мне свое жизненное кредо: „Надо знать, что понравится ‘наверху’“… Ну что же: здравствуй, племя, молодое».

Устраняя ярких, одаренных и потому самостоятельных, вождь открыл дорогу посредственности, троечникам. Попав у вождя в фавор, они получали частицу его безграничной власти. И в первую очередь устраняли конкурентов.

На глазах Эрнста Генри формировался определенный тип аппаратчика, который в идеологической сфере ни себе, ни другим не позволял отклоняться от генеральной линии. Это обеспечивало вполне комфортное существование. Но: болезненная подозрительность, с одной стороны, и имитация реальной работы, с другой. В любой идеологической кампании всегда присутствует личный и ведомственный интерес. Аппарат неустанно занимается выявлением крамолы, того, что не соответствует генеральной линии, правилам и канонам. Живет с этого! И неплохо живет, это же не уголек в шахте добывать.

Идеологические кампании рождают своего рода безумие, общественное помешательство. Оно возникает не само по себе, а становится результатом тотальной пропаганды, которая придавливает духовную и интеллектуальную жизнь. Возникает привычка к послушанию, привычка одобрять и поддерживать любые почины и кампании, какими безумными бы они ни были. Компонентом новой идеологической кампании стал насаждаемый сверху кадровый антисемитизм. Антисемитизм был биологическим или, точнее, зоологическим. Еще оставалось некоторое количество евреев на достаточно видных постах; они вносили заметный вклад в науку, медицину, искусство. Аппарат очищали от евреев. Эрнст Генри не мог не стать жертвой этой чистки.

Приказом заместителя начальника Советского Информбюро С. П. Попова от 2 февраля 1949 года Эрнст Генри был откомандирован в распоряжение Всесоюзного Радиокомитета. В ту пору это было серьезным понижением. На новом месте службы Эрнст Генри заполнил анкету:

«Всесоюзный Радио-Комитет

Обозреватель английской редакции

Семен Николаевич Ростовский (прежние фамилия, имя и отчество — Хентов Леонид Аркадьевич, изменил фамилию в ходе подпольной работы в Германии)

время и место рождения — 12 января 1900, Тамбов (в действительности 16 февраля 1904 года, Витебск)

национальность — еврей

родной язык — русский

гражданство — СССР

социальное происхождение, социальное положение, основная профессия — служащий, журналист (сын купца)

членство в ВКП(б), ВЛКСМ — не состою

состояли ли ранее в ВКП(б), ВЛКСМ — был членом ВКП(б) в 1920 г., выбыл по причине отъезда за границу

не подвергались ли партийным, комсомольским взысканиям — не подвергался

Были ли колебания в проведении линии ВКП/б/, участвовали ли в оппозициях, в антипартийных группировках, когда, где и в каких — не был.

Состояли ли в других партиях, в каких именно, с какого и по какое время, где — член КПГ 1920–1933 в Германии.

образование: общее, специальное, партийное, военное — среднее».

Решительно все в этой анкете вызывало у кадровиков сомнения и подозрения!

Эрнст Генри видел, что некоторые чиновники просто помешались на евреях, составляя их списки в советских учреждениях. Возвращаясь на родину, он такого не ожидал.

Появление евреев на руководящих постах сразу после Октябрьской революции, особенно в партийном аппарате, в ВЧК, объяснялось тем, что большевиков вообще было мало. Должностей оказалось больше, чем кандидатов. Евреи-большевики были абсолютно преданы революции, надежны и лояльны к новой власти. Они были ярыми сторонниками крепкого централизованного государства, что новая власть особенно ценила, когда страна распадалась на куски.

Евреи-большевики, которых хорошо знал Эрнст Генри, порвали всякие связи с еврейской средой, боявшейся революции. Перестали говорить на идиш и вообще воспринимали себя русскими. Как и другие революционеры, они считали себя выше национальностей и ставили перед собой задачи всемирного характера. Выбирая друзей и врагов, они руководствовались совсем не этническими принципами. Вообще-то никакого единства в среде российских евреев не было. Это Эрнст Генри прекрасно помнил. Одни поддержали Октябрьскую революцию, другие бежали из охваченной Гражданской войной страны, третьи ждали, когда закончится эта смута. Основная масса евреев, которые после Октябрьской революции еще оставались в местечках, только проиграла от того, что власть перешла к большевикам. Вся их жизнь разрушилась. Они жили ремеслом и торговлей, которые теперь были запрещены. Их лишали избирательных и других прав. Вместе с православными храмами закрывались и синагоги. Еврейских религиозных деятелей сажали. Иудаизм жестоко преследовался. Во время Гражданской войны в погромах гибли десятки тысяч людей.

Еврейские национальные организации принципиально выступали против участия в революционном движении. Сионисты хотели, чтобы еврейская молодежь готовилась к переезду в Палестину и не участвовала в революции и вообще не влезала в российские дела.

Эрнст Генри вспоминал, как Иван Михайлович Майский рассказывал о первых контактах с сионистами в Лондоне. В начале 1941 года к советскому послу пришел Хаим Вейцман. Вообще говоря, он был ученым-химиком с мировым именем, но к советскому послу он обратился в качестве главы Всемирной сионистской организации.

«На днях, — писал Майский в Москву, — у меня был неожиданный гость: известный лидер сионизма доктор Вейцман… Прекрасно говорит по-русски, хотя выехал из России 45 лет назад.

Пришел Вейцман по такому делу: Палестине сейчас некуда вывозить свои апельсины, не возьмет ли их СССР в обмен на меха? Меха можно было бы хорошо сбывать через еврейские фирмы в Америке.

Однако в связи с разговором об апельсинах Вейцман коснулся вообще палестинских дел. Больше того: он повел речь о положении и перспективах мирового еврейства. Настроен Вейцман крайне пессимистически.

Всего, по его расчетам, сейчас имеется на свете евреев около 17 миллионов. Из них 10–11 миллионов находятся в сравнительно сносных условиях, по крайней мере, им не угрожает физическое истребление. Это евреи, проживающие в США, Британской империи и СССР…

— О чем я не могу думать без ужаса, — так это судьба тех 6–7 миллионов евреев, которые живут в Центральной и Юго-Восточной Европе: в Германии, Австрии, Чехословакии, на Балканах и особенно в Польше. Что с ними будет? Куда они пойдут?

Вейцман глубоко вздохнул и прибавил:

— Если войну выиграет Германия, все они просто погибнут. Впрочем, я не верю в победу Германии. Но если войну даже выиграет Англия, что тогда?

И тут Вейцман стал излагать свои опасения. Англичане не любят евреев, особенно их не любят английские колониальные администраторы. Это особенно заметно в Палестине, где живут и евреи, и арабы. Британские „высокие комиссары“ безусловно предпочитают арабов евреям».

Хаим Вейцман вновь появился в посольстве у Майского 2 сентября 1941 года. Глава Всемирной сионистской организации сказал, что обращение советских евреев к мировому еврейству с призывом соединить усилия в борьбе с Гитлером произвело на него огромное впечатление. Он хотел бы отправить сочувственную телеграмму, но стоит ли это делать, учитывая отрицательное отношение советского правительства к сионизму?

Майский уверенно ответил:

— Не вижу оснований, почему бы вам не послать свою телеграмму.

Использование советских евреев для воздействия на мировое общественное мнение, прежде всего на американцев, было сталинской идеей. В конце 1941 года в Москве был создан Еврейский антифашистский комитет (ЕАК) — наряду с всеславянским, женским, молодежным и Комитетом советских ученых. Все эти организации были ориентированы на пропагандистскую работу за границей.

Евреи по всему миру собрали и передали Советскому Союзу 45 миллионов долларов, что в те годы было немалой суммой…

Побывав в Соединенных Штатах, Хаим Вейцман поделился с советским послом впечатлениями о настроениях американцев. Майский писал в Москву: «За последние 6–7 недель общественный интерес к войне среди американцев значительно упал. Вейцман считает такие настроения преступно легкомысленными и думает, что американское еврейство, если оно будет надлежащим образом стимулировано, сможет в сильной степени им противодействовать».

Телеграмма Майского о беседе с Вейцманом, скорее всего, укрепила Сталина в мысли о том, что американские евреи помогут заставить правительство Соединенных Штатов поскорее открыть второй фронт в Европе. Вот с этой то целью весной 1943 года в Соединенные Штаты отправилась делегация ЕАК. Она состояла их двух человек: председателя комитета, художественного руководителя Государственного еврейского театра, народного артиста СССР Соломона Михайловича Михоэлса (Вовси) и писавший на идиш — языке европейских евреев — известного поэта Исаака Соломоновича Фефера. Будущий президент Израиля Вейцман встретился с ними, просил передать советскому правительству, что если в Палестине будет создано еврейское государство, то оно никогда никаких враждебных выступлений против Советского Союза не допустит…

ЕАК сыграл немалую роль в мобилизации мирового общественного мнения против нацистской Германии и по решению ЦК снабжал мировую печать статьями о жизни в Советском Союзе. В ноябре 1948 года комитет закрыли, Сталин лично сформулировал обвинение: ЕКА — «центр антисоветской пропаганды и поставляет антисоветскую информацию агентам иностранной разведки». И начались аресты.

Судебный процесс по делу ЕАК, созданного в 1941 году для борьбы с нацизмом, должен был показать, что евреи — американские шпионы и работают на заокеанских хозяев. Но процесс пришлось сделать закрытым, потому что обвиняемые — актер Вениамин Зускин, академик Лина Штерн, писатели Перец Маркиш, Лев Квитко, Семен Галкин, Давид Гофштейн, главный врач Боткинской больницы Борис Шимелиович, бывший член ЦК ВКП(б) и заместитель министра иностранных дел Соломон Лозовский — шпионами себя не признали.

Следствию нужно было что-нибудь серьезное — подготовка покушения на Сталина, шпионаж, диверсии, а эти люди, даже когда их били, ничего такого придумать не могли. Они играли в театре, писали стихи, лечили больных. Занимались ими отборные кадры Министерства госбезопасности СССР. Заместитель начальника Следственной части по особо важным делам полковник Владимир Иванович Комаров, позднее сам арестованный, напоминал о своих заслугах: «Особенно я ненавидел и был беспощаден с еврейскими националистами, в которых видел наиболее опасных и злобных врагов. Узнав о злодеяниях, совершенных еврейскими националистами, я исполнился еще большей злобой к ним и убедительно прошу вас, дайте мне возможность со всей присущей мне ненавистью к врагам отомстить им за их злодеяния, за тот вред, который они причинили государству».

Бывший директор одного авиационного завода, выживший после этих допросов, рассказал, что с ним делали на Лубянке: «Была показана дубинка. Комаров довольно детально и со вкусом объяснял, как ею орудуют, какие последствия на всю жизнь остаются у людей ее испробовавших… Я отказался дать показания. Комаров заставил меня встать, ударил два раза по лицу, при этом выбил два зуба, а затем вместе с Рассыпинским потащил меня к креслу и избил резиновой дубинкой. На следующем допросе меня уложили на пол, сняли полуботинки и били этой же дубинкой по подошвам и пяткам. Всего таких допросов было семь. После седьмого допроса я не выдержал и сказал, что готов дать показания». (Подполковник Анатолий Филиппович Рассыпинский, выпускник сельскохозяйственного техникума, служил в 6-м отделе — борьба с еврейским национализмом — 5-го секретно-политического управления МГБ СССР.)

У полковника Комарова, слесаря по профессии, было 7 классов образования. Когда посадят его самого, он честно расскажет:

— Мне министр Абакумов часто говорил: «Ты — дуб». Его упреки были справедливы, так как написание показаний арестованных у нас было слабым местом из-за общей малограмотности.

Полковника Комарова после смерти Сталина, в конце 1954 года расстреляют за совершенные им преступления…

Почему в сталинские годы обвиняемые признавались в самых невероятных преступлениях? Показания в буквальном смысле выбивали, и люди не выдерживали пыток. Следователи были уверены в изначальной вине арестованных евреев, в их природной склонности к совершению преступлений, в готовности предать родину. Это был этнический судебный процесс. Судили не за преступление, а за происхождение.

Сидевшие на скамье подсудимых известные актеры, писатели, врачи не участвовали в подготовке террористических актов против товарища Сталина, не занимались шпионажем и даже не вели антисоветской пропаганды. Председатель Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-лейтенант юстиции Александр Александрович Чепцов уличал подсудимых в желании писать на родном языке, издавать книги на идиш, иметь свой театр и ставить в нем еврейские пьесы, сохранить школы с преподаванием на еврейском языке. Он упрекал одного из подсудимых:

— Зачем коммунисту, писателю, марксисту, передовому еврейскому интеллигенту связываться с попами, раввинами, мракобесами, консультировать их о проповеди, о маце, о молитвенниках, о кошерном мясе?

Малограмотный следователь, увидев, что писатель Абрам Коган правит ошибки в тексте собственного допроса, избил его: знает, подлец, русский язык, а пишет на еврейском! Забота о национальной культуре признавалась вредной и антипатриотичной.

Генерал-лейтенант юстиции Чепцов быстро и без колебаний выносил смертные приговоры по делам, подготовленным следователями МГБ. Но когда по решению ЦК был устроен двухмесячный процесс над руководителями ЕАК, подробные допросы обвиняемых показали, что нет вообще никаких доказательств вины подсудимых.

Несмотря на пытки и издевательства, далеко не молодые и не очень здоровые люди явили образец силы духа и мужества. Генерал Чепцов даже проникся уважением к подсудимым, «усомнился в полноте и объективности расследования». Завел разговор с министром государственной безопасности Семеном Денисовичем Игнатьевым. Тот ответил, что дело вел его заместитель и начальник Следственной части по особо важным делам полковник Михаил Дмитриевич Рюмин, а ему все верят. Чепцов попросил ЦК разрешения вернуть дело на доследование. Секретарь ЦК Георгий Маленков, к которому обратился генерал, не позволил этого сделать:

— Вы хотите нас на колени поставить перед этими преступниками. Приговор по делу апробирован народом, делом Политбюро занималось три раза. Выполняйте решение Политбюро.

Процесс по делу ЕАК начался 8 мая 1952 года. А еще за месяц до этого министр госбезопасности Игнатьев в докладной записке Сталину предложил всех обвиняемых по этому делу расстрелять. Вождь сделал снисхождение только академику Лине Штерн, биологу с мировым именем, приехавшей из Швейцарии строить социализм. Ее отправили в исправительно-трудовой лагерь. Остальных расстреляли…

В Радиокомитете Эрнсту Генри оформили трудовую книжку:

«Общий стаж работы по найму до поступления в Совинформбюро составляет 23 года 6 месяцев — со слов.

Советское Информбюро:

1 октября 1946 г. назначен на должность старшего редактора по международным вопросам.

1 февраля 1949 г. освобожден в связи с откомандированием в распоряжение Всесоюзного Радиокомитета.

10 февраля 1949 г. зачислен на должность обозревателя английской редакции Комитета по радиофикации и радиовещанию при Совете Министров Союза ССР.

1 августа 1949 г. освобожден от занимаемой должности в связи с реорганизацией Всесоюзного радиокомитета».

Всесоюзный комитет по радиофикации и радиовещанию при Совете министров разделили на Комитет радиоинформации (вещание на страну) и Комитет по радиовещанию (вещание на заграницу). Эрнста Генри явно должны были зачислить во второй комитет, использовать для подготовки радиопрограмм для британских слушателей и радоваться тому, что есть такой квалифицированный специалист. Но Эрнст Генри и года не проработал на радио. Иновещание — важнейший участок идеологической работы, с такой анкетой, как у Эрнста Генри, туда не брали.

Кто же может помочь? Он обратился к члену Политбюро и заместителю главы правительства Молотову:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

Надеюсь, что Вы меня помните, и я обращаюсь к Вам по личному делу. Я не стал бы беспокоить Вас, если бы у меня остался другой выход.

С того времени, как я приехал из Англии, я сталкиваюсь с тяжелым для меня фактом. Я явственно ощущаю, что по отношению ко мне существует недоверие, и все мои усилия устранить это формально никем не высказанное недоверие ни к чему не привели.

Я жил за границей с советским паспортом с 1919 года, то есть с 15-летнего возраста я всю свою жизнь работал на дело советской родины; вступил в германскую компартию в 1920 году, сидел несколько раз в тюрьме за подпольную деятельность, написал книги „Гитлер над Европой“ и „Гитлер против СССР“, с 1941 по 1947 год был ответственным редактором изданий советского посольства в Лондоне.

На днях меня освободили от должности обозревателя английской редакции Радиокомитета — куда я был откомандирован в феврале из Советского Информбюро по просьбе Радиокомитета — и предложили перейти на техническую редакционную работу. Я не сомневаюсь, что только мои анкетные данные были причиной этого решения.

Я хочу написать книгу, разоблачающую Лейбористскую партию. Ряд статей на эту тему я уже опубликовал в „Новом времени“ под псевдонимом А. Леонидов. У меня также готова большая работа о британском премьер-министре Эттли. Я бы мог, Вячеслав Михайлович, написать нужную книгу.

Но условия, в которые я поставлен, постоянное недоверие, которое я ощущаю, не дает мне никакой возможности заняться творческой работой и принести подлинную пользу нашей стране. По той же причине, будучи коммунистом на протяжении 30 лет, я не могу поставить вопрос о моем переводе в ВКП(б).

Я прошу, чтобы мне дали возможность работать соответственно моей квалификации, написать книгу, доказать, что я не заслуживаю недоверия. Прошу Вас, Вячеслав Михайлович, помочь мне в этом.

С. Ростовский

14 июня 1949 года

К 5–10–10, доб. 156 (Радио-Комитет)

ул. Станкевича, д. 9, кв. 24».

Но Вячеслав Михайлович Молотов сам находился в трудном положении.

Многие годы имена Сталина и Молотова для всего мира были неразделимы. В народе Молотова воспринимали как самого близкого к вождю человека. Сталины и Молотовы когда-то дружили семьями. А потом вождь сделал все, чтобы сокрушить репутацию главы правительства, отобрал у него кресло председателя Совета министров и пост министра иностранных дел, посадил его жену.

Эрнст Генри обиженно отказался от предложенной ему чисто технической должности. И остался вовсе без работы. Поначалу не унывал, поскольку немалую часть жизни, проведенной в Германии и Англии, он нигде и не числился, в штате не состоял, а успешно занимался литературной работой. Но в Советском Союзе ситуация была иной. Нет работы — значит тунеядец. Для писателей, музыкантов, художников государство делало исключение лишь в том случае, если они были членами официальных творческих союзов. А вступить в них было крайне трудно, о чем Эрнст Генри очень скоро узнал на собственном опыте. Он сел за письменный стол и занялся любимым делом — писал. Но когда он предлагал свои услуги различным газетам и журналам, на него часто смотрели с сомнением и подозрением.

Когда Эрнст Генри понял, что Молотов не ответит, написал министру иностранных дел Вышинскому:

«Глубокоуважаемый Андрей Януарьевич!

Надеюсь, что Вы помните меня, я обращаюсь к Вам по личному делу. Я не стал бы беспокоить Вас, если бы у меня не было серьезного основания.

В настоящее время в первый раз в моей жизни я нахожусь без работы. В августе 1949 года я был освобожден из Радиокомитета, где работал обозревателем на Англию. Я был уволен в числе многих других в связи с общей реорганизацией Всесоюзного Радиокомитета, несмотря на то, что я был откомандирован туда из Совинформбюро по настойчивой просьбе прежнего руководства Радиокомитета всего пять месяцев до этого и что моя работа считалась очень успешной.

Никаких взысканий или выговоров у меня никогда не было, и никто не предъявлял мне никаких претензий. С тех пор у меня нет работы.

Я не могу поверить, что для меня и моих знаний нет никакого применения. Я работал за дело Советской родины всю свою жизнь. Может быть, Вы помните, что в свое время я написал книги „Гитлер над Европой“ и „Гитлер против СССР“ (под псевдонимом Эрнст Генри). С 1941 по 1947 год я работал при посольстве СССР в Лондоне в качестве ответственного редактора „Совньюс“, а затем до откомандирования в Радиокомитет в Совинформбюро по Англии.

Я хотел написать книгу, разоблачающую подоплеку Лейбористской партии. Много подготовительных статей на эту тему были уже опубликованы мною в „Новом времени“ (под псевдонимом А. Леонидов). У меня готова к печати работа об Эттли. Я мог бы написать нужную книгу, если бы у меня были для этого элементарные условия. Я детально знаю политический и в частности капиталистический аппарат Англии и некоторых западных стран. Все это остается совершенно неиспользованным.

Прошу Вас, Андрей Януарьевич, если можете, принять меня.

С. Ростовский

тел. К-5–25–95

Ананьевский пер., 5, кв. 83».

Ответа не последовало. Менее всего Андрей Януарьевич Вышинский был склонен кому-то помогать. Тогда Эрнст Генри обратился и к главному партийному международнику. В марте 1949 года председателем Внешнеполитической комиссии ЦК (Комиссии ЦК по связям с иностранными компартиями) и заведующим Отделом ЦК по связям с зарубежными коммунистическими партиями сделали Вагана Григорьевича Григорьяна. В 1920-е годы он заведовал отделом печати ЦК Азербайджана, в 1930-е редактировал партийные газеты в Грузии, где 1-м секретарем ЦК был Лаврентий Павлович Берия. В 1946 году его перевели в Москву заведовать отделом центральных газет в Управлении пропаганды и агитации ЦК. 23 апреля 1950 года Эрнст Генри написал ему:

«Уважаемый тов. Григорьян!

Надеюсь, Вы помните меня: в 1947 году Вы несколько раз вызывали меня в связи с моим докладом для ЦК ВКП(б) о положении нашей пропаганды в Англии.

С 1941 по 1947 год я был представителем Совинформбюро в Лондоне и ответственным редактором газеты советского посольства на английском языке; после вызова из Англии работал в Совинформбюро в Москве. Сотрудничал в печати под псевдонимом А. Леонидов. В свое время написал книги „Гитлер над Европой“ и „Гитлер против СССР“, изданные перед войной под псевдонимом Эрнст Генри.

Обращаюсь к Вам со следующей просьбой.

В настоящее время в первый раз в моей жизни я нахожусь без работы по совершенно непонятным мне причинам. В августе 1949 года я был освобожден из Радиокомитета, где работал обозревателем на Англию. Я был уволен в числе многих других в связи с общей реорганизацией Всесоюзного Радиокомитета, несмотря на то, что был откомандирован туда из Совинформбюро по настойчивой просьбе прежнего руководства Радиокомитета всего пять месяцев до этого и что моя работа считалась очень успешной. С тех пор я сижу без дела.

Я не могу поверить, что для меня и моих знаний нет никакого применения. Вся моя жизнь прошла в политической работе за дело советской зоны. Никаких взысканий или выговоров у меня никогда не было, и никто не предъявлял мне никаких претензий. Если потребуется, пришлю Вам подробную автобиографию.

Я довольно детально знаю политический аппарат Англии и некоторых других западных стран. Все это остается совершенно неиспользованным. Готовился написать разоблачающую книгу „За кулисами Лейбористской партии“, но чтобы осуществить этот план не осталось средств на существование, нет и жилплощади.

Прошу Вас, тов. Григорьян, прошу и ЦК помочь мне вновь стать полезным человеком.

Ананьевский пер.,5, кв. 83

тел. К 5–25–95».

Но он ни от кого не получил никакого ответа! Это сам Эрнст Генри не мог понять, по какой причине он остался без работы. А опытным аппаратчикам все было ясно: в высшей степени сомнительный человек, как его подпускать к особо важному делу партийной пропаганды и контрпропаганды.

А как жить без работы? В полном отчаянии в августе 1950 года решился попросить о помощи самого Сталина. Эрнст Генри был человеком осведомленным и отправил письмо заведующему Особым сектором ЦК многолетнему помощнику вождя Поскребышеву:

«Глубокоуважаемый Александр Николаевич!

Обращаюсь к Вам с просьбой — передать, если сочтете возможным, это письмо Иосифу Виссарионовичу. Я не стал бы беспокоить товарища Сталина и Вас, если бы у меня остался иной путь.

Меня хорошо знают тт. К. В. Новиков (посол в Индии), Арк. Соболев, К. Е. Зинченко и Г. Ф. Саксин (МИД), под непосредственным начальством которых я работал в Лондоне. Знают также тт. А. Я. Вышинский, Ф. Т. Гусев и Зарубин.

Прошу Вас, Александр Николаевич, исполнить мою просьбу».

И вновь ни от кого ответа не последовало.

Писем высокому начальству по различным поводам он написал множество. И на практике узнал, как действует огромный бюрократический аппарат. Реализуются только те распоряжения, за неисполнение которых начальник накажет. Это пошло со сталинских времен. Почему-то считается, что при вожде государственный механизм работал как часы. Часто говорят: вот когда был Сталин… В реальности задания вождя исполнялись только, если Сталин давал их кому-то лично и существовала опасность, что он может поинтересоваться результатом. Все остальные идеи и указания повисали в воздухе. Самое невинное поручение норовили спихнуть на кого-то другого. Полное отсутствие инициативы и самостоятельности было возведено в принцип государственного управления: ничего не решать без товарищ Сталина!

Гигантский бюрократический механизм совершал множество ненужных оборотов, бумаги двигались в аппарате с черепашьей скоростью, переходили от одного чиновника к другому. Потому даже высокий начальник не знал, что именно произойдет с его поручением: когда оно дойдет до исполнителя и будет ли выполнено.

Огромное количество документов двигалось по иерархической лестнице не потому, что это необходимо, а потому что чиновник, который мог бы принять решение сам, не желал брать на себя ответственность и переправлял документ вышестоящему начальнику: старались собрать побольше виз на документе — труднее потом найти одного виноватого.

При этом каждый шаг советского человека под контролем. Эрнст Генри с трудом привыкал к правилам советской жизни. Ему объяснили: купил радиоприемник — зарегистрируй. Постановлением Совета народных комиссаров от 1946 года владелец радиоприемника должен был его зарегистрировать в отделении почты по месту жительства. За неисполнение — штраф или уголовное наказание. Правила строгие:

«1. Владелец обязан регистрировать радиоприемник в ближайшем почтовом отделении по месту жительства или по месту нахождения радиоприемника в следующие сроки: в районных, областных и республиканских центрах в трехдневный срок, а в остальных местностях Союза — в 10-дневный срок со дня приобретения.

2. При наличии у одного лица нескольких радиоприемников регистрации подлежат все радиоприемники.

3. За уклонение от регистрации владелец радиоприемника подвергается штрафу или уголовной ответственности в установленном порядке.

4. Регистрационное удостоверение выдается владельцу радиоприемника и не может быть передано другому лицу. Регистрационное удостоверение на право пользования радиоприемником действительно в пределах того города или населенного пункта, где зарегистрирован радиоприемник.

Регистрационное удостоверение вместе с квитанцией об уплате абонементной платы должно храниться при радиоприемнике.

5. Одновременно с регистрацией радиоприемника владелец его обязан внести абонементную плату за радиослушание из расчета:

за каждый ламповый приемник I категории — 36 руб. в год, за каждый ламповый приемник II категории — 54 руб. в год, за каждый ламповый приемник III категории — 75 руб. в год, за детекторный приемник — 5 руб. в год.

Примечания: К I категории ламповых радиоприемников относятся те, которые находятся в отдельных квартирах и общих комнатах общежитий.

Ко II категории — радиоприемники, установленные в избах-читальнях, красных уголках и клубах.

К III категории — радиоприемники, установленные в помещениях торговых, зрелищных, производственных и др. предприятий, учреждениях и организациях, в учебных и лечебных заведениях, на пароходах, самолетах, поездах, автомобилях.

Абонементная плата вносится вперед за любой срок, но не менее чем за полгода. Не внесенная в срок абонементная плата взыскивается с начислением штрафа в установленном размере.

6. При переезде на другую квартиру в том же городе или населенном пункте владелец радиоприемника обязан сообщить об этом в письменном виде в трехдневный срок в почтовое отделение по месту регистрации радиоприемника.

В случае переезда в другой город или населенный пункт радиоприемник должен быть зарегистрирован по новому адресу в 7-дневный срок.

При переезде владельца радиоприемника в пригородную местность на дачный сезон регистрации в этой местности не требуется».

Эрнст Генри все дисциплинированно исполнил и получил искомый документ:

«Министерство связи СССР

Регистрационное удостоверение № 5678

Выдано в том, что находящийся у Ростовского Семена Николаевича

по адресу Москва, ул. Станиславского, дом № 9, кв. № 24

радиоприемник ламповый зарегистрирован 7 января 1949 года в 9 почтовом отделении г. Москвы за № 5678. Абонементная плата установлена в размере 36 руб. в год».

Когда Эрнст Генри перебирался из одного места в другое, он должен был не только самого себя прописать, но и радиоприемник. Забыл оформить — напомнят. 13 июня 1951 года он получил открытку по почте: «9 городской отдел связи просит Вас явиться для снятия с учета приемника, по которому расчет платы на старом месте жительства. Иметь при себе квитанции об уплате и регистрационное удостоверение». Отменили эти правила только при Никите Сергеевиче Хрущеве в 1961 году.

Когда Эрнст Генри лишился официальной работы, осложнилась проблема с жильем. Он снимал комнату, следовательно должен был постоянно продлевать временную прописку. А в милиции требовалось ответить на главный вопрос: место работы. Бывшие коллеги, понимая, в каком бедственном положении он оказался, проявили сочувствие и понимание. 18 ноября 1949 года местный комитет Советского Информбюро обратился к начальнику 61-го отделения милиции гор. Москвы: «Местный комитет Совинформбюро просит прописать по Ананьевскому переулку в доме № 5, кв. № 63 тов. Ростовского Семена Николаевича, журналиста, члена профсоюза работников полиграфического производства и печати, состоящего на профсоюзном учете в Месткоме Совинформбюро».

Эрнст Генри продолжал напряженно трудиться. Не терял надежды, что темная полоса в жизни скоро завершится. Ведь он же преданный партии человек! Не может партия не оценить пользу, которую он способен приносить. Он внимательно следил за происходящим в Англии. Немногие в Москве разбирались в британской политике так, как он. Уинстона Черчилля в кресле премьер-министра в июле 1945-го сменил лидер лейбористов Клемент Эттли. Лейбористы с их социалистической программой, обещанием централизованной экономики и национализации важнейших отраслей промышленности, могли бы вызывать симпатии в Москве.

В 1950 году Эттли сделал военным министром Джона Стрэйчи, который прежде был коммунистом. Стрэйчи проделал большой путь. Начинал политическую карьеру как соратник многообещающего политика Освальда Мосли, объединяли их идеи государственного управления экономикой. Когда Мосли увлекся фашизмом, ушел от него к коммунистам. Стрэйчи входил в состав Исполкома британской Компартии, поэтому в октябре 1938 года его не пустили в Соединенные Штаты. После подписания пакта Молотова — Риббентропа он охладел к коммунизму, окончательно порвал с Компартией в 1944 году, но его жена осталась коммунисткой. В Москве лейбористов считали такими же врагами, как когда-то немецких социал-демократов.

Эрнст Генри написал книгу о новом британском премьер-министре. Но каждый шаг давался с большим трудом. Издать книгу про Клемента Эттли никак не удавалось. Вроде удается заинтересовать академическое издательство. И новое препятствие! Эрнст Генри обратился к вице-президенту Академии наук и бывшему ректору Московского университета академику Вячеславу Петровичу Волгину. Как руководитель Редакционно-издательского совета АН СССР тот ведал Издательством Академии наук. Эрнст Генри писал:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Петрович!

На заседании Редакционно-издательского совета Институтом истории была представлена моя работа „Карьера мистера Эттли“. Было постановлено до отправки рукописи в МИД предложить мне учесть замечания рецензента РИСО.

Эти замечания получены мною теперь в письменном виде. Я поражен их политической безграмотностью. Не стану нагружать Вас подробным разбором рецензии; приведу лишь несколько характерных примеров.

В самом начале рецензент предлагает „прежде всего“ заменить нынешнее название работы об Эттли следующим: „Превращение Лейбористской партии в партию английского империализма“. Это, разумеется, грубейшая антиленинская формулировка, так как предполагает, что ранее — очевидно, до современного периода Эттли, который я описываю, — лейборизм не был партией английского империализма.

Как может рецензент такого авторитетного учреждения, как РИСО АН СССР, требовать от автора такой установки? Как может автор подчиниться такому требованию?

Прошу Вас поэтому, Вячеслав Петрович, назначить другого рецензента.

Простите, что отнял у Вас время

С. Ростовский (Леонидов)

26 августа 1950 г.»

Через 3 месяца, 27 ноября, Эрнст Генри вновь обратился к Молотову:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

Я написал памфлет против Клемента Эттли (на основе его биографии). Думаю, что в связи с участившимися выступлениями Эттли против СССР и движения сторонников мира, такая работа своевременна.

В виду особой остроты и ответственности темы решаюсь послать рукопись Вам в надежде, что (в случае годности) Вы дадите указание о ее возможном использовании.

А. Леонидов (С. Ростовский)»

Но Молотов занят другими делами. А Эрнст Генри пребывал в растерянности. Множество халтурщиков потирали руки — идеологические кампании открыли новые возможности для неплохого заработка. Если издательство медлило с выпуском совсем уж плохонькой книжки, сразу обращались к высшему начальству с жалобой на зажим писателя-патриота. Один автор представил в издательство «Московский рабочий» рукопись под названием «Американское гестапо», посвященную «системе внутриполитического шпионажа и полицейского террора в США». Издательский редактор констатировал: рукопись основана «на домыслах и измышлениях». Автор, как и Эрнст Генри, обратился к Молотову: издательство не спешит выпустить книгу, посвященную такой политически острой теме! И на это послание Молотов откликнулся. Переслал письмо секретарю ЦК Михаилу Суслову. Тот сам не посмел принять решение. Рукопись отправили на просмотр министру госбезопасности генерал-полковнику Виктору Семеновичу Абакумову. Министр ответил: «При подготовке рукописи автор использовал закрытые материалы, говорить о которых в открытой печати нецелесообразно. На квартире у автора хранились секретные материалы об американской разведке. Органами безопасности все эти материалы изъяты». «Закрытые» материалы — это об американской разведке? Но имелись в виду вовсе не документы ЦРУ, добытые нашей разведкой, а статьи из американской прессы, которые следовало держать в секрете от советских людей… В данном случае мнением министра госбезопасности пренебрегли. Название книги — «Американское гестапо» — так понравилось в ЦК, что книга в 1950 году вышла в свет.

Эрнсту Генри приходилось труднее, но он не унывал: «Занимался литературно-политической работой, постоянно сотрудничал в журналах „Новое время“, „Новости“, а также писал для „Октября“, „Литературной газеты“, „Огонька“. Почти закончил для Госполитиздата большую книгу „Кризис лейборизма“».

Жизнь без зарплаты в Советском Союзе — испытание. Размер литературного гонорара обретает особое значение. Пришлось Эрнсту Генри по этому поводу писать директору Государственного издательства политической литературы Сергею Митрофановичу Ковалеву:

«Дорогой товарищ Ковалев,

Международная редакция сообщила мне об отказе установить гонорар за книгу „Банкротство правого лейборизма“ из расчета 2500 руб. за авторский лист. Возможно, что некоторые обстоятельства дела Вам не известны, поэтому пишу лично Вам.

Тов. Калюта подтвердит, что когда мы в самом начале уговаривались с ним о книге об Эттли, я хотел получить 3000 руб. за лист — ставку, предложенную мне Институтом истории Академии наук, и согласился на 2500 руб. ввиду предполагавшегося массового тиража. Эта цифра — 2500 руб. — была внесена в „предложение“, которое, несомненно, можно разыскать в международной редакции.

Хотя несколько обидно, товарищ Ковалев, что эта ставка снижается теперь до 2250 руб., хотя, как Вы знаете, я потратил много труда в прошлом году на неизданную рукопись. По требованию издательства я актуализировал и дорабатывал эту рукопись пять раз и месяцами сидел над ней.

Я надеюсь поэтому, что Вы сочтете возможным дать указание международной редакции сохранить в силе старый уговор. Думаю, что в данном случае я прав. Новая книга будет гораздо важнее старой. Мне кажется даже, что это будет лучшим из того, что я написал. Возможно, авторы всегда так думают.

В крайнем случае предлагаю следующее: если по представлению работы в апреле Вы сочтете, что она не заслуживает ставки в 2500 руб., то я теперь же формально обязываюсь без каких-либо дальнейших возражений согласиться на пониженную ставку и соответственное изменение договора.

Мне не везет с Госполитиздатом — за два издания книги „Гитлер против СССР“ я получил во время войны ровно 5000 руб.

Простите, что побеспокоил Вас

С. Ростовский (А. Леонидов)

10 февраля 1952 г.

тел: К 5–35–95».

Это вообще был трудный год для Эрнста Генри. Но он продолжал работать.

В воскресенье, 5 октября 1952 года, в 7 часов вечера открылся ХIХ съезд партии. Первый за 13 лет — предыдущий Сталин собирал в 1939 году. И первый для Эрнста Генри, который за прежними партийными съездами наблюдал издалека. Он ожидал чего-то значительного.

Вступительную речь произнес Молотов, которого не слишком осведомленное население страны по-прежнему считало вторым человеком после Сталина. Он попросил почтить память умерших товарищей, напомнил о враждебном капиталистическом окружении, о том, что империалистический лагерь готовит новую мировую войну, но успокоил делегатов:

— Наша партия пришла к ХIХ съезду могучей и сплоченной, как никогда.

И закончил бравурно:

— Да живет и здравствует многие годы наш родной, великий Сталин!

Здравицами вождю заканчивались все выступления на съезде, делегаты автоматически вставали и аплодировали.

Сталину было почти 74 года. Эрнст Генри, как и многие, удивился: вождь отказался делать основной доклад. С отчетным докладом ЦК выступил Георгий Маленков. Он был одновременно и секретарем ЦК, и заместителем председателя Совета министров, ведал всеми организационными делами, держал в руках партийно-государственную канцелярию и воспринимался как самый близкий к Сталину человек, как заместитель вождя. Маленков подчеркнул возрастающую роль государства:

— Мы оказались бы безоружными перед лицом врагов и перед опасностью разгрома, если бы не укрепляли наше государство, нашу армию, наши карательные и разведывательные органы.

Маленков говорил не только о фантастических успехах родной страны, но и о бедственном положении Запада, об обнищании американских трудящихся, о падении покупательной способности доллара, о росте дороговизны и снижении заработной платы. На следующий день Эрнст Генри изучил номер «Правды» с речью Маленкова, которую теперь полагалось цитировать по всякому случаю.

К удивлению Эрнста Генри, который привык к живой политической жизни — даже партийные съезды немецких и британских коммунистов проходили достаточно живо — все выступления на ХIХ съезде были на редкость серыми и скучными, ни одного живого слова. Внимательно следили только за тем, кому и когда предоставляют слово (это свидетельствовало о положении в иерархии власти), кого критикуют и кого хвалят.

Съезд запомнился, пожалуй, только тем, что Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков) переименовали в Коммунистическую партию Советского Союза, а Политбюро ЦК — в Президиум ЦК.

Сталин все-таки выступил — в последний день съезда, на вечернем заседании 14 октября, уже после выборов нового состава ЦК и Центральной ревизионной комиссии. Вождь поблагодарил братские партии за поддержку и обещал, в свою очередь, помогать им в дальнейшей «борьбе за освобождение».

В ноябре 1952 года Эрнст Генри прочитал в газетах пугающую новость. В Праге начался громкий и зловещий судебный процесс по делу генерального секретаря ЦК Компартии Чехословакии Рудольфа Сланского. В годы войны он руководил Чехословацким штабом партизанского движения, в 1944-м был одним из тех, кто поднял восстание в Словакии, которая после расчленения страны в 1939 году стала марионеточным государством под германским контролем.

Сланский стал жертвой борьбы за власть и начавшейся антисемитской кампании. Его арестовали в ноябре 1951 года и через год устроили масштабный процесс. В списке тех, кого посадили на скамью подсудимых, Эрнст Генри увидел более чем знакомое имя — Андре Симон, главный редактор основной партийной газеты Rudé právo («Красное право»). Это был псевдоним старого коммуниста Отто Каца, хорошо известного ему еще по Лондону; британские спецслужбы считали его опаснейшим смутьяном… Эрнст Генри недоумевал: за что могли арестовать абсолютно преданного Сталину человека? В обвинительном заключении записали: «Антигосударственный центр Сланского, равно как и титовцы в Югославии, придумали так называемую теорию чехословацкого особого пути к социализму. Под прикрытием этой теории, что, собственно, означало восстановление капитализма, центр осуществлял подготовку к восстановлению старых отношений в Чехословакии по примеру Тито и под руководством английских и американских империалистов».

Из 14 подсудимых 11 были евреями. Процесс в Праге носил откровенно антисемитский характер.

Один из обвиняемых заместитель министра иностранных дел Чехословакии Артур Лондон выжил и позднее рассказал, что на допросе следователь требовал при упоминании каждого нового имени указывать — еврей это или нет. А, составляя протокол, следователь вместо слова «еврей» писал — «сионист». Объяснил:

— Мы служим в аппарате госбезопасности демократической республики. Слово «жид» (так по-чешски произносится слово «еврей») оскорбительно. Поэтому пишем «сионист».

Артур Лондон объяснил малограмотному следователю, что «сионист» — термин политический, а не этнический.

Следователь ответил, что это неправда:

— Мне так сказали писать. В Советском Союзе слово «жид» тоже запрещено. Там пишут «сионист».

Президент Чехословакии Клемент Готвальд публично заявил:

— В ходе следствия и во время процесса антигосударственного заговорщического центра был вскрыт новый канал, по которому предательство и шпионаж проникают в Коммунистическую партию. Это — сионизм.

Отныне под словом «сионизм» подразумевалось вовсе не давнее стремление евреев вернуться в Палестину. Сионизм обозначал теперь совсем другое — то, что нацисты называли «мировым еврейством». Слова руководителя социалистической Чехословакии означали, что любой еврей может быть назван сионистом и, следовательно, предателем и шпионом.

Одиннадцать подсудимых, среди них хорошо известный Эрнсту Генри Андре Симон (Отто Кац), были приговорены к смертной казни, трое — к пожизненному тюремному заключению. Трупы казненных сожгли. Советники — офицеры из советского МГБ — доложили, что собрали пепел в мешок из-под картофеля, выехали из Праги и высыпали его прямо на дорогу.

Эрнст Генри не знал, что этим процессом дело не закончилось. В Праге собирались продолжать борьбу с «сионистами». По делу Сланского арестовали 153 человека. 14 вывели на процесс, а остальные 140 человек сидели и ждали своей очереди.

Эрнст Генри продолжал писать. Но как безработный он не имел доступа к иностранной печати, которую держали в спецхране. Западные газеты и журналы — помимо коммунистических — разрешалось читать только тем, кто получил специальное разрешение. Кабинеты иностранной печати существовали в академических институтах международного профиля, на радио, в редакциях центральных газет и специализированных журналов. Разрешения оформлялись приказом начальства. Но Эрнст Генри не состоял в штате, и для него спецхран был закрыт. А как же журналисту-международнику откликаться на происходящее в мире, если не видишь, что пишет мировая пресса?

Наконец он решился и 2 января 1953 года вновь обратился к министру иностранных дел:

«Глубокоуважаемый Андрей Януарьевич!

В течение последних шести лет я работал как журналист-международник главным образом по вопросам английской политики. Пишу в „Новом времени“ (псевдоним А. Леонидов), „Ньюс“ (псевдоним А. Лосев), „Октябре“ и других изданиях.

Продолжать эту работу стало на практике невозможно, так как не служащий в учреждении, я теперь фактически лишен допуска к чтению иностранной печати — хотя соответствующее разрешение было получено мною еще в 1947 году по линии Совинформбюро, где я тогда работал.

Не сомневаюсь, что, например, редакция „Нового времени“ подтвердила бы, что мое дальнейшее сотрудничество желательно.

Прошу, Андрей Януарьевич, Вашего содействия, дабы я мог продолжать работу в области моей профессии».

Даже если бы Вышинский и захотел помочь, он не мог. Журналистами ведало не Министерство иностранных дел, а ЦК партии. А Эрнстом Генри занималось совсем другое ведомство, и на свободе ему оставалось пробыть всего два месяца…

Через несколько дней, 13 января 1953 года, «Правда» опубликовала вошедшее в историю сообщение ТАСС «Арест группы врачей-вредителей» и редакционную статью «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Советские люди узнали, что органами госбезопасности «раскрыта террористическая группа врачей, ставившая своей целью путем вредительского лечения сократить жизнь активным деятелям СССР».

В сообщении перечислялись арестованные врачи — шесть еврейских фамилий, три русские. «Большинство участников террористической группы, — говорилось в сообщении ТАСС, — были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“, созданной американской разведкой…

Арестованный Вовси М. С. заявил следствию, что он получил директиву „об истреблении руководящих кадров СССР“ из США от организации „Джойнт“ через врача Шимелиовича и еврейского буржуазного националиста Михоэлса. Другие участники террористической группы (Виноградов В. Н., Коган М. Б., Егоров П. И.) оказались давнишними агентами английской разведки».

Главное, что предстояло осознать советским людям, умещалось в короткой формуле: арестованы врачи-евреи — агенты США и Англии.

Мороз по коже. Ощущение беззащитности и предчувствие беды.

Эрнсту Генри не повезло! Чудовищно не повезло! Еще бы три дня, и обошлось. Вся жизнь сложилась бы иначе…

Пятого марта 1953 года умер Сталин. Новые вожди в тот же вечер поделили власть. Лаврентий Павлович Берия восстановил единое ведомство внутренних дел и сам его возглавил. Новое суперминистерство Лаврентий Павлович сделал своей опорой в борьбе за власть. У него были большие планы. Сталинские идеи его не интересовали, поэтому старые дела он велел отложить. Уже начатое на Лубянке следствие продолжалось по инерции. Но новые аресты требовали санкции Берии и его заместителей. И если бы ордер на арест Эрнста Генри понесли высокому начальству на подпись после 5 марта, последовал бы вопрос: а зачем нам это нужно? И он остался бы на свободе.

Но Эрнста Генри арестовали 2 марта, когда вождь лежал без сознания, но еще был жив. Генри ютился в маленькой комнате младшей сестры Татьяны. Туда и пришли его арестовывать.

«Протокол

город Москва, 3 марта 1953 года

Мы, сотрудники Министерства Государственной Безопасности СССР подполковник госбезопасности Ивинский Н. Г., майор госбезопасности Можаев П. М., на основании ордера Министерства Государственной Безопасности СССР за № Ю-25 от 2 марта 1953 года в присутствии Черниловской Татьяны Аркадьевны и дворника Гаврилиной Марии Дмитриевны произвели обыск.

Обыск производился с 20.30 2 марта по 3 часа 15 мин 3 марта».

За что же арестовали Эрнста Генри?

«Проживая длительное время за границей (в Германии и Англии), имел, начиная с 20-х годов, подозрительные по шпионажу связи с иностранцами… Находясь в Германии, в 1922–1923 годах дважды арестовывался немецкой полицией, но каждый раз при сомнительных обстоятельствах освобождался из-под стражи».

Вспомнили, что в 1922 году он в роли корреспондента Die Rote Fahne, газеты немецких коммунистов, побывал на подпольном съезде турецких коммунистов. Делегатов съезда турецкие власти арестовали и расстреляли. Почему же Эрнст Генри уцелел? В МГБ эту историю тридцатилетней давности сочли достаточным «основанием подозревать в предательской деятельности».

И главное: «За время пребывания в Англии с 1933 по 1946 г., где он занимался литературно-журналистской деятельностью, были получены материалы о его связи с англичанами, известными своей причастностью к английской разведке… Установил личную связь с послом СССР в Лондоне Майским…был ответственным редактором официального бюллетеня посольства „Советские военные новости“, где Ростовским неоднократно помещались материалы, по своему содержанию вредные для Советского Союза…

Арестованный Майский И. М. на допросе 2 марта 1953 года показал, что со слов англичанина Коатс ему известно о связи Ростовского с английской разведкой. Кроме того по агентурным данным Ростовский характеризуется как антисоветски настроенная личность».

Эрнста Генри посадили по делу его бывшего начальника — многолетнего посла в Великобритании Ивана Михайловича Майского. И дело обещало стать масштабным.

На Лубянке давно били тревогу: в самом сердце страны завелись британские шпионы, пора их выявить и посадить. Наконец санкция была дана. Британскими шпионами занимался 2-й отдел (борьба с агентурой английской разведки) 2-го главного управления (контрразведка) МГБ СССР. Начальником отдела был полковник Владимир Ефимович Кондрашин, много лет прослуживший во Втором главке. После ХХ съезда, осудившего сталинские репрессии, полковника откомандируют советником в народный Китай, потом в Восточную Германию.

А руководил всей контрразведкой очень нравившийся высшему начальству генерал Евгений Петрович Питовранов. Много позже он рассказал в газетном интервью, как в 1938 году его, секретаря парторганизации Московского института инженеров транспорта, взяли на службу в НКВД, хотя он еще учился и ему предстояло защищать диплом.

— Ничего, — махнул рукой нарком внутренних дел Берия, — здесь университеты пройдешь.

Питовранов стремительно рос в должности. Принимал участие во многих послевоенных акциях, например выезжал в Питер, чтобы лично арестовать партийных секретарей, ставших жертвами так называемого Ленинградского дела. Рвение было оценено. Сталин сделал молодого генерала заместителем министра госбезопасности. А потом велел посадить. Философски заметил:

— У чекиста есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму.

А через год передумал и выпустил. И генерала Питовранова, от которого ждал новых успехов в борьбе с врагами, поставил во главе единого главного управления разведки и контрразведки Министерства госбезопасности.

Сталин заметно постарел, плохо себя чувствовал. В Кремль не ездил, сидел на даче. И кажется, будто в последние сталинские месяцы все масштабные дела, начатые на Лубянке, затормозились. На самом деле аресты и допросы продолжались до самой смерти вождя. Следственная часть МГБ по особо важным делам трудилась с полной нагрузкой.

Бывший посол в Англии Иван Майский был арестован 19 февраля 1953 года, всего за пару недель до смерти Сталина! Пугающая новость для Эрнста Генри. Хотя разумеется, ему и в голову не приходило, что за этим может последовать…

После возвращения в Москву в 1943 году Майского утвердили заместителем наркома иностранных дел. Без определенного круга обязанностей. И в аппарате это знали. Он не получал даже посольских шифротелеграмм.

В 1944 году Сталин потребовал от дипломатов анализа послевоенной ситуации в мире. Сформировали несколько комиссий. Возглавляли их заместители наркома Литвинов, Лозовский и Майский. Все трое не в фаворе. Все трое трудились всерьез, собрали лучших экспертов. Все предложили по существу одно и то же: создать вокруг Советского Союза буфер безопасности, обезвредить Германию, не допустить создания в Европе военного блока, имеющего антисоветскую направленность, подписать с восточноевропейскими странами договоры о взаимопомощи и поддерживать хорошие отношения с Западом, прежде всего с Соединенными Штатами и Великобританией. Советы не были приняты.

В начале 1945 года Майскому поручили возглавить Комиссию по возмещению ущерба, нанесенного гитлеровскими захватчиками. Андрей Андреевич Громыко, многолетний министр иностранных дел, вспоминал, как на встрече лидеров стран антигитлеровской коалиции летом сорок пятого Сталин предложил пригласить на одно из совещаний Майского. Молотов, по словам Громыко, высказал сомнение:

— Вряд ли следует. Поскольку Майский не справился с задачей обеспечить подготовку качественных и обоснованных материалов по вопросу о германских репарациях в пользу Советского Союза, то я уже имел с ним на этот счет серьезный разговор здесь в Потсдаме. Едва ли от него можно будет ожидать каких-либо полезных предложений и сегодня.

Андрей Громыко написал в воспоминаниях: «Скажу прямо, меня удивила резкость высказывания Молотова о Майском. Хотя дня за два до этой встречи я присутствовал на рабочем совещании у Молотова, где Майскому крепко досталось в связи с тем же вопросом о репарациях».

А в 1946-м Ивана Михайловича убрали из Министерства иностранных дел. Будущий заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов находился в кабинете Молотова, когда в телефонном разговоре со Сталиным решилась судьба Майского. Молотов задал вождю только один вопрос:

— Куда его девать?

Сталин поинтересовался, пишет ли что-нибудь Майский. Молотов пренебрежительно ответил:

— Несколько мелких работ по истории британского рабочего движения.

Вопрос был решен. Вскоре Иван Михайлович приступил к работе в Институте истории Академии наук СССР. В порядке компенсации его избрали академиком. Профессор Владислав Павлович Смирнов вспоминал, как, придя однажды на исторический факультет Московского университета, увидел, что в расписании зачеркнута фамилия академика Майского. Иван Михайлович преподавал на истфаке. Удивленный Смирнов спросил лаборантку, что приключилось с академиком. Сделав страшные глаза, она сказала:

— Тише!

И прошептала на ухо:

— Взяли!

Когда Майского арестовали, ему уже было 69 лет. Недавнего посла, заместителя министра и кандидата в члены ЦК обвинили в работе на британскую разведку и в том, что он считал западных лидеров друзьями Советского Союза. На первом допросе Майский отверг все обвинения. Следователь зачитал ему показания его недавнего подчиненного Константина Емельяновича Зинченко. Он в 1940–1944 годах работал в советском посольстве в Лондоне, как и Эрнст Генри, только в более высоком дипломатическом ранге — его произвели в советники. Выяснилось, что еще в ноябре 1941 года в Лондоне закрутилась интрига, которая и Майскому, и Эрнсту Генри будет стоить свободы. 1-й секретарь посольства Константин Зинченко в ноябре 1941 года отправил личное письмо заместителю наркома иностранных дел Владимиру Георгиевичу Деконозову. Уже тогда он предъявил послу особо тяжкое обвинение: «От Ротштейна мне известно, что в конце сентября — начале октября т. Майский вызвал его и просил передать английским товарищам несколько ослабить кампанию за создание второго фронта. Он говорил, что Черчилль очень раздражен ростом движения и активностью элементов, требующих создания второго фронта. Он также просил Ротштейна передать секретарю англо-русского парламентского комитета, издающему бюллетень „Англо-русские новости“, смягчить тон бюллетеня в вопросе о втором фронте и даже задержать такой материал».

Эндрю (друзья звали его Андреем) Ротштейн заведовал отделением ТАСС в Лондоне и одновременно был одним из основателей британской Компартии. Эндрю Ротштейн — сын советского академика Федора Ароновича Ротштейна, который до революции жил в Англии. И отец, и сын были коммунистами до мозга костей. Майский на суде объяснит, что именно он говорил Эндрю Ротштейну:

— Стремясь усилить в Англии кампанию за второй фронт и придать ей общенациональный характер, я просил британскую компартию вести кампанию за второй фронт в несколько более завуалированной форме, чтобы она не имела слишком явно «коммунистического штампа», имея в виду, что официальные органы лейбористской партии и профсоюзов запрещают своим членам участвовать во всех выступлениях, организуемых компартией. В результате кампания за второй фронт превратилась в общенациональную акцию.

Почему Зинченко обратился к Деканозову? Деканозов почти всю жизнь работал с Берией. Сначала в Грузии, потом в Москве. Став наркомом внутренних дел СССР, Лаврентий Павлович поставил Деканозова во главе внешней разведки. Он не знал иностранных языков и никогда не был за границей, но получил спецзвание комиссар госбезопасности 3-го ранга. В мае 1939 года он был назначен заместителем наркома иностранных дел, а в ноябре 1940-го — послом в Германии. После начала войны весь состав советского посольства вернулся на родину через Турцию, и Деканозов приступил к своим обязанностям в Наркомате иностранных дел. Чувствуя поддержку Берии, вел себя уверенно, смело давал указания послам. Ему же подчинялись кадровые и финансовые подразделения наркомата.

Осенью 1941-го письмо осталось без последствий. Майский был нужен. Но Деканозов заботливо сохранил донос. Письмо легло в архив. А в 1953 году его извлекли из архива, чтобы обвинить Майского — а вместе с ним и Эрнста Генри — в измене родине. Готовился большой процесс.

Возникает закономерный вопрос: зачем все это понадобилось? Сталин никогда не обнародовал свои планы. Никого не предупреждал. Ни с кем не советовался. И не доверял свои мысли бумаге. «Сталин тем и отличался, что не всегда раскрывал себя, — вспоминал его верный соратник по политбюро Лазарь Моисеевич Каганович. — Он не раскрывал нам свои планы. Мы должны были догадываться».

Осенью 1952 года Сталин впервые после войны не поехал в отпуск. Велел построить на ближней даче оранжерею для выращивания лимонов, не вызревающих в условиях средней полосы России. Он не покидал Москву и в приснопамятном 1937-м… Так что же случилось? Готовился к Третьей мировой войне? И хотел заранее разоблачить и обезвредить «внутренних врагов»?

Сталин широко раздвинул границы советской империи, он позаботился об установлении социализма в Восточной Европе. По существу, оставался только один серьезный соперник и противник — Соединенные Штаты. Настало время, решил вождь, раскрыть советским людям глаза на то, какие подлые и коварные враги орудуют у них дома и какой могущественный враг за границей им помогает.

Иван Михайлович Майский не выдержал и «признался», что шпионил на англичан с 1925 года. От него требовали показаний на других дипломатов, в том числе на знаменитую Александру Михайловну Коллонтай, которая долгие годы была послом в Швеции. Следователи намеревались соорудить дело о шпионской сети внутри Министерства иностранных дел. Майский понимал что его ждет, послушно подписал протоколы допросов, просил хотя бы сохранить ему жизнь.

Одного за другим арестовали троих его недавних подчиненных, бывших сотрудников советского посольства в Лондоне. И среди них публициста с мировым именем — Эрнста Генри, который родился Леонидом Аркадьевичем Хентовым, а по воле советских спецслужб стал Семеном Николаевичем Ростовским.

Современный читатель поразится: Эрнст Генри оказал такую помощь отечественной разведке, почему же к нему так отнеслись? Своего посадили? Тех, с кем начинал Эрнст Генри, посадили давно — еще до войны, во время Большого террора. В мае 1939 года начальником 5-го (иностранного) отдела НКВД СССР назначили Павла Михайловича Фитина. Новый начальник разведки получил в наследство одни руины. Он докладывал своему начальству: «К началу 1939 года почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке. Ни о какой разведывательной работе за кордоном при этом положении не могло быть и речи».

А в последние сталинские годы по указанию вождя шла непрерывная чистка аппарата Лубянки и массовые аресты руководителей ведомства госбезопасности. В узком кругу Сталин говорил:

— Чем больше у нас успехов, тем больше враги будут стараться вредить. Об этом наши люди забыли, появилось благодушие, ротозейство, зазнайство… Неблагополучно в госбезопасности, притупилась бдительность. Они сами признались, что сидят в навозе, в провале. Лень, разложение глубоко коснулись Министерства госбезопасности. Надо лечить госбезопасность.

За решеткой оказались высшие руководители органов госбезопасности, заместители министра. Такой масштабной чистки не знало ни одно ведомство. За год, с 1 июля 1951-го по 1 июля 1952 года, «как не справившихся с работой» выгнали 1583 чекиста. Еще 3 тысячи уволили за различные нарушения. Но все равно Сталин требовал убирать людей, «недостойных работать в ЧК». Он бранил аппарат Лубянки:

— Бегемоты… Ожирели… Разучились работать…

Вождь упрекал следователей, что они «жалеют своих». Следователи получили указание бить арестованных «смертным боем». Так что не приходится удивляться тому, что арестованные всегда давали нужные показания.

«Министр госбезопасности тов. Игнатьев сообщил нам на совещании, что ход следствия по делам, находившимся в нашем производстве, оценивается правительством как явно неудовлетворительный, и сказал, что нужно „снять белые перчатки“ и „с соблюдением осторожности“ прибегнуть к избиениям арестованных, — сообщал в рапорте полковник Петр Васильевич Федотов, заместитель начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР. — Говоря это, тов. Игнатьев дал понять, что по этому поводу имеются указания свыше. Во внутренней тюрьме было оборудовано отдельное помещение для избиения, а для осуществления пыток выделили группу работников тюрьмы».

Начальник внутренней тюрьмы МГБ полковник Александр Николаевич Миронов объяснил, как они действовали:

— О применении наручников и избиения в отношении определенных арестованных мне обычно звонили начальники следственных отделов управлений. В каждом случае я проверял эти указания, звонил соответствующим заместителям министра. Убедившись, что указание исходит от замминистра, я давал указания надеть наручники или провести избиение. При применении физического воздействия к арестованным я все время присутствовал. Били резиновыми палками.

В последние годы и особенно в последние месяцы своей жизни Сталин занимался делами МГБ больше, чем делами ЦК партии или Совета министров. Практически каждый день читал поступавшие с Лубянки бумаги.

Начальник 7-го управления МГБ генерал Виктор Иванович Алидин вспоминал, что Сталин заинтересовался даже работой наружной разведки МГБ (слежка и наблюдение за подозреваемыми). Распорядился в чекистских аппаратах по всей стране выделить ее в отдельную, самостоятельную службу. Отделение арестов и обысков, входившее в 7-е управление МГБ, было перегружено работой. Один из сотрудников отделения со странным блеском в глазах говорил:

— Я люблю свою работу, мне нравится брать людей ночью.

Сталин, чтобы сделать приятное чекистам, вновь ввел специальные звания для работников госбезопасности, чтобы поставить их выше армейских и флотских офицеров. Появился Указ Президиума Верховного совета СССР, и все лейтенанты, капитаны, майоры и полковники МГБ добавили к воинскому званию слова «государственной безопасности», для высшего командного состава ввели звание «генерал государственной безопасности».

На заседании Президиума ЦК 1 декабря 1952 года вождь завел речь о «неблагополучии» в ведомстве госбезопасности: «лень и разложение глубоко коснулись МГБ», у чекистов «притупилась бдительность». Требовал полностью перекроить аппарат. «Обсуждение проекта реорганизации МГБ, — вспоминал 1-й заместитель министра генерал-полковник Сергей Арсеньевич Гоглидзе, — проходило в крайне острой, накаленной обстановке. На нас обрушились обвинения, носящие политический характер». Вождь не стеснялся в выражениях, обещал провести «всенародную чистку чекистов от вельмож, бездельников и перерожденцев». Отчего вождь злился на своих подручных в те месяцы? Сталин, возможно, ощущал, что его историческое время истекает. И когда оставался буквально шаг для реализации столь масштабного замысла, бренное тело подвело вождя. Он ушел в мир иной.

Но Эрнст Генри был уже арестован.

Известный публицист и знаток германских дел Лев Александрович Безыменский много позже вспоминал, как беседовал с Эрнстом Генри о его книгах:

«Я был восхищен умением автора вскрывать глубокие корни международной политики. Речь, естественно, зашла о той великой войне, которую Эрнст Генри предсказал. Улыбаясь в усы, Семен Николаевич заметил:

— А вы знаете, меня по этому поводу в МГБ допрашивали…

— Как? — полюбопытствовал я.

— Следователь с пристрастием спрашивал: „Откуда у вас были сведения о немецких планах войны? Почему они были так точны? Не получили ли вы их из немецкой разведки?“

Семен Николаевич тогда ответил ему: мол, какой смысл был немцам раскрывать иностранному журналисту свои самые секретные планы?

Однако у следователя были свои причины задавать такие вопросы: его задачей было получить от Эрнста Генри какие-нибудь сведения о его связях с иностранной разведкой, безразлично какой — английской, американской или даже немецкой. Лишь бы это отягощало вину подследственного…

Занимаясь впоследствии предысторией военного плана „Барбаросса“, я не раз вспоминал об этом идиотском допросе, а также о соотношении описания немецкого плана, данного Эрнстом Генри в 1936 году, с реальной действительностью 1941 года. Речь идет о мастерстве публициста, который невероятно близко к истине воспроизвел то, о чем не могла узнать даже умелая советская разведка…»

Повезло Эрнсту Генри в том смысле, что после смерти вождя перестали бить арестованных. Таково было распоряжение нового министра внутренних дел Лаврентия Павловича Берии. 4 апреля он подписал приказ по министерству «О запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия»:

«1. Категорически запретить в органах МВД применение к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия; в производстве следствия строго соблюдать нормы уголовно-процессуального кодекса.

2. Ликвидировать в Лефортовской и внутренней тюрьмах организованные руководством бывшего МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия, посредством которых осуществлялись пытки, уничтожить.

3. С настоящим приказом ознакомить весь оперативный состав органов МВД и предупредить, что впредь за нарушение советской законности будут привлекаться к строжайшей ответственности, вплоть до предания суду, не только непосредственные виновники, но и их руководители».

Берия образовал внутри МВД четыре спецгруппы: по проверке «дела врачей», «Мингрельского дела», дела сотрудников МГБ, обвиненных в создании контрреволюционной сионистской организации, и дела арестованных работников Главного артиллерийского управления Военного министерства СССР. Дал им на работу две недели. А потом еще назначил комиссию — проверить, справедливо ли посадили руководство Военно-воздушных сил и работников Министерства авиационной промышленности. Все группы доложили, что дела фальсифицированы.

Берия начал реабилитацию военачальников, посаженных после войны. В подписанном им приказе говорилось: следствие проводилось бывшим Главным управлением контрразведки СМЕРШ необъективно и поверхностно. Им двигало отнюдь не стремление восстановить справедливость и освободить невинных, не желание прекратить преступную практику чекистского аппарата. Ему нужно было другое — убрать тех, кого он не любил. И, конечно же, создать себе репутацию народного заступника. Он действовал с дальним прицелом. У Лаврентия Павловича были большие планы. Ему, как выразится позднее другой член Политбюро, чертовски хотелось поработать.

Остальные руководители страны с трудом осваивались с новой ролью. Они так долго привыкли исполнять приказы Сталина, что у многих наступил паралич воли. А у Берии сомнений не было: он справится с любой задачей. Он начал действовать самостоятельно и самоуверенно. У него в руках все рычаги управления, аппарат госбезопасности всесилен, и никто не смел спросить: а с какой стати вы этим занимаетесь?

Реальная власть, по существу, сосредоточилась в руках Берии. Но это была власть без славы. Он догадывался, как к нему относятся в стране. Хозяин Лубянки — глава государства? К этому люди не были готовы. Он жаждал популярности в народе. Вот ее Лаврентий Павлович и завоевывал. Надо полагать, он строил далеко идущие планы — видел себя в кресле первого человека в стране. Впрочем, некоторые его идеи были разумными, поскольку он был прагматиком.

Напряжение в обществе разрядилось. Мрачная атмосфера, сгустившаяся в последние месяцы жизни Сталина, рассеялась. Именно в те дни появились ростки того, что потом, используя название известной повести Ильи Григорьевича Эренбурга, назовут «оттепелью».

Но пересмотрены были только дела последнего времени, к которым Лаврентий Павлович не имел отношения. О других несправедливо арестованных, о тех, кого пытали и избивали по его указанию, он не вспоминал. И Эрнст Генри продолжал сидеть в тюремной камере.

Бериевскими разоблачениями были крайне недовольны кадровые сотрудники госбезопасности. Они не понимали, чем им теперь заниматься, если прекратятся политические дела? Но пока что все происходит стремительно. Лаврентий Павлович активен, энергичен и напорист. Товарищи по руководству хлопают глазами и послушно голосуют за предложения Берии. Ни возразить, ни оспорить его идеи не смеют.

Чекисты со смешанными чувствами встретили возвращение Берии. С 1945 года, когда тот покинул Лубянку, утекло немало воды. Его выдвиженцев осталось не так много. Кадровые перетряски и слияние двух министерств породили недовольство. Во 2-м отделе контрразведки, который занимался английскими шпионами, сменилось начальство. Отдел возглавил генерал-майор Лев Ильич Новобратский, много лет служивший в военной контрразведке. После войны его отправили в оккупированную Австрию, но он впал в немилость и был назначен заместителем начальника управления охраны Куйбышевской железной дороги. После смерти Сталина, в первых числах апреля 1953-го, его вернули в центральный аппарат.

Тем временем невероятные новости о том, что кого-то уже освободили, породили у узников новые надежды. 15 мая Иван Михайлович Майский обратился к Берии:

«Глубокоуважаемый Лаврентий Павлович, я хочу быть с Вами абсолютно честным и искренним в отношении моего дела. Исходя из этого, могу сказать следующее.

Я был арестован 19 февраля 1953 г. В первые дни после ареста на меня был оказан сильный нажим, я не выдержал и пошел по линии наименьшего сопротивления: стал оговаривать себя и оговаривать других. Мне мучительно стыдно сознаваться в этом, но из песни слова не выкинешь. В результате мои показания, данные на следствии, оказались ложными и переполненными выдумками. Я от них отрекаюсь и аннулирую их.

Подлинная, настоящая правда состоит в том, что я никогда и нигде не был связан с английской разведкой, никогда и нигде не был предателем или вредителем.

Я не снабжал Р. Макдональда, как то говорится в моих показаниях, разведывательными материалами в 1925–27 гг., я не имел никаких разведывательных дел с англичанами в Токио (1927–29) и Хельсинки (1929–32), я не устраивал комплота с Черчиллем и Иденом (1932–34) против СССР. Все это сплошные выдумки.

Подлинная, настоящая правда состоит далее в том, что, хотя я не могу брать на себя ручательства за Новикова, Зинченко, Коржа, Ростовского, А. Ф. Ротштейна (сына академика Ф. А. Ротштейна), мне ничего не известно об их связи с английской разведкой, как то значится в моих показаниях. Вся история об А. М. Коллонтай, содержащаяся в моих показаниях, выдумана с начала и до конца… Мои подозрения в отношении контр-адмирала Харламова и капитана Египко основаны только на предположениях.

Такова подлинная, настоящая правда, которую я готов подтвердить чем угодно, даже — говорю это со всей серьезностью — своей жизнью.

Но, если я никогда не был английским разведчиком и никогда не предавал интересов СССР, это совсем не значит, что в моей жизни все было безупречно. Нет, в моей жизни были большие ошибки и даже преступления, о которых я хочу сказать здесь вполне откровенно. Моей величайшей ошибкой, несчастием всей моей жизни было то, что в течение многих лет (1903–19) я был меньшевиком.

Меньшевистский груз сказывался и в 30-е годы, когда я был послом СССP в Лондоне, я был англофилом и не всегда совершенно ясно себе представлял, где проходит линия водораздела между советскими интересами и британскими интересами.

В этом на меня сильно влиял М. М. Литвинов, который был не только мой Нарком, но также и мой старый друг по лондонской эмиграции (1912–17). Основная концепция М. М. Литвинова в области внешней политики вкратце сводилась к следующему: СССР должен „замириться“ с Западом, т. е. в то время, прежде всего с Англией, не дразнить Запад по линии Коминтерна и Азиатского Востока и сосредоточить свое внимание на внутреннем социалистическом строительстве, используя для этого в максимальной степени технические и финансовые ресурсы Запада. „Всякий реальный успех нашего социалистического строительства, — говорил М. М. Литвинов, — будет иметь за рубежом гораздо больший пропагандистский эффект, чем десять выступлений Коминтерна“.

Конечно, официально М. М. Литвинов своей концепции нигде не выдвигал, но в дружеских разговорах со мной он неоднократно ее развивал и, поскольку мог, старался проводить ее в своей практической работе. В 30-х годах я в основном разделял концепцию М. М. Литвинова.

Мое англофильство нашло свое особенно яркое выражение в выполнении директивы М. М. Литвинова всячески укреплять связь с видными представителями правящего лагеря. Это он мотивировал необходимостью иметь хорошие источники политической информации и хорошие рычаги для воздействия на правительственные круги. В проведении директивы Наркома я слишком односторонне увлекся выполнением поставленной задачи и еще более потерял линию водораздела между советским полпредом и нотаблями капиталистической верхушки Англии. Постепенно, в ходе 11 лет, проведенных мной в Лондоне на посту посла, сложились излишне дружественные отношения между мной и такими людьми, как Черчилль, Иден, Бивербрук, Ллойд-Джорж и др. Правда, эти отношения шли по линии личной и бытовой, а не политической.

Могу с полной категоричностью заявить, что субъективно, сознательно я никогда не стремился тут к какому-либо вредительству в отношении интересов СССР. Наоборот, я тогда считал, что делаю полезное дело, так как близость с названными людьми действительно давала мне возможность снабжать Москву интересной и ценной информацией.

Однако, глядя сейчас ретроспективно на мое поведение в 30-х гг., я ясно вижу, что объективно, помимо моей воли, я наносил ущерб СССР, ибо из постоянного дружеского контакта со мной лидеры английской буржуазии, несомненно, извлекали немало полезной для них информации об СССР, извлекали в большей мере, чем то соответствовало нашим интересам. Таким образом, моя тогдашняя деятельность в данной области если не была прямым преступлением, то стояла на грани преступления.

Таковы были последствия моего меньшевистского прошлого.

Никаких связей с иностранцами после 1946 г. не имел. В эти последние годы я, подобно многим другим академикам, страдал старческой болезнью антисоветского брюзжанья, но дальше разговоров за чашкой чая здесь дело не шло. В эти же годы я часто бывал у М. М. Литвинова, который нередко выражал недовольство внешней политикой СССР. М. М. Литвинов утверждал, что при несколько более гибкой тактике советского правительства можно было бы значительно ослабить напряжение на международной арене. Уже будучи на одре болезни, которая свела его в могилу, М. М. Литвинов не раз говорил мне, что если поправится, то напишет И. В. Сталину с просьбой использовать его, М. М. Литвинова, для рассасывания этого напряжения.

В заключение позволяю себе обратиться к Вам с просьбой содействовать скорейшему окончанию моего дела и с этой целью поручить 1–2 лицам (желательно, чтобы хотя бы одно из них было знакомо с условиями работы за границей, особенно в 30-х гг.) объективно разобраться в нем. Я, со своей стороны, окажу им полное содействие абсолютной честностью и искренностью моих показаний. Я сам укажу им все дефекты моих прежних показаний, от которых я отрекся. Я надеюсь также привести им ряд убедительных доказательств моей непричастности к шпионажу, вредительству и измене Родине.

Мое самое горячее, искреннее желание — искупить мои прошлые грехи, посвятив остаток моей жизни полезной работе на благо СССР. Я с готовностью приму всякую работу, которую мне могут предложить компетентные инстанции. Со своей стороны, учитывая свои личные данные (прошлое, характер квалификации, возраст и пр.), я позволю себе высказать следующие пожелания в отношении работы, на которой я мог бы быть использован.

1. Борьба с буржуазной фальсификацией истории после Октября 1917 г. (статьи, книжки, воспитание молодых кадров такого профиля, участие в организации соответственного журнала и т. д.). Работа в рамках АН СССР.

2. Участие в нашей радиопропаганде на заграницу (я могу выступать по-английски, по-немецки и по-французски).

3. Работа для МВД».

Такое письмо, разумеется, Лаврентию Павловичу не могли не доложить.

Валентин Михайлович Бережков, который в войну был переводчиком Сталина и Молотова, а потом стал известным журналистом, в своих мемуарах воспроизводит красивый рассказ Майского:

«В апартаменты Берии привели из камеры и Майского. На столе стояли ваза с фруктами, бутылка грузинского вина и бокалы. Лаврентий Павлович был сама любезность.

— Иван Михайлович, — обратился он к подследственному. — Что это вы наговорили на себя напраслину? Какой же вы шпион? Это же чепуха.

Майский ничего не знал о происшедших переменах. Он решил, что это очередной иезуитский подвох сталинского сатрапа. Подумал: если скажет, что не шпион, наверняка снова начнут бить.

— Нет, Лаврентий Павлович, я шпион, меня завербовали англичане, это точно…

— Да бросьте вы эти глупости, Иван Михайлович! Никакой вы не шпион. Вас оклеветали. Мы сейчас разобрались. Провокаторы будут наказаны. А вы можете отправляться прямо домой…

Майский не верил своим ушам. Что же произошло в нашей стране? Или он его испытывает и сейчас начнет издеваться?

В кабинет вошел офицер, разложил перед подследственным одежду, отобранную перед отправкой в камеру.

Берия проводил Майского в комнату отдыха переодеться.

— Ну вот и все, — сказал он, протягивая руку Майскому. — Простите уж великодушно, произошло недоразумение. Внизу вас ждет машина… Проводите, — бросил он офицеру».

В реальности все было иначе. И много хуже.

Освободить Майского Лаврентий Павлович не успел. Но делом Майского заинтересовался. Вызвал старшего следователя следственного отдела 1-го главного управления МВД Бориса Петровича Пыренкова, который вел дело Майского. В кабинете министра сидел и его 1-й заместитель генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов.

После ареста Берии следователя Пыренкова самого допросят в военной прокуратуре, и он расскажет, как именно все происходило:

— Следственное дело Майского было принято мной к производству 31 марта. К этому времени Майский уже признал себя виновным в совершении тяжких преступлений. Из материалов следственного дела видно, что показания о своей связи с английской разведкой, а также о преступном сговоре с Черчиллем и Иденом, направленном против существующего в Советском Союзе строя, Майский стал давать на второй день после ареста, то есть 20 февраля.

Седьмого мая Майского допрашивали трое — начальник Главного управления контрразведки генерал-лейтенант Петр Васильевич Федотов, начальник 2-го отдела Новобратский и Пыренков. Сталина уже похоронили, в стране начинаются перемены. А следствие по крупным политическим делам идет полным ходом. Генералу Новобратскому в середине апреля начальство поручило руководить всеми делами, заведенными на советских дипломатов. Петр Федотов окончил четырехклассное училище, что не помешало ему после войны стать начальником внешней разведки. Но в какой-то момент утратил расположение вождя и в феврале 1952 года лишился должности. Год с лишним томился в резерве МГБ, ожидал нового назначения. После смерти Сталина о нем вспомнил Берия. 11 марта 1953 года Федотов был утвержден членом коллегии Министерства внутренних дел, на следующий день возглавил 1-е (контрразведывательное) главное управление МВД.

Следователь Пыренков вспоминал:

— 11 мая, примерно в девять вечера, я совместно с Федотовым и Новобратским был вызван к Берии. Он в резкой форме высказал сомнение относительно показаний Майского: «Какой он шпион!» Им были выдвинуты претензии к сотрудникам, составлявшим справку на Майского, которая перед его арестом представлялась в ЦК КПСС. Берия обвинил этих сотрудников в том, что они необъективно составили справку. В ней приводились выдержки из показаний арестованных в 1937–1938 годах участников антисоветской организации о Майском. Берия заявил, что эти показания не заслуживают доверия, и дал указание Кобулову подработать вопрос об уничтожении архивно-следственных дел за период 1937–1938 годов. Берия стал выражать недовольство тем, что советская контрразведка, «топчется на месте» и «роется в навозе».

Завершая разговор, Берия сказал:

— Мы здесь думали за вас и приняли решение о проведении некоторых мероприятий по делу Майского.

Майский был помещен в одну камеру с Андреем Яковлевичем Свердловым, который выполнял роль внутрикамерного агента. Сын первого главы советского государства, Свердлов с 1938 года служил в органах госбезопасности. В октябре 1951 года его самого посадили.

Следователь Пыренков показал:

— А 12 мая сотрудник нашего отдела капитан Одляницкий спросил, правда ли то, что Майский отказался от показаний. Я был удивлен вопросом и ответил, что, напротив, Майский расширяет и дополняет свои показания. Одляницкий рассказал, что только что вернулся от Новобратского, к которому ходил по делу арестованного Зинченко, и слышал телефонный разговор Новобратского с кем-то из руководящих работников министерства. Майский, по сообщению внутрикамерного агента, «находится на пути к отказу от своих показаний». 13 мая мой непосредственный начальник полковник Иван Федорович Рублев сообщил, что в поступившей из тюрьмы очередной сводке указано, что Майский просит вызвать его на допрос. Но после вызова к Берии было дано указание воздержаться пока от вызовов Майского на допрос. Я попросил Рублева поставить в известность начальника управления Федотова. Рублев в моем присутствии позвонил Федотову, который дал указание вызвать Майского. Я тут же вызвал Майского. Однако он отказался сообщить мне причины, побудившие его проситься на допрос, и заявил о том, что хочет видеть Федотова. Только лишь после продолжительного разговора о том, что я имею поручение от Федотова все выяснить, Майский заявил, что его показания о преступной деятельности против Советского государства вымышлены и он намерен заявить об этом Федотову.

Генерал-полковник Богдан Кобулов вызвал Майского 14 мая. Бывший посол заявил заместителю министра, что оговаривал себя и других на следствии, поскольку ему угрожали побоями, и он, смалодушничав, «пошел по линии наименьшего сопротивления». Кобулов отреагировал:

— Советское правительство и министр внутренних дел Берия не заинтересованы в том, чтобы невинные люди сидели в тюрьме.

Но напомнив, что Майский известен всем как англофил и был тесно связан с Литвиновым, Кобулов предложил Майскому рассказать о «действительном характере» его связи с лидерами английской буржуазии.

Майский не отрицал, что у него сложились дружеские отношения с политическими деятелями Англии, но охарактеризовал эту связь как «чисто бытовую». И предложил свои услуги по разоблачению буржуазных фальсификаторов новейшей истории и изъявил готовность работать для органов.

Кобулов живо ухватился за это, спросил Майского, чем именно он может быть полезен Министерству внутренних дел. Майский ответил, что имеет обширные связи среди академиков и может информировать о их настроениях. Отвергнув это предложение, Кобулов спросил Майского, осведомлен ли он о событиях последнего времени. Получив отрицательный ответ, дал указание ознакомить его с газетами. Кобулов сказал следователю:

— Дайте Майскому бумагу, и пусть пишет сам, он не хуже вас может излагать свои мысли.

Вечером Майского вызвали к Берии. Лаврентий Павлович ему сказал:

— Мы можем вас реабилитировать. Это не вызовет никаких подозрений, поскольку в последнее время был уже реабилитирован ряд лиц, и создать вам необходимые условия для легализации ваших встреч с иностранцами, предоставив вам возможность работать в одной из организаций, имеющих соприкосновение с иностранцами, но для этого вы должны продумать свои возможности в смысле установления контакта с иностранцами. Сколько вам потребуется время на обдумывание этого вопроса?

Майский попросил 2–3 дня. Берия сказал, что его вызовут в понедельник, 18 мая, и предложил написать два документа. Первый — официальный, для дела, об отказе от прежних показаний. Во втором документе, о котором, как заявил Берия, никто, кроме присутствующих, знать не будет, Майский должен был искренне и правдиво изложить действительный характер своих связей с англичанами и другими иностранцами.

Берия спросил Майского, кто сидит с ним в камере. Заметил: Свердлов только помешает собраться с мыслями и изложить их на бумаге, и дал указание поместить Майского в отдельную камеру и улучшить ему условия содержания. Андрея Свердлова 18 мая выпустили.

Рассказ следователя Пыренкова:

— В первых числах июня Федотов поручил Питовранову совместно с Майским подработать предложения по использованию последнего в игре с англичанами. Питовранов вызвал меня к себе и просил высказать мои соображения по поводу использования Майского. Я ответил Питовранову, что поведение Майского считаю неискренним и что в обстановке, когда Майский отказался от своих показаний, трудно решать вопрос о его использовании в интересах государства. Я доложил Питовранову, что на Майского имеются серьезные материалы. В середине июня, когда я вместе с Рублевым находился на докладе у Питовранова, он дал указание, сославшись на распоряжение руководства министерства подготовить постановление о прекращении дела Майского. После ареста Берия я получил от Питовранова указание написать в ЦК КПСС письмо по существу дела Майского и составить справку по материалам дела. В середине июля эти документы были переданы Федотову. Однако лишь 21 июля заявление Майского с короткой препроводительной было направлено товарищу Маленкову.

Внезапный арест самого Берии, от которого соратники спешили избавиться, все изменил. 11 июля на Лубянке провели партийный актив МВД. Только что арестованного Берию разоблачал секретарь ЦК Николай Николаевич Шаталин, временно назначенный по совместительству 1-м заместителем министра внутренних дел. Сдержанный и суховатый, он в ЦК по поручению Маленкова ведал кадровыми делами.

Во всех управлениях и отделах МВД провели партийные собрания. И все единодушно клеймили недавнего начальника. Но вовсе не за пытки и расстрелы невинных людей! Напротив, чекисты требовали возобновить «дело врачей» и другие остановленные Берией оперативные и следственные дела. Арестовать тех, кого отпустили на свободу после смерти Сталина. Выступавшие на собрании в Главном управлении контрразведки горячо говорили, что «вражеская деятельность врачей доказана», и вносили предложение: «просить руководство министерства пересмотреть решение об их освобождении». Один из следователей 1-го главного управления МВД обратился в ЦК: «Мы, маленькие рядовые работники, были растеряны, когда нам сказали: „это поворот в карательной политике“, „мы не можем держать в тюрьмах интеллигенцию“, „освобождение врачей — дело большой политики“. Многие сомневались, но не решались жаловаться на неправильность этих действий, частью боясь за себя, а частью считали, что пойти не к кому, поскольку Берия считался „вторым человеком в правительстве“».

После ареста Берии генерал-лейтенанта Питовранова допрашивали как свидетеля, но ему обвинений не предъявили. Его отправили в Восточный Берлин руководителем Инспекции по вопросам безопасности при советском верховном комиссаре Германии. Он недолго проработал советником в Китае, а потом еще четыре года начальником Высшей школы КГБ. В 1966 году его перевели в действующий резерв и определили в Торгово-промышленную палату.

Генерала Федотова не тронули, оставили на прежней должности. После создания Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР, в марте 1954 года, он возглавил 2-е (контрразведывательное) главное управление. Но в процессе реабилитации жертв сталинских репрессий стало ясно, что и Федотов замазан участием в преступлениях. 12 апреля 1956 года генерал-лейтенанта Федотова освободили от должности, через месяц перевели на унизительно низкую должность заместителя начальника редакционно-издательского отдела Высшей школы КГБ. Но и это место было лишь прелюдией к увольнению. В 1959 году генерала Федотова уволили из КГБ и лишили звания «за нарушения социалистической законности»…

Интерес Берии к делу Майского сильно повредил Ивану Михайловичу. Берию самого хотели объявить британским шпионом, а Майского за это и посадили! Поэтому бывший посол и академик продолжал сидеть. Но теперь Майского допрашивали относительно его отношений с Берией.

Преступлениям Берии и его команды следователи искали подходящее объяснение. Нельзя же было сказать, что такова система, а Берия и его люди — ее часть. Объяснение придумали: Берия — агент иностранных разведок, поэтому убивал советских людей. И вообще он собирался свергнуть советскую власть…

Генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руденко на допросе требовал от Лаврентия Павловича:

— Признавайтесь, что, став агентом английской разведки в период Гражданской войны, вы служили английскому империализму все последующие годы, вплоть до вашего разоблачения и ареста! Что вы являлись организатором группы заговорщиков, совершавших тягчайшие преступления, в том числе и террористические убийства во имя ваших преступных контрреволюционных целей! Что вы действовали как враг партии и народа в своих преступных контрреволюционных замыслах захвата власти и ликвидации советского строя!

Доказать эту версию было трудновато даже опытным следователям. Сооружали невероятные конструкции. В конце концов 17 декабря в «Правде» появилось сообщение «В Прокуратуре СССР»: «Как установлено теперь следствием, Берия завязал связи с иностранными разведками еще в период Гражданской войны. В 1919 году Берия, находясь в Баку, совершил предательство, поступив на секретно-агентурную должность в разведку контрреволюционного мусаватистского правительства в Азербайджане, действовавшую под контролем английских разведывательных органов. В 1920 году Берия, находясь в Грузии, вновь совершил изменнический акт, установив тайную связь с меньшевистской охранкой в Грузии, являвшейся филиалом английской разведки. Следствием установлено, что и в последующие годы Берия поддерживал и расширял свои тайные преступные связи с иностранными разведками через засылаемых ими шпионов, которых иногда ему удавалось уберечь от разоблачения и заслуженной кары».

В ночь с 19 на 20 августа 1953 года генеральный прокурор СССР Роман Руденко допросил Берию:

— Майского вы знаете?

— Бывшего посла в Англии Майского я знаю.

— Вам было известно, что Майский полностью признал себя на следствии виновным в измене Родине и сотрудничестве с английской разведкой?

— Мне было известно, но мне говорили не то Кобулов, не то Федотов, не то еще кто-то, что Майского избивали, и поэтому он наговорил на себя.

— Вам оглашаются показания Майского от 18 августа:

«Вопрос: К вам применялись физические меры воздействия?

Ответ: Нет, не применялись…

Вопрос: Вами 7 мая с. г. при вызове на допрос были подтверждены ранее данные показания?

Ответ: Да.

Вопрос: Вам угрожали на этом допросе?

Ответ: Нет».

Руденко обратился к Берии:

— На каком основании вы заявляете, что показания Майского были им даны в результате применения к нему мер физического воздействия?

— То, что я сказал ранее, что Майского избивали, это неправильно. Майский мне жаловался на то, что ему угрожали.

— Вам было известно, что 31 марта 1953 года, то есть в бытность вас министром внутренних дел, Майский обратился с заявлением, собственноручно написанным, на имя секретаря ЦК КПСС Маленкова и в этом заявлении признал себя виновным в измене Родине?

— Не помню.

— Вам оглашаются выдержки из этого заявления Майского: «С момента моего ареста 19 февраля я очень много передумал и перечувствовал. Я критически просмотрел свою жизнь, и предо мной с особой яркостью встали все мои прошлые ошибки и преступления. Об ошибках я искренне сожалею, в преступлениях глубоко раскаиваюсь. Вместе с тем у меня родилось горячее желание сделать что-либо такое, что могло бы хоть в малой степени искупить то зло, которое я причинил СССР. Само собой разумеется, я с готовностью приму всякую форму искупления, которую определят компетентные инстанции…

Я хотел бы помочь группе молодых способных советских историков специализироваться на борьбе с буржуазной фальсификацией новейшей истории. Однако практически этот вопрос мог бы встать позднее, в том случае, если бы суд нашел возможным сохранить мне жизнь».

Таким образом, Майский признал себя виновным в преступлениях столь тяжких, что сомневался, будет ли сохранена ему советским судом жизнь. Это так?

Берия ответил:

— Заявления этого не помню и не видел.

— Теперь объясните, с какой целью вы скрыли заявление Майского и не отправили это заявление по назначению?

— Заявления этого я не видел.

— С какой целью вы побудили Майского отказаться от своих первоначальных показаний.

— Я это отрицаю.

— Вы говорите неправду. Вам оглашаются показания Майского о том, как вы побуждали его отказаться от показаний: «Вечером я был вызван к Берия. Там же присутствовал Кобулов. Берия мне прямо сказал о том, что вы „в своих показаниях плетете“, чувствовалось по его разговору, что он мне прямо намекал на то, что мои показания ложны. Такое заявление Берия меня ободряло, тем более что Берия прямо сказал мне, чтобы я подал официальное письменное заявление об отказе от ранее данных показаний, указав в этом заявлении о своих грехах. Это заявление, как он выразился, пойдет в дело, а второе заявление он предложил мне написать о формах сотрудничества с МВД.

— Таким образом, письменное заявление ваше от 15 мая с. г. подано вами в результате прямой подсказки Берия и Кобулова. Это так?

— Это так».

Выслушав запись допроса Майского, Берия сказал:

— Не признаю. Майский говорит неправду как здесь, так и в своих показаниях.

Берии задали новый вопрос:

— Как вы намеревались использовать Майского после запроектированного вами его освобождения?

— Сначала он должен был рассказать всю правду о себе, о связях, и только после этого мною должен был быть рассмотрен вопрос об использовании его.

— Признавайтесь, что вы намерены были учредить особый институт для изменника Майского для того, чтобы облегчить ему преступную связь с английской разведкой и лично пользоваться этим каналом?

— О каком институте шла речь, я сейчас не помню, но шла речь о том, где ему пристроиться и где ему работать после освобождения, с тем чтобы использовать для связи с иностранцами, в том числе и с англичанами, но, повторяю, если будет признано целесообразным его освободить. Поручено было продумать форму использования Майского Кобулову, Федотову и Судоплатову. Я отрицаю, что я ставил задачей облегчить ему преступную связь с английской разведкой и лично пользоваться этим каналом.

— Признавайтесь, что, скрывая Майского и побуждая его отказаться от первоначальных показаний, вы действовали в угоду английской разведке, спасая Майского от наказания?

— Нет, я это отрицаю.

— Признавайтесь, что, став агентом английской разведки в период Гражданской войны, вы служили английскому империализму все последующие годы, вплоть до вашего разоблачения и ареста?

— Я это не признаю.

Генерал-лейтенант госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов, начальник 9-го отдела (террор и диверсии за границей) МВД, был арестован вслед за Берией. На допросе рассказал:

— Берия указал мне на Майского как на фигуру идеальную и важную для того, чтобы осуществить зондаж наших новых инициатив на Западе. Он мог завязать личные контакты на высоком уровне, чтобы проводить нашу резко изменившуюся после смерти Сталина политику.

Много позже поэт Феликс Иванович Чуев обстоятельно беседовал с Молотовым, записывал за ним каждое слово и издал целую книгу. Зашла речь и о судьбе академика Майского. Чуев спросил Молотова, действительно ли Берия планировал в своём правительстве назначить Майского министром иностранных дел? Молотов кивнул:

— Я этого не исключаю…

Справка Комитета партийного контроля при ЦК КПСС: «В обвинительном заключении по делу Берии и его сообщников Майский характеризовался как английский шпион, которого Берия при помощи Кобулова побудил к отказу от признательных показаний».

Вот почему Майский и Ростовский оставались за решеткой.

Но в процессе над Берией Майского решили не использовать. А после расстрела Берии уже просто не знали, что делать с академиком, который продолжал сидеть.

Почему же его не отпустили? Потому что еще от прошлого вовсе не отказались! Пока что речь шла об исправлении «перегибов». Освобождали лишь тех, кого лично знали.

В партийных организациях МВД обсуждали итоги Июльского пленума ЦК, посвященного аресту Берии:

«Член партии т. СЫСОЕВ в своем выступлении привел факты неправильных действий бывшего начальника управления т. РЯСНОГО. Он сообщил, что в 1938–1941 гг. резидентурой бывшего МГБ СССР в Лондоне были добыты и сфотографированы документальные материалы английской разведки, из которых видно, что англичанам удалось получить информацию о некоторых заседаниях Политбюро и Пленумов ЦК.

В одном из документов указывалось, что агент англичан имеет хорошие возможности для получения информации от ближайшего окружения одного из членов Политбюро. В другом документе отмечалось, что агент англичан хорошо устроился, чтобы освещать разговоры, происходящие в Политбюро. Не исключено, что до последнего времени английская разведка получает аналогичную информацию, так как в 1941 году связь с агентурой, через которую нашей резидентуре удавалось добывать эти данные, была потеряна.

Несмотря на важность, с государственной точки зрения, розыска английской агентуры, этот розыск начат лишь в 1946 году. ЦК партии по существу добытых материалов проинформирован лишь в январе 1952 года т. ИГНАТЬЕВЫМ.

В январе 1953 года по этому делу было арестовано пять человек. На следствии было установлено, что объекты разработки были заранее предупреждены о существе имевшихся на них материалов в агентурном деле. Один из объектов разработки имел близкое общение с бывшим начальником Главного управления охраны МГБ СССР ВЛАСИК (в настоящее время арестован)».

В конце концов решили провести судебный процесс. 16 апреля 1955 года прокуратура СССР утвердила обвинительное заключение по делу Майского. Ему предъявили обвинение в измене Родине — статья 58–1 «а» УК РСФСР. Дело рассматривала Военная коллегия Верховного суда — через 2 года (!) после смерти Сталина, в мае 1955 года.

Иван Михайлович обратился к председателю Президиума Верховного совета СССР маршалу Клименту Ефремовичу Ворошилову:

«26–30 мая 1955 года Военная коллегия Верховного суда СССР провела следствие по моему делу и допросила свидетелей, а затем почему-то наступил перерыв в заседаниях, продолжающийся уже 12 дней.

На следствии не было обнаружено ни одного факта, дающего основание для привлечения меня по статье 58–1 „а“ (измена Родине). Свидетели, спрошенные председателем суда, считают ли они, что я, будучи послом СССР в Лондоне, „работал на англичан“, ответили: „Нет, не считаем“.

Формулировка предъявленного мне обвинения очень странная. Первый пункт ее гласит, что, занимая пост советского посла в Англии (1932–43 г.), я „установил особые лично доверительные отношения с отдельными буржуазными лидерами и руководителями английской разведки“.

Что такое „особые лично доверительные отношения“? Это выражение весьма неопределенно и допускает очень различные толкования.

На самом деле было следующее.

Советский посол за границей имеет три главные функции:

а) служить каналом официальной дипломатической связи между Советским правительством и правительством, при котором он аккредитован;

б) быть информатором Советского правительства о политике правительства, при котором он аккредитован и притом не на основании местных газет (газеты получаются и МИД в Москве), а на основании живых связей с видными политическими деятелями страны его пребывания;

в) быть пропагандистом, конечно в тактично дипломатической форме, взглядов Советского правительства по текущим политическим вопросам, чтобы таким путем воздействовать на общественное мнение и правящие круги страны своего пребывания.

Так, по крайней мере, понимались функции посла в тридцатых годах. Функции „б“ и „в“ требуют установления хороших деловых отношений между послом и местными влиятельными политиками. Такую именно директиву я получил от наркома Литвинова, когда в октябре 1932 года был направлен в качестве посла в Лондон.

При этом Литвинов особенно подчеркивал необходимость связей с „хозяевами Англии“ — консерваторами (а таких связей у нас в то время почти не было), ибо лейбористов (с которыми у нас были связи) он считал лишь „приказчиками“. Выполняя директиву наркома, я постепенно и не без труда установил хорошие деловые отношения (а не какие-то „особые лично доверительные“) с 40–50 виднейшими политиками консервативной, либеральной и лейбористской партий, список которых я огласил на судебном следствии. Это были именно хорошие деловые отношения, так как я не могу припомнить ни одного случая, когда бы я встречался с кем-либо из названных лиц без какой-либо целевой установки, связанной с моей дипломатической работой; но встречаться нередко приходилось если не в посольстве, то, как это принято в Англии, в их частных домах или имениях, в ресторанах, клубах и т. п. Однако деловой характер свиданий от того нисколько не менялся. Поддерживая описанные отношения с видными английскими политиками, я просто выполнял свой долг.

Еще более странен второй пункт обвинения, который гласит:

„На протяжении многих лет он, под видом взаимного обмена информацией, передавал им (т. е. Черчиллю, Идену и др.) сведения о Советском Союзе и о внешнеполитическом курсе и мероприятиях Советского правительства“ (упоминание о „сговоре“ с названными лицами, имевшееся в редакции обвинение от 23 декабря 1954 г., теперь выброшено).

Тут все непонятно. Закон запрещает выдачу или разглашение государственной тайны, но ни на предварительном, ни на судебном следствии мне не было предъявлено, да и не могло быть предъявлено ни одного факта выдачи или разглашения мной какой-либо государственной тайны. Таких преступлений на моей совести нет.

Закон, однако, не запрещает сообщать иностранцам правильные „сведения о Советском Союзе и о внешнеполитическом курсе и мероприятиях Советского правительства“, поскольку они не являются государственной тайной. А посол даже обязан по долгу службы в целях борьбы с антисоветской пропагандой возможно шире распространять такие сведения. И я это постоянно делал в течение всех одиннадцати лет моей работы в Лондоне в качестве советского посла, делал в беседах с видными политиками, а иногда и в публичных выступлениях.

Внешнеполитический курс советского правительства, то есть борьба за мир и против агрессии путем создания в рамках коллективной безопасности объединения миролюбивых держав, в особенности СССР, Англии и Франции, никогда не составлял государственной тайны, — напротив, советское правительство тогда прилагало большие усилия к его возможно более широкой популяризации.

О моих отношениях с английскими политиками хорошо было осведомлено правительство как из моих телеграфных и письменных донесений, так и из разных других источников своей информации. Ни разу за все эти 11 лет я не слышал из Москвы каких-либо возражений против моих отношений с английскими политиками, а в 1942 году я был награжден орденом Ленина „за выдающиеся заслуги перед Советским государством в связи с 10-летием пребывания на посту посла СССР в Англии“.

Третий пункт обвинения гласит, что я „в ряде случаев осуществлял действия, полезные англичанам и наносившие ущерб интересам Советского государства“.

Таких случаев за 11 лет насчитано пять, а именно:

1) „Белая книга“. В середине июля 1941 года я получил из ЦК Британской компартии микро-фото-пленку „Белой книги“ о тройных переговорах 1939 года, которую английское правительство собиралось выпустить, но не выпустило.

Я не переслал этой пленки по следующим причинам. Я знал из опыта, что в подобных сообщениях высказывания советских дипломатов часто сильно искажаются, и опасался, что в данной „Белой книге“ мои высказывания тоже могут быть фальсифицированы. Поэтому я хотел сначала сам прочитать „Белую книгу“ и, в случае надобности, послать пленку в Москву в сопровождении моих комментариев, чтобы избежать каких-либо недоразумений с НКВД.

Но для прочтения микропленки нужен особый аппарат. Я не мог его достать (да и не тем занята была голова во время войны) и положил пленку в свой архив, поскольку в связи с заключением между СССР и Англией военного союза она потеряла актуальность. А потом я забыл о ней, ибо до самого дня ареста у меня не доходили руки до разбора своего архива. Такова история. Полностью признаю свою вину и радуюсь, что пленка в конце концов попала в архивы, но причем тут ст. 58–1 „а“?

2) Моя информация из Англии. Обвинение утверждает будто бы в предвоенные годы я „пытался скрыть от советского правительства двойную игру, которую вело правительство Англии“.

Единственным источником этого утверждения является субъективное мнение профессора Военно-Политической академии Г. А. Деборина, который в начале 1948 года ознакомился с моей информацией из Англии за 1935–39 годы, будучи членом комиссии по подготовке материалов для исторической справки „Фальсификаторы истории“.

В своих показаниях на предварительном следствии Деборин особенно подчеркивал, будто бы во время тройных переговоров 1939 года я заверял советское правительство, что „Англия и Франция честно стремятся к сотрудничеству с Советским Союзом и что договор о взаимопомощи с ними можно заключить, не опасаясь никакого подвоха с их стороны“.

Проф. Деборин — человек лживый и двуличный, что мне удалось доказать на судебном следствии. Под перекрестным допросом он вынужден был признать, что как раз во время тройных переговоров я направил в Москву ряд сигналов, предупреждавших о возможности „подвоха“. В результате клевета Деборина рассыпалась.

Но тут важнее другое. Хотя формально стрела Деборина направлена против меня, однако по существу она направлена против советского правительства. Деборин иносказательно говорит: „Посмотрите, какое у нас феноменально слепое правительство! Майский его 5 лет обманывал своей информацией, а оно не только ничего не заметило, но оставило его послом в Лондоне еще на 4 года, потом на 3 года назначило замнаркоминделом, награждало его орденами и медалями“. Каково! Я думаю, что Деборин не только лживый и двуличный человек, но также и человек антисоветский, но тонко законспирировавшийся.

3) Второй фронт. В обвинительном заключении имеется утверждение, будто бы я в 1941–1944 годах отрицательно относился к идее второго фронта. Это утверждение, как я показал на судебном следствии, покоится на сплетнях и слухах. Свидетель военно-морской атташе при посольстве СССР в Великобритании адмирал Николай Михайлович Харламов на вопрос председателя суда ответил, что моя позиция в Лондоне по вопросу о втором фронте была правильная. Важнее всего, однако, приведенные мной на суде факты, которые полностью опровергают утверждение обвинения.

5) Конвой № 17. В июле 1942 г., благодаря безобразному поведению английского адмиралтейства, немцы разгромили в районе Нордкапа большой караван с военным снабжением, шедший в Архангельск.

Я поднял в политических кругах Лондона по этому поводу кампанию, главным образом, через Ллойд-Джорджа. Чтобы дать советской стороне какое-то „удовлетворение“, Черчилль устроил под председательством Энтони Идена совещание для обсуждения положения.

От англичан присутствовали министр иностранных дел Иден, первый лорд Адмиралтейства (морской министр) Альберт Александер и первый морской лорд (главнокомандующий военно-морским флотом) адмирал Дадли Паунд. От нас — я, начальник советской военно-морской миссии адмирал Харламов и капитан 2-го ранга (ныне контр-адмирал) Николай Григорьевич Морозовcкий в качестве переводчика Харламова.

На совещании Харламов, который вообще как-то робел перед Паундом (не только на этом совещании), атаковал Паунда вяло и нерешительно. Это заставило меня в конце совещания очень резко выступить против Паунда. Между мной и Паундом произошла ссора. Излишнюю горячность на совещании я считаю своей ошибкой, о чем заявил на предварительном следствии еще в октябре 1953 года. Теперь Харламов (на предварительном и судебном следствии) пытается доказать, что он был на совещании активен, а я пассивен. Но это не так. На судебном следствии я полностью подтвердил свою первоначальную версию.

6) Англофильство. Обвинительное заключение много говорит о моем англофильстве.

Отвечу: во-первых, англофильство — не уголовное преступление; во-вторых, на судебном следствии я достаточно убедительно показал, что моя любовь к английской литературе, которую я ставлю непосредственно после русской, нисколько не мешает мне в области политики руководиться в отношении Англии исключительно лишь интересами СССР.

И вот на основании таких-то материалов меня привлекают по статье 58–1 „а“!

Неужели человек, имеющий за плечами все перечисленные дела, может быть изменником Советскому государству? Конечно, нет. За что же я страдаю? Прошу реабилитации и освобождения.

С искренним и глубоким уважением

И. Майский

P. S. Так как я получил только три листа бумаги, прошу Маршала Ворошилова направить копии этого документа другим адресатам».

Военная коллегия Верховного суда СССР просто не знала, что делать. Все обвинения против Майского на закрытом судебном заседании рассыпались. Он объяснил, что на предварительном следствии признал себя виновным «под воздействием угроз со стороны начальника следственного отдела 1-го Главного управления МГБ СССР полковника Рублева, который угрожал избиением плетьми и созданием невыносимых условий содержания в тюрьме».

На суде свидетелем выступил бывший подчиненный Ивана Майского и Эрнста Генри в Лондоне Константин Зинченко, который еще в 1941-м отправил в Москву письма, сигнализируя о том, что посол недостаточно ратует за открытие второго фронта.

Карьера Зинченко развивалась вполне успешно. После войны его утвердили заведующим Отделом печати МИД. Затем он руководил Отделом латиноамериканских стран, 2-м Европейским. В 1948 году его командировали на главное направление — в представительство СССР при ООН. Представителем СССР в ООН был тогда Андрей Громыко. Более того, в 1949 году Зинченко по советской квоте сделали заместителем генерального секретаря ООН. Это была заметная и высокооплачиваемая должность (но получаемые в кассе ООН доллары следовало сдавать в кассу советского полпредства). А в 1952 году его внезапно отозвали в Москву и арестовали.

Должность Зинченко в аппарате ООН обрела значимость с началом Корейской войны летом 1950 года. Советский представитель по указанию Москвы отсутствовал на заседании Совета Безопасности ООН, где обсуждалась ситуация на Корейском полуострове, и не смог наложить вето на резолюцию, которая уполномочивала вооруженные силы стран ООН остановить агрессию Северной Кореи против Южной. Американские войска получили право использовать флаг Организации Объединенных Наций.

Соответственно командующий войсками на Корейском полуострове американский генерал Дуглас Макартур постоянно отчитывался перед руководством ООН. И генеральный секретарь ООН Трюгве Ли заподозрил, что его советский заместитель не зря проявляет такой интерес к этим документам, и лишил его доступа ко всем донесениям генерала Макартура. А в один прекрасный момент сотрудники ООН заметили, что Зинченко исчез, пишут американские журналисты Джордж Капоши и Пьер Дж. Хасс, авторы книги «КГБ в ООН».

Генеральный секретарь Трюгве Ли спросил одного из советских дипломатов Аркадия Александровича Соболева, который со временем станет заместителем министра иностранных дел СССР:

— Что с Константином?

Соболев ответил:

— Наверное, заболел.

В реальности его отозвали в Москву и арестовали. На суде Зинченко сказал, что понял слова посла Майского так:

— Майский решил на некоторое время несколько попридержать кампанию за открытие второго фронта, чтобы временно не раздражать руководящую верхушку Англии.

Председательствующий спросил:

— Каковы были последствия этого указания Майского?

Зинченко:

— Я сейчас не могу точно сказать, но, по-моему, пропаганда за открытие второго фронта, как в английской печати, так и в нашей советской печати в Лондоне, не прекращалась. И никаких других указаний от Майского по этому поводу ни я, ни другие не получали.

Председательствующий уточнил:

— Известны ли вам выступления Майского против открытия второго фронта?

Зинченко:

— Нет, таких выступлений я не слышал. Наоборот, я знаю, что в посольстве при разговорах о втором фронте Майский всегда выступал за него.

Председательствующий спросил Зинченко:

— Почему вы дали неправдивые показания на Майского?

Зинченко объяснил:

— Следователь задавал мне провокационные вопросы. Например, спрашивал, исключаю ли я возможность, что Майский работал на англичан? Конечно, я на такой вопрос отвечал, что не могу исключать такой возможности. Когда же мне давали на подпись протокол, то там вместо моего ответа было записано, что я убежден в том, что Майский работал на англичан. Я вначале не подписывал такие протоколы, но потом, когда меня «воспитали», я стал подписывать все, что мне давали.

Дело самого Зинченко было прекращено и его отпустили на свободу. В министерство иностранных дел его не взяли. Он устроился в журнал News («Новости»), который выпускала Советская военная администрация в Германии, потом перешел в журнал «Международная жизнь».

На суде председательствующий спросил свидетеля Константина Михайловича Кукина относительно его показаний о предательстве Майского. (На сайте Службы внешней разведки указано, что полковник Кукин с 1943 года был резидентом внешней разведки в Лондоне, где добился немалых успехов.) На суде же полковник Кукин рассказал:

— Я думал, может быть, такое поведение Майского вытекало из его неверия в победу СССР в войне с Германией.

Председательствующий спросил:

— А высказывания со стороны Майского о неверии в победу СССР вы слышали?

Кукин:

— Нет, таких высказываний я с его стороны не слыхал.

Зато свидетель Григорий Абрамович Деборин и на суде стоял на своем:

— Я изучал донесения Майского из Лондона за 1938–1939 годы и пришел к выводу, что Майский тогдашнюю политическую обстановку и политику Англии освещал неверно, скрывая двурушническую политику Англии в отношении СССР.

Майский ответил:

— Это мнение лишь одного человека — Деборина, которого я считаю двуличным и лживым. МИД СССР и правительство имели все возможности тогда же разоблачить меня в дезинформации, однако ничего подобного не было, и мне оказывалась поддержка в работе.

Известный историк Александр Моисеевич Некрич вспоминал:

«Главным свидетелем обвинения выступал доктор экономических наук, профессор и полковник в отставке Григорий Абрамович Деборин, старший сын знаменитого философа Абрама Моисеевича Деборина.

Почему выбор следствия пал на Григория Деборина, Майский объяснял мне следующим образом: он, Майский, был одно время председателем совета в академическом городке Мозжинка, вблизи Звенигорода, в 70 км от Москвы. Г. А. Деборин, который постоянно жил на даче своего отца, был в этом совете заместителем Майского.

Оба интересовались политическими проблемами и часто прогуливались вместе, болтая на различные политические темы. На суде Деборин свидетельствовал, что эти разговоры носили со стороны Майского антисоветский характер.

Для меня, например, ложь Деборина абсолютно очевидна, так как, зная Майского в течение трех десятилетий, я твердо убежден, что на такого рода высказывания он просто был органически не способен».

Дальнейшая судьба Эрнста Генри в немалой степени зависела от того, как руководство страны поступит с Майским.

Президиум ЦК образовал комиссию, которой предстояло вынести приговор. В нее вошли члены Президиума ЦК, секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов и 1-й заместитель председателя Совета министров СССР Михаил Георгиевич Первухин, кандидат в члены Президиума и секретарь ЦК Петр Николаевич Поспелов, генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руденко, председатель Верховного суда СССР Анатолий Антонович Волин, председатель Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-лейтенант юстиции Александр Александрович Чепцов и его заместитель генерал-лейтенант юстиции Виктор Валерьянович Борисоглебский. 7 июня 1955 года комиссия установила: «Материалами дела виновность Майского И. М. в измене Родине (ст. 58–1 „а“ УК РСФСР) не доказана».

Не виновен! Надо отпускать! Но тогда придется признать, что все дело изначально было сфабриковано. Рука не поворачивалась. Комиссия секретариата ЦК под руководством Суслова постановила: «Учитывая, что виновность Майского И. М. в скрытии от Советского правительства фотопленки в судебном заседании подтверждена, Комиссия рекомендовала суду в отношении Майского применить высылку на 6–8 лет и не распространять на него Указ от 27 марта 1953 г. об амнистии».

Бумаги Эрнсту Генри в камере не давали. Но он продолжал сочинять и в заключении. Это спасало от пугающей реальности, от подступающего ощущения безнадежности. В уме он писал — на английском языке — фантастически-приключенческий роман о Тибете. Тогда же у него зародилась и идея философского романа «Прометей». Эта книга будет написана — уже на свободе:

«Нашему собственному веку всего инфернального выпало, наверное, больше, чем любому другому. Люди моего поколения вступили в жизнь во время Русско-японской войны и Первой русской революции. Они были школьниками в годы Первой мировой войны. На их глазах произошла ленинская революция в Москве. Позже они стали свидетелями победы Гитлера в Берлине, мюнхенской капитуляции в Париже, блица в Лондоне и Сталинградской победы снова в Москве. Они смотрели в лицо смерти в Гробнице, возведенной во имя культа личности. Они освободились, чтобы столкнуться с угрозой всеобщей термоядерной смерти. И все-таки они еще живы и даже распивают чаи с Солнцем. Они влюблены в жизнь, как никогда раньше. Им открылся путь к звездам. Какой великий и прекрасный век! Кажется, человек все-таки побеждает».

Постановление о прекращении его дела и освобождении из-под стражи 13 февраля 1954 года утвердил заместитель министра внутренних дел СССР Иван Александрович Серов (вскоре он станет первым председателем КГБ). Там отмечено, что Майский «от своих показаний отказался, заявив, что они вымышленные», а «проверкой по архивам МВД СССР данных, которые бы свидетельствовали о связи Ростовского с немецкой или другой какой-либо иностранной разведкой не получено».

Обвинение в том, что Эрнст Генри «возводил клевету на государственный строй в СССР, на руководителей партии и Советского правительства», базировалось на показаниях немецкого писателя-эмигранта Альфреда Куреллы, который много лет жил в Советском Союзе.

Идеологические кампании рождают своего рода безумие, общественное помешательство. Оно возникает не само по себе, а становится результатом тотальной пропаганды, которая придавливает духовную и интеллектуальную жизнь. Возникает привычка к послушанию, привычка одобрять и поддерживать любые почины и кампании, какими бы безумными они ни были. Тоталитарное государство не только уничтожало, но и развращало. В страхе или за деньги, квартиру, а то и просто ради благосклонности начальства доносили на родных, соседей и сослуживцев.

Впоследствии Эрнст Генри с яростью, по свидетельству друзей, говорил о предательстве Альфреда Куреллы, который дал на него показания. После освобождения Эрнста Генри они больше не встречались. Альфред Курелла в том же 1954 году вернулся в ГДР, где быстро пошел в гору. Его сделали председателем Комиссии по культуре Политбюро ЦК СЕПГ и избрали кандидатом в члены Политбюро. После этого ему присвоили ученую степень доктора философии и наградили национальной премией.

Другие допрошенные свидетели «не дали показаний об антисоветских настроениях Ростовского, поэтому в распоряжении следствия недостаточно данных для обвинения Ростовского в проведении антисоветской агитации». Для привлечения его к ответственности «за шпионскую деятельность и проведение антисоветской агитации» нет достаточных оснований. Пришлось Эрнста Генри отпустить.

«Министерство внутренних дел СССР

13 февраля 1954 г.

СПРАВКА

Выдана гражданину Ростовскому Семену Николаевичу, 1900 года рождения, уроженцу города Тамбова, он же Хентов Леонид Абрамович, 1904 года рождения, уроженец гор. Витебска, в том, что он с 3 марта 1953 года содержался в местах заключения МВД СССР. Постановлением МВД СССР от 13 февраля 1954 года следственное дело в отношении его в соответствии со ст. 204 п „б“ УПК РСФСР прекращено.

Ростовский, он же Хентов, из-под стражи освобожден».

Освобожденному из тюрьмы разрешили пользоваться своими вещами, которые почти год назад были опечатаны в комнате его сестры.

«АКТ

На основании предписания МВД СССР от 17 февраля 1954 года за № 137 мною, сотрудником МВД СССР Тюриным в присутствии владельца Ростовского Семена Николаевича в кв. № 83 дома № 5 по Ананьевскому переулку

произведено следующее:

Распечатан шкаф с книгами и литературой (сняты печати № 5 МГБ СССР). Снят арест с имущества, принадлежащего Ростовскому Семену Николаевичу и передано владельцу как освобожденному из-под стражи. Имущество по описи от 2 марта 1953 года с № 1 по № 120 все получил и претензий к МВД СССР не имеет.

Владелец — С. Ростовский. Паспорт ХХХII-СУ № 596 451. выдан 61 о/м гор. Москвы 3 января 1953 г.

17 марта 1954 г.»

Много позже уже в новой России Эрнст Генри попросит прокуратуру дать справку о реабилитации. И получит ее:

«Генеральная прокуратура Российской Федерации

Главная военная прокуратура

30 июля 1996 года

№ 5уи-1526–53

Справка о реабилитации

Ростовский Семен Николаевич, 1900 года рождения, уроженец г. Тамбова, он же Хентов Леонид Абрамович, 1904 года рождения, арестован 3 марта 1953 года 2-м Главным управлением МГБ СССР по обвинению в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58–1 „а“ и 58–10 ч. 2 УК РСФСР.

13 февраля 1954 года 1-м Главным управлением МВД СССР уголовное дело в отношении Ростовского прекращено, он из-под стражи освобожден и считается реабилитированным.

Начальник отдела реабилитации

Л. П. Копалин».

Первая мысль после освобождения и возвращения к нормальной жизни — добиться наказания тех, кто на него клеветал.

Эрнст Генри обратился к руководителю Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Павлу Тимофеевичу Комарову. В войну тот был 1-м секретарем Саратовского областного комитета партии, в начале 1950-х — заместителем союзного министра заготовок. В 1952 году его сделали заместителем председателя КПК при ЦК КПСС Матвея Федоровича Шкирятова, а с 1954 по 1956-й он исполнял обязанности председателя КПК. Эрнст Генри писал:

«2 марта 1953 года я был арестован органами бывшего МГБ по фальшивому обвинению в измене родине.

Из хода следствия для меня выяснилось, что главными источниками обвинения служили клеветнические доносы Кудрова Константина Петровича, моего бывшего заместителя по работе в посольстве СССР в Лондоне (в бюро „Совьет ньюс“), а ныне — ответственного редактора „Москоу ньюс“.

Это подтверждает также тов. Зинченко К. Е., бывший советник посольства СССР в Лондоне, позднее советский заместитель генерального секретаря Объединенных Наций, а ныне ответственный секретарь редакции журнала „Ньюс“ в Москве.

Тов. Зинченко был также арестован в 1953 г. и ему были предъявлены лживые утверждения Кудрова относительно меня. Когда тов. Зинченко решительно опроверг эти утверждения и потребовал очной ставки с негодяем Кудровым, ему было в этом отказано.

Кудров оклеветал ряд честных английских коммунистов, работавших под моим руководством в бюро „Совьет ньюс“. Прошу Комитет партийного контроля расследовать это дело, чтобы привлечь к ответу провокатора-клеветника Кудрова».

Но в любом случае все это осталось в прошлом. Надо было жить и работать.

А как? Ни работы, ни жилья.

Эрнст Генри 22 февраля 1954 года написал письмо Молотову, который в послесталинском руководстве занял одно из первых мест и вернулся в Министерство иностранных дел.

«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

Я был арестован МГБ 2 марта 1953 года.

Освобожден за прекращением дела 13 февраля 1954 года.

Но теперь дороги дальше как будто нет. Я без работы и без жилплощади. Законченная мною большая книга „Кризис лейборизма“ (около 30 печатных листов), принятая Госполитиздатом перед моим арестом, в связи с арестом там застряла.

Я горячо хочу жить и работать. Но и то, и другое стало очень трудно.

Может быть, Вы помните меня. Верю, что Вы скажите мне, что делать. Простите, что отнимаю у Вас время.

С. Ростовский (Эрнст Генри)

Суворовский бульвар, д. 12, кв. 84

P. S. Считаю своим долгом сообщить Вам, что в ходе следствия меня неоднократно и настойчиво допрашивали о моих трех встречах с Вами».

Эрнст Генри не набивал себе цену. В конце сталинской эпохи в недрах ведомства готовилось дело на Вячеслава Михайловича, что сам Молотов наверняка сознавал.

И вот на это письмо Молотов откликнулся. Эрнст Генри получил записку из Секретариата министра иностранных дел:

«Москва, Суворовский бульвар

дом 12, кв. 84

для Ростовского

Прошу Вас позвонить по телефону К 6–71–43 — Смирнову

27 марта 1954 г.»

Относительно жилья в аппарате Молотова Эрнсту Генри посоветовали прежде всего обратиться за помощью в райсовет по месту жительства и в Моссовет. Сказано — сделано. Эрнст Генри пишет:

«Заведующему жилищным отделом

Краснопресненского районного

Совета депутатов трудящихся

Заявление

Я — журналист, пишущий по вопросам международной политики, член профгруппы писателей при издательстве „Советский писатель“, автор нескольких книг (в том числе „Гитлер над Европой“ и „Гитлер против СССР“, вышедших в 30-х годах в СССР и других странах под псевдонимом Эрнст Генри), сотрудник журналов „Новое время“, „Новости“, „Октябрь“ и др.

Большую часть моей жизни я провел за границей на политической и революционной работе, неоднократно сидел в тюрьмах капиталистических стран. В 1941–1946 годах был редактором органа посольства СССР в Лондоне и представителем Совинформбюро в Англии. В последние годы работал над книгой „Кризис лейборизма“, принятой Госполитиздатом.

В 1946 году, когда я был вызван в Москву и стал работать в Совинформбюро в качестве старшего редактора, мое учреждение не смогло предоставить мне жилплощадь, и мне пришлось проживать в комнатах по частному найму, платя по 500–600 рублей в месяц. Раз семь или восемь я перебирался с места на место. В 1949 году я обратился к заместителю председателя Моссовета тов. Николаеву Георгию Васильевичу с просьбой предоставить мне жилплощадь. Тов. Николаев был очень любезен и внимателен, но отказал и сказал мне: „Ваше положение безнадежно“.

2 марта 1953 г. я был арестован органами бывшего МГБ по неправильному обвинению. Дело до суда не дошло, и 13 февраля 1954 года я был освобожден за прекращением дела.

В настоящее время мои договорные отношения с Госполитиздатом возобновлены. Я заканчиваю для него мою книгу. Сейчас мне негде жить. Только благодаря содействию руководства МВД я временно прописан в комнатке сестры (11,93 кв. м.) на три месяца.

Паспорт у меня московский.

Прошу поставить меня на очередь на получение жилплощади.

Не могу поверить, что мне вновь ответят: „Ваше положение безвыходное“ или что ответ будет фактически означать то же самое.

6 апреля 1954 г.»

И такое же заявление Эрнст Генри отправил в Моссовет.

Заместитель председателя Исполкома Московского совета Дмитрий Петрович Лебедев 18 июня 1954 года ответил ему коротко: «Ваше заявление о предоставлении жилой площади рассмотрено. Удовлетворить Вашу просьбу Московский Совет не имеет возможности».

Эрнст Генри вновь обратился к Молотову:

«Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

В феврале, после моего освобождения из заключения в связи с прекращением моего дела, я решился обратиться к Вам с просьбой о содействии, так как не имел ни работы, ни жилья.

В отношении работы мое положение урегулировалось: я пишу для журналов „Международная жизнь“ и „Новости“. Госполитиздат возобновил со мной договор об издании моей книги.

В отношении жилплощади мое положение остается безнадежным. До 1 декабря мне разрешено милицией проживать в маленькой комнате моей сестры и ее дочери. После этого мне грозит перспектива очутиться на улице.

По совету тов. Смирнова из Вашего секретариата я обращался в Моссовет (к заместителю председателя Моссовета тов. Д. П. Лебедеву) и в Краснопресненский райсовет (к тов. Грибкову). Я получил отказ от обоих учреждений, несмотря на то, что в общей сложности проживаю в Москве уже более десяти лет. Добиться личного приема у тов. Лебедева, по-видимому, нет возможности.

Простите, что ввиду этих обстоятельств я вновь вынужден обратиться к Вам с просьбой о содействии. Прошу, чтобы мне дали хоть какой-нибудь угол.

8 июля 1954 г.

тел. К 4–06–57

Спиридоньевский пер., д. 7, кв. 15»

Эрнст Генри приписал несколько слов помощнику Молотова

«Уважаемый тов. Смирнов!

Сегодня я направил письмо Вячеславу Михаловичу.

Разрешите сообщить еще следующее.

Я убежден, что товарищи из Краснопресненского райжилотдела отклонили мою просьбу только потому, что были смущены моими биографическими данными. Если бы они имели основание полагать, что за мной нет ничего плохого, не сомневаюсь, что они и сейчас поставили бы меня на очередь.

Простите за беспокойство. При состоянии моего здоровья жилищный вопрос стал для меня вопросом жизни».

Что можно изменить в биографии? Поправить в анкете? Партийность!

Эрнст Генри состоял членом Коммунистической партии Германии. Когда он перебрался в Англию, ему рекомендовали в британскую Компартию не вступать. Она находилась под присмотром полиции и спецслужб, а Эрнсту Генри предстояло завести максимально широкий круг знакомств. Когда он в 1946 году вернулся в Советский Союз, то оказался беспартийным. На службе в идеологических учреждениях беспартийных держали без удовольствия. Но как вступить в партию тому, кто не находится на службе? Кому писать заявление о приеме? Эрнст Генри попросил о помощи 1-го секретаря ЦК КПСС Хрущева:

«Глубокоуважаемый Никита Сергеевич!

Обращаюсь к Вам по вопросу о моем вступлении в партию, так как, очевидно, только ЦК может дать необходимые указания.

Я журналист-международник, автор двух книг, изданных в 30-х годах в СССР и в разных странах Запада („Гитлер над Европой“ и „Гитлер против СССР“) под псевдонимом Эрнст Генри.

С 1920 года, то есть с 16-летнего возраста, моя жизнь прошла в работе для коммунистической партии. Я был курьером КИМа, секретарем международного отдела ЦК РКСМ, работником аппарата ЦК компартии Германии (в которую вступил в 1920 году), сотрудником и корреспондентом „Роте фане“. Неоднократно арестовывался на Западе, высылался из Берлина, Лондона и Парижа.

В годы Второй мировой войны был представителем Совинформбюро в Лондоне и заведующим бюро печати и пропаганды „Совьет ньюс“ при посольстве СССР в Лондоне. После моего приезда в СССР в декабре 1946 года работал в Совинформбюро и в Радиокомитете, откуда был уволен „по реорганизации“ в 1949 году.

В настоящее время я сотрудничаю в журналах „Новое время“, „Международная жизнь“ (псевдоним А. Леонидов), „Новости“ (псевдоним А. Лосев). Закончил и сдал Госполитиздату большую книгу „Кризис лейборизма“. Готовлю новую книгу „Интернационал смерти“ (о тайном объединении военно-промышленных трестов Запада под главенством Моргана).

Находясь с 1920 по 1946 год за границей, я был лишен возможности вступить в КПСС. Сразу после моего приезда в Москву в 1946 году я намеревался поднять этот вопрос, но мне отсоветовал тогдашний начальник Совинформбюро С. А. Лозовский, сказав, что партийный коллектив учреждения должен сначала познакомиться со мной в ходе работы. Вслед за тем я начал ощущать какое-то неопределенное недоверие по отношению ко мне и поэтому не поставил вопрос о моем вступлении в КПСС, хотя это было мне очень тяжело.

2 марта 1953 г. я был арестован органами бывшего МГБ. Предъявленные мне обвинения были совершенно фантастическими, до суда дело не дошло, и 13 февраля 1954 года я был освобожден решением МВД.

Через два дня после освобождения военный прокурор бывшего МГБ полковник Приходько, ведший мое дело, по собственной инициативе спросил меня (в присутствии полковника Никитина из следственного отдела), намереваюсь ли я вступить в КПСС, и сказал, что если партийным организациям потребуются сведения обо мне, МВД их даст.

Подача заявления о вступлении в КПСС затрудняется тем, что, будучи занят литературным трудом, я не состою на постоянной службе и, следовательно, не могу обратиться в первичную партийную организацию. После издания моей новой книги я намерен подать заявление о вступлении в Союз советских писателей, но ждать дольше со вступлением в партию не хочу.

Пребывание вне рядов КПСС для меня тяжело и ненормально. Это противоречит всей моей жизни, немыслимой для меня вне дела коммунизма. Я ждал очень долго и не по своей воле.

Так как я лишен возможности обратиться в первичную партийную организацию, прошу Центральный Комитет помочь мне указанием, какие шаги мне следует предпринять для вступления в КПСС.

Я понимаю, что моя просьба необычна, но надеюсь, Никита Сергеевич, Вы учтете ее глубокое значение для меня.

С. Ростовский

Шмидтовский проезд, дом 5, кв. 301

тел. Д 2–85–00, до. 4–78

6 января 1955 г.»

Письмо из ЦК переслали в Московский горком. Эрнст Генри получил записку: «Прошу Вас зайти в организационный отдел Московского городского комитета КПСС 31 января 1955 года к часу дня по вопросу Вашего письма. В случае невозможности зайти в указанное время, позвоните по телефону Б 8–49–32».

Что ему могли посоветовать в горкоме? Или найти работу, где партийная организация со временем решит, достоин ли он партбилета. Или вступить в Союз писателей СССР, где была своя первичная парторганизация. Других вариантов нет, а нарушить догмы партийной жизни немыслимо.

Примерно в то же время любимый народом поэт Александр Трифонович Твардовский обратился к Хрущеву с подобного рода личной просьбой:

«В графе моей учетной карточки „социальное положение родителей“ обозначено, что родители мои были кулаками… Но семью свою кулацкой и себя сыном кулака я никогда не считал и не считаю, потому что основным признаком кулацкого двора, как известно, является применение наемного труда, а в хозяйстве моего отца, крестьянина-кузнеца, наемный труд не применялся…

Я сделал все, что было в мои силах: добился приема у тогдашнего секретаря Смоленского обкома партии И. П. Румянцева… Он мне сказал (я очень хорошо помню эти слова), что в жизни бывают такие моменты, когда нужно выбирать „между папой и мамой, с одной стороны, и революцией — с другой“, что „лес рубят — щепки летят“ и т. п.

И всю мою юность мне было привычно, хоть и горько, носить на себе печать этого несчастья, считаться „сыном кулака“… В многочисленных изданиях моих книг, в учебниках и хрестоматиях в биографических справках — всюду указывается, что писатель Твардовский А. Т. — сын крестьянина-кузнеца, то есть выходец из трудовой семьи…

Получается, что у меня как бы две биографии: одна — в книжках — для народа, для читателей, другая в учетной карточке… Секретарь Краснопресненского РК КПСС сообщил мне, что этот вопрос может быть решен лишь Центральным Комитетом КПСС».

Александр Трифонович был не только знаменитым и любимым всей страной поэтом и главным редактором самого заметного литературно-художественного журнала «Новый мир», но и членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, то есть входил в высшие органы партии. Хрущев принял Твардовского. Поручил его дело 1-му секретарю Московского горкома Екатерине Алексеевне Фурцевой. Она обратилась в Смоленск.

1-й секретарь Смоленского обкома Павел Иванович Доронин отправил результаты проверки Фурцевой под грифом «секретно»: «Ввиду недостатка рабочих рук во время уборки урожая Твардовский Т. Г. нанимал иногда одного-двух сезонных рабочих… Постоянной наемной рабочей силы в хозяйстве не было… Хозяйство Твардовского Т. Г. было не кулацким, а крепким середняцким хозяйством, удовлетворявшим личные потребности семьи». Фактически это был оправдательный документ. Но одновременно 1-й секретарь обкома подтвердил, что Твардовский-старший нанимал рабочих. А это и был главный формальный признак кулака.

Московский горком переслал материалы проверки в Краснопресненский райком с указанием принять решение самостоятельно. Это означало ничего не менять. На бюро райкома партии пригласили и трижды лауреата Сталинской премии Твардовского. Бюро постановило: «В просьбе об изменении записи в учетной карточке о социальном происхождении родителей после 1917 года, отказать».

Первый поэт России — а именно так называли его восхищенные читатели — мог только развести руками. Мертвая буква инструкции сильнее. На что же рассчитывать Эрнсту Генри с его сомнительной анкетой?

Разочаровался ли он в коммунистических идеях?

Нисколько! Как и многие вчерашние политзэки, которых понемногу отпускали из лагерей. Они продолжали верить в коммунистические идеи и идеалы. Один из тех, кто сидел при Сталине, а потом был реабилитирован и дружил с Эрнстом Генри, рассказывал мне, как на дружеской вечеринке у кого-то дома вчерашние «враги народа» восторженно и искренне пели «Интернационал», а хозяин комнаты вдохновенно аккомпанировал им на пианино…

После смерти вождя жизнь в стране переменилась. Динамичная политика Хрущева открывала новые возможности. Молодежь откликнулась на его порыв к искренности. Освобожденное от страха и сталинских оков общество ожило.

Утром 25 февраля 1956 года, на двадцатом по счету заседании ХХ съезда партии, председатель правительства Николай Александрович Булганин предоставил слово Хрущеву. 1-й секретарь ЦК КПСС произнес доклад о сталинских преступлениях. «Съезд выслушал меня молча, — вспоминал Никита Сергеевич. — Как говорится, слышен был полет мухи. Всё оказалось настолько неожиданным. Нужно было, конечно, понимать, как делегаты были поражены рассказом о зверствах, которые были совершены по отношению к заслуженным людям, старым большевикам и молодежи. Сколько погибло честных людей!.. Считаю, что вопрос был поставлен абсолютно правильно и своевременно. Не только не раскаиваюсь, но доволен, что правильно уловил момент и настоял, чтобы такой доклад был сделан. Ведь людей держали в тюрьмах и лагерях».

Секретным хрущевский доклад оставался только в том смысле, что его текст не публиковался в открытой печати. А с его содержанием познакомили многие миллионы людей. 1 марта был готов текст доклада, который предполагали разослать по всей стране. В него включили пассажи, которые произнес Хрущев, отвлекаясь от текста. А кое-что напротив, вычеркнули.

Через неделю после съезда, 5 марта 1956 года, Президиум ЦК КПСС принял Постановление:

«1. Предложить обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик ознакомить с докладом тов. Хрущева Н. С. „О культе личности и его последствиях“ на ХХ съезде КПСС всех коммунистов и комсомольцев, а также беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников.

2. Доклад тов. Хрущева разослать партийным организациям с грифом „не для печати“, сняв с брошюры гриф „строго секретно“».

Доклад был отпечатан в десятках тысяч экземпляров. Его зачитывали в партийных и комсомольских организациях и на собраниях трудовых коллективов по всей стране.

Через месяц после ХХ съезда, 28 марта 1956 года, в «Правде» появилась передовая «Почему культ личности чужд духу марксизма-ленинизма?» «Правда» впервые критиковала Сталина. И только через четыре месяца после съезда, 30 июня, появилось постановление ЦК «О преодолении культа личности и его последствий».

«Когда стал известен секретный доклад Хрущева о культе Сталина, — писал известный литературный критик Владимир Яковлевич Лакшин, в ту пору пользовавшийся немалым авторитетом у культурной аудитории, — возникло ощущение, что мы становимся свидетелями небывалых событий. Привычно поскрипывавшее в медлительном качании колесо истории вдруг сделало первый видимый нам оборот и закрутилось, сверкая спицами, обещая и нас, молодых, втянуть в свой обод, суля движение, перемены — жизнь».

Приступили к реабилитации невинно осужденных. Начали с тех, кого руководители страны хорошо знали — с родственников, друзей, знакомых, бывших сослуживцев. Живых возвращали из лагерей, с убитых снимали нелепые обвинения. Оправдание одного невинного влекло за собой оправдание и его мнимых «подельников». Выяснялось, что все дела были фальсифицированными.

Нравилось это далеко не всем.

Немалому числу людей служба в ГУЛАГе и на Лубянке не просто предоставляла средства к существованию, но и создавала привилегированный образ жизни. В системе НКВД служил примерно миллион человек, вместе с семьями это несколько миллионов, для них в существовании ГУЛАГа не было ничего ужасного. А если еще учесть партийный и государственный аппарат и их семьи? Что же удивляться, если в обществе существовали прямо противоположные точки зрения на сталинские репрессии, ГУЛАГ и органы госбезопасности?

Должности занимали люди, которые своим восхождением были обязаны не собственным заслугам, а воле вождя. Они боготворили его. Вождь наделял амбициозных и тщеславных чиновников неограниченной властью над людьми, давно уже немыслимой в других обществах. Уверенность в своем величии подкреплялась системой распределения благ, доступных только тем, кто занимал высокий пост. И это придавало дополнительную сладость принадлежности к высшему кругу избранных. Нам можно, а вам нельзя — вот важнейший принцип жизни.

Пристрастия и интересы, образ жизни, быт чиновников — все было ориентировано на максимально комфортное устройство собственной жизни, извлечение максимальных благ из своей должности. А необходимость по долгу службы произносить ритуальные речи о коммунизме только усиливала привычку к двоемыслию и воспитывала безграничный цинизм. Режим многое давал тем, кто прорывался наверх. Речь не только о материальных благах. Функционеры, нашедшие себя в системе, были довольны своей жизнью, не испытывали никакого разлада со своей совестью и считали, что поступают в соответствии со своими убеждениями.

Критика Сталина была настолько осторожной, что многими в стране не воспринималась. Мало в чем осведомленные люди просто не верили в то, что им говорили. Смущала и сама атмосфера. Текст хрущевского доклада читали на закрытых собраниях. Публичные обсуждения запрещались, словно речь шла о чем-то сомнительном.

Сегодняшнему читателю трудно понять, чем так напугал советское руководство роман прозаика Владимира Дмитриевича Дудинцева «Не хлебом единым». Автор десять лет писал историю изобретателя, вновь и вновь отвергаемого бюрократической системой. «Была в „Правде“ передовица, — вспоминал писатель, — в которой говорилось, что на полках гниют 400 тысяч изобретений, получивших признание и авторские свидетельства. А я всего лишь об одном!»

В конце 1950-х Эрнст Генри и другие читатели были потрясены искренностью автора, описавшего бесчеловечную бюрократическую систему. Громкое обсуждение романа Владимира Дудинцева в Центральном доме литераторов в Москве состоялось 25 октября 1956 года. «Перед Домом литераторов, — вспоминал сам Дудинцев, — толпы. Вся улица Воровского, насколько охватывает глаз, — головы, головы, головы… Окна, двери, крыша Дома литераторов забиты людьми. Чуть ли не на проводах висят… Общество ждало открытого слова — слова правды. И, видно, мне выпало такое счастье — сказать его, да еще быть понятым. После стольких лет лжи правда нуждалась в защите. Вот и собрались люди — защищать мой роман».

Свободное обсуждение так напугало идеологическое начальство, что на заседании Президиума ЦК звучали страшноватые формулы:

— Выслать, арестовать!

Владимир Дудинцев, фронтовик, командовал на войне ротой, был четырежды ранен. Это не помешало обвинить его в «антисоветизме». Книга, о которой говорила вся страна, была осуждена. И следующий роман Дудинцева «Белые одежды» появился только через тридцать лет, в перестроечные годы.

В 1956 году Эрнст Генри начал сотрудничать с только что созданным Институтом мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) Академии наук СССР. Институту вменили в обязанность «информировать директивные органы о новых процессах в экономике и политике капиталистических стран». ИМЭМО считался самым влиятельным и солидным институтом в сфере общественных наук. Институт марксизма-ленинизма был формально ближе к ЦК КПСС, но бесполезнее: за идеями, справками и информацией обращались все-таки в ИМЭМО.

Первым директором был назначен экономист Анушаван Агафонович Арзуманян, усилиями которого институт и создали. Арзуманян приходился свояком члену Президиума ЦК и 1-му заместителю председателя Совета министров СССР Анастасу Ивановичу Микояну, которого и убедил в пользе такого научного учреждения.

ИМЭМО с самого начала отличал завидный моральный климат. Здесь больше занимались делами, чем интригами. Арзуманяна отличало умение и смелость находить для института замечательных специалистов. Он подбирал людей ясного ума, свежих идей, широко образованных — вне зависимости от биографических данных. Если было сомнительное — по тем временам — прошлое, Арзуманян все равно брал. В институте работали люди, вернувшиеся из сталинских лагерей. Арзуманян презирал антисемитов и не обращал внимания на 5-й пункт анкеты. Он сумел привлечь в институт очень интересных ученых, которые нигде не могли устроиться в силу печальных обстоятельств своей биографии. Эрнст Генри ощущал себя в институте как дома.

В институтских трудах и записках (особенно закрытых, для высокого начальства) и в то время содержался достаточно точный и объективный анализ происходящего в мире. Но везде цитаты из Ленина, ссылки на недавние выступления генерального секретаря, ритуальные партийные формулы. Без них любая статья была обречена… Это целая наука о том, как добиваться своего, избегая необходимости называть вещи своими именами. В институте люди прекрасно знали, чего хотят, но вынуждены были помалкивать, держать язык за зубами, сдерживать себя и действовать в тех рамках, которые существовали. Иначе надо было уходить в диссиденты.

В ИМЭМО Эрнст Генри встретил старого знакомого по Лондону — Дональда Маклина, который уже давно жил в Советском Союзе. Конечно, его фамилия звучит иначе — Маклэйн. Но в историю он вошел как Маклин, и мы станем его так называть.

В середине апреля 1951 года британская контрразведка поняла, что видный дипломат Дональд Маклин, посвященный во все тайны внешней политики Лондона, в реальности работает на Москву. Друзья предупредили Дональда Маклина, что арест неминуем, но спасение возможно, — его охотно примут в Москве. Плохо понимая, что его ждет в сталинском Советском Союзе, он решил бежать. Опасаясь, что одному такое путешествие не осилить, попросил своего друга и тоже агента советской внешней разведки Гая Бёрджеса сопровождать его. В пятницу вечером, 25 мая 1951 года, Дональд Маклин и Гай Бёрджес покинули Англию.

Тяжелейший удар по репутации британских спецслужб. В Лондоне вспыхнул скандал. Англичане вообще не понимали, как могли представители высшего общества служить советской разведке?

Гай Бёрджес был самым несчастливым из пяти лучших агентов советской разведки на Британских островах. В Москве он получил паспорт на имя Джима Андреевича Элиота. Его нетрадиционные сексуальные пристрастия, склонность к выпивке и авантюризму раздражали тех, кто за ним приглядывал. Советской жизни он не выдержал и попросил у КГБ разрешения вернуться в Англию, но этого никто не хотел. Он недолго прожил в Москве и умер, можно сказать, от тоски.

Дональд Маклин, более спокойный по характеру, не обращался к руководству с наивными просьбами. Под именем Марка Петровича Фрезера он трудился в ИМЭМО. Под псевдонимом С. Мадзоевский писал в мидовском журнале «Международная жизнь». Дональд Маклин хранил верность коммунистическим идеалам, но он жаждал коммунизма с человеческим лицом и тихо возмущался социалистической действительностью.

Людмила Борисовна Чёрная, известный переводчик, очень симпатизировала Дональду Маклину: «Большое искушение сказать, что внешне он был классическим британцем, или англосаксом, или, того хуже, „нордическим типом“. Высокий рост — два метра восемь сантиметров (рост Петра Великого), серые глаза, светлые, постепенно редевшие волосы, короткий нос. Он жил в „сталинском“ доме, из тех, что до сих пор ценятся за высокие потолки и „добротность“. Этот дом на Дорогомиловской, у самого Киевского вокзала, очень мне дорог и памятен. Но вместе с тем я всегда видела весь его „неуют“. Замусоренный подъезд. А в самой квартире — длинный коридор с кухней где-то подальше от жилых помещений. Для семьи — муж, жена и трое разнополых детей — их жилище было явно мало и неудобно! Дачу в Чкаловском мы с мужем посетили много лет спустя, но еще в самые убогие времена. И тогда она поразила меня и своими крохотными размерами, и маленьким участком, и неказистостью».

А в Лондоне британские спецслужбы вновь заинтересовались Эрнстом Генри. 23 августа 1956 года в контрразведке составили справку:

«Агентурная информация о письме Алеку Вассерману от Ростовского

1. Алек Вассерман недавно получил письмо от Ростовского, в войну редактора „Советские военные новости“, с извинениями за то, что не выполнил своего обещания быть на связи, и объяснениями: его только недавно выпустили из трудового лагеря, куда его, видимо, отправили после войны.

2. Ростовский упоминает, что Майский, советский посол в Лондоне во время войны, сидел в том же лагере».

Служебные пометки: «Источник очень надежный. Но не сочтете ли возможным запросить агента, как именно была добыта эта информация». Пометка другого отдела: «Большое спасибо за эту очень интересную информацию, которую мы вчера обсуждали. Семен Николаевич Ростовский находился в нашей стране, приезжая и уезжая с 1933 года, до окончательного отъезда 2 ноября 1946 года».

Через неделю, 30 августа 1956 года, контрразведка получила дополнительные сведения:

«Агентурная информация о Майском и Ростовском.

1. Источник подтверждает предположение о том, что Майский освобожден из трудового лагеря одновременно с Ростовским.

2. Интересно заметить, что хотя Алек Вассерман не вызывает особых симпатий у товарищей, один из них сказал: не похоже, будто он „выдумал“ историю Майского-Ростовского, потому что многие здесь знают Ростовского».

Отметка сотрудника другого отдела: «Спасибо большое за эту очень интересную информацию».

Британская контрразведка не выпускала Эрнста Генри из поля зрения. Через полгода, 8 февраля 1957 года, новая справка ложится в дело:

«1. Хаймэн Леви рассказал друзьям из Компартии Великобритании, что когда он недавно был в СССР, то видел некоего Ростовского. Он был военным корреспондентом в Великобритании во время последней войны.

2. Ростовский после возвращения был осужден и отправлен в концентрационный лагерь. Лагерь находится на крайнем востоке Сибири, самый большой — два миллиона заключенных.

3. Ростовский представляется сломанным человеком. Сидит без копейки. Ему периодически помогает один из живущих там британских коммунистов».

Пометка: «Источник надежный, член компартии Великобритании, но получил информацию из третьих рук — от Леви. Нет возражений против передачи этой информации в МИ-6, если вы считаете ее ценной». Приписка сотрудника другого отдела: «Большое спасибо за эту информацию. Я передал ее в МИ-6».

Упомянутый в справке Хаймэн Леви — видный математик и философ, вице-президент Лондонского математического общества. Он был радикальным социалистом, в начале 1930-х годов присоединился к коммунистам. В 1956 году в составе партийной делегации он побывал в Москве. А на следующий год появилась его книга «Евреи и национальный вопрос», которую в партии судили как свидетельство отхода от марксизма. В 1958-м его исключили из Компартии.

Появление Эрнста Генри в ИМЭМО сделало его заметным в среде московской интеллигенции. После смерти Арзуманяна, страдавшего от высокого давления, новым директором ИМЭМО был назначен Николай Николаевич Иноземцев. Призванный в армию в 1939 году, он прошел всю войну сержантом-артиллеристом. Его младший брат в 1941-м ушел в ополчение, полк попал в окружение под Смоленском, и он пропал без вести — то есть, скорее всего, погиб… После демобилизации Иноземцев поступил в Институт международных отношений, окончил курс на два года раньше положенного, остался в аспирантуре. Потом его взяли в главный партийный журнал «Коммунист». Два года работал в Китае — преподавал в Пекинском дипломатическом институте. Оттуда его вытащил Арзуманян и поставил его заведовать сектором международных отношений. Так, в 1957 году Иноземцев пришел на работу в ИМЭМО, с которым будет связана его жизнь. Через два года он стал заместителем директора, а еще через два года его перевели в «Правду» заместителем главного редактора.

Иноземцев защитил докторскую диссертацию на тему «Внешняя политика США в эпоху империализма» и был избран членом-корреспондентом Академии наук. Через два года после возвращения в институт его избрали действительным членом академии — в 47 лет. Он был самый молодой в ту пору академик. Заместителем по международно-политическим исследованиям Иноземцев взял Евгения Максимовича Примакова, будущего начальника внешней разведки, министра иностранных дел, главу правительства России….

Николай Иноземцев входил в группу партийных интеллектуалов, которая годами писала речи и доклады генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу. Смысл работы над докладами для генерального секретаря состоял в том, чтобы вложить в выступления Брежнева хоть какие-то новые и оригинальные идеи. Это был единственный способ воздействовать на партийное руководство, по существу, навязать ему разумные мысли, ведь в аппарате каждое слово Брежнева воспринималось как руководство к действию.

В работе над партийными документами шла битва буквально за каждое слово. Вопрос стоял так: удастся отвоевать еще несколько слов или не удастся? Всякая удача означала шаг вперед, сулила чуть больше свободы. И на первых порах работа над брежневскими докладами играла немалую роль в жизни страны. Иноземцев и его коллеги интеллектуально подпитывали политическое руководство страны, заставляли серое вещество лучших ученых работать на Политбюро. Эрнст Генри охотно в этом участвовал. Говорят, что пользы от этого было немного. Но ведь можно посмотреть иначе: сколько еще глупостей могли сотворить чиновники, если бы не квалифицированные советы, прогнозы и информация академиков-международников?

Институт, где собрались экономисты высокой квалификации, готовил закрытые для обычной публики прогнозы развития мировой экономики. Они рассылались в ЦК, в аппарат Совета министров, Госплан (здесь-то концентрировались компетентные читатели). Разумеется, делалось все, чтобы тексты были приемлемы для партийного аппарата. Тем не менее факты и цифры разительно расходились с тем, что писали газеты и говорили сами партийные секретари. Усиливающееся отставание советской экономики становилось все более очевидным. Замаскировать этот разрыв было невозможно. И это вызывало недовольство, раздражение и даже обвинения авторов в ревизионизме. Авторы же искренне надеялись, что заставят советских руководителей задуматься, подтолкнут их к радикальным реформам в экономике. Для правительства институт готовил конкретные разработки, опираясь на зарубежный опыт.

Анатолий Сергеевич Черняев, много лет проработавший в Международном отделе ЦК КПСС, вспоминал, что на академика Иноземцева писали доносы Брежневу. Доносчики доказывали, что Иноземцев и компания — ревизионисты, они не верят в будущую революцию и уверены, что капитализм и дальше будет развиваться. Одно из таких писем секретарь ЦК по идеологии Петр Нилович Демичев разослал другим секретарям ЦК. Не захотел списать донос в архив, чтобы самого не обвинили в покровительстве «ревизионистам». Письмо, как положено, изучали в Отделе науки и учебных заведений ЦК.

Конечно, глядя из сегодняшнего дня, видишь, что Иноземцев и его сотрудники были очень наивны. Политическая и экономическая система реального советского социализма не подлежала реформированию. Военно-промышленный комплекс не желал перемен. Все ограничивалось речами, лозунгами и призывами.

Брежнев придавал особое значение своим выступлениям. Он жаждал аплодисментов, не дай бог сухую речь произнести! Поэтому требовал цветистых оборотов, эмоций. И дорожил теми, кто умел ярко писать. Работа над выступлением или статьей генерального секретаря не вознаграждалась ни деньгами, ни вообще чем-либо материальным. Но желающих участвовать было хоть пруд пруди.

Помощник генерального секретаря Андрей Михайлович Александров-Агентов после того, как была сочинена очередная статья для Брежнева, отозвал в сторону одного из авторов и с не наигранным энтузиазмом сказал:

— Имейте в виду. То, что произошло, это больше, чем медаль или орден. Это признание в партии! Теперь для знающих людей вы тот самый человек, который писал статью самому генеральному секретарю…

Академик Иноземцев выступал на Пленуме ЦК (а Брежнев отблагодарил его еще и высоким партийным званием кандидата в члены ЦК). Выступление на пленуме было большим событием, знаком высокого расположения, многие члены ЦК так ни разу и не были допущены на трибуну. Иноземцев, обращаясь к фактическим руководителям страны, убеждал их в необходимости научно-технического прогресса. Выступал он без бумажки, говорил убежденно и умно.

Подошел помощник генерального секретаря язвительный Александров-Агентов:

— Николай Николаевич, после вашего выступления стало ясно, что мы стоим перед дилеммой: либо выводить из состава ЦК интеллигенцию, либо делать ЦК интеллигентным.

Второй вариант оказался невозможным…

В стране ожила журналистика, и Эрнст Генри был востребован, как никогда.

Главным редактором официозных «Известий» назначили зятя Хрущева Алексея Ивановича Аджубея. Появившись в редакции на Пушкинской площади, новый главный сделал то, чего никто от него не ожидал. На первой же планерке распорядился отправить в разбор все материалы, подготовленные для очередного номера. И добавил:

— Соберемся через час. Принесите все самое интересное, что у вас есть.

Он выпустил номер из статей, которые до него напечатать не решались. Аджубей требовал от известинцев сенсаций, острых материалов, о которых говорила бы вся страна. На летучке недовольно говорил:

— Что это за номер? Я в обществе показаться не могу!

И в других редакциях воцарилась такая же атмосфера. Талантливые перья — нарасхват. Эрнст Генри много пишет, и его с удовольствием печатают. В почтовом ящике приятные для автора письма на официальных бланках:

«Советское информбюро

4 мая 1958 г.

Посылаю Вам один экземпляр Вашей брошюры „Прошлое предостерегает“, изданной в Индонезии на индонезийском языке».

Через месяц новое послание:

«Советское информбюро

3 июня 1958 г.

Посылаю Вам один экземпляр Вашей брошюры „Прошлое предостерегает“, изданной в Швеции на шведском языке».

Летом 1956 года появилась существующая и по сей день ежедневная газета «Советская Россия», орган Бюро ЦК КПСС по РСФСР и республиканского Совета министров.

Постоянно возникал вопрос: почему во всех республиках есть свои компартии, а Россия обделена? Это преуменьшает значение РСФСР внутри Советского Союза. 27 февраля 1956 года решением Пленума ЦК образовали Бюро ЦК КПСС по РСФСР — «в целях более конкретного руководства работой республиканских организаций, областных, краевых партийных, советских и хозяйственных органов и более оперативного решения вопросов хозяйственного и культурного строительства РСФСР». В аппарате российского бюро создали шесть отделов: партийных органов; промышленно-транспортный; сельскохозяйственный; административных и торгово-финансовых органов; пропаганды и агитации; науки, школ и культуры. Председателем Бюро был назначен Хрущев, заместителем — Леонид Ильич Брежнев.

Российскому Бюро ЦК полагалась и своя газета, которой тоже понадобился Эрнст Генри: «Редакционная коллегия газеты „Советская Россия“ сердечно поздравляет Вас с Новым годом. Желаем Вам успехов в работе на благо нашей Родины, доброго здоровья и счастья в личной жизни. Надеемся, что и в Новом году Вы будете активным автором нашей газеты».

Эрнст Генри становится автором и главного теоретического органа партии — журнала «Коммунист». Он выходил 18 раз в году, и вступавших в партию обыкновенно просили назвать периодичность выпуска «Коммуниста», и мало кто мог правильно ответить. В «Коммунисте» тоже ценили своего автора:

«Уважаемый Семен Николаевич!

Очень прошу вас позвонить в редакцию журнала „Коммунист“ Ю. Иванову. Телефон И 3–05–76 или тов. Чепракову (И 3–16–04)».

Рассчитывали на Эрнста Генри как на автора, по-настоящему знающего и понимающего иностранную жизнь:

«Редакция журнала „Коммунист“ приглашает Вас принять участие в обсуждении тематического плана статей по международным вопросам на 1958 год.

Совещание состоится в помещении редакции журнала „Коммунист“ в 11 часов в понедельник 2 июня (3-й Сельскохозяйственный проезд, дом № 4, первое здание, 5-й этаж, кабинет главного редактора).

Троллейбус № 2, метро ВСХВ и далее троллейбус — 2, автобус № 81, остановка „Киностудия“».

Эрнст Генри стал любимым автором журнала «Новое время», возникшего в годы Великой Отечественной.

В попытке обзавестись мнимо свободной прессой для внешнеполитических игр Сталин распорядился в 1943 году учредить журнал «Война и рабочий класс» (в 1945-м его переименовали в «Новое время»). Он выходил тогда два раза в месяц, потом превратился в еженедельник. По указанию Сталина журнал критиковал британского премьер-министра Уинстона Черчилля. Тот возмущался. Сталин с неподражаемым цинизмом отвечал союзнику по Антигитлеровской коалиции, что журнал «Война и рабочий класс» — орган советской общественности, и правительство не вправе им командовать.

Председатель Внешнеполитической комиссии ЦК Ваган Григорьян докладывал высшему начальству: «Журнал не является партийным органом, он должен освещать факты в неофициальном духе, что создает для журнала дополнительные возможности проникновения в широкие круги демократической общественности, имеет серьезное значение для усиления советского политического влияния за рубежом. Все это возлагает особую ответственность на редакцию журнала».

Много позже, окончив Московский университет, я пришел на работу во внешнеполитический еженедельник «Новое время», где трудился 14 лет, возможно, лучших в моей жизни. В редакции собрались профессионалы высокого уровня, образованные, владеющие иностранными языками, поэтому даже в советские годы журнал выделялся компетентностью и работой над словом. Кто-то придумал двустишие:

Подписывались на наш журнал охотно. А ветераны редакции, которых я еще застал, вспоминали именно те годы, когда в журнале часто печатался Эрнст Генри. В его архиве сохранилась записка: «Редакция журнала „Новое время“ приглашает Вас на совещание по вопросу об очередных задачах журнала. Совещание состоится 16 марта 1948 года в 6 часов вечера в помещении редакции: Калашный пер., дом 12». Журнал вскоре сменил адрес, а в здании в Калашном переулке разместилось посольство Японии, а потом резиденция японского посла. Когда я работал в журнале «Новое время» и как японист бывал на приемах в японском посольстве, то всегда напоминал дипломатам:

— Вы заняли наш дом, поэтому вы в долгу перед нашим журналом.

Эрнсту Генри — он публиковался в «Новом времени» под псевдонимом Леонидов — льстило внимание читателей. В редакцию приходили письма, которые с удовольствием передавали автору: «тов. Леонидов, на днях прочли Вашу статью „Порочный круг английской внешней политики“, опубликованную в №№ 38 и 39 „Нового времени“. Читали с огромным удовольствием. Не в обиду редакции „Нового времени“ будь сказано, на страницах журнала не так уж часто появляются статьи с таким глубоким анализом внешнеполитических курсов капиталистических стран, основанном на фундаментальном знакомстве с материалом, а особенно с новейшим материалом».

Письмо читателя из Ижевска: «товарищу А. Леонидову. Прочел Вашу статью „Кто виноват?“ в 25-м номере „Нового времени“ от 20 июня и хочу Вам за нее сказать большое спасибо. Сейчас очень важно кратко, толково и убедительно изложить суть вопроса, чтобы миллионы людей во всем мире смогли бы сами разобраться во всей той лжи, опутавшей нашу ясную и недвусмысленную послевоенную политику. Хочу пожелать Вам неустанно продолжать срывать маски с наших врагов, продолжать и дальше бить их по мордам, чтобы все люди в мире увидели бы их настоящие физиономии, что поможет рассеять туман лжи и клеветы, окутывающие наши ясные политику и дела».

Редакция работала с автором, обсуждала интересные темы, заказывала статьи. Это были времена, когда компьютерами еще не пользовались. Эрнст Генри писал статью от руки и сам привозил ее в редакцию. Здесь рукопись перепечатывали в машбюро, где девушки с невероятной скоростью — всеми десятью пальцами — стучали на своих пишущих машинках. Печатали, переложив чистые страницы копиркой, и выдавали автору два или три экземпляра. Первый, поправив, автор оставлял редактору. Если материал нравился, то после правки его вновь перепечатывали и отдавали заместителю главного редактора, который вел номер. Если тот одобрял материал, его вычитывали высокопрофессиональные корректоры — на предмет исправления самых мелких ошибок и отправляли в набор — то есть везли в типографию.

Телефон еще не стал главным и самым надежным средством связи, поэтому из редакции отправляли Эрнсту Генри телеграммы, которые в ту пору почтальон доставлял очень быстро:

«Прошу быть на редколлегии 12 января 15 часов».

«Прошу срочно зайти позвонить редакцию».

«Прошу срочно позвонить или зайти редакцию».

«Просьба поторопиться статьей также позвонить редакцию пятницу утром Сергеевой».

Заместителем главного редактора, а затем и главным редактором «Нового времени» долгое время работала Наталья Сергеевна Сергеева, дама весьма резкая и абсолютно уверенная в себе. Когда я со студенческой скамьи пришел в редакцию, она уже вышла на пенсию, но раз в месяц заглядывала ко мне (как заместителю секретаря партбюро по оргработе) — платить партийные взносы. Могу засвидетельствовать: характер не изменился. Но журнал она старалась делать высокопрофессиональный.

При самых добрых отношениях автор и редакция часто спорили и принципами не поступались.

Эрнст Генри писал журнальному редактору:

«Уважаемый Станислав Михайлович,

вместо телефонного звонка:

Как условлено, я перечел статью. Нахожу, что слово „альтернатива“ почти повсюду нужно заменить словом „перспектива“. То же, против чего возражает Наталья Сергеевна и Вы (историческое введение и т. д.), что Вы считаете недостатком статьи, я считаю ее качеством. То, что в Ваших глазах пустословие, в моих — продуманная, важная мысль.

Совершенно ясно, что при таком расхождении во взглядах статья не может быть принята „Новым временем“: этим маленький вопрос исчерпан, и возвращаться к нему не надо.

Само собой разумеется, что это нисколько не скажется на наших отношениях. Я возражаю и дерусь только тогда, когда вопреки моему мнению что-то меняют в принятой статье, но нисколько не обижаюсь, если редакция находит мою статью неправильной.

С. Ростовский

P. S. Замечание частного и чисто юмористического порядка. Я совершенно согласен с тем, что авторов нужно воспитывать, особенно зазнавшихся авторов. Надо, действительно, сбивать с них спесь. Но у Макаренко, кажется, где-то сказано: надо подумать, как кого воспитывать.

Думаю, это относится и к беспризорным авторам».

Но при всех спорах редакция материалы Эрнста Генри старалась не упускать (28 ноября 1957 года):

«Уважаемый Семен Николаевич!

Тов. Шиммель передал мне Вашу просьбу о возвращении статьи, и я поставила этот вопрос на обсуждение редакционной коллегии. Редакционная коллегия не сочла возможным удовлетворить Ваше желание по следующим соображениям.

Ваша статья не является в собственном смысле авторской разработкой какой-либо темы — в таком случае, естественно, мы бы выполнили Ваше желание и Вам ее вернули. Мы просили Вас составить ответ бельгийскому журналу, который выступил с антисоветскими измышлениями, направленными не против Вас лично, а в первую очередь против нашего журнала и советской политики.

В этих условиях редакция не считает возможным задерживать опубликование ответа и решила напечатать его как редакционную статью со всеми теми политическими и литературными поправками, которые она считает необходимыми.

Само собой, разумеется, гонорар за Вашу работу будет Вам полностью уплачен.

С уважением

зам. главного редактора

Н. Сергеева».

Если опубликовать материал Эрнста Генри все же не удавалось, старались хотя бы не обидеть автора, понимая, что он живет на гонорары (22 мая 1958 года):

«Семен Николаевич!

Мы пока не будем печатать вашу статью. Гонорар за нее выписан вам как за не пошедшую (пока!). У меня к вам большая просьба: позвоните по телефону К.4.10.43 тов. Обичкину Геннадию Дмитриевичу. Это директор ИМЭЛ. Они сейчас занимаются этим делом и только что получили ту книгу, о которой вы мне говорили. Я обещала своему начальству, что и мы, и вы (как наш автор) поможем ИМЭЛу в этом деле разобраться.

Привет и наилучшие пожелания.

Н. Сергеева».

Служебные отношения с главным редактором переросли в дружеские.

«Дорогой Семен Николаевич!

Вы как будто предчувствовали, что из уикэнда что-то не получится: позавчера ко мне приехала Наташа Домашева, а вчера, когда я вернулась на дачу с работы, оказалось, что она заболела и у нее температура и вообще бог знает что. Я должна отвезти к ней сегодня врача и никого не могу пригласить на субботу, так как не знаю, как с ней обернется дело.

В субботу (завтра) я не приеду на работу по той же причине. Поэтому если у вас будет желание, приезжайте к нам на той неделе. В понедельник можем сговориться. Тем более, что в четверг день моего рождения, и вы можете принять участие в торжестве.

Пожалуйста, извините, что так вышло, но случай — единственный в своем роде. Мы боимся, не тиф ли у нее…

Привет

Н. Сергеева».

Когда я работал в журнале, авторов на внутриредакционные совещания не приглашали, а в те времена еще сохранялись старые традиции:

«Редколлегия „Нового времени“ приглашает товарища Ростовского на совещание редакционного актива для обсуждения вопросов текущей работы редакции.

Докладчики:

Н. Сергеева (общие вопросы — 40 мин.)

В. Бережков (вопросы иностранных редакций — 20 мин.)

В. Загладин (работа аппарата — 15 мин.)

Совещание состоится в пятницу, 16 января, в 16 часов в помещении редакции (ул. Горького, 18б)».

Работали в «Новом времени» серьезные люди. Журнал выходил и на иностранных языках. Заместителем главного редактора по иноизданиям был Валентин Михайлович Бережков. Историческая фигура! Переводчик Сталина и Молотова. Он одинаково хорошо владел и немецким, и английским.

Помню, что дома у Валентина Михайловича Бережкова висело групповое фото, сделанное в Берлине: 24-летний Бережков был переводчиком Молотова, который в ноябре 1940 года вел переговоры с Гитлером.

Счастливо одаренный, с аристократической осанкой и манерами джентльмена, он был предметом всеобщего восхищения. В конце войны поговаривали, что он поедет послом. Вместо этого Бережкова внезапно убрали из Наркомата иностранных дел. Молотов рассказывал:

— Я его на журналистскую работу выпроводил, потому что чекисты доложили, что родители его с немцами в тылу в районе Киева где-то. Может быть, это были слухи, но доложили, я проверять не в состоянии. Я его моментально в журнал «Новое время» — нечего тебе делать у нас. Я ему даже не говорил причину, потому что черт его знает! Секреты, чекисты докладывают, что тут сделаешь! Ну он молодой парнишка.

Родители Бережкова, которые жили в Киеве, оказались в оккупации. Когда Красная армия подошла к городу, они скрылись, потому что Бережкова-старшего перед войной посадили, потом выпустили. Он не стал рисковать и ждать второй встречи с НКВД. Но тогда, в 1944 году, Валентин Михайлович ничего об этом не знал. Он только счел своим долгом сообщить начальству, что родителей в Киеве не нашел.

Молотов сказал:

— Вы поступили правильно, сразу проинформировав меня. С такими вещами тянуть нельзя. При каких обстоятельствах они покинули Киев?

— Мне это неизвестно. Может, их угнали немцы?

— Этого нельзя исключать. Думаю, они найдутся. А вы продолжайте работать.

Но 2 января 1945 года Бережкова срочно вызвал Молотов и сказал, что из докладной записки Берии следует, что его родители сами ушли на Запад вместе с немцами. В этих условиях работа у Молотова стала невозможна.

Бережков вытащил из сейфа все свои бумаги, отдал другому помощнику наркома. Когда он выходил из Спасских ворот, дежурный офицер сказал:

— Приказано отобрать у вас пропуск.

На многие годы Валентин Михайлович оказался в опале и трудился в «Новом времени». Думали, что после Сергеевой он станет главным редактором. Но из ЦК КПСС прислали другого. Впрочем, блестящий человек без дела не остался. С опозданием на сорок лет Бережков все-таки получил дипломатическое звание и отправился на работу в Вашингтон. Его отец, инженер-судостроитель, в 1916 году был командирован в США и хотел уехать за океан вместе с беременной женой, но теща отговорила. «Не будь бабушка столь упрямой, — вспоминал Бережков, — я бы родился в Соединенных Штатах. И, быть может, оказался бы переводчиком не Сталина, а Рузвельта».

А о работе аппарата редакции на совещании, куда пригласили Эрнста Генри, отчитывался Вадим Валентинович Загладин. Его вскоре возьмут в аппарат ЦК, где он станет 1-м заместителем заведующего Международным отделом ЦК. Ему поручат писать речи для Брежнева, и он станет одним из любимцев Леонида Ильича, очень влиятельным чиновником.

Журнал «Новое время» отличался спокойной тональностью, за что редакцию не раз упрекали. 8 июля 1963 года мой отец, в ту пору редактор «Вечерней Москвы», побывал на совещании в ЦК. Тема: «О задачах печати в связи с итогами Июльского пленума ЦК КПСС». Выступал Василий Иванович Снастин, 1-й заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК. Среди прочего отец записал его неодобрительные слова: «„Новому времени“ не хватает воинственности, полемического задора».

Через много лет после возвращения в Москву из Лондона Эрнст Генри собрался повидать места, которые по приказу ЦК покинул в 1946 году.

Союзу журналистов СССР разрешили формировать небольшие группы доверенных и проверенных товарищей для поездок за границу. Называлось это спецтуризмом. Участники поездки сами оплачивали путешествие, но со скидкой. А по возвращении должны были отписаться — опубликовать в своей газете или журнале отчет о поездке.

Столпы отечественного антизападничества правдами и неправдами выбивали себе зарубежные командировки, ездили за границу с консервами и кипятильниками, варили суп в гостинице, чтобы не потратить зря драгоценную валюту и прикупить побольше того, что произведено на бездуховном Западе.

Включали в спецгруппы только надежных журналистов. Предварительно неофициально консультировались с соответствующим отделом ЦК КПСС. В 1963 году Эрнста Генри включили в группу для поездки в Англию. Но поехать не удалось.

Эрнст Генри не смирился и написал в инстанцию, о которой мало кто знал и куда простым гражданам обращаться не следовало:

«В ВЫЕЗДНУЮ КОМИССИЮ при МК КПСС

Я — член Союза журналистов СССР, лауреат премии Воровского за 1961 год, постоянный автор журналов „Новое время“, „Мировая экономика и международные отношения“, „Коммунист“, „Литературная газета“. Автор ряда книг.

Летом этого года Союз журналистов включил меня в состав туристской группы, поездка которой в Англию сроком на 12 дней назначена на 8 октября.

28 сентября тов. Базарнов из Союза журналистов сообщил мне, что после согласования с Выездной комиссией я в состав журналистской группы все же не включен.

Это — выражение политического недоверия ко мне без указания причин, и я с этим примириться не могу. Я знаю, что в соответствующих органах против меня ничего не имеется. Думаю, что имею моральное и политическое право просить Выездную комиссию сообщить мне о причинах ее решения.

Хочу добавить, что поездка в Англию связана для меня не только с туризмом, но и с моей профессиональной работой в качестве журналиста-международника, и, следовательно, принесла бы ту или иную пользу государству».

Такое же письмо Эрнст Генри отправил и в Выездную комиссию при ЦК КПСС, которая давала советскому человеку право пересечь государственную границу. Она решала, кому можно ездить, а кому нельзя. На каждого выезжающего, кроме высших чиновников, посылался запрос в КГБ. Чекисты, покопавшись в архиве, давали два варианта ответа: в благоприятном случае — «компрометирующими материалами не располагаем», в неблагоприятном, напротив, сообщали о наличии таких материалов, ничего не уточняя.

В принципе окончательное решение должны были принимать руководители Комиссии ЦК партии. Они имели право пренебречь мнением КГБ и разрешить поездку за рубеж. На практике в аппарате никому не хотелось принимать на себя такую ответственность. И спрашивать КГБ, какими именно «компрометирующими материалами» там располагают, тоже не решались. Люди становились «невыездными», не зная, в чем они провинились.

«Невыездной» — это было тяжкое клеймо. Самое ужасное состояло в том, что никому не объясняли, почему его не выпускают в командировку за рубеж. Конечно, облеченный доверием партии руководитель такого крупного учреждения, как академический институт, мог кое-что сделать для своего подчиненного, например попросить выпустить его под свое личное поручительство. Да только не каждый директор желал рисковать. А вдруг ненадежный работник возьмет и останется на Западе? Не зря же у КГБ к нему претензии. Тогда сам потеряешь и должность, и партбилет.

В советские времена далеко не все ученые-международники видели страны, о которых писали. Многие доктора наук из ИМЭМО за границей никогда не были. Во-первых, тогда вообще мало ездили, во-вторых, хватало и невыездных ученых, которых по анкетным причинам или же из-за «сомнительных» высказываний в принципе не выпускали из страны.

В июле 1959 года Комиссию по выездам переименовали в Отдел кадров дипломатических и внешнеторговых органов ЦК КПСС. В мае 1965 года это подразделение ЦК стало называться Отделом по работе с заграничными кадрами и выездам за границу.

Когда речь шла о туризме, выезжающему за границу требовалось разрешение местных партийных органов. Но партийные секретари как могли противились поездкам за границу, во-первых, по идеологическим соображениям — нечего соприкасаться с капиталистической действительностью, во-вторых, из чувства страха. В случае побега тех, кого они выпустили, им предстояло отвечать.

Когда в Выездной комиссии при Московском горкоме увидели личное дело Эрнста Генри… Сын купца, еврей, беспартийный, в 1953 году был арестован, много лет прожил в Германии и Англии… Как же можно выпускать за границу такого человека?

У другого бы руки опустились. Но Эрнст Генри с его темпераментом и верой в торжество коммунистических идей продолжал добиваться справедливости. Он решил обратиться к секретарю ЦК Отто Вильгельмовичу Куусинену, который ведал международными делами.

Руководитель финских коммунистов, Куусинен нашел приют в Москве и сделал большую карьеру в Исполкоме Коминтерна. Его должность в разные годы называлась по-разному, но на протяжении почти двух десятилетий он руководил мировым коммунистическим движением. Куусинен, владевший несколькими языками, проворачивал огромный объем бумажной работы. При Хрущеве на Июньском 1957 года пленуме ЦК Отто Вильгельмович был избран секретарем и членом Президиума ЦК. Неамбициозного и полезного Куусинена Никита Сергеевич ценил.

Эрнст Генри написал ему письмо от руки. Перепечатал. Подготовил конверт с обратным адресом и 26 сентября 1963 года отправил:

«Глубокоуважаемый Отто Вильгельмович!

Я журналист-международник Ростовский С. Н. (псевдонимы А. Леонидов, Эрнст Генри). Лауреат премии Воровского за 1961 год.

Обращаюсь к Вам по важному для меня вопросу.

Коротко о самом себе (только главные данные). В 1920 году — международный курьер КИМ. С того же года был членом КПГ. Неоднократно арестовывался в Германии по политическим делам. В 1933–1935 гг. — автор изданных в разных странах книг „Гитлер над Европой“ и „Гитлер против СССР“. В 1941–1946 гг. — и. о. представителя Совинформбюро в Англии и главный редактор советской газеты в Лондоне.

2 марта 1953 года арестован МГБ. 13 февраля 1954 года реабилитирован и освобожден.

В последние годы постоянный автор „Нового времени“, „Мировой экономики“, „Коммуниста“, „Литературной газеты“ и других изданий. Опубликовал ряд работ, в 1963 году книгу „Есть ли будущее у неофашизма?“

Хорошо меня знают Сергеева Н. С., Шейдин Л. М. /Лев Максимович/, Арбатов Ю. А., Хавинсон Я. С., Уильям Галлахер, Майский И. М.

Одна из моих недавних работ („Стратегия реванша“) издана в Англии издательством Компартии Великобритании, в США — издательством Компартии США. В 1962 году я был в числе четырех советских участников теоретической конференции „Проблемы мира и социализма“ на тему об антикоммунизме.

Дело мое вот в чем.

Летом этого года я просил Союз журналистов включить меня в состав туристской группы, поездка которой в Англию сроком на 12 дней назначена на 8 октября. Это было сделано. 23 сентября мне, однако, сообщили, что после согласования с Выездной комиссией я в состав группы все же не включен.

На следующий день я обратился в КГБ СССР, где обо мне хорошо знают. Меня заверили, что против меня ничего не имеется. Оказалось, что решение было принято Выездной комиссией не при ЦК, а при МК КПСС. Когда я туда обратился, мне сказали (тов. Громовик), что в Англии сейчас создалась „неблагоприятная обстановка“ и что „возможны провокации“.

На мой вопрос, почему же в таком случае я считаюсь недостаточно опытным, чтобы дать отпор провокациям, а в то же время разрешена поездка лицам без всякого заграничного опыта, вразумительного ответа не последовало.

Совершенно ясно, что это решение свидетельствует о недоверии ко мне. Смириться с этим я не могу. Если бы это произошло во времена Сталина, у меня не было бы выхода. Но ведь теперь времена иные.

Прошу Вас, Отто Вильгельмович, помочь мне выяснить, в чем причина недоверия ко мне, и дать мне возможность ответить за себя».

Эрнст Генри был прав: ситуацию могла изменить только высшая воля. Когда один из его коллег, тоже известный журналист, которого не выпускали за границу, вдруг стал родственником члена Политбюро ЦК, у компетентных органов исчезли все замечания, и выяснилось, что отныне ничто не мешает его длительной зарубежной командировке. Эрнст Генри не мог похвастаться такими родственниками и в Англию не поехал.

Но он не отчаивался и продолжал главное дело своей жизни: писал. В 1961 году в Военном издательстве Министерства обороны СССР вышла его книга (под псевдонимом А. Леонидов) «Политика военных монополий» — о военно-промышленном комплексе. Он удостоился высшей награды в сфере международной журналистики — только что созданной премии Союза журналистов СССР имени В. В. Воровского. В 1962 году в издательстве Института международных отношений вышла его книга «Есть ли будущее у неофашизма?».

И все равно на каждом шагу Эрнст Генри сталкивался с проблемами, порожденными советской бюрократической системой. Опять возник вопрос, который в сталинские годы, до ареста решить он не смог.

Журналисту-международнику нужно знакомиться с иностранной прессой. Но за исключением газет коммунистических партий всю остальную прессу держали под замком. Она поступала в редакции газет и журналов, которым поручалось вести международную тематику, со специальным штампом в форме шестигранника. Этот номер газеты или журнала мог читать только сотрудник, которому оформлено соответствующее разрешение. Иногда Главлит (цензурное ведомство) ставил два шестигранника, это означало, что в номере помещен антисоветский материал, ознакомиться с которым может только главный редактор. После чего начальник спецчасти вырезал антисоветчину, и она уничтожалась.

Кроме того существовал и секретный книжный фонд. Спецредакция Издательства иностранной литературы (позднее — «Прогресс») десятилетиями переводила сотни интереснейших книг, выходивших за рубежом. Экономика и политика в современном мире, международные отношения, труды по советской истории, портреты самых влиятельных фигур того времени… Все эти книги, которые в нашей стране находились под запретом, тайно переводились и рассылались по утвержденному в ЦК списку — узкому кругу высших руководителей страны и идеологических чиновников. Каждый экземпляр был номерованным и держался под замком.

В журнале «Новое время», где я начинал трудовую деятельность, была замечательная библиотека. После того как я помог милым библиотекарям справиться с мусором во время ленинского субботника, они открыли мне и двери спецхрана. Я читал эти книги многие годы, расширяя свои представления о мире. И вот, что меня потрясло. В нашей редакции многие имели возможность приобщиться к этому кладезю информации. Но большую часть этих книг никто и никогда даже не брал в руки! Часто я был первым и единственным читателем. Видимо, желание узнавать и познавать мир было начисто отбито. Система целенаправленного воздействия на умы и души оказалась весьма эффективной. Она придавила духовную и интеллектуальную жизнь. Воспитала привычку к послушанию, привычку одобрять и поддерживать любые почины и кампании, какими безумными бы они ни были.

Но я был штатным сотрудником редакции, поэтому мог все это читать. А Эрнст Генри был внештатным автором, даже главный редактор не имел права допускать его в спецхран. Что же делать?

Выход нашли коллеги из журнала «Международная жизнь», который издавался Министерством иностранных дел, а его главным редактором был сам министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко. Ответственный секретарь журнала Шалва Парсаданович Санакоев 19 октября 1964 года подписал короткое письмо директору Центральной политехнической библиотеки: «Редакция журнала „Международная жизнь“ просит Вас предоставить возможность тов. Ростовскому С. Н. читать иностранные журналы». Резолюция директора: «Допустить к пользованию иностранной периодикой».

Со временем Эрнст Генри становится очень заметным в обществе человеком. Его попросили проконсультировать известного режиссера, народного артиста СССР Михаила Ильича Ромма, который снимал на «Мосфильме» двухсерийный документальный фильм «Обыкновенный фашизм». Фильм станет событием в духовной жизни страны.

Эрнсту Генри работа Михаила Ильича понравилась: «Ромм создал из сырого материала динамическую драму, захватывающую внимание зрителя с первого до последнего кадра… Художественное мастерство и историчность у Ромма неотделимы друг от друга. Он не подменяет историю и не навязывает ей чуждые ей роли. Он только помогает ей рассказать об одном из самых трагических периодов в жизни людей. Слушая ее, мы вместе с ним задумываемся над тем главным, что она хочет нам сказать. Избитых фраз, шаблонов в фильме нет… Главная заслуга Ромма состоит, по моему мнению, в том, что он взглянул на фашизм с самой высокой, философской вышки».

И Михаил Ромм был благодарен Эрнсту Генри: «Этот глубокий, умный и тонкий человек был нашим консультантом. Как положено консультанту, работал на подаче. Мячи подавал точно. Спасибо ему за помощь»

Доктор искусствоведения Майя Иосифовна Туровская, один из инициаторов съемок «Обыкновенного фашизма», писала: «Эрнст Генри был консультантом Ромма по фильму. Мы с ним дела не имели, я его очень не любила. Он был старый разведчик, коминтерновец, для которого мир был весь черно-белый. Но он был очень „провернутый“. И он сказал Ромму, что обычным путем эта картина не пройдет потому, почему и книжка не прошла, надо идти другим путем.

Он ему посоветовал пойти в ЦК. Тогда был новый отдел соцстран, заведовал им Андропов. Он набрал молодых людей, которые отличались от прежних тем, что они были образованные, они знали языки своих стран. Он им велел дружить с интеллигенцией. Это были так называемые „андроповские мальчики“, как их тогда там называли, — Бовин, их там была целая куча.

Михаил Ильич пригласил их отдел на просмотр картины, это было на „Мосфильме“. Нас он тоже на этот просмотр провел. И мы смотрели картину вместе с ними, они были, может быть, первые посторонние зрители. Они были, естественно, совершенно потрясены картиной. Там выработали такую стратегию, что картину не показывают начальству, Госкино и так далее, приглашают на Лейпцигский фестиваль… Вот когда ее посмотрел Ульбрихт, и братская компартия ее разрешила в лице ее первого секретаря ЦК СЕПГ, то она вернулась сюда уже разрешенной».

Майя Туровская отметила главное: Эрнст Генри был человеком не только слова, но и дела. Он помог и в работе над фильмом, и, что может быть, еще важнее — добиться выхода ленты на экран. Политический темперамент нисколько не увял, тюремная похлебка не отбила вкус к общественной деятельности. Скорее наоборот.

Никита Сергеевич Хрущев так и не смог разобраться в своих отношениях со Сталиным. На приеме, по случаю нового, 1957 года 1-й секретарь ЦК КПСС провозгласил тост в честь Сталина. А 6 ноября того же года выступал на сессии Верховного совета СССР, посвященной 40-летию Октябрьской революции:

— Критикуя неправильные стороны деятельности Сталина, партия боролась и будет бороться со всеми, кто будет клеветать на Сталина, кто под видом критики культа личности неправильно, извращенно изображает весь исторический период деятельности нашей партии, когда во главе Центрального комитета был И. В. Сталин. Как преданный марксист-ленинист и стойкий революционер, Сталин займет должное место в истории. Наша партия и советский народ будут помнить Сталина и воздавать ему должное.

Но процесс реабилитации продолжался. Хрущеву докладывали о том, что происходило при Сталине. Он не мог оставаться равнодушным.

— Товарищи! — скажет через несколько лет Никита Сергеевич. — Время пройдет, мы умрем… Но пока мы работаем, мы можем и должны прояснить некоторые вещи, сказать правду партии и народу… Сегодня, естественно, нельзя вернуть к жизни погибших… Но необходимо, чтобы все это было правдиво изложено в истории партии. Это необходимо сделать для того, чтобы подобные факты в будущем не повторялись.

Хрущеву претили сталинские преступления, но он не в состоянии был осудить систему, которая сделала эти преступления возможными.

Никита Сергеевич посочувствовал работникам идеологического фронта, которым пришлось развернуться на 180 градусов и критиковать то, что они столько лет восхваляли:

— Очень многие товарищи — бедняги (пусть они на меня за это не обижаются), работающие на различных участках идеологического фронта, сами замазаны в этом деле.

В зале засмеялись. Но признаки вольнодумства в Советском Союзе усилили антихрущевские настроения в руководстве страны и в аппарате. Критика Хрущевым Сталина, считали его противники, разрушительна для социализма, и эту критику надо остановить.

Хрущевская десталинизация была частичной, двойственной, противоречивой. Смысл хрущевского доклада на ХХ съезде сводился к тому, что вся вина за преступления ложится на Сталина и нескольких его подручных. А остальные ни о чем не подозревали. Главное было не допустить и мысли о том, что массовые репрессии стали порождением системы. Ведь в таком случае следовало бы ставить вопрос о демонтаже всей системы. Чтобы избавиться от сталинизма, следовало изменить все политическое устройство страны. Но об этом никто и подумать не мог.

Довольно быстро партийные секретари сообразили, что, разрешив критиковать Сталина и преступления его эпохи, они открывают возможность обсуждать и критиковать и нынешнюю власть, и саму систему. Теперь уже в разоблачении сталинских преступлений видели одни неприятности. В результате общество так и не осознало, что творилось. Не ужаснулось! Не осудило преступников. И себя — за соучастие. Не извлекло уроков из трагического прошлого.

Никиту Сергеевича Хрущева в октябре 1964 года отправили на пенсию. На первом же заседании нового партийного руководства, посвященном идеологическим вопросам, член Президиума и секретарь ЦК Михаил Андреевич Суслов, обычно осторожный в высказываниях, выступил необычно зло:

— Когда стоял у руководства Хрущев, был нанесен нам огромнейший вред, буквально во всех направлениях, в том числе и в идеологической работе. А о Солженицыне сколько мы спорили, сколько говорили. Но Хрущев же поддерживал всю эту лагерную литературу. Нужно время для того, чтобы исправить все эти ошибки, которые были допущены за последние десять лет.

Главный партийный идеолог сформулировал позицию: ошибочно то, что делал Хрущев, а не Сталин. Вся кампания десталинизации — большая ошибка. При Сталине хорошего было больше, чем плохого, и говорить следует о хорошем в истории страны, о победах и достижениях. О сталинских преступлениях — забыть. Те, кто отступает от линии партии, должны быть наказаны. Большая часть брежневских чиновников начинали свою карьеру при Сталине. Признать его преступником означало взять часть вины и на себя, они же соучаствовали во многом, что тогда делалось.

Но были и соображения иного порядка, важные и для чиновников молодого поколения, начавших карьеру уже после Сталина. Они не несли никакой ответственности за прошлое. Но тоже защищали беспорочность вождя — по принципиальным соображениям. Если согласиться с тем, что прежняя власть совершала преступления, значит, придется признать, что и нынешняя может как минимум ошибаться. А вот этого они никак не могли допустить. Народ должен пребывать в уверенности, что власть, люди у власти, хозяин страны всегда правы. Никаких сомнений и никакой критики допустить немыслимо!

Новый руководитель партии Леонид Ильич Брежнев сокрушался:

— ХХ съезд перевернул весь идеологический фронт. Мы до сих пор не можем поставить его на ноги. Там говорилось не столько о Сталине, сколько была опорочена партия, вся система… И вот уже столько лет мы никак не можем это поправить.

Брежнев, как и многие другие руководители страны, в душе сохранил восхищение Сталиным и считал катастрофой не сталинские преступления, а их разоблачение. Хотелось оставить в памяти народа достижения и победы, порядок и дисциплину, связанные с именем Сталина, и забыть массовые репрессии, концлагеря, нужду.

Брежневское Политбюро сформулировало идеологическую платформу, на которой сложилось мировоззрение целых поколений. Перемены в идеологической атмосфере почувствовались достаточно быстро. Прежде всего в отношении к истории Великой Отечественной войны. При Хрущеве начался разговор о причинах катастрофического поражения летом 1941-го, о трагической участи миллионов советских солдат, попавших в плен. Теперь настроения менялись.

Чиновники сразу почувствовали, что линия изменилась. Вот почему власть была бескомпромиссна в борьбе за историю и в первую очередь обрушилась на тех, кто пытался восстановить реальное прошлое страны. На идеологических совещаниях звучали требования «вступиться за годы культа личности, перестать чернить прошлое, надо печатать литературу, которая воспитывает героизм и патриотизм». Аппарат ЦК занялся ликвидацией идеологического ущерба.

Это одним из первых ощутил Илья Григорьевич Эренбург. Классик советской литературы написал воспоминания, но они с трудом продирались через цензуру. Красный карандаш орудовал безжалостно. В январе 1960 года Эренбург, увлекавшийся садоводством, написал в «Вечерней Москве» заметку, рекомендуя выращивать круглогодично зимний салат. Хрущев со свойственным ему неподдельным интересом ко всему новому и полезному прочитал заметку и, встретив 15 января Илью Григорьевича на сессии Верховного совета СССР, попросил писателя дать ему попробовать салат. На следующий же день Эренбург прислал помощнику 1-го секретаря ЦК Владимиру Лебедеву образцы салата с краткой запиской: «Буду Вам благодарен, если Вы перешлете прилагаемый при этом салат Никите Сергеевичу. Его выращивает т. Василенко в Академии им. Тимирязева и я у себя на даче».

Третьего августа 1963 года Хрущев принял Эренбурга. Писатель объяснил первому секретарю ЦК, что в его воспоминаниях нет ничего опасного для советского государства. Никита Сергеевич сказал Илье Григорьевичу, что полностью ему доверяет и никакая цензура для его сочинений не потребуется. Но аппарат стоял на своем. 18 августа 1963 года Эренбург в письме Хрущеву печально констатировал: «Дорогой Никита Сергеевич, еще раз благодарю Вас за беседу, она произвела на меня глубокое впечатление и придала бодрости. Беда в том, что о Ваших словах, видимо, не знают товарищи, ведающие литературными делами… Я по-прежнему в безвыходном положении».

Хрущев распорядился воспоминания Эренбурга опубликовать, а затем в партийной печати раскритиковать. 14 августа 1964 года Эренбург вновь обратился за помощью: «Мы имели возможность говорить наедине, как мужчина с мужчиной. Надеюсь, что и это письмо будет передано Вам лично».

На сей раз очередную часть мемуаров остановила не цензура, а самая высокая инстанция — ЦК КПСС. Секретарь ЦК Леонид Федорович Ильичев, заместители заведующего Идеологическим отделом ЦК Дмитрий Алексеевич Поликарпов (он присматривал за литературой и искусством) и Василий Иванович Снастин (руководил печатью) подписали вердикт: «Считаем нецелесообразным публикацию мемуаров И. Эренбурга в данном виде».

В октябре 1964 года Никиту Сергеевича отправили в отставку, и цензура мертвой хваткой вцепилась в Эренбурга. Теперь уже руководители партии и правительство даже не соглашались его принять и поговорить. А ведь воспоминания Ильи Григорьевича были вполне советскими. И Эрнст Генри в мае 1965 года обратился к Эренбургу с письмом. Он не согласился с тем, каким в воспоминаниях предстает Сталин. Обширное и доказательное письмо Эрнста Генри не утратило своего значения и по сей день, поскольку споры о вожде не прекращаются:

«Илья Григорьевич!

Я принадлежу к тем, кто считает Вас одним из самых умных и передовых писателей нашей страны. Как и другие, я особенно ценю Вас за то, что в трудные времена Вы стремились не гнуть спину и часто, когда другие молчали или лгали, вслух говорили правду.

Этим Вы завоевали себе место, которое у нас делят с Вами немногие, и этим, прежде всего, помянет Вас будущее. Каждый настоящий писатель или крупный публицист создает себе нерукотворный памятник, и Ваш построен на том, чтобы до конца не поддаваться неправде, даже в какой-то ее части. Я всегда думал, что Вы это чувствуете лучше многих других.

Тем более странно и непонятно было для меня прочесть некоторые Ваши высказывания о Сталине в заключительной главе Ваших воспоминаний в четвертом номере „Нового мира“.

Вы откровенно пишете, что не любили и боялись Сталина, хотя и добавляете, что „долго в него верили“. Вы не скрываете, не умаляете его „несправедливых, злых дел“, его коварства, отмечаете, что при нем „мы не могли жить в ладу со своей совестью“. Сказать это с Вашей стороны естественно. Но в то же время, когда Вы теперь подводите итог пережитому, в Ваших словах звучит нечто для меня неожиданное. Почти повсюду и, по-видимому, не случайно, Вы переплетаете с мыслью о злых делах Сталина другую мысль: о его величине. Я перечитывал такие места, и мне стало ясно, что Вы делаете это сознательно. Зачем, Илья Григорьевич?

„Я хочу еще раз сказать читателям моей книги, — пишете Вы, — что нельзя перечеркнуть четверть века нашей истории. При Сталине наш народ превратил отсталую Россию в мощное современное государство… разбил армии Гитлера, победившие всю Европу… стал по праву героем XX века. Но как бы мы ни радовались нашим успехам, как бы ни восхищались душевной силой, одаренностью народа, как бы ни ценили ум и волю Сталина, мы не могли жить в ладу со своей совестью и тщетно пытались о многом не думать“.

Вот это сплетение „зла и добра“ в отношении Сталина и бросается в глаза. Оно повторяется несколько раз.

Выходит, что героизм советского народа как бы неотделим от несовместимых с совестью дел Сталина. Не он ли своим злым, но „государственным умом, своей редкостной волей“ и побудил народ на героизм? И Вы подчеркиваете эту же возникавшую в уме читателя мысль, говоря: „Я понимал, что Сталин по своей природе, по облюбованным им методам напоминает блистательных политиков эпохи итальянского Возрождения“.

У Вас прямого вывода нет, но у многих он будет. Без Борджиа не было бы итальянского Возрождения, без Сталина не было бы превращения отсталой России в великое и героическое государство. Одно неотделимо от другого.

Это — политический оправдательный приговор Сталину. И то, что выносите его Вы, Эренбург, трудно понять. Не Вам бы это делать, Илья Григорьевич.

Я знаю, Вы не политик и не историк. Вы художник. Вы говорите как чувствуете, сказали Вы недавно на одном собрании. Но ведь Вы очень много думаете о политике, о современности; сила Ваша, как писателя, именно в этом. Из художников слова Вы один из наиболее политически знающих, опытных и образованных. Вам известно очень многое о том, что было — что было в действительности. Идти против совести Вы не хотите. Как же можете Вы, именно Вы, оправдывать Сталина, превращая его в некоего советского Борджиа или Маккиавелли?

Хотелось бы, чтобы Вы меня поняли правильно. Дело не в метафизическом споре о том, может ли „зло“ быть прогрессивным фактором в истории. Нет, я имею в виду совсем другое.

Беру на себя смелость сказать, что Ваша оценка роли и ума Сталина именно как государственного деятеля, а не как моральной единицы, совершенно расходится с исторической действительностью, с фактами.

Не стану говорить о многом, что известно всем, а Вам, в частности, лучше, чем мне. Тысячи книг будут написаны об этом и изданы у нас же, еще в нашем веке, может быть даже скоро, скорее, чем думают. Я уверен в этом не только потому, что я оптимист, но и потому, что знаю по истории, как быстро и резко она — не всегда, но часто — восстанавливает истину и стирает ложь.

Но пусть об этой, внутрисоветской стороне сталинских государственных дел напишут другие. Я коснусь только одного, того, что знакомо мне больше всего: „ума и воли“ Сталина в области международных и связанных с этим дел; того, какую роль он политически играл в судьбе нашей страны за ту четверть века, о которой Вы говорите.

Выделю только шесть вопросов, которые кажутся мне особенно важными.

Вы помните, Илья Григорьевич, — все мы, из старшего поколения, не можем забыть об этом, — как за несколько лет до войны с самым страшным врагом, который когда-либо противостоял России, было внезапно уничтожено или выведено из строя почти всё основное ядро высшего командного состава Красной Армии. Как раз накануне решающей схватки с вермахтом, накануне величайшей из войн, Красная Армия была обезглавлена. Это сделал Сталин. Ум? или воля?..

Гитлер пришел к власти и удержался у власти прежде всего потому, что германский рабочий класс был расколот надвое. Это общеизвестно. Раскололи его реформисты. Это тоже общеизвестно, но это полправды. Другая половина правды заключается в том, что расколоть рабочий класс в Германии и по всей Западной Европе помог реформистам непосредственно сам Сталин.

Я полагаю, Вы угадываете, что я имею в виду: знаменитую сталинскую теорию о „социал-фашизме“. Кое-что в этой связи, мне кажется, Вы наблюдали во Франции и в Испании.

Сталин публично назвал социал-демократов „умеренным крылом фашизма“. Еще в 1924 году он заявил: „Нужна не коалиция с социал-демократами, а смертельный бой с ними, как с опорой нынешней фашистской власти“. Вы, может быть, забыли эти слова; Ваша область — искусство. Я не забыл, и не забыли миллионы старых коммунистов и социал-демократов на Западе. Но не Вам, Илья Григорьевич, не знать и не помнить, что происходило среди рабочих на Западе в 30-х годах.

Слова Сталина были таким же приказом Коминтерну, как его указания Красной Армии и НКВД. Они отделили рабочих друг от друга как бы баррикадой. Помните? Старые социал-демократические рабочие повсюду были не только оскорблены до глубины души, они были разъярены. Этого коммунистам они не простили. А коммунисты, стиснув зубы, выполняли приказ о „смертном бое“. Приказ есть приказ, партийная дисциплина — дисциплина. Везде, как будто спятив с ума, социал-демократы и коммунисты неиствовали друг против друга на глазах фашистов. Я хорошо это помню.

Я жил в те годы в Германии и никогда не забуду, как сжимали кулаки старые лидеры, как теория социал-фашизма месяц за месяцем прокладывала дорогу Гитлеру. Сжимали кулаки, подчиняясь „уму и воле“, и шли навстречу смерти, уже поджидавшей их в эсэсовских застенках. Отказался Сталин от теории социал-фашизма только в 1935 году, когда уже было поздно — Гитлер смеялся тогда и над коммунистами, и над социал-демократами.

Когда же Сталин в 1939 году заключил пакт с Гитлером и приказал всем компартиям в мире тут же, моментально, прекратить антифашистскую пропаганду и выступить за мирное соглашение с Гитлером, стало совсем скверно. Я не хочу останавливаться на этом, Вы это помните. Сталин в то время уже не ограничивался разобщением социал-демократов и коммунистов, теперь он начал дискредитировать и разоружать самих коммунистов на Западе! Еще два-три года, и компартии Запада были бы разрушены.

Укрепив свой тыл в Германии и во всей Западной Европе, со злорадством наблюдая, как антифашисты грызли друг другу глотки, Гитлер мог начать войну. И он ее начал. Его фронт и его тыл были усилены политикой советского Маккиавелли. Вместо того, чтобы накануне решающей исторической схватки объединять и собирать, Сталин разъединял, дробил, отпугивал. Никогда, ни при каких обстоятельствах, никому в мире Ленин не простил бы такой сумасшедшей политики, равносильной предательству. Предательства не было. Но разительное политическое банкротство было. Что хуже — не знаю. Как видите, Илья Григорьевич, я опять не о „зле“, не об отсутствии совести. Я говорю как раз об уме и воле.

И говорить об этом нужно во что бы то ни стало. Если даже Вы, неизвестно почему, вплетаете свои нити в клубок легенды о злом, но великом, то возражать нужно и Вам.

Я хочу довести эту цепь свидетельских показаний истории о предвоенных годах до конца, до июня 1941 года. Показаний сотни. Упомяну только еще об одном, менее общеизвестном — о случае с Шуленбургом.

Вы, как и все мы, знаете, что Сталин до конца, до последней минуты верил в слово Гитлера, данное в советско-германском пакте о ненападении. Вы пишете: „Сталин почему-то поверил в подпись Риббентропа“, когда Германия напала, „вначале — растерялся“. Да, Гитлеру и Риббентропу он верил. Не поверил Зорге, не поверил другим нашим разведчикам. Не поверил Черчиллю, предупреждавшему его через Майского и Крипса. И не поверил еще более осведомленному информатору.

Известно ли Вам, Илья Григорьевич, что за несколько недель до войны германский посол в СССР граф Шуленбург обратился к находившемуся тогда в Москве советскому послу в Германии Деканозову, другу Берия и доверенному человеку Сталина, и пригласил его к себе на обед для доверительной беседы. Беседа состоялась. Присутствовали четверо: граф Шуленбург, его ближайший сотрудник, советник германского посольства Хильгер (который впоследствии рассказал обо всем этом), Деканозов. И переводчик Молотова и Сталина Павлов. В Берлине об этой встрече ничего не знали.

Уже после войны Хильгер сообщил в своих воспоминаниях, что Шуленбург очень боялся пойти на этот „отчаянный шаг“, считая, что дело может кончиться судом в Германии за государственную измену. Тем не менее он себя пересилил. Предчувствуя, что война на два фронта в конце концов, приведет Германию к разгрому, опытный немецкий дипломат, старой школы, консерватор и националист, но не фашист, решился на все.

Он и Хильгер „открыли глаза“ Деканозову. Они предложили ему передать Сталину, что Гитлер уже в ближайшее время может ударить по СССР. Это, безусловно, была государственная измена, и какая: посол сообщает правительству, при котором он аккредитован, что его страна вероломно нападёт на их страну. Шуленбургу грозили за это смерть и несмываемый позор.

Но как реагировали Деканозов и Сталин? „Наши усилия, — пишет Хильгер, — закончились полным провалом“. Сталин не поверил Шуленбургу, как не поверил Зорге и Черчиллю. Он счел, что сообщение германского посла всего лишь хитрый ход со стороны самого Гитлера с целью вынудить от него, Сталина, новые уступки немцам.

„Чем дальше шло время и чем больше я наблюдал за поведением русских, — пишет Хильгер о последних неделях перед войной, — тем больше я убеждался, что Сталин не сознавал, как близко было угрожавшее ему германское нападение. По-видимому, он думал, что сможет вести переговоры с Гитлером об его требованиях, когда они будут предъявлены“. Хильгер добавляет, что Сталин был готов к новым уступкам Германии.

Три года спустя Шуленбург был повешен на железном крюке в берлинской тюрьме Плётцензее за участие в заговоре генералов против Гитлера. Известно, что до этого он намеревался перебраться через фронт к нам, чтобы от имени заговорщиков договориться о прекращении войны.

Гитлера и Сталина нет, Деканозов расстрелян, но Павлов жив. Если не хотите верить Хильгеру, спросите Павлова.

Сталин накануне войны ничего не понимал. Он совершенно запутался, никого не слушал, никому не верил, только себе. И в решающий момент он оказался полным банкротом. Оттого, как Вы пишете, он и „растерялся вначале“.

Несмотря на гигантский информационный и агентурный аппарат в его распоряжении, несмотря на то, что его осведомителем оказался сам германский посол — неслыханный случай в дипломатической истории, — он был слеп, как крот. Почему? Ответ перед глазами. Сталин думал, что Гитлер ведет с ним игру, которая привычна ему самому, в которой он всегда видел подлинное содержание всей политики — игру в обман и шантажирование другого. Он хотел играть с Гитлером, как до этого играл со своими противниками в большевистской партии. А Гитлер уже двигал танки к советской границе. Для фюрера теперь речь шла уже не о том, чтобы обманывать и шантажировать, а о том, чтобы бить, бить, бить.

Сталин был хитер, о да. Но он не был умен. Не был даже, как заметил Раскольников, по-настоящему образован.

Я не могу и не хочу поверить, что Вы испытываете почтение к хитрости, Илья Григорьевич. Хитры были и многие царские министры (умен был, пожалуй, один лишь прогнанный царем Витте). Мало что дала их хитрость. Ведь как раз хитрость часто мешает быть умным. Человек, который видит вокруг себя только то, что в нем самом, только хитрость, очень часто слеп и в результате туп, каким оказался Сталин накануне войны. Не Маккиавелли и не Борджиа он был, а потерявший голову политик, хитрец, которого переиграли. У этого человека под руками невиданный репрессивный аппарат, в его абсолютном подчинении был 170-миллионный героический народ. Но Сталин был неспособен к настоящему, глубокому политическому анализу, в этом отношении он был второго сорта, и в критический момент он провалился.

Это письмо выходит длиннее, чем я думал, и больше исторических свидетельств я приводить не буду. Но хочу подвести итог.

Вряд ли в истории было много прецедентов политического банкротства подобного масштаба. Спас Сталина только народ.

Да, „перечеркнуть четверть века нашей истории“ действительно „нельзя“, как Вы говорите. Но нельзя и не видеть того, что было за эту четверть века на деле. Мне кажется, Вы чувствуете, что в Вашей двойственной оценке Сталина что-то не ладится, что где-то она сама себя отрицает. Вероятно поэтому, говоря о победах и подвигах советских людей в ту эпоху, Вы замечаете: может быть „правильнее сказать не ‘благодаря Сталину’, а ‘несмотря на Сталина’“.

Да, вот с такой поправкой согласиться можно. Несмотря на Сталина, „наш народ превратил отсталую Россию в мощное современное государство“. Несмотря на Сталина он „учился, читал, духовно вырос, совершил столько подвигов, что стал по праву героем XX века“.

Миллионы согласятся с таким выводом. Но где же тогда положительная половина Вашей оценки Сталина, Илья Григорьевич? Где тогда его маккиавеллистическое величие, его „государственный ум“?

Не было государственного ума. Не было величия. Была довольно ограниченная хитрость и сила, опиравшаяся на самодержавную власть над огромными человеческими ресурсами. Была авантюристическая, преступная по безрассудству игра ва-банк, объяснявшаяся не преданностью идее коммунизма, а невероятным самомнением и сладострастной похотью к личной власти за счет идеи. Сталин во что бы то ни стало хотел перещеголять Ленина (которому завидовал всю жизнь) и еще перед смертью стать „социалистическим“ властелином всей Европы и Азии. Америку, по-видимому, он был готов предоставить своим преемникам. Если Вы помните старую книгу Уэллса „Когда спящий проснется“, Вы припомните такого же властелина, пробравшегося к власти на гребне революции. Его звали Острогом.

Мне казалось, что так смотрите на Сталина и на то, что было со всеми нами, и Вы. Я ошибался. Но тогда то, что Вы теперь пишете о Сталине, Вы пишете против себя.

Зачем Вам помогать в создании легенды о творившем добро злом советском Маккиавелли? Вы говорите о требованиях совести (я стал бы говорить еще о том, что требуется в интересах будущего коммунизма). Но если так, то надо разрушать, разоблачать эту легенду… Надо сказать правду. Ведь вы знаете, что спрятать ее не сумеет никто. Нельзя противопоставлять совести историю, она всегда мстит за это.

Многие, очень многие в нашей стране и за рубежом Вам верят, Илья Григорьевич. Они были в душе с Вами, когда огонь направлялся на Вас, — зная, что Вы говорите правду. Они продолжают быть с Вами. Мне кажется, Ваша оценка Сталина — ошибка. Те из стариков, кто помнят, знают и еще думают, с Вами не согласятся. Молодые Вас не поймут; кое-кто перестанет верить… Не поймут иностранные коммунисты, которые всегда Вас ценили. Не поймут и те, кто будет жить после нас; будущее не со сталинщиной. А ведь главные рецензии о Вас напишут они.

Скажу еще раз: Вы пишете против себя. Я ни на секунду не верю, что Вы делаете это ради каких-либо так называемых „тактических“ соображений. Вы слишком умны для этого и не можете не знать, что такая тактика неизбежно бьет бумерангом по тому, кто ее применяет.

Простите за резкость, если она есть в этом письме. Если бы я не ценил Вас, я бы не писал».

Эрнст Генри видел: на все самые острые, болезненные и неотложные вопросы, возникающие перед нашим обществом, даются невероятно примитивные ответы. Что бы ни произошло в стране, реакция одна: запретить, отменить, закрыть. Причем мгновенно, без обсуждений и рассуждений. И казалось, что такова продуманная линия, сознательная политика, стратегия, выработанная умами анонимными, но великими. Однако когда он присматривался к тем, кто предлагал эти решения, то напрашивался иной вывод: ничего другого предложить они и не могут. Таков уровень представлений о жизни и мире. Авторы примитивных решений с гордостью ссылались на высокий уровень одобрения: люди-то нами довольны, одобряют то, что мы делаем…

Жизнь невероятно усложнилась. И Эрнсту Генри вспоминался марксистский термин — отчуждение. Происходило отчуждение от все усложняющегося и набирающего невиданный темп мира. Он рождал страх. И звучал испуганный призыв: ничего не менять! Оставить как есть! Не мешайте нам жить, как жили наши отцы и деды! Вожди и аппарат пытались убежать от настигающих общество проблем. Они были охвачены стремлением максимально упростить реальность, то есть навести порядок! Что означало: разогнать, наказать, посадить.

Эрнст Генри видел немалое число чиновников средней руки и понимал: выжить в начальственной среде и продвинуться по карьерной лестнице непросто. Требовалась особая предрасположенность к существованию в аппаратном мирке и годы тренировки. В аппарате превыше всего ценились дисциплина и послушание. Иерархия чинов нерушима, как в армии. Мало кто терпит самостоятельных подчиненных. Как правило, попытки высказать собственное мнение пресекались.

Вот эта армия чиновников принимала ключевые решения и определяла политический и экономический курс страны. Дискуссии, непредвзятый анализ, реальную критику, вообще любое вольнодумство они не принимали. Больше всего их устраивала роль исполнителей, неукоснительно проводящих в жизнь линию вождя. Трудность в том, чтобы уловить намерения начальника. С одной стороны, опасно что-либо предпринимать без высочайшего одобрения. С другой — не по всякому поводу обратишься. Можно вызвать раздражение:

— Без меня ничего решить не можете? Научитесь хоть что-то делать сами!

Писатель Андрей Платонович Платонов когда-то заметил, что не всякое угодливое слово нравится вождям. Надо, чтобы лакейское слово прозвучало вовремя. Не годится, если оно произнесено с опозданием, и вызовет гнев, коли высказано до срока. Начальство терпеть не может забегальщиков. Оттого некоторые самые рьяные иногда получают по рукам и оказываются в глупом положении. Не угадали, чего в данный момент желает непосредственный начальник… Что восхищает, так это аппаратная выучка! Вчера велели говорить одно, сегодня прямо противоположное. Ни обиды, ни возмущения! И то и другое произносится одинаково убежденно.

В жесткой системе неизбежно происходит ухудшение корпуса управляющих.

Во-первых, меняются сами критерии отбора. В цене лояльность и готовность исполнить любой приказ, а хороший профессионал не всегда может похвастаться именно этими качествами. Во-вторых, бдительные коллеги отжимают от власти более умелых и потому опасных для них конкурентов. В-третьих, на свою долю власти и привилегий претендует пехота массовых акций — те, кто не гнушался черновой работы, кто по сигналу кричал или аплодировал, разгонял или носил на руках. Они желают получить вознаграждение за свои труды, предъявляют чек к оплате и не предвидят возражений. Эти люди неостановимо карабкаются по ступенькам карьерной лестницы и задают тон в аппарате управления.

В ИМЭМО Эрнсту Генри рассказывали, что академика Иноземцева приглашают иногда на заседания правительства — полагалось прислушиваться к науке. Но однажды, когда директор института взял слово, председатель Совета министров Алексей Николаевич Косыгин вспылил:

— О какой инфляции вы говорите? Инфляция — это когда цены растут, а у нас цены стабильные. Нет у нас инфляции!

Иноземцев терпеливо объяснял главе правительства и министрам:

— Когда у населения есть деньги, а в магазинах нет товаров, потому что их раскупают стремительно, это и есть признак инфляции. Денег больше, чем товаров…

Косыгин оборвал академика:

— Хватит с нас ваших буржуазных штучек.

Глава правительства слыл самым компетентным среди советских руководителей, но и его представления об экономике были примитивными.

Атаковали директора Института истории СССР члена-корреспондента Академии наук СССР Павла Васильевича Волобуева. Он был настоящим ученым, собирал вокруг себя знающих людей, которые серьезно изучали историю родной страны. Они пытались отойти от устоявшихся трактовок советской истории и неминуемо сталкивались с коллегами-ортодоксами, которые верностью партийным догмам, как правило, компенсировали собственную бездарность.

Коллеги информировали аппарат ЦК о том, что Волобуев в своем институте «ревизует кардинальные положения марксизма-ленинизма». Отдел науки и учебных заведений ЦК вел настоящую войну против Волобуева. Директор института вовсе не был диссидентом. В прошлом он сам работал в аппарате ЦК партии и чувствовал себя довольно уверенно. Но партийные догмы пересмотру не подлежали. В конце концов его убрали с должности. Новым директором Института истории через пять лет стал тот самый заведующий сектором Отдела науки ЦК, который добился снятия Павла Волобуева…

Столичная интеллигенция только и делала, что огорчала вождей. К особенностям нашей духовной истории относится то, что понятия «интеллигент», «интеллигентный», «интеллигенция» неизменно сохраняют откровенно пренебрежительный оттенок. С этим пренебрежением к интеллекту давно следовало бы покончить, но ничего не меняется.

Настоящий интеллигент в силу самой своей природы расположен к критике. Стремление ставить под сомнение то, что большинству представляется естественным, свойственно интеллигенту. Интеллигент нередко считает своим долгом идти поперек течения, говорить не то, что говорят другие, противоречить общепринятой точке зрения и в силу этого вступаться за униженных и оскорбленных и заставлять все общество задумываться над происходящим — без этого нет движения вперед. Поэтому интеллигентов так часто в нашей истории именовали антипатриотами, космополитами и предателями. При этом интеллигенция должна понимать, что в своем недовольстве государственным аппаратом она одинока. Большинство довольно тем, что начальники держат в руках все нити управления обществом.

В истории нашей страны прослеживаются две линии поведения настоящего интеллигента. Одна — решительно протестовать против глупых и вредных действий аппаратчиков. Так поступали, скажем, Александр Исаевич Солженицын и Андрей Дмитриевич Сахаров. Другая линия — пытаться воздействовать на власть изнутри. Так поступали Александр Трифонович Твардовский, когда он редактировал журнал «Новый мир», и академик Петр Леонидович Капица, который постоянно писал то Сталину, то Молотову, то Хрущеву и всякий раз чего-то добивался. Но они вынуждены были держаться в определенных рамках и своим сотрудничеством придавали начальникам видимость респектабельности. И в этом их упрекали. Сахаров и Солженицын считали, что важнее всего следовать своим принципам, а компромисс с властью губителен. Сахаров говорил так: сделать ничего нельзя, но и молчать нельзя…

Надо заметить одно: и те и другие сделали для страны много больше, чем вся армия их гонителей и хулителей.

Какая модель поведения правильнее?

Эрнсту Генри казалось правильным пытаться влиять на власть. Не могут же высшие руководители не прислушаться к разумным словам? Надо только найти убедительные аргументы. Академик Андрей Сахаров вспоминал:

«Пришел Генри и предложил написать совместную статью о роли и ответственности интеллигенции в современном мире. Он задает вопросы, а я отвечаю — такова была предложенная им форма. Я согласился.

Но то, что я написал, несколько напугало Генри своей радикальностью… В редакции „Литературной газеты“ Генри сказали, что не могут напечатать рукопись без авторитетного разрешения. Я думаю, что уже было какое-то предварительное разрешение, но я вышел из согласованных рамок.

Через Министерство среднего машиностроения я послал рукопись Суслову (так меня просил Генри). Прошло две или три недели, и пришло письмо, подписанное секретарем Суслова. Он сообщал, что Михаил Андреевич нашел мою рукопись очень интересной, но, по его мнению, публикация ее в настоящее время нецелесообразна, так как в статье есть некоторые положения, которые могут быть неправильно истолкованы».

Вокруг имени Суслова, который при Брежневе стал вторым человеком в партии, ходит масса слухов, версий, мифов и легенд. Человеком он был сложным, с тайными комплексами, очень скрытным. Суслов никогда не опаздывал, приезжал на работу ровно без пяти девять. В девять уже сидел за письменным столом. Ровно в час дня он шел обедать, после этого отдыхал, а в два часа приступал к работе. В шесть вечера Суслов вставал из-за стола, на котором к этому времени не оставалось ни одной не просмотренной бумаги, и уезжал на дачу.

Суслов говорил коротко и только по делу. Никаких шуток, анекдотов, посторонних разговоров. Обращался ко всем по фамилии кроме, разумеется, Брежнева. На заседании Секретариата ЦК не позволял говорить больше 5–7 минут. Если выступавший не укладывался, Суслов ледяным тоном произносил: «Спасибо», и тот замолкал.

Историки часто задаются вопросом, отчего Михаил Андреевич, который просидел в кресле секретаря ЦК КПСС 35 лет, поставив абсолютный рекорд, не стал главой партии и государства?

Роль руководителя страны требует умения принимать неожиданные, неординарные и самостоятельные решения, не заглядывая в святцы. Хрущев это мог. И Брежнев — пока не начал болеть. А Михаил Андреевич привык строго следовать канонам. Ни другим, ни себе он не позволял никаких вольностей, отклонения от генеральной линии, на всю жизнь усвоив, что шаг вправо или шаг влево приравнивается к побегу и конвой стреляет без предупреждения.

Он помнил наизусть все идеологически важные формулировки и, если видел что-то новое и потому ненадежное, опасное, немедленно вычеркивал. За это Михаила Андреевича и ценили. Суслов боялся живого слова и перемен. Он всегда прежде всего выяснял, как в прошлом решался тот или иной вопрос. Если же звучало слово «впервые», Суслов задумывался. И откладывал решение вопроса. Консервативный по складу характера и темпераменту, он лучше других понимал, что перемены будут не в пользу системы.

Академик Андрей Сахаров писал: «По просьбе Генри я отвез рукопись ему (это было в первый раз, как я посетил его большую и холостяцкую, по моему впечатлению, квартиру, со множеством книг и сувениров из заграничных поездок) — и забыл обо всем этом деле. Но история на этом не кончилась. Через несколько лет я узнал, что статья все же была напечатана очень небольшим тиражом в сборнике „Политический дневник“ (возможно, он был машинописный). Несколько номеров его попали за рубеж. Ходили слухи, что это издание для КГБ или „самиздат для начальства“. Еще через несколько лет Рой Медведев заявил, что составитель сборника — он. Но как к нему попала моя статья — до сих пор не знаю».

Публицист и историк Рой Александрович Медведев работал тогда в Научно-исследовательском институт производственного обучения Академии педагогический наук. Будущий член ЦК КПСС, он числился тогда в ряду диссидентов. Он вспоминал: «Э. Генри, с которым я в то время часто встречался и беседовал, рассказал Сахарову о существовании моей работы „К суду истории“. Довольно большая рукопись посвящалась проблемам сталинизма, которую я продолжал обновлять и расширять. Работу я начал еще в конце 1962 г. без всякой конспирации, и ее первые варианты читали даже секретари ЦК КПСС Л. Ф. Ильичев и Ю. В. Андропов.

Осенью 1966 г. Э. Генри передал мне просьбу А. Д. Сахарова, который хотел прочесть рукопись… Я отправил ему через Э. Генри большую папку с текстом очередного варианта книги „К суду истории“ (около 800 машинописных страниц). Примерно через месяц Э. Генри передал приглашение от академика, а также его адрес и домашний телефон…

Я стал приносить ему материалы своего ежемесячного информационно-аналитического бюллетеня, многие номера которого были изданы позднее за границей в 1972 и 1975 гг. под названием „Политический дневник“.

В № 30 этого самиздатского журнала за март 1967 г. я опубликовал „Диалог между публицистом Эрнстом Генри и ученым А. Д. Сахаровым“ на тему „Мировая наука и мировая политика“. Андрей Дмитриевич узнал о публикации только в 1973 г. после издания первого тома „Политического дневника“ в Амстердаме… Эрнст Генри сделал с рукописи копию и передал мне один экземпляр. Никаких других согласований для использования текста в моем бюллетене не требовалось».

Роя Медведева исключили из партии. Но не трогали. А вот его брата диссидента-биохимика Жореса Медведева в 1970 году поместили в психиатрическую клинику. Еще 29 апреля 1969 года председатель КГБ Юрий Андропов отправил в ЦК предложение об использовании психиатрии для борьбы с диссидентами, после чего появилось секретное Постановление Совета министров. Врачам поручили составить перечень психических заболеваний, диагностирование которых позволяло бы признавать обвиняемых невменяемыми и отправлять их в спецбольницы на принудительное лечение. Условия содержания в таких медицинских учреждениях были столь же суровыми, как и в местах лишения свободы. Принудительные медицинские процедуры — мучительными и унизительными. И выгоднее объявить человека шизофреником, чем судить как врага советской власти.

История Жореса Медведева произвела пугающее впечатление. Александр Евгеньевич Бовин, в ту пору заведующий группой консультантов Отдела ЦК по соцстранам, докладывая генеральному секретарю какую-то бумагу, откровенно сказал Брежневу, что сделана глупость. Леонид Ильич нажал на пульте селектора кнопку и соединился с председателем КГБ Андроповым:

— Это ты дал команду по Медведеву?

Юрий Владимирович Андропов был готов к ответу:

— Нет, это управление перестаралось. Мне уже звонили из Академии наук. Я разберусь.

Жореса Медведева выпустили, а в 1973 году разрешили уехать в Англию. И лишили гражданства, чтобы не думал вернуться.

А к мнению Эрнста Генри многие прислушивались. Даже такой недоверчивый человек, как Александр Исаевич Солженицын. В своей мемуарной книге «Бодался теленок с дубом» он писал: «Я решил пока обратиться — ещё раз и последний раз — в ЦК. Я не член партии, но в это полубожественное учреждение всякий трудящийся волен обращаться с мольбою. Мне передавали, что там даже ждут моего письма, конечно искреннего, то есть раскаянного, умоляющего дать мне случай охаять всего себя прежнего и доказать, что я — „вполне советский человек“.

Сперва я хотел писать письмо в довольно дерзком тоне: что они сами уже не повторят того, что говорили до XX съезда, устыдятся и отрекутся. Э. Генри убедил меня этого не делать: кроме накала отношений такое письмо практически ничего не давало — ни выигрыша времени, ни сосуществования. Я переделал, и упрёк отнесся к литераторам, а не к руководителям партии. В остальном я постарался объясниться делово, но выражаться при этом с независимостью. Вероятно, это не совсем мне удалось: ещё традиции такого тона нет в нашей стране, нелегко ее создать.

Письмо на имя Брежнева было отослано в конце июля [19]66 г. Никакого ответа или отзыва не последовало никогда. Не прекратилась и закрытая читка моих вещей, не ослабела и травля по партийно-инструкторской линии, может призамялась на время. И всё-таки это письмо помогло мне: на сколько-то месяцев замедлить ход всех событий и за это время окончить „Архипелаг“».

Кому-то казалось, что Эрнст Генри исполняет чье-то задание. В реальности он освоил правила аппаратной жизни и пытался найти слова, убедительные для начальства. Иногда получалось.

В конце 1969 года главный редактор «Октября» Всеволод Анисимович Кочетов в трех номерах своего журнала опубликовал свой роман «Чего же ты хочешь?» Публикация романа была воспринята как политическая акция и вызвала обостренную реакцию советского общества.

Взаимоотношения с властью — дело непростое и деликатное.

В писательской среде столкнулись два направления. Поэт Николай Матвеевич Грибачев, которого поощрили золотой звездой Героя Социалистического Труда и вишневым депутатским значком, избрали кандидатом в члены ЦК, с гордостью называл себя и своих однокорытников «автоматчиками партии». Они доказывали, что писать нужно только то, чего ждет начальство. Взамен, разумеется, требовали привилегий и отличий. Другие доказывали, что писатель обязан правдиво отражать действительность.

Грибачеву ответил Борис Николаевич Полевой, тоже Герой Социалистического труда и автор знаменитой «Повести о настоящем человеке» (о потерявшем ноги летчике Герое Советского Союза Алексее Петровиче Маресьеве). Полевой ехидно заметил, что «автоматчиков партии» пора демобилизовать…

«Автоматчиков» еще именовали «лакировщиками действительности».

Никита Сергеевич Хрущев вступился за них:

— Кто же такой лакировщик? Это люди, которые хотели показать деятельность нашей партии, нашего народа под руководством партии, успехи партии, успехи народа. Так мы этих людей должны осуждать?.. Лакировщики — это наши люди. Это люди, преданные партии… Мы считали, что нужно сказать правду, нужно обнажить недостатки, надо на них указать, но указать и пути преодоления этих недостатков.

Хрущев не занимал однозначной позиции, когда речь шла о литературе и искусстве. Тут он был готов прислушиваться и к чужим мнениям. Идеологические вопросы как человек практического ума вообще не считал самыми важными. Его голова была занята более серьезными проблемами. После Хрущева идеологический аппарат уже не знал колебаний.

Всеволода Анисимовича Кочетова, автора произведений на рабочую тему, считали одним из «автоматчиков партии». Кочетов клялся на партийном съезде:

— В служении народу, в служении делу партии видим смысл своей деятельности и мы, советские писатели. Мы были, есть и всегда будем верными помощниками партии во всех ее начинаниях, во всех ее великих работах.

Писатель Вениамин Александрович Каверин, автор культового романа «Два капитана», вспоминал: «В. Кочетов, убежденный сталинист, один из злобных губителей нашей литературы, человек с маниакальной направленностью ума…»

Но Кочетов даже идеологическому начальству казался излишне радикальным. Его сделали было главным редактором «Литературной газеты», но убрали с этой заметной должности, перевели в журнал «Октябрь», отличившийся своей полемикой с «Новым миром», где главным редактором был Александр Трифонович Твардовский.

Эрнст Генри составил новое письмо генеральному секретарю ЦК КПСС, которое вместе с ним подписали выдающиеся деятели науки — академики Абрам Исаакович Алиханов, Лев Андреевич Арцимович, Аркадий Бейнусович Мигдал, Бруно Максимович Понтекорво, Роальд Зиннурович Сагдеев, Владимир Александрович Энгельгардт:

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич,

мы обращаемся к Вам по поводу одного недавно опубликованного литературного произведения, которое всех нас очень встревожило. Только часть подписавшихся — профессиональные литераторы и члены Союза писателей СССР; другие — ученые, люди искусства, старые члены партии. Но все мы любим русскую литературу. Ее сила всегда была в живой, неразрывной связи с обществом, ее честь и ее интересы столь же дороги деятелям науки, артистам, художникам, как людям физического труда и самим писателям. Мы уверены, что наше мнение по данному вопросу разделяют очень многие. Вот почему мы считаем себя вправе довести его до Вашего сведения.

Каждый из нас был поражен, прочитав в номерах журнала „Октябрь“ за сентябрь, октябрь и ноябрь 1969 г. роман В. Кочетова „Чего же ты хочешь?“. Мы не останавливаемся на том, что с чисто литературной точки зрения произведение это бездарно; это — дело редколлегии и издательства. Но его трудно назвать советским произведением.

Роман Кочетова по существу чернит наше общество, это — злобный пасквиль на него. И в советской печати он публикуется в момент, когда наши противники, как на Западе, так и в Китае, по всему фронту перешли против нас в идеологическое наступление; когда с их стороны делается все, чтобы привести наше общество в болезненное состояние. Роман Кочетова помогает тем, кто этим занимается, и молчать об этом, по нашему убеждению, нельзя.

В дни, когда вся наша страна готовится к празднованию 100-летней годовщины со дня рождения В. И. Ленина, Кочетов внезапно поднимает на щит не Ленина, а Сталина. Каждый непредвзятый человек, который читает его роман, прежде всего ошеломлен этим. Всем известно, что культ Сталина был решительно осужден партией на XX и XXII съездах и что XXIII съезд подтвердил эти решения. Тем не менее, основная мысль романа Кочетова, пронизывающая под тем или иным прикрытием каждую его главу, сводится именно к возвеличению Сталина. Дается понять, что после осуждения культа личности Сталина советское общество начало вырождаться и что вырождение продолжается в наши дни.

То, что такое обвинение выдвигается в юбилейный ленинский год, явно неслучайно. Страна думает о Ленине, ей преподносят Сталина, стремясь исподволь сбить ее с ленинского пути. Мы возмущены этим. Романов такого рода в Советском Союзе за последние 15 лет еще не появлялось.

Мало того, Кочетов не стесняется рекламировать Сталина и фактически призывать к восстановлению его культа устами не кого другого, как некоего будто бы исправляющегося русского эсэсовца (Сабурова)! Это центральная фигура в романе, которой автор явно сочувствует. Гитлеровец Сабуров дословно заявляет, например: „В чем тут криминал — быть сталинистом?“ Другая фигура в романе, американская разведчица Порция Браун, говорит о „сталинистах“ как о „властителях дум в широком народе“.

Как понимать это в свете решений партийных съездов, в свете нашего исторического опыта, за который так много заплачено? С каких пор эсэсовцы, пусть и „исправляющиеся“, стали нашими учителями? Мы не верим, что кто-то дал Кочетову право ревизовать решения партии. Но даже аргументация гитлеровца, видимо, нужна этому писателю для того, чтобы в юбилейный год Ленина поставить на пьедестал Сталина.

Отсюда и другие тезисы романа Кочетова, с подтекстом или без подтекста. В дни, когда партия настоятельно призывает к сплочению и единству советского общества, Кочетов совершенно отчетливо пытается посеять рознь между различными слоями этого общества, возбудить недоверие и вражду между ними. Читая роман, ясно видишь, что автор сознательно науськивает людей физического труда на советскую интеллигенцию, как на слой дармоедов, якобы не производящий материальных ценностей („хлеба“). Это говорится в то время, когда продолжается бурная научно-техническая революция, когда огромное государственное значение труда советской интеллигенции, в частности, растущей армии научно-технических работников, стало ясно для всех, кроме круглых невежд.

Мы думаем, что никому не позволено оскорблять советский народ, следовательно, и советскую интеллигенцию, и тем более делать это в критический момент истории, когда наши противники за рубежом делают ставку именно на внутренний разлад советского общества. Кочетов не может не знать, что единство людей физического и умственного труда сейчас для нашего государства важнее, чем когда-либо раньше. Но он все-таки подстрекает одних против других.

В романе содержится грубая, нечистоплотная карикатура и на советскую молодежь. Автор не нашел среди нее лучшего примера, чем кучку папенькиных сынков и прощелыг, пирующих с иностранными туристами и щеголяющих своей безыдейностью и развращенностью. Молодой „советский поэт“ вступает у Кочетова в интимную связь с разведчицей Браун. Известно, что еще одна стратегическая ставка антисоветских сил в наше время рассчитана на так называемый „разлад поколений“ в СССР. Как может повлиять подобный роман на нашу молодежь, если не именно в сторону разлада?

Известно, наконец, что третья „большая“ ставка империалистов — на раскол международного коммунистического движения. Современный советский писатель не может не знать, насколько важно для нашего будущего единство этого движения. Кочетов, надо думать, читает газеты. Недавнее Международное совещание коммунистических и рабочих партий сосредоточило на единстве все свое внимание. Но — как ни трудно в это поверить — Кочетов и тут сеет семена разлада.

Он грязнит самую большую компартию Западной Европы, Компартию Италии, обвиняя ее деятелей в корыстолюбии, в антиморальном поведении, даже в принадлежности к фашистам во времена Муссолини.

Весь роман Кочетова пересыпан подобными недостойными выпадами. В одном месте он порочит движение сторонников мира (за то, что в качестве эмблемы какие-то „сирены миролюбия и зарубежные и наши отечественные“, „подсунули“ ему вместо серпа и молота „библейского голубя“), в другом атакует известный антифашистский фильм „Обыкновенный фашизм“ (хотя и не называя его), документально разоблачивший гитлеровцев. Это — в дни, когда фашизм во многих странах вновь пытается встать на ноги.

Под флагом борьбы с буржуазной идеологией Кочетов в своем романе фактически пытается посеять презрение к истинным, всеми нами признанным ценностям мировой и русской культуры. Он оскорбляет советскую критику, утверждая устами одного из своих героев, что высказывания против его писаний „не советского, а иностранного производства“. Нет, именно советские люди возмущены его произведением.

Некоторые места романа можно понять только как плохо замаскированные выпады против нынешней партийной линии. Другие места звучат даже как почти неприкрытые призывы к „культурной революции“ в нашей стране. Нам кажется неслучайным, что маоисты еще в 1965 г. превозносили один из прежних романов Кочетова как произведение, подтвердившее тезис Мао Цзэдуна о классовых противоречиях в советском обществе.

Мы уже не говорим о том, что автор сплошь и рядом доходит до предельной пошлости — например, рекламируя самого себя — это довольно очевидно — под видом „писателя Булатова“. „Какой мозг!“ с восхищением восклицает любимая героиня автора по поводу Булатова-Кочетова. Но такие черты романа, как и его низкий литературный уровень, по нашему мнению, отступают на третий план по сравнению с его политическим содержанием, которое и побуждает нас обратиться к Вам. Это недостойное произведение. Это не советское произведение. Оно грязнит часть нашей литературы, наносит нам большой вред и внутри, и вне страны.

Мы не считаем, что нужно запретить этот роман. После полувека своего существования советское общество не нуждается в подобных мерах, чтобы защищать себя и выдвигаться вперед. Даже таким, как Кочетов, не стоит затыкать рот. Но мы думаем, было бы хорошо, если бы партия и советская печать высказали свое мнение по поводу подобного произведения».

На защиту Кочетова бросился многолетний помощник Брежнева Виктор Андреевич Голиков. Он дольше всех работал с Леонидом Ильичом.

Голиков начинал трудовую карьеру библиотекарем в средней школе. В 1935 году, окончив Ростовский педагогический институт, преподавал историю, затем стал директором средней школы в Новороссийске. В 1940 году его сделали секретарем Краснодарского крайкома комсомола. Потом перевели на партийную работу в Якутский обком, а в 1945-м перебросили в Молдавию. Голиков был секретарем Сорокского укома Компартии Молдавии по промышленности и агитации, потом заведовал сектором в Отделе пропаганды ЦК Компартии Молдавии и по совместительству редактировал журнал «Литература ши арта». Как он сам выразился, «в ЦК слыл главным писарем». В кишиневском аппарате Виктора Андреевича и приметил назначенный 1-м секретарем ЦК Компартии Молдавии Леонид Ильич Брежнев, предложил перейти в помощники.

По распределению обязанностей Виктор Голиков ведал сельским хозяйством и… идеологией. Но главным образом он был помощником по личным делам генсека, следил за тем, что и как пишут о Леониде Ильиче. В аппарате знали: Брежнев питает к нему особую симпатию. Голиков пожаловался генеральному:

«Дорогой Леонид Ильич!

Прошу ознакомиться с письмом группы интеллигентов по поводу романа Кочетова „Чего же ты хочешь?“, которое по указанию т. Демичева П. Н. находится на ознакомлении Секретарей ЦК (имеется в виду ознакомить с ним и членов Политбюро).

Я не знаю, докладывалось ли это письмо Вам, хотя оно адресовано лично Вам и обращено к Вам. Мне этого установить не удалось. О его существовании я узнал случайно. Думаю, что подобные вещи должны докладываться тому, кому они адресованы, а тем более, когда адресована Генсеку. Зачем устраивать спешку?!

Мне кажется, что рассылка этого письма по Секретариату ничем не оправдана.

Прежде всего не подлежит никакому сомнению, что это письмо организовано определёнными группами, которые занимаются систематически подобными вещами, делали это неоднократно и раньше. Причём делается это всегда с определённой целью — запугивать всех „сталинизмом“.

Большинство подписавшихся не возмущалось и не возмущается по поводу зверств Израиля по отношению к арабским народам, по поводу той контрреволюции, которая имела место со стороны империализма в Чехословакии и т. д. Никто из них не возмутился и никуда не написал ни одного слова по поводу антисоветской деятельности „писателя“ Солженицына, антисоветских произведений Твардовского, Гинзбурга, журнала „Новый мир“, пакостных писем Сахарова и др.

Боюсь, что к составлению этого письма приложили руку Солженицын, Твардовский и им подобные. Уж больно схожи их мысли и стиль. Можно не сомневаться и в том, что добрая половина из подписавших это письмо сама не читала романа Кочетова и поверила составителям письма.

В письме, конечно, все извращено, что касается романа Кочетова. Нарочито сделан упор, причем в извращенном виде, на вопросы культа, взаимоотношений в международном коммунистическом движении, взаимоотношений поколений и классов нашего общества. Как говорят, ловко играют на „слабых струнах“. Мысли и даже слова в романе Кочетова извращаются невероятно. Приемы чисто сионистские.

Одно можно сказать — что роман Кочетова, видимо, точно попал в цель. А эта цель — определенные уродства, которые встречаются в жизни нашего общества. Они справедливо беспокоят Кочетова и многих советских людей. То, что Кочетов изобразил в виде романа, можно прочитать во множестве писем, поступающих в ЦК, редакции газет и журналов. Эти уродства, конечно, не характеризуют нашего общества. Кочетов первый писатель, который сделал попытку обнажить эти язвы, эту ржавчину, встречающиеся, к сожалению, нередко на теле нашего общества.

Да, язвы и ржавчины есть и их немало. Как быть с этим? Замалчивать?! Если замалчивать, то язва будет расти, распространяться. Если бороться только силами административных органов и не поднимать вопросов борьбы против этого зла в нашей печати, литературе, искусстве, то зараза может охватить широкие круги людей. Идеологическая борьба со всякого рода язвами в нашем обществе — это лучший способ борьбы, спасения людей.

Конечно, вести борьбу с этими нездоровыми явлениями надо умело, тонко. Нельзя допустить, чтобы борьба превратилась в очернительство всего общества. Но не надо и замалчивать, ибо это породит опасное самоуспокоение, бездействие и т. п.

Я не скажу, что Кочетов блестяще решил благородную задачу, особенно в литературном отношении. Есть у него и некоторые загибы. В целом же роман, на мой взгляд, заставляет советских людей насторожиться, быть бдительными по отношению коварных действий идеологических диверсий империализма. Заставляет советских людей не забывать того, что мы живем в мире острейшей классовой борьбы, невиданного обострения всех ее форм.

Возникает еще один вопрос — нужна ли такая практика, когда письма такого характера без всяких комментариев, оценок рассылаются на ознакомление Секретарей ЦК и членов Политбюро. В каждом таком письме, как правило, высказывается личная точка зрения определенных людей. Вряд ли это помогает делу, тем более в спорных, невыясненных вопросах.

Возможно, было бы целесообразнее, чтобы подобные письма рассылались после квалифицированного, партийного разбора тех или иных произведений. Для этого в ЦК есть отделы, которые располагают квалифицированными кадрами. Они, а не группка людей, болезненно воспринимающих все, что делается в интересах укрепления общества, дисциплины, порядка и т. п. в нем, должны информировать Секретарей ЦК».

Голиков выразил недовольство распоряжением секретаря ЦК Петра Демичева ознакомить с письмом, которое написал Эрнст Генри, руководителей партии. Петр Нилович считался в аппарате либералом. Демичев даже писал диссертацию о европейской философии ХIХ века в Высшей партийной школе, но работа осталась незавершенной, поскольку секретарю ЦК не пристало защищаться в подведомственном учреждении. Благообразный, с пышной шевелюрой и в модных очках, Демичев не был злым или коварным. Как шутили в те времена, зло делал только по необходимости. Демичев говорил ровно и спокойно, был мягок в общении с людьми, мог выступать без бумажки, производил впечатление почти интеллигентного человека.

Среди подчиненных Демичева в отделах культуры и пропаганды ЦК сидели куда более жесткие, если не сказать сильные, аппаратчики. «В отделе культуры, — вспоминал сам Петр Нилович, — кое-кто из скрытых сталинистов поговаривал о неразборчивости в некоторых контактах с творческой интеллигенцией. Но после того, как я в моем кабинете проговорил с Солженицыным более трех часов, разговоры прекратились. Обвинить меня в неразборчивости никто не захотел».

Для идеологического чиновника Петр Нилович был слишком мягок. Это раздражало сталинистов, скрытых и откровенных.

Брежнев на записке написал: «т. Голикову. Прочёл — до возвращения иметь у себя».

Михаил Александрович Шолохов 11 ноября 1969 года тоже написал Брежневу в защиту Кочетова: «По литературным делам мне хотелось бы сказать об одном: сейчас вокруг романа Вс. Кочетова „Чего же ты хочешь?“ идут споры, разногласия. Мне кажется, что не надо ударять по Кочетову. Он попытался сделать важное и нужное дело, приемом памфлета разоблачая проникновение в наше общество идеологических диверсантов. Не всегда написанное им в романе — на должном уровне, но нападать сегодня на Кочетова вряд ли полезно для нашего дела. Я пишу об этом потому, что уже находятся охотники обвинить Кочетова во всех грехах, а — по моему мнению — это будет несправедливо».

Брежнев переправил его письмо своему старшему помощнику: «т. Цуканову Г. Э. Иметь у себя». (Георгий Эммануилович Цуканов, инженер по специальности, был старшим — неформально — помощником Брежнева. Он был практиком, здравомыслящим человеком и недолюбливал идеологических подручных генсека. Во всяком случае в аппарате отзывались о нем с уважением, а о Голикове совсем наоборот — пренебрежительно.)

Леонид Ильич в своей манере принял соломоново решение: о романе Кочетова прессе велено было молчать. Ни одно книжное издательство в Москве его не напечатало. Издали только в Белоруссии, где в ту пору действовало кондовое идеологическое начальство. Редактор издательства «Беларусь» Михаил Наумович Герчик из Минска приехал в столицу. Его встретил водитель и привез к Кочетову на дачу в подмосковный писательский поселок Переделкино. Гостя сразу пригласили позавтракать. Михаил Герчик с удовольствием вспоминал: «Через всю большую комнату тянулся длинный стол, обставленный стульями, за ним могло свободно уместиться человек двадцать. Накрыто было в торце у стены. Хозяин сел в центре, меня усадили по правую руку, Вера Алексеевна, симпатичная моложавая женщина, железной рукой руководившая журналом, пока муж писал свои романы, села по левую.

Господи, Боже мой, и чего там только не было, на этом столе! Икра черная и красная в хрустальных вазочках, осетрина и буженина, ветчина и охотничьи колбаски, украшенные зелеными листиками салата, свежие краснобокие помидоры и пупырчатые огурцы (это в середине января!), апельсины и тяжелые гроздья янтарного винограда…

Всеволод Анисимович подтолкнул ко мне тележку на колесиках, уставленную бутылками.

— Наливайте и пейте, что угодно. Простите, компании составить не могу, по утрам работаю.

Девица в кокетливом переднике с оборочками поставила передо мной тарелку».

С работой опытный редактор справился за пару дней. Перед отъездом не удержался:

— Спасибо, Всеволод Анисимович. Если позволите, я хотел бы вам задать один вопрос. Боюсь, он вам не понравится… ну, что ж, можете не отвечать.

Он откинулся в своем кресле, прищурился.

— Спрашивайте.

— Вот вы в этом романе, да и во всех своих книгах яростно боретесь с врагами социализма, защищаете интересы рабочих и крестьян, беспощадно корчуете буржуазные замашки у части нашей молодежи. Как совместить вашу принципиальную позицию со всей этой роскошью: дачей, машиной, прислугой, со всем, что вас окружает?

Он пожевал тонкими губами и ответил, опершись о край стола и подавшись вперед, ко мне:

— Видите ли, Михаил Наумович, мои книги приносят государству больше прибыли, чем крупный завод или целый сельскохозяйственный район. К тому же я занимаюсь большой и ответственной партийной работой. Поэтому совершенно нормально, что государство окружает меня и таких, как я, особой заботой и вниманием. Чтобы я мог отдавать все силы не поискам куска хлеба, а борьбе за торжество нашего дела. Да и какая у нас прислуга — два-три человека. Мы с Верой Алексеевной уже не молоды, без посторонней помощи нам не управиться. Придет время… а я уверен, оно обязательно придет, и в таком же достатке будут жить все советские люди.

И минский редактор не дрогнувшей рукой сочинил издательскую аннотацию: «Новый роман Всеволода Кочетова посвящен борьбе с тлетворным влиянием буржуазной пропаганды, с теми, кто под личиной туристов, всякого рода „исследователей“ русской старины стремится привнести в наше общество чуждую ему идеологию, „навести мосты“, „демонтировать“, взорвать коммунизм изнутри. Писатель показывает, как в непрестанной и трудной битве идей советские люди дают решительный отпор всем, кто пытается посягнуть на завоевания Советской власти».

Сергей Сергеевич Смирнов, который первым рассказал о героической обороне Брестской крепости и был удостоен Ленинской премии, не выдержал и откликнулся на роман Кочетова пародией «Чего же ты хохочешь?»

Когда-то Шолохов, который вступился за Кочетова, на съезде партии под аплодисменты делегатов провозгласил:

— Нас обвиняют в том, что мы пишем по указке партии. Это не так. Мы пишем по указке сердца. Но наши сердца принадлежат партии.

И всегда найдется масса оснований для того, чтобы сердце принадлежало начальству, которое умеет быть благодарным. Ставки арендной платы высоки. Большие деньги, высокая должность…

Среди приятных воспоминаний — заботливо сохраненная Эрнстом Генри маленькая майская открытка из редакции «Литературной газеты»: «Поздравляем с днем международной солидарности трудящихся, днем единства и братства рабочих всех стран!»

Эрнст Генри стал одним из самых заметных авторов международного раздела «Литературной газеты», которым занимался 1-й заместитель главного редактора Виталий Александрович Сырокомский, выпускник МГИМО и журналист-международник по специальности. Германист, он сразу же оценил Эрнста Генри как автора, привечал и публиковал.

В январе 1967 года читатели получили обновленную «Литературную газету» — 16-страничную. Она состояла из двух тетрадок. Первая была посвящена литературным делам, другая — общественным, в том числе с заметным международным разделом — на две полосы. Эту газету каждую среду ждали читатели, среди них и весьма далекие от литературы.

Отчего появление этой газеты стало событием для всей страны?

На решение Политбюро преобразовать «Литературную газету», выходившую три раза в неделю, в непривычно толстый еженедельник, редакционный остроумец Никита Владимирович Разговоров, поэт и переводчик, откликнулся стишком, который мигом разошелся по Москве:

Ернические строки не раз произносились на редакционных вечеринках. Но когда звучала ехидная фраза «раз в семь дней», молодой 1-й заместитель главного редактора Виталий Сырокомский не без гордости добавлял:

— Зато шестнадцать раз подряд!

До «Литгазеты» он редактировал «Вечернюю Москву». Ввел железное правило: если другая газета давала важную информацию о столице раньше «Вечерки», редактор отдела, прозевавший новость, получал выговор. Из аморфной и скучноватой «Вечерка», которую презрительно именовали «московской сплетницей», превратилась в живую и влиятельную газету. После подписной кампании редактор с гордостью доложил коллективу: тираж газеты увеличился вдвое.

Почему он ушел из «Вечерки»?

Виталий Сырокомский вспоминал: «Звонок главного редактора „Литературной газеты“ Чаковского: „Не можете ли заехать на пятнадцать минут?“. „Чего ради!“ — подумал я. О Чаковском я знал, что это средний писатель, автор неплохой повести о блокаде Ленинграда; знал, что он вечно курит вонючие сигары, бриолинит волосы и очень сутулится.

А отношение к „Литгазете“ было у меня едва ли не презрительное: ведомственное издание Союза писателей с ничтожным тиражом в Москве. Но Чаковский был значительно старше меня, и элементарная вежливость заставила поехать к нему. Я вошел в огромный кабинет, пропахший сигарным дымом».

— Вот почитайте два документа, а потом поговорим, — сказал Чаковский.

Первым была его записка в ЦК с предложением преобразовать «Литгазету» в еженедельное издание нового типа, которое бы освещало важнейшие проблемы духовной жизни общества и могло при этом выражать неофициальную точку зрения — невиданное дело для советской печати! Вторым документом было решение Политбюро ЦК, одобрявшее предложение.

— Прочитал, очень интересно, — сказал Сырокомский.

— Предлагаю вам стать моим первым заместителем и вместе создать такую газету.

Виталий Сырокомский принимал решения стремительно:

— Согласен! Но учтите, что я привык к самостоятельности.

Чаковский усмехнулся:

— Будете самостоятельным… Вам передается вся полнота власти, вы еще попросите меня забрать хотя бы ее часть.

На другой день после прихода Сырокомского в «Литгазету» Александр Борисович Чаковский ушел в отпуск.

«Это был удивительный тандем, — вспоминал писатель Андрей Николаевич Яхонтов, руководивший в „Литгазете“ отделом. — Лауреат Ленинской и Госпремий Чаковский царил в заоблачных сферах и осуществлял внешнее представительство: сидел в президиумах и на партийных съездах, создавал романы „Победа“ и „Блокада“. Созидательную практику ежедневно осуществлял Сырокомский.

Кем являлся этот небольшого роста, всегда с огромным портфелем, набыченный, жесткий, лапидарный стратег для товарищей по профессии, для писательской и государственной братии?

О его безоглядности ходили легенды. Его журналистским чутьем восхищались. Его могуществу завидовали. Перед его кабинетом в нервной трясучке ждали очереди на прием не только подчиненные, но влиятельнейшие персоны. Однажды мне довелось оказаться в его вот уж не царских апартаментах, когда ему по „вертушке“ звонил сын члена Политбюро (сам занимавший немалый пост) с просьбой не печатать разоблачительный материал. Положив трубку, Сырокомский скомандовал: „Ставим статью в номер!“ Он всегда работал на опережение времени, неповоротливого партийного аппарата, трусивших и выжидавших коллег из параллельных изданий».

Чаковский придумал газету, которой суждено было стать почти свободной трибуной советской интеллигенции, своего рода Гайд-парком при социализме.

Сырокомский превратил ведомственную газету в популярнейшее издание. Он собрал в стенах «ЛГ» будущие «золотые перья» отечественной журналистики, целую плеяду талантливейших газетчиков. Вот самые известные имена: Евгений Богат, Анатолий Рубинов, Владимир Тpaвинский, Александр Левиков, Александр Борин, Аркадий Ваксберг, Борис Галанов, Ольга Чайковская, Александр Смирнов-Черкезов, Алла Латынина, Геннадий Красухин, Тамара Чеботаревская, Олег Мороз, Юрий Рост…

Эрнсту Генри тоже нравилась атмосфера, сложившаяся в здании на Цветном бульваре, где размещалась старая «Литературная газета». Ему были рады, хотя не все его понимали. Работавший в «Литгазете» Юрий Маркович Варшавер (Юрий Щеглов) писал: «Последний удар по сталинским элегиям и комментариям к ним нанес убежденный коммунист, некогда сотрудничавший в немецкой газете „Роте Фане“, и старый коминтерновский разведчик, причастный к тайным операциям ГПУ-НКВД, по нынешней либерально-демократической терминологии, шпион — Эрнст Генри, обратившийся к Эренбургу с открытым письмом в мае 1965 года.

Себя, очевидно, Семен Николаевич Ростовский причислял к противникам вождя и вполне безгрешным борцам с тоталитаризмом, несмотря на тесное сотрудничество с Лубянкой Дзержинского, Менжинского, Ягоды, Ежова и Берии. Точку судьба поставила в абакумовский период, но посадили Семена Николаевича — в игнатьевский, освободив нескоро после смерти Сталина. Эрнст Генри сотрудничал с Кимом Филби и Дональдом Маклином. Словом, не пешка, послужной список довольно яркий.

Этот тамбовский уроженец производил странноватое, а иногда и — если всмотреться — зловещее впечатление. Взгляд мертвый, остановившийся, изучающий.

Я встречал его, работая в начале 70-х в „Литературной газете“, где он, еле терпимый в элитарных политологических кругах, изредка печатался, отвергнутый циничной брежневской властью, которая уже не могла или не хотела использовать его по принадлежности. Считалось, что Эрнст Генри изменил идеалам утверждавшегося тогда развитого социализма. Он много и без разбора писал об Америке, терроризме, неофашистах и прочих событиях и людях эпохи „холодной войны“. Он действительно открыто нападал на сталинизм, но не изменил коммунизму, как он его понимал».

Возникал вопрос: есть ли возможность работать достойно, сохраняя профессиональную честь, и при этом не вылететь со службы? В советские времена находились журналисты и целые редакции, которые демонстрировали высокий профессиональный класс. Стране необходима была газетная журналистика, которая всесторонне анализирует жизнь общества, служит своего рода нелицеприятным зеркалом, требует реакции — интеллектуальной и эмоциональной, не позволяет оставаться равнодушным, заставляет думать! И тем самым помогает развиваться.

Роль и значение той «Литературной газеты» в жизни нашей страны трудно переоценить. Газета отваживалась проводить собственную линию и распространяла в читателях дух вольнодумства. Ни в одной редакции не было в советские времена такой живой атмосферы; здесь говорили и думали о том, что еще можно сделать, чтобы пробить стену цензуры и рассказать о происходящем в обществе и двинуть страну вперед.

«Славные, известные всей стране имена украшали страницы газеты, — вспоминала пришедшая в „Литгазету“ из „Комсомолки“ Капитолина Васильевна Кожевникова. — Напечататься рядом с Богатом, Ваксбергом, Рубиновым, Левиковым, Чайковской было действительно трудно, но и почетно же!.. Материалы читали взахлеб, как откровение. А читатель у „Литгазеты“ был взрослый, умный, да и сами писатели ходили у „ЛГ“ в читателях».

Эрнст Генри с удовольствием приходил в редакцию, где по коридорам расхаживали желавшие печататься в ставшей невероятно популярной газете знаменитости того времени: Булат Окуджава, Юрий Трифонов, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко, Римма Казакова, Ираклий Андроников, Михаил Луконин, Сергей Наровчатов, Чингиз Айтматов… Цвет советской литературы.

Почему каждую среду по всей стране люди спешили к почтовым ящикам или выстраивались в очередь к газетным киоскам? Хотелось прочитать что-то интересное и написанное хорошим русским языком. «Литгазета» была глотком свежего воздуха. Поражала искренность интонации ее авторов. Читатель чувствовал: эти люди на его стороне. Они не станут его поучать и наставлять, призывать к тому, во что не верят сами. И главное — это было очень талантливо. Читатели не знали, какой сюрприз преподнесет очередной номер, этим «Литературная газета» отличалась от остальной советской прессы. Таких материалов не было и не могло быть в других изданиях. Никто не решался браться за такие темы.

Видный экономист написал о том, что многие предприятия нерентабельны и надо или их решительно реконструировать, или закрывать, признав банкротами. Отдел планово-финансовых органов ЦК обвинил газету в том, что она предлагает возродить безработицу и выступает против рабочего класса. А ведь треть предприятий была планово-убыточными (!), еще треть — бесприбыльными. Советские руководители гордились плановым характером экономики. Но планы не отражали реальности. Цифры начальством принимались только высокие, пусть даже дутые. Попытки опуститься на грешную землю и вернуться к реальности сурово наказывались. Как печально говорил один из основателей Госплана академик Станислав Густавович Струмилин, лучше стоять за высокие планы, чем сидеть за реальные.

Владимир Травинский опубликовал в «Литгазете» подкрепленную статистикой большую статью о приусадебных участках. Доказывал он тоже очевидное: приусадебные участки дают стране весомую долю сельхозпродуктов — картофеля, молока, яиц, мяса. И это притом что крестьянам не предоставляют ни кредитов, ни семян, ни удобрений, а только мешают, участки пытаются урезать или отводят неудобья. Отдел пропаганды ЦК информировал руководство газеты: статьей недоволен главный партийный идеолог член Политбюро Суслов, он считает приусадебные участки пережитком частнособственнических настроений. За недовольством Суслова обычно следовали оргвыводы. Но редакция не испугалась. Отобрали сто наиболее ярких и убедительных читательских писем, перепечатали их, сброшюровали и нашли возможность показать Брежневу. «Каково же было наше торжество, — вспоминал Виталий Сырокомский, — когда в новой, „брежневской“ Конституции СССР было закреплено право граждан на приусадебное хозяйство».

Анатолий Захарович Рубинов привез из командировки в Польшу материал о «телефоне доверия», по которому звонили люди, доведенные до отчаяния, и слышали успокаивающие, добрые слова. «Литгазета» предложила ввести «телефон доверия» и у нас. Цензура остановила материал и обратилась за указаниями в ЦК. Там ответили, что все это выдумки католической церкви, а у нас нет нужды в таком телефоне. Два года билась редакция, доказывая свою правоту. Доказали! Появился «Телефон доверия». Сейчас это кажется нормальным и естественным…

«Когда я начал большое эмпирическое исследование юношеской дружбы, — вспоминал профессор-социолог Игорь Семенович Кон, — и негде было достать на него ничтожные по тем временам деньги (и ЦК ВЛКСМ, и Министерство просвещения, которые, по идее, были заинтересованы в этой работе, мне отказали), выручил Сырокомский — за право газеты первой опубликовать результаты исследования.

Вместо всеподавляющей „коммунистической идейности“ философы, социологи, писатели и журналисты писали о человеческих проблемах — любви, семье, дружбе, смысле жизни и тому подобном. „Человеческий фактор“ не только завоевал право на существование, но и стал постепенно теснить политический, расчищая почву для новых раздумий и безответных вопросов…»

Появился знаменитый и неповторимый «Клуб 12 стульев», у истоков которого стояли Виктор Веселовский и Илья Суслов, яркие и остроумные молодые люди. Илья Суслов вспоминал:

«Витя Веселовский позвонил мне:

— Идем со мной работать в новую „Литературку“. Они хотят устроить отдел сатиры и юмора. Я буду зав, а ты зам. Это потому, что я сознательный и партийный, а ты… Сам знаешь, кто ты.

Я ему сказал:

— Витя! Я еврей, но беспартийный. Кто ж меня возьмет?

— Берут! — убежденно сказал Витя. — Говорят, что газета должна быть настоящей. И профессиональной. Все дела ведет Виталий Сырокомский, первый зам Чаковского. На анкету не смотрит, смотрит только на деловые качества.

— Он не псих?

Это было в декабре 1966 года. Газета должна была выйти 1 января 1967. Я пошел. Ничего хорошего я не ждал.

За столом сидел невысокий плотный молодой господин в золотых очках.

Не поднимая глаз, он сказал:

— Мне о вас много говорили. Говорили, что вы хороший работник. Нам нужны хорошие работники. Вы приняты. Надеюсь, вы не подведете нашу газету. До свидания.

Я был поражен.

— Это все? — спросил я. — А должность какая, зарплата?

— В нашей газете это не главное! — отрезал он. — Главное — любовь к делу и энтузиазм. Мне говорили, что вы энтузиаст. Зарплата будет хорошая. Должность — заместитель заведующего отделом. Завтра выходите на работу».

Вокруг Веселовского и Суслова образовалось талантливое авторское ядро, составившее славу отечественной юмористики — Григорий Горин, Аркадий Арканов, Александр Иванов, Марк Розовский… Все они начинали на 16-й полосе «ЛГ».

Шутки понимали не все.

Звонит Сырокомскому заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Юрий Серафимович Мелентьев (будущий министр культуры России):

— Что ты опять натворил? Министр гражданской авиации жалуется, что «Литгазета» дискредитирует Аэрофлот.

— Но в номере нет ни одной статьи об Аэрофлоте! — удивился первый заместитель главного редактора.

— Не станет министр ни с того ни с сего жаловаться в ЦК! Готовься отвечать.

Сырокомский открыл номер и внимательно перечитал все шестнадцать полос. На последней, 16-й, в рубрике «Фразы», нашел строчку: «Рожденные ползать! Пользуйтесь услугами Аэрофлота!». Шутка по мотивам знаменитой фразы Максима Горького: «Рожденный ползать летать не может»?

Перезвонил Мелентьеву:

— Юрий Серафимович! В следующем номере мы дадим фразу: «Рожденные ползать! Пользуйтесь услугами „Люфтганзы“»! Пусть министр успокоится…

— Ладно, ладно, — буркнул Мелентьев. — Будешь еще измываться над министрами.

С чувством юмора у министров, да и не только у них, не все было в порядке.

Звонит разгневанный министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко:

— Товарищ Сырокомский! Вы почему позволяете себе издеваться над дипломатическим языком, выработанным веками?

Что же так обидело главного дипломата страны?

На знаменитой странице сатиры и юмора — заметка «Дружеская встреча»: «На днях в МИД СССР состоялась дружеская встреча администрации „Клуба 12 стульев“ и его авторов с дипломатами. Встреча прошла в духе полного взаимопонимания. Стороны выразили удовлетворение состоявшейся беседой и договорились о дальнейшем сотрудничестве».

Виталий Александрович Сырокомский — мой отчим. Но мне это слово не нравится. Он стал мне вторым отцом. Я его очень любил, восхищался им. Он был газетчиком до мозга костей. Он принадлежал к редкой породе газетных редакторов, которые работают азартно, фонтанируют идеями и умеют воодушевлять своих коллег.

«Интересно было работать, чтобы какие-то сдвиги в мозгах происходили, — вспоминает Олег Мороз, заведовавший в „Литгазете“ отделом науки, — На планерке Сырокомский спрашивает: „Олег Павлович, а что у вас?“ — „На подходе статья про плагиат в диссертациях“. Сырокомский: „Отложите всё, давайте в номер“».

Он приглашал в редакцию Эрнста Генри, обсуждал интересные темы, заказывал статьи. Германские темы его особенно интересовали. Эрнст Генри по собственному опыту знал: если Сырокомскому приносили статью, он читал и сразу отвечал — «печатаю» или — «не пойдет». Выражений: «Надо подумать, посоветоваться с товарищами, позвоните на той неделе» — не признавал. Сам читал принесенную в редакцию рукопись, если нравилась — отправлял в набор и ставил в ближайший номер. Ответственности не боялся. От своего слова не отступал. Сотрудников в обиду не давал.

Как и другие авторы «ЛГ» Эрнст Генри убедился: к Сырокомскому можно прийти с любой заботой. Пообещает помочь — сделает. Талантливого работника он принимал на работу, какие бы опасные пункты ни находили в анкете бдительные кадровики. Эрнст Генри тоже слышал ходившие по Москве разговоры: Сырокомский получил в ЦК карт-бланш — берет, кого считает нужным, и все печатает…

«Сколько помню Виталия Александровича, благородство его никогда не покидало, — вспоминал литературный критик Геннадий Григорьевич Красухин. — Он не любил трусов. Он терпеть не мог бездельников, от которых избавлялся без сожаления, мог сухо и даже раздраженно говорить с проштрафившимся сотрудником. Но если уж взялся кого-то защищать!..»

Чиновники с недоумением наблюдали за новым редактором: отчего он такой смелый? Пожимали плечами: кто-то за ним стоит. И не связывались с напористым и энергичным редактором. А его сжигало страстное желание сделать газету лучшей в стране. «Что может быть прекраснее для газетчика, — говорил он, — чем сознание, что ты влияешь на жизнь, что может быть прекраснее для редактора, чем длинные очереди к газетным киоскам за твоим детищем!»

Появилась искренняя и острая публицистика, и началась эрозия единого идеологического пространства. Догмы рушились быстро. Осмелев, люди говорили что думали, высказывали наболевшее. Журналисты бросались на защиту обиженных и пострадавших, ставших жертвами бездушного бюрократического аппарата. Они хотели помочь и стране, и отдельному человеку.

Эрнсту Генри было интересно в этом коллективе. Он отказался от псевдонимов, под которыми печатался в других газетах и журналах, и вновь подписывался: Эрнст Генри. В «Литературной газете» он стал самим собой. И статьи его были событием для читателей.

Я вырос в окружении людей, которые делали «Литгазету» и рассматривали работу в журналистике как миссию, как возможность помогать людям и влиять на развитие общества. Я видел, что они буквально живут газетой. И в выходные дни работа не прекращалась. Собирались у кого-то дома, часто у нас, и обсуждали следующий номер. Так придумывались темы будущих статей и очерков. Так рождались рубрики. Знаменитую рубрику «Если бы директором был я» придумали на моих глазах. Хотели назвать иначе: «Если бы министром был я», но поняли, что не получится…

Незримые, но реально существующие рамки возможного иссушали мозг: надо было придумать способ их обойти. Самые острые очерки обкладывали цитатами из выступлений Брежнева или резолюций очередного партсъезда.

В позднесоветские времена общество желало понять, что происходит и как быть? Поэтому с наслаждением читали огромные по нынешнем временам полосные материалы. И сожалели: отчего так коротко! Статьи Эрнста Генри были объемными. Мыслящая часть страны нуждалась в интеллектуальной подпитке.

«„ЛГ“ активно влияла на жизнь, и читатели это сразу почувствовали, — вспоминал Виталий Сырокомский. — Если в 1966 году наш тираж составлял около 400 тыс. экземпляров, то уже на 1968 год подписка возросла до 800 тыс., а на 1969-й — до миллиона. На стене четвертого этажа, у кабинета главного редактора, появился огромный плакат: „Есть первый миллион!!!“».

Но мало кто в редакции не знал, какой крови стоило это увеличение тиража. Многоопытный помощник Брежнева А. М. Александров-Агентов назвал «Литгазету» «клапаном на перегревшемся паровом котле». Но ЦК бдительно следил за клапаном и старался постоянно регулировать его работу.

Подписывая в печать свежий номер с острой статьей, Сырокомский ставил на кон свою карьеру. До поры до времени даже большим начальникам нравился неугомонный редактор, который делает хорошую газету. Им же тоже хотелось почитать что-нибудь интересное. Но наступит момент, когда его принципиальность дорого ему обойдется… Помню, сколько раз он приходил домой в предынфарктном состоянии, когда его вызывали на Секретариат ЦК за очередную резкую статью и грозились снять с работы. И сняли в конечном счете, лишили любимого дела, по существу сломали жизнь.

Никакая власть не хочет, чтобы люди знали о ее ошибках, промахах, некомпетентности и непрофессионализме. И если нет независимых от власти газет и телевидения, то страна ничего и не узнает. Когда у человека есть два глаза, он даже не подозревает, что этот оптический плюрализм позволяет ему видеть мир таким, какой он есть. Те, кто в силу несчастного случая лишился одного глаза, знают, как мгновенно и безнадежно искажается мир…

Поколения меняются, но всегда возникает один и тот же вопрос: есть ли возможность работать достойно, сохраняя свою профессиональную честь? Пример той «Литгазеты» доказывает: даже в советские времена находились журналисты и целые редакции, которые демонстрировали высокий класс. Статьи Эрнста Генри, опубликованные в международном разделе «Литературной газеты», сложились в заметную книгу. Что определило профессиональный успех Эрнста Генри?

Профессор Яков Самойлович Драбкин, научный руководитель Центра германских исторических исследований Института всеобщей истории Академии наук: «Прежде всего, это вдумчивый, самостоятельный, нетривиальный, исследовательский подход историка-публициста к актуальным событиям современности, событиям, еще находящимся, как говорят химики, в состоянии зарождения, в момент незавершенного образования.

Генри не раз спрашивали, в чем же секрет его умения не только предугадать общий ход международных событий, но и высветить многие детали, которые не отразились в документах, доступных компаративной критике. Ответ всегда гласил: „Методика предвидения у меня была лишь одна — думать, думать и еще раз думать“.

Далее, это широчайший кругозор, наработанный огромным кругом чтения, систематическим изучением разнообразной и многоязычной прессы… Наконец, это талант детектива, мастерски умеющего распутывать сложнейшие переплетения и узлы человеческих отношений, всесторонне владеющего дедуктивным методом в сопряжении с яркой литературной формой раскрытия противоречивой динамики событий, с запоминающимися личными характеристиками деятельных исторических персонажей».

Один наш известный разведчик рассказывал мне, как в давние времена, когда он совсем молодым работал в Комитете молодежных организаций, то привез одного британского журналиста домой к Эрнсту Генри. Это была комната в коммунальной квартире, забитая книгами. Молодой человек был потрясен встречей с идейным коммунистом, которого совсем не интересовали материальные блага.

Жена знаменитого разведчика Кима Филби Руфина тоже рассказывала, как оказалась в гостях у Эрнста Генри: «Он жил на окраине Москвы в крошечной комнате коммуналки, забитой книгами. Я была поражена его полной индифферентностью к окружающей обстановке».

Эрнст Генри действительно был очень скромен. Разумеется, он рад был бы устроить свой быт, но жизнь была трудной.

Хозяйка Москвы Екатерина Алексеевна Фурцева 29 мая 1956 года провела пленум столичного горкома партии. Рассматривался один вопрос «О состоянии и мерах улучшения культурно-бытового обслуживания трудящихся Москвы». 1-го секретаря горкома раздражала отсталость городского транспорта:

— Мы до сих пор туши мяса возим навалом на грузовых машинах, нередко не накрытых брезентом, везем в таком виде через весь город. Что, невозможно создать специализированные машины для перевозки? Привыкли. Это быстро, удобно, навалом положил, потом стащил, и дальше машина пошла…

После этого Фурцева перешла к теме торговли. Она честно признала, что руководителей города пустые полки мало волнуют, потому что сами они в магазины не ходят:

— Запасных частей нет для телевизоров, пылесосов, холодильников. Многие из присутствующих в президиуме впервые это слышат. Вся беда в том, что мы сами не ходим, не покупаем эти вещи, за нас ходят и покупают и за многих присутствующих в зале покупают. Поэтому мы слишком поздно об этом узнаем, а нас вспоминают покупатели нехорошими словами. При таком огромном количестве телевизоров, а их в Москве 600 тысяч, у нас имеются две точки, две мастерские по ремонту телевизоров…

Но в аптеках города ситуация похуже:

— Возмутительные факты — ваты нет! В феврале — марте в аптеках не было льда. Больницы и поликлиники обращались в аптеки, гипса не было. Справедливо люди возмущаются: горчичников нет! Минеральной воды в аптеке не видно. Почему? И я скажу сидящим здесь секретарям райкомов и председателям райисполкомов — вы проезжаете мимо этих учреждений на машинах, поэтому не знаете положения…

О грязи на улицах Екатерина Алексеевна говорила с гневом и возмущением:

— У нас есть решения о создании детских площадок, а во дворах лужи, гнилая вода, и ребятишки вокруг этих луж ходят. И работники райкомов партии и райисполкомов сами не вмешиваются в это дело, не бывают на местах, не видят и мер не принимают… Нельзя же так по-хамски относиться к москвичам…

Эрнст Генри мечтал о своей квартире, где он мог бы спокойно писать. Но это была почти неразрешимая проблема.

В 1957 году ЦК партии и правительство приняли Постановление с вдохновляющим названием «О ликвидации жилищной нужды», где ставилась задача в течение 10–12 лет ликвидировать нехватку жилья. В Москве приступили к застройке свободных территорий — Юго-Запад, Черемушки, Измайлово.

Недовольство вызывала высокая стоимость квадратного метра жилищного строительства и дурная планировка.

— Вы знаете, что на Минском шоссе, — говорила Фурцева, — стоит замечательный, красивый дом. А посмотрите, какая в нем планировка квартир. Отвратительная. И с правой, и с левой стороны комнаты темные, нескладно расположены коридоры и кухни… Возьмите дома на Юго-Западе. Там есть такие секции, где коридор имеет ширину 90 сантиметров, а длина коридора 1 метр 10 сантиметров. Чтобы втащить в такую квартиру музыкальный инструмент — пианино или еще хуже рояль — то нужно откручивать ножки или втаскивать через окно. Все мучаются от такой планировки…

Москвичей тревожили низкие потолки в новостройках. Фурцева спешила успокоить горожан:

— Возьмите малометражную квартиру на Юго-Западе. Никто не заметит, что высота потолков 2 метра 70 сантиметров. Мы сами распустили по Москве совершенно ненужные разговоры о том, что для квартир с уменьшенной высотой потолков потребуется особая мебель — пониже. Даже было открыто специальное отделение по продаже мебели для квартир с пониженной высотой. А вот москвичи переехали в эти квартиры, и никто не замечает, что там пониженная высота. Никому это в голову не приходит. Все очень довольны, что предоставлены для каждой семьи отдельные квартиры и присылают благодарности в ЦК партии. Значит, сейчас идет речь о том, чтобы строить малометражные квартиры с хорошей планировкой, с пониженной на 30 сантиметров высотой между этажами. Это даст возможность расселить хорошо, создать хорошие условия для москвичей…

Но Эрнсту Генри хорошие условия только снились… 24 января 1962 года Профком литераторов при издательстве «Советский писатель» обратился в Московское отделение Союза писателей СССР с просьбой «поддержать ходатайство члена нашего Комитета литераторов С. Н. Ростовского о приеме его в жилищно-строительный кооператив „Советский писатель“. Тов. Ростовский остро нуждается в улучшении своих жилищных условий».

Чиновники на слово не верили. Проверили его жилищные условия: комната площадью в 14,5 м² в коммунальной квартире, где жили шесть человек. Он просил однокомнатную квартиру. В справке помечено: «Ранее собственной площади не имел».

Эрнст Генри 23 января 1962 года пишет очередное заявление:

«Начальнику Управления учета и распределения жилой площади Мосгорисполкома Михаилу Федоровичу Давыдову

В марте-апреле 1958 г., когда Управление по собственной инициативе предоставило мне комнату в коммунальной квартире размером 14,71 кв. м., старший инспектор тов. Калинкин сказал мне, что Моссовет через некоторое время, возможно, сумеет выделить мне однокомнатную квартиру. С того времени прошло четыре года. Могу ли я теперь попросить Управление выделить мне взамен моей комнаты однокомнатную квартиру?

Причины моей просьбы следующие.

Литературная работа на дому требует в моем возрасте тишины, которой нельзя обеспечить в коммунальной квартире — тем более в моей, где атмосфера в высшей степени напряжена непрерывными дрязгами между моими соседями.

Для моей библиотеки и специального архива по международной политике монополий — возможно, единственного по своему типу в Москве, — в моей комнате уже нет достаточного места. Выставлять книги и архив в коридор не разрешают.

Само собой, разумеется, что я готов уплатить требуемую сумму за разницу в метраже. Как литератор я имею право на увеличенную норму жилплощади».

Заместитель начальника Управления учета и распределения жилой площади Мосгорисполкома Игорь Васильевич Пушкарев быстро, 29 января 1962 года, дал ответ: «Заменить имеющуюся у Вас комнату в коммунальной квартире на отдельную однокомнатную квартиру не имеем возможности, так как жилая площадь Управлением выделяется Исполкомам райсоветов для граждан, состоящих на учете как остро нуждающимся, проживающим в подвалах и ветхих домах».

Помочь с жильем в Москве мог один человек — председатель Исполкома Моссовета Владимир Федорович Промыслов. И к нему постоянно обращались с просьбой дать квартиру, дачу или гараж. Поскольку в его кабинет попадали уже только заметные в обществе люди, то Промыслов старался никому не отказывать. Но резолюции на заявлениях ставил разными карандашами, и опытные подчиненные твердо знали, что именно начальник желает: действительно помочь или вежливо замотать вопрос. Однако Эрнст Генри попасть на прием к Промыслову не мог.

А жизнь в коммуналке — не сахар.

Эрнст Генри писал в Правление Союза писателей СССР: «Обращаюсь с просьбой защитить меня как писателя, поддержав мое право на спокойную творческую работу.

Я проживаю в коммунальной квартире № 75 на Проспекте Вернадского, дом 11/19 с апреля 1958 года. В течение семи лет в квартире происходила беспрерывная склока (с вмешательством милиции и судов), в которую меня все время пытались вовлечь. Я, конечно, на это не шел, но жизнь в квартире стала невыносимой.

Я живу в своей комнате один, очень тихо, домашним хозяйством не занимаюсь, кухней для приготовления пищи не пользуюсь (только чтобы вскипятить чай), радиоприемника и телевизора не имею, стирку не устраиваю, своим холодильником с прошлого года во избежание разговоров при расчетах больше не пользуюсь. Никаких требований, кроме просьбы сохранять относительную тишину, никогда не выдвигал.

В конце этого года я переезжаю в отдельную квартиру в новом доме кооператива Союза журналистов, о чем соседям известно. Я сделал все, чтобы оставшиеся месяцы прожить спокойно. Тем не менее мне не дают покоя — и теперь буквально изо дня в день. Происходит самая настоящая, сознательная и методически проводимая травля писателя, заинтересованного только в том, чтобы его не трогали и дали возможность работать.

Я долго пытался не реагировать на провокации, ибо заниматься этим противно, тем более, что месяцев через четыре-пять я так или иначе переезжаю на свою квартиру. Но теперь стало уже невмоготу, работать спокойно физически невозможно. Делается все, чтобы выжить меня еще до переезда на новую квартиру.

Мне 62-й год. Принадлежу к числу реабилитированных. Сидел в тюрьмах и на Западе. Жить осталось не так много. Стыдно, что под конец жизни приходится говорить о таких вещах вместо того, чтобы думать и писать о настоящем.

Прошу оградить меня от этой травли.

12 июня 1965 г.

тел. АВ 0–47–62».

Союз писателей СССР был очень влиятельной организацией. Но чем тут поможешь?

Когда он, наконец, въехал в собственную квартиру, это был счастливый момент. Вообще когда Эрнст Генри вступил в Союз писателей СССР, бытовая часть жизни сильно улучшилась. Участковый инспектор больше не интересовался: а где же вы все-таки работаете? Членский билет Союза уже сам по себе был справкой с места работы.

Теперь Эрнст Генри может ездить в творческие командировки:

«Член Московской организации Союза писателей СССР товарищ Ростовский Семен Николаевич направляется в творческую командировку в гг. Ташкент, Самарканд, Бухару, Хиву с 12 апреля по 5 мая 1964 г.

Тов. Ростовский С. Н. работает над серией очерков о Средней Азии.

Правление Московского отделения Союза писателей просит все организации и учреждения оказать писателю содействие в сборе материалов для его произведения».

Бланк творческой командировки подписал заместитель председателя Президиума Московского отделения Союза писателей СССР Виктор Николаевич Ильин. (До войны он служил в НКВД, был комиссаром госбезопасности, ведал работой с творческой интеллигенцией. А в 1943 году его самого посадили. Отбыв срок, уехал в Рязань, где работал грузчиком. После расстрела Берии, в 1954 году его реабилитировали. В 1956 году избрали секретарем Московского отделения Союза писателей.)

Как член Союза писателей Эрнст Генри мог пользоваться очень неплохой поликлиникой Литфонда на улице Черняховского, дом 4, где врачи были любезны и внимательны. Заболевшему выдавали бюллетень, который оплачивался кассой Литфонда по высшей ставке. И теперь было где отдохнуть.

Эрнст Генри любил Гагры. Но купить путевку или снять номер в гостинице в ту пору — практически невозможно. Обращался к знакомым. Они не всегда могли помочь: «Вы пишете, что хотели приехать в сентябре к нам. Очень хотела бы помочь вам, но санаторий путевками не располагает. Получить их можно только в конторе Управления курортов. У нас в санатории в настоящее время свободных мест нет. К сожалению, я не могу вам помочь. Но думаю, что вы энергичный человек и все же путевку достанете».

Устроиться без путевки, в частном секторе, как тогда говорили, было не просто. Давняя знакомая писала ему: «Вопрос осложняется. Наша соседка соглашается брать наших отдыхающих к себе на трехразовое питание. Стоимость такого питания у нее 3 р. 50 коп. Но какой у нее стол, я не знаю. У нее питается „мужчина с собачкой“, наш сосед, и говорит, что он сыт и доволен. Если у нас будет домработница, то я сама вас не отпущу и буду кормить вас сама. Но это пока не решенная проблема.

Сейчас в Гаграх работает комиссия по выявлению домов, построенных на нетрудовые деньги. Назначили к национализации шестьдесят домов, но пока национализировали всего два!!!

Вообще у нас этот год необычный, совсем нет отдыхающих. Всего одна семья живет сейчас, и две комнаты стоят пустые. То ли погода стоит дождливая, то ли какие другие причины. Очевидно, едущих к нам ловят на вокзале, по дороге, и они к нам не попадают. Поэтому я сама тоже курортничаю. Вода — 23 градуса, но часто поливают дожди».

А вот член Союза писателей мог поехать в Дом творчества, и их было немало в стране. Не в сезон путевку члену союза давали бесплатно. И что важно: в Домах творчества в комнату селили по одному — имелось в виду, что писатель не отдыхать, а работать приехал.

Эрнста Генри пригласили и в только что созданный ежемесячный журнал «Журналист», где главным редактором сделали молодого тогда Егора Владимировича Яковлева. Его слава была впереди. Яковлев с удовольствием опубликовал статью Генри, прислал номер журнала и письмо: «Благодарим за сотрудничество. Надеемся на дальнейшее участие в работе журнала». Но продолжения не последовало. 26 апреля 1968 года Егора Яковлева вызвали на Секретариат ЦК. В аппарате были раздражены, во-первых, репродукцией картины художника Александра Михайловича Герасимова «Деревенская баня» — из запасников Третьяковки, а, во-вторых, публикацией чехословацкого закона о печати. Как раз начиналась «Пражская весна», в стране отменили цензуру. 1-й секретарь ЦК Компартии Чехословакии объяснил, что руководство партии и страны не может приказывать журналистам, что им делать. Отказ от цензуры более всего не устраивал советских руководителей.

А возмутившую секретарей ЦК картину «Деревенская баня» написал Александр Герасимов, первый президент Академии художеств СССР, любимец советских вождей, который прославился полным неприятием исканий современных живописцев, поскольку видел во всем новом разлагающее влияние Запада! Но и ему хотелось хотя бы иногда написать что-то хорошее. Однако и ему не позволено было выходить за рамки дозволенного.

От Отдела пропаганды ЦК докладывал — осторожно — заместитель заведующего Тимофей Корнеевич Куприков. Но очень жестко выступил секретарь ЦК по военно-промышленному комплексу Дмитрий Федорович Устинов:

— Если не остановить таких редакторов, они нам тут устроят Чехословакию.

Председательствовавший на Секретариате Суслов был, как всегда, осторожен. Но Егора Яковлева сняли с должности главного редактора «Журналиста» и члена редколлегии «Правды» — за неудовлетворительное освещение «практики партийного руководства печатью, радио и телевидением», за публикацию «носящих модернистский или натуралистический характер фотографий и репродукций картин». Егор Яковлев вновь станет главным редактором в перестроечные годы…

А Эрнсту Генри пришлось заняться пенсией. Не хотелось быть пенсионером! Но настало время… 19 сентября 1969 года профессиональный комитет литераторов при издательстве «Советский писатель» обратился в отдел социального обеспечения Тимирязевского района города Москвы: «Член Профсоюзного комитета литераторов, член Союза писателей СССР тов. Ростовский Семен Николаевич обращается к Вам за назначением ему пенсии по старости. Как видно из его паспортных данных, он делает это на восемь лет позже достижения им нормального пенсионного возраста.

Непосредственной причиной этого обращения явилась перенесенная С. Н. Ростовским в феврале с. г. тяжелая болезнь — инфаркт миокарда, потребовавшая длительного лечения и приведшая к утрате трудоспособности.

В соответствии с законом размер пенсии исчисляется из среднего заработка за последние 12 месяцев работы перед обращением за пенсией. Последними 12 месяцами работы для тов. Ростовского С. Н. явился период с января 1967 по январь 1968 года, ибо труды, начатые им в январе 1968 года, в связи с наступившей вскоре болезнью не были им завершены и не принесли ему ни одного рубля заработка.

Возраст позволял С. Н. Ростовскому обратиться за пенсией и в феврале 1968 года, но тяжелое физическое состояние не дало ему возможности сделать это.

Подтверждая длительную нетрудоспособность тов. Ростовского С. Н., наступившую с начала февраля 1968 года, Профкомитет ходатайствует об исчислении ему пенсии по старости, исходя из его среднего заработка за последние 12 месяцев его работы, то есть за 1967 год».

Устроились не только квартирные и бытовые дела. Он встретил женщину, которая составила счастье его жизни.

Татьяна Ефимовна Зубрилова родилась в Алма-Ате и выписывала популярную тогда «Комсомольскую правду». И однажды еще школьницей прочитала статью Эрнста Генри:

— Мне статья очень понравилась. Я написала в редакцию восторженный отклик, даже не предполагая, что мое письмо передадут автору. А из редакции «Комсомолки» Евгений Александрович Кубичев мне ответил: ваше письмо отдали автору.

Евгений Александрович Кубичев, выпускник МГИМО, работавший тогда в «Комсомольской правде», совершил благое дело…

Татьяна Зубрилова:

— И вдруг я по почте получаю от Эрнста Генри его известную книжку «Заметки по истории современности» в подарок. Я была поражена. Сам автор мне прислал! А я была помешана на журналистике, писала заметки, ходила на курсы рабкоров. И после школы поехала в Москву — поступать на факультет журналистики Московского университета… Не поступила. А я еще забыла дома паспорт. И не могла вернуться… А Кубичев дал мне телефон Эрнста Генри. Я позвонила ему, чтобы выразить ему восхищение. Он неожиданно пригласил приехать. Так мы и познакомились. Потом поженились, у нас родился сын Миша, который продолжил дело отца…

Кипучей энергии Эрнста Генри хватало на все. Он создал Лекторий при профессиональном комитете литераторов и стал его ректором. В лекторскую группу вошли заметнейшие люди: Александр Евгеньевич Бовин, которого знала вся страна, политический обозреватель Центрального телевидения Георгий Иванович Зубков, прирожденный лектор профессор-востоковед Георгий Ильич Мирский, профессор Владимир Петрович Лукин, который в перестройку станет видным политиком.

Хрущевские годы стали временем расцвета искусства и литературы. Но надежды не оправдались. Вместо обновления и движения вперед — разочарование. Власть постарела и окостенела. Общество в тоске и раздражении.

Для опальных деятелей культуры настали трудные времена, писателей не издавали, художникам не позволяли выставляться, скульпторам — получать заказы. От провинившихся требовали покаяния. К тому же в высшем эшелоне, в идеологическом аппарате широко распространился антисемитизм. Борьба с евреями стала методом завоевания места под солнцем. Главной целью было оттеснить конкурентов, захватить хлебные должности и распределять теплые местечки среди своих.

Послабления брежневского времени были ограничены. Дозволялось обустраивать личную жизнь. Но не нарушать идеологические табу.

Конечно, многое зависело от человека.

С 29 сентября 1955 года в аппарате ЦК существовал Отдел культуры. Заведовал им Дмитрий Алексеевич Поликарпов. В декабре 1962 года подразделения, ведавшие идеологией, слили в единый отдел, его подчинили секретарю ЦК Леониду Федоровичу Ильичеву, а подотделом культуры оставлен руководить все тот же Поликарпов. В 1965 году восстановили самостоятельный отдел культуры. Его опять возглавил Поликарпов.

Дмитрий Алексеевич был догматиком, но он не уходил от сложных вопросов, то, что мог решить, решал. И был бескорыстен.

«От службы он не хотел ничего, — писал заместитель главного редактора „Нового мира“ Алексей Иванович Кондратович, — ни шикарных квартир, ни особых пайков и льгот, — служба была выше. Он служил с душой, а не ради чего-то. Он нисколько не походил на аппаратчиков новой формации, которым только бы урвать, схватить, получить».

Поликарпова невзлюбил секретарь ЦК Леонид Ильичев, обвинял в непозволительном либерализме. Кому-то сегодня Ильичев представляется разумным человеком. Верно забыли, каким он был на самом деле… Леонид Федорович вцепился в талантливый фильм Марлена Мартыновича Хуциева «Застава Ильича», передавший атмосферу Москвы тех лет, настроения и чувства москвичей. Фильм оказался настоящей удачей, а начальство его разносило в пух и прах. Тогда ходила по Москве эпиграмма:

Рвавшийся наверх Ильичев проявил необыкновенную активность. Обвиненный в недостатке бдительности Поликарпов тяжело заболел. Твардовский писал известному публицисту Валентину Владимировичу Овечкину: «Кругом пусто, пойти не к кому, даже о. Поликарпий, от которого порой можно было чего-то добиться, вновь заболел и находится в тяжелейшем состоянии, уже, говорят, не вернется на работу, а может быть, и домой из больницы не вернется».

Поликарпова на посту заведующего Отделом культуры сменил привезенный из Белоруссии Василий Филимонович Шауро. Он прославился тем, что практически никогда не выступал. Он предпочитал молчать. Его предшественник Поликарпов ощущал себя хозяином и был заинтересован в том, чтобы его хозяйство процветало. «О Шауро, — писал Алексей Кондратович, — этого сказать никак нельзя. Хозяйство для него уже не существовало. Есть должность, пост, позволяющий быть, казаться, представляться и присутствовать. А хозяйство со всеми заботами — одна тягость. И от хозяйства карьера может пострадать, переломиться и даже кончиться. Поэтому главная задача и заповедь — ничего не делать, по возможности ни во что ни вмешиваться, ни с кем не портить отношения. Ни о чем не беспокоиться, бездействовать и избегать самого опасного — решений».

В начале 1960-х годов идеологический аппарат ЦК обновился за счет выпускников Академии общественных наук, некоторые из них потом стали докторами наук, профессорами. В сектор художественной литературы пришли Альберт Андреевич Беляев и Александр Алексеевич Михайлов, в сектор кино — Георгий Иванович Куницын, в сектор театров Алла Александровна Михайлова. «Это были молодые люди из провинции, совершенно не знакомые со сложными лабиринтами политической жизни столицы и особенно ее верхушки, — вспоминал Альберт Беляев, недавний моряк и секретарь Мурманского обкома комсомола. — Мы были полны надежд на лучшее будущее, на то, что партия очистится и отделит себя от сталинизма и его преступлений против собственного народа».

Инструктор отдела культуры ЦК Юрий Борисович Кузьменко на внутреннем совещании предлагал отменить предварительную цензуру: пусть главный редактор литературно-художественного журнала сам решает, что ему печатать. Главных редакторов назначает Секретариат ЦК, не нравятся — их сменят. Но система не могла существовать без цензуры, которая не пропускала все, что считала очернительством, клеветой на советский образ жизни. Руководители Главлита твердили: «Каждое произведение литературы и искусства должно работать во славу партии и советской власти».

Главлит — Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР — подчинялся Отделу пропаганды ЦК. Фактически руководители цензуры вели себя самостоятельно; они понимали, что система такова: за то, что они запретили совершенно безобидное произведение, не накажут, в худшем случае попросят отменить решение. А если они пропустят нечто недозволенное, то поплатятся своими креслами…

Работники Отдела культуры ЦК пытались вступаться за художников и писателей, доказывали: нет никаких оснований мешать публикации по цензурным соображениям. Следовал прямой вопрос руководителей Главлита:

— Вы берете на себя ответственность?

Брать на себя ответственность никому не хотелось. В Отделе культуры нашли выход: отправляли записку в Секретариат ЦК с предложением передать вопрос о спорной публикации на усмотрение редколлегии журнала.

Василий Шауро был чиновником до мозга костей. Больше всего боялся проколов в своем ведомстве. Требовал все держать под контролем. Устраивал сотрудникам выволочки и проработки, причем в жесткой и обидной форме.

«Бодался теленок с дубом» — так Александр Солженицын назвал когда-то свою попытку противостоять государственной машине. От лобового столкновения с дубом теленку приходится несладко. И лишь немногие на это решались. Гнуться или сопротивляться? А может, укрыться от этой схватки? Не сотрудничать с режимом. Но и не бороться против него. Уйти в свою работу. Бежать. Спрятаться в глухой деревушке, в башне из слоновой кости. Но конечный пункт бегства — та же развилка. И тот же выбор, который приходится делать каждому. Гнуться или сопротивляться?

Политика Леонида Ильича на посту главы партии и государства состояла в том, чтобы ничего не менять! Первые годы жили за счет освежающего эффекта послесталинского освобождения, которое вдохнуло силы в народ и позволило прилично поднять уровень жизни, потом — за счет начавшегося экспорта сибирской нефти (тогда и стали зависеть от постоянно колеблющихся мировых цен на энергоносители).

Чего можно ожидать от Брежнева, прояснилось довольно быстро: руководитель страны боится перемен, у него нет свежих идей, и они ему не нужны. Брежнев со товарищи пришли к власти, чтобы покончить с хрущевскими реформами, которые представлялись партийной верхушке ненужными и вредными. Брежнев вовсе не собирался проводить какие-то серьезные реформы или преобразования. Это было не в его духе. Он вовсе и не размышлял на эти темы.

Леонид Ильич был общительным, доступным, умел казаться обаятельным, даже очаровывал. Избегал неприятных разговоров, убирал с должности без объяснения причин, но не добивал. Мог вспылить, послать матом, но быстро отходил. Он исходил из принципа: живи и давай жить другим. И это было комфортно для публики, утратившей за десятилетия советской власти стремление двигаться вперед, готовность проявлять инициативу.

Брежнев избавил страну и аппарат от необходимости напрягаться. Хрущев требовал новаций, поиска, реформ. А Брежнев позволил расслабиться. Вернул чиновников к комфортному существованию. Какое-то время общество и Брежнев находились во вполне гармонических отношениях, поскольку ничего друг от друга не требовали. Это же в его годы родилась чудная формула нашей жизни: «Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем». Платили немного. Но при скромных потребностях хватало.

Глухое раздражение снималось самым доступным транквилизатором — дешевой водкой. За счет продажи алкоголя целые области выполняли финансовый план. Страна спивалась, и никто этому не препятствовал. Выпивка — не порок.

Зато не было нужды вкалывать, выкладываться, чего-то добиваться, изобретать, придумывать. Требовалось лишь немного лицемерия: поднимать руку на собрании (партийном, профсоюзном, комсомольском, трудового коллектива). Голосовать — когда устраивались выборы (без выбора). Произносить ритуальные слова о правильности линии КПСС «во главе с товарищем Леонидом Ильичом Брежневым».

В годы, которые потом назовут застойными, Эрнст Генри продолжал писать. На международные темы. Коллеги и друзья ценили его работу:

«Дорогой Семен Николаевич!

Очень обрадовался, увидев Ваше имя в „Правде“ и „Известиях“. Прочел с огромным интересом. Поздравляю с отличными статьями. Как здоровье? Сказываются ли последствия инфаркта? Наверное, собираетесь в свои Гагры или сочиняете новые опусы. Кончаю лечение в санатории Болшево. На днях вернусь в Москву и тогда позвоню вам, а может быть, и встретимся».

Писали и читатели. Благодарили за книги и статьи. Поздравляли с праздниками, желали здоровья и успехов в творчестве. Иногда находили красивые формулы: «Горячего вам Солнца, свежего ветра и прочих весенних атрибутов».

Военный летчик Герой Советского Союза Марк Лазаревич Галлай 30 октября 1970 года написал Эрнсту Генри восторженное письмо, особо отметив «одно свойство у всего, что Вы пишите: ясное ощущение читателя, что все это вы знаете не только по книжкам и разного рода „материалам“, а имели возможность повидать собственными глазами и воспринять непосредственно. Читатель „получает товар из первых рук“».

Академическое издательство «Наука» выпустило два больших сборника его статей: «Заметки по истории современности» (1970) и «Новые заметки по истории современности» (1976). В 1981-м главное издательство страны — Политиздат — опубликовало книгу Эрнста Генри «Профессиональный антикоммунизм. К истории возникновения». Хорошо помню, как уважительно относились к автору, как внимательно читали эти книги.

Эрнста Генри охотно печатали в издательстве Агентства печати «Новости» — вот книжки последних лет: «Против терроризма», «Разоружение: кто против?», «За сценой в Бонне», «За дверьми Белого дома», «Чего хотят во дворце Чжуннаньхай?», «Китай против Азии», «Ось Пекин-Бонн», «Социал-демократы на перепутье».

Партийный аппарат утратил контроль над духовной жизнью общества. Вера в коммунизм сохранилась лишь в форме ритуальных заклинаний. В правящей элите появились две группы. Одни считали, что лучшие годы страны пришлись на сталинское правление; Сталин — выдающийся государственник, который противостоял всему иностранному, поэтому нужно возвращаться к его политике и к его методам. А рядом созрела националистическая альтернатива: те, кто уверился в том, что за всеми бедами страны с 1917 года стоит мировое еврейство, масоны и либералы, вознамерившиеся уничтожить Россию и русскую культуру.

Разочарование охватило общество. Людям молодым, наверное, трудно себе это представить, но в последние брежневские годы ситуация казалась безнадежной и безвыходной. Бодрые репортажи об успехах страны и не покидающие экран лица вождей в программе «Время» вызывали уже не насмешки, а глухую ненависть.

Эрнст Генри болезненно воспринимал злобный антисемитизм и откровенную ненависть к Израилю, которую проповедовала советская пресса. Он говорил профессору Якову Яковлевичу Эттингеру, что антиизраильская пропаганда «обескровливает Россию, заставляя интеллектуальные кадры покидать страну».

Жизнь становилась все труднее. Постоянные перебои с продуктами. Но москвичи, томившиеся в очередях, вызывали зависть у остальной России, где и в очередях-то стоять было бесполезно: все по талонам. Классическое «Понаехали!» относилось тогда к русским же людям, потянувшимся в столицу за продуктами.

С одной стороны, зарплату получали даже принципиальные бездельники, даже в убыточном хозяйстве. С другой — умелый и усердный работник фактически не поощрялся. Прилично заработать, да еще и превратить ассигнации в нужный товар, можно было лишь неофициально. Коррупция и двоемыслие разъели само понятие трудовой морали. Общество невероятно разложилось в брежневские времена. Тащили все, что можно было унести. Это не осуждалось, а считалось в порядке вещей. Расцвела коррупция, только фигурировали не деньги, а материальные блага и услуги. «Ты мне — я тебе» стало универсальной формулой отношений власть имущих.

Вскоре выяснится, что выбраться из этого тупика безболезненно вообще не удается. Система казалась вечной, непоколебимой, несокрушимой. Но она была таковой только до того момента, пока оставалась цельной. Стоило изъять один элемент, как все стало рушиться…

Почему же Эрнст Генри оставался коммунистом — даже без партбилета?

Молодого Ленина окрестили «змей-искуситель». Точнее не придумаешь! Ленин, без сомнения, самый выдающийся соблазнитель России.

Когда-то американский радикально настроенный журналист Джозеф Линкольн Стеффенс, вернувшись из революционной России, произнес слова, ставшие знаменитыми:

— Я видел будущее, и оно работает.

Возмущенные всеми несправедливостями мира, многие люди увидели в коммунистических идеях выход из тупика. «Я вступил в Компартию, — вспоминал один немецкий писатель, — потому что искал убежище, приют и нашел его в этой всемирной общности единомышленников, в универсальной идеологии, обещавшей решить все мировые проблемы. Казалось, что уже виден край земли обетованной. Однако это был лишь мираж, оптический обман».

Но мираж развеялся не скоро. И не для всех. Коммунистическая идея, сулившая устройство жизни на началах справедливости, вдохновляла миллионы. Она обращалась не к уму, а к сердцу. И левая идея — всем поровну! — находила отклик, потому что сердце бьется слева.

Очерки разных лет Эрнст Генри собрал в «Заметки публициста» (1988 год). И последняя его книжка «Античеловек» — об Адольфе Гитлере — тоже вышла в издательстве Агентства печати «Новости» в 1989 году.

До последних дней Эрнст Генри сохранял оптимизм и веру в лучшее будущее: «Мир движется сквозь небывалый водоворот событий, человечество с трудом переводит дыхание. Все меняется, на горизонте — непрекращающиеся вспышки молний. Кажется, будто земной шар переделывается заново. Вся наша жизнь проходит в зоне этой бури и, вероятно, еще долго будет оставаться в ней…

Драматически-историческое чувство мне свойственно давно. Оглядываясь на мою уже длинную жизнь и подчас очень трудные обстоятельства, к примеру, когда жил в условиях нелегальщины или находился в советских и зарубежных тюрьмах, я не хотел бы ничего избежать. И даже скажу, что чем дальше, тем больше люблю наше столетие, нашу эпоху, нашу Землю. В этом корень моего оптимизма».

Он ушел из жизни 4 апреля 1990 года на 87-м году жизни.

А почти четверть века спустя, в феврале 2013 года, Союз журналистов России отмечал лучшие работы. И среди награжденных был сын Эрнста Генри — обозреватель популярной газеты «Московский комсомолец» Михаил Семенович Ростовский.

Вел тот торжественный вечер автор этих строк. И поздравляя с престижной премией Михаила Ростовского, я искренне сказал:

— Папа был бы доволен!