Империя Цин.

ПровинцияФуцзянь,

близ города Фунчжоу.

— Пусть мне объяснят, за каким дьяволом нас заставляют возиться с таким старьём? От них уже все флоты отказались, используют самодвижущиеся мины системы англичанина Уайтхеда. Они бы ещё брандеры со смолой и хворостом пустили! Лонжеронные торпеды — оружие беднейших стран, а Франция, хвала Деве Марии, не экономит на своём флоте!

Матрос Кристоф Легуэ (для сослуживцев просто «Клош»[1]), выдавший эту глубокую мысль, был призван во флот из Марселя, после того, как его изгнали с третьего курса Сорбонны за какие-то неблаговидные проделки. Однако образование, пусть и не законченное, давало новоиспечённому кочегару уверенность в непререкаемости собственных суждений по любому поводу, скрывать которые он нужным не считал — за что и получил от товарищей своё прозвище

— Много ты понимаешь, салага! — презрительно отозвался премьер-старшина Клод Мишо. Матросы приклеили ему прозвище его «Шассёр»[2] — за характерную форму носа, в самом деле, напоминающего тупой носок матросского ботинка — но мало кто из них, особенно только начинавших службу, рисковал назвать его так в лицо

— Здесь тебе не море, где можно со всеми удобствами подойти к цели и выпустить самодвижущуюся мину! Река — а значит, узости, да ещё и течение, тут только старые, проверенные методами и годятся. Вон, американцы во время своей Гражданской войны — сколько судов на реках пустили ко дну! Да и русские от них не отставали, когда громили турок на Дунае. А ты говоришь — старьё! Салага и есть — давай, шуруй в топке, и смотри у меня, если давление пара упадёт! Всех нас тогда под пули подставишь… пустозвон!

Премьер-старшина знал, что говорил. Он прослужил минёром почти двадцать лет, и из них три последних — на минных катерах. Он и сегодня состоял командиром миноноски №45, небольшого судёнышка с железным корпусом и водоизмещением в тридцать тонн, вооружённого «лонжеронными торпедами» — так во французском флоте именовали шестовые мины. Кроме «сорок пятой», в состав эскадры адмирала Курбэ, разворачивающейся сейчас на рейде Ма Вэй, образованном слиянием рукавов реки Мин немного ниже города Фунчжоу, входили ещё три носителя «лонжеронных торпед» — железная сорокатонная миноноска №46 и два малых паровых катера, позаимствованных с крейсеров «Вийяр» и «д’Эстен». На самом деле, таких «внештатных» боевых единиц могло быть три, но один из катеров, приписанный к крейсеру «Вольта», полгода назад отбыл вместе с крейсером во Францию — к большому сожалению премьер-старшины, чей приятель как раз этим катером и командовал. Всего же во французском отряде, явившемся к Фунчжоу, числились четыре бронированных крейсера, один безбронный итри канонерские лодки. Даже без учёта прибывшего накануне на усиление броненосного «Триомфана» (остальные крупные корабли не смогли преодолеть отмели в устье реки) французы превосходили Фуцзянский флот по водоизмещению вдвое, а по весу минутного залпа — так и вообще вдесятеро.

Тем не менее, Курбэ решил начать именно с минной атаки на наиболее боеспособные суда — деревянный крейсер «Янву» несущий тринадцать дульнозарядных орудий калибром от пяти до шести с половиной дюймов, и вооружённый транспорт «Фубо» с его семью шестидюймовками. Кроме этих двух боевых единиц, хоть какую-то опасность для французских кораблей представляли две стальные канонерские лодки «рэнделловского» типа, несущие каждая по одному армстронговскому десятидюймовому орудию. Остальные же — две деревянные канонерки, четыре вооружённых парохода и сторожевое судно с единственной бронзовой пушкой — можно было, как и два десятка разнокалиберных джонок, не принимать во внимание.

— Говорят, сегодня ночью китайцы пытались атаковать нас своими катерами. — сказал квартермейстер-рулевой по прозвищу Ляфлёр[3] — только ни дьявола у них не вышло! То ли цели в темноте не смогли найти, то ли берега реки попутали, а на обратном пути ещё и под обстрел с наших канонерок угодили Оно и понятно — узкоглазые, все, как один, что они в темноте разглядят?

И засмеялся собственной шутке, широко разевая щербатую пасть.

— Зато сейчас света хватает. — буркнул в ответ премьер-старшина. — И узкоглазые нас отличнейше увидят, даже и не сомневайся!

— В самом деле, а почему адмирал не приказал атаковать ночью? — осторожно поинтересовался Клош, которому вовсе не улыбалось нарваться на новую отповедь начальства. — Глядишь, и нас китайцы бы не разглядели, а уж мы бы мимо цели не прошли!

Шассёр поскрёб затылок, выглянул за борт, сплюнул жёлтой табачной слюной.

— Старина Курбэ своё дело знает туго. Видишь, весь стрежень реки в водоворотах?

— Ну да… — кивнул кочегар. — Что-то странное творится с течением, будто бы поворачивает в другую сторону!

— Это потому, что на море сейчас прилив. — объяснил премьер-старшина. — Адмирал нарочно выжидал этого момента — изменившееся течение развернёт китайские посудины на якорях так, что бить по нам бортовыми плутонгами им будет затруднительно. К тому же, уровень воды повышается, а значит, «комод» сумеет пересечь отмели и занять позицию для бомбардировки береговых батарей.

«Комодом» Шассёр непочтительно именовал «Триомфан». Бывший студент привстал и вытянул шею, разглядывая броненосный крейсер. Его низкий, массивный корпус, действительно напоминающий обводами этот предмет меблировки, маячил неподалёку от иностранных судов, выстроившихся в той части рейда, что считалась нейтральной — британских «Виджиланта», «Чемпиона» и «Сапфира», и американского корвета «Энтерпрайз».

(3)

Броненосный крейсер «Триомфан»

— А лйамы не того… не вмешаются? — опасливо осведомился он. — А то сцепимся с китайцами, а они нам в спину из всех орудий!

— Пёс их знает. — ответил после краткого раздумья премьер-старшина. — Вообще-то сейчас у нас с ними мир, но после Гвианы от англичан можно ожидать любой подлости. Ну да старина Курбэ наверняка обо всём подумал, на то он и адмирал…

— Адмирал-то он адмирал, только битый! — ухмыльнулся кочегар. _- Англичане крепко всыпали ему в сражении у берегов Гвианы. В газетах тогда писали, что он будто бы потом вместе со своим флагманом — но нет, спасся и теперь здесь командует![1] Другого бы после такого позорища в отставку отправили — а этот и здесь выкрутился!

— Ты, салага, китайцев-то с англичанами не ровняй! Они, хоть паскудники и наши враги — но моряки отменные, не то, что эти косоглазые обезьяны!

— Неприятель приближается! —

— Неприятель приближается!– крикнул матрос-сигнальщик, обосновавшийся со своими флажками на носу, рядом с козлами, через которые пропускаются лонжероны — десятиметровые деревянные шесты с закреплёнными на них пироксилиновыми минами. Сейчас оба взрывоопасных бочонка (миноноска №45 несла две шестовые «лонжеронные торпеды») ждали своего часа, закреплённые на палубе и прикрытые от шальных осколков толстыми, плетёнными из манильских тросов, матами.

Кочегар Клош вскочил, поднялся и премьер-старшина. От китайских судов, выстроившихся у стенки противоположного берега, под защитой орудий форта, неспешно ковыляла по направлению к флагманскому «Дюге-Труэну» джонка.

— Посыльное судно. — уверенно определил Шассёр. — Вон, сигнал на грот-мачте болтается… Может, узкоглазые перетрусили и решили запросить мира?

Действительно, под жёлтым, с изображением покрытого чешуёй дракона, штандартом военно-морских сил империи Цин полоскался на ветру жёлто-синий флажок Международного свода сигналов — «Кило», «хочу установить с вами связь», знак что на борту присутствует парламентёр. Премьер-старшина довольно крякнул. Не то, чтобы он сомневался в победе — при таком перевесе в водоизмещении, огневой мощи и, главное, в выучке команд, это было делом решённым — но ему, опытному служаке, было хорошо известно, что редкая атака минных катеров обходится без потерь. А подставлять лишний раз головы под китайские пули и картечь ему решительно не хотелось.

От борта стоящей рядом с «Дюге-Труэном» канонерки «Линкс» оторвались один за другим два снежно-белых комка порохового дыма, над рейдом прокатился грохот орудийного залпа. Впоследствии, когда ход сражения стал предметом сначала газетных репортажей, а потом и статей в военно-морских журналах, многие утверждали, что нервы у французских комендоров, вконец издёрганных ночной сумятицей, не выдержали, и они без команды открыли огонь. Так или иначе — в час пятьдесят шесть минут пополудни над «Дюге-Труэном» взвился красный флаг, и минутой спустя крейсер ударил бортовым залпом по китайскому флагману. Следом за ним начали стрелять остальные суда французской эскадры. Корвет «Янву» ответил из носовой пятидюймовки — и премьер-старшина с ужасом увидел, как первый же китайский снаряд разорвался на мостике флагмана адмирала Курбэ.

— Ну, вот и началось! — негромко, сам себе пробурчал он и зычно гаркнул:

— По местам стоять, парни, и не трусить! Покажем этим пожирателям ласточкиных гнёзд, каково это — бросать вызов флоту Франции!

С этого момента события понеслись вскачь для премьер-старшины Клода Мишо по прозвищу «Шассёр». Не успел развеяться дым над разбитым мостиком «Дюге-Труэна», как на шканцах крейсера замелькали сигнальные флажки, и миноноски двинулись вперёд. Рулевой Ляфлёр перебирал рукоятки маленького штурвала, удерживая судёнышко на нужном курсе, а премьер-старшина беззвучно шевеля губами, отсчитывал дистанцию до цели, корвета «Янлу» — «Два кабельтовых… полтора… кабельтов с четвертью…» С борта цинского флагмана сверкали вспышки ружейных выстрелов, но пули бессильно шлёпались в воду вокруг «номера сорок пять», и лишь одна или две с тупым стуком ударили в железный борт, выбив из него снопы искр. Стрелки мало что могли разглядеть сквозь белёсую, воняющую серой и селитрой пелену — китайские орудия стреляли чёрным порохом и Шассёр в какой-то момент всерьёз стал опасаться, опасался, что в такой дымовой завесе и сам промахнётся мимо цели. Однако — обошлось; спустя малое время из клубов дыма вырос чёрный борт китайского флагмана; Шассёр торопливо крикнул — «Малый назад!» — и положил руку на рубильники гальванических взрывных машинок.

Согласно правилам, атаковать следовало одной «торпедой», выдвигая их вперёд по очереди. Но премьер-старшина, человек опытный, понимал, что шанса на вторую атаку у них, скорее всего не будет — и когда бочонки ткнулись в борт «Янву» (как положено, фута на три ниже ватерлинии) он прошептал короткую молитву, зычно гаркнул «Берегись!» и замкнул контакты.

Расчёт оказался верен — обе мины сработали одновременно. Сильнейшая волна отбросила миноноску, словно пинком великана, едва её не опрокинув. Из всех, кто был в кокпите, Шассёр единственный устоял на ногах; он кинулся к рукоятке реверса и с криком «полный назад!» выжал её до упора. Вода вскипела под кормой, и «сорок пятая» принялась отползать прочь от корвета, который стремительно валился на борт — и не затонул в течение считанных минут лишь потому, что течение, подхлёстнутое морским приливом, оттащило охваченное огнём (на корвете после взрывов начался пожар) судно на мель. Премьер-старшина слышал ужасные крики людей, сгорающих заживо, видел, сыплющиеся в воду тела — в этот день из двухсот человек, составлявших команду «Янлу», сто восемьдесят пять погибли в огне, были убиты силой взрыва или утонули в мутных водах реки Мин.

Но всего этого премьер-старшина знать, конечно, не мог. Он шуровал в топке котла, заменив кочегара Клоша, чей лоб пробила китайская пуля, и не видел, как миноноска «№46» попыталась атаковать «Фубо». Но стоило ей лечь на боевой курс, как из клубов порохового дыма появился «Фусин», и беглым огнём из револьверных пушек заставил «сорок шестую» отвернуть и выйти из боя. За это пришлось заплатить сполна — снаряды с «Дюге-Труэна» и «Вийяра» (оба крейсера прикрывали атакующие миноноски) изрешетили несчастную канонерку, и та быстро пошла ко дну. Снявшийся с якоря «Фубо» стал набирать ход, но в этот момент его атаковал малый катер с «д’Эстена». Мина взорвалась под кормовым свесом, напрочь оторвав винт и своротив перо руля так, что оно повисло на одной петле. Лишившееся управления судно понесло на французский строй, и премьер-старшина был вынужден уклоняться сначала от столкновения с погибающим пароходом, а потом и от дождя летевших в него со всех сторон французских снарядов.

И тут удача изменила команде миноноски №45. Тяжёлый снаряд с одного из французских крейсеров угодил в корпус в районе мидель-шпангоута, разом переломив хрупкое судёнышко пополам. Шассёр один остался жив — оглушённый взрывом, ошпаренный перегретым паром из лопнувшего котла, он намертво вцепился в в обломок решётчатой деревянной пайолы. В таком состоянии его прибило к берегу в полумиле ниже по реке, где он и он попал в руки каких-то людей в широченных, плетёных из соломы, конусообразных шляпах, одетых в лохмотья и вооружённых ржавыми ножами самого зловещего вида. Последнее, что успел заметить премьер-старшина прежде, чем лишиться сознания — это слишком уж узкий разрез глаз своих «спасителей», как и оттенок их смуглой кожи — коричневый, а не желтоватый, что, как он узнал во время своей службы на Кохинхинской эскадре, характерно скорее для аннамитов, нежели для жителей Поднебесной…

[1] cloche (франц.) — колокольчик

[2] «Сhaussure» (фр.) — башмак

[3] La Fleur (фр) — цветочек

Абиссиния,

берега залива Таджура

Крепость Сагалло

Тросы заскрипели, плетёная из канатов сеть, наполненная рогожными мешками, поползла вниз, на дощатый пирс. Её облепили носильщики-афары и принялись под присмотром усатого здоровенного боцмана перетаскивать мешки на берег, где уже поджидали арбы на высоких колёсах, запряжённые меланхолическими абиссинскими осликами. Носильщики ухали, взваливая ношу на деревянные, закреплённые за спинами козлы — нововведение, с которыми познакомили местных обитателей те из переселенцев, которым в прошлой жизни пришлось потрудиться в одесском порту, — а боцман подбадривал их специфическими речевыми оборотами, характерными для подобной ситуации. К удивлению Матвея, афары русские матюги понимали — во всяком случае, делали они именно то, что от них требовалось. Или дело было в здоровенных, как дыни, кулаках боцмана, поросших редким чёрным волосом?

Разгрузка продолжалась уже вторые сутки, и шла ни шатко, ни валко — по большей части из-за того, что дощатый пирс, возведённый поселенцами на вбитых в морское дно сваях, был мало приспособлен к перевалке такого объёма грузов. Оно и неудивительно — до сих пор он служил для швартовки местных каботажных скорлупок, чей груз редко превышал семь-восемь сотен пудов «генераль карго». Так витиевато на морском языке именовались разнообразные товары, от домашней утвари и инструментов, до мешков с цементов и черепицы, которые закупали в турецком Адене и везли через залив за полторы сотни морских миль на зафрахтованных арабских посудинах. Со «Смоленска» требовалось переместить на берег больше десяти тысяч пудов — запас пшеницы, ячменя и картофеля, упакованных в мешки, но по большей части — строительные материалы, а так же два шестидюймовых орудия из числа снятых с севастопольских фортов по случаю замены на новейшие образцы. Грузы эти, особенно орудийные стволы и части разобранных крепостных лафетов, были весьма габаритные и увесистые, и при разгрузке уже несколько раз серьёзно повреждали слепленный на живую нитку пирс — после чего приходилось спешно его ремонтировать, продолжая разгрузку при помощи барказов. Процесс, таким образом, затягивался, что и сказывалось самым очевидным образом на экспрессивной лексике распорядителя погрузочных работ.

Помимо грузов, на «Смоленске» прибыла в Новую Москву полурота матросов флотского экипажа под командой совсем юного мичмана — им предстояло возвести на африканском берегу сооружения военно-морской станции флота Российского, о чём имелась уже договоренность с абиссинским негусом. Кроме них, из России прислали инженера в чине лейтенанта, которому и предстояло руководить сооружением батареи для шестидюймовок. Трофейные же орудия и картечницы разделили на две части — половину решено было оставить на «морском пути», остальные же расположить для обороны Сагалло с суши. Впрочем, пока эти предосторожности не пригодились: французы, опомнившись после унизительного поражения, уползли в свой Обок и носа не казали у берегов Сагалло — один-единственный раз прислали судно, чтобы забрать тела погибших. Из газет, которые регулярно, хотя и нечасто, доставляли арабские каботажные суда, поселенцы знали, что Париж бомбардирует Санкт-Петербург гневными нотами по поводу инцидента, но видимых последствий это пока не имело — и, как не раз говорил Матвею Казанков, иметь скорее всего и не будет. Так что желающих посягнуть на российский флаг, развевающийся над спешно восстанавливаемой башней форта Сагалло, не находилось. Прежний флаг, ашиновский штандарт в виде того же бело-красно-синего полотнища, перечерченного жёлтым косым крестом, было спущено на следующий день после нападения и послужило покровом для гроба основателя Новой Москвы, беспокойного атамана, сложившего свою буйную голову при отражении высадившегося у Сагалло частей французского иностранного Легиона. Могила его недалеко от крепости — там и лежит Николай Ашинов, вместе с с недоучившимся студентом-землемером Егором и другими, кто погиб, защищая первый оплот Российской империи на африканском континенте…

Сама башня отчётливо выделяется рисуется на фоне пронзительно голубого абиссинского неба, венчая нависшую над берегом громаду крепости. Впрочем, поправил себя Матвей, не такая уж громадина — разве что на фоне прочих построек, по большей части, глинобитных афарских хижин да построек собственно Новой Москвы — дощатых бараков и совершенно малороссийских мазанок крытых вместо соломы пальмовыми листьями — другого он здесь и не видел. Но ничего, скоро всё изменится — недаром сгружают сейчас со «Смоленска» связки досок и длинные сосновые брусья, которым назначено стать материалом будущего большого строительства…

От уреза воды крепостные стены отделяла неширокая береговая полоса — поначалу плоская, она шагов через сто поднималась к самым древним стенам. На этом склоне — Казанков именовал его по-военному, «гласис», — до сих пор различаются наполовину занесённые песком траншеи, где укрывались русские стрелки, да многочисленные воронки — отметины, оставленные французскими снарядами. Да и сама крепость носила следы артиллерийского обстрела — в тех местах, где старинная кладка не выдержала, подалась стали и чугуну, зияли уродливые проломы, частично уже заделанные бутовым камнем на известковом растворе.

— Как продвигается ваше обучение? — осведомился моряк. Молодой человек посмотрел на него с удивлением — не далее, как вчера, Казанков присутствовал на «практических занятиях», когда он под руководством мичмана-минёра с «Бобра» постигал науку использования гальванических батарей для производства взрыва камуфлета. Этим мудрёным термином мичман обозвал проделанный в скалистом грунте вертикальный шурф глубиной пять футов и диаметром в полфута. Для бурения шурфа пришлось позаимствовать железный бур, с помощью которого поселенцы сооружали в этой скупой на пресную воду местности колодцы; заложенный в «камуфлет» заряд чёрного пороха вызвал сотрясение почвы в полусотне шагов, а на месте шурфа образовалась довольно солидная яма от просадки грунта — камуфлет, как вид подземного заряда, объяснил минёр, тем и отличается от других видов взрывных работ, что не производит выброса грунта на поверхность.

— Всё хорошо, Сергей Ильич! — отозвался Матвей. Я только не очень понимаю, зачем мне учиться устраивать подземные мины? Подводные — это ещё туда-сюда, а вот подземные? Мы что, крепости штурмовать собираемся или, наоборот, вести контрминные работы?

— Вениамину Палычу виднее. — отозвался моряк. — Раз уж он настоял, чтобы вы прошли именно такое обучение — значит, у него были на то свои резоны.

Молодой человек кивнул. И ведь не поспоришь — его покровитель, штабс-капитан Остелецкий ещё в Москве взявший троих молодых энтузиастов, в число коих входил и гимназист Матвей Анисимов, под своё покровительство и устроивший их участие в поучаствовать в авантюрном предприятии Николая Ашинова, не раз демонстрировал, что знает, что делает. Да и самому Матвею учёба нравилась — это вам не гимназическая зубрёжка с опостылевшей латынью, греческим и прочими никчёмными премудростями, вроде истории древнего мира. Хотя насчёт последнего новый покровитель был с ним категорически не согласен: «История — весьма важная наука, молодые люди…» — не раз говорил он своим подопечным. Не зная её, вы не сможете разобраться в хитросплетениях современной политики и обязательно ввяжетесь в какую-нибудь идиотскую историю.' Последнее было прямым намёком на недавнее прошлое всех троих — перед тем, как отправиться в Абиссинию, они приняли некоторое участие в противоправительственной деятельности. Правда, в случае Матвея она ограничилась планами по изготовленью самодельной бомбы, чтобы взорвать ею ненавистного смотрителя казённой гимназии, виновного в исключении из учебного заведения товарища Матвея. Не перенеся позора и краха всех своих надежд, несчастный наложил на себя руки; сам же Матвей оказался более везучим, поскольку встретился с будущим своим наставником до того, как попытался осуществить свои планы, избегнув таким образом, ареста, суда и каторги.

— Есть основания полагать, что вашему ученичеству скоро придёт конец. — сказал Казанков, извлекая из-за обшлага конверт. Вот-с, извольте: Вениамин Палыч просит взять вас с собой во Владивосток, куда мне самому предписано отправиться на «Смоленске» вместе с командой наших «морских пластунов».

— А как же «Бобр»? — спросил Матвей, изо всех сил стараясь не показывать, насколько он поражён полученным известием. — Его же только-только с мели сняли, и пробоину изнутри деревом заделали для временного укрепления пластыря! И что мне-то делать во Владивостоке? Я же не моряк, проку вам от меня ни на грош…

— «Бобр» мне предписывается сдать старшему офицеру, а самому следовать на Сибирскую флотилию для получения нового назначения. — сухо ответил Остелецкий, ненавязчиво давая понять чересчур любопытному собеседнику, что служебные дела его вообще-то не касаются. — отволокут его в Аден, а там поставят в сухой док на ремонт — благо, турки привели его в порядок.

— И вот, кстати — что там слышно о нашем медикусе? Вениамин Палыч велел поинтересоваться, не составит ли он нам компанию?

— Это вряд ли, Сергей Ильич. — Матвей помотал головой. — Он уже две недели как при дворе негуса, в роли придворного врача. Письма только пишет — восхищается нравами абиссинцев и строит планы на большую научную деятельность, только вот с текущими делами расправится…

Моряк пожал плечами.

— Ну на нет и суда нет. Как говорится: хозяин барин, хочет-живёт, хочет — удавится. Да Вениамин Палыч не слишком, видимо, рассчитывал на его согласие, поскольку прислал со «Смоленском» ящик с медикаментами и всяким врачебным инструментом, а так же полпуда книг и учебников по медицине и анатомии. Коли уж не закончил курс в Университете — пускай здесь доучивается…

Матвей кивнул. Тимофей, один из двух его спутников ещё с самой Москвы, покинул ради ашиновского предприятия третий, кажется, курс медицинского факультета, но полагал, что полученных знаний ему вполне хватит для того, чтобы развернуть медицинскую практику здесь, на Чёрном Континенте. Третий их товарищ по путешествию землемер-недоучка по имени Егор, вольнодумец и сторонник антигосударственной деятельности, оставивший ради поисков приключений Межевой институт, упокоился в сухой абиссинской земле рядом с атаманом Ашиновым и другими поселенцами.

— Не забыть устроить, чтобы посылка отправилась к нему, с ближайшим караваном. — озабоченно сказал Казанков. — А нам с вами, Матвей, пора собирать вещи, как только закончится разгрузка, сразу и уходим! «Смоленск» лишнего дня ждать не будет, они и так уже порядочно запаздывают. В Аден заходить нет нужды — пойдём прямиком через Индийский океан, в Батавию, а уж оттуда уже во Владивосток. Так что можете радоваться — совершите почти что кругосветное путешествие, а то, может и случится замкнуть колечко. Жизнь — она ведь неизвестно как может повернуться! А что там для вас готовит Вениамин Палыч, расспрашивать меня не нужно. Сам знаю не больше вашего — вот прибудем на место, там, даст бог, и прояснится…

— Сергей Ильич, а правда, что вы с господином штабс-капитаном вместе в Перу были, когда они там с чилийцами воевали? — спросил Матвей. Они стояли на полубаке «Смоленска» и лениво разглядывали волны, катящиеся вместе с пароходом к осту. Делать было совершенно нечего, несмотря на довольно плотное расписание учебных занятий, составленное для него Казанковым. Учёба — дело хорошее, конечно, но поди-ка усиди за книгами, когда океан такой волшебно-лазурный, стайки летучих рыб то и дело вспархивают над водной гладью, спасаясь от дельфинов. Чаек сопровождавших пароход первые день-два пути, когда «Смоленск» прощально взревев гудком, оставил за кормой Сагалло, залив Таджура и вообще, Африку, не видать — только альбатрос, вечный одинокий странник океанских просторов, кружит где-то высоко над мачтами. Митяй не впервые совершал дальние морские переходы — на пути в Абиссинию им пришлось пересечь Чёрное, Мраморное моря и восточную часть Средиземного моря — но это не шло ни в какое сравнение с океаном. Тогда они почти всегда были ввиду берегов, а сейчас — уже который день вокруг до любой из сторон горизонта лишь бесконечный океанский простор. Пароход словно застыл посреди синего круга, и лишь белые усы, разбегающиеся из-под форштевня, выдают, что они всё же движутся, с каждыми пройденными сутками наматывая на гребной вал новые сотни миль. Сколько их ещё осталось до голландского порта Батавия, где запланирована остановка на несколько дней для бункеровки и пополнения припасов провизии и пресной воды — пять, шесть тысяч? Океанская гладь сияла под солнцем, и Матвею временами казалось, что нет в мире ничего, кроме этой палубы под ногами, за слепящего зеркала расплавленного серебра до самого горизонта, где оно сливается с небом… под солнцем,

— Это от кого ты такое услышал? — моряк с подозрением покосился на своего юного собеседника. — Постой, дай-ка угадаю… Осадчий протрепался, так? Ну, я ему холку-то намылю, а Вениамин ещё и добавит, когда придём во Владивосток, насидится на гауптвахте! Нашёл, о чём языком болтать — дело-то сугубо секретное…

Матвей собрался, было, разубеждать Казанкова, но по выражению глаз, по прыгающим в уголках смешинкам, понял, что спутник его не очень-то и сердится. Да и то сказать — теперь он, вчерашний гимназист и несостоявшийся бомбометатель, доверенных помощниках штабс-капитана Остелецкого. Этот говподин скрывал свою истинную сущность под личиной военного топографа, посланного с экспедицией Ашинова для составления карт Новой Москвы и прилегающих к ней территорий, но Матвея ему обмануть не удалось — юноша понял, что его новый покровитель состоит в каком-то секретном департаменте и занимался чем-то, о чём простым смертным знать не полагалось. Но себя-то вчерашний гимназист теперь к простым смертным не причислял, а потому полагал, что имеет право хотя бы одним глазком заглянуть под покров тайны, окутывающий деятельность его новых знакомых.

Казанков был, похоже, с ним согласен, потому что не отправился прямо сейчас мылить холку проштрафившемуся унтеру, а слегка переменив позу, заговорил:

— Раз уж вы, друг мой, теперь так хорошо осведомлены, чего уж скрывать, было дело. Правда, в Южную Америку мы с Вениамином Палычем попали разными путями — я через Североамериканские Штаты, откуда перегонял военные корабли, закупленные правительством Перу, а он на яхте нашего доброго знакомого, барона Греве, с противоположной стороны света — пересекли Атлантику, обогнули мыс Горн и подошли к берегам Чили с юга. Кстати, Вениамин рассказывал, будто у мыса гоорн они видели самого настоящего Летучего Голландца — в точности, как в известной легенде, с огнями Святого Эльма на ноках реев, с изодранными в клочья парусами, да и сам он светился мертвенным каким-то светом, ни дать ни взять, кладбищенский призрак…

И он принялся рассказывать Матвею о своих приключениях во время войны, успевшей уже получить название Второй тихоокеанской — старательно, как заметил юноша, избегая при этом деталей, могущих пролить свет на то, чему следовало пребывать в секрете. Потом разговор перешёл на события 1878-го года, когда трое друзей, выпускников Морского Корпуса, угодили прямиком в горнило Балканской войны и, каждый на свой манер, внесли лепту в победу русского оружия. Так, сам Казанков остался тогда на Балтике, получив назначение артиллерийским офицером на башенную броненосную лодку «Стрелец», и вместе с другими мониторами сначала принял участие в отражении атаки английской броненосной эскадры против Кронштадта, а позже сам командовал «Стрельцом» при Свеаборге — морской баталии, покрывшей неувядаемой славой Андреевский Флаг, когда эскадра Специальной Службы погибла почти в полном составе, а немногие уцелевшие корабли спустили флаги перед победителями.

За балтийской кампанией последовал дальний океанский поход на коммерческом крейсере «Москва» — вооружённом пароходе общества «Доброфлот», отправленном вокруг Африки в Индийский океан с секретным заданием. Оно состояло в разрушении маяков на Мысе Доброй надежды, что должно было повредить торговому судоходству, на котором только и держалась Британская империя. Закончился этот рейд яростной схваткой с британскими крейсерами у берегов Занзибара, когда «Москва» спасла от верной гибели команду русского клипера «Крейсер» и вынудила англичан с позором ретироваться. Кстати, упомянул Казанков, на «Крейсере» тогда служил мой товарищ по Морскому Корпусу, барон Греве. Он ещё потерял в этом бою кисть руки, едва не умер от потери крови — но всё же сумел выкарабкаться, хотя и оставил после этого военную службу. Однако судьба щедро вознаградила его за эту утрату — во время рейда по Индийскому океану, «Крейсер», в числе прочих «призов», захватил бельгийский пароход с грузом военного снаряжения и оружия, предназначенный индийским королевским частям. На борту этого судна — сконструированного, надо сказать таким образом, что оно могло не только перевозить грузы, но и служить для увеселительных путешествий, — оказалась его хозяйка, вдова крупного бельгийского предпринимателя и хозяина крупной пароходной компании. Судно вместе с грузом было конфисковано в пользу российской казны, однако прекрасная судовладелица не устояла перед чарами молодого, отчаянно храброго и весьма привлекательного барона — а может, наоборот, это она поймала его в сети своего очарования, угадав в Греве родственную авантюристическую душу. Так или иначе, ещё на больничной койке он сделал ей предложение, которое и было принято. Затем последовала отставка и новая жизнь судовладельца, аристократа и хозяина замка в королевстве Бельгия, где барон, впрочем, проводил совсем немного времени, пользуясь возможностью отправиться в любой конец света на собственном судне — разумеется, в сопровождении супруги. Именно под такое путешествие и было обставлено плавание к берегам Чили, в котором барона и его жену сопровождал Вениамин Остелецкий и команда «морских пластунов», в которой и состоял тогда трепло Осадчий…

Но, стоило Матвею пуститься в расспросы о прошлом этого третьего из бывших мичманов, Казанков стал куда менее откровенным. Видимо, сотрудничество Остелецкого с секретной службой Адмиралтейства началось довольно рано, и детали его по-прежнему хранились в папочке, совать нос в которую категорически не следовало. Впрочем, хватило и того, что Казанков всё же счёл возможным рассказать — теперь вчерашний гимназист спал, и видел, как он примет участие в очередной секретной операции вместе со своими наставниками. И, несомненно, добьётся успеха признания, славы, потому что как же может быть иначе?

Среди прочего, моряк упомянул и о трагической кончине своей невесты, погибшей от взрыва той же бомбы, что убила Государя Императора. Упомянул он и о том, что отец Нины, бывший командир «Стрельца», под чьим началом сам Казанков начинал службу, впоследствии участвовал в походе русского броненосного отряда под началом адмирала Бутакова к берегам Северной Америки, закончившейся сражением в Чесапикском заливе, в котором русские хоть и не сделали ни единого выстрела, но всё же немало поспособствовали разгрому британской эскадры Эдварда Ингфилда. После войны Иван Фёдорович Повалишин — так звали отца Нины, — некоторое время оставался на службе, но вскоре подал в отставку — только для того, чтобы по приглашению правительства Перу принять командование над закупленными в Североамериканских штатах боевыми кораблями и вместе с ними поучаствовать в морской кампании против Чили, закончившейся решительной победой перуанцев. За это Повалишин получил от правительства республики адмиральские эполеты и солидное содержание, но на службу, что русскую, что перуанскую, уже не вернулся — вышел в отставку, теперь уже окончательно, имея в виду посвятить себя науке археологии и изучению древних цивилизаций южноамериканского континента.

Это было весьма увлекательно, но…. Матвея в самое сердце поразило то, какой яростью пылали глаза собеседника, когда тот говорил о бомбе террориста, убившей Нину — и юноша искренне порадовался, что вовремя свернул с этой тропинки, не успев наделать непоправимых глупостей.

Между прочим, Казанков упомянул и о человеке, с которым им не раз доводилось сталкиваться в жестоком противостоянии — этот агент британских секретных служб, своего рода злой гений, не раз становившийся на пути троих друзей, и в особенности, «штабс-капитана», Вениамина Остелецкого, столкнувшегося с этой зловещей фигурой в самом конце войны, в Порт-Саиде, когда тот организовал похищение секретной дипломатический переписки из резиденции германского посланника. Матвей же, сопоставив услышанное с недавними событиями в Абиссинии начал догадываться, что речь шла всё о том же Ричарде Бёртоне — путешественнике, писателе и авантюристе, совмещавшем все эти увлекательные занятия с шпионажем в интересах британской короны. Ведь именно он заварил кровавую кашу в заливе Таджура, закончившуюся бомбардировкой форта Сагалло, морским сражением и гибелью сотен людей с обеих сторон конфликта. Что ж, подумал молодой человек, остаётся надеяться, что им-то с Бёртоном встретиться не придётся. С каждым оборотом винта «Смоленск» уносил их всё дальше от африканского континента, где и пребывает сейчас — Матвей в этом не сомневался — этот удивительный и опасный человек.

Испанское Марокко

Сеута

Небо над городом было бездонно-голубым, и редкие облака неторопливо плывущие на восток, со стороны Атлантики, отражались в глубокой средиземноморской синеве. Вода в гавани без морщинки, без складочки, словно расстеленный на столе парижского закройщика лионский шёлк — лишь пестрят кое-где белые чёрточки чаек, да громоздятся на аквамариновой глади чёрные, тяжкие утюги боевых кораблей. Вот на том, что ближе к берегу, взвились на мачте разноцветные флажки, звонко пропел горн; спустя несколько секунд на втором корабле повторили сигнал — сначала поползла вверх по фалам грот-мачты гирлянда сигналов, секундой спустя ответил и горн — серебряной, рассыпчатой трелью с полукруглой кормы, где бессильно свешивался в безветрии красно-жёлтый флаг, а ниже, под полукруглым балконом красовалась надраенная до предписанного военно-морским уставом блеска надпись большими позолоченными буквами.

— «Нумансия». — прочёл один из мужчин, сидящих за столиком на террасе кафе. — Если память мне не изменяет — флагман адмирала Нуньеса в сражении при Кальяо, состоявшемся без малого двадцать лет назад.

Говоривший целиком подходил под хрестоматийный образ путешествующего британского джентльмена — высокий, сухопарый, лет тридцати пяти-сорока, в сюртуке из светлого полотна и таких же бриджах, заправленных в высокие шнурованные сапоги. Его головной убор, тропический пробковый шлем обтянутый парусиной, лежал тут же, на соседнем стуле, рядом со стеком для верховой езды -массивным, чёрного африканского дерева с накладками из серебра и набалдашником из слоновой кости. Но внимательный наблюдатель несомненно, отметил бы отсутствие на сапогах джентльмена шпор, а так же налёта пыли — обязательных атрибутов путешествующего верхом — а, следовательно, щегольской этот аксессуар был, скорее, символом статуса владельца.

— Она самая и есть. — кивнул второй мужчина. Этот, в отличие от своего собеседника, мало напоминал джентльмена — скорее уж, пирата времён королевы Елизаветы, нацепившего на себя платье английского моряка торгового флота куда более цивилизованных времён. Полотняный изрядно потрёпанный бушлат, из-под которого выглядывала нательная рубашка в крупную, на французский манер, сине-белую полоску, парусиновые штаны, грубые матросские башмаки. Облик кровожадного буканьера, грозы Карибов, дополнял глубокий, неправильной формы шрам на левой щеке, чрезвычайно его уродовавший, а так же массивная золотая серьга в левом ухе. Руки его, далеко высовывавшиеся из рукавов бушлата, были остальному под стать — грубые, одинаково привычные и к прикладу ружья, и к корабельному канату и к рукояти абордажного топора. Возраст мужчины угадывался с трудом — судя по обильно пробивающейся в черных некогда как смоль волосах седине, он давным-давно уже разменял пятый десяток.

— «Нумансия» и есть, тут вы правы… мистер Смит. — повторил владелец шрама. Обращение к собеседнику он выделил особо.- Кстати, второе судно, фрегат «Регина Бланка» тоже участвовала в этой баталии — и даже отличилась, подбив своими орудиями одну из бронированных башен перуанской береговой батареи.

— Верю вам на слово… мистер ван дер Вриз. — уголок рта джентльмена дёрнулся в подобии улыбке. — Или теперь вас следует называть как-то иначе?

— Мейстер Клаас ван дер Вриз, трансваальский скотопромышленник, остался в прошлом. С вашего позволения, теперь я Жоао-Мария Режгате, до недавнего времени состоял помощником судового плотника на барке «Виана-ду-Каштелу». Вон он, кстати, у самого брекватера…

И кивнул на полускрытый корпусами военных кораблей изящный белый корпус трёхмачтового коммерческого парусника.

— Как вы угодили в подданные его величества Луиша Первого — не секрет?

— Какие уж тут секреты. — пробурчал «боцман». После завершения известной вам операции я отбыл на германском пакетботе в турецкий порт Басра, а оттуда — на Цейлон. Там завербовался на голландский парусник, следовавший в Амстердам с грузом чая, а когда тот зашёл на острова Зелёного мыса чтобы поправить повреждения, полученные во время шторма — распрощался с голландским экипажем и две недели ждал подходящего судна, следующего в какой-нибудь из средиземноморских портов. Кстати, оттуда я послал с попутным пакетботом депешу, извещающую, что буду ждать вас здесь, в Сеуте.

— Изрядный крюк… — покачал головой Смит. Могли бы отправиться в Занзибар, а то и напрямую, в Капскую колонию, сэкономили бы уйму времени.

— Те, кому пришло бы в голову меня разыскивать, наверняка подумали бы точно так же. — отпарировал носитель шрама. А в Капской колонии, как, впрочем, и в любом другом месте в Южной Африки я буду на виду, скрывайся-не скрывайся. Тем более, дело сделано, куда спешить-то? Или ваше начальство чем-то не удовлетворено?

Ну что вы, мистер… Жоао, я не ошибся? — джентльмен покачал головой. — Вы блестяще справились с операцией.

Несмотря на то, что русским, похоже, удалось закрепиться в заливе Абиссинии надолго?

— Вы удивитесь, но сие обстоятельство даже играет нам на руку. Это не нравится не только нам, но и французам тоже; а имея в виду охлаждение во франко-русских отношениях после боя у крепости Сагалло — можно констатировать что своего мы добились полностью. К тому же угольная станция флота, которую они, надо полагать, спешно начнут строить в Сагалло, не имеет такого уж большого значения как раньше, когда Аден принадлежал Британии. Теперь там, увы, хозяйничают турки, и русский флот чувствует себя в Адене как дома.

— Вот и военные русские корабли, прогнавшие прочь французскую эскадру, вышли из Адена…

— Именно это я и имел в виду. — согласно кивнул Смит. — Политические дивиденды от наметившихся разногласий между Петербургом и Парижем очевидны, и стоит лишь немного их подогреть — можно будет надеяться на перемены в политических раскладах в Европе. И это тем проще будет сделать, что французы уже давно косо смотрят на согласие, царящее в русско-германских отношениях.

— И как же мы добьёмся подобного?

— Разными способами — дипломатическими торговыми… и прочими. И одним из этих «прочих» займётесь именно вы. Помнится, мы с вами в беседе упомянули войну между республикой Перу и Испанией?

— Да, довольно нелепый конфликт двадцатилетней давности — впрочем, других на этом континенте и не случается. — подтвердил мужчина со шрамом. — Признаться, мистер Смит, я сразу подумал, что вы неспроста затронули эту тему.

Вам не откажешь в проницательности. — улыбнулся джентльмен. — Так вот, сэр Фрэнсис… вы же позволите называть вас так в беседе тет-а-тет? — так вот, рад сообщить вам, что пришла пора взять реванш у ваших старых, с позволения сказать, друзей. И воспользоваться для этого предстоит тем самым методом, что однажды принёс им успех. По-моему, это будет только справедливо.

— И что же это за метод? — шрам, и без того пугающий, исказила усмешка.

В своё время мы об этом поговорим подробнее. — джентльмен поднял ладонь. — А пока — вот, полюбопытствуйте…

Он снял со стола пробковый шлем. Под ним обнаружилась тощая стопка газет; её он и подтолкнул к собеседнику а сам достал из кожаного с серебряными уголками портсигара бледно-зелёную турецкую пахитосу и принялся с видимым удовольствием её раскуривать.

Газета «С.-Петербургские ведомости»

Российская Империя, С-Петербург.

'С Дворцовой Площади сообщают: вчера Его Высокопревосходительство Посол Третьей Республики мсье Эмиль Флуаранс вручил министру иностранных дел Российской Империи Н. И. Гирсу ноту, касательно таджурского инцидента — уже третью за прошедшие полтора месяца. Предыдущие две ноты остались без ответа; на этой же Его Императорское Величество Государь Александр Александрович собственноручно начертать соизволил:

«Где раз по́ днят ру ́ сский флаг , он уже спуска ́ ться не до ́ лжен . »

Наши читатели, несомненно, помнят, что эти слова произнёс дед царствующего императора, Николай Александрович по поводу основания в устье реки Амур военно-административного поселения Николаевский пост (ныне город Николаев). Это высказывание ясно даёт понять французской стороне, что ни о каком оставлении форта Сагалло не может идти речи — как и о выплате денежных компенсаций гражданам Третьей Республики, пострадавшим в ходе инцидента, а так же семьям погибших, не может быть и речи.

В тот же день журнал санкт-петербургский журнал «Морской вестник» опубликовал большую статью капитана I -го ранга N , в которой подробно рассматриваются проекты устройства в станице Новая Москва (бывш. египетская крепость Сагалло) военно-морского поста в причалами, провиантскими магазинами и угольной станцией, где могли бы делать остановки военные и коммерческие суда, следующие на Дальний Восток…'

Ежедневная газета «Московские ведомости»

Российская Империя, Москва.

'Нам пишут из Парижа:

4 августа 1884 года французский боевой отряд под командой адмирала Леспе пересекла Формозский пролив и появилась в видимости китайского города Цзилун, что стоит на севере Формозы, являясь основой обороны китайцев в этой части острова. В состав отряда входил крейсера «Байярд», «Ла Глиссоньер» и канлодка «Лютен, а так же присоединившийся к ним крейсер 'Вийяр»; флагманский «Байярд» нёс на борту десантную роту морских стрелков.

Адмирал Леспе, потребовал сдать форты Цзилуна до восьми часов утра следующего дня. Напоминание о заключённом между Империей Цин и Третьей Республикой мире и идущих в настоящий момент переговорах, сделанное комендантом китайского гарнизона, адмирал оставил без внимания.

Китайцы в свою очередь проигнорировали французский ультиматум, и в 8 часов утра корабли открыли бомбардирование береговой форта в восточной оконечности гавани Цзилуна. Китайцы ответили незамедлительно, однако разрушительная сила их старых дульнозарядных пушек не шла ни в какое сравнение с тяжёлыми орудиями французских судов. Вскоре позиции защитников форта были полностью разрушены, взлетел на воздух склад боеприпасов, а возникший пожар распространился на казармы гарнизона и соседнюю деревню. распространился на соседнюю деревню. Спустя два часа после начала обстрела, на берег высадились две сотни морских пехотинцев, сумевших там закрепиться. Примерно в 3 часа пополудни французские сапёры сумели заминировать и взорвать на воздух уцелевшие укрепления китайцев и те, потеряв около 60-ти человек в панике отступили.

Но этим успехам французов и ограничились. Когда на следующее утро стрелки попытались продвинуться вглубь острова, имея своей целью занять угольные шахты близ селения Пей-тао, они к своему удивлению они обнаружили, что сделать это невозможно: все дороги и дажеперекрывали воинские отряды циньцев. Командующий обороной генерал Лю Минцюань не терял времени, и утром двум сотням французов противостояла уже вся пятитысячная китайская армия, поддерживаемая многочисленными, хотя и скверно вооружёнными (по большей части, холодным оружием) отряды ополченцев.

Один из французских офицеров, принимавших участие в высадке, пишет: «…весь Тайвань на стороне Цин. Если мы встречаемся с какими-либо тайваньскими аборигенами, можно не сомневаться — это цинские партизаны…»

В результате завязавшегося тяжёлого боя французы вынуждены были оставить Цзилун и вернуться на корабли. Свои потери они оценили в двух убитых и 11 раненых; китайцы же сообщали о том, что убито «много больше ста французов». Скорее всего, одни преуменьшили, а другие преувеличили. Цинцы в любом случае понесли намного большие потери, что ни одной из сторон не оспаривается.

Видя неуспех десанта, адмирал Леспе вынужден был покинуть Формозу и увести свои корабли обратно, но соединение с эскадрой адмирала Курбэ…'

И как это вы сумели раздобыть здесь, в Испанском Марокко относительно свежую русскую прессу? — сказал тот, кого назвали сэром Фрэнсисом. За несколько минут он наскоро просмотрел предложенные газеты. Такая скорость вероятно, объяснялась тем, что некоторые статьи были заранее выделены химическим карандашом, и как раз на них сосредоточил своё внимание мнимый португальский моряк.

— Никакой загадки тут нет. — отозвался его собеседник. — пару дней назад в Сеуту зашёл русский коммерческий пароход, совершающий рейс из Одессы в Нью Йорк — у них протекли холодильники, пришлось спешно чиниться — вот сотрудник нашего консульства и подсуетился. А вообще-то две недели — не такие уж и свежие, эти русские как всегда, не торопятся…

— Поверьте, мистер Смит, когда надо, они могут быть очень быстрыми.

— Вам ли не знать… — уголок рта джентльмена дёрнулся в подобии саркастической усмешки. — итак, что вы скажете по поводу прочитанного?

— Подожду ваших пояснений. — отозвался владелец шрама. — Я пока знаю слишком мало, и не хотелось бы гадать на кофейной гуще.

Мистер Смит кивнул, соглашаясь.

— Перво-наперво стоит отметить, что теперь, после разгрома китайского флота ри Фунчжоу и неудаче французской высадки на Формозе, конфликт между Францией и цинским Китаем окончательно превратился в полноценные вооружённые действия. Не хватает только официального разрыва отношения и объявления войны, но в Азии подобным формальностям придают мало значения. Экспедиция против Формозы ясно показывает, что французы, скорее всего, е решатся на вторжение в материковый Китай — армия циньцев, хотя и скверно вооружена и ещё хуже управляется, слишком многочисленна для французских экспедиционных сил. Везти же войска на другой конец света парижские стратеги, скорее всего, не решатся. Отсюда следует вывод: боевые действия ограничатся северными районами провинции Тонкин, граничащими с Китаем, и далеко не в последнюю очередь они развернутся на море. И как раз здесь приходит время поговорить об операции, которые провели наши русские оппоненты во время столь несчастливо сложившейся для нас войны между Чили и коалиции Перу и Боливии…

Сэр Фрэнсис поморщился. Было заметно, что это воспоминание не доставило ему удовольствия.

— Да, было дело. Они тогда довольно удачно нас переиграли. Кстати, я сразу понял, что вы недаром помянули испано-перуанскую войну.

— Как я уже имел удовольствие заметить, пришла очередь взять реванш. — джентльмен постучал портсигаром по газетной стопке.намёк собеседника. По нашим сведениям,

Париж собирается отправить на помощь адмиралу Курбэ несколько боевых кораблей. Китайцы же со своей стороны предприняли попытку ускорить работы на двух броненосцах и двух канонерских лодках, заказы на которые размещены на германских верфях. Все четыре корабля действительно спущены на воду и закончены достройкой в небывало короткие сроки. Однако, благодаря давлению со стороны Франции, Германия объявила, что передача готовых кораблей заказчику откладывается, и теперь Китай получит свои броненосцы не раньше окончания конфликта с Третьей Республикой.

— Германцы пошли на поводу у лягушатников?- владелец шрама покачал головой. — признаться, вы сумели меня удивить…

— И, тем не менее, это так. Ходят слухи, что те взамен пообещали подержать колониальные аппетиты Берлина здесь, в Северной Африке, в том числе, и в Марокко.

Бывший помощник судового плотника помолчал, покопался в кармане, извлёк замшевый кисет и обгрызенную пенковую трубку и принялся её раскуривать. Запах крепчайшего виргинского табака поплыл над столиком; Собеседник его унюхав столь неизысканный аромат, слегка поморщился, что было оставлено без внимания.

— Ясно. И при чём же здесь мы? — спросил хозяин шрама, сделав две глубокие затяжки.

— И броненосцы и канонерки как бы подвисли в воздухе. — джентльмен постарался сделать вид, что не заметил нарочитой бестактности визами. — Флот кайзера так же не собирается выкупать контракт, а китайцы отказались переводить оставшиеся денежные средства до получения кораблей. Судостроители таким образом терпят убытки. Наш план состоит в том, чтобы их канонерки выкупила некая третья страна, желательно, латиноамериканская — а дальше мы подумаем, куда им отправиться.

— И что это нам даёт?

— По моему, ответ очевиден. В настоящий момент французы не в состоянии выделить для действий в Индокитае достаточно сильное корабельное соединение — потери в недавней войне вынуждают их держать оставшиеся корабли первой линии в Ла-Манше и во Французской Гвиане. Таким образом, то, что отправится к берегам Китая, будет набрано, как говорят проданные царя Александра, с миру по нитке.

Последние слова он произнёс по-русски, с сильным британским акцентом.

— Вы так хорошо владеете русским языком? — осведомился тот, кого именовали сэром Фрэнсисом. В отличие от собеседника, его русский сделал бы честь любому выпускнику Императорского Университета.

— Вас это удивляет? Полезно знать язык главного противника Империи. Впрочем, мои познания в этой области не могут и близко сравниться с вашими. Сколько вы знаете, девять, десять?

— Двадцать шесть. Но мы отвлеклись мистер… э-э-э… Смит.

— Разумеется, простите. Так вот, французы отправят в Индокитай объедки со своего обеденного стола, возможно, усилив этот отряд одной или двумя боевыми единицами, из числа спешно достраиваемых на верфях Третьей республики. У китайцев же имеется неплохо сбалансированный флот — по общему признанию, сильнейший среди неевропейских держав. Правда, в июле этого года они получили чувствительный удар при Фунчжоу, когда эскадра под предводительством адмирала Курбэ наголову разгромил Фуцзянский флот, пустив на дно десяток боевых кораблей, не потеряв ри этом ни одного своего. Но этот флот отнюдь не был сильнейшим из военно-морских соединений империи Цин, и если французы столкнуться с несравненно более сильным Бэйянским флотом, получившим к тому же подкрепление в виде хотя бы половины китайского заказа — я бы ещё десять раз подумал, на чью победу ставить. А если к тому же выяснится, что реализации этого плана поспособствовали секретные службы России — как вы думаете, это обрадует лягушатников?

— Полагаю, они будут в ярости. — шрам снова исказила улыбка, на этот раз с заметным оттенком злорадства. — Особенно если учесть, что русские только что утёрли им нос в заливе Таджура.

— Не без вашей помощи, сэр Фрэнсис, не без вашей помощи…

— А перуанцы-то пожелают приобрести эти суда?

— Они уже проявили к ним интерес — правда, пока разговоры идут только о канонерках. Республике, видите ли, слишком дорого обошлась победа в войне с Чили. Однако мы устроим им кредит в каком-нибудь из американских или швейцарских банков на чрезвычайно выгодных условиях — через третьих лиц, разумеется.

— Значит, основная проблема в том, чтобы организовать передачу кораблей Китаю?..

— … а так же обставить эту комбинацию так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в причастности России. Лучше всего, если удастся нанять для экипажей некоторое количество русских отставных моряков, даже и офицеров. В идеале, если командовать этим соединением тоже будет русский.

Над столиком повисло молчание. Трубка, пристроенная на край хрустальной пепельнице, курилась вонючим голубоватым дымком.

— И вы обратились ко мне?

Мистер Смит усмехнулся — снова одним уголком рта.

— К кому ж ещё? Я, в отличие от иных чинов из управления военно-морской разведки, не собираюсь попрекать вас южноамериканским провалом. Куда важнее, что вы хорошо знакомы с состоянием дел в регионе, и к тому же действовать придётся в некотором смысле и против русских — а у вас с ними старые счёты, не так ли?

Пауза, потом кивок.

— Так вы согласны?

Вы не сомневались в моём ответе — буркнул сэр Фрэнсис. — Но у меня есть условие.

— Какое именно?

С этого момента руководство операцией осуществляется исключительно через меня. Все сведения о составных частях плана будут известны только мне; вам же придётся удовольствоваться только самыми общими контурами, да и то, с твёрдым обещанием не делиться ими ни с кем, включая Премьер-министра или первого Морского Лорда!

— Вы просите о большом доверии.

— Это непременное условие. Если вы его не примете, то и говорить не о чем. Русская разведка работает всё лучше и лучше, и не хотелось бы ставить успех нашего маленького заговора в зависимость от длины языка какого-нибудь адмиралтейского клерка.

— Что ж… — джентльмен взял со стола стек и покрутил его в пальцах. — Как я понимаю, у вас есть уже соображения по исполнителям, которых вы собираетесь привлечь?

Несомненно. Но делиться ими я не собираюсь даже с вами. Боюсь, вы сочтёте их слишком… парадоксальными.

Египет,

Александрия.

— Всё запомнили, дети ослицы? Ничего не забудете, не напутаете?

Говоривший, высокий мужчина с грубым, словно вырубленным топором смуглым лицом, украшенным к тому же на щеке уродливым шрамом. Говорил он резко, на чистом арабском языке, в котором человек бывалый сразу узнал бы природного обитателя Аравийского полуострова, где, как известно, расположены священные для всех мусульман города Мекка и Медина. Те, к кому он обращался — трое оборванцев, чьи физиономии носили следы всех мыслимых пороков, включая и те, что Пророк настрого запретил правоверным, униженно кланялись, и повторяли под нос, как заведённые: 'Да, господин! Всё понятно, господин! Конечно, не забудем, господин

— И запомните — если кто-нибудь из вас передумает и сбежит — отыщу хоть в Дамаске, хоть в Багдаде, отрежу уши и заставлю их сожрать! А потом перережу глотку, как барану, зашью в свиную шкуру и выброшу в помойную яму в еврейском квартале!'

Слова, сказанные мужчиной со шрамом, были обидными, и в иное время бродяги постарались бы улучить момент и пустить в ход свое оружие — кривые йеменские ножи, называемые «джамбия», которые они прятали под лохмотьями, — но сейчас никто из них даже и помыслить не мог ни о чём подобном. И дело было не только в солидной (по их собственным меркам, разумеется) сумме, которую посулил чужак, и даже не в заткнутом за кушак большом револьвере с гранёным стволом и высокой гребенчатой мушкой. Он сам внушал столь безотчётный ужас, отводя взгляды, что оборванцы по очереди отводили взгляды, встречаясь с ним глазами.

Салех, стоявший крайним справа, тоже покорно потупился, когда пронзительный взор человека со шрамом переместился на него. Он уже был не рад тому, что на вопрос незнакомца, заданный ему двумя часами раньше на рыночной площади, где Салех присматривал, что бы украсть, обеспечив себе сухую лепёшку и горсть фиников на ужин, он ответил согласием — и не просто ответил, но и явился в назначенное время в переулок Горшкечников, что располагался в двух шагах от границы европейского квартала.

Наниматель пришёл на встречу не один — за его спиной стоял слуга, облачённый, как и хозяин, в белую накидку «аба» из добротной хлопковой ткани — и так же, как он, сжимающий под складками оружие. Так что оборванцам оставалось лишь терпеть, униженно кланяться, да беззвучно бормотать под нос — «ну, погоди, сын шакала, придёт и наше время…»

Собственно, дело, для которого их наняли, не казалось Салеху чем-то особенно сложным. Предстояло под покровом ночи проникнуть в один из особняков и похитить оттуда женщину, как сказал человек со шрамом, явившуюся в Александрию из Европы. Риска, объяснял он, никакого: сначала они обезвредят сторожа, после чего войдут в дом и сделают всё дело. Жертву следует связать и заткнуть ей рот, не причиняя, однако, никаких увечий — «если хоть волос упадёт с её головы этой неверной, шкуру сдеру заживо!» Со служанкой же, которая вполне может оказаться в доме, можно вовсе не церемониться — лучше всего сразу перерезать горла, пока та не переполошила своими криками весь квартал. После этого добычу следует вынести, завернув в покрывало или ковёр, и отнести в этот вот самый переулок, где будет ждать повозка. А чтобы всё прошло гладко, быстро и без лишнего шума, один из троих — с этими словами чужак ткнул пальцем в Салеха, — останется возле крыльца. Он будет прятаться в тени, не привлекая к себе внимания, а если на улице появится военный патруль (солдаты гарнизона изредка совершали обходы европейского квартала) — подаст подельникам сигнал тревоги, кинув в стекло маленький камешек. «Только смотри, шелудивый верблюд, не выбей стекло, кишки выпущу!..»

Салех против такой роли не возражал — наоборот, он обрадовался, поскольку полагал, что для «караульщика» риск будет меньше чем лдя тех, кому придётся лезть в дом и возиться там с визжащими, сопротивляющимися женщинами. Ещё и лить кровь придётся, а к этому душа у Салеха совсем уж не лежала. Нет уж, постоять на стрёме — как называют это в одном далёком городе, стоящем на берегу совсем другого моря, о котором Салех, впрочем, понятия не имел — это как-то спокойнее, а деньги, обещанные нанимателем со шрамом, те же…

Всё действительно прошло без сучка, без задоринки. Слуга нанимателя, сопровождавший их до нужного дома, расправился со сторожем, скучавшем на крыльце, поразив его в гортань ловким броском ножа. Не успело тело упасть на ступени, как убийца бесшумно подскочил к нему, подхватил подмышки и указал спутникам на дверь — «Вперёд!» Двое подельников Салеха, выхватив из-под лохмотьев ножи, кинулись в дом; сам же он подхватил ещё дёргающееся тело за ноги и помог оттащить в тень за крыльцом. Слуга, сделав на прощание угрожающий жест, скрылся во тьме, а Салех, с облегчением переведя дух, занялся полезным и привычным делом — обшарил карманы убитого сторожа, после чего забился в поглубже в тень, но так, чтобы иметь возможность видеть всё, что происходит на улице перед особняком.

Ожидание не затянулось. Сначала в доме послышалась возня, потом короткий женский вскрик (Салех, услыхав его облился холодным потом), затем что-то шумно упало — и на крыльце возникли двое, волокущих извивающийся свёрток, из которого доносилось невнятное мычание. Не задерживаясь ни на один лишний миг, все трое кинулись прочь, стараясь держаться в тени стен зданий, и спустя несколько минут уже стояли возле арбы. Мужчина со шрамом ждал их, как и было уговорено, возле арбы с высокими колёсами, запряжённой ослом. Он отодвинул уголок ковра, чтобы лунный свет падал на лицо похищенной. Салеху на миг тоже захотелось увидеть её, для чего следовало сделать шаг вперёд и вытянуть шею, чтобы заглянуть через плечо чужака — но, встретившись взглядом с бдительным слугой, под абой которого — Салех помнил это, — прятался нож, на котором, наверное, ещё не высохла кровь убитого сторожа, он оставил эту мысль.

Наниматель остался вполне доволен увиденным. «Хвала Аллаху, она самая!» — буркнул он и кивнул слуге: «Расплатись с собачьими детьми, и пусть навсегда забудут то, что произошло сегодня!» Наступал самый сладостный миг ночного предприятия (не считая обшаривания карманов убитого) — расчёт. Слуга, недовольно бурча, принялся копаться в складках своей абы, нащупывая кушак, в котором полагалось носить кошель с монетами. Оборванцы в предвкушении получения платы, столпились перед ним — и не упустили момент, как человек со шрамом извлёк из-под одежды нож и пустил его в ход.

Салех умер последним — «наниматель» распорол ему ножом печень, предварительно зажав рот жёсткой, как подошва бродяги, ладонью. Спазм дикой боли пронзил тело оборванца, и, уже погружаясь в кровавую тьму, он успел увидеть, как человек со шрамом дождался, когда слуга начнёт и сзади, мягким и стремительным, словно кошачьим движением перехватил своей джамбией ему гортань. После чего — уселся на козлы и скрылся в лабиринте александрийских улочек, оставив на древней брусчатке кровавые лужи да четыре остывающих трупа.

Средиземное море,

близ порта Александрия

Утро только-только позолотило небо на востоке, над морем, когда утренний бриз вынес прочь из александрийской гавани старенькую парусную шхуну, совершавшую рейсы между сирийским Триполи, Александрией и греческими портами. Контрабанда была столь же привычным грузом на её борту, как и пассажиры самого сомнительного вида — а потому, капитан, пожилой, седовласый, с жёсткими, как у моржа, усами, грек, предпочитал даже не смотреть в сторону единственной каюты, где находился его нынешний пассажир со своим грузом. Каюта эта принадлежала самому капитану, но мужчина лет сорока пяти — пятидесяти европейской наружности, высокий, очень смуглый, с приметным шрамом на левой щеке, занял её без лишних разговоров для своей спутницы — скорее уж, пленницы, если судить по некоторым деталям, не укрывшимся от внимательного взора старого моряка. Впрочем, это было, конечно, не его дело — документы пассажир предъявил очень похожие на настоящие, паспорта подданного королевства Италия и его супруги, а что сама супруга выглядела подозрительно сонной, словно опоенной настоем опия, едва держалась на ногах и за всё время ни разу с те пор не показалась из каютки — так это не его дело, тем более, что наниматель заплатил щедро и, к тому же, вперёд, обещая солидную премию, если они прибудут в пункт назначения, в греческий Пирей в оговоренный срок. В том, что эти деньги не пролетят мимо его кармана,капитан не сомневался. Погоды стояли отменные, четырёхбалльный ветер, несущий запах горячего песка из Сахары, исправно наполняет паруса, такелаж и рангоут в полном порядке, матросы, два египтянина и грек с острова Крит, бегают как подсоленные, а в уголке, отгороженном капитаном для себя в кубрике, дожидается своего часа бутыль с греческой водкой друзик — что ещё нужно настоящему морскому волку, чтобы почувствовать себя совершенно удовлетворённым?

Покидая порт, шхуна прошла мимо бортами с русским клипером, стоящим на бочке на внешнем рейде Александрии, и капитан невольно залюбовался изящным, остроносым силуэтом с высокими, слегка отклоненными назад мачтами. Капитан знал, что клипер задержался в Александрии на пути с Тихого Океана, через Индийский, красное море, потом Суэцким каналом и далее, через Гибралтарский пролив, мимо бессильно уставленных на море пушек британской цитадели -и на север, в Россию, в Петербург. Это был обычный маршрут русских крейсеров, преподавших недавно унизительный урок владычице морей, Британской Империи. Впрочем, теперь уже бывшей владычице — ничего не поделаешь, мир неузнаваемо изменился и теперь уже никогда не будет прежним, и Юнионг Джеку придётся потесниться на океанских просторах, где он безраздельно властвовал не одну сотню лет.

Капитан усмехнулся собственным мыслям и помахал рукой вахтенным матросам, скучающим на полубаке клипера. Те ответили и крикнули что-то явно дружелюбное. Русских капитан уважал — недаром его прадед, уроженец Архипелага, состоял в эскадре греческих корсаров, которых Россия вооружала против извечного врага его народа, Османской империи. Правда, сейчас между османами и русскими мир, и всякий моряк в любом средиземноморском порту знает о славной битве, которую дала турецкая эскадра англичанам здесь, на самом рейде Александрии — но знают они и о том, что на мостиках османских броненосцев стояли русские капитаны и из орудий палили русские комендоры! Да, северный медведь пришёл на Восточное Средиземноморье всерьёз и надолго; он уже подгрёб под свою тяжкую лапу главную судоходную артерию этой части мира, Суэцкий канал — и даже, как поговаривали в портовых тавернах, обосновались на берегах Красного моря, устроив там военно-морской пост и угольную станцию для своих судов, направляющихся на Тихий Океан и обратно. Капитана-грека новое положение дел вполне устраивало — с русскими моряками легко было иметь дело, не то, что с высокомерными британцами или коварными, лживыми османами, вынужденными теперь вести себя потише.

Русский клипер остался позади, и капитан скомандовал прибавить парусов. Матрос-грек споро расшпилил кливер, двое других с уханьем налегли на фал, и треугольный кусок парусины по грота-штагу пополз вверх. Порыв горячего африканского ветра выпукло выгнул его, и шхуна побежала быстрее, прибавив ещё один узел к прежнему пятиузловому ходу. Капитан удовлетворённо крякнул, полез, было, в карман за трубкой — и увидел стоящего шагах в пяти, у борта, пассажира. Сухое, грубое лицо его, изуродованное глубоким шрамом, сохраняло невозмутимость, однако в глазах, обращённых на русский клипер, полыхала такая неуёмная злоба, что капитану сделалось не по себе. Впрочем, это его забота, поспешил напомнить себе старый грек, его дело — довести судно до порта назначения вовремя и, желательно, без происшествий. А уж кто там и за что кого не любит — пусть сами и думают, а ему спокойнее оставаться в неведении.

Египет, Луксор.

Долина Царей

Бледно-жёлтая с грубо обтёсанными краями каменная плита сдвинулась, поддаваясь усилиям рабочих, налегающих на подсунутые под её крайжелезные ломы. В открывшуюся щель с сухим шорохом посыпался песок, и барон Карл фон Греве невольно сделал шаг назад — богатое воображение подсказало обонянию хлынувшие из темноты запахи тлена, пыли, и древних бальзамирующих мазей благовоний, неизвестно как сохранивших свои ароматы за несчётные века, прошедшие с тех пор, как эта плита встала на своё место. Но ничего подобного, конечно, не было — не ощущалось даже вполне ожидаемой для подземелья сырости и прохлады. Воздух здесь, был сух, и если чем и пах, то лишь горячим песком.Он царапал носоглотку не хуже рашпиля, отчего барона уже третий день одолевал сухой раздражающий кашель.

Впрочем, барон охотно мирился с этим неудобством — как и с другими, составляющими обязательные атрибуты жизни в лагере археологической экспедиции. Недаром в последние пару лет он без счёта глотал книги и статьи на «египтологические» темы — по большей части, беллетристику и популярные «научные» статьи в иллюстрированных изданиях. Этого, однако, вполне хватило, чтобы загореться этой темой, набирающей с некоторых пор в Европе нешуточную популярность — достаточно сказать, что отпрыск германского кайзера Вильгельм, всерьёз увлёкся этой научной дисциплиной и собирается самолично поучаствовать в раскопках, мечтая, видимо, о славе Генриха Шлимана, обнаружившего легендарную Трою. Тот, если верить иным изданиям, тоже не был профессиональным археологом, и во многом полагался на удачу и интуицию. С последней у Карла Греве всегда всё было в порядке — правда, проверять сей факт применительно к поиску древностей он пока не пробовал. Но ничего, всё же когда-то случается в первый раз? Может, как раз под этой плитой его ждёт неожиданный подарок судьбы?…

В отличие от германского кронпринца, барон не стал откладывать свои намерения в долгий ящик. Воспользовавшись обширными связями своей супруги, он раздобыл приглашение посетить археологические работы, которые вёл в знаменитой на весь мир Долине Царей Эжен Габо, директор Булакского музея в Каире. Как раз сейчас этот учёный стоял рядом с бароном, отдавая распоряжения рабочим, заводившим под сдвинутую плиту широкие лямки из сложенного в несколько раз брезента. Другие рабочие торопливо ладили над входом в гробницу деревянную треногу, с помощью которой плиту предстояло приподнять, открывая ход внутрь. Барон представил, как захрустит под его сапогами песок и мелкие камушки когда он, первым из людей за неведомо сколько тысячелетий спустится туда, в зловещий полумрак… Хотя — вряд ли француз уступит ему эту честь… или, всё же, уступит? Это ведь не первое обнаруженное им захоронение — пользуясь записками, составленными другим крупным французским египтологом Эженом Лефебюром, нанёсшего на карты гробницы фараонов Сети Первого и Рамзеса Четвёртого, а так же полудюжины других, чьих имён барон запомнить не удосужился. Слишком много сведений обрушивал на него мсье Габо, делясь по вечерам в «штабной» палатке экспедиции своими грандиозными планами — в частности, намерением расчистить лапы и ступни Сфинкса, между которыми наверняка скрывается маленький храм, а возможно, и вход в подземную гробницу.

Археологией барон увлёкся с подачи доброго своего знакомого, Ивана Фёдоровича Повалишина, капитана первого ранга в отставке. После южноамериканской эскапады, за отличия в которой Повалишин получил от правительства Республики Перу чин адмиральские эполеты и солидное денежное содержание, оставил русскую службу, перебрался в полюбившуюся ему Перу и всерьёз занялся изучением древностей, организовав раскопки на острове Пасхи, называемом иначе островом Рапа-Нуи. Два года назад Греве даже побывал у него в гостях, и с тех пор твёрдо решил попробовать свои силы на этом новом для него поприще. Супруга всячески поощряла барона — она-то видела что тот тяготится и светской жизнью и деловыми обязанностями владельца крупной судоходной компании. Душа беспокойного барона настоятельно требовала приключений и путешествий, и поиски египетских древностей представлялись ей вполне приемлемым и респектабельным вариантом — особенно учитывая растущую популярность науки археологии даже и в высших кругах Европы.

— Жаль, что ваша очаровательная супруга не смогла присутствовать. — заметил француз. — Я ожидаю поразительных находок, ей наверняка было бы интересно.

Греве покосился на учёного — «нет, не позволит он идти первым, сам нацелился…» Что касается баронессы — то тут он испытывал некоторые сомнения по поводу того, что обнаруженные древности заинтересуют её… в той степени, как она это, безусловно продемонстрирует.

— Мы решили, что ей лучше подождать в Александрии, где стоит наше судно. — ответил он. — Баронесса, видите ли, находится, как пишут литераторы, в интересном положении, и менять морской климат на сухой, жаркий воздух пустыни может оказаться для неё… некомфортно. Даже переход из Марселя в Александрию дался ей нелегко — и это при её-то привычке к морским путешествиям! В-общем, мы решили, что ей лучше пока поберечься. Я даже снял в городе очень милый особнячок, чтобы она могла сменить обстановку и насладиться ощущением твёрдой земли под ногами. Хотя — полагаю, долго она там е усидит. Только вчера из Каира доставили депешу — баронесса пишет, что через два-три дня она всё же присоединится к нам.

Археолог кивнул.

Что ж, в таком случае она как раз успеет к самому любопытному. Полагаю, на расчистку входного тоннеля, а так же осмотр и детальное описание осмотр передней камеры, откуда должен вести ход в собственно погребальный покой, займёт не менее двух-трёх дней. Я не намерен повторять ошибок моих предшественников — небольшая задержка по времени ничего не изменит, зато я буду точно уверен, что мы в нетерпении не упустили какой-нибудь важной детали.

Греве терпеливо выслушал эту сентенцию — пятый или шестой раз только за сегодняшний день. Нет, определённо наивно было бы надеяться, что француз уступит кому бы то ни было честь первым вступить под древние своды и первым увидеть то, что под ними скрыто.

— А вы уверены, что и эта гробница не была разграблена? — осведомился он. — Всем известно, сколько захоронений оказались пусты, выпотрошены расхитителями гробниц позднейших эпох!

— Никаких сомнений, мсье Греве! Мы около недели расчищали этот вход, и ни малейших следов более ранних вторжений обнаружено не было. да вот, возьмите хотя бы пллиту, прикрывающую входной тоннель — с какой стати удачливым грабителям прилагать немалые усилия к тому, чтобы вернуть её на место? Когда я увидел, насколько точно плита лежит на предназначенном для неё изначально месте, то сразу понял — вот она, удача!

— Значит, сегодня вы не рассчитываете попасть в погребальный покой?

— Нет, что вы! — француз энергично помотал головой. — Во-первых, предстоит окончательно расчистить наклонный тоннель. Плита, конечно, плитой, но за тысячелетия пустынный песок наверняка проник внутрь, и нам ещё предстоит с ним повозиться. Потом — дверь в переднюю камеру, вернее сказать, вертикальная каменная плита, играющая эту роль. Уверен, с ней будет не так просто справиться, как с этой, поскольку работать придётся в узости и поднимать плиту наверх вручную, по крутым ступеням…

— Что ж, в таком случае, я вас оставлю. — сделал вывод Греве. — Надеюсь сегодня вечером вы расскажете мне все новости?

— Несомненно, барон, несомненно! — подтвердил археолог. — Сейчас вам здесь делать совершенно нечего. Так что — до вечера, а пока я советую вам прогуляться, осмотреть места прошлых раскопок. Возьмите с собой в качестве проводника кого-нибудь из рабочих, кто понимает по-английски — уверяю, найдёте для себя немало любопытного!

Уже поздно вечером, после ужина и беседы с Габо (археолог, как и обещал, дал собеседнику подробнейший отчёт о результатах дневных раскопок; входной тоннель удалось расчистить без особых усилий, а вот с массивной каменной плитой, перегораживающей нижний его конец возникли непредвиденные сложности), Греве вернулся к себе в палатку и принялся разбирать почту, доставленную сегодня вечером. Несколько газет: александрийская, лондонская «Дейли Телеграф», «Петербургские ведомости» недельной давности (газета приплыла в Египет на военном корабле, направляющегося с Балтики на Тихий океан, и сделавшем перед прохождением Суэцкого канала остановку для бункеровки в Александрии), а так же три иллюстрированных европейских издания, два на французском, одно на немецком языке. Поверх всей стопки лежал конверт с подписью, в которой он узнал почерк секретаря российского консульства — её он и вскрыл в первую очередь. Вскрыл, прочёл раз, потом другой — и, опрокинув стул, опрометью выскочил из палатки, скликая людей. Зычный голос барона, привыкшего перекрикивать рёв океанских штормов, и несколько выстрелов из револьвера в воздух переполошили весь лагерь — и не прошло и четверти часа, как Греве, погрузившись на двуколку в сопровождении своего доверенного слуги-телохранителя (Габо, вышедший проводить барона был изрядно раздосадован тем, что сумасшедший русский не удосужился хоть как-то объяснить причины внезапного отъезда) уже мчался по укатанной повозками в песке дороге по направлению к Нилу. Там, на левом, западном берегу реки, на маленькой пристани, сооружённой напротив древнего города Луксор, дожидался нанятый бароном для этого путешествия паровой катер.

Германская империя,

Штеттин.

…В мире сменялись расцвет и паденье.

Сто превращений — и все быстротечно.

Знатность, богатство — прихлынут-отхлынут,

Слава ж достойных осталась навечно!

Думал я долго: в чем смысл мирозданья?

Сел, и вздохнул, и промолвил, вздыхая:

"Если бы, как у реликвии древней,

Жизнь долговечною стала людская!… — п рочёл нараспев мужчина, стоящий у края помоста. Был он высок, лицо имел худощавое, носящее признаки особого, чисто прусского аристократизма, с тонкими прямыми губами, закрученными вверх усиками и золотым пенсне, украшающем длинную костистую переносице. Костюм мужчины составляло пальто из дорогой английской шерсти, брюки, так же весьма недешёвые и лаковые ботинки, которые смотрелись на решётчатом, тронутом ржавчиной железном настиле несколько чужеродно. Как, впрочем, и стихи, продекламированные мужчиной, мало вязались с окружающим царством стали, угля и машинного масла, заполонившем достроечные причалы верфи «Вулкан» — одного из крупнейших судостроительных предприятий Германии.

— Вот уж не думал, герр Шольц, что вы интересуетесь китайской поэзией… — негромко произнёс его спутник. Этот был в военной форме с погонами корветтен-капитана; нашивка на рукаве кителя указывала на принадлежность к инженерному корпусу Кайзермарине.

— Обычно принято считать, что романтизм есть прерогатива университетских профессоров и недоучившихся студентов-филологов. — отозвался господин в пенсне. — однако, смею вас заверить, что это не так. Никогда ещё тяга немцев к литературе, особенно к поэзии, не достигала такого накала. И для подлинных ценителей нет ничего слаще, нежели сравнивать вершины творчества разных народов, пусть и разделённых океанами и веками…

— Ну, мои познания в культуре Поднебесной не настолько глубоки, чтобы сравнивать Гейне и поэтов периода пяти Царств.

— С вашего позволения — эпохи Империи Сун, это с 960-го по 1279-й годы по христианскому летосчислению.– Признаться, я и сам невеликий знаток китайской литературы, просто представитель нашего заказчика преподнёс мне по случаю годовщины заключения контракта подарок, роскошно изданный сборник китайской поэзии, на шёлковой бумаге, с выполненными вручную миниатюрами. Одно из стихотворений, принадлежащих перу некоего Су Ши мне особенно запомнилось.

— Насколько мне известно, древние китайцы писали не перьями а особыми палочками, на манер стилосов древних римлян. — заметил корветтен-капитан. — Впрочем, это не имеет значения. Надо полагать китайский чиновник, преподнесший вам этот подарок теперь сожалеет об этом.

— Как и я сам. — собеседник моряка покачал головой. — поверьте, мне вовсе не улыбалось принимать участие в столь грандиозном и беспардонном обмане — как, я полагаю, и остальным членам правления верфей «Вулкан». Китайцы одни из крупнейших наших заказчиков, и всегда аккуратно платили по счетам, и то, что у них, фактически украли уже готовые корабли — вина не наша, а берлинских политиков.

— Вы сомневаетесь в мудрости кайзера? — прищурился моряк.

— Нет, только в порядочности его советников и министров. Хотел бы я знать, что посулили каждому из них из Парижа за это возмутительное принуждение к отказу от контрактных обязательств! Я уж не говорю об убытках, которые может понести верфь, ведь заказ так и не был оплачен целиком!

— Ну, насколько я слышал, фирма уже нашла другого покупателя?

— Да, и это не менее возмутительно! Формально ведь все четыре боевых корабля остаются собственностью первоначального заказчика, мы лишь задерживаем поставки до урегулирования франко-китайского конфликта. Однако берлинские крючкотворы нашли какую-то юридическую лазейку, которая позволяет провернуть такой трюк. И теперь все четыре судна вместо порта Вэхайвей, главной базы Бэйянского флота, или, скажем, Циньчжоу, где китайцы держат военные корабли для защиты побережья провинции Фучжоу и Тонкинский залив, отправится в Кальяо.

— Держали. — усмехнулся моряк. -до тех пор, пока эскадра адмирала Курбэ не пустила их на дно.

— Не надо было принимать бой на реке, где китайские калоши стали лёгкой добычей французских катеров с шестовыми минами. Те же перуанцы, к примеру, никогда бы не сделали такой глупости!

— Это потому, что ни в Перу, ни в Боливии нет крупных рек, в которые могут заходить морские суда. Но вы правы в одном: перуанцы очень неплохо показали себя. Их победы в недавней войне с чилийцами войдут в военно-морские учебники.

— Рад за них… — сухо ответил господин в пенсне. — Однако, это не повод, чтобы подрывать деловую репутацию фирмы, хотя бы и в угоду большой политике.

— Но хотя бы кошельки ваших акционеров, не пострадают. — корветтен-капитан усмехнулся.

— Да, и мне удивительно, откуда у этой нищей республики нашлись деньги на выкуп столь дорогостоящего контракта. Я слышал, они взяли кредит в одном из швейцарских банков, и это тем более странно, что тамошние правила финансовых операций весьма строги, и без солидного поручительства никто бы такой кредит Перу не предоставил. А вот кто этот загадочный поручитель — это-то я и хотел бы знать…

— Ничего не поделаешь, коммерческая тайна. — моряк развёл руками. — Впрочем, нашлись же у них поручители в прошлый раз, когда они заказали боевые корабли в Североамериканских Штатах? А ведь без них перуанцам не видать бы этой победы, как своих ушей!

— Есть мнение, что им помогли русские — в пику англичанам, которые в этой войне поддерживали чилийцев. — сказал господин в пенсне. — Полагаю, рано или поздно и история с китайским кредитом прояснится, но сейчас нам с вами остаётся только гадать.

— Понятно… в общих чертах. — моряк сделал паузу, рассматривая стоящий возле достроечной стенки броненосец. Приземистый, массивный, он тяжко лежал на поверхности Даммского озера. Воды его, питаемые Одером, некогда вдохновляли своей чистотой и хрустальной прозрачностью не одно поколение поэтов — но теперь, когда на его берегу раскинулся один из крупнейших промышленных центров Второго Рейха, об этих временах можно было лишь вспоминать. Илистая муть, поднятая со дна винтами многочисленных буксиров и пароходов, масляные пятна на воде, пустые бочки, мусор, и висящие над всем этим неистребимая угольная пыль и лязг машин и механизмов. Но беседующих отнюдь не угнетало это торжество германской индустрии над живой природой — наоборот, оно грело им души, напоминая о ежеминутно воспроизводимой этой самой индустрией военной мощи германской нации.

— Скажите, а эти броненосцы действительно так хороши? — спросил корветтен-капитан. Собеседник покосился на него с некоторым удивлением.

— Я полагал, что офицеры Кайзермарине в курсе того, что строится на наших верфях.

— Несомненно, так и есть, герр Шольц. Однако мне хотелось бы услышать и ваше мнение. Из первых рук, так сказать…

— Ну, уж и из первых… — господин в пенсне пожал плечами, но видно было, что незамысловатый этот комплимент был ему приятен. — Я ведь только руководил строительством одного из двух заказанных китайцами броненосцев, а к проектированию не имел прямого отношения.

— И, тем не менее, мне любопытно было бы узнать, что вы думаете о плодах, так сказать, своих трудов.

— Что ж… — господин снял пенсне, протёр его извлечённым из кармана пальто платком и вновь водрузил на переносицу. — Тогда, с вашего позволения, начну издалека. Некоторые репортёры, освещающие этот проект, отсылают читателя к первым в мире судам, имеющим подобную архитектуру — итальянским эскадренным броненосцам типа «Кайо Дуилио». В определённом смысле, так оно и есть, тем более, что наш броненосец заложен всего через четыре года после спуска на воду первого корабля этого типа. Однако же вернее будет сказать, что «Динъюань» — так китайцы собирались назвать первый броненосец этого типа — имеет прямыми своими предшественниками наш цитадельный «Саксен» и британский башенный «Инфлексибл». От «Саксена» был и взяты обводы корпуса, конфигурация таранного форштевня в виде равнобедренного треугольника, а так же общая схема бронирования. От британского броненосца же — башенное размещение артиллерии главного калибра, такое же, впрочем, как и на «Кайо Дуилио» — но при этом орудия, в отличие от итальянского и британского прототипов казнозарядные, производства Круппа, и имеют калибр триста пять миллиметров или двенадцать дюймов. При этом длина цитадели составляет сорок четыре метра, а толщина укрывающей её компаундной брони — до трёхсот пятидесяти шести миллиметров. Кроме того, судно имеет по всей длине бронированную верхнюю палубу, покрытую железными плитами толщиной в три дюйма. Что же касается двух других кораблей — то это мореходные канонерские лодки рэнделловского типа — такие уже строились для китайского флота в Англии.

— Что ж… — моряк усмехнулся. — стоит посочувствовать китайцам, лишившимся таких прекрасных кораблей. А заодно и удивиться неповоротливости наших чиновников, отказавшихся приобрести их для Кайзермарине.

— Полагаю, по этому поводу сокрушаться не следует. — отозвался господин в пенсне. — Характеристики «Динъюаня», как и его систершипа довольно удачны, не спорю, но всё же это вчерашний день военного кораблестроения. Если вы соизволите пройти за мной в контору — я покажу вам чертежи броненосца, который будет заложен на нашей верфи в самое ближайшее время. Это будет совершенно новый для нашего флота корабль, ничем не уступающий британскому «Коллингвуду», который, как вам вероятно, известно, спешно достраивается на адмиралтейской верфи в Пембрук-Доке.

— Буду весьма признателен, герр Шольц. — моряк коротко кивнул и вслед за собеседником зашагал к стоящему неподалёку заводскому зданию.

Тихий океан,

Остров Ява.

В Батавии, столице голландской Ост-Индии «Смоленск» задержался на неделю для текущего мелкого ремонта, и пассажиры, кто побогаче, предпочли провести это время на берегу, в довольно приличном отеле. Остальные, те, кто предпочитал ночевать в своих каютах, тоже не стали пренебрегать экскурсиями по городу и окрестностям, дегустацией местной кухней и, конечно, посещением рынков.

Казанков не упустил случая повысить эрудицию своего подопечного — ещё на подходах к Яве он заставил Матвея перечитать всё, что было в скудной корабельной библиотеке как по истории этой голландской колонии, так и по географии, животному и растительному миру острова, так и о нравах и обычаях малайцев, коренного населения архипелага. А когда «Смоленск» встал в порту Батавии на ремонт — сопровождал юношу в долгих прогулках по городу. Во время одной из них Матвей не удержался и приобрёл в лавочке на местном базаре

Сам город произвёл на юношу сильное впечатление. Центральная его часть с ратушей, особняками европейцев, магазинами, а так же складами и пакгаузами порта, были заключены, словно портрет в раму, аккуратно прокопанными каналами; центральный же канал, отходящий от акватории гавани, перерезал город пополам и был столь широк, что туда могли заходить большие океанские пароходы. Берега каналов были, подобно набережным Амстердама или Брюгге, облеплены мелкими судами — шхунами, баржами, малайскими джонками и паровыми катерами; многочисленные рабочие-малайцы, работающие здесь, обитали за периметром каналов, в туземных кварталах, состоящих из халуп, крытых пальмовыми листьями и стенами из циновок и стеблей бамбука. Казанков с Матвеем посетили и эти трущобы, и бывший гимназист был глубоко потрясён царившими тут грязью, нищетой, убожеством.

Визит в туземную часть Батавии оставил по себе память в виде купленной в крошечной лавочке Криса — национальный малайский кинжал с лезвием замысловатой волнистой формы и поверхностью клинка, словно изъеденной крошечными червячками — как объяснил на ломаном английском торговец, в этих углублениях содержался яд, который малайцы помещали в ножны своих крисов, чтобы всё время иметь под рукой отравленное оружие. И добавил, что с такими крисами малайцы не боятся ходить на тигров — которые, как добавил Казанков, водятся на Яве в изобилии, но заметно уступают размерами своим бенгальским сородичам.

Но всё когда-нибудь заканчивается — закончился и этот краткий перерыв на пути через два океана. «Смоленск» прощально взвыв гудком, покинул гавань; голландский колониальный крейсер, несший брандвахтенную службу, ответил двумя гудками, желая, согласно морскому этикету, счастливого пути и положенных семи футов под килем. В течение следующих нескольких дней пароход обогнул большой остров Калимантан, прошёл извилистым Макасарским проливом и, оставив за кормой, острова Лусон, Самар и Миндао, затерялся в просторах Филиппинского моря. Дальше маршрут лежал в японский порт Нагасаки, где зимовали усталые русские клиперы и полуброненосные фрегаты, и где «Смоленск» так же должен был сделать короткую остановку перед тем, как, миновав островок Цусима в Корейском проливе выйти в Японское море — и дальше, к конечному пункту плавания, во Владивосток.

— Решили подтянуть свой немецкий? — осведомился Казанков. — И правильно, чего время-то терять. Раз уж вы так увлечены химией и видите своё будущее связанным с этой наукой, то без немецкого вам никак не обойтись.

Они с Матвеем сидели на прогулочной палубе в раскладных парусиновых стульях, называемых «паровыми стульями» или шезлонгами. С недавних пор подобные предметы меблировки стали появляться на многих пассажирских пароходах — особенно на тех, что имеют каюты первого класса.

На палубе было шумно — компания молодых людей, армейских офицеров и чиновников какого-то казённого ведомства, затеяли играть в чехарду. Разделившись на две группы по четыре человека они выстроились один за другим и стали прыгать через спины друг друга: тот, что стоял оказывался последним, перепрыгивал через троих стоящих впереди и, оказавшись во главе этого «ордера», в свою очередь сгибался, подставляя спину для следующего прыгуна. Побеждала та из команд, которая первой добиралась таким образом до конца прогулочной палубы — к восторгу немногочисленных дам, наблюдавших за этой забавой, позаимствованной, вероятно, у пассажиров британских пароходов.

Матвей отложил газету на стоящий рядом низкий столик плетёный из малайской лианы ротанг. Заголовок, набранный готическим шрифтом, гласил: «Allgemeine Zeitung».

— Да вот, «Альгемайне Цайтунг» пишет о спорах в их Рейхстаге насчёт военных судов, которые Китай заказал в Германии, но заказа своего не получил из-за давления французов. Некоторые депутаты усматривают в этом национальное унижение, но и подрыв репутации германской промышленности — мол, если сочли возможным разорвать в угоду политике заключённый и даже частично оплаченный контракт, то кто ж теперь им поверит?

Право же? — моряк взял газету и пробежал глазами несколько строчек. — Что ж, любопытно, весьма любопытно — тем более, что упомянутые корабли как раз и должны были отправиться в тот регион, куда мы с вами сейчас идём. Так что, может статься, статейка эта имеет прямое касательство к нашему с вами, Матвей, ближайшему будущему.

— Это как? — молодой человек сделал удивлённые глаза. — Россия собирается помогать Китаю в войне против Франции? Так китайцы, вроде, пока и сами неплохо справляются — вон, отразили нападение на Формозу, да так, что французы принуждены были улепётывать оттуда, имея разбитую физиономию у кровавых соплях! Или…

И замолк — до него дошёл, наконец, смысл сказанного собеседником.

— Так значит мы с вами, Сергей Ильич, тоже отправимся в Китай? — произнёс он враз севшим до полушёпота голосом. — А как же Вениамин Палыч, он во Владивостоке к нам присоединится?

Казанков покачал головой.

— Должен вас огорчить: Вениамина Палыча во Владивостоке нет, и вряд ли он там скоро появится. Однако, мне придётся всё же удовлетворить ваше любопытство. В Батавии я получил через наше консульство депешу от нашего общего друга, теперь не вижу смысла скрывать от вас цели этой нашей поездки.

Он извлёк из-за обшлага кителя конверт, вскрыл его, достал листок дорогой веленевой бумаги и принялся читать:

— «По прибытии во Владивосток капитану второго ранга Казанкову следует принять под команду вооружённый транспорт „Манджур“, приписанный в настоящее время к Владивостокскому порту в качестве таможенного крейсера…» Не приходилось слышать о таком?

Матвей помотал головой.

— Оно и неудивительно. Корабль это скромный, не из тех что попадает в петербургские газеты. Парусно-винтовой барк, трехмачтовый с плоским дном, для облегчения действий возле необорудованных побережий, «Манджур» был, заказан ещё в конце пятидесятых годов, на верфи в Бостоне, Северная Америки. Его карьера началась с доставки из Североамериканских Штатов двух паровых молотов, землечерпалки и 500 пудов машинного масла в Гонконг, а оттуда в Николаевск-на-Амуре. В дальнейшем это неброское, но надёжное судно исправно тянуло лямку военного транспорта — возило по всему дальневосточному побережью и на острова грузы, солдат, переселенцев и строителей, снабжал воинские посты и поселения, и даже принимал участие в боевых действиях, хотя и опосредованно. Две медные десантные десятифунтовки и двадцатичетырёхфунтовая карронада, снятые с «Манджура» для усиления обороны военного поста в гавани Новогородской, весьма пригодились при отражении отряда Хунь-Чуньского фудутуна Цинской империи — полсотни солдат и казаков попросту не продержались бы без этих пушек против шести сотен вооружённых китайцев.

Казанков покопошился, устраиваясь в шезлонге поудобнее. Матвей молча внимал.

— Но самой славной страницей в службе «Манджура», которая, несомненно, войдёт и анналы флота Российского, стало основание Владивостока. Что, неужели и об этом не приходилось слышать?

Матвею оставалось лишь помотать снова головой.

— И чему вас только учат в гимназиях? — весело удивился офицер. — А ведь событие это наиважнейшее! Второго июля 1860-го года года «Манджур» под командованием капитан-лейтенанта Алексея Карловича Шефнера высадил на северном берегу бухты Золотой Рог отряд солдат третьей роты 4-го Восточно-Сибирского батальона под командованием прапорщика Н. В. Комарова. С этого и началась история военного поста и поселения Владивосток, впоследствии разросшегося до города и главного порта России на Тихом Океане. И когда через год, в августе 1861-го в бухту вошел британский корвет «Энкаунтер», его команда увидела на берегу бревенчатые срубы, блокгаузы с орудиями и главное — развевающийся на высоком флагштоке российский флаг. Находившийся на борту «Энкаунтера» вице-адмирал Хоуп сказал тогда своим офицерам: «Увы, джентльмены, мы опоздали», признавая тем самым первенство России.

Матвей опустил голову — щёки его горели от стыда. к его глубочайшему стыду, он ровным счётом ничего и о «Манджуре», и о Николаевском посте. Об освоении Дальнего Востока ему, правда, кое-что приходилось слышать — по большей части на уроках географии, которая, надо это признать, не относилась к его любимым предметам.

— Ну да не беда, ещё успеется во всех деталях изучить… — смилостивился Казанков. — Вот прибудем во Владивосток, сейчас же в библиотеку! Хотя, времени на чтение у нас, друг ты мой Матвей, считай, не будет вовсе…

И он снова развернул телеграмму Остелецкого.

— Вениамин Палыч сообщает, что на «Манджуре» к нашему прибытию должны будут закончиться ремонтные работы. Так что принимаем судно, грузимся — и выходим в море. Хорошо, если недели две на берегу у нас выйдет!

— Выходим в море? — Матвей наконец справился с приступом самобичевания и снова обрёл способность воспринимать полученные сведения. — Что же, и мне с вами плыть?

— Идти, юноша, идти. — назидательно произнёс моряк. — Плавает сами знаете, что… Да, с этой минуты вы переходите в моё полное подчинение — если, конечно, не передумаете. Человек-то вы вольный, присягой и приказами не связанный, идти можете, куда в голову взбредёт и выбирать любое поприще, какое захочется. В тех краях, куда мы направляемся, толковые, образованные люди на вес золота, так что, несомненно, найдёте себе дело по душе. Но если всё же сочтёте возможность продолжать в том же духе, что и до сих пор — то, пока мы не прибыли к пункту назначения, займёмся вот чем…

Египет,

Александрия.

Барон Греве всегда пользовался репутацией человека вспыльчивого, но отходчивого и в общем, не злого. Слуги, как и те, кому пришлось в разное время служить под его началом, барона не боялись, зная, что если он и обматерит кого в запале, то будет это за дело, и тем кара и ограничится.После чего обруганный мог рассчитывать если не на прямое извинение, то на некий знак внимания, выполняющий негласно роль такового.

Но сегодня все — может, за исключением капитана и старшего помощника «Луизы-Марии», быстроходного грузопассажирского судна, использовавшегося четой Греве в качестве роскошной яхты, старались держаться от судовладельца подальше. Среди команды ползли шепотки — конечно, скрыть такое происшествие, как похищение супруги барона, случившееся в Александрии, было немыслимо. Рассказывали о трупах, оставленных налётчиками, о зарезанной служанке баронессы. По счастью, это была не горничная-мулатка, повсюду сопровождавшая баронессу ещё со времён её первого замужества — в вечер перед нападением на особняк, снятый Греве в европейском квартале Александрии, мадам Камилла отправила Лиззи на «Луизу-Марию», чтобы отобрать для хозяйки кое-что из обширного гардероба, хранившегося на яхте, и при госпоже оставалась лишь служанка-арабка, нанятая на время, для ухода за жилищем. Она-то и пала жертвой убийц — как и сторож, нанятый здесь же, по рекомендации сотрудников бельгийского консульства.

Сам барон категорически отказывался говорить на тему этого ужасного происшествия, сделав исключение лишь для секретаря бельгийского консула, доставившего на борт «Луизы-Марии» записку с выражением сочувствия от своего патрона, да троих чинов александрийской полиции, проводящих расследование этого прискорбного происшествия — этих барон едва не скомандовал выбросить за борт, когда один из незваных гостей задал неделикатный вопрос касательно частной жизни супружеской четы. Тем контакты с внешним миром и ограничились — если не считать маленького конверта, доставленного на борт с ежедневной почтой на следующий день после прибытия на судно самого барона. Вскрыв конверт, Греве потемнел лицом, длинно, непечатно выругался по-русски и заперся у себя в каюте, куда вызвал вахтенного матроса и приказал тому отнести в российское консульство депешу — причём адреса на конверте указано не было, и передать его было велено лично в руки консулу, коллежскому советнику по Министерству Иностранных дел Ахтиярову или, буде того не будет на месте, его доверенному секретарю, титулярному советнику Полоскову, непременно истребовав при этом расписку в получении. А всего через час после его возвращения мсье Бувилль, бессменный шкипер «Луизы-Марии» приказал поднимать якоря. Судно проследовало к выходу из гавани, обменялась прощальными гудками со старым клипером «Всадник», оставленным от активной службы и несущим здесь, в Александрии, стационерную службу при русском консульстве. На вопросы о курсе и месте назначения мсье Бувилль молчал, недовольно поджимая тонкие губы. Матрос-вестовой, прибиравшийся в каюте старшего помощника, по совместительству выполнявшего обязанности штурмана, сообщил по секрету всей команде, что видел на столе в каюте карты с курсом Норд-Вест, к архипелагу Южные Спорады, и далее, через Ионическое и Адриатическое моря в крупнейший на Адриатике австро-венгерский порт Триест. Что понадобилось барону во владениях императора Франца-Иосифа, и почему он счёл возможным отправиться туда, не предприняв ничего для поисков похищенной супруги — эти вопросы не давали покоя всем, на борту «Луизы-Марии», от шкипера Бувилля до последнего трюмного матроса. Что касается Греве, то он за время перехода так ни разу не показался на палубе. И только вахтенные матросы, несущие службу на полуюте (на яхте были заведены строгие порядки, позаимствованные из корабельного устава Российского императорского Флота) Видели, как открывалась время от времени крышка иллюминатора баронской каюты и оттуда вылетала бутылка, чтобы кануть бесследно в ультрамариновых волнах Средиземного моря.

— Из-за вас, дорогой барон, мне пришлось проделать изрядный крюк, причём под чужим именем и по чужим документам! — проворчал Остелецкий. — И что же — в Парижеменя уже дожидалось ваше письмо: «так мол, и так, планы изменились, встречаемся в Вене», А это, между прочим, тысяча с гаком вёрст с теми же, заметь, липовыми бумагами! Кстати, ну и местечко вы выбрали для встречи — не могли отыскать что-нибудь поскромнее? Впрочем, извините, у вас, аристократов свои причуды…

Остелецкий имел все основания для недовольства: получив первую, мало что объяснившую телеграмму из Александрии, он немедленно отправился во Францию, в Париж, где и остановился в заранее оговоренном месте — в частном пансионе, в предместье Понтуаз.

Но на этот раз посещение Парижа не затянулось — не успев толком окунуться в неповторимую атмосферу столицы «ля белль Франс» уже на следующий день он получил на почтамте письмо «до востребования». Штемпель указывал на то, что депеша была брошена в почтовый ящик в Триесте, всего два дня назад — почта в старушке Европе работала отменно, и автор письма поостерегся на этот раз доверяться телеграфу. Вскрыв письмо, Остелецкий замысловато выругался по-французски и принялся собирать свой невеликий багаж. Не прошло и часа, как он катил на фиакре к Лионскому вокзалу, откуда отправлялся поезд до Мюнхена. Там он сделал пересадку на экспресс, следующий в Вену, и вскоре уже входил в роскошно отделанный вестибюль отеля «Стефания», одного из самых фешенебельных в столице Австро-Венгерской Империи.

Греве не принял предложенного шутливого тона — он был непривычно сосредоточен, не осталось и следа от его обычной весёлости и жизнерадостной манеры держаться, и если бы Остелецкий не подозревал, что случилось нечто очень скверное — полученная корреспонденция ясно на это указывала, обходя, однако, подробности, — он решил бы, что барона подменили.

В номере Греве, где, собственно, и состоялась встреча, они не задержались — спустились в вестибюль, барон велел портье вызвать экипаж, и два приятеля четверть часа колесили по венским бульварам, пока не остановились перед ажурными воротами парка Фольксгартен. По-имперски солидный служитель в расшитой ливрее — в парк, несмотря на название, «Народный сад», пускали далеко не всякого — почтительно склонился перед посетителями и сделал приглашающий жест рукой. Друзья неспешно проследовали по центральной аллее, свернули на одно из боковых ответвлений, где в этот час не было посетителей, и только там барон заговорил о том, ради чего так спешно вызвал собеседника в Вену.

Рассказ занял не менее получаса, и всё это время Остелецкий слушал, не перебивая. Греве в деталях описал, как прибыл на «Луизе-Марии» в Триест, как остановился в гостинице, указанной в письме. Как прожил там три дня, терзаемый самыми чёрными подозрениями, пока, наконец, посыльный не принёс к нему в номер конверт. В содержащейся в конверте записке ему предлагалось вечером того же дня прогуливаться по набережной — непременно в одиночестве, иначе встреча, в которой она сам заинтересован, не состоится.

(16)

Барону оставалось только выполнить требования, изложенные в послании. В назначенный час он прогуливался по набережной. Он был один, как и требовал анонимный автор, но отнюдь не с пустыми руками — в элегантной трости (чёрного африканского дерева с набалдашником из слоновой кости) скрывался острый, как бритва, дамасский клинок длиной в два с половиной фута. Кроме того, в протезе левой кисти (свою барон потерял несколько лет назад, во время морского бой у берегов Занзибара) пряталось хитроумное стреляющее приспособление вроде миниатюрной митральезы, с несколькими стволами, заряженными револьверными пулями — подарок супруги, однажды спасшие ему жизнь. Но интуиция подсказывала Греве, что эти меры предосторожности излишни и служат, скорее, для собственного успокоения — его вызвали сюда отнюдь не ради покушения на его жизнь.

— Назначенная встреча была обставлено в лучших традициях авантюрных романов. На набережной ко мне подошёл какой-то господин и протянул записку. Её содержимое предлагало мне следовать за подателем сего, не задавая лишних вопросов. Так я и поступил, и посланник проводил в кофейню неподалёку. Сам он туда не пошёл, передав на попечение гарсону, и тот проводил меня в отдельный кабинет. Помещение было затемнено — несмотря на вечернее время, лампы не горели, и лишь скудные толики света проникали через щель между сдвинутыми занавесями. Его хватило лишь на то, чтобы я разглядел маску на лице мужчины, сидящего между мной и окном — знаете, эдакое чёрное домино под низко надвинутым цилиндром, как у персонажа дешёвой оперетке… Тем не менее, кое-что в визави показалось мне знакомым, а именно — голос. Говорили мы по-французски, причём он обходился без малейшего акцента, однако я голову готов заложить, что этот язык ему не родной. Кроме того, в середине беседы он встал и подошёл к окну, чтобы раздвинуть занавеси пошире — на улице стало совсем уж темно, — и мне показалось, что я узнаю эту мягкую, кошачью манеру двигаться.

— И кто же это был — вы сумели понять? — спросил Остелецкий. Слушая рассказ барона, он раз за разом убеждался, что свойственная старому другу жизнерадостность и юмор бесследно испарились. Впрочем, оно и неудивительно — при нынешних обстоятельствах…

— Не имею ни малейшего представления. — Греве развёл руками.

— А записки его сохранились? Мы могли бы изучить почерк…

— Да, все три — письмо, полученное в Александрии, записку из Отеля и ту, которую мне передали на набережной. Но поверьте, друг мой, вы только зря потратите время. Все три документа написаны разными людьми, это я совершенно точно установил.

— И, скорее всего, ни одна не принадлежит перу человека в маске. — Остелецкий кивнул, соглашаясь с бароном. — Сукин сын осторожен, простите мой французский… Ну, хорошо, и что было дальше?

В нескольких фразах Греве изложил суть условий, поставленных похитителем. Остелецкий, дослушав, удивлённо покачал головой.

— Признаюсь, барон вы… вернее сказать, ваш таинственный знакомый сумели меня удивить.

— Я и сам ушам своим не поверил. Отправиться в Россию, втайне набрать там людей для команд двух построенных в Германии броненосцев — тех самых, которые если верить газетам, были перекуплены правительством Республики Перу, — переправить «рекрутов» в Штеттин, принять корабли и уже в море передать их новым владельцам, китайцам! Не слишком ли замысловато?

Остелецкий поискал глазами скамейку.

— Давайте-ка присядем барон, такое лучше осмысливать, находясь в неподвижности. И держите-ка, сейчас это, пожалуй, полезно…

Он извлёк из кармана сюртука крошечную плоскую фляжку и протянул Греве. Тот отвернул крышку, понюхал — во фляжке был отличный шотландский виски.

— Пожалуй… — барон сделал глоток и передал флягу товарищу. Тот последовал его примеру.

— Вообще-то, идея с выкупом у Перу построенных в Германии броненосцев не так уж и плоха. Скажу сугубо по секрету: мы и сами подумывали о чём-то подобном, ведь получив эти броненосцы вдобавок к далеко не слабому Бэйянском флоту, китайцы могут устроить нашим французским… хм… партнёрам приличный сюрприз!

Переспрашивать кто эти «мы», барон не стал — ему давно было известно, что старый друг сменил карьеру морского офицера на работу в разведывательном департаменте Адмиралтейства…

— В самом деле, раз уж один раз удалось — то почему бы и не повторить? Тем более, что уговорить перуанцев труда бы не составило, слишком многим они нам обязаны. Но Государь, когда мой патрон доложил ему план операции, согласия своего не дал, решив, что стоит так уж откровенно дразнить французов — хватит с них той операции, что проворачивает сейчас наш дорогой друг Серёжка Казанков!

— Что за операция? — немедленно насторожился Греве.

— Стоп! — Остелецкий вскинул в предупреждающем жесте ладонь. — Пойми меня правильно, Гревочка, я и так сказал больше, чем следовало. В своё время всё узнаешь, и в подробностях, а сейчас — извини!

Барон снова приложился к фляжке, крякнул — виски был хорош. Остелецкий наблюдал за ним с одобрением.

— Между прочим, это продукция старейшей в Шотландии винокурни, она уже лет пятьсот, как начали поставлять виски шотландскому, а впоследствии и британскому королевскому двору. Это, чтобы ты, Гревочка, понимал, где-то между их Хартией Вольностей и нашей Куликовской битвой.

Барон хмыкнул, сделал ещё глоток, потряс фляжкой — и вернул опустевший сосуд владельцу.

— Ну, хорошо, предположим, я соглашаюсь и перегоняю эти два корыта в Вэйхайвэй. Но, насколько я помню — а я внимательно слежу за корреспонденцией с этой войны, — Бэйянский флот не выделил ни единого корабля, чтобы помочь защитникам Формозы или Фуцзяньскому флоту, призванному оборонять Тонкинский залив! С чего же вы решили, что теперь, после разгрома при Фунчжоу, они поступят иначе? Адмирал Дин Жучан, командующий Бэйянским флотом, если верить тому, что пишут о нём в Европе — хитрый лис, с чего ему таскать каштаны из огня для губернаторов южных провинций Китая?

Остелецкий проводил глазами двух конных жандармов, процокавших копытами по аллее — за порядком в Фольксгартене и спокойствием его посетителей следили неукоснительно.

— Насчёт хитрости Дин Жучана ты прав, но не следует скидывать со счетов и честолюбие — как самого адмирала, так и его покровителя, Ли Хунчжана. Герой подавления восстания тайпинов, он сейчас занимает пост наместника столичной провинции Чжили, что в Империи Цин является высшей государственной должностью. Но если адмирал в добавок к прежним заслугам запишет на свой счёт ещё и победу над «ян гуйцзы», «заморскими дьяволами», то сможет подумать и о возвышении — особенно, если кто-то нашепчет ему на ухо о такой возможности. Мало, что ли, в истории Китая прецедентов, когда удачливые полководцы свергали императора и занимали его место? Так что, дело за малым — передать Дин Жучану в дополнение к его и без того немаленьким силам два германских броненосца. Таким образом, англичане убивают сразу двух зайцев: получают нового правителя Поднебесной, обязанного им своим положением, и публично обвиняют Россию в том, что она приложила руку к тайной помощи Китаю. В этом случае отношения между Парижем и Петербургом будут испорчены надолго. Только на этот раз господа с Даунинг-Стрит просчитались, игра пойдёт по нашему сценарию.

— А они сумеют… обвинить? — барон нахмурился. — То есть, обвинить-то могут, для этого большого ума не надо, а вот доказать свои обвинения?

— А зачем англичанам, по-твоему, понадобилось твоё участие и вообще русские моряки в командах этих германских калош? У Китая и своих, небось, хватает!

Барон скривился.

— Значит, ты считаешь, что мне следует пока действовать в соответствии с планами похитителей баронессы? Я всё понимаю, но… уж больно неохота уступать этим мерзавцам! Кстати, ты не догадываешься, кто бы это мог быть?

Остелецкий пожал плечами.

— Ясно, что за столь сложным и масштабным замыслом стоит держава — частное лицо, пусть и обладающее возможностями графа Монте-Кристо на такое не способно. Я бы подумал о китайцах, но это уж совсем немыслимо. Несмотря на имеющиеся в Поднебесной богатые традиции шпионажа — об организации агентурной разведки писал ещё Сунь Цзы, — у них полностью отсутствуют какие-либо возможности на европейском континенте. Да и модус вивенди нашего неведомого контрагента наводит на мысли…

Барон согласно кивнул.

— Да, образ действий человека в маске — будем пока считать, что он и есть главный организатор и похищения и операции с броненосцами — подозрительно знаком. Особенно то, как решительно онрасправился с наёмниками-арабами в Александрии.

Остелецкий прищурился.

— Я всё думал, Гревочка, заметишь ты это или нет. Обратил внимание на способ, которым они были убиты?

— Ножом, как ещё? Троим перерезали глотки, а третьему распороли печень. По крайней мере, так мне рассказывали в Александрии…

— Вот именно, печень! Арабы предпочитают вскрывать своим жертвам гортань, а такой удар, да ещё и снизу вверх, наискось, явно из нижней стойки… ничего не напоминает?

Греве задумался на миг, потом щёлкнул пальцами.

— Мексиканская школа ножевого боя, а как же! Знавал я одного знатока и любителя…

— В корень зришь, дружище. — подтвердил Остелецкий догадку собеседника. — О нём я и подумал, причём сразу, как только ознакомился с докладом, полученным из Александрии — наши сотрудники, состоящие в штате консульства, расстарались и раздобыли материалы расследования. Недавно мне пришлось пересечься с этим господином и в краях не столь уж отдалённых. В Абиссинии, если тебе интересно.

— Инцидент в Таджуре? — барон хлопнул себя ладонью по колену. — Я так и думал, что ты имеешь к этому отношение!..

— Как видишь, не я один.

— Я только вот чего понять не могу. Ну, хорошо, поножовщина в Вальпараисо, потом резня в Александрии…

— Прибавь сюда ещё и парочку трупов в Новой Москве. — добавил Остелецкий. — Этот господин себя не ограничивает.

Пусть так. — барон помотал головой. — Всё это дело, в общем, обычное. Но — похищать подданную бельгийской короны, аристократку, со связями при всех дворах Европы?

— Как будто в первый раз! Помнишь, как Серёжка в семьдесят восьмом потерял свою невесту? А ведь взрыв, убивший её, Государя и ещё немало народу как раз англичане и устроили! Вот теперь и до Камиллы твоей дотянулись…

— Типун тебе на язык! — барон, обычно не слишком религиозный, перекрестился на католический манер слева направо. — Накаркаешь ещё… баронесса, слава богу, жива и, надеюсь, живой и останется!

Ну, извини! — Остелецкий виновато развёл руками. и, кстати — помнишь такую поговорку: 'Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что делает джентльмен к востоку от Суэца? Уверяю тебя, любой из руководителей нашего общего знакомого, узнав о том, что он вытворяет, разумеется немедленно возмутится и заявит, что Британия не имеет к этому отношения. Но на самом деле…

— Англичанка гадит?

— Как обычно. Стравить благодаря истории с броненосцами Париж и Петербург — задумано, что и говорить, талантливо, а что ради этого придётся закрыть глаза на пару-тройку гнусностей — что ж, политика вообще дело грязное, а теневая, тайная политика, так и тем более. А что касается баронессы — даю слово, я её сумею найти её и вырвать из лап этих мерзавцев, кем бы они ни были!

Российская Империя,

город Владивосток

Матвей надавил отвёрткой на пружину и щелчком вдвинул вместе со штифтом-сердечником на своё место. Сам штифт при этом вошёл в зацепление с бойком; теперь достаточно будет взвести пружину, передвинуть рычажок регулятора на одну из четырёх позиций — «10», «15» «30» и «45» — и по прошествии назначенного срока (цифры обозначали интервал времени в минутах) ударник высвободится и пружина толкнёт его вперёд — туда, где в бронзовом дырчатом цилиндре будет находиться пробирка с кислотой. Ну а дальше — всё, в точности так, как в бомбе народовольца Кибальчича, копию которой Матвей по дурости и младости лет собирался изготовить в Москве, для изничтожения своего идейного врага, смотрителя казённой гимназии коллежского советника Скрынникова. Разве что, в этой бомбе, точнее подводной буксируемой мине, вместо динамита содержался заряд отличного французского пироксилина. Выбор взрывчатого вещества тоже был не случаен — в распоряжении Матвея и мичмана Новосельцева, минёра с канлодки «Бобр», взявшегося обучать бывшего гимназиста премудростям взрывного дела, имелся и русский пироколодийный порох, созданный по срочному заказу Военного ведомства химиком Менделеевым[1], и динамит тоже. Однако, Казанков особенно оговорил, чтобы они воздерживались пользоваться компонентами, способными указать на российское изготовление «адской машины», благо, пружина, сердечник и прочие детали взрывного механизма были изготовлены в ограниченном количестве здесь же, во Владивостоке, мастером-часовщиком, переведённым по такому случаю, на казарменное положение. Белый же порох, как иначе называли нитроцеллюлозу, изобретённую французским химиком в 1884-м году, широко применялся армией и флотом Третьей Республики, в частности, для начинки морских мин разных типов — а, следовательно, как нельзя лучше подходил для их целей.

О целях этих Матвей узнал ещё до прибытия во Владивосток — во время того памятного разговора, когда Казанков показал ему депешу Остелецкого, полученную в Батавии. Узнал — и долго не мог поверить тому, что это происходит с ним на самом деле. Действительно, после африканский приключений, после жестокой битвы с французской эскадрой и иностранными легионерами — отправиться на другой конец света, в Индокитай, во французскую Кохинхину — вернее, в северную её часть, в джунглях которой малорослые желтокожие люди в соломенных конусообразных шляпах уже который год сопротивляются со своими копьями и мечами европейским колонизаторам, оснащённым по последнему слову истребительной техники. Об этом регулярно сообщала читателям еженедельных журнал «Нива», сопровождая публикации рисунками и дагерротипами. Матвей частенько рассматривал их вместе со своими гимназическими товарищами, и, как и остальные, мечтал однажды отправиться туда, в Индокитай, чтобы помочь справедливой борьбе несчастных аннамитов.

А тут, выходит, секретная военная разведка Российской Империи (так для себя Матвей определил ведомство, в котором состоял «штабс-капитан) решила посодействовать в исполнении мечты бывшего гимназиста и отправило его за казённый счёт в этот самый Индокитай! Ну, хорошо, поправил себя юноша, пока ещё не в Индокитай а во Владивосток — но ведь не зря капитан второго ранга Казанков в спешке снаряжает сейчас старый военный транспорт 'Манджур», и не зря он сам с мичманом Новосельцевым готовят новые боевые устройства. Стоит, пожалуй, сказать спасибо Аверкию Гордасевичу, сыну проворовавшегося петербургского полицейского чина, завербованного британским агентом и по его наущению отправившемуся в Абиссинию, с ашиновскими переселенцами. По заданию англичанина Бёртона он взорвал на рейде Новой Москвы французский авизо, прибывший для переговоров — и для взрыва этого использовал подводную мину, изготовленную из украденных у Матвея реактивов. Эту мину они и воспроизвели — на совсем другом техническом уровне, устранив вечный бич кустарных динамитных бомб, так любимых народовольцами и вообще террористами всех мастей — крайнюю капризность и ненадёжность.

Новая конструкция должна во-первых, выдерживать долгую транспортировку под водой, во-вторых, позволять установку взрывателя с задержкой по времени, чтобы дать возможность «морскому пластуну», установившему заряд, убраться восвояси. Сам-то Горасевич поступил проще — прицепил свою «адскую машину» к винту «Пэнгвэна» в расчёте на то, что когда он начнёт вращаться, толчок произведёт нужное действие, но им было необходимо нечто более предсказуемое удобное в обращении. Такое устройство мичман и спроектировал — не без помощи Матвея! — ещё на борту «Смоленска», на пути к Владивостоку — и вот, пришло время испытать его в деле.

Кожаная маска для плавания под водой прилегала к лицу недостаточно плотно — вода просачивалась тонкой струйкой, доставая, когда Матвей приводил себя в относительно вертикальное положение, до носа. Это, впрочем, было не страшно — ноздри был заткнуты парой гуттаперчевых заглушек, во рту же помещался гуттаперчевый же загубник, напоминающий амбушюры переговорных труб, которыми пользуются на кораблях, чтобы передавать распоряжения с мостика в машинное отделение. От загубника шла изогнутая, изготовленная из бамбука и кожи трубка — через неё «морские пластуны» могли дышать, когда подвсплывали к самой поверхности, не показываясь, однако, над водой.

Сам процесс плавания изрядно облегчали замысловатые приспособления из арсенала «морских пластунов», называемые «водолаптями» — кожаные башмаки, снабжённые перепонками из железных прутьев и тонкой кожи, отчего ноги обутого в них человека походили на лягушачьи лапки. Изобретение это было испытано испытанные ещё во время Дунайской кампании 1877-го года, а потом ещё и опробовано во время южноамериканских приключений. В дополнение к «водолаптям» имелись и перчатки с такими же перепонками — но сейчас приходилось обходиться без них, поскольку для выполнения намеченного пловцам были необходимы свободные, ничем не скованные кисти рук.

Осадчий учил Матвея пользоваться всеми этими премудростями — учил строго, не за страх и за совесть, поскольку устанавливать механические взрыватели буксируемых мин и приводить их в действие предстояло именно ему. Но вчерашний гимназист был только рад наука «морского пластуна» показалась ему захватывающей, не похожей на всё остальное, что, ка кон полагал до сих пор, входило в обычную военную подготовку. Но и подразделение, возглавляемое бравым унтером, никак нельзя было назвать обычным — Казанков как-то обмолвился, что другого такого нет ни в одном флоте во всём мире…

Вчерашние испытания «холостого» образца прошли вполне успешно. Вместо полноценного заряда в полтора пуда пироксилина, в корпус мины было помещено всего полфунта взрывчатки и вдобавок к ней — две объёмные бутыли с карминовой краской, закупленные для такого ответственного случая в ближайшей москательной лавке. Мощности слабенького вышибного заряда как раз и хватило на то, чтобы корпус лопнул, и краска из разлетевшихся в стеклянную труху бутылей образовала у борта «условно подорванной» шхуны огромное ядовито-красное пятно. Мичман Новосельцев, наблюдавший за испытаниями со стоящей рядом шлюпки остался доволен, и назначил испытания полноценного образца на следующий день.

Подход к цели осуществлялся с расстоянии в три кабельтовых, и, как убедился на собственном опыте Матвей, самым трудным оказалось выдержать в непроницаемо-тёмной воде правильное расстояние. Для этого они заранее испробовали самые разные способы, включая, например, такой: к поясу Осадчего был привязан кончик шнура, который разматывал сидящий в лодке «морской пластун». Задумка была такова — если не удастся сразу выйти точно на цель, они дождутся, когда шнур натянется (длина его была отмеряна в три с половиной кабельтова, немного больше расстояния, которое предстояло преодолеть под водой), следовало подвсплыть, оглядеться и, обнаружив шхуну, которая смутно вырисовывалась на фоне ночного неба, скорректировать курс. Но в итоге от всех ухищрений решено было отказаться — пловцы через небольшие промежутки выставляли из воды головы — ровно настолько, чтобы видеть происходящее — и проверяли направление.

Так они и действовали сегодня, и сумели подойти к шхуне, потратив на это примерно полчаса — плыть пришлось медленно, опасаясь малейшего всплеска. Осенняя водичка в бухте Золотой Рог не слишком-то тёплая, и Матвей успел изрядно окоченеть, прежде чем неожиданно ткнулся головой в осклизлый, обросший водорослями и бугристыми ракушками подводный борт.

Дальше всё пошло, как по маслу. Осадчий куском тонкого троса прикрутил мину к перу руля и уступил место напарнику. Матвей, обмирая от осознания ответственности, нащупал рычажок установки взрывателя, медленно досчитал до десяти и вырвал чеку. Потом хлопнул по плечу висящего рядом в воде Осадчего и они, загребая изо всех сил воду водолаптями, поплыли прочь от обречённой посудины. Всё тело Матвея враз покрылось липким потом — и самого банального страха — полтора пуда пироколлодия не шутка, и если не отплыть достаточно далеко — всплывёшь, как глушёная рыба, кверху брюхом.

Но, к счастью, всё обошлось благополучно. Механизм мины был выставлен на максимальную задержку в тридцать минут, направление на поджидающую «диверсантов» шлюпку указывал яркий фонарь, и они с унтером успели не только взобраться на борт, но и стянуть осточертевшие маски, когда пенный столб взрыва как бы приподнял несчастную шхуну из воды и расколол её пополам. А спустя малое время на берегу, верстах в двух от места испытания, замелькали огоньки фонарей и даже послышался, вроде, звон железа по подвешенному металлическому листу.

— Просил же я Сергея Ильича предупредить полицию, что мы будем опытовые взрывы производить, чтобы зазря не поднимали паники и обывателей успокоили бы… — с досадой прошептал мичман. — Так нет же, запаниковали! Ты, братец, правь к берегу подальше от этого вселенского хая, — сказал он, обращаясь к шлюпочному старшине, сидящему у румпеля, — А то как бы сдуру не пальнули в нас! По берегам лодочные сараи да сети развешаны, а их по ночам стерегут от воров, и у сторожей всегда или берданка или ружьишко там с дробью непременно имеется…

Серёже ещё не приходилось терять корабли. Видеть — да, случалось, и не раз, и даже содействовать их гибели — особенно если речь шла о неприятельских судах. Но вот самому — нет, Бог миловал пока от этой участи, не довелось ему, подобно морякам Королевского Флота провожать судно, по палубам которого недавно сам же ходил, цинично-горьким «У короля много». Впрочем, оно как бы и не принято в Российском Императорском флоте, здесь в обычае скорее «Погибаю, но не сдаюсь»…

Его самое первое судно, монитор «Стрелец», избитый английскими снарядами при Кронштадте и во время прорыва к Свеаборгу, когда отряд броненосных судов береговой обороны под началом вице-адмирала Брюммера вступил в бой со всей Эскадрой Специальной Службы, уцелело, было капитально отремонтировано, перевооружено на новые орудия и теперь продолжало службу на Балтике. Второй свой корабль, вспомогательный крейсер «Москва», он привёл в родной порт после дальнего океанского похода, закончившегося яростной схваткой с британскими крейсерами у берегов Занзибара. И даже в ходе авантюрной южноамериканской кампании он избежал потерь. И вот теперь капитан второго ранга Казанков готовил к выходу в море «Манджур», зная, что тому уже не суждено вернуться в родную гавань. Впрочем, это не очень-то его угнетало — год назад транспорт был по изношенности исключен из списков флота, отчислен к Владивостокскому порту, где и находился на хранении. Скорее всего, «старичка» попросту затопили бы в одном из проливов Босфор Восточный — портовое начальство принимало меры предосторожности в связи с недавно обострившейся международной обстановкой — и перспектива закончить свою карьеру в море, при выполнении ответственного задания не казалась Казанкову куда более подобающим для заслуженного ветерана.

Ещё на борту «Смоленска» он подробно изложил предстоящее своему «штабу», состоящему из Матвея, унтера Осадчего и мичмана-минёра Новосельцева. Задание было крайне необычным. Казанкову и раньше случалось предпринимать «диверсии» — взять хотя бы высадки в Капской колонии для уничтожения маяков, с целью лишить ориентиров британские торговые суда, идущие вокруг мыса Доброй надежды. Но там десантные команды высаживались с парохода- и возвращались на него по завершении миссии; на этот же раз рейс старичка «Манджура» был запланирован в один конец. Транспорт, подвергшийся некоторой переделке с целью затруднить его опознание (фальшивые реи на бизань-мачте, вторая бутафорская труба), следовало посадить на камни на побережье Тонкинского залива, близ устья реки Хонгха или Красная, которую китайцы называли на свой манер, Юаньцзян. После этого груз — оружие, боеприпасы и воинское снаряжение, включая богатый арсенал «морских пластунов» — с судна следовало снять, пользуясь при этом помощью повстанцев-аннамитов — они должны будут ожидать русское судно на берегу. Дальше команда «Манджура» отправится вглубь страны и оказывать помощь аннамитам в их борьбе с французскими колонизаторами. Вся операция была, разумеется, насквозь секретной, и Казанков, как и остальные члены его «штаба», рассматривали её как своего рода плату по счетам за кровь, пролитую у Сагалло. Впрочем, сам Казанков нисколько не сомневался, что у Остелецкого (в депеше которого и был изложен этот коварный план), как и у его петербургского руководства, имелись свои резоны, не имеющие ничего общего с банальной местью. Что ж, тем лучше — его дело выполнить приказ, а последствия пускай расхлёбывают политики, дипломаты… и шпионы.

Франция,

Шербур

Капитан-лейтенант Пьер-Жан Ледьюк, прибыв во Францию, с огорчением узнал, что вожделенного отдыха на этот раз у него не получится. Уже в Марселе, куда прибыл доставивший его из Обока пароход, капитан-лейтенанта ждало предписание немедленно, не теряя ни единого дня, прибыть в Шербур, где принять под командование новенькую, только что принятую в состав флота мореходную канонерскую лодку «Ахерон». Судно было построено в Шербурском Арсенале на основе спешно переработанного проекта канонерок типа «Гренаде» и достраивалось ударными темпами, чтобы хоть как-то закрыть зияющие дыры, образовавшиеся в рядах флота после потерь, понесённых в несчастливой битве у берегов Французской Гвианы. «Ахерон» вошёл в строй одновременно с другой канонеркой, «Стикс». Ледьюку полученным приказом предписывалось, подняв на «Ахероне» свой вымпел, возглавить маленький отряд из двух этих боевых единиц и отправиться с ним… куда бы вы думали? Обратно, к берегам Индокитая, на соединение с эскадрой адмирала Курбэ!

(38)

Известие это вызвало у Ледьюка противоречивые чувства. С одной стороны, оно было огорчительным — он-то надеялся получить под команду что-нибудь посерьёзнее. Да и возвращаться в трижды опостылевший Тонкинский залив не хотелось совершенно. Но- к новому назначению прикладывался долгожданный чин капитана второго ранга, да и перспектива возглавить пусть и немногочисленное, но всё же соединение боевых кораблей. А намечающаяся возможность принять участие в капании против уже битого на море китайского флота. После победы (а как иначе?) наверняка обломится очередное звание… капитан первого ранга Пьер Жан Ледьюк — чем плохо? А там и до адмиральских эполет недалеко…

Слегка правда смущали названия канонерок — Ледьюка, суеверного, как и всякий моряк, не слишком радовала перспектива служить на судах, носящих, согласно древнегреческой мифологии, имена рек составляющих границу царства мёртвых — но тут уж ничего не поделаешь, не он придумывал и давал кораблям такие многозначительные имена…

К тому же «Ахерон» оказался не совсем даже и канонеркой. Новое судно, как и его близнецов «ситершипов», как говорят по другую сторону Ла-Манша, правильнее было бы называть малыми броненосцами береговой обороны или мореходными мониторами — вроде американских тип «Амфитрид», спешно достраиваемых сейчас на верфи «Харланд энд Холлингсуорт» в Уилмингтоне, штат Делавэр

С водоизмещением в 1640 тонн, низкобортные, как и полагается мореходным мониторам, «Ахерон» и «Стикс» несли, полный броневой пояс из брони компаунд, высотой восемьдесят сантиметров, в носовой (таранной) части доходивший до метра двадцати и толщиной до двухсот миллиметров. Эту защиту дополняли броневая башня, так же обшитая двухсотмиллиметровыми листами, и выпуклая карапасная палуба из катаных листов толщиной пятьдесят миллиметров. Главный калибр в виде орудия калибра 247 мм и дополнявшие его три стамиллиметровых орудий составляли солидную ударную мощь. Противоминные плутонги были укомплектованы двумя сорокасемимиллиметровыми пушками «Гочкис» и четырьмя пятиствольными митральезами калибра тридцать семь миллиметров. Венчал всё это великолепие огромный, в традициях французской кораблестроительной школы, шпирон, способный на полном расколоть пополам деревянную колониальную посудину вроде старичка «Вольты».

Старый крейсер остался в Обоке — Ледьюк, прежде чем отправиться во Францию, сдал командование своему старшему офицеру. Но разлука эта ненадолго — на обратном пути «Вольте» предстоит присоединиться к его отряду, после чего под началом свежеиспечённого капитана второго ранга будет уже целая эскадра, что несомненно, благотворно скажется на его дальнейшей карьере. Во время боевых действий офицеры быстро растут по службе — а ведь он ещё при Сагалло неплохо себя проявил. Во всяком случае, на фоне катастрофически опозорившегося адмирала Ольри, чья карьера после этого инцидента закончилась — на него повесили всех собак и с позором выгнали в отставку…

Горн в руках матроса сигнальщика пропел короткую трель. Вышколенные фалрепные в отутюженных рубахах и бескозырках с кокетливыми помпонами на макушках вытянулись в струнку возле парадного трапа пришвартованного у заводской стенки «Ахерона», и капитан второго ранга Пьер Жан Ледьюк не торопясь, с подобающей новому чину важностью, вступил на борт своего первого флагмана. Похоже, Фортуна в самом деле повернулась к нему лицом — теперь главное не упустить её, оседлать, и полным ходом двигаться к сверкающим высотам карьеры. Он остановился, вскинул руку к кепи и отдал честь развевающемуся на кормовом флагштоке трёхцветному, с вертикальными красно-бело-синими полосами, штандарту Третьей Республики. И тут же с кормы грохнуло орудие, приветствуя нового командира, будущего адмирала, а может — чем чёрт не шутит, морского министра прекрасной Франции?

[1] Автор в курсе, что Менделеев разработал свой вариант пироксилина только в 1891−93 годах. Но это ведь альтернативная история, не так ли?

Индокитай.

Французский Тонкин.

Близ устья Красной реки

— Если не секрет, мсье Ренар — почему вы отказались от водорода? Помнится, когда вы отстаивали свой проект перед господами из Военного Министерства, вы упоминали, что аэростату придётся действовать в районах, примыкающих к побережью Тонкинского залива с одной стороны, и ограниченного всхолмьями и невысокими горными хребтами с другой. В подобной местности нередки сильные и крайне изменчивые воздушные течения — а значит, способность аэростата управляться, а так же размер баллона будет иметь решающее значение, не так ли?

Двое мужчин беседовали они на краю поляны, над которой на высоте в десять футов колыхалось в воздухе в десятке футов над грунтом огромное веретено — несущий баллон управляемого аэростата, технической новинки, на которую военные Третьей Республики возлагали немалые надежды в борьбе с назойливыми, как москиты, и такими же неистребимыми аннамитскими партизанами. Дирижабль — специалисты предпочитали это наименование, лишь недавно вошедшее в оборот, привычному «аэростат» — был доставлен из Франции с последним транспортом, и сейчас его спешно приводили в рабочее состояние.

Создатель воздушного корабля и был одним из говоривших — среднего роста, плотный мужчина с простоватой круглой физиономией. Одет он был в гражданское платье — высокие шнурованные башмаки с жёсткими крагами, кожаная куртка, полотняные бриджи. Обязательный в этих краях тропический пробковый шлем с прикреплённой к нему вуалью от москитов, он держал в руках, заложив их за спину.

— Да, разумеется, мой капитан, кубический метр водорода способен поднять килограмм с четвертью полезной нагрузки, тогда как светильный газ — вдвое меньше, от четырёхсот до шестисот граммов. И это, конечно, сказывается на объёме несущего баллона и, как следствие — на эффекте парусности даже при самом слабом боковом ветре. Но с другой стороны — если заполнять баллон водородом, понадобится не менее шести тонн концентрированной серной кислоты и пяти — железных стружек. И это не считая громоздкого оборудования для получения газа, охлаждения и очистки от вредных примесей вроде мышьяковистого водорода! Вместе это составит четыре большие, два метра в диаметре и два с половиной в высоту, железные бочки, выложенные изнутри свинцом — и их пришлось бы доставлять по частям и собирать на месте! Кроме того, нужно не меньше полусотни сорокавёдерных железных бочек, чаны, лужёные соединительные трубы и много ещё чего… Да и сам процесс получения водорода весьма сложен: американцы во время своей Гражданской войны изрядно с ним намучились, пока не решились перейти на светильный газ. За каждым из привязных аэростатов приходилось таскать целый обоз из трёх дюжин пароконных фургонов и повозок, в сумме не меньше пятнадцати метрических тонн разнообразных грузов! А теперь представьте, каково было бы перемещать это в этих проклятых богом джунглях, выгружать на болотистые берега рек! А крайняя взрывоопасность водорода, которая может послужить прямым приглашением аннамитским повстанцам для диверсии?

— Ну, положим, об опасных свойствах водорода здешние желтолицые дикари понятия не имеют. — пожал плечами собеседник Ренара. — Но вы меня убедили — хотя и со светильным газом возни тоже хватает…

— И всё же, с процессом промышленного получения водорода не сравнить. — не сдавался воздухоплаватель. — Я усовершенствовал оборудование для передвижного газодобывательного завода, сделал его намного легче и меньше размерами. Действует это, чтобы вы знали, так: водяной пар пропускается в перегонном кубе над раскаленным добела коксом, в результате образуется смесь оксида углерода с водородом, которую и называют «водяным газом». Он легче светильного газа — один кубический метр поднимает до восьмисот граммов полезной нагрузки.

Собеседник Ренара слушал и кивал — по выражению лица было ясно, что он вполне понимает объяснения. На мундире его имелись знаки различия артиллериста, а так же значок выпускника Инженерной Школы, приколотый к правой стороне груди — а это учебное заведение с самого начала века исправно снабжало французскую армию превосходными артиллеристами и военными инженерами.

Традиционно артиллерия считалась самым «научным» их всех родов войск, так что неудивительно, что все технические новинки находили применение именно здесь. В полной мере это относилось и к воздухоплавательным средствам — привязные и обычные аэростаты широко использовались ещё во время франко-прусской войны для разведки и наблюдения за позициями неприятеля, а так же для корректировки огня артиллерии на дальних дистанциях. Воздухоплавательное подразделение в составе четырёх привязных аэростатов, полцсотни солдат, трёх офицеров, дюжины техников и необходимого (и, надо отметить, весьма громоздкого) оборудования было оправлено в Индокитай, и уже успело принять участие в действиях против повстанцев-аннамитов и войск Империи Цинь. И вот теперь высокие чины в Париже решили, что пришла пора внедрить очередной продукт технического прогресса — управляемый аэростат, способный не просто подниматься в воздух и плыть по воле ветра, а выбирать и произвольно изменять направление полёта, отдаляясь от точки вылета на десятки миль.

Воздухоплавательное хозяйство Ренара было развёрнуто тут же, на краю поляны, на которой готовился к вылету дирижабль. Посмотреть тут было на что: на краю поляны попыхивали паром и угольным дымом трубы передвижного газодобывательного завода; пульсировали под напором газа гуттаперчевые шланги. Оболочка аэростата, заключённая в прочную сеть — позже к ней будет прикреплена длинная решётчатая гондола, которую как раз сбирали из стволов бамбука — медленно набухала, покачиваясь на привязи. Два техника, прибывшие из Франции вместе с изобретателем, возились с паровой машиной, а десяток солдат под присмотром сержанта-сапёра крепили дополнительные канаты, удерживающие воздушный корабль на грунте.

— Надо бы распорядится, чтобы выставили дополнительные секреты на отдалении от поляны — скажем, по окружности в полмили радиусом… — заметил офицер. — Конечно, светильный газ — это не водород, но и он горит за милую душу. Достаточно какой-нибудь косоглазой макаке забраться на дерево и удачно пустить горящую стрелу — тут будет настоящий огненный ад!

Офицер знал, что говорил. Год назад ему самому довелось стать свидетелем того, как в считанные секунды сгорел армейский привязной аэростат, наполненный светильным газом. А ведь это произошло в мирной Франции, на учениях, где о дикарях с луками и стрелами, обмотанными подожжённой паклей и слыхом не слыхивали. Не то, что в проклятом богом и людьми Тонкине, где только за вчерашний день в окрестностях их «воздухоплавательной базы» изловили трёх аннамитских лазутчиков — и немедленно расстреляли, разумеется… Нет, как хотите, воздухоплавание, конечно, дело полезное, но заниматься им посреди этой отвратительной, варварской страны — удовольствие куда ниже среднего. Тут, будь ты хоть самый ярый сторонник прогресса — проклянёшь всё на свете, включая науку и любые технические чудеса конца девятнадцатого века от Рождества Христова…

Индокитай, Тонкин

Долина реки Красная.

«…осведомлённый сотрудник Военного Министерства сообщил нашему корреспонденту о готовящейся отправке в Индокитай управляемого аэростата изобретателя Шарля Ренара. Аэростат снабжён электрическим двигателем новейшей, самой передовой в мире конструкции, позволяющим совершать полёты протяжённостью в десятки километров. Напомним, что ранее для участия в Тонкинской экспедиции был отряжена воздухоплавательная команда, укомплектованная привязными аэростатами, превосходно зарекомендовавшая себя на азиатском театре боевых действий…»

Матвей зашуршал бумагой, отыскал титульный лист с заголовком и датой выхода.

— «Ле Монитьёр», издано в Париже месяц назад. — прочёл он. — Вы что, Сергей Ильич, из самого Владивостока везли эту газетёнку?

Они сидели в бамбуковой, крытой пальмовыми листьями хижине, и убогость окружающей обстановки вполне могла бы заставить пожалеть о сравнительно налаженном быте Новой Москвы. Во всяком случае, климат тут уж точно был крайне нездоровый, почти непереносимый для русского человека. Постоянная сырость, жара, тучи летучих, ползучих и даже плавающих кровососов (пиявок в мутных водах реки Красной была уймища), кишащие в траве и на деревьях полчища змей… Всё это, а более того, постоянные желудочные недуги от непривычной пиши и скверной воды очень быстро заставили Матвея с тоской вспоминать о жарком, сухом воздухе Абиссинии, о её песчаных, поросших верблюжьей колючкой и редкими купами деревьев нагорьях. Но ничего не поделать, раз уж занесла нелёгкая в джунгли — приходится как-то привыкать.

— Газетёнку… — фыркнул Казанков. — эк ты, братец, неуважительно! Как-никак официальное печатное издание правительства Франции, а не листок бульварный какой-нибудь. Впрочем, ты прав — именно из Владивостока, и как раз из-за этой вот самой статейки. Очень уж было интересно: сподобимся ли мы увидеть этот диковинный аэростат здесь, в Тонкине? И ведь не наврал автор — Ренар, и правда, прибыл, и свою воздухоплавательную машину с собой привёз!

Он закрыл тетрадку, в которой последние четверть часа вычерчивал карандашом какие-то схемки и помахал ею перед лицом. Москиты одолевали почти невыносимо, и они оба отчаянно завидовали унтеру Игнату Осадчему, которого кровососы почему-то игнорировали. «У нас в кубанских плавнях комарья тучи. — объяснял казак. — Мы к им с детства привычные, вашсокобродие, да и духа табачного оне не шибко переносят…»

— Тут дальше написано, что Военное министерство Франции выделило инженеру Шарлю Ренару четыре тысячи франков с условием как можно быстрее закончить достройку и испытание аппарата… — сообщил Матвей, ещё раз пробежав глазами статью.

— Похоже, он справился. Вот что значит –энтузиаст своего дела! Я ведь читал о нём ещё лет десять назад, когда учился в Морском Корпусе. Ренар тогда только что основалЦентральный институт военного воздухоплавания в парижском пригороде Шале-Мёдон. Двумя годами позже, в семьдесят девятом, кажется, он добился от казны строительства ангара для оснащения и хранения воздушных шаров и аэростатов, и с тех пор работает в этом направлении очень плотно. Год назад он совершил несколько успешных полётов на аэростате с электрическим двигателем, и добивался выделения под этот проект дополнительных средств — об этом тоже писали во французских газетах. Военные тогда положили проект под сукно — но теперь вот, оказывается, проявили интерес. Видимо, до высоких кабинетов в «Отель Де Бриан» — а там, если вы, Матвей, не запамятовали, располагается Военное Министерство Третьей Республики, — наконец дошло, что мир меняется очень быстро, и далеко не последнюю роль в этом будут играть технические новшества. Вот и решили дать Ренару денег на его изобретение — благо, в области воздухоплавания французы серьёзно обгоняют все прочие нации.

Матвей, впервые в жизни услыхавший о парижском пригороде Шалё-Медон, как и о загадочном «Отель Де Бриан» — но виду, тем не менее, не подал. Уж очень не хотелось в очередной раз выглядеть в глазах наставника деревенщиной, понятия не имеющим о цивилизованной Европе. Казанков же, угадав мысли бывшего гимназиста, сдержал усмешку — глаза б его не видели ту Европу вместе с её цивилизацией…

— Понять бы ещё, чем это «новшество» обернётся для нас и наших аннамитских союзников. — сказал Матвей — Да и нам не мешает подумать, как с ним, если что, бороться. Можно из пушки обстрелять, а можно поджигательными стрелами попробовать, должно сработать…

Глаза юноши были устремлены вдаль, и перед его взором наверняка плыл сейчас дирижабль француза Ренара, окружённый облачками шрапнельных разрывов и летящими аннамитскими стрелами с привязанными к наконечникам пучками просмоленной пакли.

Казанков спрятал усмешку, сложил газету и спрятал её в матросский, обтянутый просмоленной парусиной сундучок — здесь, в джунглях, сырость мало уступала морской, а, пожалуй, была ещё более всепроникающей, въедливой.

— Думается, что пока опасность невелика. Вернее сказать, её нет вовсе — когда ещё французы наладят управляемый аэростат, пока испытают, освоятся с его применением — техника-то новая, незнакомая… Так что, друг мой, охота за аэростатом — это вопрос не ближайших дней и даже недель. У нас и текущих проблем по самые ноздри — вот их с вашего позволения и обсудим. Только не сейчас, а то мне надо кое-какие дела закончить.

Намёк был прозрачен, и Матвей поспешил откланяться. Дождь, не утихавший уже которые сутки, прекратился. Облака понемногу расползались, открывая в прорехах бледно-голубое, совсем какое-то не тропическое небо. Под ногами хлюпало — почва в лагере мгновенно превращалась в жидкую грязь, стоило только закапать, и теперь группки аннамитов суетливо носились туда-сюда с охапками тростника и пальмовых листьев, устилая ими дорожки. Матвей не очень понимал, зачем они это делают — подавляющее большинство обитателей лагеря перемещалось босиком, мало обращая внимания на грязь. Разве что это был своего рода жест вежливости по отношению к гостям из России? Аннамиты на такое вполне способны, это он успел заметить…

Из-за ряда круглых хижин, с коническими, похожими на аннамитские соломенные шляпы крышами, раздался нестройный ружейный залп. Там располагалось стрельбище, и Матвей, которому совершенно нечем было заняться в ближайшие часа полтора, поспешил на звуки пальбы. Стрелять он любил, а инструктора из подчинённых Осадчего получились превосходные — недаром они дни напролёт возились с повстанцами, обучая тех основам владения огнестрельным оружием. Это было слабым местом аннамитов — прирождённые воины (поневоле станешь такими, если страна считай, полтысячи лет воюет без перерыва!), они привыкли обходиться архаичными видами оружия вроде копий, мечей, примитивных арбалетов, стреляющих бамбуковыми стрелками, и даже луков. Зато в бою они были, по словам того же Осадчего, поучаствовавшего вместе с ними в нескольких вылазках, абсолютной бесстрашны и столь же безжалостны, с потерями не считались и пощады поверженному врагу не давали. Недаром французские солдаты предпочитали выстрелить себе в рот из винтовки, лишь бы не попасть в плен — все знали, насколько изощрены и по-восточному изобретательны аннамиты в пыточном ремесле, не уступая в этом своим северным соседям, китайцам.

Подобная жестокость не могла радовать россиян, и Казанков даже пытался увещевать новых союзников — пока Осадчий, отведя командира в сторону, не посоветовал ему бросить это безнадёжное занятие. «Оне, аннамиты, иначе не умеют. — объяснял унтер. — Здесь спокон веку так воевали, и они сами, и деды их и пращуры. А лягушатников сюда никто не звал, вот пусть теперь и не жалятся…»

Особенно хороши были повстанцы в тайных, скрытых действиях в джунглях, демонстрируя непревзойдённое мастерство и коварство в устройстве всяческих хитрых ловушек — капканов, потайных ям с кольями, деревянных колод, утыканных бамбуковыми остриями, обрушивающихся подобно маятнику, на идущих по тропе солдат. Кроме того, повстанцы вовсю использовали подземные ходы-норы; узкие, тесные, в которых едва-едва мог протиснуться европеец, эти кротовьи норы позволяли партизанам прятаться при появлении врага и внезапно возникать у него в тылу — чтобы нанести удар, а потом так же бесследно исчезнуть. Французы, сколько ни старались, ничего не могли противопоставить этой сугубо партизанской тактике. Потери их росли день ото дня, вынуждая сидеть в своих укреплённых лагерях, выходя наружу лишь крупными, хорошо вооружёнными отрядами с артиллерией.

Когда Матвей явился на стрельбище, пальба уже прекратилась. Дюжина ополченцев-аннамитов под руководством Осадчего расстелила на покрытой тростником земле парусиновые полотнища и, усевшись вокруг на корточки, постигали премудрости сборки-разборки и чистки оружия. Унтер ходил вокруг, время от времени склоняясь, чтобы продемонстрировать ученикам очередную операцию, не забывая при этом подбадривать их оборотами специфической флотской лексики. К удивлению Матвея, аннамиты понимали — улыбались и мелко, как китайские куклы болванчики кивали в ответ.

Винтовки, с которыми возились аннамиты, были французскими — однозарядные, игольчатые, системы Шасспо, всего лет десять, как снятые с вооружения в армии Третьей Республики. В своё время Матвей под руководством Осадчего изучил разные образцы французского армейского вооружения, почитал подброшенные Казанковым брошюрки на эту тему — и знал, что винтовка Шасспо неплохо проявила себя во время франко-прусской войны, продемонстрировав явное преимущество перед прусскими, системы Дрейзе. Теперь же, когда на смену ей пришла новая винтовка Гра — однозарядная, с продольно-скользящим затвором, под металлический патрон (в отличие от прежнего, картонного), — французы отправляли старые винтовки в колонии, вооружая ими «армии» местных царьков.

Именно это и проделывали власти Французской Кохинхины, вооружая союзные аннамитские племена. Старые винтовки они раздавали кохинхинским стрелкам — местному ополчению, в лояльности которого они были уверены. И напрасно, если судить по тому, где эти винтовки в итоге оказались, причём нередко вместе с владельцами. На это ясно указывали мелькающие среди повстанцев чёрные хлопчатобумажные куртки и шаровары — униформа, которой французы снабжали вспомогательные «туземные» части.

Пострелять на этот раз так и не пришлось — закончив чистку оружия, аннамиты построились в нестройную колонну и, повинуясь командам Осадчего, покинули стрельбище. Было видно, что даже такая жалкая пародия на строевые упражнения даётся им с немалым трудом.

Матвей от нечего делать встал на линию огня, обозначенную невысоким бамбуковым забором (стреляли аннамиты стоя или с колена, нипочём не желая ложиться на землю, где кишели ядовитые змеи и прочие кусачие гады), вытащил из-за пояса «бульдог» и прицелился в плетёную из тростника мишень. Надо бы обзавестись более серьёзным стволом, подумал он — кургузое изделие бельгийских оружейников годится для города, а здесь стоит раздобыть нечто помощнее. Скажем, револьвер «Галан», с диковинной системой перезарядки, при которой движением укреплённого под стволом рычага револьвер как бы раздвигался, открывая доступ к каморам «пятиместным» барабана. Пара десятков «Галанов», списанных с флотской службы, входила в перечень воинских грузов, доставленных «Манджуром».

Высадка на берег прошла так, как это и планировал Казанков. Транспорт остановился в полумиле от берега; посланная шлюпка произвела промеры глубин, после чего обречённое судно, дав «малый вперёд» выползло на песчаную отмель и там застряло. Проделано это было в прилив, когда уровень воды поднимается до наивысшей отметки, так что снять «Манджур» с песчаной банки представлялось задачей трудновыполнимой. Да это и не входило в планы «гостей» — на берегу их уже поджидал отряд аннамитских повстанцев, и после разгрузки, длившейся меньше суток (помнится, Казанков места себе не находил, всякую минуту ожидая появления на горизонте дыма французского крейсера), отряд двинулся вглубь материка — сначала пешком, потом по воде, в туземных лодках-сампанах. Шли по ночам (днём река патрулировалась французскими паровыми катерами, вооружёнными лёгкими пушками и митральезами), перетаскивали, надрываясь, тяжело гружёные сампаны через илистые отмели и завалы, образованные затонувшими деревьями и кустами, унесёнными половодьями, случавшимися тут постоянно во время сезона муссонов. От укусов ядовитых змей и нападений крокодилов, отвратных чешуйчатых гадин длиной в полторы сажени с пастями, вооружёнными рядами острейших зубов. Такое чудище чуть не утащило за борт одного из матросов, и если бы не Осадчий, бросившийся на помощь и уже в воде вонзивший в гребнястую башку рептилии длинный пластунский нож, переточенный из обломка казачьей шашки — быть бы бедняге крокодильим обедом. Но вместо этого на обед попала сама злобная тварь — аннамиты вытащили недвижную тушу в сампан, а на ближайшем привале разделали и зажарили на тонких бамбуковых палочках. Матвей никак не мог заставить себя отведать это блюдо, но когда всё же решился — съел свою порцию с удовольствием и даже попросил ещё. Крокодилье жаркое, приправленное местными специями, от которых слезились глаза и пылал рот, оказалось совсем недурным на вкус — пожалуй, от такого не отказались бы и в ином московском ресторане…

Матвей вздохнул и убрал «бульдог». Кроме револьвера, за пояс были засунуты ножны с малайским крисом, приобретённым в Батавии. Юношу словно околдовало это экзотическое волнистое — «пламенеющее, как называли такие клинки в Средневековой Европе, — лезвие, и он упорно игнорировал призывы унтера Осадчего 'бросить баловство и обзавестись нормальным ножиком, которым и хлеб можно порезать, и щепок настругать, и супостату печень вскрыть, ежели придётся…»

Конечно, кинжал и револьвер — это здорово, вздохнул Матвей, поправляя ножны, но главное его оружие лежит сейчас в хижине, тщательно завёрнутое в промасленную тряпицу и упакованное от всепроникающей сырости в кожаный кофр. Винчестеровский магазинный карабин со скобой Генри, снабжённый прицельным телескопом из латуни — прощальный подарок Остелецкого, который ему так до сих пор и не пришлось испытать. Нет, пострелял-то он из него вволю — и здесь, на стрельбище, и раньше, на палубе Манджура, во время перехода из Владивостока к берегам Аннама. Но это всё баловство, мало отличающееся от пальбы по пустым бутылкам и воронам из ружья «монтекристо», которой они с гимназическими приятелями развлекались ещё в Москве. А вот настоящее дело, для которого и изготовлено это произведение оружейного искусства. Но ничего, ещё успеется — здешняя партизанская война предоставляет для этого массу возможностей.

Российская Империя

Санкт-Петербург.

«… на рассвете, под проливным дождём колонна полковника Буэ направилась к дамбе, идущей вдоль берега Черной реки к деревне Фонг. Деревня эта „оседлала“ дорогу в Сонг-тай; спереди и слева её прикрывали отряды „жёлтых флагов“, а так же стрелки тонкинскиеи кохинхинские туземные стрелки. Одновременно канонерки поднялись по Красной реке. „Плювье“ и „Фанфара“ остались возле Палана, „Мушкетон“, „Эклер“ и „Аше“ двинулись вверх по реке Чёрная, чтобы огнём своих орудий поддержать атакующие колонны…»

В трех километрах от Палана войска вступили в перестрелку с «черными флагами», причём силы Лю Юнфу, вооруженные современными магазинными карабинами «винчестер» оказывали французам упорное сопротивление — так, что сбить их с позиций оказалось очень непросто. Аннамиты, наоборот, больше суетились, орали, размахивали флагами, колотили в барабаны — но реальной пользы в бою от них было немного.

Спустя некоторое время французы пробились к основанию дамбы и заняли пагоду, на которой сразу же устроили наблюдательный пункт. Китайцы вынуждены были отойти к бамбуковой изгороди, над которой с равными промежутками развевались символы, давшие название этой вооружённой группировке — семь больших чёрных флагов, вышитых серебром. Прямо за этим укреплением располагался штаб Лю Юнфу, а свою немногочисленную артиллерию «черные флаги» разместили слева и в центре линии — так, чтобы переправляющиеся через дамбу французы попадали прямиком под их огонь.

Сами же «черные флаги» были на этой позиции почти невидимы и не могли поражаться ружейным огнём. Их «винчестеры» в свою очередь сеяли в рядах атакующих смерть и опустошение, причём больше всего доставалось кохинхинским стрелкам.

В свою очередь, французы попытались подавить огонь неприятеля. Канонерки перешли на Красную Реку и заняли позицию для обстрела «чёрных флагов» с тыла. К канонаде присоединилась так же и полевая батарея, но особых результатов французские артиллеристы не добились — из-за непрекращающегося ливня взрывчатая начинка снарядов отсырела, и многие из них попросту не взрывались. Тем не менее, Буэ решился бросить войска в атаку на позиции Лю Юнфу в лоб. Две роты морских пехотинцев при поддержке кохинхинских стрелков сумели, наконец, преодолеть изгородь, в то время, как ещё две французские роты прижимали китайцев к земле плотным ружейным огнём…'

Граф Юлдашев отложил журнал. Огромный, «адмиральский» кабинет, расположенный в левом крыле здания Адмиралтейства, — утопал в тишине, и лишь медное тиканье напольных часов — резных, из чёрного ореха, в виде готического собора — создавали какой-никакой звуковой фон. Стрелки показывали половину седьмого пополудни — к этому времени большинство чиновников от Адмиралтейства, давно уже не слышавший звона корабельных склянок и стука босых пяток по тиковым доскам палубы, уже разошлись домой. Впрочем, сам граф был человеком сугубо сухопутным — хоть и состоял при военном министерстве, а точнее — в разведывательном его департаменте. А значит, хочешь — не хочешь, а приходилось всё время быть в курсе происходящего по всему миру. В особенности, в тех его регионах, которые, так или иначе, попадали в сферу интересов Российской Империи.

Впрочем, газетная статья, которую он сейчас читал, не относилась к разряду свежих новостей. Сентябрьский номер «Морского сборника» (выпуски этого журнала, вышедшие с момента его основания в 1848-м году занимали в монументальном книжном шкафу три полки) с большим очерком о действиях французских войск в Тонкине вышел из печати около года назад и был затребован графом из архива. В настоящий же момент. военно-морская разведка проводила в этом регионе многоходовую операцию, и Юлдашеву, как главе этого ведомства, приходилось постоянно держать в голове огромное количество деталей, так или иначе связанных с происходящим. В том числе — и предысторию того, что творилось там в настоящий момент.

Юлдашев сделал маленький глоток из стоящего на столе стакана в массивном литом серебряном подстаканнике, и поморщился — чай, обильно сдобренный чёрным, ароматным ямайским ромом, успел остыть. Он потянулся к колокольчику, собираясь вызвать адъютанта и потребовать налить горяченького- но передумал и снова взял «Морской сборник».

«…атакующим французским ротам пришлось по грудь в воде преодолевать восемьсот шагов по затопленному рисовому полю, держа при этом винтовки с патронными сумками над головами, на вытянутых руках. 'Черные флаги» дали им приблизиться ровно настолько, чтобы можно было отличить чёрные куртки к кохинкинских стрелков от тёмно-синих мундиров морских пехотинцев — и сосредоточили огонь на последних.

Передовая рота за считанные минуты потеряла пятерых убитыми и вдвое больше ранеными; В числе убитых были два лейтенанта. Но это не остановило их — в трёх десятках шагов от дамбы рожки протрубили в атаку, и морские пехотинцы кинулись в штыки. Решительный удар решил успех дела: китайцы дрогнули и побежали. Одновременно рота капитана Ру нанесла удар по неприятельским порядкам с левого фланга, где оборону держали союзные «чёрным флагам» аннамиты. Впереди на этот раз шли «желтые флаги» и кохинхинские стрелки; морские пехотинцы подпирали их с тыла, не позволяя остановиться или кинуться в отступ. Это, впрочем, и не понадобилось — сопротивление на этом участке не было ни упорным, ни умелым, и когда защитники побежали, кохинхинцы вместе с «желтофлажниками» ринулись грабить оставленные брошенные позиции. Их добычей стала сотня брошенных винтовок — по большей части, старых, германских — семь штандартов и шестьдесят голов убитых китайцев, которые были отрублены до того, как французы успели прекратить кровавую расправу.

Потери морских пехотинцев в этом бою составили шестнадцать человек убитыми и сорок три ранеными. Потери туземных стрелков неизвестны. «Черные флаги» оставили на поле боя шесть десятков трупов. Таким образом, бой при Палане стал несомненной победой Буэ — тактической, но отнюдь не стратегической, поскольку войска Лю Юнфу не было разбиты и сумели впоследствии быстро восстановить свою боеспособность. Не в последнюю очередь — благодаря тому, что Буэ вынужден был распустить отряды «жёлтых флагов» и кохинхинское ополчение из-за того, что сразу после победы принявшихся грабить расположенные по соседству мирные деревни. Это был опрометчивый шаг, поскольку изгнанные не стали сдавать оружие и амуницию и подались кто к «Чёрным флагам», а кто присоединился к отрядам аннамитских повстанцев…'

Юлдашев ещё раз пробежал глазами окончание статьи и задумался. На память пришёл разговор, состоявшийся здесь же, в этом самом кабинете почти год назад — тогда они с Остелецким, обсуждая предстоящую операцию в Абиссинии, затронули заодно и события в Индокитае. Граф тогда принял во внимание мнение своего сотрудника о том, что в скором времени их ведомству придётся заняться этим регионом вплотную и со всем возможным вниманием выслушал его рассказ о противостоянии китайских полубандитских группировок. Одна из них, именуемая «Чёрные флаги» совершали с территории Китая разбойные набеги на соседний Тонкин, отчаянно при этом враждуя с «жёлтыми флагами», по сути, такими же разбойниками, оказывающими приграничным деревням покровительство — разумеется, не из альтруизма. У французов в Тонкине — как и в Аннаме, и в расположенной на южной оконечности полуострова Кохинхине — были свои интересы, и это приграничное противостояние не в последнюю очередь стало поводом к разгоревшейся около года назад франко-китайской войне. А эпизод, описание которого он только что прочитал, как раз и относился к раннему периоду этого конфликта.

Да, похоже, его эмиссарам будет там нелегко, и ещё очень большой вопрос, кто создаст им больше проблем — французы, которые отнюдь не собираются сдавать свои позиции по берегам Красной реки, или сами повстанцы-аннамиты не имеющие, похоже, никакого понятия о воинской дисциплине. А ведь начальствующий над посланным отрядом капитан второго ранга Казанков даже языков не знает, и вынужден целиком полагаться на местных толмачей. Остелецкого же, планировавшего всю эту операцию, нет, и неизвестно, когда он объявится в Индокитае — дело, которым он занят совсем в другом конце света, не терпит ни малейшего отлагательства. Заменить же его некем, да и вряд ли кто-нибудь ещё способен справиться с так не вовремя возникшими трудностями. Юлдашев небрежно отодвинул журнал от себя, покопался в ящике стола и извлёк на свет божий пакет — судя по надписи и казённому, с двуглавым орлом в углу, штемпелю российского консульства и таким же сургучным печатям по углам, он был отправлен из Вены три дня назад. Конечно, заменить Остелецкого он сейчас не может, но вот оказать некоторую помощь — это другое дело. Юлдашев извлёк письмо из конверта дважды, очень внимательно прочитал его и позвонил в колокольчик.

— Вот что, голубчик… — обратился он к вошедшему щеголеватому лейтенанту, чей мундир украшали адъютантские аксельбанты.- Отыщите-ка ротмистра Кухарева — пусть бросает всё и срочно мчится сюда. И скажите, чтобы для меня доставили ужин из «Данона» — боюсь, сегодня я нескоро смогу выбраться из этого кабинета…

Австро-Венгерская Империя,

Триест.

Состав лязгнул сцепками и остановился. Проводник — солидный, с унтер-офицерскими усами, в мундире с блестящими пуговицами и кепи, украшенном имперским орлом Габсбургов, открыл входную дверь в тамбуре — и сразу в вагон ворвалась какофония вокзальных звуков. Паровозные гудки, призывы носильщиков, звонкая трель полицейского свистка… Всё, как на Николаевском вокзале Петербурга или Москвы, подумал Вениамин, разве что гвалт, производимый толпой, заполнившей перрон, несколько иной — не российский, но и не венский тоже, а носящий неистребимый балканский отпечаток. Таким же был и воздух — сквозь неистребимые ароматы угольной копоти и горячего пара масла пробивались запахи близкого моря — и не холодного, серо-стального, подобно водам Финского залива, а тёплого, насыщенного запахами водорослей, рыбы, вперемешку с нотками буйной средиземноморской растительности. В России такой букет можно встретить разве что, в Одессе или Севастополе. Николаев, Новороссийск — это уже не то, там слишком много заводов и верфей, слишком много угрюмых, занятых своими делами мужчин, которым некогда глазеть на окружающие красоты или наслаждаться запахами моря, каштанов, свежевыловленной рыбы. Их дело — металл, огни горнов, в которых калятся заклёпки для сборки на стапелях корпусов броненосцев и коммерческих пароходов, машинное масло, нефть — и, конечно, уголь, уголь, уголь…

Выходя из вагона, Вениамин сунул кондуктору русский серебряный двугривенный (тот угодливо склонился в поклоне), кивнул в ответ и не спеша направился вдоль перрона к вокзальному дебаркадеру. Состав же отправится дальше — «Восточный экспресс», всего пару лет, как начавший курсировать по маршруту Париж-Берлин-Вена-Константинополь. Это стало возможным после того, как некая бельгийская фирма протянула нитку рельсов через греческие Салоники до самой столицы Южной Славии — Юго-Славии, как окрестили газетчики государство, недавно созданное трудами России на обломках европейских владений Блистательной Порты. И теперь, сев в вагон первого класса недалеко от собора Парижской богоматери путешественник, достаточно состоятельный, чтобы заплатить за плац-карту в этом самом шикарном из поездов, курсирующих по железным дорогам Европы, уже через двое с небольшим суток мог любоваться православными крестами на куполе собора Святой Софии…

Вениамин припомнил разговор как раз на эту тему, состоявшийся между ним и нынешним его патроном по пути в Триест. Тогда он ещё только раздумывал, стоит ли сменить мундир морского офицера на карьеру в департаменте разведки, и Юлдашев потратил немало сил, чтобы укрепить его в этом намерении. Между делом, они обсуждали и перспективы строительства магистрали, призванной соединить железнодорожную сеть Юго-Славии с европейской. А ведь это именно тогда впервые прозвучало «Восточный Экспресс» — из его, Вениамина, уст! Потом этот незначительный эпизод начисто вылетел из памяти, и всплыл лишь двумя годами спустя, когда он сотрудник разведывательного департамента Адмиралтейства, прочёл о только что запущенном поезде с таким названием в одной из петербургских газет. И вот теперь он сам шагает мимо зеркальных окон «Восточного экспресса», и впереди высятся кирпичные, украшенные позолоченными имперскими орлами башенки вокзала.

А ведь далеко не только о названиях будущих железнодорожных маршрутов они говорили тогда с Юлдашевым…

'…Граф щёлкнул лезвием крошечного перочинного ножика.

— Я не вполне понимаю… — сказал Вениамин. — Мне поручено произвести расследование связей Бёртона в Триесте… Но — с какой стати? Я в этом ничего не понимаю, я же не жандарм, а морской офицер, артиллерист…

Именно это предписывало ему содержимое пакета, который вручил ему Юлдашев.

— Чему? Воровать портфели с документами, резать людей потайными стилетами в подворотнях?

Юлдашев иронически усмехнулся и оставил реплику собеседника без ответа. Да Вениамин и сам понял, что сморозил глупость. Тем не менее, ему отчаянно хотелось понять, что это за должность ему предлагают — если не сказать, навязывают?

Граф, видимо, прочёл всю эту гамму чувств на его физиономии.

— Привыкайте, друг мой. В вашей новой должности ещё и не тому придётся научиться. — Дело это секретное, и посвящать в него посторонних людей никак нельзя. Так что, кроме вас никого попросту нет. да вы не переживайте: всего-то надо опросить полдюжины человечков, за неделю справитесь. Вы ведь знаете итальянский и немецкий?

— Немного. — вынужден был признать Венечка, и про себя проклял юношеское увлечение языками.

— Вот видите! Кому же, как не вам? Тем более, что тело Бёртона так и не нашли…

— Да, я в курсе. — кивнул молодой человек. — Подогнали водолазный бот, землечерпалку, обшарили обломки шхуны — ничего!

— В этом-то всё и дело. И чтобы окончательно прояснить этого господина — а может и выяснить, куда он скрылся после того, как прикинулся так ловко погибшим — надо разобраться с его связями. Ведь помните, что рассказывал тот проходимец об их тёмных делишках в Триесте?..'

Забавно, подумал Вениамин, вот он и снова в этом городе — и опять для того, чтобы расследовать нечто, случившееся на противоположном берегу Средиземного моря. Получается замкнутый круг, усмехнулся он — про себя разумеется. Вокзальная суета, паровозные гудки, толпа на перроне — не самая лучшая обстановка для того, чтобы предаваться воспоминаниям. Но память подкидывает картинки с таким упорством, что отмахнуться от них решительно невозможно. Да и нужно ли отмахиваться? Вениамин привык доверять своей интуиции, и в особенности — в таких вот чрезвычайных ситуациях.

'…пленник, выходец из Албании, профессиональный вор и взломщик с большим уголовным стажем, познакомился со сбежавшим бородатым господином семь лет назад, в Триесте. Тогда он попался при попытке ограбить здание британского консульства. Схвативший его англичанин, дипломат, против ожидания, не стал сдавать пойманного властям, а заставил подписать признание и сделал своим тайным агентом. С тех пор взломщик не раз выполнял его поручения — по большей части сомнительные, а то и откровенно преступные, нередко связанные и с кровопролитием тоже.

«Это страшный тип, страшный! — захлёбываясь, повторял албанец. — Такому человека убить — что комара прихлопнуть, да вы и сами видели…» В воровском мире Триеста об «англичанине» ходили жуткие слухи: будто бы, он раньше жил на Востоке, в Аравии и Дамаске, и совершил там что-то такое, за что мусульманские владыки приговорили его к посажению на кол. Британские власти, узнав об этом приговоре, решили спасти ценного сотрудника и перевели его на второразрядную дипломатическую службу, в сонный Триест. Но там «англичанину» вскоре стало скучно — прожжённый авантюрист, он великолепно владеет любым оружием, свободно говорит на дюжине языков, знает Коран не хуже иного муллы и способен сойти за своего и в албанских трущобах, и в портовом кабаке и в мечети. Спустя несколько лет он исчез из Триеста, да и вообще с Балкан, и завербованный взломщик вздохнул с облегчением, надеясь, что страшная кабала осталась в прошлом.

Но не тут-то было! Несколько лет «англичанин» действительно не показывался на горизонте, пока не появился две недели назад, и снова в Триесте. Отыскал бывшего своего агента и доходчиво объяснил тому, что придётся отправиться с ним. А в ответ на жалкие попытки спорить — продемонстрировал сначала пожелтевшую бумагу с подписью, а потом тонкую рояльную струну с деревянными ручками — жуткую гаротту, которой не раз на глазах албанца душил тех, кто имел неосторожность чем-то ему не угодить…'

Речь тогда шла о человеке, замешанном в истории с кражей дипломатический переписки из здания германского представительства в Порт-Саиде, в далёком 1878-м году, в Порт-Саиде, где представители четырёх держав — России, Турции, Франции и Германии — намерены были решить судьбу Суэцкого канала, выпавшего из-под железной руки Британской Империи. Случилось это после ряда унизительных поражений как на море, так и на суще, которые привели к потере англичанами влияния в Египте. Влияния, за обретение которого они истратили столько золота и пролили столько крови — по большей части, чужой, — и «Владычица морей», хоть и потрёпанная, но не расставшаяся со своими амбициями, никак не могла с этим согласится. Диверсия в Порт-Саиде как раз и была инспирирована британской разведкой, а непосредственный её исполнитель, о ком рассказывал албанский взломщик — был тем самым человеком, из-за которого Вениамин Остелецкий уже во второй раз оказывается в Триесте.[1]

Что ж, на этот раз хотя бы ясно, с чего начинать. Ниточек у него целых две — во-первых, сам Бёртон во время своего пребывания в городе не мог не наследить. Где-то он останавливался, с кем-то встречался — кроме барона Греве, разумеется, а значит, кто-то мог его запомнить. Понятная, знакомая из детективных романов работа сыщика — жаль только, у Вениамина нет в ней совершенно никакого опыта…

Вторая ниточка не столь очевидна, и тянуть за неё куда как рискованнее. Албанец-взломщик, давший им в тот раз наводку на Бёртона. Есть некоторая надежда, что удастся его разыскать — а, разыскав, навести справки в воровской среде и о Бёртоне. Но как местные уголовники отнесутся к явному «шпику», да ещё и иностранцу? Тут легко можно получить нож в бок или пулю в затылок — а это в планы Вениамина никак не входило.

Первая ниточка, как и следовало ожидать, оказалась пустышкой, и на то, чтобы убедиться в этом, Вениамину понадобилось три дня метаний по городу, разговоров, расспросов. «Да, был такой господин, — отвечал владелец маленького пансионата. — остановился у нас, внёс плату вперёд за неделю, а съехал через четыре дня — ночью, никого не предупредив. Нет, никто ему не угрожал — во всяком случае, сам гость ни о чём подобном не упоминал. И в гости к нему никто не заходил — да и когда бы, ведь в пансионе он почти не бывал, разве что ночью. нет-нет, что вы, конечно не напутали — такую физиономию захочешь, а ни с кем не перепутаешь, один шрам чего стоит… да, конечно, спасибо, если что вспомним — обязательно сообщим…»

Примерно такой же разговор состоялся в кофейне, где Бёртон встречался с бароном Греве. Владелец заведения вспомнил и визитёра со шрамом, и его гостя — судя по произношению, явно русского, — и даже показал отдельный кабинет, где эти двое уединились для беседы. Но на этом след оборвался — можно было, конечно, попробовать найти извозчиков, которые возили Бёртона по городу, а так же сделать попытку проследить иные его связи — но Остелецкий отдавал себе отчёт, что в одиночку он будет возиться с этим не один день, а то и, пожалуй, не одну неделю. Он совсем уже собрался потянуть за вторую ниточку — навестить под вечер одно сомнительное заведение, где предпочитает проводить время подобная публика — но планы его были нарушены. Возвращаясь в гостиницу, чтобы подготовиться к вечерней вылазке на местное «дно» (кое-какой грим, револьвер в особой подмышечной кобуре, литой бронзовый кастет в кармане брюк, надетый под сорочку мужской корсет со специальными, утолщёнными пластинами из закалённой стали, неплохо защищающий от удара ножом) Вениамин заглянул на почтамт — и обнаружил там телеграмму до востребования на своё имя. Отправлена она была из Петербурга сутки назад, а указанное на бланке депеши имя отправителя, было псевдонимом графа Юлдашева, которым он пользовался исключительно для связи со своим самым доверенным сотрудником.

Текст телеграммы был совершенно нейтральным, но тот кто знал, как его читать — можно было узнать из него нечто, недоступное почтовым служителям, имевшим дело с телеграммой. Вениамин прекрасно знал — как, а потому, прочтя несколько раз телеграмму, он оставил мысль о визите в местный воровской притон, а напротив, оделся для посещения приличного, хоть и не первоклассного заведения. Это было необходимо — полученное от патрона сообщение предписывало ему сегодня вечером быть в одном из ресторанов и ждать встречи с человеком, присланным из Петербурга по его душу. В нём же содержались сведения о паролях, которыми следовало обменяться с посланцем — во избежание, так сказать, недопонимания, а то и чего похуже. В ведомстве графа Юлдашева имелись самые разные «специалисты». И кое-кто из них, как успел уже выяснить Остелецкий, оказавшись в непростой — «острой», как говаривал граф, — ситуации, предпочитали сперва пускать в ход револьвер (свинцовую гирьку, сицилийский складной нож с подпружиненным лезвием, отравленный шип, хитро скрытый в перчаточном шве, или иные душегубские штучки из обширного арсенала департамента), и только потом выяснять, с кем они имеют дело…

[1] Об этом подробно рассказано во второй книге цикла, «Следовать новым курсом»

Индокитай,

аннамская провинция Тонкин.

Долина реки Красная.

В кармане куртки звякнуло. Матвей вытащил часы — большие, в стальном корпусе и на стальной же цепочке, пристёгнутой за неимением жилетных пуговиц, к подкладке английской булавкой. Часы оттягивали руку — при необходимости они могли сойти за кистень. Матвей приобрёл их во время стоянки в Нагасаки, где «Смоленск» сделал остановку перед тем, как идти во Владивосток, у боцмана с немецкого пакетбота, застрявшего в Батавии из-за повреждения гребного винта. Боцман неделю не вылезал из припортовых кабаков и пропился вчистую — потому и пристал к Матвею с предложением приобрести часы по сходной цене.

Торговля шла на портовом жаргоне — невообразимой смеси английских, голландских и ещё каких-то слов. В итоге высокие договаривающиеся стороны разошлись, довольные друг другом — боцман отправился в таверну пропивать полученную горсть серебряной российской мелочи, Матвей же остался наслаждаться первыми в своей жизни «всамделишними», карманными часами. Голландец не обманул — механизм действовал исправно, отбивая тихим звоном «склянки» — каждые полчаса, не забывай только подзаводить пружину. Молодой человек быстро привык сверять свой режим со стрелками — вот и сейчас они недвусмысленно подсказывали, что Казанков уже разобрался со своими делами, и пора поторопиться в «штабную» хижину.

Матвей разочарованно крякнул — он-то рассчитывал всё же пострелять, благо очередная команда стрелков уже явилась на стрельбище. Аннамиты шли, построившись в колонну по два. Свои «Шасспо» они волокли кто на правом, кто на левом плече, а кто и вовсе перекинув через шею, как деревенские бабы носят коромысла. Инструктор, здоровенный русоволосы малый, ругательски подгонял своих подопечных, безуспешно пытаясь добиться, чтобы те хотя бы делали вид, что шагают в ногу. Юноша проводил процессию взглядом, повернулся и пошёл прочь, на ходу запихивая часы в карман.

Идти к «штабной» хижине предстояло через всё стрельбище; на противоположном его конце Матвей миновал воткнутые в землю длинные бамбуковые шесты. На шестах красовались узкие полотнища чёрного, белого и ярко-жёлтого цветы, изрисованные изображениями драконов. Разноцветная чешуя, оскаленные пасти, гребни, кроваво-красные устрашающие когти — всё это трепетало вместе с тканью на ветру так, что моментами казалось, будто драконы ожили и угрожающе извиваются, готовые броситься на проходящего мимо человека.

Матвей припомнил, как он удивился, впервые увидав штандарты с драконами — он-то искренне полагал, что подобные изображения характерны лишь китайской традиции. Казанков, который к тому времени успел почитать кое-что по культуре региона, где им предстояло действовать, развеял это заблуждение. Во-первых, говорил он, северный Тонкин граничит с китайскими провинциями, и влияние культуры Поднебесной ощущается здесь особенно остро. А во-вторых, и это главное, сами аннамиты, согласно древней легенде — потомки Дракона и Феи. Тысячи лет назад могучий сын Дракона по имени Лонг Куан поразил в поединке морское чудовище, обосновался на суше по соседству и взял в жёны прекрасную Фею Ау Ко. А от детей их пошёл народ, населяющий теперь и Кохинхину, и Аннам, и Тонкин — как, впрочем, и другие страны Индокитая.

Всё это было весьма увлекательно, конечно, но сейчас Матвею было не до древних мифов. У входа в «штабную» хижину он задержался — пришлось пропустить вперёд нескольких решительно настроенных аннамитов, вооружённых мечами и старыми французскими винтовками. Они конвоировали человека, европейца — судя по форменке, в прорехи которой проглядывала нательная рубаха в не по-российски крупную бело синюю полоску, французского матроса. Вид подконвойный имел самый жалкий: изодранная одежда, босые, черные от грязи, покрытые струпьями босые ступни, лицо в застарелых кровоподтёках и засохших струпьях. По всему было видно, что бедняга провёл в местной темнице (обыкновенной яме, вырытой в земле и прикрытой сверху решёткой, связанной из бамбуковых жердей) не одну неделю. Любопытно, подумал Матвей, зачем он понадобился Казанкову? Может, собирается допрашивать о французских канонерках, действующих на реке Красная? Что ж, в таком случае, Матвей скоро узнает все подробности — скрывать их от своего помощника Казанкову нет никакого смысла. А пока можно и подождать, пока штабс-капитан разберётся с пленным — и только тогда совать нос в «штабную» хижину.

Казанков перебрал разбросанные по столу листы и откинулся на спинку стула. Стул был самодельный — его соорудил из расщеплённых бамбуковых стволов судовой гальванёр, переведённый за отсутствием работы по специальности в отрядные плотники. У местных жителей походная мебель отсутствовала, как явление, и это стало головной болью боцмана «Манджура», взявшего на себя обязанности коменданта маленького русского лагеря. «Порядок в кают-компании должен быть, — назидательным тоном объяснял старший офицер, — и неважно, где она находится, на судне или в халупе этой аннамитской! Ежели ты боцман флота российского — так изволь обеспечить, а не кивать на местные условия!»

Таких стульев в «штабной» хижине (именуемой упомянутым старшим офицером «кают-компанией») было полдюжины, и на одном из них устроился сейчас Матвей. Кроме него и самого Казанкова в хижине никого не было.

— Сами посудите, друг мой, ну что такого мог этот тип рассказать о планах французского командования? В плен он попал далеко отсюда, при Фунчжоу. Да и давно это было, несколько месяцев назад — а с тех пор много воды утекло.

— Но всё же, не может быть, чтобы он совсем ничего полезного не знал? — продолжал допытываться юноша. — О чём-то ведь вы говорили с ним столько времени?

Офицер пожал плечами.

_ Ну, расспросил я его о французской эскадре: кто командиры, каково состояние кораблей, машин, орудий. Но проку от этого немного — то, что он знает, относится к эскадре Курбэ, из которой здесь, на реке только пара малых канонерок.

— Так зачем тогда этот лягушатник вам понадобился? Или это военный секрет?

Матвей прождал возле хижины часа полтора, не решаясь отлучиться на стрельбище, откуда снова загремели выстрелы — опасался, что Казанков тем временем закончит допрос француза и уйдёт по своим делам. И вот теперь никак не желал смириться с тем, что прождал, в сущности, напрасно.

— Какие могут быть секреты! — Казанков пододвинул собеседнику стакан в серебряном подстаканнике — остатки былой роскоши, спасённые из кают-компании погибшего «Манджура». — Да вы пейте, чай чёрный, китайский, заварен отменно. Самое то в здешнем климате…

Офицер хорошо понимал настойчивость своего юного протеже. Русский отряд уже вторую неделю торчал в лагере аннамитских повстанцев, и у всех руки чесались по настоящему делу.

— Штука в том, что он согласился нам служить.

— Служить? Нам? — Матвей поперхнулся чаем и закашлялся. — Кх-х… как это? Он ведь, хоть и пленный, а присягу давал своей Франции?

Офицер пожал плечами.

— Э-э-э, дюша мой, где Франция, а где Тонкинский залив! — Казанков усмехнулся. — На таком расстоянии многие вещи выглядят иначе даже и для офицеров, чего уж говорить об унтерах и нижних чинах! Вообще-то, винить их за это трудно — воевать на краю света, неизвестно с кем, неизвестно, за что… В таких условиях легко забыть не только о присяге, но даже и об элементарной дисциплине. И, судя по тому, что мы знаем о наших французских друзьях — с дисциплиной у них дела обстоят неважнецки. На крупных кораблях ещё ничего, терпимо а вот на судах речной флотилии — малых канонерках, паровых катерах, а так же среди пехотных солдат творится полнейший декаданс. Это ведь не Иностранный Легион, и не зуавы! Рядовые, унтера водку банановую хлещут почём зря, за девками аннамитскими бегают — а в караулах мух считают, винтовки грязью да ржой заросли. К тому же, Россия с Францией сейчас не воюют, так что этот… — Казанков справился со своими записями — … этот Клод Мишо, строго говоря, никакого предательства не совершает. Ну, попал в плен, ну поступил, чтобы аннамиты не прирезали, к нам на службу матросом-волонтёром — какая в том беда? Его даже в дезертирстве не обвинят… скорее всего.

— То есть он теперь нашу, российскую присягу примет? — спросил Матвей. Из прочитанных книг он твёрдо усвоил, что доверять перебежчикам не стоит — что бы там ни говорил Казанков, оправдывая французского унтера.

— Не обязательно. — офицер покачал головой. — У меня, как у командира судна, находящегося в заграничном плавании, есть право брать в команду вольнонаёмных матросов — при особой необходимости, разумеется. Сейчас именно такая необходимость и есть.

— И в чём эта необходимость? Вы же сами говорили, что он мало что знает!

— Специальность у него полезная, вот в чём. Механик и рулевой на малых паровых судах и минных катерах.

Юноша удивлённо вздёрнул брови.

— У нас разве своих нет? Трюмные механики, машинисты с «Манджура», морские пластуны, опять же. Осадчий говорил, что они все этому обучены, разве нет?

— Обучены-то они обучены… — не стал спорить Казанков. — Но одно дело уметь управлять паровым катером, а другое — знать его машину до винтика, потому как служишь на этих посудинах не один десяток лет. К тому же, премьер-старшина — это унтер-офицерское звание, примерно соответствует нашему главному корабельному старшине — не один год ходил по реке Красной и знает её, как свои пять пальцев, а это очень даже нам пригодится.

— Но… — что-то тут не сходилось, во всяком случае, по понятиям Матвея. — Но ведь аннамиты знают реку не хуже, чем этот тип?

— Разумеется, куда ему до местных жителей? Они тут каждую мель, каждый островок, каждый топляк только что не облизали! Анамиты на реке как у себя дома — да это и есть их дом… Они ловко управляются со своими лодчонками, шампуньками китайскими и парусными джонками, пригодными для плавания по морю, но вот беда, с техникой не дружат — в лучшем случае за кочегаров на паровом катере, сойдут да и то, за ними глаз да глаз, иначе дров наломают…

Казанков усмехнулся неожиданно образовавшемуся каламбуру.

— … да, без присмотра с ними никак. Дикари-с, хоть и нехорошо так говорить…

Матвей озадаченно крякнул. Собеседник прав, конечно, но…

— Но ведь, Сергей Ильич, у нас паровых катеров нет! Один был, но его расколотили!

Действительно, единственный паровой катер, доставленный из Владивостока на борту многострадального «Манджура», не пережил аврала при разгрузке — напоролся на камни в полосе прибоя и в считанные минуты превратился в груду обломков. Старший механик порывался хотя бы снять с разбитой посудины паровую машину, но Казанков категорически это запретил. В любую минуту на горизонте могла появиться канонерка, а то и колониальный крейсер под французским триколором, и тогда им всем пришлось бы солоно — на узкой полосе песчаного берега, заваленной снятыми с транспорта грузами, укрыться было решительно негде.

— Будут у нас катера, будут. — Казанков многообещающе улыбнулся. — Всё будет, дайте только срок. Если верить аннамитским лазутчикам — а как не верить, коли у них во французском лагере полно своих глаз и ушей? — неприятель готовит большую вылазку вверх по реке. И нам это очень даже на руку…

Он расстелил на столешнице потрёпанную, всю в карандашных пометках, карту.

— Вот, извольте видеть, господин гимназист, как оно интересно получается….

* * *

Скоба «Винчестера» холодила ладонь. Матвей осторожно, стараясь двигаться как можо медленнее, — левый бок, на котором он лежал, давно затёк, но если Осадчий заметит, что отрядный снайпер решил немного размяться, то подзатыльником он не ограничится. Рожу набьёт, к гадалке не ходи, и не посмотрит, что провинившийся ходит у начальства… нет, не в любимчиках, разумеется, но уж точно в доверенных лицах.

Именно Казанков и назвал Матвея этим н словом — снайпер, «бекасинник» по-английски. Случилось это после того, как молодой человек продемонстрировал на лагерном стрельбище отменную точность стрельбы из своего американского карабина… И дело было не в трубке-телескопе, прикрученной к карабину поверх ствола. У Матвея будто проснулось дремавшее раньше чувство, которое позволяло попадать в цель, словно пальцем тыкать — почти не целясь, навскидку. Однако от неудовольствия Осадчего это не спасёт, и даже если он сумеет хорошо проявить себя в предстоящем деле — бравый унтер не спустит ему такой оплошности. И правильно сделает, вынужден был признать Матвей — если французы или их проводники заметят на берегу хоть малейшее шевеление — плохо будет всем. На двух паровых катерах, сопровождающих караван лодок с пехотой и разобранными лёгкими орудиями, стоят пехотные митральезы системы Монтиньи; вместе с винтовками сидящих в лодках стрелков они способны нашпиговать прибрежную зелень таким количеством свинца, что живых там попросту не останется…

Над рекой разнёсся прерывистый звук, похожий то ли на детский плач, то ли на вопль ужаса. Так кричала птица, названия которой на аннамитском Матвей так и не смог выучить. Осадчий называл её выпью и уверял, что точно такие создания, похожие на некрупных цапель с желто-бурым оперением во множестве водятся в его родных донских плавнях. В данный момент никакой выпи поблизости не было — кричал один из пластунов, засевших далеко за поворотом реки в дозоре вместе с тремя аннамитами. Матвей подобрался и очень осторожно,, чтобы не шелохнуть ни одну из низко нависающих веток, протёр окуляр телескопа. Так… расстояние до секрета — верста с четвертью, пронзительный звук еле слышен… а стука машин французских катеров и вовсе не слыхать, его начисто съедает растительность по берегам и поворот реки. Но скоро караван покажется, и вот тогда придётся сидеть тихо, как мышка, не выдавая себя ни единым движением. От поворота до маленького островка, образованного унесёнными течением деревьями, поверх которых нанесло ил, ветки и прочий речной мусор — шагов триста, не больше. Французы пойдут по правому, руслу — другое наглухо закупорено топляками. Этот завал повстанцы-аннамиты ещё и укрепили вбитыми в дно заострёнными стволами бамбука — против слонов, которых французы тащат с собой. Животные идут прямо по воде, благо река неглубокая по всей протяжённости, и если караван натыкается на такое вот препятствие — серые гиганты прокладывают путь, растаскивая брёвна и кустарники своими хоботами. А если этого оказывается мало — берут лодки и катера на буксир.

Слонов специально для этой цели доставили с юга, из Кохинхины, позаимствовав в частях колониальной артиллерии, где их использовали в качестве гужевой тяги; без них подобная экспедиция вообще была бы невозможна. А потому Казанков особо предупредил пластунов не стрелять в животных — пригодятся, когда отряд нанесёт французам ответный визит. Что касается Матвеева «Винчестера» — то главными целями для него определили не слонов и даже не погонщиков, а расчёты митральез. Дальше в дело должны вступить пластуны и аннамиты — те засели не на берегу, а прямо на островке, по пояс в воде, в ожидании, когда французский караван втянется в узость между берегом и островом.

Кроме слонов, предстояло захватить оба паровых катера, желательно, без повреждений, а так же взять хотя бы одного языка. «И постарайтесь взять офицера. — говорил Казанков, ставя подчинённым Осадчего боевую задачу. — Рядового или унтера тоже неплохо, но они мало знают, а без надёжной информации строить планы — то же самое, что гадать на кофейной гуще…»

До слуха донесся новый звук — на этот раз не птичий крик, а ровное пыхтение и металлический перестук, И из-за поворота реки высунулся острый форштевень парового катера. Посудина была крашена в серый цвет; на носу, на вертлюге было закреплено орудие с очень толстым стволом — вместо одного жерла в нём была целая россыпь мелких отверстий. Митральезы Монтиньи, сообразил Матвей — в отличие от знакомых ему систем Гатлинга и Гочкиса, стволы этого боевого агрегата не вращались, а были жёстко закреплены в общем кожухе. Зарядка происходила посредством вставляемой сверху обоймы, а для стрельбы следовало провернуть рукоять в казённой части, отчего все тридцать семь стволов либо давали залп, либо выстреливали по одному, очередью. Сейчас митральеза была направлена на противоположный от засады берег; Матвей, затаив дыхание, поймал в перекрестье телескопа грудь наводчика и стал ждать, когда караван втянется в узкую протоку между островком и засадой.

Французы, однако, не торопились. Караван остановился, матрос на головном катере принялся прощупывать дно длинным полосатым шестом. Матвею пришлось ещё трижды переводить дыхание, прежде чем офицер, стоящий рядом с рулевым, не махнул своим пробковым шлемом, подавая сигнал к продолжению движения. Катер медленно пополз вперёд; за ним, с интервалом в два десятка шагов слоны тащили тяжело гружёные лодки — по бортам первой топорщились винтовки стрелков, вторая же доверху была нагружена мешками и ящиками. Остальные суда — три лодки, так же влекомые слонами, и ещё один паровой катер только-только показались из-за поворота. Но Матвей на них не смотрел — он вёл стволом, выцеливая наводчика, и когда нос катера поравнялся с шестом, заранее воткнутым у берега, плавно потянул за спусковой крючок.

«Винчестер» грохнул, лягнул своего владельца в плечо. Наводчик выпрямился, схватился за грудь, и повалился за борт, подняв большой всплеск. Одновременно весь берег оделся дымом — у аннамитов, в отличие от пластунов Осадчего, патроны были снаряжены чёрным порохом, так что караван сразу затянула белёсая пелена. С лодок почему-то не стреляли, видимо, не успели опомниться от внезапного нападения — и когда Матвей, решивший, что прятаться более смысла не имеет, и встал на колено, выцеливая заряжающего, стрелять было уже поздно. И катер, и лодки захлестнула волна аннамитов — они, словно чертенята, сигали из кустов, заскакивали в лодки и беспощадно орудовали своими кривыми саблями и ножами. Пластуны же атаковали хвост каравана — первый же залп выбил прислугу митральезы, а французские солдаты, ошеломлённые внезапностью нападения, бросали в воду винтовки, задирали руки и вопили, прося пощады. Офицер на одной из лодок выхватил револьвер и стал палить по атакующим — но кто-то из солдат толкнул его в спину, так, что бедняга вылетел из лодки — после чего его скрутил насевший сверху, словно медведь, Осадчий.

Всего пленных взяли десятка три с половиной, и почти всех — с концевых лодок и катера. Из тех, кто был в голове каравана, не уцелел ни один. Всего в живых остались два офицера, капитан и су-лейтенант, тринадцать рядовых и унтеров, остальные же — проводники, носильщики и погонщики слонов из местных. Эти, правда, жили недолго — аннамиты, дорезав раненых (плевать они хотели на призывы Казанкова к христианскому милосердию) взялись за своих соотечественников и прикончили всех до единого. Матвей, видевший немало крови и смертей ещё при Сагалло, не выдержал и малодушно сбежал. Казанков отыскал его на соседней поляне — юноша сидел, привалившись к стволу дерева, и вытирал губы и подбородок от следов рвоты.

— Ну-ну, друг мой, всё уже позади… — офицер вытащил из кармана плоскую оловянную фляжку, открутил крышку и протянул молодому человеку. — Глотните-ка, вам сейчас не помешает…

Матвей благодарно кивнул и поднёс фляжку к губам. Внутри оказался ром, но он, хоть и не привык к напиткам такой крепости, даже не почувствовал, как жидкость обожгла гортань и хлынула расплавленным свинцом в пищевод. Перед глазами стояли жуткие картины расправы над пленными, раскачивались насаженные на острия пик отрезанные головы, в ушах, заглушая все прочие звуки, звучали вопли смертного ужаса и страдания. Тошнота снова подкатила к горлу — спас очередной глоток рома, прикончивший содержимое фляжки.

— Так уж тут принято — Азия-с, дикий народец, хоть и наши союзники… — увещевал Казанков, помогая ему подняться на ноги. — А что вы, дюша мой, от них хотели? Китайцы ещё не так пленных терзают, не приведи Бог вам это увидеть когда-нибудь. Да и господа лягушатники тоже хороши — голов они, правда не режут, а вот вешать или расстреливать захваченных туземцев — это за милую душу. Или, скажем, штыками переколоть, на предмет экономии боезапаса — было такое, наслышаны…

Он подхватил с травы «винчестер», пучком травы стёр с приклада остатки Матвеева завтрака.

— Ну что, пришли в себя? Вот и хорошо, пойдёмте тогда. Вам бы сейчас отоспаться — с непривычки, да на пустой желудок с ног свалитесь…. А потом — за работу, друг мой, у нас ещё уйма забот, и времени терять никак нельзя.

Австро-Венгерская империя.

Город Триест.

В ресторане Остелецкого встретил пышноусый швейцар. Поинтересовался фамилией гостя и проводил на второй этаж, в отдельный кабинет, где его ждали. День в Триесте выдался жаркий, к вечеру на город словно спустилось душное покрывало, и окно в кабинете было распахнуто настежь. За ним, по другую сторону мощёного дворика виднелась плоская крыша дома, на которой грелся здоровенный полосатый кот.

Стоящий возле окна мужчина повернулся к вошедшему, и Вениамин испытал облегчение, узнав в нём своего сослуживца. Николай Симагин пришёл в военно-морскую разведку не из флота, а из гвардии. Выпускнику Пажеского Корпуса и поручику Кавалергардского полка, одного из самых престижных в Российской Империи, приелась и служба с её парадами, караулами и сопровождением августейших особ, и столичная светская жизнь с балами и приёмами, которым прочие его однополчане отдавались со всем возможным рвением. Прибегнув к своим многочисленным связям, поручик добился перевода в ведомство графа Юлдашева — решение, мягко говоря, неожиданное и отнюдь не одобренное бывшими сослуживцами и многочисленными петербургскими знакомыми.

Но Симагину, вообще склонному к авантюризму и некоторой независимости в поступках, было наплевать на мнение света. Свободно говоря на трёх европейских языках, владея многими видами оружия, он быстро сделался доверенным сотрудником и по совместительству курьером для особых поручений. Поручик колесил по всей Европе, обычно под чужими именами и документами; он передавал депеши тайным агентам и получал от них ответные послания, которые требовалось доставить в Петербург, перевозил похищенные документы, а так же осуществлял некоторые весьма щекотливые поручения графа. Случалось ему сопровождать коллег, отправленных с теми или иными целями за границу. Иногда это сводилось к сопровождению, обеспечению безопасности и, при необходимости, скрытности; в других случаях требовалось доставить человека в определённое место, передать его с рук на руки третьему лицу (не обязательно сотруднику их ведомства) — и благополучно забыть о выполненном задании.

Симагин впервые встретился с Остелецким как раз при выполнении подобного задания. Вениамина тогда требовалось скрытно переправить в одну маленькую европейскую страну — и так, чтобы об этом не узнала ни единая живая душа. Тогда они под видом охотников двое суток блуждали в горах, изрядно намёрзлись и успели довольно близко познакомиться. Видимо, решил Остелецкий, именно из-за этого поручика и прислали сейчас — пароли паролями, а всегда полезно, когда посланец и адресат знают друг друга в лицо.

Тем более, что посланец на этот раз был не один. Оглядевшись (Симагин предусмотрительно прикрутил газовый рожок, так что в комнате царил полумрак, рассеиваемый только отсветами из камина), обнаружился ещё один человек. Незнакомец — в отличие от рослого красавца Симагина невысокий, коренастый с простоватым круглым лицом, украшенным пышными пшеничного цвета усами — встал с кресла и шагнул навстречу гостю, протягивая ладонь для рукопожатия. Отогнав лёгкий укол подозрительности (раз этот тип явился с эмиссаром Юлдашева — значит, так оно и нужно) Симагин ответил на рукопожатие. Ладонь у незнакомца оказалась сухая, горячая и твёрдая, как деревянная дощечка; они сухо поздоровались, сделали по шагу назад — и остались стоять один напротив другого. В кабинете стало тихо, лишь потрескивал в камине огонь (кому пришло в голову развести его в такую-то теплынь?) да неслись из окна пронзительные голоса уличных разносчиков.

— Ну-ну, не смотрите букой, дружище… — прервал Симагин затянувшуюся паузу Симагин. — Позвольте представить: Кухарев Дмитрий Афанасьевич, ротмистр. Шеф лично распорядился вас познакомить, все подробности тут. Прочтите прямо сейчас, а потом…

И протянул собеседнику конверт из плотной тёмно-коричневой бумаги, не забыв кивнуть на пылающий камина. Вот и разгадка, усмехнулся Остелецкий, и чересчур исполнительный коридорный тут ни при чём — поручик сам его и разжёг именно для этой цели.

Обычно за границей сотрудники Юлдашева пользовались чужими именами или конспиративными кличками — граф особо настаивал на неукоснительном соблюдении этого правила. И то, что поручик представил своего спутника его собственной фамилией, говорил о многом. Например, о том, что тот послан с расчётом на долгое сотрудничество с Остелецким, и Юлдашев таким образом подталкивает их к известной откровенности. Что ж, начальству виднее, подумал Остелецкий. Он отодвинул от круглого стола, стоящего в середине комнаты, стул, сел, и жестом предложил собеседникам занять два других места. Кухарев уселся напротив, положив на столешницу руки — большие, грубые, в маленьких рыжеватых волосках. Остелецкий же отошёл к окну и встал к нему спиной.

— Вы беседуйте, Вениамин Палыч, а я с вашего позволения, тут постою, у окошка. Духота, знаете ли, жара, будь он неладен Триест этот…

Закончить фразу он не успел — дёрнулся, вскрикнул, ухватился за плечо и повалился на пол.

Кухарев, вскочил, с грохотом опрокинув стул, и кинулся к упавшему; мгновением спустя к нему присоединился Остелецкий. Поручик корчился в жесточайших судорогах, выгибался дугой, упираясь затылком в паркет. Изо рта у него шла пена, глаза закатились так, что видны были одни белки.

— Челюсти ему разожмите, челюсти! — крикнул ротмистр, прижимая бывшего кавалергарда к полу. — И вставьте между зубов что-нибудь, пока он язык себе не откусил! Там, на столе, чайные ложки — и скорее, не стойте столбом, прах вас побери!

Остелецкий вскочил на ноги. Над ухом свистнуло и на створке входной двери возникло что-то вроде крошечного металлически поблёскивающего цветка. 'Ложись! — истошно заорал Кухарев. — он, гад, через окно бьёт, с крыши напротив! Вениамин откатился к стене, извиваясь ужом, дополз до окна и, не поднимаясь, задёрнул занавеску. Снова свист, в плотной ткани возникло отверстие с рваными краями. Он обернулся — ещё один стальной цветок распустился на дверном косяке, дюймах в трёх от первого.

— Вслепую палит, сволочь… — прокомментировал происходящее ротмистр. — Ну, хоть не видит нас, и на том спасибо… а вы, голубчик, ложку-то несите, да пригнитесь, а то как бы не зацепил вас ненароком. И давайте-ка этого бедолагу перенесём, он, кажется, кончился…

Так они и поступили. Тело поручика уже обмякло, глаза начали стекленеть, пена на губах и подбородке высыхала клочьями. Остелецкий перехватил мертвеца за плечи и, вместе с Кухаревым пристроил его на кожаный диван, стоящий вдоль боковой стены — так, чтобы оставаться недоступными для неведомого стрелка за окном.

Кухарев перевернул тело, выругался и двумя пальцами ухватился за что-то, торчащее из плеча.

— Вот ты где… — пробормотал он и продемонстрировал Остелецкому тонкую, в палец длиной, стальную стрелку со стальным же оперением. — Изволите видеть, Вениамин Палыч, это его и убило. Только осторожнее, не наколитесь. — добавил он, когда Остелецкий протянул руку, чтобы взять метательный снаряд. — Голову положу, наконечник смазан сильным ядом. Что-то вроде кураре, приходилось иметь дело, картина смерти такая же.

Вениамин едва не спросил, где именно новому знакомому приходилось видеть смерть от экзотической южноамериканской отравы, но Кухарев уже оторвался от трупа и поднялся на ноги — в руках у него тускло, воронёной сталью блеснул «бульдог».

— Убийца не мог уйти далеко. Если поторопимся — можно попробовать перехватить…

И на ходу крутанул барабан револьвера, проверяя, все ли шесть камор заняты тупоносыми, в медных гильзах, патронами калибра четыре с половиной линии[1].

Спустившись на первый этаж, Кухарев в сопровождении Вениамина выскочил на улицу. Ресторанная прислуга и посетители, которых в этот вечерний час (большие ходики в гостиничном холле как раз отбили десять) было немало, шарахались при виде прилично одетых мужчин с револьверами в руках и провожали их испуганными взглядами. Раздались крики «Убийца!» и «Держи!»; метрдотель, раньше других сориентировавшийся в обстановке, отправил швейцара за полицией, а кое-кто, похрабрее и полюбопытнее, даже побежал за ними вслед. Но — всё бесполезно, убийца как в воду канул. Кухарев, послав своего спутника в обход дома, откуда велась стрельба, самолично забрался по приставной лестнице на крышу и принялся искать следы. Всё оказалось напрасно — убийца как в воду канул, не оставив никаких следов, сколько ни обшаривали квартал Остелецкий с добровольными помощниками.

Полиция в лице вахмистра и двух капралов прибыла спустя полчаса и решительно взяла дело в свои руки — для начала арестовав с полдюжины зевак и бдительного метрдотеля. Они бы и Кухарева с Остелецким задержали, но узнав, откуда они, поумерили свой правоохранительный пыл. С некоторых пор авторитет владельца паспорта Российской империи взлетел на Балканах (да и по всей Европе, чего уж там…) на небывалую высоту, и полицейские чины предпочли грозно орать на обывателей, но отнюдь не ввязываться в то, что по их понятиям могло обернуться скандалом, даже и международным. Тем не менее, пришлось ответить на множество вопросов и пообещать зайти назавтра в участок, чтобы в присутствии чиновника российского консульства в Триесте заново дать показания и оформить, как положено, все бумаги.

Прибывший полицейский врач (труп к тому времени уже начал коченеть) произвёл положенный осмотр, подписал протокол и увёз то, что совсем недавно было кавалергардским поручиком Симагиным в морг. Полицейские изъяли документы погибшего и тоже удалились, не забыв опечатать комнату, где произошло убийство. Оставаться в ресторане Кухареву с Остелецким было решительно незачем, и они направились в гостиницу, где Вениамин остановился после прибытия в Триест. Нужно было перевести дух, успокоиться и помянуть, как положено, безвременно усопшего коллегу — после чего обсудить в спокойной обстановке все детали трагического происшествия. А заодно — договориться о том, что делать дальше. Кухарев успел только представиться, и даже письмо от Юлдашева так и лежало нераспечатанным в кармане у Остелецкого.

— Странная штучка… — Вениамин повертел в пальцах короткую, дюймов пять в длину, трубку. Она была сделана из латуни, с дыркой на одном конце, и рукояткой — на другом. Рукоятка торчала вбок из узкой щели, чрезвычайно напоминая устройство винтовочного затвора, только гораздо меньше габаритами. Сверху имелся рычажок, утопленный в другую щель, и когда Вениамин поднял трубку на уровень глаз, направив в сторону воображаемой цели, большой палец лёг точно на него. Он надавил — в трубке звонко щёлкнуло, ладонь подбросило, словно отдачей при выстреле из револьвера. Остелецкий подул зачем-то в отверстие на торце и вернул трубку Кухареву.

— Из этого Симагина, значит, и подстрелили? Никогда не видел ничего подобного, хотя принцип и понятен. Там внутри сильная пружина, верно?

— Точно так-с… — подтвердил ротмистр. — Китайская штучка для стрельбы отравленными стрелками, называется «сюцзянь». Вот, видите — шпенёк сбоку, им взводят пружину, а потом вставляют стрелку прямо в ствол.

Он забрал оружие у Остелецкого, взвёл пружину, щёлкнул.

— «Сюцзянь» придумал лет триста назад какой-то то ли министр, то ли военачальник — он, видите ли, очень боялся наёмных убийц, и вделал такое вот приспособление в кисточку для письма — чтобы убийца не застиг его в библиотеке, когда под рукой не будет другого оружия.

— И что, помогло? — Остелецкий прикинул размеры кисточки, способной скрывать опасную диковину. Получалось что-то слишком крупно.

— Увы. — Кухарев развёл руками. — В библиотеке его, правда, не убили — ворвались без затей в загородный дом и вырезали всех, кто там находился. Но изобретение осталось, как видите. Для шпиона и тайного убийцы — чрезвычайно удобная штучка, особенно, если стрелять в упор. Стрелка-то может лететь и дальше, пружина там достаточно сильная, но мушки и прицельной прорези нет, целиться неудобно.

— В поручика стреляли с крыши дома напротив, а это шагов тридцать. — прикинул Вениамин. — На выстрел в упор не слишком-то похоже.

— Вывод — убийца меткий стрелок и прекрасно владеет этим оружием.

— И, тем не менее, он его бросил там, же на крыше. Кстати, как вы решились забрать её с собой? Если бы эти петухи нашли её при вас — так просто мы не отделались бы. Свободно могли и в убийстве обвинить!

«Петухами» в империи Габсбургов неуважительно именовали полицейских чинов — из-а чёрных шляп, украшенных пучками петушиных перьев.

— Да куда им… — отмахнулся Кухарев. — Они, как узнали, что мы из России — только что во фрунт не вытянулись, не то, что обыскивать. А штучка эта мелкая, в рукаве спрятать — так и не заметишь. Именно так, полагаю, её и принёс убийца. А стрелки отравленные — вот!

И протянул собеседнику узкий кожаный футляр, напоминающий портсигар. Вениамин открыл — в одном из четырёх узких кармашков лежала знакомая стрелка.

— Одна досталась поручику. Ещё две убийца выпустил по нам, но не попал, к счастью. Эта — последняя, он бросил её на крыше, вместе со стреломётом.

Остелецкий пригляделся — острие стрелки покрывал слой тёмной то ли смолы, то ли мази.

— Вы понюхайте… — предложил ротмистр. — У кураре весьма характерный запах, ни с чем не спутать…

Вениамин осторожно втянул в себя воздух. Запах был незнакомым, но достаточно сильным.

— Китайцы тоже применяли кураре для своих стрелок? Я-то полагал, что эта дрянь родом из Южной Америки…

— Так и есть. — кивнул Кухарев. — У них свои яды, не менее эффективные. И это, кстати, загадка — почему владелец стрелок предпочёл проверенным рецептам заокеанскую экзотику?

— Вижу, вы хорошо в этом разбираетесь — осведомился Остелецкий, возвращая футляр со стрелкой.

— Есть немного. — не стал спорить ротмистр. — А вам, насколько мне известно, приходилось бывать к югу от Панамского перешейка?

Остелецкий испытующе глянул на собеседника «Ну да, разумеется, граф должен был рассказать ему, с кем придётся иметь дело…»

— Приходилось. — ответил он. — И я знаю ещё одного господина, который разбирается в тамошних способах душегубства — а заодно и в разнообразных восточных душегубских штучках. Но об этом, с вашего позволения чуть позже, а мне сейчас надо кое-что сделать….

Он уселся в кресло.

— Не сочтите за труд, голубчик, сходите пока, скажите коридорному, чтобы принесли, что ли, кофе. И чтоб побольше, цельный кофейник — разговор предстоит долгий…

Сел в кресло, дождался, когда Кухарев закроет за собой дверь, потянул из кармана нераспечатанный конверт.

…Итак, Кухарев Дмитрий Афанасьевич. Тридцать девять лет от роду, православный, из мещан, родился и вырос в Белостокском уезде Гродненской губернии. Отец — учитель, преподавал естественную историю в реальном училище города Белосток; он с супругой перебрался на жительство в Царство Польское из родного Смоленска ещё до рождения сына. Закончив казённую гимназию в возрасте семнадцати лет, Кухарев поступил на юридический факультет университета в Варшаве, но через три года оставил учёбу и записался в Гродненский гусарский полк вольноопределяющимся. В армии не задержался — дослужившись до поручика, вышел в отставку и поступил в полицию. Службу начал в Радомской губернии Царства Польского…

Остелецкий вернулся к предыдущей странице (всего их в конверте было полдюжины) перечитал и озадаченно нахмурился. Так и есть — о причинах внезапной отставки Кухарева в бумагах нет ни слова. Карточные долги? Какая-нибудь неприглядная история, после которой сослуживцы подвергли его остракизму — вроде отказа принять вызов на дуэль? Банальные денежные затруднения, вынудившие искать местечко подоходнее? Что ж, раз Юлдашев не счёл возможность упомянуть об этом — значит, оно не стоит внимания…

Начав службу исправником, Кухарев вскорости сменил место службы, перебравшись в Варшаву, где поступил в сыскную полицию где и прослужил восемь лет, получив чин ротмистра. За это время приобрел репутацию непревзойдённого знатока криминального мира Царства Польского, а заодно и сопредельной Австро-Венгрии.

Остелецкий отложил бумаги и задумался. Вот, значит, из-за чего Юлдашев прислал к нему в помощь именно Кухарева! А что, вполне разумно — знакомство и связи, которые тот наверняка успел завести в империи Габсбургов, наверняка пригодятся в их поисках. Он вздохнул — что-то долго не несут кофе! — и снова взялся за чтение.

…Варшава, заслуженно считалась одной из криминальных столиц Российской Империи — и как раз в этом городе пересеклись однажды дорожки сыскного ротмистра уголовного сыска и одного из сотрудников ведомства графа Юлдашева. Тот приехал в Царство Польское по сугубо служебной надобности, и оказавшись невольно замешанным в некую криминальную историю, запомнил ловкость и профессионализм полицейского ротмистра, который помог ему выпутаться из неприятностей.

И отблагодарил, конечно, но на особый манер — перспективный кадр был взят на заметку в Петербурге. Папка с личным делом Кухарева встала на полку в кабинете Юлдашева, и когда графу понадобился специалист специфического профиля — причем не случайный человек, нанятый за деньги, или вор, которому обещано снисхождение, а некто, безусловно надёжный и, желательно, связанный присягой — тот вспомнил о ротмистре из Варшавской сыскной полиции. И ни разу с тех пор об этом не пожалел, поскольку специалистом бывший поручик Гусарского гродненского полка оказался уникальным. Кроме прямой своей полицейской специальности он в совершенстве владел несколькими воровскими «профессиями» — освоил ремесло карманника, умел подделывать документы, вскрывал замки и сейфы не хуже матёрого медвежатника, а уж в способах сбыта и реализации краденого разбирался так, что не уступал любому скупщику — «каину» на воровском жаргоне.

(77)

Владея, кроме польского и русского, ещё немецким и французским языками, Кухарев говорил на них с выраженным польским акцентом. Это позволяло, находясь в Европе, выдавать себя, например, за гастролирующего варшавского карманника, взломщика сейфов из австрийского Лемберга, или, наоборот, за сыщика из германского Данцига — и то, и другое, и третье он, судя по присланным Юлдашевым сведениям, проделывал неоднократно и с неизменным успехом.

На столе исходил ароматным паром кофейник; кроме него, коридорный приволок большое глиняное блюдо, наполненное кусочками рахат-лукума, пахлавы и прочими образчиками восточных сладостей. Обозрев это приторное великолепие, Вениамин извлёк из буфета початую бутылку коньяка. Кухарев, увидев это, одобрительно хмыкнул и потянулся за рюмкой.

— Помянем, что ли, поручика? — предложил он. — хороший был малый, жаль…

— Все мы под Богом ходим… — Остелецкий набулькал в стаканы на два пальца. — Ну, земля пузом…

Выпили — как водку, единым духом, не чокаясь и не закусывая. Вениамин

— Значит, будем работать вдвоём, Дмитрий Афанасьич?

— Должны были втроём. — вздохнул Кухарев. — Но, раз уж так получилось — придётся справляться. С чего думаете начать, Вениамин Палыч?

— Для начала, ввести вас в курс дела. — Остелецкий разлил по второй. — Или, лучше завтра, на свежую голову?

— Чего уж там… — ротмистр сделал маленький глоток, отщипнул кусочек рахат-лукума — Рассказывайте, зачем время терять? А обсудим, и вправду, завтра. Я, знаете ли, серьёзную информацию стараюсь ночью обдумать. Просыпаешься –глядишь, и мыслишки какие-нибудь созреют…

— Тогда ограничимся, пожалуй, кофе. — Вениамин закупорил бутылку и убрал её обратно в буфет.– Соперник у нас, Дмитрий Афанасьевич, будет весьма серьёзный…

— Видал я серьёзных. — Кухарев проводил сосуд задумчивым взглядом. — На разных-всяких насмотрелся, и по уголовной части и по иной.

— Таких не видали. — заверил Остелецкий. — С сэром Фрэнсисом Бёртоном я впервые встретился в семьдесят восьмом, в Порт-Суэце. Я тогда состоял при нашей дипломатической миссии на международной конференции по статусу Суэцкого канала, и этот господин…

Он вкратце поведал Кухареву историю своего знакомства с британским разведчиком. Потом перешёл к южноамериканским приключениям, потом к событиям в Абиссинии и закончил похищением жены барона Греве. Кухарев внимательно слушал и не перебивал, лишь качал время от времени головой.

— Беру свои слова назад, Вениамин Палыч. — сказал он, когда Остелецкий завершил своё повествование. — С таким матёрым зверем мне иметь дело ещё не приходилось, куда до него варшавскому ворью или их венским, с позволения сказать, коллегам. Есть, правда, личность схожего калибра… Некий Адам Уорт — не приходилось слышать о таком?[2]

— Нет, ни разу. И что, настолько опасный тип?

— Опаснее некуда. Он, вообще-то американец, во время Гражданской Войны сражался на стороне северян, был ранен шрапнелью при Манассасе. Долго лежал в госпитале, а когда вышел, то придумал весьма оригинальный способ заработка: стал вербоваться в различные полки под вымышленными именами, чтобы получать положенные добровольцам деньги. В конце концов на его след вышли люди из бюро Пинкертона, занимавшиеся розыском дезертиров, и Уорт сбежал в Нью-Йорк. Там он сколотил шайку и занялся делами посерьёзнее — организовывал бандитские налёты, грабил банки и ростовщиков и особо прославился тем, что не только не применял оружия сам, но и запрещал это делать подельникам. «Человек с мозгами — говорил он, — не должен таскать в кармане револьвер, Всегда есть способ, и гораздо лучший, добиться того же самого, просто хорошенько подумав».

— И что же, добивался?

— Ещё как! Самое громкое его дело — ограбление Бойлстоунского национального банка в Бостоне, в шестьдесят девятом. Уорд и его компаньон, взломщик Буллард, которому он годом раньше устроил побег из тюрьмы, сняли дом по соседству с банковским хранилищем, разобрали стену, взломали сейф и вынесли миллион долларов наличными и в ценных бумагах, после чего сбежали в Англию.

Там Уорт взял имя покойного редактора «Нью-Йорк таймс» Генри Раймонда и вскоре сделался некоронованным королём преступного мира Британии и, заодно, половины Европы Дело он поставил на широкую ногу — Уорд планирует грабежи банков, железнодорожных касс, почтовых отделений, просто богатые дома. За полтора десятка лет он создал в Лондоне настоящую уголовную империю; рядовые воры, которых находили для очередного дела через цепочку посредников, никогда ничего о нём не знали и, даже попавшись с поличным, не могли выдать ни самого Уорта ни его ближайших помощников, даже если бы и хотели.

— Н-да, интересный господин… — Остелецкий встал, прошёлся по комнате. — Признайтесь, вам приходилось иметь с ним дело?

— Было пару раз. — подтвердил Кухарев. — Уорт и его преступная сеть работают и по заказу третьих лиц, и не только одних преступников. Вот, скажем, нужно вам подкупить банковского служащего? Проще простого — свяжитесь с Уордом и он найдёт к нему подход. Для некоего дельца требуется опытный взломщик, или фальшивые документы? У Адама Уорта найдётся всё, что нужно и в любой точке Европы. любой вкус. Вот и мне понадобились однажды услуги подобного рода. Уорт всё устроил в лучшем виде — правда и денег взял немало…

Какие именно услуги понадобились Кухареву (а значит, ведомству графа Юлдашева) Остелецкий уточнять не стал. Доверие-доверием, но в ведомстве действовало непреложное правило: каждый знает только то, что необходимо для работы. Сочтёт нужным — сам расскажет, а пока не стоит проявлять излишнего любопытства.

— Я к чему это всё рассказываю… — продолжал меж тем Кухарев. — Бёртон англичанин и, как я понимаю, довольно хорошо известен у себя на родине? Вот я и подумал — что, если мне тряхнуть прежние свои связи и обратиться к Уорду? Не может быть, чтобы он совсем не слыхал а Бёртоне! Заплатим ему, сколько попросит — глядишь, и поможет, по знакомству-то?

— Мысль интересная…. — медленно ответил Вениамин. — Только цена может оказаться выше, чем вы думаете… если этот ваш Уорт вообще согласится. За Бёртоном стоит военно-морская разведка Британии, а связываться с этими джентльменами рискнёт далеко не всякий, будь он даже король лондонского преступного мира. Но… — Остелецкий отхлебнул из чашки давно остывший кофе, — … но может статься, Дмитрий Афанасич, что у нас с вами попросту не останется иного выхода.

[1] Соответствует калибру 11,43 мм.

[2] Бытует версия, что Адам Уорт стал прототипом профессора Мориарти, криминальном гении из рассказов о Шерлоке Холмсе.

Индокитай,

аннамская провинция Тонкин.

Долина реки Красная.

Лагерь бурлил, как вскипевший котелок. Или как муравейник, в который ткнули палкой. Проходили в разных направлениях группы вооружённых людей, некоторые в форме кохинхинских стрелков; сновали посыльные, пару раз проволокли старые китайские пушки на самодельных деревянных лафетах. Их доставили в лагерь из разных мест — пушки должны были поддержать нападение на французский укреплённый лагерь Йенбай, защищающий речные подступы к Ханою. Времени терять нельзя, объяснял Казанков своему «штабу», состоящему из старшего офицера «Манджура», Осадчего и Матвея. Французы пока не знают о разгроме речного каравана и пребывают в уверенности, что их позиции ничего не угрожает. Но стоит им получить эти сведения — ощетинятся стволами, штыками, удвоят, утроят караулы, и тогда о внезапности можно будет забыть. Если и бить — то сейчас, убеждал Казанков, и бить изо всех сил, наотмашь. Тогда можно рассчитывать, что в случае успеха в Ханое вспыхнет восстание, которое аннамиты давно уже исподволь готовят — и тогда весь ход войны в провинции Тонкин изменится кардинально.

На успех замысла работало ещё и то обстоятельство, что несколько дней назад все три мореходные канонерки, стоявшие возле французского лагеря на якорях и прикрывавшие своими орудиями подходы к нему, снялись с якорей и ушли вниз по реке, к морю. Почему, зачем? Это как раз и есть самое интересное: пленный французский офицер рассказал, что адмирал Курбэ спешно собирает силы, опасаясь нападения китайского флота.

Откуда китайцы возьмут для этого корабли, пленник не знал. По всему выходило, что неоткуда — разве что Бэйянский флот нарушит, наконец, нейтралитет — а это для любого, хоть сколько-нибудь разбирающегося в политических раскладах империи Цин, представляется крайне маловероятным. По сложившейся много веков традиции, чиновники китайских провинций отнюдь не рвались оказывать друг другу помощь и поддержку, когда в этом возникала необходимость.

Вот и сейчас история повторялась, и в самых неприглядных деталях. Несмотря на то, что в распоряжении адмирала Дин Жучана в главной базе флота, гавани Вэйхайвэй имеется не менее девяти боевых кораблей( в их числе два новеньких, с иголочки, малых крейсера британской постройки в дополнение к трём броненосным «рэнделловским» канонеркам) — до сих пор его участие в боевых действиях свелось к отправке одной-единственной канонерской лодки, на которой адмирал посетил порт Циньчжоу в Тонкинском заливе. Возможно, Дин Жучан (безусловно, талантливый адмирал, известный в том числе и личной храбростью) поступал так по наущению своего покровителя, наместникапровинции Чжили и фактического создателя Бэйянского флота Ли Хунчжана. Но факт остаётся фактом: Курбэ спешно выскребает по сусекам всё, что возможно, чтобы усилить свою эскадру. Значит не вполне уверен в своих силах, но и уступать не намерен — собирается одним ударом покончить с китайским присутствием и в Тонкинском заливе, и на море вообще. Этот шаг позволил бы перейти к осуществлению следующего этапа адмиральского плана: установить «рисовую» блокаду, с целью поставить Китай — весь Китай, не только воюющие провинции! — на грань голода.

Разведчики-туземцы подтверждали уход всех трёх французских кораблей, а наблюдение за постами и караулами вокруг французского лагеря подтверждали расчёты Казанкова — там ещё пребывают в безмятежном расположении духа, несут службу через пень-колоду и, похоже, не помышляют о нависшей над ними опасности. Имелась лишь одна загвоздка — и как раз для того, чтобы решить, что с ней делать, Казанков собрал сегодня заседание своего штаба.

— Вы говорили, Сергей Ильич, что аннамиты сносились со своими соглядатаями во французском лагере? — спросил Осадчий. — А как они туда попадали, коли вокруг караулы? Или лягушатники совсем уж мышей не ловят?

Казанков разгладил ладонями расстеленную на столе карту — трофейную, взятую у пленного французского офицера, на которую он сам нанёс сведения, добытые разведчиками. Были здесь отмечены и маршруты пеших патрулей, обходивших лагерь, и расположение постоянных постов, караулов и секретов. Так что, если командование французского гарнизона полагало, что система обороны составляет для неприятеля тайну — оно сильно заблуждалось.

Караулы у них, и правда, неважнецкие. — подтвердил он. — Но всё же они есть, и если сунуться в лагерь — вполне можно и попасться, и тогда пощады не жди. Нет, аннамиты слишком хитры для этого. А ещё они непревзойдённые мастера устраивать всякие подлые ловушки и рыть тоннели, по которым пробираются в тыл врага и наносят внезапные удары.

— Видал, как же… — проворчал Осадчий. — Даже залезть туда пробовал.

— И как? — осведомился Казанков, и Матвей уловил иронический прищур, сопровождавший вопрос. Оно и понятно: тоннели копали для щуплых, малорослых аннамитов, а бывший унтер с клипера «Яхонт» отличался редкой даже для морских пластунов (среди которых хлюпиков вообще-то не имелось) шириной плеч и гренадерским ростом.

— Куды там… — Осадчий безнадежно махнул рукой. — Сажени три прополз и застрял. Потом час, не меньше выбирался обратно — ногами вперёд, чисто покойник!

— Придётся снова попробовать. — Казанков убрал усмешку и взял карандаш. — Правда, на этот раз не вам. Вот, смотрите: сюда идёт тоннель, по которому аннамиты лазают в гости к французам, чтобы забрать сведения от своих лазутчиков. Это, кстати, ответ на ваш вопрос…

И прочертил от опушки леса линию, ведущую к группе построек, сгрудившихся в стороне от линии казарм

— Здесь находятся провиантские склады и кухни. — Многие аннамиты как раз тут и работают, и пригляда за ними почти нет, зачем, в самом центре лагеря? А вот это — грифель упёрся в просторную поляну на противоположном краю лагеря — поле, приспособленное для полётов дирижабля мсье Ренара. Вот это огромный навес из жердей и парусины для сбережения аппарата от дождя, ветра и прочих капризов погоды. А в этом сарае — газодобывательная станция.

Осадчий склонился к схеме.

— А пробраться туда никак не получится? — осведомился он. — Не нам, конечно, мои ребята в нору ихнюю не протиснутся, а самим аннамитам, тем, что там, в лагере горбатятся? Переправят в лагерь по тоннелю бутыль керосина абы пару шашек динамитных, заложат, где нужно — и амба, нету больше никакого дирижопеля!

Матвей, услыхав, как непочтительно пластун назвал творение инженера Ренара, хихикнул — и осёкся, встретившись с недовольным взглядом Казанкова.

— Пустой номер. Французы не подпускают туземцев к полётному полю, а если кто сунется сдуру — хватают и без разговоров ставят к стенке. Как шпионов.

— Тогда придётся снаружи. — вздохнул Осадчий. — Ночью, взять караулы в ножи, вот здесь, скажем, поближе к этому полю. — он ткнул в карту заскорузлым грязным пальцем. — А пока в лагере не опомнились — пробиться к сараям и навесу, и всё там разнести к нехорошей маме. Ещё бы аннамиты в лагере учинили что-нибудь для отвлечения — пожар там, или пальбу, всё легче будет, и потери меньше…

Казанков сделал на схеме несколько пометок и черкнул что-то в своей записной книжке.

— Вариант годный, но его мы оставим на крайний случай. А пока вы со своими подчинёнными будете его готовить… Матвей, поправьте, если я ошибаюсь — у вас ведь были некоторые успехи в минном деле?

Юноша кивнул. Что было, то было — не зря же он ещё в Сагалло не вылезал из палатки, сутками просиживая над книгами по минному и гальваническому делу, а потом вычерчивал схемы взрывных галерей и камуфлетов под руководством мичмана-минёра с канонерки «Бобр»?

— Вот и займитесь. Задача — проложить отнорок, ответвление от основного тоннеля к полётному полю. Даже не одно, а два — под стоянку дирижабля и под газодобывательную станцию. В каждом следует соорудить минный горн, а потом взорвать их разом.

— Но как же я… — сердце Матвея ухнуло в ледяную пустоту. Ему, вчерашнему гимназисту — и устраивать подкопы под неприятеля, подобно инженеру Тотлебену во время осады Севастополя? — Но… я ведь никогда… там же расчёты сложные…

Он запнулся, замолк. Казанков молчал, не сводя с собеседника взгляда — серьёзного, ожидающего… непреклонного.

— Я не справлюсь, Сергей Ильич! — решился, наконец, юноша. — Я… я никогда такого не делал!

— Я тоже. — мягко сказал Остелецкий и улыбнулся — от этой улыбки на сердце у Матвея сразу потеплело. — И никто из нас не делал. Но надо же когда-то и начинать? А кому, как не вам, дюша мой? Минному делу вы, в отличие от нас, хоть сколько-нибудь, а обучались, да и сложения подходящего, не застрянете под землёй, как наш молодецкий унтер…

И покосился на Осадчего. Пластун отвернулся, сделав вид, что к нему эти слова не относятся.

— Так что, за дело, друг мой, времени у нас нет совершенно. Копают аннамиты быстро, кроты, и те позавидуют. Три дня вам на всё, уж постарайтесь успеть! А о расчётах не переживайте — прикиньте потребное количество взрывчатки и размеры забивок для минных горнов и покажите мне, вместе перепроверим, уточним. Ошибиться нам с вами никак нельзя, надо сделать всё правильно и с первого раза. И не сомневайтесь вы в себе, друг мой, тогда всё у вас получится!

Матвей замялся — говорить, не говорить? — но всё же решился.

— Да я и не сомневаюсь… постараюсь не сомневаться, Сергей Ильич. Просто удивительное дело получается: мы при помощи помощью подземной галереи собираемся уничтожать воздушный корабль, один из тех, о которых раньше только литераторы-футуровидцы писали, вроде мсье Жюля Верна, повествуя о будущем. А вот же оно, будущее, оказывается, уже наступило!

Э-э-э, друг мой, нашли, чему удивляться…. — усмехнулся Казанков и потрепал собеседника по плечу. — Войны нынче такие пошли, что мы много ещё чего увидим… и век бы его не видеть…

* * *

В галерее было тесно. Нет — очень тесно. И сыро. И темно — подземный мрак едва рассеивала медная масляная лампа, которую приходилось держать в вытянутой вперёд руке и ползти, извиваясь всем телом. А ещё очень, очень страшно — у Матвея вся спина покрывалась холодным потом, стоило только вспомнить о тысячах пудов грунта над головой. Конечно, это и не каменистый грунт Малахова кургана, и не тяжкие громады бастионов какой-нибудь европейской крепости — но червяка, которому он сейчас уподобился, раздавит мгновенно, и мокрого места не оставит.

Наука о подземной войне требовала позаботиться, прежде всего, о том, чтобы минная галерея не обрушилась раньше времени.Для этого Матвей намеревался использовать «голландские рамы», — нехитрые приспособления из четырёх досок с прямоугольными вырезами на торцах. Он намеревался наладить производство этих штуковин наверху, в лагере повстанцев, доставлять в галереи по частям и там, по месту собирать и устанавливать для укрепления стен и сводов. Но — очень быстро убедился, что аннамиты знают своё дело и в рекомендациях, составленных европейскими инженерами не нуждаются. Да, прокопанные ими тоннели, хоть и годились, в лучшем случае, для субтильного подростка, но стены их казались прочными, надёжными. И даже дышать в длинном тоннеле было чем, несмотря на отсутствие вентиляции — во всяком случае, туземные сапёры от удушья не страдали. Чего не скажешь о самом Матвее — он ловил спёртый, почти лишённый кислорода воздух ртом, но это мало помогало. Постоянно звенело в ушах, голова раскалывалась, а перед глазами плыли кровавые круги. А вот аннамитам хоть бы хны — орудуют своими короткими деревянными совками, наполняют мешки вынутой землёй, да передают их по цепочке, к входу в тоннель. Казанков прав, работают они с немыслимой какой-то скоростью, углубляясь в мягкий грунт на десятки футов за час.

Матвей извернулся, переворачиваясь на другой бок, поставил возле стены масляную лампу и вытащил из кармана грязный листок. По верхнему краю красовалась надпись «план минных работ»; ниже имела место схема тоннеля и боковых ответвлений с указаниями длины каждого из участков и углов поворотов. Поначалу юноша беспокоился, сумеют ли туземные «минёры» вывести галереи в точности туда, куда намечено, и даже порывался произвести расчёты, пользуясь циркулем, линейкой и мотком просмоленной бечёвки, позаимствованной у боцмана «Манджура», ведавшего хозяйством русского лагеря. Но Казанков вовремя объяснил, что и в этом нет необходимости — копая основной тоннель, аннамиты сумели подвести его точно под барак, где обитала туземная прислуга, и ошибиться при этом не больше, чем на пару-тройку футов. Теперь схема, рулетка и прочие инструменты служили другой цели — предстояло придумать и изготовить устройство для подрыва минных горнов на безопасном расстоянии. Кроме того, нужно осмотреть готовую камеру минного горна и прикинуть, как устроить забивку. Если ошибиться с этим — ударная волна, произведённая взрывом, направится не вверх, а вбок, в галерею — и тогда нужного эффекта не получится.

Но это всё потом, подумал Матвей, когда аннамиты прокопают тоннель до конца. А сейчас — он выплюнул зажатый в зубах кончик бечёвки и крикнул аннамиту, помощнику, державшему в руках клубок. Тот должен был, получив сигнал, завязать на бечёвке узел, вплетя туда полоску ткани с нанесённой на ней римской цифрой. Потом, наверху, Матвей размотает бечёвку, отмеряет отрезки до каждого из пронумерованных узелков и нанесёт результаты на схему. Когда придёт время разрабатывать приспособление для подрыва минных горнов — эти сведения очень пригодятся.

Поначалу он планировал использовать для этой цели огнепроводный шнур. Средство проверенное, надёжное — однако здесь всплыло одно непредвиденное обстоятельство. Дело в том, что обе минные галереи были проложены совсем рядом, и при подрыве одной, своды второй неизбежно рухнут от сильного сотрясения. А если в ней будет на тот момент ещё гореть огнепроводный шнур — то велика вероятность, что его затушит, перебьёт или как-то иначе выведет из строя, предотвратив таким образом второй взрыв.

Выход, на первый взгляд, был очевиден: произвести подрывы одновременно. Чего проще, казалось бы? Отмерить строго одинаковые отрезки шнура, разом их поджечь и убраться подальше, пока не бабахнуло. В теории это выглядело просто, элементарно даже — но в процессе опытов выяснилось, что добиться одновременности взрывов практически невозможно. Дело было в самом шнуре, в его качестве: скорость горения разных участков хоть немного, но отличалась, что при такой длине неизбежно давало разбег по времени горения — и весьма, надо отметить, существенный, в десятки секунд. Изведя на эксперименты две сотни футов шнура из не такого уж богатого запаса, доставленного на «Манджуре», Матвей убедился, что из затеи ничего не выйдет. Можно было, правда ограничиться только дирижаблем, оставив в покое газодобывательную станцию, и он решил подготовиться и к такому развитию событий, заранее проложив огнепроводный шнур к минному горну — но это уже на крайний случай, если прочие варианты не сработают.

Одним из таких вариантов был подрыв при помощи электричества. Матвей кое-что читал о работах, ведущихся в этой области — так, американец Самуил Кольт производил опыты по воспламенению чёрного пороха по гальваническому проводу ещё в 1842-м году, англичане же начали такие пятью годами раньше, в 1837-м. Не отставала и Россия — в том же 1842-м академик Якоби сконструировалмагнитно-электрическую батарею, служащую для произведения подрыва заряда чёрного пороха по проводам, создав на основе своего изобретения систему подрыва крепостных минных заграждений, защищающих Кронштадт, Свеаборг и другие морские твердыни Российской Империи.

Увы, от этой идеи пришлось отказаться, и по причине самой банальной: отсутствия необходимых материалов и, прежде всего, изолированных проводов. Перебрав ещё несколько вариантов поплоше, Матвей в итоге решил обратиться к собственному опыту. В самом деле: к чему гадать, если имеется проверенная конструкция детонатора — между прочим, та самая, которую применяли террористы-народовольцы для убийства Царя-Освободителя. Такое же устройство Матвей собирался использовать ещё в Москве, замышляя взорвать на воздух инспектора казённой гимназии Скрынникова. Тот затравил одного из гимназистов до такой степени, что несчастный полез в петлю — и Митяй с товарищами по «революционному» кружку решили, что негодяй должен ответить за свои злодеяния.

По счастью, «акт» тогда не состоялся, хотя готовился Матвей тщательно и даже собрал и испытал прототип детонатора, состоящего из стеклянной пробирки, свинцового грузика и кое-каких химических веществ. Всё, приготовленное для «рабочего» образца он забрал с собой, отправляясь в Абиссинию. Но там случилась неприятность: агент английского шпиона Бёртона похитил компоненты адской машины и использовал их для устройства провокации — взорвал бомбой французское авизо «Пэнгвэн», что и стало поводом для нападения эскадры адмирала Ольри на крепость Сагалло. А Матвей, признавшийся в своей оплошности, вместо ожидаемой суровой кары был отправлен осваивать азы минно-взрывного дела.[1]

Агент Бёртона украл далеко не всё, потребное для изготовления бомбы. Оставшееся Матвей забрал с собой, отправляясь вместе с Казанковым на дальний Восток; потом опасный груз перекочевал на «Манджур» и в итоге оказался здесь, в аннамской провинции Тонкин, в лагере туземных повстанцев.

Суть конструкции заключалась в том, что химические вещества — соляная кислота, сахар и бертолетова соль — должны перемешаться, когда свинцовый грузик раздавит пробирку с кислотой, и воспламенятся, вызвав взрыв основного заряда. Всё необходимое было в наличии, в количествах, достаточных для изготовления нескольких детонаторов — трёх-четырёх «опытовых» и двух «рабочих». Необходимый опыт так же имелся, и Матвей, произведя с помощью Казанкова, нужные расчёты, взялся за эксперименты.

Детонатор предстояло привести в действие, дёрнув за тонкий шнур. Существовала вероятность, что и в этом случае заряды не сработают одновременно, но это было не так страшно, как в варианте с огнепроводным шнуром. Даже если один минный горн взорвётся раньше, обвалив вторую галерею и перебив шнур — взрыв неизбежно вызовет так же и обвал второй камеры, и детонатор сработает от кусков падающей глины. Матвей и Казанков даже не поленились произвести подобный опыт в натуральную величину — аннамиты по их указаниям вырыли в джунглях тоннель длиной в сорок двафута (именно столько разделяло навес для дирижабля и сарай с газодобывательной станцией), после чего был произведён подрыв заряда, установленного в одном из концов тоннеля. Второй, расположенный в другом конце, при этом тоже сработал, подтвердив правильность расчётов.

К исходу четвёртого дня работ и галереи, и взрывные камеры были готовы. Оставалось перетащить туда динамит, соорудить забивки из обрезков брёвен, камней и глины, не забыв оставить в них отверстия для шнуров. В длину каждый из них имел не менее двухсот футов — и, чтобы при рывке что-нибудь не заклинило и не зацепилось, Матвей на всех поворотах галерей поставил деревянные блоки, изготовленные по его просьбе Осадчим. Эта система также была неоднократно испробована; шнуры предстояло протянуть по тоннелю до барака рабочих-аннамитов во французском лагере — именно там будет находиться Матвей, не собиравшийся уступать кому-то право произвести взрывы. Это моё устройство, рассуждал бывший гимназист — а значит, и рисковать буду я. Как и пожинать плоды успеха, сомневаться в котором не приходится.

Между прочим, кроме трёх пудов динамита (Казанков не пожалел, отдал почти всё, что осталось от запаса, доставленного на «Манджуре»), Матвей велел запечатать в камерах по дюжине больших глиняных горшков, содержащих керосин, перемешанный с пальмовым маслом. Приготовленная из этих ингредиентов горюча смесь отличалась вонючестью, липкостью, и не гасла, даже когда её засыпали землёй и песком. Молодой человек рассчитывал, что смесь эта полыхнёт после взрыва — а много ли нужно взрывоопасной начинке обоих «объектов», чтобы добавить к подземными взрывам ещё и эффектный огненный фейерверк?

[1] Всё это детально описано в четвёртой книге цикла, «Флот решает всё».

Австро-Венгерская империя,

Город Триест

— Это по-каковски он болбочет? — осведомился Кухарев. — на итальянский, вроде, не похоже.

— По-турецки. Большая часть населения Триеста — итальянцы, но хватает и других, — сербов, хорватов, албанцев, и почти все понимают язык блистательной Порты.

— А вы, значит, тоже его знаете?

— Не слишком хорошо. Но, чтобы объясниться с этим типом — достаточно. К тому же, он сам не турок.

— А кто? — ротмистр сощурился, поигрывая кастетом. Пленник глядел на увесистую латунную штучку с опаской — именно ею Кухарев саданул ему по макушке, стоило только открыть дверь. — Морда, вроде похожа, чернявая…

— Чернявых на Балканах — каждый второй, не считая каждого первого. Этот, скорее, араб, очень уж акцент характерный…

И произнёс несколько фраз. Пленник дёрнулся, замотал головой. Вениамин повысил голос и сунул руку в карман. Пленник сжался и заговорил — торопливо, сбивчиво, глотая слова. Насколько мог понять Кухарев, на том же языке, на котором был задан вопрос.

— Ну вот, я так и знал. — Остелецкий дослушал его до конца и удовлетворённо потёр ладони.- Самый настоящий араб, родом из Александрии.

— Так вы и арабский знаете? — удивился Кухарев.

«А так же китайский, испанский, итальянский, всего семь языков» — чуть не сказал Вениамин, но вовремя сдержался. Негоже начинать совместную (и, судя по всему, непростую) работу с откровенного хвастовства. Вот потом, когда всё закончится, за рюмочкой…

— Он говорит, что Бёртон как раз в Александрии его и нанял, для похищения какой-то женщины. Белая, из Европы, богатая.

— Богатая европейка? — Кухарев вздёрнул брови. — Постойте, это, часом не…

— Супруга барона Греве, к гадалке не ходи. — подтвердил догадку напарника Вениамин. — Считайте, нам повезло.

— И ещё как! А спросите-ка его вот о чём…

На подручного Бёртона они вышли с подачи того самого воришки-албанца, к которому Остелецкий собирался обратиться с самого начала. И — то ли действительно повезло, то ли сыграла свою роль жиденькая пачка купюр с изображениями женских головок и указанным номиналом в сто гульденов — но уже на следующий вечер албанец, явившись на встречу, назвал адрес, по которому следует искать убийцу. Что они немедленно и сделали — и вот теперь допрашивали его в комнатке на втором этаже дрянной припортовой гостиницы.

— Уверяет, что англичанин с его помощью нанял ещё троих то ли бродяг, то ли воришек, а они уже похитили баронессу. — продолжал Остелецкий. Араб с кляпом во рту и связанными руками и ногами ворочался в углу, куда его швырнули после допроса, загородив для верности большим креслом. — После дела они с Бёртоном — имени его он, конечно, не знает, говорит, высокий, страшный, со шрамом на щеке, — прирезали исполнителей, а женщину отвезли на шхуне, которая ждала их в порту. Оттуда сразу направились в Триест.

— Так значит, и баронесса, и англичанин здесь? — оживился Кухарев. — Вот и хорошо, разом покончим с этим поганым делом!

Вениамин развёл руками.

— Увы. То есть они были здесь, когда Бёртон вёл переговоры с бароном, но потом сразу уехали. Куда — этот тип не знает. Говорит, что Бёртон велел дождаться некоего человека, а дождавшись убить, и его самого, и тех, с кем он будет встречаться.

— То есть, поручика Симагина? Но откуда Англичанин мог знать, что мы приедем сюда? У этого Бёртона что, свой человек в Петербурге?

Остелецкий пожал плечами.

— Я бы этого не исключал. Но, думаю, убийца поджидал не вас, а меня. Бёртон, видите ли, знает о нашей с бароном дружбе — и мог просчитать, что именно ко мне он обратится.

— А трубку со стрелками ему тоже Бёртон дал?

— Кто ж ещё? И дал, и стрелять её научил, и поднатаскал, чтобы попадал в цель не с пяти шагов, а с двадцати!

Кухарев матернулся.

— Предусмотрительный, гад… Значит, говорите, сбежал? Не беда, отыщем, не впервой. А с этим что будем делать?

И поглядел на араба. Видимо, тому взгляд не понравился — он замычал, заизвивался и постарался поглубже забиться в угол.

— Вообще-то я обещал его не убивать… — неуверенно ответил Остелецкий. — Иначе никак было не добиться внятных ответов. Не пытать же его, в самом деле?

— Если для дела нужно — почему бы и нет? А когда дело сделает — куда он должен был отправиться, Бёртон не сказал?

— Велел послать телеграмму в Александрию и возвращаться туда самому. — Теперь Вениамин смотрел на напарника с нескрываемым подозрением. — Но я не думаю, что сам он туда отправится, да ещё с пленницей. Рискованно слишком, да и незачем….

— Что ж, значит, этот тип нам больше не понадобится. — Кухарев спрятал в карман кастет и вынул складной нож. Щёлкнул, высвобождая узкое, хищно блеснувшее лезвие. Пленник замычал ещё громче, предчувствуя недоброе. — Вы, ступайте, Вениамин Палыч, я вас на улице догоню. А лучше постойте за дверью, а то коридорный сдуру сунется, выкручивайся потом…

От протестов Остелецкого (надо признать, достаточно вялых) ротмистр попросту отмахнулся.

— Я, в отличие от вас, ничего ему не обещал, так что ваша совесть может быть спокойна… и моя тоже. А оставлять этого типа в живых было бы с нашей стороны верхом глупости. Да и за поручика надо поквитаться — нехорошо, когда русских офицеров всякая арабская рвань ядом травит, словно крыс…

Ирландское море

Траверз острова Холи-Айленд,

50 миль к западу от Ливерпуля.

Колонна подавляла своей мощью. Не численностью — три эскадренных броненосца, не так уж и много для Королевского Флота, да ещё в море, спокон веку считающемся «домашним» для Британской Империи. Дело было в самих кораблях, приземистых, плоских, хотя и надводный борта и повыше чем у того же «Руперта» или его ровесника, «Инфлексибла». Этим двум не таким уж старым, но откровенно неудачным боевым единицам выпала незавидная участь: «Инфлексибл» ушёл на дно возле Александрии, поражённый таранным ударом другого британского броненосца, «Хотспура», который к тому моменту сражался под флагом османской Империи, но с русским экипажем. «Руперту» же, его прямому потомку в линейке броненосных таранов Королевского Флота, повезло чуть больше — выбросившись на берег во время боя при Свеаборге, он пролежал на мели почти два года, пока у русских не дошли, наконец, до него руки. [1]Покалеченный корабль стащили с мели и отволокли на буксире в Кронштадт, а потом и в Петербург, где он встал на ремонт в эллинг Николаевского завода.

Недавно «Руперт» вошёл в строй, но уже под новым именем,«Император Александр II-й». Остелецкий, как и многие, одобрял этот выбор: всем известно, что Царь-освободитель был убит террористами, действовавшими по прямому указанию англичан, в отместку за разгром эскадры особой Службы под командованием адмирала сэра Эстли Купера Ки, и то, что один из британских трофеев носил теперь его имя, было только справедливо.

Но это был вчерашний, не самый славный день Королевского Флота. Сегодняшний же — вот он, идёт тяжким ордером, угрожая всему миру своими чудовищными тринадцатью с половиной дюймами в бронированных барбетах. Их три, броненосца серии «Адмирал» — «Коллингвуд», «Родней» и Хоуп' — и ещё два вот-вот сойдут со стапелей в Пемброке. Носящие имена флотоводцев, сделавших когда-то Британию владычицей морей, они знаменовали собой новую эпоху в военном кораблестроении — и готовы были всей своей мощью оспорить попытки других держав и, прежде всего России, пододвинуть её с этого пьедестала.

— Умеют всё же работать альбионцы… — пробормотал Кухарев. Он стоял рядом с Вениамином на полубаке, и вместе с прочими пассажирами рейса «Лиссабон-Ливерпуль» любовался броненосной колонной. — Кажется, вчера ещё лишились половины своих броненосцев — и вот, пожалуйста, уже наклепали новых, побольше и посильнее!

— В «Таймс» недавно мелькнула статья отставного английского адмирала. — отозвался Вениамин. — Так он доказывал, что эти поражения в некотором смысле оказали Британии услугу. Королевский Флот избавился от старых, негодных кораблей, которые проектировали и строили вразнобой, по разным проектам, многие с дульнозарядными, давно устаревшими орудиями. Но теперь этому пришёл конец — «Адмиралы» сильнейшие в мире броненосцы, способны вернуть былую океанскую мощь Британской Империи.

— Ну, мало ли что напишет какой-то отставник… — пробурчал ротмистр. — Хотя кораблики и правда, серьёзные…

Остелецкий проводил взглядом один из «корабликов» — крайний в ордере «Хоуп».

— Дело даже не в конструкции. Аналогичные корабли проектируют и у нас, и во Франции и даже, насколько мне известно, в Германии. Штука в том, что англичане способны печь такие махины, как пирожки, и в этом их нет равных.

— Не стоит сгущать краски, Вениамин Палыч… — обиделся за державу Кухарев. — мы тоже не лаптем щи хлебаем! Я, конечно, не моряк, мало в этом понимаю — но вижу, сколько после войны настроили боевых кораблей, в том числе и броненосцев. Утрём нос просвещённым мореплавателям!

— Утрём-то утрём, кто ж спорит? Но угнаться за англичанами будет непросто. У них не только купцы и промышленники — аристократия, природные лорды занимаются судостроением! Да и простых людей рыцарскими титулами за достижения в этой области жалуют. Возьмите хоть Джеймса Харланда- сын простого врача, получил образование, работал на верфях сначала чертёжником, потом инженером и управляющим. Потом основал собственную верфь, «Харланд и Вольф» — и строит теперь пароходы, ходящие через Атлантику, за что удостоился титула баронета и места в парламенте. Вот бы и нашим аристократам пример с него брать — не всё же голубой кровью кичиться, да на петербургских балах жизнь прожигать…

— Да вы, как я вижу, вольнодумец, Вениамин Палыч? — Кухарев спрятал усмешку в усах. — Ну-ну, не принимайте всерьёз, я же шутя… А вообще-то вы правы, пора бы князьям да графам нашим послужить отечеству не только на гвардейском плацу. Ну ничего, надеюсь, скоро многое изменится. Будут ещё у нас свои «Адмиралы», будут, дайте срок!

Над морем прокатился протяжный, прерывистый рёв, раз, другой — приветствие адресованное посудинам Её Величества королевы Виктории. Стальные гиганты ответили, каждый двумя гудками, в строгом соответствии с морским этикетом, и вскоре «Юнион Джек» на корме концевого броненосца скрылся за пеленой угольного дыма. Волны, разведённые британской колонной, раскачали пароход, и Кухарев, который ещё в Триесте признался, что страдает морской болезнью, выругался и покрепче ухватился за леер. Вениамин покосился на напарника с сочувствием — плавание далось тому нелегко, в особенности, переход через Бискайский залив, когда «Ютландию» сутки, не меньше, валяло с борта на борт на пятибалльной зыби. Ротмистр тогда пластом лежал в каюте, отказываясь даже от сухариков и куриного бульона, которые таскал из судового буфета стюард. А когда пришёл в себя настолько, что смог выбраться на палубу — они уже миновали острова Силли, что лежат в полусотне миль к юго-западу от оконечности полуострова Корнуолл,прошли каналом Святого Георгия и оказались в Ирландском море.

Судно, на котором путешествовали Остелецкий с Кухаревым, называлось «Ютландия» и совершало рейсы по линии «Лиссабон-Ливерпуль». Напарники взошли на его борт три дня назад — и теперь со скоростью девяти узлов (посудина была старая, приводящаяся в движение парой гребных колёс, выкрашенных в красный цвет) приближались к цели своего недолгого путешествия.

Отправиться в Англию морем, в обход всей Европы, предложил Вениамин. Несмотря на то, что поездка по железной дороге, а потом через Ла-Манш, заняла бы вдвое меньше времени, этот вариант представлялся наилучшим. Противник — сам Бёртон или, что более вероятно, его подручные, только того и ждут. Если уж они сумели выследить их в Триесте — то и в «Восточном экспрессе» наверняка расставят своих соглядатаев, рассуждал Остелецкий, вот с морским вариантом этот номер не пройдёт — из Триеста ежедневно уходят десятки судов в разные порты, в разных направлениях, и затеряться в этой сумятице особого труда не составит. Для пущей уверенности маршрут спланировали с двумя пересадками: сначала до Неаполя, оттуда в португальский Лиссабон, и уже там на пакетбот небольшой судоходной компании, идущий в Ливерпуль.

В Неаполе они провели три дня, ежедневно меняя отели, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Ничего подозрительного не обнаружилось, и успокоенный этим обстоятельством Остелецкий дал телеграмму в Ригу, по заранее оговоренному адресу — с некоторых пор в их ведомстве стали крайне серьёзно относиться к возможностям британской агентуры. Получив эту телеграмму, граф спешно отправил дипломатической почтой в Лиссабон запечатанный пакет — там его и получил Остелецкий, опять-таки, строго соблюдая правила конспирации.

Содержание конверта было таково, что он предпочёл оставить напарника в неведении. Правило «знать только то, что необходимо для дела» с некоторых пор стало обязательным для всех подчинённых графа Юлдашева. Молодая военно-морская разведка Российской Империи быстро училась — в том числе и на собственных ошибках. Кухарев же, при всём уважении и даже симпатии, которую испытывал к нему Вениамин, вряд ли был посвящён в сокровенные планы начальства.

Самого же Остелецкого граф считал необходимым держать в курсе всего, резонно предполагая, что только так он сможет принимать верные решения. Одно из них и заставило напарников направиться к берегам туманного Альбиона — сначала морем в Ливерпуль, затем по железной дороге в столицу Британской Империи. Именно там, в Лондоне, они рассчитывали разыскать человека, который один мог помочь им выйти на след Бёртона — безнадёжно, казалось бы, потерянный в Триесте. Если, конечно, Кухарев сумеет дёрнуть за нужные ниточки, встретиться с нужными людьми, задать нужные вопросы — и не угодить при этом в серьёзные неприятности. Что, если учесть, к кому они направляются, может оказаться не такой уж простой задачей.

— Знаете, Вениамин Палыч, что-то меня снова мутит. Пойду в каюту, прилягу…

Кухарев нетвёрдыми шагами направился к трапу, ведущему вниз, где располагались каюты пассажиров. «Вот незадача… — посочувствовал Остелецкий. — Крепкий ведь мужик, а на тебе! Впрочем, гарантий от морской болезни не дают даже гренадерский рост и соответствующее здоровье — ротмистру хотя бы повезло, что служба не требует от него частых морских поездок…»

Кухарев сполз по трапу, цепляясь за надраенный до солнечного блеска латунный поручень. Вениамин проводил его взглядом и вынул из внутреннего кармана клетчатой куртки из наилучшего шотландского твида (ещё в Триесте он обзавёлся гардеробом, приличествующим состоятельному путешественнику) письмо Юлдашева. Граф сообщал что Греве сейчас в Гамбурге, заканчивает принимать броненосцы. Набранные для них офицеры и матросы (все сплошь из отставников военного и торгового флота Российской Империи) прибыли в Германию двумя неделями раньше и уже осваиваются на своих будущих кораблях. Выход в море намечен черед десять дней — 'таким образом — писал граф, пользуясь условными, заранее обговоренными понятиями и фразами — у вас ещё достаточно времени, чтобы справиться с известными вам затруднениями.

Он смял листок в ладони, склонился, опершись на леер,– и разжал пальцы. Проследил, как белый комочек достигнет воды и канет в пенных полосах, расходящихся от форштевня, сел в полосатый парусиновый шезлонг и развернул газету. Это была французская «Le petit parisien», приобретённая в Лиссабоне; половину третьей полосы занимала большая статья с театра войны против туземцев-аннамитов в провинции Тонкин. Корреспондент (в отличие от многих своих коллег побывавший на месте самолично) с энтузиазмом расписывал действия приданного французским войскам вздухоплавательного отряда, и в особенности — новейшего управляемого аэростата конструкции инженера Шарля Ренара. Каковой, если верить автору статьи, неуязвим для оружия туземцев, превосходно зарекомендовал себя в деле и открывает новую эпоху в военном искусстве…

К статье был приложен рисунок управляемого аэростата, сделанный, судя по нарядным, совершенно европейского вида зрителям на переднем плане, во Франции. Видимо у журналиста не было при себе фотографической камеры, вот и пришлось редактору взять первую попавшуюся примерно подходящую по смыслу картинку из архива.

Вениамин сложил газету, бросил на столик рядом с шезлонгом — и задумался. Любопытно, а Серёжке довелось уже встретиться с этим летучим дивом? Если судить по статье — Ренар совершает свои полёты как раз в тех краях, где действует русский отряд. Ладно, бог даст, встретимся, сам всё расскажет…

А ведь французы, похоже, до сих пор находятся в неведении насчёт игры, которую ведёт против них Юлдашев — ту самую, идею которой Остелецкий изложил однажды графу в его кабинете, в Адмиралтействе. Вениамин сам должен был проследить за её ходом — но вместо него этим в джунглях далёкого Аннама занимается старый друг, Серёжа Казанков. А он, вместо того, чтобы воплощать в жизнь собственные коварные замыслы, вынужден гоняться по всей Европе за этим Бёртоном, который тоже затеял собственную игру — уже в интересах другой империи — и намерен довести её до конца.

Но самое занятное, что и англичане, планируя свою китайскую интригу (которую они, между прочим, намеревались «повесить» на Россию) понятия не имели о миссии русского отряда в Тонкине. И теперь, наложившись одна на другую, эти тайные операции могут дать весьма неожиданный эффект, который учёные математики и физики называют «суперопозиция». И результат этого наложения будет весьма далёк о того, на который рассчитывали на Даунинг-стрит и на соседней улице Уайтхолл, где в здании адмиралтейства размещается управление военно-морской разведки Британской Империи.

Что ж, тогда ясно, почему граф Юлдашев не спешит срывать переброску броненосцев в Китай — предпочитает наблюдать издалека, дав событиям развиваться своим чередом — что, безусловно, не отменяет задания, возложенного на Вениамина и его напарника. И это правильно: в какую сторону не свернули бы дальнейшие события — не стоит оставлять в руках противника такого способа давления на одну из ключевых фигур этой истории. Каковой, несомненно, является его старый друг по Морскому Корпусу, старший лейтенант Российского Императорского Флота в отставке, а ныне — крупный бельгийский судовладелец барон Карл Густав Греве.

[1] Подробнее эти события описаны в первой книге цикла, «К повороту стоять!»

Индокитай,

Аннам, провинция Тонкин.

военный лагерь Йенбай.

«…три…два… один!» — отсчитал Матвей и изо всех сил дёрнул за шнуры. С секунду ничего не происходило; потом земляной пол под ногами дрогнул и снаружи грохнуло. Он вмиг покрылся холодным потом — неужели второй заряд всё-таки не сработал? — и тут сотрясение земли и звук повторились. Матвей кинулся к приставной лестнице, ведущей на чердак, вскарабкался, огляделся, схватил стоящий в углу длинный свёрток. С улицы уже неслись испуганные крики, команды на французском, топот множества ног, босых, и обутых в армейские башмаки — и всё это заглушил орудийный залп. Ядро провыло над бараком, но он не обратил на это внимания –отодвинул доску, сунул в образовавшуюся прореху свёрток и на четвереньках выбрался на покатую крышу.

Отсюда, сверху, французский лагерь был, как на ладони. Матвей видел бараки, лодчонки на реке и у дощатой пристани, мечущихся по лагерю солдат, вооружённых и безоружных, артиллеристов у северного фаса, торопливо разворачивающих полевую пушку на тонких, высоких колёсах. За крайним рядом палаток вставали в небо два дымных клуба, подсвеченных изнутри багровым. 'Получилось! — возликовал Матвей и хотел, было, вскочить, полюбоваться на дело рук своих — но вовремя сообразил, что по-прежнему со всех сторон окружён врагами, иизображать из себя ростовую мишень было бы, по меньшей мере, опрометчиво. Тогда он покрепче вжался в доски крыши, заполз за жестяную трубу, курившуюся лёгким дымком, и принялся разматывать свёрток.

Но не тут-то было — узлы, стягивающие парусину, не желали распускаться, и юноша проклял себя за излишнюю старательность. Может, попробовать зубами? Жёсткая, просмоленная верёвка — Осадчий называл её «шкерт» — держала мёртво. «Матвей едва не взвыл от досады — что за напасть такая, бой уже начался, а он безоружен!»

Залп повторился, к грохоту пушек присоединилась торопливая ружейная трескотня. «Почему стреляют только снаружи? — мелькнула в голове стратегическая мысль. — Неужели нападение оказалось настолько неожиданным, что гарнизон до сих пор не может опомниться?»

Узлы, наконец, поддались, сразу стало не до стратегических размышлению. Матвей торопливо содрал парусину, высвобождая из складок «Винчестер». Так… теперь размотать кусок ткани, в которую замотан телескоп — аккуратно, бережно, чтобы не сбить прицел, выставленный заранее на стрельбище, — клацнуть скобой, загоняя патрон в патронник… готово! Он вскинул карабин, выцеливая артиллеристов, развернувших, наконец, своё орудие. Там, куда смотрел его ствол — за низким бруствером, сложенным из мешков с землёй и брёвен, на краю джунглей, отделённых от лагеря широкой поляной, вспухали многочисленные дымки ружейных выстрелов. Матвей поймал в перекрестье спину наводчика, задержал дыхание, и…

Пушечное ядро ударило в лафет. Полетели обломки, покатилось в клубах пыли колесо, наводчика и ещё двух канониров снесло прочь, прежде, чем Матвей успел нажать на спуск. Через бруствер уже лезли аннамиты в своих плоских конических шляпах из соломы, размахивая ружьями и изогнутыми мечами. Он стал выцеливать другую жертву, но этого уже не требовалось — повсюду кипела яростная рукопашная схватка, и в клубах пыли и порохового дыма решительно невозможно было отличить врагов от своих.

Вот возник на миг французский офицер в синем кителе, красных шароварах и белом колониальном шлеме. Он яростно размахивал саблей и что-то кричал — за шумом схватки слова были неразличимы. Но не успел Матвей прицелиться, как на того уже насели три аннамита. Офицер проткнул одного клинком, но другой, отскочив назад и злобно ощерясь (в телескоп были различимы малейшие чёрточки его физиономии) ткнул француза бамбуковым копьём в живот. Он согнулся, выпустил саблю из рук,схватился за живот — и тогда третий туземец запрыгнул сзади на плечи и, оттянув голову, полоснул по горлу ножом. И тут же упал, пронзённый штыком в грудь — французский стрелок, здоровенный детина в распахнутом на голой груди мундире, выдернул своё оружие из мёртвого тела, перехватил за ствол, и заработал прикладом, как крестьяне на току работают цепами. Щуплые аннамиты разлетались в стороны от его молодецких взмахов; Матвей несколько секунд наблюдал за этим побоищем, потом, опомнившись, снова припал к телескопу. В его линзах он ясно видел, как перекатываются могучие мышцы под загорелой кожей стрелка, как брызгает кровь и ошмётки мозга с размозжённого о головы приклада.

«Винчестер» лягнул в плечо, гигант опрокинулся на спину — как стоял, с поднятой над головой винтовкой. Матвей передёрнул зарядную скобу и повёл стволом, выискивая новую цель. Сражение в самом разгаре, работы хватит на всех, подумал он, облизывая пересохшие губы, и тут снова провыло вверху — близко, пугающе близко! Он инстинктивно вжал голову в плечи — поздно! Удар, оглушительный треск, острые щепки на отлёте жалят в щёку и лоб. Барак дрогнул, словно по бревенчатым стропилам прошла предсмертная судорога, крыша перекосилась, встала дыбом. Матвей сполз к самому её краю, вцепился в доски скрюченными пальцами в отчаянной попытке удержаться, но не смог — сорвался, полетел головой вниз с головокружительной высоты в полтора десятка футов. «Винчестер» полетел следом, и последней мыслью его было — теперь хрупкой оптике телескопа точно конец…

Матвей попытался пошевелиться — плечо пронзило острая боль. Пошарил рукой — похоже, он лежит на досках, застеленных то ли одеялом, то ли шинелью. Он разлепил веки — и увидил склонившихся над ним людей. Казанков, Осадчий… а третий кто?

Аннамит? Не похоже — глаза слишком широкие, да и кожа светлее, и с желтоватым оттенком. Китаец? Да, скорее всего, так и есть — разбираться во внешних и иных прочих отличиях обитателей Поднебесной и провинции Тонкин он уже успел научиться.

— Ну что, очнулся, герой? — поинтересовался Казанков. — Потерпи немного. Господин Пу осмотрел тебя, пока ты без чувств валялся. Говорит: ничего страшного, только голову ушиб в кровь, да плечо вывихнул….

«Точно, и имя китайское…» Матвей поднял руку ко лбу — действительно, голова замотана марлей. Повязка сухая, следов крови или какой-нибудь лечебной мази на пальцах не оставила. Значит, не итак всё и плохо. Но как же зверски болит плечо!..

Казанков наклонился к нему, взял за кисть руки — осторожно, но крепко.

— Ты только, братец, не шевелись… — попросил он. — Сейчас будет немного больно. Унтер, держи его, и смотри, крепче, чтобы не вырвался!

Прежде чем Матвей успел спросить, а с чего он, собственно, должен вырываться, ручищи Осадчего прижали его к ложу. Китаец вцепился в локоть и предплечье, выкрикнул что-то на своём языке, наморщился — и вдруг что есть сил дёрнул. В плече сухо щёлкнуло, руку прострелила адская боль, в глазах стало черно — и Матвей потерял сознание.

Когда он снова пришёл в себя, то первым делом выругался, а вторым — попытался пошевелить пострадавшей рукой. Боли к его удивлению, не было — так, ныло слегка, вполне терпимо.

— Вот видите, Матвей, а вы боялись! — Казанков протянул ему круглую чашку. — Да вы пейте, пейте — мастер Пу велел, для головы полезно…

— Этот мастер Пу что, китаец? — осведомился юноша и пригубил чашку. Жидкость была горьковатой и сильно пахла незнакомыми травами.

— Он самый и есть. — ещё раз подтвердил его догадку моряк. — Врач, наипервейший в этих краях. Говорят — чудеса творит,

— Аннамиты на него молятся, как на божка своего. — добавил Осадчий. — Сколько народу поранено во время штурма — а померло только трое. Господин Пу с подручными своими мазями какими-то раны пользует, отварами поит — и поди ж ты, облегчение выходит! Один знающий человек мне говорил, будто наши учёные доктора китайским врачам в подмётки не годятся. А господин Пу в этих их средствах, да всяких хитростях с иголками собаку, небось, съел…

— А я-то думал, что собак только корейцы едят! — попытался пошутить Матвей. Унтер юмора не оценил.

— А кто их разберёт? — он сплюнул на пол, устланный пальмовыми листьями поверх слоя тростника. — Болтают, будто, китайцы у себя дома всякую пакость жрут — и гусениц, и мышей летучих, птичьи гнёзда и даже какие-то морские огурцы! Одно слово –черти косоглазые, прости Господи…

— Ну-ну, унтер, полегче… — Казанков глянул на пластуна с укоризной. — Как можно так отзываться о наших союзниках? Хорошо, что господин Пу не слышит, мог бы обидится!

— Так он, вашсокородь, по-русски ни бельмеса не понимает! — возразил Осадчий, и тут же сообразил, что спорить с начальством вообще-то не положено по уставу. Виноват, исправлюсь!

И попытался, вытянувшись во фрунт, щёлкнуть каблуками. Матвей отвернулся, пряча усмешку — разыгравшаяся сцена немало его позабавила.

— Ладно, можете быть свободны. — Казанков кивнул и Осадчий с явным облегчением выскочил из палатки, не забыв задёрнуть за собой парусиновый полог. _- А вы, юноша, встать сможете? Если да — то идите за мной, надо много чего обсудить.

— В общем, штурм увенчался полным успехом. Мы даже особых потерь не понесли — нет, совсем без них, конечно, не обошлось, но на то и война. А так — взято много пленных, в том числе офицеры, оружие, огнеприпасы. Пушки тоже есть, целых пять, новые, нарезные, и к ним бомбы конические — сейчас наши артиллеристы с «Манджура» учат аннамитов, как с ними обращаться.

— А мой «Винчестер», часом, не попадался? — спросил Матвей. Он вспомнил, что с момента падения с крыши не видел своей драгоценной винтовки.

Казанков успокоительно потрепал собеседника по плечу.

— Да цел он, цел. Когда тебя подобрали — рядом валялся, на траве, в целости и сохранности. Осадчий прибрал, чтоб не спёрли ненароком, потом отдаст. Он, кстати, отличился — когда пластуны провались на полётное поле, он самолично изловил Ренара, который воздухоплаватель. Так тот форменную истерику закатил — вопил, слюной брызгал, расплакался даже. Не убивайте, кричал, пощадите! Ну, я и пообещал, что сохраню ему жизнь, если согласится отправиться в Россию и строить там свои воздушные корабли. Согласился, куда бы он делся…

— А если бы отказался? — спросил Матвей. — Неужто, убили бы?

— Что я, варвар, дикарь? — удивился офицер. — Отпустили бы, конечно… потом, попозже. Всё же, учёный человек, изобретатель, таких беречь надо.

Матвей склонился к карте, расстеленной на столешнице. Казанков уже успел отметить на ней новые позиции повстанцев — и захваченный Йенбай, и стоянку паровых катеров и малых речных судов ниже лагеря, и передовые отряды, выдвинутые вниз по долине Красной, в сторону Ханоя.

— И что мы теперь? Назад, в свой лагерь уйдём, аннамитов обучать?

— Ни боже мой. Стоит нам его покинуть Йенбай — не пройдёт и трёх дней, как неприятель вернётся, поставит гарнизон, пушки — и всё начнётся сызнова. Вожди аннамитов-повстанцев хорошо это понимают и собираются двигаться дальше — на Ханой и другие города. Пушки у них теперь есть, бойцы полны энтузиазма и распробовали вкус победы — так отчего ж не попробовать вышвырнуть французов прочь⁇ И я с ними согласен — ещё один-два крупных успеха, и восстание против колонизаторов вспыхнет по всему Аннаму и даже в Кохинхине, где французы до сих пор чувствовали себя достаточно спокойно. Но это вряд ли — пока на рейде Сайгона стоит эскадра Курбэ, это всё пустые мечты…

— И что же с ними делать? С эскадрой, я имею в виду. Может, попробовать напасть внезапно? Катера имеются, мины я сделаю, не впервой…

После успеха с подземными взрывами Матвей всерьёз уверовал в свои силы, и теперь жаждал продолжения.

Казанков покачал головой.

— Нет, это не по нашим силёнкам… пока, во всяком случае. Да и рано об этом думать, есть и другие задачи, более насущные. Мы взяли здесь, в лагере, архив начальника гарнизона, полковника Ориньи — сам он погиб, к сожалению, но и из бумаг можно много полезного узнать. Например, что две большие канонерки из числа судов, ушедших на соединение с Курбэ, оставлены для защиты Ханоя. В море их тащить не стоит — плоскодонные, даже при слабом волнении могут опрокинуться — но вооружены прилично. Митральезы по бортам, по паре пушек шестифунтовых на поворотных тумбах, полевые орудия на палубах, стрелки…. Мы даже карту нашли, с обозначением якорных стоянок. Вот для этих канонерок и готовь свои мины — пока не избавимся от них, планы строить рано.

— Я займусь. — пообещал Матвей.- Сколько всего мин надо?

— Шести, думаю, хватит — по две на катер, и ещё две для пластунов Осадчего, не зря же их учили корабли из-под воды взрывать…И поторопись, времени у нас, как всегда, кот наплакал. Через три дня чтобы всё было готово — а я пока займусь подготовкой отвлекающего удара с суши, силами аннамитов. Пусть подтянут трофейные орудия и ночью обстреляют оборонительные сооружения города с трёх сразу направлений. А пока французы будут соображать, что делать и где отбиваться — катера своё дело и сделают! А там, глядишь, и к морю пробьёмся, пока повстанцы будут французов из Ханоя выковыривать!

— А зачем нам к морю? — удивился Матвей. — Вы же говорили, что о набеге на эскадру Курбэ в Сайгоне рано пока думать. Или… хотите всё же попробовать?

Налёт на главную базу французского флота во всём Индокитае вдруг показался ему чрезвычайно привлекательным. Юноша представил, как подплывает под водой вместе с морскими пластунами, таща на буксире мину… или в полной темноте стоит на корме катера, изготовившись замкнуть гальванические провода, ведущие к заряду пироксилина в медном бочонке на конце длинного бамбукового шеста… Да, это было бы настоящее, лихое дело — не то, что ковыряться в земле за компанию с аннамитами!

Казанков ответил не сразу.

— Я и сам толком не понимаю. — признался он, как показалось Матвею, неохотно. — Я не хотел говорить перед боем, чтобы голову не забивать посторонними сведениями, но вчера ночью прибыл курьер — китаец, пробрался тайно по реке с пакетом для нас из Владивостока. Нам предписано добраться до условленной точки на побережье и ждать.

— Ждать?- Матвей покосился на карту. Провинция Кохинхина занимала всю южную оконечность полуострова, и Сайгон, заветная цель, был обведён на ней красным карандашным кружком. — Чего?

— Вот дождёмся — и узнаем.

* * *

Российская империя

Санкт-Петербург

Здание Адмиралтейства

— Ваше сиятельство, доклады наших агентов из Гамбурга французского Бреста. — отрапортовал адъютант. — Получено вчера, дипломатической почтой.

— Расшифровали? — осведомился Юлдашев. Адъютант вытянулся перед столом по стойке «смирно»; в правой руке он держал красную кожаную папку, из которой торчал уголок бумажного листа.

— Так точно-с, сейчас только от криптографов.

— Давайте. — граф взял бумагу и быстро пробежал глазами текст. — Так, барон Греве увёл броненосцы из Гамбурга. Двумя днями позже они зашли в Брест, пополнили запасы угля и вышли в море, взяв курс на запад.

Адъютант хранил почтительное молчание. Он привык, что граф делится с ними самыми важными новостями, но мнение своё высказывать не спешил.

— Это всё?

— Никак нет, ваше сиятельство. Ещё сообщение от Остелецкого. Из Лондона, так же дипломатической почтой, но не зашифровано.

— С содержимым ознакомились?

Кивок. Так было заведено — если депеша составлена открытым текстом, в обязанности адъютанта входило прочитать её и, если потребуется, пересказать патрону.

— Самую суть, пожалуйста.

— Вениамин Павлович со своим напарником вышли на известное вам лицо. Тот взялся помочь — за изрядное вознаграждение, разумеется. Но на это нужно время, а доверия контрагенту нет, да и проворачивать такие дела под самым носом у британцев рискованно. Договорились, что будут ждать сообщения в Париже, куда сейчас и направляются…

— Спасибо, поручик. — Юлдашев кивнул. — Прикажите подать экипаж — у меня встреча на Литейном, у «Новопалкина». Заодно и пообедаю — а то на нашей буфетной сухомятке что-то желудок стал побаливать, как бы язву не заработать от такой жизни…

* * *

Санкт-Петербург,

Угол Литейного и Невского, проспектов

Заведение Палкина-сына.

А вы, Александр Евгеньич, вижу, верны себе… — морской министр пододвинул к себе книжку меню. — По-прежнему предпочитаете беседовать в ресторанах? Хотя, вроде и кабинеты у нас на соседних этажах…

В кабинете я работаю с документами и принимаю подчинённых. — Юлдашев в свою очередь раскрыл меню. — Рекомендую, Иван Алексеич, форель по-гатчински с о-блё, её у здесь бесподобно готовят. И взять к нему божоле–нуво — вообще-то его обычно подают под мясную закуску и сыры, но в данном случае стоит сделать исключение.

— Красное вино — и к рыбе? — удивился Шестаков, пользовавшийся, и вполне заслуженно, репутацией тонкого гурмана.- Только из уважения к вам, граф, решусь на такое святотатство!

— Решитесь, Иван Алексеич, решитесь, не пожалеете. А пока готовят форель — не поговорить ли о наших делах?

— Отчего же, давайте… — министр отодвинул книжку меню к краю стола, откуда его немедленно подхватил официант. — Вы, как я догадываюсь, собирались поговорить о Казанкове и его людях?

— Именно так. По моему мнению, они своё дело они сделали: помогли повстанцам заварить такую кашу, которую долго ещё придётся расхлёбывать. Может, пора подумать о том, как будем их забирать оттуда? А то ведь, неровён час, французы прознают, что в Тонкине действует русский отряд — и не просто действует, а помогает аннамитам лупцевать их в хвост и в гриву, международным скандалом тогда не ограничится! Да и государь будет недоволен — он особо настаивал, чтобы всё прошло тихо…

Официант водрузил на стол монументальное серебряное блюдо, накрытое выпуклой, серебряной же крышкой. Приподнял, демонстрируя гостям форель в голубом соусе, обложенную овощами и веточками зелени. Запах был… умопомрачительный.

Шестаков дождался, когда официант удалится, пригубил вино, кивнул одобрительно — и только тогда заговорил.

— Насчёт пожеланий государя вы, конечно, правы, друг мой. Надо постараться. Что до вашего казанкова — то для его имеется ещё одно задание, и весьма важное.

— Вашего, не моего. — уточнил Юлдашев. — Если мне память не изменяет, капитан второго ранга Казанков числится по штатам вашего департамента?

— Так и есть Александр Евгеньич. Но на время этой операции — он ваш подчинённый, так что не перекладывайте с больной головы на здоровую.

Юлдашев ответил иронической улыбкой.

— На вас, пожалуй, переложишь Иван Алексеич. — он подцепил на двузубую вилку кусочек рыбы и отправил её в рот. — И что за задание вы для него приготовили?

Шестаков в свою очередь продегустировал форель.

— А ведь недурственно, право же, и божоле тут очень кстати! Что до задания — во Владивосток сейчас стоит транспорт 'Байкал. Командует им капитан второго ранга Макаров, о котором вы, полагаю, наслышаны…

— Герой последней войны, потопил на рейде Батума турецкую канонерку «Итинбах». — кивнул Юлдашев. — Как же, помню.

(101)

— Макаров заканчивает переоснащение «Байкала» в минный транспорт. Через две недели, самое большее, он сможет сняться с якоря. После чего — отправится в Южно-китайское море, где заберёт с тонкинского берега Казанкова и его команду. А вот дальше… — он снова глотнул из рюмки ярко-красного вина, — дальше, Александр Евгеньич, начнётся самое интересное.

— Всё-таки набег на гавань Сайгона? — Юлдашев покачал головой. — Риск отчаянный, но, в конце концов, почему бы и нет? А мы с вами давайте пока подумаем, как подогреть пыл обоих адмиралов, Курбэ, и Дин Жучана. А то, не дай бог, передумают, и тогда все наши планы отправятся псу под хвост!

— Не передумают, граф, никуда они не денутся. Курбэ сейчас встревожен известиями о том, что творится на суше, и считает, что китайцы захотят закрепить успех ударом с моря. Что же касается Дин Жучана — полагаю, получив подарочек, который везёт для него барон Греве, он станет не в пример храбрее, и решится, наконец, вывести свой флот из Люйшуня. Если, кончено, Курбэ не нанесёт удар первым, атаковав Бэйянский флот в его базе.

Юлдашев задумался, играя серебряной вилкой. Министр терпеливо ждал.

— Пожалуй, согласен с вами, Иван Алексеич. — заговорил наконец граф. — Если французская эскадра двинется к Люйшуню — это до некоторой степени развяжет руки аннамитским повстанцам и в Тонкине и на юге, в Кохинхине. Да и Казанкову с Макаровым будет попроще.

— Значит, одобряете, Евгений Палыч? — улыбнулся Шестаков. — Вот и хорошо, вот и ладно. А теперь, пока ждём десерта, объясните, что там за свистопляска вокруг барона Греве? Слышал, какие-то неприятности с его супругой?

Юлдашев выругался про себя — поистине, в Петербурге ничего нельзя удержать в тайне сколько-нибудь долго! — и приготовился рассказывать.

Конец второй части

Атлантика.

400 миль к западу

от порта Брест

Стол в каюте был завален газетами. Стопки журналов с заголовками на немецком, французском и английском языках громоздились и на полках, потеснив томики устава корабельной службы и справочники Ллойда; одна из стопок даже выглядывала из-под койки. Греве — вернее, стюард с «Луизы-Марии», сопровождавший барона в качестве доверенного лакея, — пачками закупал европейские издания со статьями, хоть сколько-нибудь касавшимися франко-китайской войны, внешней и внутренней политики Поднебесной. Времени изучать всё это не было совершенно — Греве день и ночь проводил на новых броненосцах, осматривал доделки, принимал прибывающих из Россииофицеров и матросов (по большей части, вышедших в отставку флотских) и делал ещё тысячу разных дел, неотложных и важных. За неделю примерно до выхода в море он приказал перенести свои вещи на борт флагманского броненосца — вот теперь пытался примириться с тем, что всё, без остатка свободное время (если оно вообще бывает у начальника отряда боевых кораблей во время океанского перехода!) будет потрачено на изучение периодики.

Греве мрачно посмотрел на газетно-журнальные завалы. Вызвать бы вестового и приказать отправить всю эту макулатуру за борт — и пусть дельфины её читают! Но нет, нельзя — он, по сути, почти ничего не знает о событиях, разворачивающихся вокруг Китая, и раз уж оказался в них втянут — надо хоть в общих чертах представлять, что там происходит. Вот был бы тут старый друг Венечка Остелецкий — объяснил бы, они там у себя в разведке наверняка в курсе всех событий. Но — где он сейчас, когда доведётся встретиться? Так что увы, придётся разбираться самому.

В дверь постучали и, прежде, чем Греве успел ответить, на пороге возник вестовой. Так было заведено с первого же дня: вестовой, стюард и вахтенный офицер могут входить в капитанскую каюту без разрешения. Остальным приходилось ждать начальственного «войдите», сопровождавшегося потом неразличимой руганью на немецком.

— Так что, вас-сиясь, военные корабли в пределах видимости. Их благородие господин старший офицер велели вас на мостик звать!

Матросы именовали всех офицеров броненосца привычными российскими «вашбродь» и «вашсокобродь» (последнее относилось только к старшему офицеру, капитану второго ранга в отставке Скрынникову), несмотря на то, что ни один из них на российской флотской службе в данный момент не состоял, да и сам корабль русским отнюдь не был. Тем не менее, старые привычки были сильны, исключение делалось лишь для Греве — к нему обращались «ваше сиятельство», имея в виду баронский титул. Сам Греве не возражал — собственно, ему было всё равно, лишь бы дисциплина не страдала.

— Спасибо, братец. Кораблей-то много?

— Два вымпела, французы. Идут колонной, с опаской, небыстро. Туман над морем, вас-сиясь!

— Ладно, ступай. Скажи на мостике — через две минуты буду.

Греве снял с крючка фуражку — не российскую, форменную, а свою, с кокардой пароходной компании, доставшейся ему в качестве приданого супруги. Все остальные на борту носили форму германского торгового флота. Но скоро немецкие тряпки вместе с его персональной щеголеватой фуражкой отправится в рундуки. У китайцев матросская форма (в отличие от офицерской, не сильно отличающейся от европейских образцов) на редкость уродлива, и Греве слегка опасался, что попытка переодеть команды вызовет если не прямой бунт, то, во всяком случае, недовольство. Придётся как-то расхлебать и эту кашу — тем более, что долго носить циньские обноски не придётся…

— Это те самые посудины, что немцы построили для Китая? — спросил старший помощник. — А выглядят ничего, солидно. Хорошо, что господа с Кэ д’Орсэ[1] убедили кайзера отменить сделку.

— Напоминают итальянские «Дуилио» и «Дандоло». — отозвался Ледьюк. Он, как и все офицеры на мостике «Ахерона» не отрывал от глаз бинокля, разглядывая корабли, нагоняющие французский ордер. — Вчерашний день, устарели ещё на стапелях.

Он хотел добавить, что произошло это из-за входа в строй «Адмиралов», но вовремя замолчал. Не стоит командиру боевого соединения, проявлять подобный непатриотизм — ведь, как ни крути, сколько не поднимай бокалы бордо за успехи флота Третьей Республики — «Адмиралы», едва успев сойти со стапелей, точно так же заставили устареть и «Ош», так же недавно вошедший в строй. С характерными для французской кораблестроительной школы бортами, сильно заваленными внутрь, и высоченными, словно многоэтажный городской дом, надстройками, за которые его прозвали «Плавучий отель», этот броненосец в подмётки не годился британским новинкам.

Имелось, правда, и кое-что ещё, активно продвигаемое «Jeune École» — но теоретики «Молодой школы» военого кораблестроения пока не продвинулись дальше этапа проектирования. Во время своего визита в адмиралтейство Ледьюк имел случай ознакомиться с планами постройки новейшего броненосного крейсера «Дюпюи де Лом», призванного, если верить проектировщикам, совершить революцию в морской тактике — но пока даже до закладки этого чудо-корабля было ещё далеко. Так что эту войну придётся заканчивать уже имеющимися средствами — вроде «Стикса» и «Ахерона», на мостике которого он сейчас стоял. И, конечно, прав старший офицер: появись эти два бронированных утюга у китайских берегов, они стали бы мучительной головной болью для эскадры адмирала Курбэ. К которой отряд, возглавляемый им, капитан-лейтенантом Пьером-Жаном Ледьюком и должен прибыть согласно полученному предписанию.

На головном броненосце взвился вымпел, дважды протяжно погудело. Взгляды всех стоящих на мостике обратились на Ледьюка.

— Ответить. — распорядился он. — Вежливость необходимо соблюдать, даже по отношению к этим южноамериканским клоунам.

Вымпел на кафеле броненосца был окрашен в цвета флага республики Перу.

— Однако, в недавней войне перуанцы неплохо себя показали. — заметил лейтенант-артиллерист. — ПриКальяо они крепко всыпали чилийцам!

— Оставьте, Луи… — Ледьюк поморщился. — Если бы не русская эскадра, пришедшая им на помощь, сражение закончилось бы совсем с другим результатом. К тому же на перуанских кораблях офицерами были сплошь американцы да те же русские. Уж не знаю, как южноамериканцы воюют на суше — а только моряки из них негодные.

Артиллерист хотел напомнить про знаменитый бой монитора «Уаскар» с двумя британскими крейсерами — бое, в котором Королевский флот вынужден был позорнейше отступить, — но ответ заглушили два подряд приветственных гудка. На мачту поползли гирлянды пёстрых флажков: «Желаю удачного плавания!»

Ледьюк оторвал бинокль от ответного сигнала, заполоскавшегося на мачтах броненосцев.

— К повороту изготовиться! — скомандовал он. — Курс на зюйд. Передать на «Стикс» — «Следовать за мной». Идём к Гибралтару, а перуанские корыта пусть ползут своей дорогой — через Атлантику, и дальше, в обход мыса Горн. Ох и не завидую я их командам!

— К Гибралтару торопятся. — сказал старший офицер. — оттуда, надо полагать, в Порт-Суэц, каналом в Красное Море — и через океан, к берегам Индокитая.

— В Индокитай, значит… — Греве опустил бинокль. — Значит, мы с ними ещё встретимся.

После того, как отряд покинул французский Брест, Греве объявил командам об истинной цели их предприятия, особо упомянув, что все, несогласные могут сойти на берег на ближайшей стоянке. Это было только справедливо — при найме им было сказано, что они будут участвовать лишь в перегоне кораблей, а не в боевых действиях под флагом чужого государства.

— А мы пошустрее будем, как полагаете, Карл Густавович? — заметил старший офицер, провожая взглядом французский ордер. — Узла на три верных, а то и поболе.

— На три с половиной. — отозвался Греве. Он давно привык, что сослуживцы коверкают его имя-отчество — вообще-то отца барона звали Вильгельм, а второе имя, «Густав», было добавлено, как это принято в Германии, в честь одного из близких родственников. — Но сейчас нам незачем гонки устраивать, побережём уголь. Может, до Бостона и дотянем, а то не хотелось бы затевать бункеровку в открытом море…

На пути через Атлантику их сопровождал германский угольщик — его машины позволяли не отставать от броненосцев.

— Я вас оставлю, господа. — сказал барон. — Пойду, придавлю подушку часика на полтора. Смена вахты к третьей склянке, ход экономический, десять с половиной узлов.

И быстро сбежал по трапу. Вахтенный офицер бодро гаркнул «Командир покидает мостик, но Греве не обернулся — зачем, если и так всё в порядке? Команда у него подобралась толковая, офицеры и матросы своё дело знали, машины и механизмы — новенькие с иголочки, угля и машинного масла вдоволь. Можно надеяться, что плавание — хотя бы первая его часть, переход из Штеттина в североамериканский порт Бостон — пройдёт спокойно. Разумеется, с учётом 'неизбежных на море случайностей» — но когда без них обходилось?

А пока — он запер каюту изнутри, присел на койку и пододвинул к себе первую стопку газет. Хорошо бы, прикинул он, покончить с этим до прибытия в САСШ, так что не стоит терять времени…

К третьей склянке он уже понял, что переоценил свои силы — одолеть все эти залежи газетных премудростей вряд ли получится и за полное кругосветное путешествие. Но кое-что он уже начал улавливать: всё дело в непростой политической ситуации в самом Китае, на чём, собственно, и основывается спланированная Бёртоном интрига.

…После окончания в 1864-м году многолетней войны, которую Цинская империя вела против мятежных тайпинов, страна пребывала в плачевном состоянии. Внутренние потрясения привели к тому, что страна оказалась поделена между двумя могущественными воинственными группировками — Южной, Сянской, во главе которой стоял клан Цин, и северной, хуайской, которую возглавлял Ли Хунчжан, наместник столичной провинции Чжили, что в цинском Китае являлось фактически высшей государственной должностью.

Эти группировки яростно соперничали за влияние при императорском дворе; наместники отдельных провинций либо сами входили в одну из группировок, либо принимали ту или другую сторону, в зависимости от изменчивой политической обстановки. Воинские подразделения, сформированные во время войны по европейскому образцу находились на содержании и фактически, под полным контролем губернаторов, превратившись в своего рода частные феодальные армии. Всё это могло привести истерзанную империю к новой войне, так что северянам и южанам пришлось договариваться. Но процесс этот шёл небыстро и мучительно — из-за непрерывных политических склок Китай сперва лишился острова Люцю, превратившегося в японский Рюкю, а в 1874-м году едва не потерял Формозу и Китайский Туркестан, раздираемый непрекращающимися восстаниями мусульманского населения.

Но главное противостояние между Севером и Югом Поднебесной разгорелось с обострением отношений Китая и Франции, случившегося из-за северной провинции Аннама, Тонкина. Интересы Сянскойгруппировки, державшей в своих руках юг, а так же союзных ей наместников провинций Сычуань, Юньнань и Гуанси, требовали полномасштабной войны с длинноносыми французскими варварами; Ли Хунчжану же, занятому укреплением собственной власти на севере Империи эта война была ни к чему. Он не собирался посылать войска отбивать тропические джунгли Тонкина — они требовались для того, чтобы сохранить влияние на маньчжурское правительство Поднебесной. То же касалось и Бэйянского флота, который Ли Хунчжан недавно начал создавать, опираясь на базу в Вэйхайвэе и ремонтные мастерские Люйшунькоу.

Позволить втянуть этот флот в войну означало для Ли Хунчжана в случае поражения огромные финансовые потери, утрату репутации при дворе (проигравших никто не любит, верно?). В случае же победы (весьма, впрочем, сомнительного, сели учесть мощь флота Третьей Республики) он практически ничего не получал — кроме укрепления позиций своих политических противников. А потому — ограничился посылкой на юг лишь одного (и далеко не самого сильного боевого корабля), а так же высадкой на Формозе некоторого количества пехоты с артиллерией. И если сухопутный отряд принял в боевых действиях довольно активное участие, то на море северяне ограничились демонстрацией присутствия, не сделав ни единого выстрела. Таким образом, Фуцзянский флот южан был предоставлен самому себе — и ожидаемо потерпел поражение.

Греве отодвинул стопку газет и задумался. Осталось понять, откуда взялось ожидание столкновения эскадры Курбэ и Бэйянского флота? До сих пор французов вполне устраивал нейтралитет адмирала Дин Жучана, более того — они планировали свои действия именно с учётом этого обстоятельства. Причина может быть одна: между китайскими кланами, контролирующими южные и северные провинции, наметились изменения, и весьма серьёзные, и это не могло обойтись без вмешательства британцев. И выкупленные броненосцы — часть этой интриги, которую русская разведка сумела вовремя просчитать… и принять меры. Недаром ведь их отряд беспрепятственно идёт предписанным маршрутом, создавая видимость, что события развиваются согласно плану, составленному в британском Адмиралтействе.

Ладно, пусть об этом думают Остелецкий с графом Юлдашевым. А его задача сейчас — подготовиться к весьма вероятному участию в боевых действиях. И для начала — по возможности тщательно изучить как силы неприятеля, так и те, на чьей стороне предстоит сражаться.

Греве снял с полки несколько книжек «Морского сборника». В одном из них отыскалось требуемое — большая статья, посвящённая Бэйянскому флоту. Итак: командующий — адмирал Дин Жучан, протеже и верный сторонник упомянутого Ли Хунчжана; главная база флота — гавань Вэйхайвэй, корабельный состав… Барон встал из-за стола, вызвал вестового, велел тому принести из буфета чай и бутерброды, прошёлся туда-сюда по каюте, разминая ноги — и вернулся к чтению.

Основу сил Дин Жучана составляют канонерские лодки. Деревянные парусно-винтовые «Цаоцзян», «Чжэньхай» и «Мэйюнь» построены на шанхайских верфях в конце 60-х годов и вооружены четырьмя девяностофунтовыми дульнозарядными нарезными орудиями каждая, являются слабейшими в составе флота.

Куда более серьёзную силу представляют семь канонерок так называемого «рэнделловского» типа, построенные в Англии. Эти имеют частичное бронирование (рубка и прикрытие орудия) и несут, кроме четырёх лёгких двухсполовиной- и трёхдюймовых пушек по одному тяжёлому армстронговскому орудию британского калибра 280 миллиметров. Построенные на верфях в городе Эльсвик, они получали условные обозначения по буквам греческого алфавита — «Альфа», «Бета,» Гамма' и так далее. Китайцы дали им другие имена — «Фэйдин», «Цедин», «Чжэньдун», «Чжэньси», ' Чжэньчжун',«Чжэньнань» и «Чжэньбянь» — однако в иностранных источниках их по-прежнему именовали «алфавитными». Предназначенные для защиты прибрежной полосы и портов они являют собой достаточно серьёзную угрозу для крупных боевых единиц, вроде входящих в состав французской эскадры броненосцев и броненосных крейсеров.

Кроме канонерок, Дин Жучан располагает несколькими малыми крейсерами, преимущественно, учебными и посыльными, так же деревянными, китайской постройки. Кроме них имелись закупленные в Англии безбронные стальные крейсера так называемого «элсвиксого» типа — не совсем даже крейсера, а нечто среднее между канонерскими лодками и крейсерами. По замыслу конструктора Уильяма Армстронга, эти небольшие и дешёвые боевые единицы, вооружённые парой тяжёлых орудий калибра 254 миллиметров, способны противостоять даже боевым кораблям линии — таким, скажем, как рангоутные броненосцы. Отсутствие брони предполагалось компенсировать малыми размерами и быстроходностью, позволяющей навязывать противнику свой рисунок боя. «В настоящее время, — заявлял Армстронг, — ни единый корабль британского флота не способен сразиться с ними один на один, не мог бы настигнуть их или уйти от них, если бы благоразумие продиктовало необходимость отхода…» Всего для Китая было построено два таких крейсера, «Чаоюн» и «Янвей». На смотре в Портсмуте, состоявшемся перед отправкой заказчику, они произвели настоящий фурор — однако британское Адмиралтейство отнеслось к новинке с изрядным скепсисом и от приобретения подобных кораблей для Королевского Флота отказалось.

Решающую роль тут сыграла ограниченная мореходность «элсвиков», из-за чего тем было затруднительно действовать даже в Ла-Манше. В самом деле, для перехода на Дальний Восток им пришлось надстроить борта в оконечностях, запечатав орудийные порты. Тем не менее, оба крейсера благополучно прибыли в Вэйхайвэй и теперь, вместе с «рэнделловскими» канонерками составляют основу боевой мощи Бэйянского флота.

Греве задумался. На бумаге силы китайцев выглядят неплохо. Но уж очень серьёзный у них противник — адмирал Амадей Анатоль Проспер Курбэ, хоть и запятнан поражением в битве с английской эскадрой у берегов Французской Гвианы, где он едва сумел спастись со своего тонущего флагмана (броненосец «Кольбер» был отправлен на дно таранным ударом «Беллерофона»), по праву считается одним из самых опытных и храбрых флотоводцев Третьей Республики.

И сила у Курбэ немалая. Прежде всего — три однотипных броненосных крейсера (в литературе их порой относят к броненосцам II-го ранга или броненосцам-стационерам) «Ля Галлисоньер», «Викторьез» и «Триомфан».

Заложенные ещё до франко-прусской войны по проекту знаменитого кораблестроителя Дюпюи де Лома, они задержались на стапелях к моменту входа в строй почти через десять лет после начала постройки, успели изрядно устареть. Все три имеют деревянный корпус с характерным для французской кораблестроительной школы сильным завалом бортов, парусным рангоутом, обязательным для судов, несущих службу в колониях — и, разумеется, огромных размеров тараном. Броневую защиту составляют полные броневые пояса из кованого железа; вооружены шестью орудиями калибром в двести сорок миллиметров — четыре в центральной батарейной палубе, в углах бронированного каземата, и два в барбетах на верхней палубе, и казематы и барбеты так же защищены бронёй. Кроме артиллерии главного калибра, «Ля Галлисоньер», «Викторьез» и «Триомфан» имеют обширный набор противоминной артиллерии и, в качестве дополнительного вооружения, буксируемые плавучие торпеды конструкции Джона и Фредерика Харви.

Два других броненосных корабля Дальневосточной эскадры — однотипные барбетные «Байярд» и «Тюренн», — относились к тому же классу броненосцев-стационеров. Построенные позже «Ля Глиссоньера» и его систершипов, они уступали им в количестве стволов главного калибра (четыре против шести), однако имели более рациональную схему бронирования и некоторое преимущество в скорости и запасе хода. Кроме того, вместо экзотических творений братьев Харви, эти броненосцы получили по два подводных аппарата для пуска самодвижущихся мин Уайтхеда — оружия, в эффективности которого Греве имел возможность убедиться на собственном опыте.

Эти пять боевых единиц и составляли основу эскадры Курбэ. Кроме них, у французов имелось пять безбронных крейсеров — «Дюге-Труэн», «Д’Эстен», «Виллар», «Шаторено» и «Вольта» — которые при всей своей слабости заметно превосходили по мощи китайские посыльные и учебные посудины, уступая лишь «элсвикам». Заметное преимущество у Дин Жучана было лишь в малых судах — его «рэнделловские» канонерки по всем статьям превосходили французские «Линкс», «Аспик» и «Випер».

Так что о равенстве сил Дальневосточной эскадры Курбэ и Бэйянского флота говорить, конечно, не приходится. Но если он вовремя получит два броненосца, которые Греве ведёт сейчас на Дальний Восток — а каждый из них заметно превосходит любой из броненосцев Курбэ — тогда у адмирала Дин Жучана появляется шанс. Правда, и французы ждут подкреплений, тех двух броненосных канонерок, с которыми отряд Греве только что разминулся в океане. А ещё — никуда не денешь выучку французских моряков, способных дать своим китайским коллегам сто очков форы. Правда с командами новых броненосцев ситуация не столь печальна — но людям ещё предстоит сплаваться, притереться, стать едиными боевыми механизмами, действующими столь же слажено и точно, как машины кораблей, которыми они управляют…

В дверь постучали — вестовой, зовёт на мостик. Барон крикнул, чтобы подождал, и поднялся из-за стола, едва не уронив номер «Морского сборника». Вот тебе и отдохнул — и ведь так будет продолжаться до того момента, когда броненосцы не отшвартуются у пирсов в североамериканском Бостоне. Там можно будет свалить заботы по бункеровке приёмке провианта и пополнению прочих запасов на старшего офицера — а самому провести хотя бы пару дней на берегу, в хорошем отеле. Впрочем, после тесноты капитанской каюты его устроит даже номер в третьеразрядном пансионате — лишь бы не беспокоили и дали, наконец, отоспатьсяволю.

[1] На набережной Кэ д’Орсэ в Париже располагается министерство иностранных дел Франции.

Индокитай,

Аннам, провинция Тонкин.

На реке Хонгха,

близ Ханоя.

В воде не отражалось ровным счётом ничего — небо, затянутое дождевыми облаками, такое же чёрное, как и берега. Даже на расстоянии в сотню шагов силуэт «Парсеваля», тяжко лежащей на поверхности воды лишь угадывался угольно-чёрным пятном на фоне окружающего мрака. Где-то за ней, прикинул Матвей, стоит вторая канонерка, «Драк», но её сейчас не увидишь, сколько ни всматривайся во мрак.

Да, темнота, хоть глаз выколи. Вот и хорошо, вот и славно — они трое суток ждали именно такой погоды, дождливой и беспросветной, не решаясь высунуть головы из катеров, замаскированных ветками и пучками тростника пол левым берегом реки. Канлодки же стоят у противоположного берега, футах в трёхстах от берега, прикрытые бонами из брёвен и пустых бочек на случай внезапного нападения с воды.

Сделано, что и говорить, толково — но сегодня это французским командам не поможет. Пластуны Осадчего уже подобрались к заграждению, обрезали тросы и проделали проход для катеров. Матвей напряг слух — ему показалось, или там, в темноте действительно раздался плеск? Рыба плеснула хвостом? Или тёмные фигуры уже карабкаются из воды на низкие борта, сжимая в зубах длинные пластунские ножи? Перехлёстывают заученными движениями через фальшборт, и режут сонных вахтенных, и чёрная в темноте кровь расплывается по белым тиковым доскам палубы. А молчаливые убийцы разбегаются по заранее намеченным позициям — трапам, ведущим в кубрик и офицерские каюты, на мостик, к орудиям, к люку бомбового погреба…

Сердце громко отсчитывало секунды — на миг Матвею показалось, что звук этот разносится над водой и непременно долетит до ушей караульных. Но нет, никто не поднимает тревоги, не зажигает лампы, не палит из ружей — черна аннамитская ночь, спят канонерские лодки на глади реки Красная, именуемая местными жителями аннамитами «Хонгха». Лишь гудит негромко огонь в топке катера — надо держать давление пара в котле, чтобы по команде сразу дать ход.

Вот, наконец! Ожила, трижды мигнула оранжевая точка немного выше уровня воды — это Осадчий извлёк из непромокаемого мешка потайной фонарь, спички и теперь орудует жестяной шторкой, подавая условленные сигналы. Матвей хотел прошептать «Есть, готово!», но мичман, командующий катером, уже сам всё увидел. Повинуясь взмаху руки машинист провернул рукоять, открывая клапан, подающий пар в цилиндры, машина пыхтит, катер трогается с места. Стоящий рядом матрос не сводит с машиниста взгляда — французский премьер-старшина по прозвищу Шассёр перешёл, конечно, на их сторону, служит старательно — но полного доверия ему нет, потому палец и застыл на спуске флотского револьвера системы «галан».

А у Матвея сегодня другая задача. У юноши при себе бомба — Казанков решил не взрывать канонерки шестовыми минами, как предполагалось ранее, а попробовать захватить их. Бомба же приготовлена на тот случай если пластуны потерпят неудачу. Тогда надо будет прикрепить бомбу к борту канонерки и, отойдя на безопасное расстояние, рвануть шнур. Трёх пятифунтовых динамитных шашек с избытком хватит, чтобы проломить деревянный борт — и, если не утопить французское корыто, то хотя бы надолго вывести его из строя, не позволив поддержать огнём защитников города. А если всё, пойдёт, как запланировано, то роли переменятся — катера возьмут обе канонерки на буксир и отволокут на полторы мили ниже по течению. Там они встанут в видимости цитадели и своими орудиями поддержат атаку повстанцев. Но прежде должно случиться кое-что ещё, чего французский гарнизон никак не ожидает…

Нос катера со стуком ткнулся в борт «Парсеваля». Матвей, хотел, было окликнуть, но не успел.

— Мать твою ети раз по девяти бабку в спину деда в плешь!.. — над фальшбортом возникла физиономия Осадчего. — Чего стучишь, прабабку твою в ребро через семь гробов?

Бессменный командир пластунов, как всегда в трудные моменты жизни, изъяснялся исключительно периодами, заимствованными из «малого шлюпочного загиба», не делая скидки и звания на чины слушателей.

— Давай, протягивайте катер к носу, к клюзам, я буксир подам. Сейчас якорный канат обрубим — и вперёд, помаленьку, а то ведь дорого яичко к христову дню!

Мичман поднёс к глазам наручные часы. Такие только-только начали выпускать в Швейцарии, знаменитой на всю Европу часовой фирмой специально для морских офицеров Второго рейха. Свои часы мичман выменял её во время стоянки в Сингапуре у лейтенанта с германского стационера, отдав за них парадный, выложенный слоновой костью кортик старинной работы — и чрезвычайно гордился этим приобретением. Матвею же оставалось только люто завидовать — его собственные карманные ходики выглядели на их фоне сущим раритетом.

— До взрыва двадцать две минуты. — сообщил счастливый обладатель роскошной новинки. Успеваем в самый раз.

Тонкин.

Бывший французский

военный лагерь Йенбай.

Двумя неделями раньше.

— Между порочим, Ханой лет на сто старше Москвы. — говорил Казанков. — Его приказал построить в тысяча десятом от Рождества Христова году император аннамитов, и перенёс туда столицу. Тогда город назывался «Тханглонг» — на здешнем наречии это означает «Взлетающий дракон».

— Повсюду у них драконы! — заметил Осадчий, разглядывая разложенные на столешнице листки — по большей части, вырезанные из иллюстрированных журналов изображения аннамитских крепостей и кумирен. — Куда ни плюнь — попадёшь в статую или в картинку со змеями этими погаными!

— Не советую в них плевать, унтер! — Казанков осуждающе покачал головой. — Аннамиты, как и китайцы, полагают драконов существами священными, приносящими удачу. Не дай Бог, спугнёте — а ведь она нам ой, как понадобится.

— Как-нибудь, помолясь… — буркнул Осадчий. — Наша, казацкая удача завсегда против аннамитской и всякой иной-прочей брать будет!

Матвей благоразумно сдержал усмешку. Осадчий, хоть и хвастал при всяком удобном случае казацкими кровями, но по-настоящему казаком не был, молодой человек знал это, что называется, из первых рук. Унтер не прочь был поговорить, и они провели в беседах немало часов — с того самого момента, как познакомились на борту парохода «Корнилов», доставлявшего их из Одессы в египетскую Александрию.

Разговоры их мало походили на сценки из романов английского писателя Диккенса, когда один герой говорит другому: «давайте присядем, друг мой, и я расскажу вам историю моей жизни». Тем не менее, Матвей составил из них довольно ясное представление о биографии бравого начальника морских пластунов.

Мать Осадчего, природная казачка из станицы Гундоровская, вышла замуж за иногороднего — так на Дону именовали всех выходцев из Великоросии. Перебравшись с мужем в Юзовку (тот был мастеровым-путейцем) она родила там трёх сыновей. Старший, Игнат, закончил три класса местной церковно-приходской школы и пошёл работать в отцовские мастерские, учеником слесаря. Осознав к двадцати годам, что доля заводского рабочего его не привлекает, Игнат пошёл на военную службу. За образование и знакомство с техникой был взят во флот, где и выучился на артиллерийского кондуктора. Флотскую лямку он тянул на клипере «Яхонт», дважды за время службы обогнув земной шар и побывав едва ли не в каждом порту от Сингапура до Марселя.

Клипер «Яхонт»

(123)

Во время одной из таких стоянок его по пьяной лавочке затащили на борт американского китобойца из Нантакета — «зашанхаили», как называют такой метод вербовки, — и два года Игнат бороздил Южные Моря, прибавив к двум «русским кругосветкам» ещё две. Это продолжалось, пока судно, где он состоял гарпунёром, однажды не встало в порту по соседству с русским корветом. Осадчий долго не раздумывал — в тот же вечер сбежал с опостылевшей, провонявшей прогорклым китовым жиром посудины и снова облачился в родную форменку. А спустя полгода, уже в Кронштадте его приметил Вениамин Остелецкий — приметил, оценил по достоинству и пригласил в заново создаваемую команду «морских пластунов». И здесь Игнат Осадчий нашёл, наконец, себя. Богатырское сложение, которому позавидовал бы и правофланговый Преображенского полка, необыкновенная физическая сила, почти акробатическая ловкость, приобретённая на раскачивающихся над волнами реях, отчаянная наглость, с которой он пускал в ход нож или кастет в портовых драках по всему миру, и вдобавок ко всему недюжинный ум, вскорости сделали его старшим среди этих отборных бойцов. С тех пор он успел побывать вместе с Остелецким в Южной Америке, сопровождал его в Абиссинию — и вот теперь вместе с Казанковым и Матвеем готовил засевшим в Ханое французам каверзу, на которые он был великий мастер.

Совещались они в домике французского коменданта лагеря Йенбай, ныне, увы, покойного. Из распахнутого по случаю жары окна доносился со стороны реки стук топоров и щебечущая аннамитская речь — повстанцы под руководством боцмана с «Манджура» ладили из сцепленных бортами лодок понтоны, на которых предполагалось оттащить к Ханою артиллерию. Она разделена на три батареи — две, мортирная и пушечная, укомплектованы старыми китайскими орудиями, в третью же вошли трофеи, взятые при штурме Йенбая, и раньше, при разгроме речного каравана. К удивлению Казанкова это оказался не старый хлам, помнивший ещё франко-прусскую войну, но новые полевые пушки с поршневыми затворами системы полковника де Лахиттоле, принятые на вооружение в армии Третьей республики всего несколько лет назад. Имея калибр девяносто пять миллиметров, они имели металлический, собранный на клёпках лафет и литой стальной ствол, укреплённый кольцами из кованого железа. Орудия эти при весе около двухсот сорока пудов посылали полуторапудовые снаряды на дистанцию в семь с лишним вёрст и были достаточно грозным оружием — в умелых руках, разумеется.

Трофейным французским пушкам отводилась в плане Казанкова весьма важная роль. Им предстояло вышибить — прямой наводкой, с дистанции в полторы версты — ворота цитадели, расчищая дорогу штурмовым отрядам повстанцев. На долю же старых китайских пушек выпало отвлечь внимание, притянув к себе огонь крепостных орудий. Но не их ядра, и даже не конические гранаты «трофеев» должны была сыграть в предстоящем деле главную роль. За сутки до начала штурма в Ханой проберётся группа, состоящая из двоих «пластунов» и туземного проводника-аннамита. Там они затаятся затаиться до полуночи, после чего — проникнут в цитадель и, сняв бесшумно караулы, взорвут склад огнеприпасов. Охрана этого объекта организована, если верить лазутчикам-аннамитам, из рук вон плохо — склад стерегут всего двое стрелков, меняющихся раз в три часа, причём расставлены они так, что увидеть их с других постов не представляется возможным.

Казанков с Осадчим внимательно изучили нарисованный на листке шёлковой бумаги план и убедились: да, задуманная авантюра имеет все шансы на успех. Оно и неудивительно, — объяснял моряк, — французы, не первый год воюющие с туземными партизанами, до сих пор не раскусили нашей новой тактики. Они привыкли, что аннамиты умело используют засады, проявляют редкостную выдумку и коварство в устройстве разнообразных ловушек — но ни разу до сих пор не прибегали к диверсиям в обычном, европейском понимании этого термина. Они не взрывали мосты, не изничтожали склады боеприпасов и прочие важные объекты в неприятельском тылу, действуя по всем правилам сапёрной науки. Потому-то сравнительно легко удалось захватить лагерь Йенбай — подрыв навеса с дирижаблем и газодобывательной станции стали для французов полнейшей неожиданностью, опомниться от которой они не сумели. И с Ханоем, даст Бог, пройдёт не хуже, главное — точно согласовать по времени момент взрыва и начало обстрела с реки, орудиями захваченных канонерок. Целями станут крепостные батареи, развёрнутые обыкновенно на сухой путь; а когда в о французском стане начнётся паника, в дело вступят орудия повстанцев. Два-три залпа по воротам — и их ветхие створки не выдержат, повстанцы ворвутся в цитадель — а уж там численное превосходство, сумятица и кривые аннамитские мечи сделают своё дело.

Самое забавное — добавил Казанков, — что Ханой уже брали почти таким же способом. Тогда французы высадили десант с реки под прикрытием огня четырёх канонерок, среди которых, между прочим, были’Парсеваль' и «Дарк». Регулярные войска аннамитов, засевшие в цитадели под предводительством целых пяти генералов и одного адмирала попытались, было, дать отпор и даже подстрелили несколько солдат — но тут в цитадели начался пожар. Французские бомбы подожгли несколько зданий по соседству с пороховым складом, и когда тот взлетел на воздух — обороняющиеся мгновенно растеряли весь свой боевой дух и в панике кинулись к южным воротам, причём первыми бежали генералы. Повторение — мать учения, подвёл итог Казанков, а французы не удосужились выучить этот урок. Они, конечно, не побегут, услыхав взрывы у себя за спиной, но если получится достичь внезапности и диверсии и начала обстрела с суши и воды — Ханой упадёт к нашим ногам, как перезрелое яблоко.

Аннам, провинция Тонкин.

На реке Хонгха у Ханоя

— Картуз давай, в печёнку тебя с подвывертом, через семь гробов!..

Матвей подхватил шёлковый цилиндрический мешок с пороховым зарядом — и вслед за тупоносым чугунным снарядом сунул его в отверстую пасть казённика. Осадчий, орудуя прибойником, пропихнул его поглубже, повернул рукоятку, запирающую затвор, отскочил в сторону.

— Бережись… пли!

Матвей едва успел зажать ладонями уши и широко разинуть рот. Орудие громыхнуло так, что палуба под ногами заходила ходуном. Снаряд, вереща сорванными свинцовыми поясками, ушёл туда, где на фоне неба рисовались на стене цитадели подсвеченные пожаром пушки.

— Подноси, лярва худая, чего застыл, аки кнехт чугунный!..

Матвей кинулся выполнять приказание — и замер, обнаружив, что кранцы первых выстрелов пусты, расстреляны до донышка. Из оцепенения его вывела матерая тирада Осадчего — ну, конечно, бомбовый погреб, как он мог забыть? Юноша сломя голову кинулся к трапу — в спину ему летел рык осатаневшего от ярости и боевого азарта унтера.

Штатный расчёт статридцатидевятимиллиметрового орудия (три таких составляли главный калибр «Парсеваля) — пять человек, не считая подносчиков снарядов и пороховых картузов, но сейчас им с Осадчим приходилось управляться вдвоём. У остальных пушек и митральез тоже не хватало прислуги — почти все, кто был на борту 'Парсеваля», погрузились на лодки и погребли к берегу чтобы, высадившись, ударить по французской батарее с тыла. Напрасно Матвей просился с ними, доказывал, что обязательно пригодится со своим «винчестером». Казанков и слушать его не хотел: «незачем вам, юноша, видеть, что там творится. Аннамиты, сами знаете, гуманизмом не отличаются, а после потерь, которые они понесли при штурме… короче, сидите на корабле и носу на берег чтоб не казали, это приказ!»

Фонарь, освещающий бомбовый погреб — особый, с плотно пригнанной застеклённой шторкой, не пропускающий наружу ни единой искры, — не горел. Матвей зашарил в темноте, споткнулся, едва устоял на ногах — и тут на ступени трапа упал тусклый отсвет. Он обернулся — в проёме люка стоял Шассёр с керосиновой лампой в руке. Спина мгновенно покрылась холодным потом, рука нырнула к поясу, нащупывая револьвер. «Измена? Предал, лягушатник? Собирается взорвать канонерку вместе со всеми, кто есть на борту? Или выпустил пленников из числа команды, которых Осадчий предусмотрительно запер в кубрике, заклинив люк железным ломом? А может, они сами выбрались — сажем, через иллюминаторы, — захватили 'Парсеваль», и беглый премьер-старшина решил перейти на сторону своих соотечественников?

Француз поднял лампу повыше, освещая погреб так, что видны стали тупоносые гранаты и деревянные укупорки с картузами, и залопотал что-то на своём языке. Матвей, хоть и знал прилично французский, не разобрал ни слова, поняв по жестам, что бывший премьер-старшина не собирается устраивать диверсию а наоборот, предлагает помощь — подавать снаряды на палубу, к орудиям.

Наверху затарахтело — митральеза с крыла мостика поддерживала высадку десанта. Матвей подхватил снаряд и сунул его французу. Тот принял, едва не уронив при этом лампу, и передал набежавшему аннамиту в конической соломенной шляпе. Матвей нагнулся за картузом,– и тут грохнуло, да так, что чугунные чушки на стеллажах разом подпрыгнули. 'Ещё один взрыв в пороховых складах, догадался он, уже третий по счёту с начала штурма. А неплохой фейерверк устроили там пластуны — французам сейчас наверняка не до обороны, недаром крепостная батарея не сделала до сих пор ни единого выстрела. Наверное, аннамиты уже выбили ворота и ворвались в крепость, и скоро с берега просигналят прекратить огонь, чтобы не побить своих…

Нет, пока ещё рано — орудия «Парсеваля» слитно грохнули, им ответили пушки второй канонерки. Матвей поплевал на натруженные ладони и потянул из стеллажа следующую гранату. Сражение продолжалось — уже четвёртое в недолгой военной карьере бывшего московского гимназиста Матвея Анисимова.

Средиземноморье,

Египет.

Порт-Саид.

— Вот вы говорили, Вениамин Палыч, что Бёртон не рискнёт отправиться в Египет. Однако ж — пожалте, рискнул, и мы вслед за ним тащимся!

Двое мужчин беседовали за столиком, на открытой террасе кофейни. Терраса выходила на набережную, и посетители имели возможность любоваться выстроенными вдоль пирса парусниками и пароходами, ожидающими очереди пройти через канал. За лесом мачт и труб торговых судов виднелось большое военное судно, на корме которого свисал в безветрии Андреевский флаг. Полуброненосному фрегату’Владимир Мономах' ждать было нечего — он нёс в Порт-Саиде стационерную службу.

— А ведь мне этот кораблик знаком. — невпопад ответил Вениамин. — помните, я вам рассказывал о наших приключениях в Абиссинии? «Мономах» явился к Сагалло, когда мы уже полагали, дело труба. Да ведь и было с чего — на «Бобре» уж и фитили готовы были подпалить, взрываться вместе с французами, ежели те захотят захватить канонерку[1]. Помнится, тогда… впрочем, прошу простить, Дмитрий Афанасьевич, задумался о своём… — поправился он, поймав недоумённый взгляд Кухарева. Так вот, насчёт Бёртона: Триполи, куда он направился, если, конечно, наш общий друг не ошибся, — всё же не Египет, а Сирия. Вернее сказать, Сирийский вилайет османской империи.

— Не ошибся он. — отозвался Кухарев. — Уорт вообще редко ошибается, а уж если берёт деньги за сообщённые сведения — можно быть уверенным в их правдивости. Если он говорит, что Бёртон в сопровождении троих своих людей и пленницы отправился из Триеста сначала в Стамбул, а оттуда прямиком в Триполи — значит, так оно и есть. Вопрос только, где нам-то теперь его искать?

Прождав в Париже около недели, напарники встретились в условленном месте с посланцем Уорта. Тот передал им запечатанный конверт и, получив оговоренную заранее сумму в французских франках, раскланялся. В конверте оказалась записка; ознакомившись с её содержимым, они немедленно выехали в Марсель, откуда пароходом французской судоходной компании добрались до Порт-Саида. По прибытии, Остелецкий, восстановив кое-какие свои связи, связался с российским консульством в Триполи и попросил навести справки об интересующих его людях. И вот теперь они с Кухаревым обсуждали полученные сведения за чашечкой кофе в одной из припортовых кофеен.

— Агент в Триполи вышел на след интересующих нас людей. Они прибыли пароходом из Стамбула; Бёртон представился персидским купцом, путешествующим по коммерческим делам в сопровождении слуг и наложницы. Вопросов ему никто не задавал — платил мнимый купец хорошо, и в городе не задержался. Уже через два дня в Триполи их и духу не было.

— Говорите, за перса себя выдавал? — Кухарев недоверчиво покачал головой. — Воля ваша, но очень уж сомнительно: европейцу выдать себя за жителя Востока непросто. Язык, обычаи… Да в тех краях любой белый человек, европеец — как белая ворона… простите за неуклюжий каламбур. Раскроют его маскарад в момент!

Остелецкий усмехнулся.

— Может, и раскроют — но только не Бёртона. Он на Востоке как рыба в воде, недаром, стал чуть ли не первым европейцем, пробравшимся в Мекку. Арабским, турецким и фарси владеет безупречно, местные обычаи знает до тонкостей — да и полезные знакомства с прежних времён, надо полагать, не растерял. Подручные его, как сообщил агент, не европейцы — то ли персы, то ли арабы, изъясняются на местных языках и внешность имеют вполне подходящую.

— А как же баронесса? Уж её-то за персиянку точно не выдать! Разве что Бёртон в ковёр её завернул, как в сказках «Тысячи и одной ночи», да и возил с собой в таком виде!

— А что, он вполне на такое способен. — усмехнулся Остелецкий. — Бёртон, чтоб вы знали, как раз сказки Шахерезады и переводил на английский — причём перевод критики сочли крайне безнравственным, непристойным, на грани порнографии, и потребовали запретить. Но в данном случае ничего такого, думаю, не потребовалось. На Востоке высоко ценят европейских женщин, и я не удивлюсь, если выяснится, что Бёртон воспользовался личиной поставщика белокожих невольниц для гаремов арабских шейхов. Тем более, что Триполи Бёртон и компания покинули не по морю, а по суше — присоединились к торговому каравану, идущему на восток, к Пальмире и дальше, в Багдад.

— В Багдад, говорите? — Кухарев озадаченно крякнул. — Что же, и нам теперь за ними?

— Незачем, Дмитрий Афанасьевич. В Багдаде Бёртону делать нечего. Уверен, оттуда он направится на юго-восток, к Персидскому заливу — и вот там-то мы с вами его перехватим. Если повезёт, разумеется.

Над набережной раздался гудок — один из многих, которыми перекликались заполнившие рейд суда.

— Пора. — Остелецкий встал, не забыв бросить на скатерть несколько монет. — Пакетбот Германского Ллойда до Басры отходит через полчаса. Если не хотите остаться на берегу — придётся поторопиться.

Османская Империя,

Вилайет Басра.

— Не река, а форменная помойка! — Ледьюк с отвращением сплюнул за борт. — Кажется, в Тонкине на всякое насмотрелись, но чтобы такое!..

Мутная речная вода и правда, живо напоминала нечистые потоки парижской клоаки, талантливо описанные литератором Виктором Гюго в романе «Отверженных». Муть, поднятая со дна проходящими судами, разнообразный мусор, всплывшие брюхом вверх рыбины, дохлые крысы, тина, обрывки гнилых водорослей… а уж запах! От воды разило застоявшимся болотом, прогорклым маслом из прибрежных харчевен — и конечно, всепроникающей угольной гарью вперемешку с машинным маслом. Басра, один из крупнейших портов на юге Османской Империи, хоть и располагался на берегу моря, а на расстоянии почти сотни миль от побережья — принимал множество пароходов, парусников. Между большими судами и баржами, заваленными всякой всячиной; сновали лодки, лодчонки, управляемые ловкими полуголыми лодочниками в накрученных на бритые головы чалмах. Ещё больше плавучей мелочи курсировало по узким каналам, прорезающим портовые кварталы — порой воду в таких «улочках» было не разглядеть из-за их мельтешения.

— А вы чего хотели, мсье? — лениво ответил штурманский офицер. — Город стоит на слиянии двух крупнейших в этом регионе, да ещё и со стороны моря подходит множество судов. Проходной двор, вавилонское столпотворение, иначе и не скажешь…

И с отвращением обозрел берега с теснящимися домиками, глинобитными, или сложенными из обожжённого на солнце кирпича. Вдоль воды тянулись деревянные пристани, у которых теснилась всякая плавучая мелочь. «Стикс» стоял возле стенки судоремонтной мастерской рядом с французским угольщиком и колёсным пароходом неизвестной принадлежности, на который с берега грузили отчаянно мычащих коров. Чуть поодаль к пирсу приткнулся колёсный пакетбот с флажком германского Ллойда на кормовом флагштоке — он только что прибыло из сирийского Триполи, и с борта по сходням спускалась вереница пассажиров.

Палуба «Стикса» завалена разнообразным хламом — ящиками, трубами, обрезками железа — отчего щеголеватый обычно корабль приобрёл какой-то неухоженный вид. «Ахерон» же стоял на бочке, напротив своего близнеца, и его тяжёлые орудия угрюмо пялились на пёстрый круговорот восточной жизни. Их жерла закрывали парусиновые просмолённые чехлы; над полубаком натянут от солнца широкий тент, и в его тени орудий пятеро матросов отдыхают от трудов праведных, расстелив на досках палубы брезенты. Надо будет отпустить часть команды на берег, подумал Ледьюк. Конечно, подобная увольнительная наверняка не обойдётся без неприятных происшествий: драк в припортовых тавернах, где в отличие от других заведений города подавали спиртное, дебошей на местном рынке, скандалов в квартале борделей. Ещё и ножом пырнут кого-нибудь — вон, во время стоянки в Адене зарезали машиниста с «Ахерона»… Но — ничего не поделаешь, ремонт затягивается, люди, запертые в броневых коробках, ворчат, не скрывая недовольства, так и до беспорядков на борту недалеко. Ничего серьёзного, конечно, до трибунала дело не дойдёт — но и без наказаний не обойтись. Порка провинившихся, столь популярная в британском флоте под запретом ещё с прошлого века, со времён Революции; на судах Третьей республики плети заменены приковыванием ножными кандалами к железному пруту, в каковом виде провинившиеся и должны проводить назначенный срок.

В Басру французский отряд вынужден был зайти для ремонта. При переходе через Аравийское море отряд попал в шторм, и «Стикс» получил довольно серьёзное повреждение машины. Можно было кое-как дотянуть до Бомбея или цейлонских портов — но заходить в гости к британцам Ледьюку не хотелось — отношения Парижа и Лондона всё ещё оставались натянутыми. Перспектива же ползти через весь Индийский океан с неисправными машинами не привлекала, да и закончиться это могло скверно.

Можно было повернуть назад и следовать в Аден или во французский Обок. Но в Обоке, и Ледьюк знал это на собственном опыте, было неважно с ремонтными мощностями, там они застряли бы надолго. В Адене же стояла русская эскадра — два броненосных фрегата, пароход-плавмастерская и винтовой клипер. Несмотря на недавний инцидент в заливе Таджура (в котором Ледьюк принимал непосредственное участие) отношения между Парижем и Петербургом были далеки от состояния войны, и никакойугрозы для французского отряда корабли под Андреевскими флагами не представляли, Ледьюку страсть, как не хотелось заниматься починкой, имея такое соседство. Так что, вместо того, чтобы разворачиваться и брать кус на Баб-эль-Мандебский пролив, в Аден, он предпочёл сделать крюк побольше — скомандовал поворот на норд и, миновав Оманский и Персидский заливы, подняться по реке Шатт-эль-Араб до слияния Тигра и Ефрата, в турецкий порт Басра.

Здесь имелось всё, необходимое для починки, и Ледьюк рассчитывал задержаться в Басре не более, чем на неделю. Однако, работы затянулись, и перед французским капитаном вырисовывались ясным перспективы опоздания к пункту назначения порт Сайгон в Кохинхине. Адмирал Курбэ будет крайне недоволен — но тут уж ничего не поделать, неизбежные на море случайности…

Ладно, о неприятностях будем думать по мере их возникновения — а сейчас зачем портить себе неожиданно выпавшую передышку в непростом океанском походе? Ремонт почти закончен, 'Стикс приводят в порядок, ликвидируют следы работ, придавая кораблю прежний нарядный вид — день, два и можно будет поднимать якоря, выходить в океан. А пока — почему бы напоследок не получить свою малую толику человеческих радостей? Ледьюк никогда прежде не бывал в Басре, но слышал, что в чистой части города имеются вполне приличные заведения. Вино и крепкие напитки там, разумеется, под запретом — зато восточная кухня выше всяких похвал, а танцовщицы в прозрачных шальварах и обнажёнными животиками соблазнительны и охотно составят досуг гостю из Европы.

Ледьюк повернулся к вахтенному офицеру.

— Прикажите шлюпку, мсье Орвилль. Я на берег, вернусь к девятой склянке. Когда старший офицер появится на мостике — передайте, что корабль остаётся на нём.

И сбежал, едва касаясь надраенных поручней трапа вниз, на палубу, где шлюпочный старшина уже выкликал зычно гребцов капитанской гички.

Османская империя,

Город Басра,

европейский квартал

— Фатима! — женщина потрясла колокольчиком. — Фатима, подойди, помоги!

Снова дребезжащий звон — и снова впустую.

— Фатима! Где тебя черти носят?

Не пристало природной аристократке чертыхаться — но чему не научишься на палубах кораблей, к которым так неравнодушны оба её супруга — и первый, ныне покойный, владелец бельгийской судоходной компании, и второй — блестящий русский офицер, остзейский барон, отчаянный искатель приключений. Где он был, когда похищали обожаемую супругу, да ещё и находящуюся в интересном положении. Срок беременности, правда, невелик и пока не слишком сказывается на фигуре — однако помощь требуется всё чаще. Потому похититель — жуткий тип со шрамом на смуглом, словно вырубленном топором лице — вынужденбыл нанять в Триполи служанку. Та сопровождала караван до самой Басры; здесь её заменила другая, по имени Фатима.Новая служанка была не так ловка, как прежняя, однако Камилла перемене скорее обрадовалась. Фатима, немного говорившая на английском, оказалась крайне словоохотлива — от неё-то баронесса узнала множество полезных вещей. Например — название города и даже улицы, где похитители сняли особняк. Камилла провела здесь уже неделю; человек со шрамом появлялся нечасто, проводя время в городе в сопровождении двух своих подручных. Третий обычно оставался в особняке, выполняя роль охранника.

Дверь распахнулась.

— Фатима ушла на базар, госпожа. — слуга-охранник поклонился, не переступая порога.

— Давно её нет? И где остальные?

Молчание. Камилла давно привыкла, что её вопросы остаются без ответа. Впрочем, она и так знала, что в доме никого, кроме их двоих нет.

Сейчас нет. И долго это, скорее всего, не продлится.

Взгляд на часы — стрелки показывают три часа с четвертью пополудни. Если служанка ушла… ну, скажем, минут десять назад — то её не будет не меньше часа. Остальные могут вернуться в любой момент, но тут уж придётся полагаться на простое везение.

Нельзя сказать, что Камилла раньше не думала о побеге. Думала, конечно, строила планы, выжидала подходящего, как ей казалось, момента, когда похитителей не окажется рядом. А дождавшись — каждый раз отказывалась от попытки. Бежать на самом деле было некуда — в пустыне беглец без воды, припасов и какого-ни то средства передвижения обречён. В любом же из городов и селений, где караван останавливался на ночлег (она проделала весь путь в паланкине, укреплённом на спине верблюда), белокожая женщина, не знающая языка и местных обычаев, денег, без сопровождающих её слуг не успеет сделать и десяти шагов, как попадёт в беду. И хорошо, если дело закончится тем, что её попросту продадут в гарем. Свободно могут ограбить, изнасиловать, а потом прирезать, припрятав труп в высохшем арыке, а то и просто закопав в песок.

Другое дело — Басра, крупный город, где закончилось их путешествие через пустыню. Здесь есть полиция; особняк, где похитители держат пленницу, располагается в чистой части города, на улицах можно встретить людей вполне европейской внешности и в европейском платье. А ещё — в Басре имеется порт, где стоит множество судов из разных стран. И если суметь как-то туда добраться — она спасена: можно пробраться на борт и попросить помощи. Капитан, конечно, не откажет в помощи, когда она назовёт себя и пообещает от имени супруга большое вознаграждение. А уж если в порту окажется военный корабль под флагом любой из европейских держав — тогда и вовсе не о чем будет беспокоиться.

Оставался пустяк — избавиться от бдительного стража и добраться до порта. И к этому баронесса, авантюризмом, а то и безрассудством мало уступающая своему супругу, подготовилась загодя.

Османская империя,

Город Басра,

В порту.

Камилла увидела офицера, когда тот собирался сойти с пристани в нарядную, крашеную в ярко-белый цвет шлюпку. То есть, сначала она увидела матросов — в тёмно-синих форменках с выглядывающими из-под них тельняшками в крупную ярко-голубую полоску и плоских головных уборах, украшенных на макушках красными помпонами. Один сматывал швартовый канат с чугунного берегового кнехта, готовясь к отходу; другой протягивал руку спускающемуся с пирса офицеру, изготовившемуся спрыгнуть с пирса. Ещё несколько матросов сидели на банках, держа обеими руками поставленные на вальки вёсла. Баронесса бросила поводья, соскочила с двуколки, и подобрав мешающиеся юбки, кинулась к французским морякам.

— Ради всего святого, мсье, спасите! Я — ваша соотечественница, меня похитили…

Офицер обернулся на крик, и женщина с разбегу кинулась ему на шею. Тот, слегка ошарашенный таким напором попятился, но приобнял её за талию.

— Мадам… я безусловно… что с вами произошло?

Вместо ответа Камилла разрыдалась и, закрепляя успех, уткнулась «спасителю» в плечо.

— Я — ваша соотечественница, баронесса де Ланнуа. Мы с мужем путешествовали по Востоку, в Александрии меня похитили какие-то негодяи — похитили и привезли сюда. Уверена, они собирались продать меня в какой-нибудь гарем. Молю вас, капитан, скорее, они гонятся за мной!

Из переулка, откуда выскочила двуколка с нежданной гостьей, донеслись гортанные крики на турецком и арабском языках, топот множества ног. Моряк перехватил талию Камиллы левой рукой и задвинул её себе за спину. Правой он нащупал рукоятку висящего на поясе палаша. Матросы тоже насторожились — шум приближался.

— Пьер, помоги даме спуститься в шлюпку! — распорядился офицер. — Старшина, ко мне! Оружие к бою!

Сидящий на корме шлюпочный старшина одним прыжком выскочил на пирс. В здоровенной волосатой ручище у него плясал большой револьвер.

Толпа выхлестнулась из переулка — десятка два или три разношёрстого народа, предводительствуемые растрёпанным, но чрезвычайно решительно настроенным полицейским в красной феске. Увидав французов, они остановились, образовав полукруг, и загалдели ещё сильнее. Страж порядка, однако, молчал — вид вооружённых моряков явно остудил его пыл.

— Старшина, спускаемся в шлюпку, сначала я, вы следом. Если эти скоты дёрнутся — стреляйте!

Толпа завопила ещё громче; полицейский грозно встопорщил усы, заорал гневно, однако с места не сдвинулся — то ли понимал по-французски, то ли вид старшины, поигрывающего револьвером, удерживал его от опрометчивых поступков. Офицер спустился в шлюпку, стараясь не оборачиваться к берегу спиной. Старшина прыгнул следом, уселся, не сводя ствола с толпы на берегу — и отдал команду. Толпа завопила ещё громче, кто-то швырнул в шлюпку камнем — тот не долетел, плюхнувшись в воду возле борта и обдав гребцов брызгами.

Старшина выстрелил поверх голов — гневные вопли сменились испуганными, 'преследователи отпрянули назад и кинулись врассыпную. Только полицейский торчал на том же месте — он потрясал кулаками над головой и выкрикивал неразличимые угрозы. Красная феска свалилась к его ногам, обнажив гладко выбритую голову.

Стоящий на носу гички матрос оттолкнулся багром от пристани, вёсла вспенили воду, и шлюпка, подгоняемая сильными ударами вёсел, понеслась к стоящему посреди реки военному кораблю.

— Капитан-лейтенант Пьер-Жан Ледьюк к вашим услугам, мадам! — офицер обозначил галантный поклон, не вставая с банки. — Чем я могу вам помочь?

— Баронесса Камилла де Ланнуа. Умоляю, спрячьте меня на своём судне, иначе я погибла!

Она нарочно назвалась именем покойного супруга — пароходная компания, которую она унаследовала, носила его имя и была хорошо известна в Европе, и она рассчитывала, что морской офицер тоже о ней слышал.

— Буду счастлив, мадам! — он сделал попытку щёлкнуть каблуками, опять-таки не вставая с банки. — Можете не сомневаться, на борту «Ахерона» вы в полнейшей безопасности!

— «Ахерон» — это ваш корабль? Военный, насколько я понимаю?

— Да, броненосная канонерская лодка. Вон он, стоит на бочке. — офицер указал на приземистый, длинный корабль тяжко лежащий на поверхности воды футах в трёхстах от пристани.– Я как раз возвращался из города — и имел удовольствие встретить вас.

— Очень вовремя, мсье! — Камилла одарила офицера самой очаровательной из своих улыбок.- Я уж думала, что мне конец. Если бы эти мерзавцы снова меня схватили…

— Не переживайте так, мадам, всё уже позади! — Офицер после секундного колебания обнял женщину за плечи, и та доверчиво прильнула к спасителю. — Вы надолго собираетесь задержаться в Басре!

— Второй корабль нашего отряда, «Стикс», только что закончил починку. Как только мы вернёмся на «Ахерон» — поднимем якоря и прочь из этой поганой турецкой дыры!

Серый, усаженный рядами заклёпок борт корабля приближался — и вместе с этим таяло ощущение опасности, угрозы, не оставлявшее её уже несколько недель, Камилла вдруг почувствовала, что силы оставляют её. Она крепче прижалась к мужскому плечу и бурно разрыдалась — на этот раз совершенно искренне.

Османская империя, Басра.

Снова европейский квартал

Как же вы ухитрились упустить пленницу? — спросил Остелецкий. — С вашим-то опытом и ловкостью — и дать провести себя женщине, изнеженной аристократке?

Вениамин кривил душой — уж ему-то было известно, насколько баронесса фон Греве разделяет авантюристические наклонности своего супруга. Были уже случаи убедиться.

— Изнеженная, как же… — скривился Бёртон. Он сидел на стуле с руками, связанными за спиной, по лбу и левой, изуродованной шрамом щеке, медленно ползли струйки крови. — Эта стерва прикончила охранника — воткнула ему в затылок булавку, да так ловко, что бедняга скончался на месте!

— Неужели вы были настолько неосторожны, что отставили ей предмет, который можно использовать как оружие? — деланно удивился Остелецкий. — Уж от кого-кого, а от вас никак не ожидал такой оплошности. Вроде, бывалый человек, опытный — а так оплошать!

— Да это всё вон та мерзавка! — Бёртон кивнул на тело женщины, распростёртое посреди комнаты. Из-под него растекалась по паркету алая лужа. — То ли сговорились они, то ли ваша баронесса её вокруг пальца обвела, теперь уж не спросишь…

— И за это вы её прирезали?

— А что мне по вашему, целоваться с ней? — огрызнулся англичанин. — Это всего лишь грязная арабка, было бы кого жалеть… Но в любом случае — баронесса сумела сбежать именно из-за неё, так что эта дрянь получила по заслугам.

Вениамин отвернулся — смотреть лишний раз на трупы, разбросанные по комнате, ему не хотелось. Бёртон, конечно, негодяй, но в данном случае он прав: если бы не служанка, они с Кухаревым нипочём не сумели бы выйти на его след. Но англичанин допустил роковую оплошность — мало того, что приставил к пленнице, чуть ли не первую попавшуюся местную жительницу, так ещё и позволил той ходить на базар, не приставив в качестве сопровождения одного из слуг. Результат не замедлил сказаться: служанка, болтливая, как любая жительница Востока, раззвонила по всему базару и про таинственного незнакомца с пугающим шрамом, и про его увешанных оружием слуг, и про особняк в богатой части города, где эта подозрительная компания держит белую женщину, то ли невольницу, то ли пленницу. И Кухареву, поднаторевшему в искусстве сыска, понадобилось совсем немного времени, чтобы выйти на след — и это в чужом городе, без знания языка! Остелецкий в полной мере оценил таланты своего спутника: не прошло и пяти часов с момента, как напарники сошли на берег с немецкого пакетбота — и вот, они уже прячутся за углом нужного дома, прикидывая, как половчее проникнуть внутрь.

Это оказалось совсем несложно. Кухарев поддел ножом оконную раму, они запрыгнули внутрь, и Остелецкий полетел с ног, споткнувшись о женский труп. Это спасло ему жизнь — над головой свистнул брошенный нож, окропив щёку свежей кровью. Метнувший нож человек попытался выскочить в другое окошко, но свалился на пол, получив в затылок табуретом — Кухарев не промахнулся, швырнув сей предмет меблировки шагов с семи. Оглушённого Бёртона — это был он, конечно! — связали, привели в себя, усадили на стул для обстоятельного разговора по душам.

— А этих двоих тоже вы?.. — Вениамин кивнул на трупы мужчин, одетых в грязные арабские накидки-абы. — Они что, тоже помогали баронессе?

Первый убитый лежал на спине, и кровь медленно вытекала из широкой раны в боку. Второй валялся на пороге лицом вниз — и из затылка у него торчала большая бронзовая булавка. Мертвеца в данный момент обшаривал Кухарев — выдернул из затылка орудие убийства, осмотрел, пробормотал что-то себе под нос и принялся ощупывать кушак и складки абы.

Бёртон сделал попытку пожать плечами — из-за связанных рук это выглядело довольно-таки жалко.

— Не знаю, не успел расспросить. Мустафа, тот, что с дыркой в затылке — работа баронессы. Она стащила у служанки булавку и, как видите, умело ею воспользовалась. Отличный удар, кстати, нанесён с большим знанием дела — точно в спинной мозг, наповал… Что до второго, Селима — то он был со мной в городе, так что помочь беглянке никак не мог. Я решил допросить его на всякий случай, а когда вы вломились в дом — болван с перепугу попытался выскочить в окно и удрать. Вот и пришлось и его тоже… откуда мне было знать, что он не с вами заодно?

— Может, уберёмся отсюда от греха, а Вениамин Палыч? Кухарев закончил обыскивать убитых и подошёл к стулу, на котором сидел связанный Бёртон.– Коляска ждёт за углом, спеленаем этого типа хоть в занавеску, вынесем. А дальше отыщем местечко поукромнее, там и расспросим обо всём — с чувством, с толком с расстановкой…

К особняку Бёртона они приехали в наёмной двуколке — оставили экипаж за углом, велев дожидаться. Уместить в ней ещё и пленника будет непросто, прикинул Остелецкий, да и возница наверняка заподозрит неладное. Запросто может в полицию донести, или растрезвонит назавтра на весь базар, как покойная служанка…

— А тут-то чем плохо? — он окинул взглядом комнату. — Дело обошлось без стрельбы, даже без особого шума. Хозяева, как видите все здесь, никто нас не побеспокоит…

— И то верно. — Кухарев присел перед Бёртоном на корточки. Булавку, которой убили охранника, он вертел в пальцах. — Тонкая работа, Вениамин Палыч, китайская. Видите — дракончик на конце, глаз из камешка красненького?

И продемонстрировал изящную фигурку, украшающую тупой кончик булавки — перепончатокрылого дракона с кроваво-красным самоцветом в единственном глазу.

— Это, значит, и есть тот самый аглицкий злодей? — Кухарев разглядывал теперь пленника. — А он по-русски ловко болбочет, и не скажешь, что иностранец…

— Да, он у нас настоящий полиглот. — ответил Остелецкий. — Сколько вы языков знаете — десять, двенадцать?

Бёртон не ответил — только сверлил собеседника злобным взглядом глубоко запавших глаз.

— Да, сударь, вас в излишнем гуманизме не обвинишь… — Остелецкий снова показал на трупы. — Тогда уж не обессудьте, если и мы о нём позабудем… на время, во всяком случае.

Шрам, пересекающий щёку, дёрнулся.

— Собираетесь прибегнуть к пыткам?

— Поверьте, мне это не доставляет удовольствия. Но придётся, если будете упрямиться. Видите ли, мы с моим товарищем очень торопимся, а вопросов к вам масса. Не хотелось бы терять время на уговоры, мольбы, враньё и прочую ерунду.

— Прикажете начинать? — Кухарев ухмыльнулся и продемонстрировал пленнику заляпанную кровью булавку. — Дело грязное, неблагородное, но что поделать, если иначе никак?

Англичанин скосил глаз на бронзовое острие. Остелецкий помедлил, давая пленнику возможность оценить серьёзность его положения.

— Вам отлично известно, что для всякого человека есть такой уровень боли, которого он попросту не в состоянии выдержать. Так что мой вам совет, сэр: не осложняйте жизнь ни нам, ни себе. Это вам ясно, надеюсь?

Бёртон угрюмо молчал.

— Что ж, буду воспринимать ваше молчание как согласие. И тогда первый вопрос — где сейчас баронесса? Нипочём не поверю, что вы вот так просто сдались и не пытались её преследовать!

Пленник пошевелил руками, отчего узлы глубоко впились в запястья, из-под одного даже проступила кровь. Это, вероятно, причинило ему сильную боль — последовало глухое ругательство на незнакомом Вениамину языке.

— Нет, разумеется, но я опоздал. Баронесса добралась до порта и поднялась на борт французской канонерской лодки «Ахерон». Час назад «Ахерон» в сопровождении ещё одной канонерки снялся с бочки и направился вниз по реке, к морю. Так что, мой торопливый русский друг… — Бёртон ухмыльнулся, усмешка вышла жутковатой из-за шрама, перекосившего щёку, — сочувствую, но вы тоже упустили свой приз!

[1] Эти события подробно описаны в четвёртой книге цикла, «Флот решает всё».

Российская Империя,

Санкт-Петербург.

Галерный остров.

Пушки слитно грохнули — корабли, выстроившиеся в шеренгу на реке, окутались белым пороховым дымом. Огромный форштевень нового корабля, украшенный далеко выдающимся вперёд тараном, врезался в воды Невы, подняв высоченные волны. Нос крейсера ушёл в воду почти до самой палубы — но тут же вынырнул, прошёл по инерции около сотни футов и замер, слегка покачиваясь. Новый залп, заглушивший крики толпы на берегу — видно было только, как над головами людей взлетали шляпы. От берега к «новорожденному» судну уже спешили шлюпки — за ними по воде тянулись толстые змеи швартовых канатов. В отдалении попыхивал машиной колёсный буксир…

— Теперь отволокут к достроечной стенке и продолжат. — прокомментировал происходящее Шестаков. — Быстро, однако, сработали — почитай, меньше года с момента закладки!

Морской министр и начальник департамента военно-морской разведки наблюдали за спуском на воду новейшего броненосного фрегата «Адмирал Нахимов». Свита министра, в которую затесался и юлдашевский адъютант, держалась в почтительно отдалении.

— Славный кораблик будет. — согласно кивнул граф. — Первый российский башенный броненосный фрегат, это вам не фунт изюму! Теперь закончить поскорее — и на Дальний Восток. Там любопытная каша заваривается…

— И-и-и, голубчик, даже и не мечтайте! Никак невозможно-с. Ему стоять и стоять у достроечной стенки — рангоут, надстройки, механизмы, вооружения, и всё это надо поставить, проверить, на ходу испробовать. Полгода, не меньше!

Крейсер «Адмирал Нахимов», один из заложенных в рамках принятой после окончания войны обновлённой судостроительной программы, предназначался для службы на Тихом океане, в составе спешно укрепляемой Сибирской флотилии. Во Владивостоке для новых кораблей спешно возводили сухой док, судоремонтный завод и прочее, необходимое для функционирования такого сложного механизма, как военный флот. Работы шли небыстро, с перебоями — всё необходимое приходилось везти морем, вокруг всей Евразии. Работы обещали заметно ускориться с началом движения по Транссибирской магистрали, заложенной в 1880-м году указом Александр III-го, но до этого было ещё далеко: путейцы только-только дотянули рельсы Уссурийской железной дороги от Владивостока до Хабаровска, вовсю шли работы на западно-Сибирском и Средне-Сибирском участках. Что касается забайкальской дороги — то на этом участке, отнесённой ко второй очереди Транссиба (это название репортёры уже приклеили к грандиозному, невиданному в России, да и во всём мире начинанию) только-только начинались изыскательские работы.

Оркестр на берегу заиграл бодрый марш. Канаты буксир зашлёпал плицами по воде, канаты натянулись. Махина броненосного фрегата неторопливо повернулась против течения Большой Невы и поползла прочь от эллинга.

— А всё же не торопятся господа судостроители, не торопятся. — Юлдашев провожал новорожденный фрегат задумчивым взглядом. — Могли бы, кажется, и поднапрячься, тем паче, что шефом «Нахимова» объявлен Великий Князь Михаил Александрович. Ему, конечно, всего шесть лет от роду, но на корабле уже побывал, как я слышал?

— Было дело. — подтвердил Шестаков. — И побывал, и в крокет на палубе поиграть изволил — это игра такая английская, очень популярна сейчас при дворе. А насчёт судостроителей — это вы, батенька зря, право же, зря. В прежние годы, до войны одна только достройка корабля первого ранга года на два затянулось бы, если не на все три. А сейчас — другой счёт, другой спрос!

— Наши заокеанские друзья недавно тоже ввели новый боевой корабль. — негромко заметил Юлдашев. — Помните, ещё во время нашей южноамериканской эскапады мы передали в САСШ чертежи британского «Полифемуса»?

— Помню, как же. Мы ещё в Кораблестроительном комитете завернули проект подобного судна для нашего флота. Так, значит, американцы всё же сподобились?

— Да, три месяца назад спустили на воду на одной калифорнийской верфи и уже закончили достройкой. Вчера только получил депешу: принят в состав флота, прошёл ходовые испытания, после чего отправился на Гавайи.

— В Гонолулу, в Жемчужную гавань? — министр согласно кивнул. — Знаю, как же, у там имеется угольная станция, совместная с американцами. Что до этого корабля — у флота САСШ уже было подобное судно, и тоже на Западном Побережье. — припомнил министр. — И, если мне память не изменяет, там же и построенное?

— Да, на военно-морской верфи на полуострове Мар-Айленд — это в городе Вальехо, штат Калифорния. Броненосный таран «Тупак Амару» — название ему дали перуанцы, которым корабль был передан сразу после постройки. Он неплохо показал себя во время войны с Чили, и новый корабль — прямое его развитие. Подобно британскому прототипу, «Полифемусу», они вооружили новый корабль целой батареей аппаратов для пуска торпед — так американцы называют самодвижущиеся мины системы Уайтхеда — как подводных, так и палубных, на поворотных тумбах. Так что «Албемарл» — так назвали новое судно, в честь прославившегося речного броненосца времён Гражданской войны — по праву относят не к классу «броненосных таранов», но «таранных миноносцев».

— Что ж, надеюсь, он покажет себя не хуже своего перуанского предшественника. Хотя — надо признать, противник у него будет куда серьёзнее чилийцев…

Собеседники обменялись понимающими взглядами.

— Так что у вас за новости? — спросил Шестаков после небольшой паузы. — Вы ведь не только об этой американской новинки хотели поговорить, когда назначали мне встречу?

— Разумеется, не только. Новости, Иван Алексеевич, имеются, и неплохие. Хорошие, не побоюсь сказать, новости.

— Я весь внимание, Евгений Петрович.

Граф извлёк из-за обшлага конверт.

— Для начала — телеграмма из Басры. Вот эта самая. Она зашифрована, так что я, с вашего позволения, перескажу.

— Конечно, я весь внимание. Депеша-то — от Остелецкого?

Юлдашев поморщился.

— Простите великодушно, Иван Алексеич, но давайте лучше обойдёмся без имён. Они с напарником добрались до Басры — туда, видите ли, направилось известное вам лицо — и узнали там кое-что прелюбопытное. Оказывается, похищенная им дамочка сумела бежать от похитителей — да так, что те не сумели её поймать. Наши прибыли буквально через час после её бегства — и застали на месте упомянутую личность. Сцепились, разумеется, скрутили голубчика — ну и допросили, конечно, прямо на месте. Множество всего интересного узнали!

— Молодцы, лихая работа! Если не секрет — куда они Бёр… простите, пленённого злодея после допроса дели?

— Какие от вас секреты, Иван Алексеич? Хотели поначалу прирезать и спрятать, но потом решили, что такой добычей не разбрасываются. Завернули голубчика в ковёр, как какую-нибудь одалиску, и доставили в российское консульство. Теперь наш консул, милейший Андрей Сергеевич Воротнин, гадает, как его переправить сюда, к нам.

— Хорошая работа! — Шестаков расплылся в довольной улыбке. — Превосходная даже! Надо бы этих молодых людей как-нибудь отметить….

— Непременно — вот вернуться, самолично напишу представление на имя Государя.

— И я со своей стороны похлопочу. Ну да ладно, пёс с ним, со злодеем этим. Вы лучше расскажите, как же баронесса-то сумела сбежать? Вот уж бой-баба!

— Да, уж, барон подобрал супругу себе под стать. Представьте: заколола шпилькой охранника, угнала двуколку и на ней помчалась в порт. Там нос к носу столкнулась с капитаном французского военного корабля «Ахерон», зашедшего в Басру для ремонта — и тот, кончено, не отказал в помощи соотечественнице.

— Соотечественнице? Позвольте, но она, кажется, подданная королевства Бельгия?

— Верно, но урождённая француженка. Но, как бы тони было, сейчас баронесса вместе со своими спасителями направляется в Индокитай.

— Вот как? — Шестаков покачал головой. — Любопытный поворот, весьма… «Ахерон, говорите»?

— Да, мореходная броненосная канонерская лодка новейшей постройки — сами французы иногда называют её малым броненосцем.

— Вы что же, собираетесь сообщать об этом барону?

— Сообщу, но без подробностей. Вот узнаем во всех деталях что произошло в Басре — и тогда… А пока просто дадим ему знать, что супруга вне опасности, и он может переходить к следующей части нашего плана.

— И тут на сцене появится тот отставной капитан… Повалишин, кажется?

Юлдашев поморщился.

— Без имён, прошу вас. К тому же, речь идёт не о простом капитане второго ранга Российского Императорского Флота в отставке — он, если помните, ещё и адмирал флота Республики Перу, а именно в этом качестве о нужен в нашем маленьком спектакле.

— И перуанцы согласились нам посодействовать… таким вот способом?

Разумеется. Они не забыли о помощи, которую мы оказывали, и без которой ни о какой победе на море не могло быть и речи. Помнят они и о роли англичан, которые наоборот, всячески поддерживали чилийцев. Сейчас адмирал направляется в Пунта-Аренас для встречи с отрядом барона. Он ведь тоже сыграл в тех событиях немалую роль — и может рассчитывать на самый тёплый приём!

Шестаков усмехнулся.

— И британское золото господа из Перу, надо полагать, не прочь прибрать к рукам — то, что они получили за выкупленные броненосцы?

— Ну почему же «прибрать к рукам»? Строго говоря, перуанцы ведь в точности выполняют свои обязательства: англичане выкупили у них «китайские» броненосцы чтобы вернуть их первоначальным заказчикам, не так ли? Ну так они именно это и делают. А что обёртка у этой конфетки будет несколько иной — то об этом никто не договаривался…

Министр кивнул, подтверждая своё согласие со словами собеседника.

— Да, просвещённые мореплаватели составили чересчур замысловатый заговор — и он, как это обычно и бывает в подобных случаях, дал сбой в одном из своих звеньев. А там и всё остальное посыпалось. Британцы рассчитывали, что сумеют обвинить нас в том, что мы помогли китайцам оказать Парижу серьёзное сопротивление на море — на суше-то у них и так всё неплохо складывается…

— … а Лондон воспользуется возвышением Ли Хунчжана в случае победы адмирала Дин Жучана — и поможет ему прибрать к рукам верховную власть.

— Да, британцы мастера на подобные комбинации. — подтвердил Юлдашев. — В случае победы над эскадрой Курбэ, покровитель адмирала не только укрепит своё влияние при императорском дворе, но и окончательно перетянет на свою сторону тех независимых наместников провинций, что пока колеблются в выборе стороны. Ну а дальше дело известное: дворцовые перевороты и смены династий в Китае давняя традиция.

— Англичане, оказав помощь Ли Хунчжану, приобретают влияние на нового императора. — Шестаков продолжил мысль собеседника, — Потом дают ему кредиты на укрепление армии, поставляют оружие чтобы справиться с непокорными южными провинциями- гражданская война в таком случае неизбежна. Взамен они добиваются права свободно торговать опием на всей территории Поднебесной, подгребают под себя всю торговлю с Европой — и в результате весь Китай падает им в руки как перезрелый плод! Вот увидите, они ещё и Аннам попробуют подгрести под себя, пользуясь ослаблением французов в этом регионе!

— Надеюсь, что не увижу — если мы с вами, Иван Алексеевич, не ошиблись в своих расчётах.

Министр пожал плечами.

— Просвещённые мореплаватели никак не желают меняться — интрига на интриге сидит и интригой погоняет. Но я вот чего не могу понять, Евгений Петрович: получается, что мы с вами играем сейчас им на руку? Ну, раз помогаем отряду Греве добраться до точки назначения, да ещё и усиливаем её по пути?

Юлдашев улыбнулся — как обычно, одними уголками тонких губ.

— В том-то и соль нашего плана! Всё делается англичанами и за английские деньги — а мы только прикладываем небольшие усилия, чтобы сместить акценты. Ну и главное, разумеется: наш посланник при дворе императрицы Цыси передаст ей сведения о заговоре британцев и Ли Хунчжана.

— … и победа адмирала Дин Жучана обернётся против его патрона?

— Именно так, Иван Алексеевич, именно так. — подтвердил граф. — Императрице и её советникам известно, что Бэйянский флот отказал в помощи южанам. И когда Дин Жучан неожиданно изменит линию поведения, да ещё получит помощь — мы, в числе прочего, предоставим доказательства, что именно Лондон выкупил броненосцы у Перу, нанял для их в Европе опытные команды ипослал корабли в Вэйхайвэй. И это станет решающим доказательством вины Ли Хунчжана. К тому же — помните, я говорил, что наши люди в Басре захватили Бёртона? Так вот, когда его допросили с пристрастием, этот тип выложил массу интереснейших подробностей заговора.

— … и когда об этом станет известно — Ли Хунчжана обвинят в государственной измене, обезглавят, а вместо англичан влияние на императрицу приобретём уже мы. — Шестаков задумался. — Должен признаться, Евгений Петрович, мне это не по душе. Он безусловно, мудрый политик, талантливый государственный деятель, и в иных обстоятельствах мог бы привести Китай к процветанию.

Снова тонкая улыбка, ирония, промелькнувшая во взгляде разведчика.

— Кто же виноват, что этот талантливый господин выбрал не ту сторону истории? Насколько мне известно, у Государя большие планы на Дальний Восток — особенно теперь, когда строительство Транссибирской магистрали идёт ударными темпами. И если удастся разом ослабить и позиции Лондона, и позиции Парижа в этом регионе, да ещё и приобрести влияние на власти Поднебесной -это будет большой успех!

Над Невой прокатился длинный гудок — сигнал, что новый броненосный фрегат закончил своё первое плавание и встал у достроечной стенки. Со стороны Финского залива накатывались низкие тёмно-серые тучи, насыщенные дождевой влагой. Шестаков посмотрел на небо с опаской.

— Пойдёмте, пожалуй, Евгений Петрович, а то как бы нам не намокнуть.И… вы правы, разумеется — но сперва Бэйянскому флоту надо одолеть адмирала Курбэ. А это будет непросто: согласно сообщениям нашего военно-морского атташе во Германии, в Сайгон направляются два броненосных корабля, те самые, кстати, что дали прибежище нашей беглянке-баронессе. Они существенно усилят дальневосточную эскадру французов. Впрочем… — он усмехнулся, — кому я это рассказываю? Вы наверняка узнали об этом раньше меня!

Юлдашев развёл руками.

— Всё-то вы преувеличиваете мои скромные возможности, Иван Алексеевич… Что до броненосцев — то мы, с вашей помощью, разумеется, готовим мсье Курбэ небольшой сюрприз. Уверен, он останется доволен.

Магелланов пролив

Селение Пунта-Аренас,

фактория пароходной компании

«Пасифик Стим».

На редкость неприветливое местечко этот Пунта-Аренас, подумал Греве, кутаясь в бушлат. В любое время года одно и то же — пронизывающий ледяной ветер со стороны Огненной земли, разве что зимой к нему добавляется снежные заряды. Вокруг, сколько хватает глаз, господствуют только три цвета: бледно-зелёный, цвет худосочной растительности, пятнающей то тут, то там, прибрежные скалы; тёмно-лиловый, цвет дождевых туч, наползающих с антарктического юга; ну и серый, цвет гранита, прибрежного песка, стылых свинцовых волн Магелланова пролива.

В бухте, футах в двухстах от берега, рядом с броненосцами лежит на воде чёрная калоша парохода с вымпелом «Пасифик Стим» на кормовом флагштоке. На этом судне в факторию доставлены припасы, стройматериалы и рабочие, нанятые сроком на год — больше в этом забытом Богом уголке мира мало кто задерживается. Хотя есть и исключения — вон, машет с пирса представитель местной власти, высокий сухопарый ирландец лет пятидесяти от роду. Он достался компании Греве в наследство от тех времён, когда Пунто-Аренас принадлежал Чили, и теперь исполняет обязанности коменданта селения — алькальда, как именуют эту должность в странах Южной Америки. Ему нет дела, что вместо чилийского флага над зданием таможни висит теперь перуанское красно-бело-красное полотнище. Пожалуй, он даже доволен — жалованье новые власти увеличили, плюс солидная надбавка, которую он получает от «Пасифик Стим». Подведомственное ему селение вместе с портом и таможней за последние годы увеличились в размерах, население выросло почти втрое, что, конечно, не могло не сказаться на доходах алькальда. Нет, немолодому ирландцу решительно не на что жаловаться…

Рядом с первым пароходом стоят ещё два — аргентинские угольщики, зафрахтованные, чтобы сопровождать отряд на его пути через океан. Углём они загрузились здесь же, в Пунта-Аренас — уже два года, как на южном берегу пролива действуют угольные копи, снабжающие топливом проходящие суда. Уголь здесь отличного качества — энергетический, малозольный, мало уступающий кардиффу, — и шёл в Аргентину, Чили, Боливию, даже в Перу. Сейчас уголь грузили с баржи на корабли отряда Греве — грузовые стрелы поднимали на борт сетки, наполненные мешками, матросы, все с ног до головы в угольной пыли, растаскивали мешки и опорожняли их в угольные ямы и коффердамы броненосцев. Барон в своё время вложил немало средств в угледобычу на Огненной Земле — но вот так, своими глазами, видел плоды трудов своих впервые.

Больше крупных судов в бухте не наблюдалось — лишь к низкому пирсу приткнулся рядом с рыбацкими скорлупками старенький колёсный буксир, да стояла у пристани таможенного поста паровая шхуна. Они, как и алькальд-ирландец, сменили флаг и продолжают нести привычную службу…

Греве улыбнулся им, как старым знакомым — в прошлый свой визит в Пунта-Аренас, на обратном пути из Перу в Европу, он уже видел эти два судёнышка. Тогда вместо двух «китайских» посудин в гавани стояли русские броненосные фрегаты «Герцог Эдинбургский» и «Минин» из эскадры адмирала Бутакова. А вон там, левее, на фоне скалистого обрыва, встала на якорь белоснежная красавица «Луиза-Мария» — их с Камиллой любимое судно, на борту которого они и встретились в далёком семьдесят восьмом, во время рейда «Крейсера» в Индийском океане[1]. Встретились, чтобы расстаться, а потом встретиться снова — как им тогда казалось, навсегда. С тех пор супруги оставили за кормой «Луизы-Марии» немало морских миль по всем океанам, успели принять участие в самой настоящей войне — и вот, снова расстались — но уже не по своей воле, и благодарить за это следует негодяя Бёртона. Ну, ничего, англичанин ещё получит своё — а пока внимание барона было приковано к шлюпке, идущей от парохода «Пасифик Стим». Греве поднял к глазам бинокль — в его линзы он ясно различал на корме фигуру человека, одетого в белый с золотом адмиральский мундир

Некоторое время барон наблюдал за приближающейся шлюпкой, потом опустил бинокль и повернулся к старшему офицеру.

— Сименон Геннадьевич, прикажите сыграть на кораблях «Большой сбор».

Команда эта, установленная для построения личного состава за исключением вахтенный подавалась для развода на авральные работы, при инспектировании и для оказания почестей.

— У нас что же, гость? — осведомился старший офицер.

— Да, и весьма важный. Так что скомандуйте фалрепных на палубу, я сам его встречу. И… — он чуть помедлил, — постарайтесь не ударить в грязь, голубчик, душевно вас прошу.

[1] Подробное описание этих событий — во второй книге цикла, «Следовать новым курсом».

«Le Petit Journal»

Франция, Париж.

'…Китайцы атаковали транспортные суда, стоящие в гавани Цзилуна. Три боевых корабля — малый крейсер и две канонерские лодки — появились у Цзилуна внезапно и нанесли удар по пароходам, доставившим на Формозу части Иностранного Легиона, для усиления действующих на острове наших войск. В результате трёхчасового жестокого обстрела два из пяти транспортов потоплены, ещё два загорелись и выбросились на берег. Разбита и затонула так же канонерская лодка, охранявшая пароходы — это маленькое, но храброе судно приняло неравный бой и погибло, получив множество попаданий вражеских снарядов. Всего в результате китайского нападения погибло около ста пятидесяти человек из числа моряков и легионеров, не успевших покинуть суда. Кроме того, имеется не меньше трёхсот раненых, в том числе и тяжело; один из них флаг-офицер адмирала Курбэ, распоряжавшийся выгрузкой войск на берег.

Стало известно, что атакой на Цзилун лично руководил китайский адмирал Дин Жучан, державший флаг на крейсере «Чаоюн»; судно это британской постройки вошло в состав Бэйянского флота перед самой войной.

. Адмирал Курбэ, узнав о диверсии китайцев, поклялся уничтожить Бэйянский флот в его же гавани. «Дин Жучан горько пожалеет о своём дерзком поступке. — заявил он. — Никому не позволено бросать вызов морской мощи Третьей Республики!..»

Manchester Evening News'

Англия, Манчестер.

'…Невиданное унижение Франции!

Когда наши соседди по ту сторону Ла-Манша терпели поражения от Королевского флота, это мало кого удивляло — в конце концов, нечто подобное неизменно повторялось со времён Трафальгара и Абукира. Но — чтобы наследников славы Сюфренна и де Турвиля били какие-то китайцы? Можно ли представить падение глубже и позор горше? Теперь адмиралу Курбэ придётся пустить на дно все до единого корабли Бэйянского флота и сравнять с землёй китайские военно-морские базы, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Тем же, кто назначил его на эту должность после громкого поражения от эскадры вице-адмирала Джона Хея у берегов Французской Гвианы следует задуматься — а хорошо ли они подумали, всё ли взвесили, прежде чем принять это решение? Ну а мы с вами лишний раз убедились, что так называемая «морская мощь» Третьей республики — не более чем, бумажный тигр, если пользоваться метафорами их нынешних противников. Впрочем, разве у кого-то из нас были в этом сомнения? Как и в том, что мощь Британской империи, несколько пошатнувшаяся после недавних прискорбных собыитий, скоро в полной мере восстановится, и Королевский флот будет, как и раньше, править морями!..'

' Сан-Франциско Кроникл',

САСШ

«…Результатом дерзкого набега китайского флота на гавань Цилуна несомненно, станет ответный сокрушительный удар французской Дальневосточной эскадры по одной из баз Бэйянского флота, который, несомненно, поставит точку в этой затянувшейся войне. Мистер N вице-адмирал в отставке, с которым побеседовал наш корреспондент, полагает, что это будет Люйшунь. Китайский адмирал Дин Жучан, командующий Бэйянским флотом наверняка спрячет свой флот в его гавани, которая хорошо прикрыта от внезапного нападения как миноносками, та и береговой артиллерией. Кроме того, в Люйшуне имеются ремонтные мастерские и сухой док, обширные угольные склады, а так же запасы всего того, без чего китайцы не смогут поддерживать свой флот в состоянии боевой готовности. Так что подобный выбор адмирала Курбэ будет более, чем оправдан, полагает собеседник нашего корреспондента, и остаётся только ждать развития событий…»

* * *

Гавайи, остров Оаху.

Порт Гонолулу, Жемчужная гавань.

— Никогда не видел вас при полном параде, Иван Фёдорович! Заметил Греве. Вы и во время вашего чудесного появления в Пунта-Аренас были в мундире — но чтобы весь этот иконостас!..

Перед выходом в отставку Повалишин личным указом Государя был произведён в капитаны первого ранга, но сейчас он был облачён в перуанский адмиральский мундир — снежно-белый, обильно расшитый золотом. Мундир украшали лента, звезда и крест ордена святого Владимира первой степени — (пожалованные ему Повалишину тем же указом; сейчас с ними соседствовали звезда российского ордена святой Анны и золотая цепь «Ордена Солнца» — высшая награда республики, Перу, возрождённая после победы в «войне за гуано».

— Американцы весьма чувствительны к подобным вещам. — отозвался Повалишин. — И если уж мы принимаем в состав отряда судно с американским экипажем — следует соответствовать моменту. Вы тоже могли бы по такому случаю надеть свои награды.

— Увольте, Иван Фёдорович! Полагающегося к такому случаю флотского мундира у меня нет, — аргументировал он свой отказ, — а цеплять официальные побрякушки на форменный китель частной пароходной компании было бы глупо.

Действительно, барон предпочитал держать ордена в шкатулке, в капитанской каюте, ограничиваясь единственным знаком отличия — наградным кортиком с анненским парадным знаком на рукоятке с надписью «за храбрость», и полагающимся к нему темляком из орденской ленты, именуемой в офицерской среде «клюквой».

Корабль, о котором шла речь — торпедный таран «Албемарл», уже вторую неделю дожидавшийся их в порту Гонолулу, столице острова Оаху, главного и самого крупного острова гавайского архипелага, — был как и броненосцы отряда, расцвечен гирляндами флагов. Команда, выстроившаяся вдоль низкого борта, дождалась обмена орудийными залпами салюта, после чего экспансивные американцы не выдержали — кинулись к леерам, оглашая Жемчужную гавань приветственными криками и свистом. Команды броненосцев в ответ хранили торжественное молчание, не ломая ровной линии бескозырок, форменок и тёмно-синих, с белыми полосками, воротников-гюйсов.

— В Нагасаки американцев придётся отпустить. — заметил Греве, разглядывая новую боевую единицу отряда. — Оттуда они на пароходе вернутся в Сан-Франциско, а их место займёт китайская команда.

— Да, и с китайским капитаном. — кивнул Повалишин.- Поймите меня правильно, Карл Густавович, не то, чтобы я имею что-нибудь против китайцев — опыта у них маловато, выучки, да и дисциплина, насколько мне известно, хромает. Американцы же — отличные моряки и вояки умелые, сам имел случай убедиться в Чесапикском заливе. Тогда они знатно всыпали британской эскадре адмирала Инглфилда, и даже без нашей помощи обошлись — отряд Шестакова явился к самому шапочному разбору и так ни одного выстрела в этой славной баталии не сделал.

— Зато напугал англичан знатно. — ухмыльнулся барон. — После вашего появления Инглфилд сразу кинулся в отступ — и не останавливался до Гамильтона на Бермудах.

— Да, славное было дело. Что до китайцев, то надо будет разбавить их нашими матросиками, и главное, унтерами. Как полагаете, душ тридцать наскребём с обоих броненосцев?

— Тридцать-то? — прикинул Греве. — Тридцать, пожалуй, дадим. И хорошо бы ещё старшего офицера подобрать из наших и, пожалуй, минёра. Чтоб не растерялись, когда до дела дойдёт. Пойдёте, Павел Артемьич? — обратился он к вахтенному офицеру. — Вы ведь до выхода в отставку минёром ходили на «Минине»?

Офицер согласно кивнул. Отставка, которую упомянул барон, была, номинальной, как и у большинства его нынешних сослуживцев, составлявших командный состав обоих «китайских» броненосцев. Каждого из них в своё время вызвали в Адмиралтейство, где в приватной беседе предложили на время оставить русскую службу ради выполнения секретного, крайне важного задания. Довольно наивная хитрость — но Юлдашев, как и морской министр Шестаков посчитали её вполне достаточной.

— Вот видите, Иван Фёдорыч, отыщем, сколько понадобится. Только вот согласятся ли китайцы на подобные перестановки?

— А мы их уговорим. — Повалишин задумчиво посмотрел на «Албемарл», застывший на предписанном ему месте, за кормой флагманского броненосца. — Сейчас американский капитан явится с визитом, надо подготовиться…

— Давно уж всё готово. — Греве махнул рукой. — А вам, как старшему начальнику, его встречать.

Повалишин покосился на собеседника.

— Давно хотел спросить, Карл Густавович, только не обижайтесь… вам-то не обидно было расставаться с прежней должностью? Всё же командир отряда новейших броненосцев, да ещё и «Албемарл» этот… В России на такие посты каперангов ставят, а то и контр-адмиралов!

Греве состроил удивлённую физиономию.

— Бог с вами, Иван Фёдорович, совсем наоборот! Я ещё в Бостоне, когда получил депешу от графа Юлдашева с распоряжением взять вас на борт в Пунта-Аренас и передать командование, такое облегчение испытал! Вот вы говорите — командир боевого отряда; а я ведь отставку вышел всего-то старшим лейтенантом, и с тех пор если чем и командовал, то лишь пароходной компанией. Нет, не по мне такая честь, увольте уж! Во время перехода ещё справлялся кое-как, а вот в бою — сомнительно. Мне бы с одним броненосцем управиться, и на том спасибо!

Повалишин кивнул. Зная собеседника не первый год, он примерно такого ответа и ожидал.

— Справитесь, Карл Генрихович. Не боги горшки обжигают. Опыта у вас — даст бог всякому, да и умом Господь не обидел.

Греве секунду помолчал.

— Раз уж мы разоткровенничались — позвольте встречный вопрос?

— Отчего же, спрашивайте. У меня от вас секретов нет.

— Вы, насколько мне известно, оставив службу, занялись наукой археологией? Идолов каменных на каком-то острове копали, дом свой завели в Кальяо, Ирина Александровну, супругу вашу, выписали из России…

— Так и есть. — подтвердил Повалишин. — Остров этот называется «островом Пасхи», по-туземному Рапа-Нуи. Знали бы вы, друг мой, какое это замечательное место! Кажется, всю жизнь изучай тамошние тайны — и сотой доли не откроешь, а я всего-то два года, как этим занимаюсь…

— Вот и я удивляюсь, Иван Фёдорович — как вы решились променять всё это на нашу авантюру? Вернуться на службу, снова подставляться под снаряды с минами, рисковать жизнью, здоровьем?..

— Такая уж у нас планида, у офицеров флота российского. Я ведь, хоть и в отставке, а присягу давал. Если нужна ещё России моя служба — как я могу отказать?

— Даже под китайским флагом?

— Под перуанским служили — чем китайский-то хуже? Вы вот что скажите: вы здесь, на Оаху раньше бывали?

Греве отрицательно мотнул головой.

— Ни в Гонолулу, ни на Гавайях вообще. А вам, насколько мне известно, случалось?..

— Да, ещё мичманом, после выпуска из Морского Корпуса. Я тогда служил на корвете «Витязь» — и вместе с ним ходил вокруг света. На Оаху тоже зашли забункероваться и пополнить припасы. Неделю стояли — помнится, я тогда с прочими офицерами славно покуролесил на берегу…

Выражение лица Повалишина сделалось мечтательным — видимо, из-за воспоминаний о весёлых деньках на тропическом острове в компании смуглых полинезийских красоток, из одежды отягощённых лишь пестрыми юбочками цветочными гирляндами. Офицерам их отряда предстоит такое же развлечение — но только не барону Греве. Нынешний его статус обязывает к сдержанности, да и баронесса, не приведи господь, узнает — когда они, наконец, встретятся…

— Как я слышал, сейчас тут многое меняется. — сказал он.

— Да, американцы кроме угольной станции поставили на Оаху большую факторию своего Гавайского сельскохозяйственного общества. Устроили на островах плантации сахарного тростника и по своему обыкновению стали притеснять местных жителей. Но не тут-то было: наши поселенцы охотно берут туземцев под защиту.

— Так здесь и наше, русское поселение есть? — удивился Греве. — Вроде, его ещё при государе Александре Благословенном похерили? В семнадцатом году, кажется, учёный натуралист Шеффер носился с прожектом приведение всего архипелага в российское подданство, только ничего у него не вышло…

— Теперь, глядишь, и получится. Местный правитель, король Калакауа поначалу грезил славой Камеамеа Первого и мечтал создать Полинезийскую Империю. Но потом, здраво рассудив, понял, что в покое его не оставят, сожрут. Вспомните — французы в сорок девятом высаживали на Оаху десант и грабили Гонолулу, а обосновавшиеся на островах американцы устраивали вооружённые выступления, добиваясь лишения туземцев всех и всяческих прав. Вот король и решился обратиться к России за покровительством. Государь Император сие начинание поддержал, и в результате на острове Оаху имеется теперь большая русская колония, человек с тысячу, и торговая фактория есть. А вскорости будет и угольная станция, и ремонтные мастерские — считайте, полноценная база российского флота посреди Тихого океана!

Греве недоверчиво хмыкнул.

— А как же американцы? Неужели стерпят?

— А куда они денутся? По нынешним временам немного желающих ссорится с Россией немного, так что на Гавайях мы вполне пока уживаемся.

— Пока уживаемся, Иван Фёдорович. А вот что будет дальше…

— Вот дальше и посмотрим. А сейчас — наденьте всё же свои награды, Карл Густавович. Назавтра мы с вами званы в королевский дворец на официальный приём — нехорошо-с, надо соответствовать!

* * *

Индокитай.

Побережье Тонкина.

В дельте реки Красная

— Нет «Байкала», что ты будешь делать! — Казанков закрыл тетрадь и откинулся на спинку стула, сплетённого из стеблей лиан. — Того гляди нас тут обнаружат, и придётся менять место дислокации!

Матвей, возившийся в углу со своим «винчестером», кивнул. Действительно, курьер-китаец, доставивший на своей джонке послание, прибыл три дня назад, и с тех пор обитатели маленького лагеря жили, как на иголках. И было ведь с чего беспокоиться: если спрятать в бесчисленных протоках, образующих дельту реки Хонгха, она же Красная, два паровых катера и десяток аннамитских лодок никакого труда не составило — то укрыть там же канонерку «Парсеваль», трофей, взятый при штурме Ханоя, было уже сложнее. Три дня подряд они резали стебли бамбука, таскали на судно охапки тростника, превращая канонерку в подобие плавучего холма, но Казанков всё равно оставался недоволен. Матвей и сам извёлся за время ожидания — он долгие часы проводил на берегу, высматривая на горизонте мачты или дымок из трубы русского транспорта.

Но всё тщетно — «Байкал» не появлялся, в отличие от вооружённых шхун под французским триколором, мелькавших в виду берега с завидной регулярностью. В устье Красной эти посудины, правда, не совались, но нервы обитателей лагеря всё равно были на пределе — каждую минуту люди ожидали пушечного выстрела с моря, высадки десанта, ружейной пальбы…

Подходы к лагерю, кроме орудий «Парсеваля» и митральез катеров стерегли ещё и трофейные полевые орудия. Канонерок вообще-то могло быть и две, но вторую, «Дарк», пришлось взорвать, сняв с неё предварительно орудия и всё остальное, представляющее хоть какую-то ценность. Грабежом занимались повстанцы-аннамиты под руководством российского боцмана; после завершения этого процесса, Митяй самолично подпалил фитиль заряда, заложенного им под котлы и машины несчастной посудины. Конечно, соблазнительно было бы увести «дарк» вместе с «Парсевалем» — но для второго судна у них попросту не нашлось команды, а сделать за такой короткий срок из аннамитов матросов и артиллеристов, годных хоть на что-нибудь, возможным не представлялось…

Кроме двух пушек, стерегущих лагерь с сухого пути, ещё две стояли теперь на палубе «Парсеваля», и Казанков самолично проводил учения с артиллеристами, обучая их действиям в незнакомой стихии. «не будем терять времени. — говорил он. — Неизвестно ещё, как сложится с рейдом в Кохинхину, Конечно, дополнительная тяжесть так высоко над ватерлинией не могла не сказаться на остойчивости судна — но на реке, на спокойной воде это не доставляло неприятностей, а когда придётся выходить в море — опустим „сухопутные“ орудия в трюм, и вся недолга!»

Матвей, полагавший, что вполне уже освоил профессию минёра, с удовольствием принял участие в этих тренировках. Теперь он умел не только подавать к орудиям снаряды и пороховые картузы, но и наводить стволы на цель, вносить поправки и брать упреждения, которые скомандует с мостика артиллерийский офицер. Он даже всерьёз подумывал по возвращении в Россию поступать в Михайловское артиллерийское училище, что в Санкт-Петербурге — туда принимали выпускников гражданских учебных заведений, да и Казанков обещал при случае похлопотать. Но это было дело далёкого будущего — а пока Матвей с упоением возился с орудиями, изучал нашедшийся у одного из офицеров учебник для фейерверкерских классов и под руководством мичмана-артиллериста совершенствовался в математике. Этим он и собирался заняться сейчас, вот только закончит чистить верный «винчестер». Оружие всегда и везде надлежит содержать в полнейшем порядке — ещё одна истина, накрепко усвоенная бывшим гимназистом Анисимовым за время путешествий.

Полог шатра — вернее сказать, хижины, сплетённой из лиан и накрытой брезентом — откинулся, на пороге возник Осадчий.

— Господин кавторанг, Сергей Ильич, дым на горизонте! — выкрикнул он, задыхаясь, как после быстрого бега. — «Байкал» пришёл!

* * *

— А мы вас без сопровождения ждали, Степан Осипович! — Казанков стоял на крыле мостика. Руки он заложил за спину, держа в них снятую по случаю жары фуражку. — Как увидели, что два судна подходят — подумали, что французы нас отыскали и явились с визитом. Потом, конечно, разглядели Андреевский флаг, отлегло от сердца… А вы что же, решили податься в каперы?

— Бог с вами, Сергей Ильич, какие каперы? — Макаров спрятал усмешку в густых усах. — У нас и войны-то с Францией нет, и даст бог, не будет… пока, во всяком случае. Так, подобрали по дороге, не пропадать же добру? А флаг, само собой, китайский подняли, всё чин по чину. Да вы ведь тоже в Тонкине тайно действовать изволили, не так ли?

Предмет обсуждения, французский пароход с двумя мачтами и большими, выкрашенными в красный цвет колёсами по бортам, — стоял в полукабельтове от «Байкала». С берега к его борту полли, попыхивая машинами, два паровых катера, волоча на буксирных концах составленные их лодок понтоны, доверху гружёные всякой всячиной.

— Что верно — то верно. — согласился Казанков. — Дела у нас всё больше тайные, незаметные для всех прочих. Хоть без стрельбы обошлось?

— Разок пальнули практическим снарядом под форштевень. Французы не стали испытывать судьбу, сбросили ход. Ну, я выслал досмотровую партию со своим мичманцом — он по-немецки и по-китайски здорово балакает. Назвался германским офицером на китайской службе; команду тотчас запер в трюме и отрапортовал, что «Роза Сиона» — это название такое, поэтическое донельзя — в исправности и готово дать ход.

— Что за груз?

— Строительный лес и провизия, из Хайфона на Формозу, для французских экспедиционных сил. Военная контрабанда всё по закону.

— Да, если бы и в самом деле были китайцами. — усмехнулся уже Казанков. — С пленными-то что делать собираетесь?

— Пусть пока посидят под замком. Провианта, воды хватает, а как сделаем дело — высадим на берег, пусть идут на все четыре стороны. Если аннамиты не прирежут, разумеется…

— Эти могут. — согласился Казанков. — Ну да бог с ними, с пленными. Вы лучше скажите, что дальше собираемся делать? А то ведь у меня инструкция встретиться с вами, а что дальше — тёмный лес и полная неизвестность…

— Так ведь и я сам не знал до самого последнего момента, Сергей Ильич! Дело-то, сами понимаете, наисекретнейшее. Я в море вскрыл запечатанных конверт и из него уже узнал, куда идти и что там делать. Пойдёмте в мою каюту, я вам всё в деталях и опишу…

— Значит, идём к берегам Кохинхины? Честно говоря, я того и ждал. — сказал Казанков. — Рад, что не ошибся.

Последние полчаса два кавторанга провели в душной капитанской каюте, обливаясь потом — Макаров особо настоял на том, чтобы задраить иллюминаторы, чтобы ни один из секретов, содержавшихся в осургученном, тёмно-жёлтой пергаментной бумаги, конверте с адмиралтейским орлом не вылетел наружу.

— Да, к устью Меконга. — подтвердил хозяин каюты. — Там мои катера заходят ночью в гавань Сен-Жак — аннамиты называют её Вунгтау, — и атакуют самодвижущимися минами стоящие там французские военные суда. Замысел таков: если вылазка наша увенчается успехом, аннамиты, заранее об этом предупреждённые, поднимут мятеж в Сайгоне. И тогда эскадра вице-адмирала Копытова, которая идёт сейчас к берегам Кохинхины из Адена, сможет…

Казанков предостерегающе поднял ладони перед собой.

— Давайте-ка лучше воздержимся, Степан Осипович. Сами же говорите — секретное донельзя, да и сомнительное…в некоторой степени.

— Ваша правда, Сергей Ильич… — Макаров покачал головой. — Политика, даже на краю света — дело грязное.

— Ваша правда. — усмешка вышла невесёлой. — Боюсь, здешними нашими подвигами мы хвастать не захотим.

— Да и кто бы нам позволил? Дела-то насквозь секретные, о таких до самого гроба молчат и в могилу с собой уносят. Хотя — крестики в случае удачи мимо груди не пролетят. За богом молитва…

— … а за царём служба не пропадёт. — закончил Казанков. Знаю, Степан Осипович, знаю и не сомневаюсь.

— Если отвлечься от этой стороны предстоящего нам дела, — Макаров заговорил деловым тоном, давая понять, что нравственные терзания остались за кормой, — то, должен признать, задумано умно: если мы с вами исполним всё в точности, Российский консул в Сайгоне стать посредником в переговорах между французскими колониальными властями и предводителями повстанцев.

Казанков хмыкнул недоверчиво.

— А переговоры-то будут? Что-то не верится, что французы проглотят такое унижение.

— После неудач, которые преследуют их в Тонкине, и, главное, после разгрома эскадры Курбэ у Парижа не останется иного выхода…

— Разгрома? — Казанков удивлённо вздёрнул бровь. — Не слышал. Когда это китайцы сподобились?

— Ещё услышите, дайте срок. Так вот, войска у французов ещё есть, и даже немало — и в Кохинхине, и в Тонкине, и на Формозе — но, лишившись Дальневосточной эскадры, они заодно лишатся и возможности доставлять из Европы подкрепления с воинскими припасами. Пойдут, пойдут на переговоры, никуда не денутся — а мы, в смысле Россия, станем посредниками между ними и новым правительством Аннама.

— Вьетнама. — поправил Казанков. — Они собираются объединить под этим названием все три провинции — Французскую Кохинхину, имеющаю сейчас статус колонии, протекторат Аннам, ну и Тонкин, конечно, восстановив таким образом древнюю империю аннамитов. И если дело это сладится — новый император попросит у России гарантий безопасности своей державы…

— И мы их, конечно, их предоставит. — закончил Макаров. — А сейчас, давайте-ка обсудим, как нам подготовиться.

Казанков оживился — предыдущая тема явно его тяготила.

— Я видите ли, тоже с трофеями — два вооружённых паровых катера и французская канонерка. Надо прикинуть, как их использовать потолковее.

— Разумно, Сергей Ильич. — Макаров кивнул. — У меня есть подходящий опыт — ещё со времён турецкой войны, когда я командовал «Великим князем Константином».

— Это вы о набеге на Батум, когда пустили на дно «Итинбах»?

— Так точно-с, о нём самом. Мы тогда наскоро приспособили наши катера для пуска самодвижущихся мин Уайтхеда — почему бы не проделать то же самое и с вашими трофеями. Запасные мины и трубы для их запуска на «Байкале» есть, вот выйдем в море — и займёмся.

— Мысль хорошая. — согласился Казанков. Только вот с командами… для канонерки у меня люди есть, а вот на катера — где взять? Есть один, да и тот француз, из пленных.

Наверху, на палубе трижды звякнуло.

— Людей я вам выделю, не беспокойтесь. А сейчас — приглашаю вас в кают-компанию. Пробили три склянки, обед — а вы, надо полагать, изрядно проголодались?

Где-то в Жёлтом море

Эскадра шла на норд-ост. Кованые шпироны броненосцев вспарывали волны, угольный дым сплошной пеленой стлался над волнами. Остались за кормой Восточно-Китайское море, Шанхай и устье Янцзы. Где-то впереди, в туманной дымке, лежали базы Бэйянского флота. Эти базы — Вэйхайвей с запада, с берега Шаньдунского полуострова и Люйшунь, с берегов Квантуна -стерегли Бохайский пролив, широко распахнутые ворота в большой залив Бохайвань, куда несет свои мутные воды Хаунхэ, одна из двух великих рек Поднебесной.

Но эти сугубо географические подробности не интересовали сейчас командующего Дальневосточной эскадрой. Адмирал Курбэ не желал отвлекаться на второстепенные цели — один удар, одно генеральное сражение, и с китайскими претензиями на морское господство будет покончено навсегда. Артиллерия французских броненосцев сравняет с землёй доки Люйшуня и пристани Вэйхайвхя, заставив адмирала Дин Жучана горько пожалеть о дерзком вызове, брошенном морской мощи Третьей Республики. В самом деле: сидел бы и сидел на своём севере, ограничиваясь редкими демонстрациями — нет, понадобилось ему посылать боевые корабли к Формозе, топить французские транспорта, угрожая линиям снабжения действующих на острове войск… Такую пощёчину адмирал Курбэ стерпеть не мог — и не собирался. Китайцы заплатят за всё, и в победном громе залпов французских броненосцев потускнеет, заодно, и память о позорном поражении от британской эскадры у берегов южной Америки…

— Простите, адмирал, но может, нам имеет смысл дождаться прибытия «Ахерона» и «Стикса»? — осторожно осведомился капитан второго ранга, начальник личного штаба Курбэ. — Насколько нам известно, Ледьюк чинится сейчас в Кохинхине; день-два и он выйдет на соединение с нашей эскадрой, а при штурме укреплённых гаваней его низкобортные броненосцы будут как нельзя, кстати.

— Укреплённые гавани! — Курбэ презрительно скривился. — Дин Жучан заперся в Люйшуне, а там из береговых укрепелений — единственная земляная батарея, да и та в самой глубине гавани. Но скоро он сообразит, что это убежище — на самом деле не что иное, как ловушка, и может перевести свои корабли в Вэйхайвэй, а то и вовсе рассредоточить.

— Но в таком случае они не смогут противостоять нам!

— А Дин Жучану это и не нужно. Будет производить набеги, прежде всего, на Формозу — как тот, недавний, на Цзинлун. Прикрыть всё побережье острова мы не сможем, а ещё одного подобного фиаско Париж нам не простит. Кроме того, китайцы смогут доставлять на Формозу подкрепления, а нашим войскам там и без того приходится нелегко. Нет уж, пока осы в гнезде — надо покончить с ними разом

Сказано было веско, значительно — одна из тех фраз, что остаются в памяти поколений и долго ещё цитируются историками. Адмирал надеялся, что оокружавшие его офицеры, окружавшие его на мостике «Триомфана», запомнят её и поделятся с репортёрами — которые, конечно, захотят узнать подробности будущей блестящей победы…

— Мы имеем сведения, что Дин Жучан спешно усиливает морскую оборону Люйшуня. — заметил начштаба — Работы в Люйшуне ведёт немецкий инженер майор фон Ганнекен. Батарея «Вэйюань паотай», о которой вы упомянули, построена под его руководством, а сейчас он устраивает другую — на большом утёсе, прикрывающем вход на внутренний рейд Люйшуня с востока[1]. Если он успеет поставить там тяжёлые орудия — нам придётся нелегко.

Курбэ покосился на начштаба с неудовольствием. Вот вечно он пытается засушить любой порыв сухими цифрами, расчётами, которые более подошли бы бухгалтеру, а не флотоводцу! Впрочем, на его должности именно это и нужно — тогда как его, адмирала, дело — «elan vital», порыв, боевой дух, который один только и может принести победу в любом сражении! Именно «элан» зажигает сейчас сердца французских комендоров, которым предстоит сокрушить китайские береговые батареи и броню из боевых кораблей — и они, конечно, справятся, потому что как же может быть иначе?

Но вслух Курбэ этого, конечно, не сказал. Начштаба известен своим острым языком — а кому риятно, когда душевный порыв гасится злой остротой, к которой, к тому же, не придерёшься из-за её безупречно-вежливой формы, нинна йоту не нарушающей субординацию.

— Тяжёлые орудия, говорите? Старьё середины века, дульнозарядные, может даже и гладкоствольные. К тому же, китайцы — никуда не годные артиллеристы, мы с вами неоднократно имели возможность в этом убедиться. Наши орудия в несколько залпов сроют батарею до скального основания утёса, после чего броненосцы войдут в гавань и завершат разгром. Мастерские, доки, склады снабжения, суда — всё следует уничтожить, до последнего сарая, до последней трухлявой джонки!

— А как насчёт эскадры Южного Моря? — осведомился начштаба, и Курбэ уловил в его голосе нотки иронии. — Адмирал У Анькан укрылся в устье Янцзы, и стоит нам замешкаться у Люйшуня, он непременно выведет их на наши коммуникации. Три крейсера — «Наньчэнь» и «Наньжуй» и флагман У Анькана, новейший «Кайцзи» смогут доставить нашим войскам на Формозе немало неприятностей. Да и нам в спину при случае вполне могут ударить…

— Тем больше причин не задерживаться у Люйшуня — адмирал резко оборвал подчинённого. — Покончим с Дин Жучаном — придёт очередь У Анькана с его ржавыми корытами. И тогда у китайцев вовсе не останется флота — quod erat demonstrandum[2]!

Япония,

остров Кюсю,

порт Нагасаки.

— Ну вот, вы и снова вместе! — Повалишин широко улыбнулся. — Как тогда, в Чили, помните?

— Такое, пожалуй, забудешь… — пробурчал Греве. — Как вспомню поножовщину с этим скотом Бёртоном возле крепости в Вальпараисо…

— Если мне память не изменяет, тогда вы дрались на шпагах. — заметил Остелецкий. — То есть это у Бёртона была шпага, спрятанная в тросточке, ты-то, Гревочка, орудовал абордажным палашом.

— И даже сумел его зацепить. — похвастал барон. И клинок мне его достался — из дамасской стали, с костяным дракончиком на рукояти. Я его прибрал тогда на память — сейчас висит в моей каюте, на «Луизе-Марии».[3]

— Вот и пусть висит. Что до Бёртона — он теперь ответит за всё, и за похищение твоей жены тоже. Кухарев доставит его в Россию в целости и сохранности и сдаст с рук на руки Юлдашеву. У графа накопилось к англичанину множество вопросов, и спрашивать он будет с пристрастием. Так что жизнь наш недобрый знакомец закончит, надо полагать, в каземате Шлиссельбургской крепости.

Трое друзей беседовали на мостике броненосца «Динъюань» — такое название носил теперь первый из китайских — теперь уже официально! — броненосцев. Символом этой метаморфозы был флаг с драконом на жёлтом поле, колышущийся на кормовом флагштоке. Многочисленные лодки, лодчонки, джонки сновали вокруг «Динъюаня и его брата-близнеца 'Чжэньюаня»; дальше теснились у пирсов европейские пароходы и парусники, ещё больше судов стояло на рейде, окружённом с трёх сторон горными хребтами, отроги которых, подобно драконам, древним владыкам этих островов, сползали к самой воде.

— Я бы предпочёл, чтобы Бёртона вздёрнули. — пробурчал Греве. «Высоко и коротко» — так у них, в Англии, кажется, говорят? Хорошо хоть, Камилла теперь в безопасности. Как получилось, что вы её упустили?

— Неизбежные на море случайности. — Остелецкий развёл руками. — окажись мы в Басре хотя бы на день раньше — сейчас твоя дражайшая половина сидела бы здесь. Но и так неплохо. По моим сведениям, она отправилась на французском корабле в Кохинхину, сейчас, наверное, уже в Сайгоне.

— Там есть отделение нашей пароходной компании. — припомнил Греве. — Стоит Камилле туда обратиться — и позаботятся, и на пароход, идущий в Европу, посадят. А всё же я беспокоюсь — баронесса, как тебе известно, в положении, все эти треволнения, переезды, могли повредить и ей самой и будущему ребёнку.

— ну, тут нам остаётся только молиться, Гревочка. Бог не выдаст, свинья не съест — всё будет в порядке и с супругой твоей, и с будущим наследником!

Твоими бы устами… было, однако, видно, что барону полегчало после этих слов. — Ты лучше объясни, как в Нагасаки оказался, да ещё в такой подходящий момент!

— Да, Вениамин Палыч, вы нас изрядно удивили! — улыбнулся Повалишин. — Представьте: сходим мы с бароном на пристань — а тут вы, собственной персоной! Я, было подумал, что у меня видения с недосыпа. Очень, знаете ли, тяжко дался переход через Тихий океан, случалось и по двое суток кряду глаз не сомкнуть…

— Ну, это как раз самое простое. — сказал Остелецкий. — В Басре мы с ротмистром Кухаревым расстались — прекрасный, кстати, человек и мастер своего дела, я вас познакомлю при случае. Он, как я уже говорил, отправился в Россию, сопровождая нашего пленника, а я сел на голландский пакетбот, идущий в Манилу, на Филиппины. Там пересел на пароход британской компании — и вот я здесь, в Нагасаки!

— И даже раньше нас. — кивнул Повалишин.- Какие бы беды не навалились на господ альбионцев в последние годы — коммерческие пароходные линии у них действуют исправно.

— Ещё бы Серёжку Казанкова сюда… — вздохнул Повалишин. — Тогда 'три мушкетёра снова были бы в сборе, давненько такого не случалось, верно?

— Пожалуй, с тех самых пор, с Кальяо. — припомнил Вениамин. — Вы, Иван Фёдорович, тоже с нами были?

— Да, в роли эдакого Д’Артаньяна. Правда староват я для него…

— Ничего, какие ваши годы! — улыбнулся Остелецкий. — Храбрый гасконец, если мне память не изменяет, под конец жизни стал маршалом — а вы уже теперь адмирал, и умирать, надеюсь, не собираетесь.

— Это уж как бог даст, Вениамин Палыч. Не на прогулку идём, на войну — и противник у нас нешуточный. В связи с этим у меня к вам предложение: не желаете ли сменить пассажирскую каюту на капитанский мостик? Это ведь вы при Александрии «Инфлексибл» на дно отправили таранным ударом?

— Было такое. — Остелецкий удивлённо посмотрел на собеседников. — Но при чём тут…

Греве похлопал старого друга по плечу.

— Очень даже при чём, Венечка. Есть у нас подходящая вакансия, и как раз для любителей таких радикальных методов. Вон та американская посудина, видишь?

И указал на стоящий в полукабельтове от «Динъюаня» длинный, с низкими бортами, корабль.

— «Албемарл»? — Остелецкий прищурился — в последнее время зрение стало подводить лихого когда-то мичмана. — Торпедный таран, построенный в САСШ? Вот он, значит, какой! Я-то видел его только на чертежах…

— … которые ваши сослуживцы по департаменту графа Юлдашева и передали американцам — а те внесли в них немало изменений уже во время строительства. Теперь у корабля новое название, китайское: «Ао Гуан», что означает «Дракон повелевающий водами Северного Моря». Китайцы, кстати, и команду прислали из Вэйхайвэя, и нового капитана. Зовут его Дэн Шичан, состоит в должности фуцзяна Бэйянского флота. Это, чтоб вы знали, Вениамин Палыч…

— … нечто вроде заместителя командующего. — закончил Остелецкий. — И чем же он вам не угодил? Насколько мне известно, моряк он неплохой. Правда, попал пару лет назад в немилость из-за того, что посадил свой корабль, канонерку «Чжэньнань» на мель — но это уж со всяким может случиться. В любом случае, в должности восстановлен и даже получил под командование новое судно. Ещё, говорят, его во всех походах сопровождает любимая собака — значит, человек неплохой…

Греве и Повалишин удивлённо переглянулись — они явно не ожидали, что собеседник знает о предмете беседы морских офицерах больше их самих.

— Что ж, вполне разумно со стороны адмирала Дин Жучана. — продолжил Остелецкий. — Раз уж на броненосцах распоряжаются европейцы,то хотя бы на это посудину поставить своего человека. Но как в таком случае понимать ваше, господа, предложение? Место-то уже занято!

Греве покачал головой.

— Занято, да не совсем. Мы с Иваном фёдоровичем посоветовались, и решили, что доверять командование кораблём китайцу, или как там его, не стоит. Может, среди них и попадаются неплохие моряки — но что касается боевого опыта, то пока ничем, кроме поражений да единственного успешного набега на Цзилун их флот не отметился. У тебя же, Венечка, боевой опыт — дай бог всякому, и получен он в боях с противником посерьёзнее лягушатников.Вот и «Инфлексибл» при Александрии ты прикончил таранным ударом — ведь «Ао Гуан» тоже относится к классу броненосных таранов, как и «Хотспур», которым ты тогда командовал!

— Да и кто его знает, этого любителя собак, что он выкинет в самый неподходящий момент? — сказал Греве. — А на тебя, Венечка, мы всегда можем положиться.

Хорошо, убедили. — Остелецкий широко улыбнулся. — Но переговоры с китайцами на предмет перестановок — ваша забота. И тут я вам, господа, не завидую — на редкость неуступчивая публика, наплачетесь вы с ними…

— Ничего, как-нибудь… рассеянно ответил Повалишин. Он извлёк из кармана записную книжку и быстро перелистывал страницы. — Кроме вас, Вениамин Палыч, я собирался перевести на «Ао Гуан» хотя бы дюжины две наших матросов и унтеров — в первую очередь, из артиллеристов и машинной прислуги. Их места на броненосцах займут китайцы, а самого Дэн Шичана поставим к вам старшим офицером. Так что принимайте корабль, знакомьтесь с командой. Трое суток вам за всё про всё, а там — в поход. Адмирал Курбэ ждать не будет!

— Что с вами поделать… — Остелецкий широко улыбнулся. — Согласен. Да вы, признайтесь уж, и не сомневались?

— Ну, так не первый день знакомы! — Греве похлопал Вениамина по спине — правой рукой, не затянутой в чёрную перчатку, как протез на месте левой кисти.

— Куда пойдём из Нагасаки — не секрет?

— В Вэйхайвхй. — ответил Повалишин. Он убрал блокнот и стоял, залозив руки за спину. — Дин Жучан со всем флотом укрылся в Люйшуне; узнаем в Вэйхайвэе последние новости и решим, что делать дальше.

— А если Курбэ выделит несколькно кораблей для блокады Вэйхайвэя?

Повалишин пожал плечами.

— Тем хуже для французов. Напоремся — примем бой. Больших сил там быть не может, а с двумя-тремя крейсерами мы как-нибудь справимся. Заодно и Курбэ заставим занервничать — кому охота оказаться между двух огней?

— А если он, узнав о нашем появлении, снимет блокаду Люйшуня и уберётся, несолоно хлебавши, назад, в Кохинхину?

— Это вряд ли, Вениамин Палыч. Не то у него нынче положение. Победа нужна адмиралу как воздух, и отступать он не станет.

Китай,

Квантунский полуостров.

Город Люйшунь.

Адмирал Курбэ ошибался. То ли плохо сработала французская разведка — если она, конечно, имела агентов в захолустном Люйшуне, — то ли дело было в глубочайшем презрении, которое он испытывал к своему китайскому визави. Но факт остаётся фактом: орудия, которые спешно устанавливал на новой батарее майор фон Ганнекен, были изготовлены на заводах Круппа по новейшему, прекрасно себя зарекомендовавшему проекту. Такие орудия германский пушечный король продавал по всему миру, во многие страны — из числа тех, что могут позволить себе такие дорогие приобретения. Эти пушки громили турецкие мониторы на Чёрном море в 1877-м году; годом позже их снаряды сокрушали броню британскую броню при Кронштадте и Свеаборге. И когда зашла речь о постройке в Германии броненосцев для Бэйянского флота — адмирал Дин Жучан настоял на том, чтобы включить в заказ несколько крупповских береговых пушек крупного калибра. Их предполагалось установить на батареях, защищающих подходы к Люйшуню и Вэйхайвэю, однако заказ был доставлен из Германии совсем недавно, и грозные орудия пылились в люйшуньском арсенале.

Теперь они пригодились — майор фон Ганнекен выбивался из сил, стремясь закончить работы как можно быстрее. Брустверы и снарядные погреба приходилось сооружать на скорую руку, из земли и битого камня; орудия стояли почти открытые, защищённые лишь траверзами из мешков с землёй. И всё же это был серьёзный аргумент для любого, рискнувшего приблизиться к Люйшуню — снаряды крупповских монстров способны пробить броню французских кораблей на расстоянии более трёх морских миль.

Хуже было с артиллеристами — здесь адмирал Курбэ был прав. Китайские канониры, неплохо обращавшиеся с дульнозарядными бронзовыми орудиями, терялись, когда приходилось иметь дело со сложной современной техникой. К тому же, стрельба на большие дистанции требовала точного определения расстояния до цели. Первый оптический дальномер был изобретён в России военным инженером Петрушевским ещё в середине шестидесятых и был принят на вооружение, заметно улучшив качество стрельбы береговой артиллерии. С тех пор появилось множество моделей дальномеров; самые совершенные выпускались в Англии и Германии. За неимением этого прибора, использовали примитивное устройство — с его помощью отмечали видимую высоту цели, например, мачт корабля — а потом пользуясь справочными таблицами высчитывали дистанцию. Но даже таких устройств у китайских артиллеристов не имелось — но даже если бы они и были, никто в Люйшуне не умел с ними обращаться. Это снижало эффективную дальность огня новых пушек по меньшей мере вдвое — но, тем не менее, это было грозное оружие, и Дин Жучан вполне полагался на его мощь.

Был у адмирала в рукаве ещё один козырь, о котором частенько забывали западные авторы обзоров состояния о Бэйянского флота. Подобная забывчивость была вполне извинительна — две миноноски, «Цяньи» и «Цянэр», построенные в Германии, на верфи «Вулкан», имели отвратительную мореходность и крайне малый запас угля, что не позволяло им действовать за пределами залива Бохайвань. Тем не менее, эти крошечные кораблики с экипажами из шестнадцати человек несли по одному четырнадцатидюймовому минному аппарату системы Шварцкопфа и представляли реальную угрозу даже для броненосцев. Обе миноноски находились сейчас в Люйшуне, и при некотором везении они, как и крупповские орудия, установленные на новой батарее, могли стать для адмирала Курбэ крайне неприятным сюрпризом. Французы обломают об Люйшунь зубы — а там подойдёт обещанное подкрепление в виде двух построенных в Германиии броненосцев новейшего типа. Ли Хунчжан, покровитель Дин Жучана и будущий император (адмирал не сомневался, что его патрон однажды займёт престол Поднебесной) твёрдо обещал ему это.

[1] В реальной истории там во время обороны Порт-Артура располагалась знаменитая батарея электрического утёса.

[2] (лат.) Что и требовалось доказать.

[3] Эти события подробно описаны в третьей книге цикла, «Курс на юг».

Индокитай.

Побережье Тонкина.

В дельте реки Красная

Ветер пробивал насквозь — не помогали ни парусиновые обвесы мостика, ни суконный бушлат. «Ао Гуан» бодро бежал впереди броненосного ордера — над горизонтом виднелись лишь кончики мачт головного «Чжэнъюаня». Этого, впрочем, вполне достаточно, чтобы подать сигнал, если попадётся навстречу чужое судно.

В Вэхайвэй отряд пришёл два дня назад; там они узнали о том, что Курбэ блокирует Люйшунь и решили не медля идти на выручку. Потому и торопится торпедный таран «Ао Гуан», бывший североамериканский «Албемарл», потому и надрывают свои изготовленные в немецком Штеттине машины броненосцы «Цзинъюань» и «Чжэнъюань». Скорость, скорость и скрытность — вот главные козыри отряда, и рисковать ими нельзя ни в коем случае.

За спиной у Остелецкого раздался звук, который редко услышишь на мостике военного корабля — звонкий, заливистый лай. Вениамин обернулся — и увидел, как по трапу поднимается старший помощник, держа на руках пушистую белую собачку.

Дэн Шичан вежливо поклонился командиру, поприветствовал прочих офицеров. Собачка ограничилась глухим ворчанием и затихла, удобно устроившись на руках хозяина.

«Сяньг» — такая была кличка у собачки, — по-китайски «удача», вот, значит, ещё почему он её с тобой таскает… — продумал Остелецкий. Маленькая, с очень длинной шерстью, неизвестной в России тибетской прорды (Хозяин уверял, что выведены они в тибетской Лхасе), она напоминала Вениамину, тоже большому любителю собак, мальтийских болонок, одно время приобретших широкую популярность у немолодых представительниц петербургского света. Те брали снежно-белых собачек даже на официальные приёмы — в точности, как старший помощник, редко поднимавшийся без своего питомца на мостик.

Однако хвостатый талисман китайского моряка характер имел скверный, неуживчивый. Первая же попытка погладить его закончилась тем, что Остелецкого тяпнули за палец — к счастью, клыки у тибетской шмакодявки были размерами под стать ей самой и лишь поцарапали кожу, прорвав тонкую перчатку. С тех пор Сяньг, увидав Остелецкого предупредительно рычал, даже, порой лаял — впрочем, подобного приёма удостаивались и прочие члены команды. К удивлению Вениамина, Сяньг совершенно игнорировал матросов, неважно, русских или китайцев — видимо, полагал их ниже своего достоинства.

— Мистер Симонов, сколько ещё идти до Люйшуня? — спросил Дэн Шичан. На мостике «Ао Гуана» в присутствии китайских офицеров (каковых в команде было трое) было принято изъясняться исключительно по-английски.

— Тридцать семь миль по счислению — отозвался штурманский офицер. — если не снизим обороты — будем через три с половиной аса. Сейчас идём десять с половиной узлов, экономическим…

Пролив Бохай, отделяющий Квантунский полуостров от Шаньдунский полуостров, на западной оконечности которого стоит Люйшунь, имеет около девяноста миль в ширину. Отряд, прикинул Остелецкий, прошёл почти две трети этого расстояния.

— Неизвестное судно на норд-ост-тень-норд! — выкрикнул сигнальный кондуктор. Все бинокли на мостике немедленно повернулись в указанном направлении — примерно тридцать пять градусов по картушке компаса. — Это китаец. — поправился сигнальщик. — Миноноска, бурун высокий. Шустро бегут, вашсокобродь, узлов двенадцать, не меньше!

Остелецкий и сам уже разглядел флаг за кормой чужака -треугольный, жёлтый, с драконом.

— Это одна из наших миноносок, «Цяньи». — определил Дэн Шичан. У второй, «Цянэр», мачта, а у этой, как видите, только кормовой флагшток.

Остелецкий кивнул. Ему было известно, что в составе Бэйянского флота есть две миноноски, построенные в Германии по образцу русских миноносок «Самопал» и «Ракета».

Но что они делают здесь, посреди пролива? У Дэн Жучана хватает посыльных судов, незачем гонять в Вэйхайвэй миноноску с её сомнительной мореходностью…

— Видимо, в Люйшуне что-то случилось. — Дэн Шичан словно угадал его мысли. — Если господин позволит мне высказать своё мнение — надо приказать «Цяньи». остановиться и расспросить, что произошло.

— Согласен. — отозвался Вениамин. — Стоп машины! Сигналец, пиши на флагман: «обнаружен китайский военный корабль. Сбросил ход, собираюсь вступить в переговоры».

— … таким образом, господа, на данный момент нам известно следующее. В составе эскадры Курбэ, атаковавшей Люйшунь — четыре броненосца и четыре деревянных крейсера колониального типа, с устаревшей артиллерией. Пятый крейсер, «Д’Эстен», как и броненосец, «Викторьез» остались в гавани Сен-Жак, в Кохинхине. На броненосце неисправны машины, что же касается крейсера — на борту его объявлен карантин из-за какой-то тропической болезни. Таким образом, совокупная огневая мощь французов составляет сейчас…

Повалишин говорил по-английски — из уважения к Дэн Шичану. Кроме него, на военном совете, проходившем в кают-компании флагмана, присутствовал командир «Цяньи», которого Остелецкий тоже счёл необходимым взять с собой. Из русских офицеров в кают-компании были Греве, старший офицер «Чжэнъюаня» и флагманский штурман. «Цзинъюань» и «Ло Гуан» стояли в паре кабельтовых от флагмана; китайская миноноска покачивалась у борта торпедного тарана, и лейтенант-минёр торпедного тарана прикидывал, как бы зарядить единственный её аппарат американской самодвижущейся миной.

Из русских офицеров в кают-компании были Греве, старший офицер «Чжэнъюаня» и флагманский штурман.

— … итак, Курбэ решился атаковать Люйшунь с ходу — ворваться на внутренний рейд и в упор, с дистанции пистолетного выстрела, разгромить корабли Бэйянского флота. Однако, дело у французов не заладилось с самого начала — ещё на подходах эскадру обстреляла новая батарея, расположенная примерно здесь…

Он ткнул в карту карандашом. Остелецкий наклонился, чтобы рассмотреть получше. Надписи все были на китайском — несколькими комплектами таких карт штурманский флаг-офицер разжился в Вэйхайвэе. Тут же лежала карта, полученная от китайского командира миноноски — вся в пометках, обозначающих текущее состояние гавани и береговых объектов.

— У китайцев на батарее четыре крупповских береговых орудия. Всего их было шесть, но два не успели установить. — продолжал Повалишин. — Они подпустили французские броненосцы на полторы мили и открыли огонь — и, надо сказать, довольно точно. Идущий головным «Байярд» получил в течение четверти часа восемь четырнадцатипудовых снарядов, загорелся и стал принимать воду в две большие пробоины ниже ватерлинии. Кроме того, один из снарядов, угодивших под корму, видимо, повредил винт или перо руля, так что капитану не оставалось ничего, кроме как выбросить судно на берег. Что он и сделал, прикинувшись к берегу у подножия утёса, на котором и стояла обстрелявшая их батарея…

Повалишин прочертил на карте возле береговой линии ромбик, обозначающий место вынужденной стоянки злосчастного «Байярда».

Тем временим, оставшиеся три броненосца сделали попытку войти на внутренний рейд. Остальные корабли французской эскадры участия в бою не принимали — стояли на внешнем рейде, вяло постреливая по китайской береговой батарее.

На карте появились стрелки, показывающие направление движения броненосцев Курбэ. Кроме того, у входа на внутренний рейд Повалишин сделал несколько мелких отметок, выстроенных в линию

— Как идите, господа, китайцы встретили идущие на прорыв суда огнём «рэнделловских» канонерок. Стреляли они на удивление неплохо — «Триомфан» и «Тюрренн» получили по одному попаданию; на «Тюренне была сбита грот-мачта», «Триомфан получил надводную пробоину в носовой оконечности, по всей видимости, неопасную. Тем нне менее, Курбэ, явно не ожидавший такого сопротивления, скомандовал отступление, и броненосцы отошли на внешний рейд. Китайцам этот бой обошёлся дорого — из семи канонерок две, 'Фэйдин», «Цедин», были потоплены, ещё две получили серьёзные повреждения. Тем не менее, первый наскок французской эскадры был отбит, причём общий счёт был, скорее, в пользу китайцев, поскольку противник лишился одной из сильнейших своих единиц. Кроме «Байярда», пострадала и канонерская лодка «Випер» — в неё угодил шальной снаряд, выпущенный с одного из кораблей, стоящих на внутреннем рейде. На «Випере» начался пожар, и в итоге команде пришлось оставить корабль.

Китайский капитан, которому Дэн Шичан переводил слова Повалишина, что-то вдруг горячо залопотал по-китайски.

— Если вы позволите, господин адмирал, — перевёл Дэн Шичан, — он хочет указать места затопления канонерских лодок, и наших и французской. Говорит — это важно, поскольку может стать препятствием для входящих в гавань судов.

— Что ж, пусть показывает. — согласился Греве и протянул китайцу свой карандаш.

На карте появились ещё две отметки — кружочки с иероглифами внутри.

— … как и было сказано, господа, 'Байярд остался на камнях у подножия утёса, и его пушки не могли обстреливать вход в гавань. Однако эта победа неожиданным образом обернулась против самих китайцев. Орудия броненосца не могли теперь стрелять по целям на внутреннем рейде или по батарее на утёсе — но и сам он оказался для них в мёртвой зоне. Как только французы сообразили что к чему, они высадили на берег десант из двух сотен матросов, вооружённых винтовками, револьверами и абордажными палашами — те вскарабкались по крутой каменистой осыпи и захватили батарею, совершенно лишённую прикрытия с сухого пути. После чего — отсемафорили на эскадру, что путь открыт, а сами принялись разворачивать два из шести орудий для обстрела запертых в гавани кораблей.

Он прочертил ещё две расходящиеся линии, обозначающие сектор обстрела.

— Н-да, не повезло китайцам… — сказал Греве. — Эдак лягушатники и вход в гавань могут обстреливать, и весь западный бассейн. — он показал на карте угрожаемые части гавани. — И что же Курбэ, повторил атаку?

— А вы бы, на его месте стали бы медлить? — ответил Повалишин вопросом на вопрос. — Китайцы в любой момент могли сделать попытку отбить батарею, и тогда ситуация поменялась бы на противоположную — батарея, вместо того, чтобы поддерживать прорыв, снова открыла бы пальбу по французской эскадре.Так что адмирал снова повёл свои броненосцы в бой — и на этот раз фортуна ему улыбнулась.

Он налил стакан воды и долго пил — Остелецкий смотрел, как острый кадык ходит вверх-вниз над расшитым золотом воротником адмиральского мундира. Остальные тоже молчали — по-видимому, переваривая полученную информацию.

Утолив жажду, Повалишин отставил стакан.

— О дальнейшем, господа, нам расскажет непосредственный участник событий, господин… — он вопросительно посмотрел на китайских офицеров.

— Сюй Юнтай с вашего позволения. — снова лёгкий поклон — от них у Греве уже начало рябить в глазах. Пару раз он ловил себя на том, что хочет повторить этот жест — и вытягивался, распрямляя спину едва не до хруста. — Его звание в вашем флоте соответствует вашему «лейтенант».

— Тогда попросим лейтенанта описать, что там произошло. — сказал Повалишин. — Всё же рассказ очевидца ничем не заменить, не так ли?

— А американцев есть такое выражение: «Врёт, как очевидец…» — пробурчал Греве по-русски — нарочно, чтобы не понял Дэн Шичан. И они правы — порой такое наплетут…

— Полноте, барон… — Повалишин глянул на него с укоризной. — Человек, можно сказать, из рук костлявой вырвался, проявите уважение!

Я что, я ничего. — заторопился Греве, осознав глубину допущенной бестактности. — Я разве против — пусть расскажет, может, что и полезное узнаем?

Китайский капитан говорил, много жестикулируя и покрывая карту карандашными отметками с иерогливами — отчего на ней вскоре трудно стало что-либо разобрать. Дэн Шичан не успевал переводить и то и дело беспомощно умолкал, хотя командир миноноски продолжал говорить, не замедляя темпа. Собачка на его руках (старший офицера «Ло Гуаня» и здесь не изменил своей привычке!) поначалу тявкнула пару раз, после чего пригрелась и заснула. Греве косился на посапывающий клубок с неудовольствием — он, вполне разделяя привязанность Остелецкого к хвостатому, четверолапому племени, всё же полагал, что собакам в кают-компании боевого корабля не место.

— Если я всё правильно понял… — Повалишин наклонился, рассматривая исчерканную карту, — во время повторной атаки, Курбэ легко проник в гавань. Сначала броненосцы сосредоточенным огнём срыли батарею возле устья реки, как бишь её…

— «Вэйюань» — пришёл на помощь Дэн Шичан. — Орудия там совсем старые и не нанесли французам никаких повреждений.

— Да, я понял. — кивнул Повалишин. Крейсер Дюгэ-Труэн', сопровождавший броненосцы, тем временем перестреливался с канонерскими лодками.

— Так и есть, господин адмирал. — снова последовал поклон. К сожалению, четыре уцелевшие канонерки германской постройки расстреляли почти весь боезапас при отражении предыдущего прорыва, и пополнить погреба не успели. У их храбрых экипажей оставался единственный выход — таранить французские корабли. И эта атака увенчалась успехом, хотя бы и частичным: укрывшиеся от обстрела в дальнем конце восточного бассейна, канонерки прошли мимо «Дюгэ-Труэна» и попытались таранить французские броненосцы. Двум это удалось — одна поразила «Ле Глиссоньер в правую скулу под клюзами, проделав большую пробоину — при этом якорь сорвался с креплений и упал на канонерку, проломив палубу и днище. Вторая поразила 'Тюренн» в район мидель-шпангоута; к сожалению, удар пришёлся вскользь и не нанёс броненосцу сколько-нибудь существенных повреждений.

— И всё это он разглядел в суматохе боя с палубы своего корыта? — шепнул Греве Остелецкому. — Ни за что не поверю, хоть режь меня!

… две другие канонерские лодки столкнулись между собой и сцепились, потеряв ход. Их расстрелял «Тюренн», после чего принялся громить безбронные китайские крейсера. Те пытались отвечать, но, разумеется, безрезультатно. Малое время спустя к ним присоединился и «Тюренн»; подошедший Триомфан' сцепился тем временем с двумя «элсвиками» в несколькими залпами привёл их в полнейшее расстройство. Лейтенант Сюй Юнтай утверждает, что на борту одного из крейсеров, «Чаоюна» находился сам Дин Жучан.

— Адмирал к моему огромному сожалению погиб. — сказал Дэн Шичан. В этом не может быть сомнений: лейтенант Сюй Юнтай видел, как крейсер раскололся пополам из-за взрыва снарядных погребов. После такого никто из команды не мог уцелеть.

— А как же миноноски? — спросил флаг-офицер. — Вроде, их у китайцев были две штуки?

— Да, «Цяньи», которой командовал присутствующий здесь лейтенант Сюй Юнтай, и вторая, «Цяньэр».

Китаец, услыхав своё имя, церемонно поклонился. Греве немедленно захотелось сказать что-нибудь язвительное, и он стал придумывать, что именно. Из сугубого интереса, разумеется — острить подобным образом во время военного совета, в обстановке сугубо официальной, барон не собирался.

— Спасибо за пояснения. — ответил китайцу Повалишин. — Я продолжу, с вашего позволения. Обе миноноски прятались в западной части гавани, на фоне берега. И когда «Тюренн» и «Триомфан» добивали последний «элсвик»,– миноноски дали полный ход и устремились в атаку. Целью стал «Ле Глиссоньер», который всё ещё не мог расцепиться с обломками протаранившей его «Чжэньси». С дистанции в полтора кабельтова миноноски выпустили торпеды. Одна попала в несчастную канонерку, которая к тому моменту осела по самую палубу; вторая угодила в носовую оконечность французского броненосца. Лейтенант уверяет, что «Ля Глиссоньер» сильно накренился и на нём начался пожар. Но уверенности в этом нет — выйдя из атаки обе миноноски направились к входу в гавань, но уйти сумела только «Цяньи». Вторая миноноска, «Цяньэр», натолкнулась на крейсера, которые Курбэ оставил на внешнем рейде, и была ими обстреляна. Что с ней случилось — спустила флаг, затонула, выбросилась на берег — сие никому неизвестно.

— Бросил, небось, напарника, морда косоглазая… — прошептал на ухо Остелецкому Греве. — Вот увидишь, сейчас этот горе-лейтенант будет уверять, что это его мина «Ла Глиссоньер» долбанула…

— Чего ты к нему привязался, Гревочка? — тоже шёпотом ответил Остелецкий. — Ну, не понравился человек, бывает — но зачем напраслину-то возводить? Попал кто-то из них двоих в «Ла Глиссоньер» — спасибо им, нам меньше работы останется…

Повалишин строго посмотрел на шепчущихся. Греве кашлянул, покраснел, как гимназист, застигнутый учителем за шалостью, и умолк.

— таким образом, господа, нападение на Люйшунь увенчалось полнейшим успехом. Гавань захвачена, береговые батареи приведены к молчанию, Бэйянский флот уничтожен практически целиком. Сейчас Курбэ приводит в порядок свои корабли — победа далась французам дорогой ценой. Выведены из строя, по крайней мере, два броненосца, да и остальные суда тоже, надо полагать, пострадали в той или иной степени. На ремонт уйдёт суток двое, не меньше — особенно, если им хватит ума не разрушать ремонтные мастерские, а приспособить их к делу.

— Чего проще. — согласился Остелецкий. — Высадить на берег сотни три матросиков, китайских мастеровых припрячь — и дело пойдёт!

— По прошествии этого срока эскадра восстановит боеспособность — за исключением «Байярда», и, возможно, «Ля Глиссоньера». Вывод: надо атаковать немедленно, нынче же ночью. Потом будет поздно. С тремя вымпелами мы со всей эскадрой Курбэ не справимся.

— Вот это дело! — оживился Греве. — Славный будет кегельбан — главные калибры в упор, тараны, мины самодвижущиеся… слышишь, Венечка, первый выход твой!

Остелецкий кивнул, соглашаясь со старым другом. Действительно, «Полифемус», по образцу которого построен корабль, которым он командует, был предназначен для прорыва в гавань Кронштадта, где укрывался под защитой крепостных батарей Балтийский флот. Предстоящая задача была прямо создана для него.

— К Люйшуню подойдём к шестой склянке[1]. Удар наносим с ходу — мы с вами, Карл Густавович, добиваем стоящий под утёсом «Байярд», а вы, Вениамин Палыч прорываетесь на внутренний рейд. Будем следовать заветам Бонапарта: «Главное — ввязаться в драку, а там уж как кривая вывезет!»

Южно-Китайское море

Близ побережья Кохинхины

— Вира помалу! Крепче держи, черти косоглазые, растудыть вас через семь гробов!..

Самодвижущаяся мина оторвалась от импровизированных кильблоков и неторопливо поползла вверх. Прозвучала новая команда; рыбаки-аннамиты, набранные в команду «Розы Сиона», Казанковым для исполнения обязанностей палубных матросов разобрали канаты. Руководил всей операцией минёр с «Байкала» — судя по замысловатой брани, ему не нравилось, как новоявленные палубные матросы управляются со снастями, вяжут узлы — словом, решительно всё. Наконец, мина повисла над паровым катером, пришвартованным к борту, и Матвей невольно залюбовался — как ярко блестят острые плавники-кили, идущие по всей длине веретенообразного латунного корпуса, как играет под тропическим солнцем замысловатый цветок гребного винта… Минёр-байкалец тем временем подёргал растяжки, удерживающие опасный груз от качки, оценил надёжность крепления, не преминув сопроводить это действо насквозь нецензурной тирадой — и скомандовал возвращать латунную рыбу на палубу. Учения по заряжанию минного аппарата — уже третьи по счёту с момента встречи с «Байкалом» — завершились.

Поначалу Макаров с Казанковым собирались подвесить под кили обоих трофейных катеров по металлической трубе, скрывающей внутри самодвижущуюся мину системы англичанина Уайтхеда. Точно такую операцию Макаров проделал с катером «Чесма», готовя набег на турецкий Батум. Именно это сейчас проделать с одним из двух катеров, захваченных у французов; второй оказался слишком мал для подобной переделки, и Макаров заявил, что придётся крепить аппарат под специально изготовленный плотик и буксировать его за катером. Не был самая удобная конструкция, объяснил он, однако вполне работоспособная — точно так же пришлось поступить с «Синопом», вторым катером, принимавшем участие в батумском рейде.

Обращение с минным плотиком требовало навыка. Перед выстрелом приспособление следовало подтянуть к катеру, вручную навести на цель и произвести с помощью особого рычага пуск. Мина при этом высвобождалась из креплений, одновременно запускался двигатель, работающий от баллона со сжатым воздухом который со скоростью примерно в восемь узлов направлял мину к цели. Кроме двигателя, объяснял Казанков, взявшийся растолковывать Максиму устройство и действие хитрых механизмов, самодвижущаяся мина оснащена гидростатом — приборчиком, который, воздействуя на плавники-рули удерживает снаряд на одной и той же глубине.

Матвей был включён в команду катера «№2» (так трофей именовался в записях Казанкова) и со всем пылом молодости отдался изучению нового, дела. Это ведь ему предстояло во время атаки произвести пуск самодвижущейся мины, предварительно проверив точность прицела. А уж когда выяснилось, что целью будет самый настоящий броненосец — радости его не было предела. Это вам не французов отстреливать из «Винчестера» с телескопом — дело ответственное, не всякому такое поручат. Хотя и с «Винчестером» получалось неплохо — кто, как не он снял метким выстрелом наводчика французской митральезы в памятной схватке на реке?

Интересно, подумал он, а если рассказать обо всём этом в гимназии — поверят ли бывшие (уже теперь точно бывшие!) одноклассники хоть единому слову, не сочтут ли выдумкой, заимствованной из приключенческих книжек? Я бы точно не поверил, решил Матвей, счёл бы выдумками, позаимствованными в приключенческих романах. Или в военных очерках о Балканской войне из иллюстрированного журнала «Нива» — он когда-то взапой проглатывал и то и другое, вызывая недовольство отца, служившего надсмотрщиком Таганской тюрьмы. А вот, поди ж ты — всё это происходит именно с ним, и много чего ещё произойдёт — судя по тем планам, которые строят Казанков с Макаровым. Ведь ему, бывшему московскому гимназисту, отведена в них далеко не последняя роль.

[1] Соответствует трём часам пополуночи.

Квантунский полуостров.

Гавань Люйшуня,

внутренний рейд

Тьма подступала к гавани Люйшуня с востока. Последние лучи солнца утонули в море за узким мысом — китайцы называют его «Тигровый хвост» Адмирал Курбэ обвёл взглядом гавань — то тут, то там из воды торчали остовы сгоревших, разбитых снарядами судов. Другие приткнулись к берегу или сидели на камнях, под сторожащим вход в гавань утёсом — полузатопленные, накренившиеся, оставленные командами. Впрочем, нет — на некоторых ещё копошились фигурки — что-то волокли, спускали с бортов в лодчонки, сбрасывали на прибрежный песок.

— Мародёры. — флаг-офицер заметил, куда направлен взгляд адмирала и поспешил прокомментировать происходящее. — Местные жители, китайцы — грабят брошенные корабли. Прикажете прекратить?

— Пусть их… — Курбэ махнул перчаткой. — Команды наших кораблей выбились из сил. Люди едва держаться на ногах, засыпают прямо на боевых постах, у орудий. Всем, кроме вахтенных, разумеется, отдыхать. Завтра с утра высадим десант, займём портовые мастерские — и вот тогда можно будет заняться исправлением полученных днём повреждений.

Флаг-офицер помолчал,

— Вы совсем не опасаетесь нападения с моря?

Адмирал пожал плечами.

— Пленные в один голос утверждают, что Дин Жучан погиб, все его корабли уничтожены или спустили флаги. Противников на море у нас больше нет. Но вы правы, бдительность не помешает — вдруг найдутся безумцы, которые попытаются поникнуть в гавань на минном катере? Ничего серьёзного они, разумеется, не добьются, но зачем нам лишние неприятности? Прикажите перегородить вход на внутренний рейд временным боном и организуйте охрану паровыми катерами. С учётом крейсеров, стоящих на внешнем рейде, этого должно хватить.

— А что касательно батареи? Той, на утёсе?

— Передайте мой приказ: подготовить всё к взрыву, оставить на батарее с десяток матросов под командой надёжного и хладнокровного офицера. Китайцы могут попытаться напасть ночью и попытаться отбить батарею. Маловероятно, конечно, но если такое случится — пусть поджигают фитили и отходят к «Байярду». И чтобы не мешкали, а то побьёт камнями и обломками!

Флаг-офицер поднял бинокль — бесполезно, ночная мгла совершенно поглотила и утёс и батарею, которая сыграла в сегодняшних событиях такую заметную роль.

— Может, всё же оставить у орудий прислугу и полсотни матросов для прикрытия?

— Бессмысленно. На утёсе нет прожекторов, так что ночью батарея бесполезна. Люди пусть возвращаются на «Байярд» и займутся починкой. Завтра попробуем сдёрнуть его с камней и оттащить в гавань. Кстати, что там с «Ля Глиссоньером»?

Пробоину заделали изнутри деревом, вода больше не поступает. Сейчас откачивают трюмы, погреба, угольные ямы, а утром можно будет отбуксировать броненосец к пирсу и заняться ремонтом всерьёз. Полагаю, придётся сооружать кессон — в имеющийся в Люйшуне док «Ла Глиссоньер» попросту не поместится.

Курбэ задумчиво потеребил снятые перчатки.

— Вот что: прикажите забрать на «Ля Глиссоньер» по пятьдесят человек с «Виллара», «Шаторено» и «Вольты». Они сегодня весь день простояли на внешнем рейде — вот пусть и займутся самыми срочными работами, пока команда броненосца будет отдыхать. Видит бог, они это заслужили сегодня!

Он щёлкнул крышкой карманных часов.

— Прикажите разбудить меня через три часа. Если раньше ничего не произойдёт, разумеется…

Гавань Люйшуня,

внешний рейд

Грохнул так, что палуба под ногами Греве вздрогнула. Вдали, на удалении миль четырёх, высоко над горизонтом вспухло огненное облако.

— Что ж это такое, яти его?..

Рвануло снова, но уже послабее — и ещё, и ещё. барон гадал, что происходит на батарейном утёсе — после беседы с китайским миноносником его отметили на карте, как опасный объект. Однако — и это он знал наверняка! — ни его «Динъюань», ни флагманский «Чжэнъюань» не сделали по утёсу ни единого выстрела, и уж тем более не стрелял по нему Остелецкий, у которого на «Ао Гуане» были только малокалиберные скорострелки.

Сейчас броненосцы были заняты тем, что громили французские крейсера — всего их на внешнем рейде «Люйшуня» оказалось три. Подошли тихо, на малых оборотах, в полной темноте — команды проспали нападение и даже не погасили стояночные огни на своих судах. Французы заподозрили неладное, когда двенадцатидюймовые снаряды крупповских монстров ударили в их деревянные, ничем не защищённые борта. Ещё принимая «Динъюань» и «Чжэнъюань» под свою команду, Греве посетовал, что боезапас к орудиям главного калибра состоял, по большей части, из бронебойных снарядов — так, на «Динъюане» фугасных двенадцатидюймовых бомб было всего пятнадцать штук. Ими он и приказал сейчас зарядить орудия — бомбы следовало поберечь для других целей — вроде той самой береговой батареи, на которой сейчас творилось неладное.

Артиллерийское вооружение броненосцев, хотя и превосходило по всем статьям всё, что имелось на эскадре Курбэ, оставляло всё же желать лучшего. Так, ещё во время постройки немало критики было обрушено на выбранную схему расположения главного калибра — попарно, в двух башенноподобных барбетах, так, чтобы все четыре имели возможность вести огонь прямо по курсу, что целиком соответствовало общепринятой таранной тактике боя.

Недостатков, повторимся, у такого расположения была масса — так, сектора обстрелов башен главного калибра имели массу «мёртвых зон»; а при выстрелах через борт, на нос или корму расположенные почти в центре броненосцев короткоствольные крупнокалиберные орудия своими дульными газами создавали угрозу судовым надстройкам. При свежем ветре низкобортные броненосцы кренились так, что стволы орудий оказывались в каком-то метре от воды. Двенадцатидюймовки имели скромную дальнобойность в сорок четыре кабельтова, не могли похвастаться скорострельностью (всего один выстрел в четыре минуты) и, по сути, могли сколько-нибудь успешно стрелять только по тихоходным крупноразмерным целям или береговым объектам.

Да, но сейчас — то их цели, французские безбронные крейсера стояли неподвижно, на якорях, на расстоянии в какие-то пять-шесть кабельтовых! На такой ерундовом дистанции бронебойные снаряды главного калибра проламывали оба борта и пролетали насквозь — но деревянным колониальным посудинам с лихвой хватило и того. Свою лепту в разгром внесла и артиллерия среднего калибра — на носу и корме обоих броненосцев стояло по паре шестидюймовок, укрытых броневыми колпаками из двухдюймовой стали. В последний момент Греве отвернул, пройдя в четверти кабельтова от пылающей руины, в которую превратился «Вийяр». Он, как и добитый «Чжэнъюанем» «Шаторено», так и не сделал ни единого выстрела. Третий крейсер, «Вольта», единственный из всех, стоял под парами и смог дать ход — но его капитан благоразумно решил не ввязываться в заведомо безнадёжную схватку, и растворился вместе со своим кораблём в темноте.

Греве скомандовал в машину сбавить обороты — броненосцы выстроились строем фронта и шли к «Байярду», приткнувшемуся к берегу у подножия утёса — он был весь освещён пламенем, разгорающемся на батарее.

…что же там всё-таки произошло?..

Одного взгляда на французский броненосец хватило Повалишину чтобы понять, что тратить на него время не стоит. «Байярд» далеко выполз на камни; крен был таков, что орудия правого борта едва не уткнулись в воду; на правом же борту они бессмысленно пялились в чёрное, усыпанное крупными звёздами небо. Поучаствовать в разгорающемся сражении команда корабля не могла — да и не хотела, похоже, если судить по многочисленным фигуркам облепившим левый борт и градом сыпавшихся с него в воду. Оно и неудивительно — вид неудержимо накатывающихся броненосцев с наведёнными прямо в душу двенадцатидюймовками способно выбить из равновесия кого угодно — особенно, когда сознаёшь, что остановить их невозможно, а ответить на всесокрушающий залп в упор можно, в лучшем случае, очередью из митральезы, что торчит на правом крыле мостика, пытаясь испугать приближающуюся погибель связкой своих никчёмных стволов.

— Лево семь! — скомандовал он. — Пиши на «Динъюань»: «Огня без команды не открывать. Следовать за мной».

Сигнальный кондуктор торопливо защёлкал жестяной шторкой фонаря Ратьера. Повалишин поискал глазами «Ао Гуан» — торпедный таран шёл на траверзе флагмана, параллельным курсом, держась на дистанции трёх кабельтовых мористее.

Теперь его выход.

* * *

Гавань Люйшуня,

внутренний рейд

Щепки, обломки досок полетели из-под форштевня. Преграда, наскоро сооружённая из лодок, полузатопленных барж, связок брёвен и бочек мог задержать миноноски и паровые катера — но удара кованого шпирона, специально созданного, чтобы прокладывать путь в защищённые гавани, хлипкое сооружение выдержать, конечно, не смогло. «Ао Гуан» прошёл сквозь него, как раскалённый нож, сквозь масло — так должен был это проделать его британский прототип, построенный специально для того, чтобы прорываться в гавани Кронштадта, мимо ощетиненных тяжёлыми орудиями фортов, сквозь ряжевые и боновые заграждения, по минным банкам, защищающим главную морскую крепость России.

История создания этого необычного корабля была такова. Ещё в 1872-м году британское Адмиралтейство предприняло ряд исследований в поисках наилучших способов применения нового оружия — самодвижущейся мины системы инженера Уайтхеда. Для проведения опытов было построено специальное судно, получившее название «Везувий». Имевший скорость в десять узлов, при проведении опытов «Везувий» приближался к цели на дистанцию в несколько сотен ярдов — только в этом случае удавалось добиться попаданий.

Знаменитый Барнаби, состоявший тогда в должности главного кораблестроителя — тот самый, что прославился разнообразными проектами броненосцев — принял «Везувий» за основу при создании совершенно нового корабля. Он должен был иметь веретенообразный, почти целиком скрытый под водой корпус, что по замыслу Барнаби должно было защищать его от неприятельских снарядов. Вооружение составило пять аппаратов для пуска мин Уайтхеда, так же расположенных в подводной части судна; надводный борт и палубу защищала двухдюймовая броня, а носовую оконечность венчал девятифутовый таран, что и предопределило название нового класса судов: «таранный миноносец». «Полифемус» (такое название получил новый корабль) при длине в семьдесят три метра развивал скорость в тринадцать узлов и нёс, помимо основного, минно-таранного вооружения, шесть двуствольных скорострелок системы Норденфельда.

Заказ к постройке был выдан в разгар войны, в 1878-м году. Строительство велось ударными темпами; уже через год, в апреле 79-го судно было спущено на воду и ещё через полгода вошло в строй. И, хотя новинка опоздала к войне, завершившейся для Британии столь несчастливым образом, весь её опыт, однако, продемонстрировал действенность тактики, основанной на использовании таранов и минного оружия. Поэтому вслед за «Полифемусом» на чатэмской верфи была заложена по тому же проекту серия из пяти единиц. Первый из них, «Адвенчур», вошёл в строй всего через год.

Однако, подобный масштаб кораблестроительных работ и неизбежная спешка имели неожиданный и неприятный для лордов Адмиралтейства побочный эффект. Проектная документация таранного миноносца — чертежи, техническая документация, технологические карты, составленные инженерами верфи, словом, всё необходимое для воспроизведения конструкции — попали в руки агентам ведомства графа Юлдашева. Далее они были изучены в Петербурге, адмиралтейским Кораблестроительным комитетом, после чего все бумаги были переданы в Североамериканские Соединённые Штаты. Там уже имели опыт постройки судов близкого класса, представлявшего своего рода гибрид из британского проекта и французского, броненосного тарана «Бельё». Новое судно, построенное на Западном побережье САСШ, на верфи полуострова Мар-Айленд, несло кроме двух подводных минных аппаратов десятидюймовое тяжёлое орудие в бронированной рубке, направленное по курсу — как это было сделано на «рэнделловских» канонерских лодках и русских канонерках типа «Дождь». В итоге корабль был продан флоту республики Перу (вернее сказать, выкуплен для него Россией) и под именем «Тупак Амару» принял самое деятельное участие в разгроме чилийской эскадры.

Новое творение североамериканских корабелов, в отличие от «Тупака Амару» представляло из себя непосредственное развитие «Полифемуса» у сторону увеличения. Подводный веретенообразный корпус удлинили на десять футов, что дало приращение водоизмещения в четыреста тонн, убрали дополнительный руль в носовой части судна. Вдобавок к шести подводным минным аппаратам установили два палубных, на поворотных тумбах, а картечницы заменили скорострельными орудиями системы «Гочкис» калибра семьдесят пять миллиметров, увеличив их число с двух до трёх. Бронирование бортов осталось прежним, два дюйма, броневую палубу усилили дополнительными полутора дюймами. Две паровые машины системы компаунд номинально выдавали на валы шесть тысяч индикаторных сил; при использовании принудительного дутья в котлы показатель возрастал до восьми тысяч. В итоге это позволило сохранить скорость прототипа — восемнадцать узлов, что, несомненно, можно было считать выдающимся результатом.

Опознать корабль Остелецкий не смог — на фоне тёмного неба и не менее тёмного берега различался только массивный корпус с высокими бортами, три мачты и далеко выдающийся вперёд шпирон. На палубе мелькали огни, суетились люди; вот сверкнула вспышка орудийного выстрела — явно небольшого калибра, — снаряд провыл над самым мостиком «Ао Гуана» и канул в воду где-то там, во мгле. Команда броненосца приходила в себя — слишком медленно, слишком неспешно, чтобы отвратить стремительно приближающуюся угрозу.

— Аппараты с первого по третий товсь! — крикнул барон в латунную переговорную трубу. По моей команде… залпом…

«…Десять… девять… восемь…» — сердце отсчитывало удары до того мгновения, когда грот-мачта цели совместится с яркой звездой — её Греве наметил раньше, когда скомандовал выходить в атаку.

«… семь… шесть… пять…»

В момент пуска до цели по его прикидкам будет не больше двух-двух с половиной кабельтовых, но ему случалось видеть и не такие промахи.

«…четыре… три…»

Грохнуло, на этот раз серьёзно — барону показалось даже, что он ощутил на своём лице толчок волны пороховых газов, выброшенных стволом главного калибра, почувствовал острую пороховую вонь. Но это иллюзия, разумеется, дистанция слишком велика…

«… два… один…»

— Пли!

На самом деле, самодвижущиеся мины покинули аппараты не одновременно — хитрая механика пусковых аппаратов была устроена так, чтобы между пусками оставался примерно двухсекундный промежуток. Это было сделано для того, чтобы самодвижущиеся мины не столкнулись по пути к цели. Они и не столкнулись — одна за другой вышли из труб; сжатая углекислота под давлением в семьдесят атмосфер, поступающая из особого баллона, раскрутила двигатели, и вращаемые ими сдвоенные винты со скоростью двадцати двух узлов они несли смертоносные веретёна к цели. Ровно через тридцать секунд первая мина прошла в десяти футах под кормой; через интервал, отмеренный двумя ударами сердца, вторая угодила в подводный борт «Тюренна», за ней, ещё спустя два удара, в цель ударила и третья латунная рыбка.

Броненосцы типа «Байярд», к числу которых относился и «Тюррен», были уменьшенными копиями «океанского» броненосца «Адмирал Дюперре» и были построены для службы в колониях. Их композитный корпус со стальным набором и деревянной обшивкой нёс сплошной броневой пояс, с толщиной почти вдвое меньшей, чем у прототипа — двести пятьдесят миллиметров по центру и сто пятьдесят в оконечностях. Вторая и третья мины, пушенные «Ао Гуаном», угодили примерно на фут ниже этой защиты — одна в центр корпуса, другая в двадцати пяти футах от таранной переборки.

Самодвижущаяся мина Уайтхэда принятая на вооружение Русского Императорского Флота в 1876-м году, несла заряд из полусотни с лишним фунтов пироксилина. Два взрыва один за другим разворотили деревянную обшивку, проделав здоровенные отверстия, и солёная вода Жёлтого моря бурным потоком хлынула в трюмы, угольные ямы и кочегарки. Команда броненосца, ещё не вполне пришедшая в себя после объявления тревоги, не смогла сделать ровным счётом ничего. Уже через пять минут «Тюренн» лёг на борт и стал медленно погружаться. Глубина на месте стоянки была невелика, а потому над водой остались крыло мостика, часть борта со спонсонами и орудийными барбетами, склонённые к воде мачты и пара труб, в закопченные зевы которых заплёскивали низкие волны.

Две крупповские двенадцатидюймовки правой башни «Динъюаня» ударили так, что Греве показалось, будто броненосец на миг замер на месте, остановив свой пятнадцатиузловой бег — прорываясь на внутренний рейд, Повалишин скомандовал поднять обороты до предела. Дистанция была всего ничего, около семи кабельтовых, и даже в темноте, озаряемой вспышками выстрелов, барон видел, как вырос столб воды у самого борта «Ля Глиссоньера». Второму снаряду повезло больше.

Построенный, как броненосец-стоционер для службы в заокеанских колоний Франции, «Ля Глиссоньер» нёс шесть новых орудий калибра двести сорок миллиметров. Они располагались по три, по обоим бортам — два по углам бронированного центрального каземата, и ещё одно в центральном барбете, прикрытое броневым колпаком с прорезанной крестообразной амбразурой, что позволяло производить наводку на цель без доворота бронеколпака. Именно туда, в центр этого креста и угодил двенадцатидюймовый снаряд.

Удар двадцатипудового снаряда своротил со станины ствол французской пушки и, продолжая движение, проломил бронеколпак в самом слабом его месте, после чего сработал взрыватель. Взрыв полупуда влажного пироксилина уничтожил начинку башни вместе с расчётом; острые чугунные осколки изрешетили бронеколпак изнутри и пробили палубу. Но одно попадание, пусть и такое успешное, не смогло помешать избитому «Ля Глиссоньеру» ответить своим мучителям. Угловые орудия слитно грохнули, и снаряды на скорости в пятьсот метров в секунду пошли в китайский броненосец.

Дистанция к тому моменту сократилась до трёх кабельтовых, и обе чугунные, начинённые взрывчаткой стапятидесятикилограммовые чушки угодили в цель. Первая снесла носовую шестидюймовую башню, рассчитавшись таким за разбитый барбет; вторая поразила броненосец позади башен главного калибра, снеся одну из труб. Взрывная волна сотрясла боевую рубку; многих, находившихся в ней, сбило с ног. Их участь разделил и Греве — он ударился о броню с такой силой, что на несколько мгновений потерял сознание и сполз на тиковые доски палубы.

Набравший чудовищную инерцию «Динъюань» было уже не остановить. Напрасно французские орудия среднего и малого калибров крушили надстройки и палубное оборудование — бронированный носорог всеми своими семью с половиной тысячами тонн водоизмещения с разгону врезался точно в середину борта «Ля Глиссоньера».

«Динюань», как и любой броненосец, был снабжён мощным тараном, оконечность которого находилась на глуюине трёх с половиной метров и на расстоянии в три метра от носового перпендикуляра. И вот этот гранёный бивень ударил в подводный, незащищённый бронёй борт французского броненосца, вспорол деревянную обшивку, своротил стальные шпангоуты и, продолжая неумолимое движение, пропорол угольные коффердамы, наполовину к тому моменту пустые.

Удар был так силён, что на обоих кораблях не нашлось, наверное ни единого человека, сумевшего устоять на ногах. Люди, не успевшие подготовиться к столкновению, сыпались с трапов, ломая кости и сворачивая шеи; калечились об острые выступы и корабельное оборудование, разбивали головы, ударяясь об орудийные станки, разбивались насмерть, падая в открытые люки. Барону Греве ещё повезло — он не успел подняться на ноги после сотрясения, вызванного взрывом французского снаряда, и новый толчок наоборот, привёл его в чувство.

Барон мгновенно оценил ситуацию: форштевень «Динъюаня» глубоко застрял в борту французского броненосца; обе машины, продолжавшие работать на полных оборотах, пытались сдвинуть с места сцепившиеся махины, удерживаемые якорными цепями «Ля Глиссоньера».

Барон на подгибающихся ногах — последствия контузии от удара о бронированную стенку рубки давали о себе знать), добрался до указателя оборотов. Рванул рукоять, переводя стрелку на «полный назад», молясь лишь о том, чтобы в машинном отделении нашёлся кто-то способное выполнить приказ.

Ему — как и всей команде «Динъюаня» повезло. Пришедшие в себя машинисты сделали то, что от них требовалось — бронзовые трёхлопастные винты на мгновение замерли, после чего стали вращаться в обратную сторону. Таранный форштевень броненосца с хрустом высвободился из корпуса жертвы, и в огромную, не меньше четырёх метров в поперечнике, пробоину, хлынула вода.

«Ля Глиссоньер», получивший этот coup de grâce умирал. Ни о какой борьбе за живучесть не могло быть и речи — деревянная заплата, кое-как прикрывавшая дыру, проделанную миной с «Цяньи», вылетела от сотрясения при столкновении, и теперь броненосец стремительно валился на левый борт, принимая через обе пробоины десятки, тонн морской воды ежесекундно.

Греве, шатаясь, хватаясь за стены рубки, выбрался на мостик — за спиной его копошились, поднимаясь на ноги, рулевые и вахтенный офицер. Внутренний рейд озаряло багровое, до небес, зарево — горел «Триомфан». Пламя охватило флагман адмирала Курбэ от носа до кормы, однако уцелевшие орудия ещё вели огонь. Всплески от их снарядов вырастали справа и слева «Чжэнъюаня» — как показалось Греве, корабль не имел сколько-нибудь заметных повреждений. Вот все четыре его двенадцатидюймовки ударили, на французском броненосце вспухли дымно-оранжевые клубы разрывов. Пушки «Триомфана» замолчали, не стреляли и пушки других кораблей. Над гаванью повисла оглушающая после свирепой канонады тишина — лишь гудел огонь над палубе французского броненосца да с медленно погружающегося «Ля Глиссоньера» разносился нал водой многоголосый вопль. «Чжэнюань» неподвижно лежал на воде; орудия его смотрели на «Триомфан», но так же не подавали признаков жизни. И вдруг на грот-мачте взлетели, заполоскались, подсвеченные пожарами сигнальные флажки — Повалишин предлагал французскому адмиралу сдаться.

Пройдя мимо тонущего «Тюренна», Остелецкий скомандовал поворот на восемь румбов и, поравнявшись, с «Ля Глиссоньером», выпустил по нему четыре мины — три из подводных аппаратов левого, ещё не стрелявшего борта, и одну из палубного. На этот раз удача им изменила — стрелять пришлось с неудобного, острого ракурса, в результате чего латунные рыбки прочертили пузырчатые, ясно различимые в чёрной воде следы мимо бортов броненосца. О вот ответный залп французского броненосца не пропал даром.

Орудия его правого борта ещё не вступали в бой и не успели получить повреждений от огня «Динъюаня». Так что французский броненосец ответил на минную атаку дюжиной выстрелов, из которых три дали орудия главного калибра. Этого единственного залпа, произведённого с дистанции в два с половиной кабельтова по хорошо освещённой цели (рядом разгорался пожар на корме «Триомфана») хватило наглому миноносцу с лихвой. Часть снарядов, упавшие у самого борта, были отражены «водной бронёй», как и было задумано британскими кораблестроителями — но два срикошетили, угодив в надстройки и произведя там большие разрушения. Третий же, сразу фугасный снаряд главного калибра, ударил в надводный борт «Ао Гуна», вызвав взрыв мины в последнем оставшемся заряженным аппарате. Взрыв совершенно разрушил кормовую часть, почти оторвав кормовую оконечность; каким-то чудом не произошло взрыва котлов, захлёстнутых морской водой, хлынувшей в кочегарки. Уцелевшие надстройки охватил пожар, и миноносец стал медленно оседать в воду.

Остелецкий в момент взрыва был на мостике. Счастливо избежав ранений от разлетающихся обломков, он скомандовал спустить на воду уцелевшие шлюпки. Кроме того, в конструкции «Ло гуана» было использовано решение, найденное британскими инженерами для «Полифемуса» — при затоплении корабля палуба отделялась от корпуса, образуя два спасательных плотика, на которой и спасалась часть команды. Убедившись, что раненые, как оставшаяся часть команды находятся вне опасности, он повернулся к трапу, чтобы последним, как подобает, покинуть обречённый корабль. Сигнальный кондуктор, до последнего ожидавший своего командира, уже взялся за поручни, чтобы съехать по ним на палубу, — и тут Вениамин обнаружил, что на мостике он не один.

Дэн Шичан стоял у лееров — спина прямая, как у статуи, словно излучала равнодушное презрение к творящимся вокруг ужасам. Бесстрастный — всегда бесстрастный! — взгляд старшего офицера «Ао Гуна» был устремлен вдаль, где на фоне звёздного неба вырисовывалась угольно-чёрная громада утёса.

Остелецкий шагнул к нему, намереваясь схватить за локоть, утащить за собой. Китаец не шелохнулся, зато отреагировал Сяньг, как всегда, устроившийся на его руках, злобно тявкнула и сделал попытку цапнуть Вениамина за палец. Дэн Шичан успокоил собачонку, погладив её между ушей.

— Старшему офицеру надлежит наблюдать за спасением команды! — сказал Остелецкий. — тем более, что на берегу нас могут ждать ваши соотечественники, настроенные отнюдь не дружелюбно к европейцам, и кому, как не вам оградить наших людей от их гнева!

— Прошу извинить, но к глубокому моему сожалению я не могу исполнить вашу просьбу. — отозвался Дэн Шичан после паузы, показавшейся Вениамину бесконечной. — Слишком велик позор. Однажды меня уже простили, но второго случая, к тому же потери прекрасного корабля я пережить не в состоянии.

Остелецкий едва сдержал матерную тираду, сделавшую бы честь любому боцману прежнего ещё, парусного флота.

— О чём вы говорите? Во-первый, кораблём командовал я, мне и отвечать. А во-вторых — в чём позор-то? Да, «Ао Гуан» потерян, но какой ценой? Мы уничтожили неприятельский корабль, гораздо больше и мощнее нашего, целый броненосец — да мы же победили, как вы не можете этого понять! И учите, вся слава достанется вам: я иностранец, наёмник, тогда как вы — прославленный офицер, ваше имя известно любому моряку этой страны!

Китаец стоял, не шевелясь, и даже собачонка на его руках затихла. Гудело за спиной Остелецкого пламя, охватившее кормовую надстройку — вернее то, что от неё осталось. «Ао Гуан» осел уже по самые раструбы вентиляторов, и море медленно, но верно одолевало огонь.

— К тому же, — добавил Вениамин, — морскому офицеру, тем более, такому прославленному, как вы, не следует выставлять себя на посмешище. В гавани, достаточно мелко, а осадка у нас ой-ой-ой, сами знаете. Пожар, как видите, слабеет, и «Ао Гуан» просто сядет на дно, и при этом мостик останется над водой. Или вы собираетесь, извините за вульгарность, сигать в воду и топиться?

Дэн Шичан, обычно сдержанный, не смог скрыть недоумённой гримасы.

— Верно… спасибо, господин, я об этом не подумал. Действительно, могло бы выйти глупо.

Ещё бы, злорадно подумал Вениамин, только-только изготовился красиво уйти на дно, собачку свою погладил — а тут на тебе, торчи посреди гавани, как памятник на постаменте! В чистом виде потеря лица, а китайцы к подобным вещам чувствительны до крайности.

— И потом… — Остелецкий понизил голос. — адмирал Дин Жучан, погиб а вместе с ним большая часть старших офицеров. Сохраните свою жизнь — тогда и месяца не пройдёт, как вы встанете во главе Бэйянского флота!

— Того, что от него осталось. — китаец горько улыбнулся. — К тому же, господин Ли Хунчжан ни за что этого не допустит. Он и только он решает, кого поставить на этот пост.

Вениамин улыбнулся, стараясь добавить в улыбку как можно больше коварства и двусмысленности.

— А кто его будет спрашивать? Грядут перемены — и поверьте, голос господина Ли Хунчжана при дворе вашей императрицы Цыси будет звучать куда тише, чем раньше — как и уменьшится его власть в северных провинциях Поднебесной!

— Видимо, я недостаточно люблю Китай… — медленно произнёс Дэн Шичан. — Но я вам верю, господин Остелецкий. И если вы окажетесь в итоге правы — клянусь не забыть этой услуги.

Индокитай,

Французская Кохинхина

Где-то в дельте Меконга.

— Опять драконы! — Осадчий сплюнул в воду, мутно-жёлтую он глины и песка. В Дельте часть этой мути оседала на бесчисленных островках и по берегам, от чего русла проток и даже фарватеры, по котором вверх по течению реки могли подниматься паровые суда и большие аннамитские баржи, менялись каждый год после сезона дождей — порой, неузнаваемо. Русские моряки наверняка заблудились бы в этом лабиринте — если бы не проводники-аннамиты, безошибочно находившие нужный путь.

— Так ведь Меконг так и называется — «река девяти драконов»! Слыхал, небось, Игнат, Егорьич, как ихнее высокобродие господин кавторанг вчерась объясняли? — заметил боцман с «Байкала». — Без этой тряхомудии французы нас враз обнаружат и в решето превратят скорострелками своими. А так — к самому борту подойдём незамеченными и миной ударим — приходи кума любоваться!

Он вместе с унтером, Матвеем и ещё тремя матросами прилаживали к бортам катера бумажные и тряпичные полотнища, растянутые на тонких бамбуковых жердях. Ярко раскрашенные, они вместе с бумажной, на проволочном каркасе, рогатой, с острым гребнем и оскаленной пастью, головой на носу, должны были превратить катер в огромного речного дракона. Трубу и паровую машину скрыли подобием перепончатых, ярко раскрашенных крыльев, на корме водрузили собранный на бамбуковых обручах хвост. Его-то и прилаживал сейчас на место Осадчий, матерно понося нелепую затею начальства.

Декорации эти был необходим, по причине более, чем веской, и Осадчий, как, впрочем, и все остальные, включая Матвея, прекрасно был о ей осведомлён — и, если и ругался, то лишь для порядку.

Выйдя в море, Байкал и «Роза Сиона» повернули на юг и долго шли вдоль берега Аннама. Миновав порт Туран, где французы устроили военный порт и угольную станцию, (его на всякий случай обошли мористее, вне видимости берегов) они спустились к зюйду ещё немного, после чего легли в дрейф на траверзе узкого, далеко выдающегося в море мыса, украшенного приметной пагодой. А ещё сутки спустя сигнальщики обнаружили приближающуюся джонку, на мачте которой развевались два вымпела — чёрный и жёлтый, условленное сочетание, которое они уже который день высматривали на мачтах проходящих туземных посудин. Сами суда несли французские трёхцветные полотнища — из опасения встречи с французскими колониальными крейсерами, патрулирующими побережье. Впрочем, за все эти дни такой встречи не случилось — видимо, сказал Казанков, Курбэ выскреб всё до донышка для рейда на север, против адмирала Дин Жучана.

На джонке оказался именно тот, о ком говорилось в секретном пакете, полученным Макаровым. Тон Тхат Тхует, предводитель повстанческого движения Канвыонг в Протекторате Аннам, многие годы возглавляющий борьбу против французских колонизаторов, направился навстречу гостям чтобы обсудить предстоящие совместные действия. Тон Тхат Тхует был в курсе ожидающегося прибытия русской эскадры; более того, он сам вместе с эмиссаром графа Юлдашева составлял план действий. Однако, как уверял он сейчас, ситуация переменилась — судьба предоставляет повстанцам шанс, и грех было бы им не воспользоваться.

Дело в том, что ситуация, на которую рассчитывали, планируя операцию, изменилась коренным образом. Император Киен Фук (на самом деле, послушная марионетка французских колониальных властей) объявил большой праздник Драконов, покровителей реки Меконг. По этому случаю в Сайгоне и во всех окрестных рыбацких деревушках спешно ладили бутафорские лодки-драконы, украшали их яркими флагами, готовили фейерверки и цветные дымы — всё это было необходимо для больших гонок «лодок-драконов», за которыми будет наблюдать сам император — и, конечно, щедро наградит победителей. В преддверии большого празднества в Сайгон стекались толпы аннамитов и повстанцы, не желая упускать столь удобного случая, решили перенести своё выступление на третий, самый главный день торжеств. В город заранее переброшены боевые отряды, оружие, огнеприпасы; наметили, куда будут нанесены удары, назначены командиры.

В назначенный час, уверял Тон Тхат Тхует, все они выступят одновременно; люди, собравшиеся на праздник, (для них уже заготовлены пики и мечи) присоединятся к мятежу — а в случае успеха восстание вспыхнет по всей Кохинхине. Отряды тонкинских повстанцев уже движутся тайными тропами на юг, и когда они соединятся с кохинхинскими мятежниками — власти французов придёт конец.

Была только одна загвоздка, зато весьма серьёзная. В преддверии праздника французский губернатор Кохинхины решил принять дополнительные меры предосторожности. Для этого он в помощь гарнизону Сайгона (надо сказать, довольно-таки малочисленному, почти все войска по приказу Курбэ были отправлены на Формозу) привлёк флот.

В городском порту уже стоит на ремонте броненосец «Викторьез», рассказывал Тон Тхат Тхует, а теперь к ним присоединились ещё три боевых корабля, крейсер и две бронированные канонерки, ранее отстаивавшиеся на якорях у мыса Сен-Жак. Две броненосные канонерки и крейсер поднялись вверх по реке — и теперь их пушки и десантные отряды способны остудить пыл восставших и в считанные часы покончить с любыми беспорядками.

Предводитель аннамитов предлагал отойти от первоначального плана и нанести удар, не дожидаясь подхода русской эскадры. Причём — сделать это не ночью, а среди бела дня, на глазах у многотысячной толпы и самого императора. Река будет забита десятками, сотнями лодок, лодчонок, сампанов — в этой суматохе будет несложно затеряться замаскированным под драконов минным катерам. В каждый, кроме обычной команды, посадят аннамитов — они будут орудовать тремя парами вёсел, чтобы паровые катера не выделялись на фоне прочих гребных посудин. Что до неизбежного дыма из труб (в котлах придётся держать пар, чтобы в любой момент иметь возможность выйти в минную атаку) — с лодок во время водной процессии будут запускать фейерверки, цветные дымы, так что вряд ли кто-нибудь обратит на него внимание.

Макаров с Казанковым план одобрили. Решено было, чтобы уж наверняка вывести из игры все четыре французских корабля — поддержать атаку канонеркой «Парсеваль» и «Розой Сиона». Они вместе с катерами поднимутся по фарватеру Меконга до Сайгона, причём по дороге на пароход погрузится отряд повстанцев. Расчёт на то, что оба судна известны неприятелю, и когда они появятся на реке, под флагами французской республики — это введёт французских моряков в заблуждение хотя бы на время. И этого времени будет достаточно, чтобы «Роза Сиона» сцепилась на абордаж с крейсером «Д’Эстен». Лазутчики, говорил Тон Тхат Тхует, подтвердили, что на его борту обнаружилась какая-то тропическая лихорадка — команду держат в карантине, и вряд ли они сумеют оказать серьёзное сопротивление в рукопашном бою.

«Парсеваль» в свою очередь атакует «Ахерон» — сначала обстрелять из орудий, а потом протаранить на полном ходу. Конечно, рассуждал Казанков, деревянная колониальная канонерка вряд ли сможет нанести серьёзные повреждения пусть малому, но всё же броненосному судну — на этот случай в носовой снарядный погреб отсек поместили весь наличный запас взрывчатки. Канонерка должна будет сыграть роль брандера — после столкновения команда спустится в шлюпки, которые «Парсеваль» будет тащить за собой на буксире, командир запалит фитили и последним, как это и полагается, покинет судно. Надо ли говорить, что эту роль Казанков не собирался уступать никому?

Оставшиеся две цели — вторую канонерку, «Стикс», и броненосец «Викторьез», стоящий у пирса без хода, разделят между собой пять минных катеров. По сигналу в виде пущенной ракеты они покинут процессию лодок-драконов, выпустят мины по французским кораблям — после чего попытаются в суматохе уйти вниз по Меконгу. Тем временем специально выделенные отряды повстанцев захватывают ренегата-императора с его свитой; другие же блокируют французские войска в их казармах, отдавая город во власть мятежников.

План был хорош, это признал и Макаров. Кавторанг, правда, огорчился, что ему с «Байкалом» придётся остаться в море, недалеко от дельты Меконга, ожидая подхода эскадры — но тут уж приходилось смириться. Заодно — транспорт сможет прикрыть возвращающиеся катера, если тем будет угрожать какая-то опасность. Хотя, откуда ей взяться, уверял Казанков — стоящие в Сайгоне боевые корабли, даже если и уцелеют, то вряд ли рискнут пуститься в погоню; на море же сейчас опасаться некого, все наличные боевые единицы Курбэ увёл с собой. Разве что, появится вооружённый пароход, из числа тех, что патрулирует береговую черту, но такой противник артиллерии «Байкала». — двум трёхдюймовым скорострелкам и двум револьверным пушкам системы Гочкис — вполне по зубам.

Французская Кохинхина,

порт Сайгон

Когда Ледьюк предложил Камилле совершить прогулку по реке, то она нисколько не удивилась, а если и раздумывала — то лишь для того, чтобы соблюсти приличия. Француз всю дорогу от Басры оказывал ей знаки внимания; баронесса в свою очередь прекрасно сознавала, какое действие оказывает на мужчин — особенно таких, как этот моряк, несомненно, храбрых, но склонных к самолюбованию и некоторому фанфаронству. И умела дать поклонникам (каких в её жизни было бессчётное количество) надежду, принимая лёгкий флирт, но ни в коем случае не переходя известных границ. С одной стороны, она ежесекундно напоминала о пропасти, разделяющей её, аристократку и владелицу миллионного состояния и самого блестящего, но в общем, обыкновенного офицера, каких пруд пруди. А с другой — распространяла вокруг себя ауру телесной привлекательности, желания, шарма, разящую мужчин наповал. И при этом — никогда (ну, хорошо, почти никогда) не переходя предписанных правилами приличия границ. Особенно здесь, на борту военного корабля, где малейший даже намёк на романтические отношения капитана и пассажирки моментально будет замечен и станет предметом сплетен и кривотолков, подорвав строгую дисциплину, на которой только и держится корабельная служба.

Это последнее, несомненно, понимал и сам Ледьюк — поэтому вёл себя вполне по-джентльменски, не делая попыток переходить границы, хотя в замкнутом судовом пространстве имел к тому все возможности. Вот и сегодня — он прислал к очаровательной пассажирке вестового с запиской, в которой предлагал женщине понаблюдать за гонками лодок-драконов не с палубы канонерки (изрядно, надо полагать опостылевшей той за время долгого перехода через океан) а со шлюпки, вблизи. Вслед за этим подразумевалась высадка на берег и прогулка по европейскому кварталу Сайгона — а может и иные последствия в одном из тамошних заведений, на которые Ледьюк, по уши влюблённый в спасённую им даму, продолжал надеяться.

Но пока они вдвоём устроились на кормовой банке капитанской гички; Камилла (успевшая пополнить за счёт капитана свой гардероб во время захода в голландский порт Батавия, столицу Голландской Ост-Индии на острове Ява), прикрывалась от жарких лучей тропического солнца белым кружевным зонтиком и с искренним интересом наблюдала за происходящим на реке. И одновременно с капитаном заметила некоторый беспорядок, возникший ниже по течению.

Два больших судна двигались по фарватеру, и участники процессии — и обычные лодки, и лодки-драконы поспешно отворачивали в стороны. С них неслись сердитые крики и даже, как показалось Камилле, проклятия на местном наречии — но никто не сделал попытки преградить нежданным гостям путь. И немудрено — далеко выдающийся вперёд таранный форштевень канонерской лодки (специально построенной для службы в колониях, как поспешил объяснить капитан Ледьюк) запросто расколол бы пополам любое из хрупких судёнышек, а уцелевшие его пассажиры несомненно, угодили под плицы гребных колёс идущего следом парохода. На корме обоих судов развевались французские трёхцветные полотнища Третьей Республики, и когда они поравнялись со стоящим у пирса броненосцем, оттуда хлопнула салютационная пушчонка. Канонерка ответила, согласно военно-морскому этикету — зрители на берегу вопили от восторга, радуясь неожиданному событию, и никто не заметил, как идущие в кильватере парохода пять больших лодок-драконов, волочащие за собой густые шлейфы чёрного дыма — точь-в точь как те, что извергались из труб больших кораблей — вдруг резко изменили курс. Три из них направились к броненосцу, а ещё две — к стоящему на якоре вблизи берега «Стикса». Секундой позже похожий манёвр повторили и большие суда — головная канонерка повернулась в сторону соседнего со «Стиксом» «Ахерона», а пароход, зашлёпав колёсами враздрай, развернулся почти на месте и двинулся к борту «Д’Эстена», замершего у противоположного берега реки. Камилла успела заметить, что за одной из драконьих посудин волочится на буксире нечто вроде узкого плотика. Она привстала, чтобы получше рассмотреть происходящее — и тут события понеслись вскачь, подобно скаковой лошади, почуявшей близость финиша.

Хитрый замысел удался, это было очевидно. Несмотря на то, что все пять катеров уже выходили в атаку, на французских кораблях не было заметно ни малейшего признака тревоги. С броненосца жиденько ударила пушка — салют французским триколорам, развевающимся на флагштоках «Парсеваля» и «Розы Сиона». У борта крейсера «Д’Эстен», в сторону которого как раз разворачивался пароход, столпились матросы — они приветственно махали процессии, в воздух летели украшенные красными помпонами бескозырки — не очень-то похоже, что они там все страдают от лихорадки, подумал Матвей. И когда «Роза Сиона» подойдёт к вплотную, и на палубу крейсера хлынут сотни осатаневших от злобы аннамитов с ножами и кривыми мечами — лягушатники нипочём не успеют разобрать запертые в пирамидах револьверы и абордажные палаши.…что ж, тем хуже для них, не так ли?..

— Давай, гимназист! — заорал Осадчий. — Пора!

Унтер стоял возле стоящей на корме катера картечницы, до поры скрытой бутафорским драконьим хвостом. Вместе с Шассёром они в четыре руки выбирали буксирный конец, на другом конце которого болтался в кильватерной струе минный плотик. Вот он стукнулся в борт катера, унтер выругался — 'взорвёшь нас на воздух, лягушатник!- а молодой человек перелез на плотик, встал на корточки и принялся проверять взрыватель.

— Ну, что возишься, яти тебя в печёнку? — снова подал голос Осадчий. — Пускай её, дуру железную!

Корпус самодвижущейся мины был склёпан не из железа, а из латуни, но поправлять унтера Матвей не стал.

— Порядок, дядя Игнат! — весело крикнул он. Ему не было страшно, ну ничуточки — несмотря на то, что брёвна, из которых был сколочен плотик, опасно раскачивались и скрипели под ногами. Он наклонился, нашарил рукой пусковой рычаг и склонился к корпусу мины, ища поверх него взглядом цель — низкий, длинный корпус броненосной канонерки.

— Стоп машина! — крикнул он, и Осадчий послушно рванул рычаг, останавливая вращение гребного винта. — Сейчас, только прицел подправлю…

Пропустив мимо ушей развёрнутый, обстоятельный и насквозь нецензурный совет унтера по поводу того, куда ему следует засунуть прицел вместе с миной, юноша упёрся ногой в борт катера, заставляя плотик повернуться вокруг своей оси. И когда начинённое пироксилином веретено уставилось точно в середину борта «Стикса», он выдернул чеку, фиксирующую шток ударника и, прочитав короткую молитву, рванул рычаг.

Мина, освободившаяся из серповидных захватов нырнула в воду и устремилась к цели, волоча за собой след из воздушных пузырьков. Матвей привстал, чтобы проследить за ней, но тут Осадчий схватил его за шиворот и, как котёнка, перебросил в катер, другой рукой скидывая с утки буксирный трос Брошенный плотик закачался на волнах; винт уже вовсю молотил воду на реверсе, машина стучала, словно в припадке — катер отползал кормой вперёд и Шассёр торопливо вращал маленький штурвал, уводя нос судёнышка в сторону — похоже, бывшего премьер-старшину флота Третьей Республики ничуть не смущало, что он только что помог отправить в лучший мир не один десяток своих соотечественников. До «Стикса» оставалось всего ничего, меньше полутора кабельтовых и Матвей с замиранием сердца жал, того, что сейчас должно сейчас произойти.

— Merde! — выкрикнул Ледьюк вскакивая в полный рост на кормовой банке. Высокий столб воды вскинулся у самого борта «Стикса» — один, и почти сразу другой. Мгновение спустя канонерка, идущая прямиком на «Ахерон» — его, капитана Ледьюка, «Ахерон»! — ударил из носового орудия. На полубаке вспух разрыв, полетели обломки. Камилла ахнула, хватаясь за рукав капитанского кителя, а канонерка, продолжая свой бег, врезалась в низкий, обшитый стальными листами, борт. Даже здесь, на расстоянии не менее трёх кабельтовых, был слышен треск дерева и оглушительный скрежет сминаемого металла.

— Право руля! Навались, ребята! — отчаянно заорал Ледьюк. Шлюпочный старшина налёг на румпель, направляя гичку к «Ахерону». Камилла, затаив дыхание, наблюдала, как с врезавшейся в него канонерки люди спрыгивают в привязанные под кормой шлюпки; «Один, два… десять…» — зачем-то считала она. На счёте 'Восемнадцать шлюпки по одной отошли от судна, и было видно, как гнутся спины гребцов, как выгибаются дугой вёсла от их отчаянных усилий. Стоящий посреди шлюпки офицер повернулся к ним, и Камилла вздрогнула от внезапного узнавания — да ведь это Серж Казанкофф, близкий друг, однокашник её супруга по Морскому Корпусу, который провёл в их бельгийском поместье почти полгода вместе со своей невестой… как её звали, Ачива?.. Женщина вскочила, замахала шляпкой — и в этот самый момент ударил взрыв.

Огненный столб расколол пополам «Ахерон» и в щепки разнёс сцепившуюся с ним канонерку. Расщепленные доски, куски искорёженного металла — всё это градом сыпалось в воду вокруг гички. Оторванная человеческая кисть с торчащей из запястья сахарно-белой костью шлёпнулось на решётки, укрывающие дно шлюпки, разлетевшиеся брызги хлестнули Камиллу по лицу. Женщину едва не стошнило от ужаса; опомнившийся, наконец, Ледьюк повалил её на банку, стараясь прикрыть своим телом. Ещё один удар, более отдалённый — и снова град обломков. Увы, на этот раз не ограничилось клочьями разорванных человеческих тел — одному из гребцов обломком доски раскроило череп, Ледьюку железный, перекрученный взрывом стержень пробил плечо — и если бы не эта преграда из человеческой плоти, смертоносная железяка угодила бы баронессе точно в грудь. Шлюпочный старшина надсадно орал, пришедшие в себя гребцы поднимались, занимали свои места на банках и разбирали вёсла. Ледьюк, бледный как смерть, зажимал плечо, из которого фонтаном хлестала кровь; Камилла, очнувшаяся, наконец, от творящегося вокруг кошмара сделала попытку перетянуть его рану платком. Лодка, подгоняемая ударами вёсел, шла к берегу — там метались перепуганные, истошно вопящие люди, и над всем этим трепетали на бамбуковых флагштоках пёстрые разноцветные полотнища знамён, украшающих императорский помост.

— Крейсер французский подзорвался! — заорал Осадчий. — Видать, кто-то запалил снарядный погреб. Теперь всем, кто там есть, амба — и нашим, на «Розе Сиона», и аннамитам и лягушатникам…

Матвей привстал, силясь рассмотреть происходящее — и увидел только дымное облако, которое заволокло оба погибающих судна. И едва не вылетел за борт — старшина Шассёр резко переложил руль, уходя от столкновения с лодкой, полной вопящих аннамитов. Теперь перед ними был медленно заваливающийся на борт «Викторьез», и Матвей ясно видел, как с берега и с туземных лодок, облепивших броненосец, лезут люди, размахивающие кривыми мечами и ножами. На палубе уже кипела рукопашная, и по мере того, как корабль кренился, всё больше фигурок срывалось с палубы и мостиков и летело вниз, в воду возле борта, где и так уже черно было от человеческих голов. 'Те самые повстанцы, о которых говорил предводитель аннамитов… — припомнил Матвей. — дождались нашей атаки и вот теперь лезут со всех сторон на ставшие вдруг беспомощными корабли. А уж что в городе творится — даже представить страшно…

Катер развернулся вниз по течению и прибавил ход. Остатки бутафорского хвоста волочились по воде; Осадчий ворочал из стороны в сторону стволами картечницы, но стрелять было не в кого — люди на лодках были заняты исключительно собственным спасением, не обращая ни малейшего внимания на виновников творящегося вокруг безобразия. По течению от разбитого крейсера и «Розы Сиона» плыли мёртвые тела — некоторые из них были в матросских форменках.

— Смотри-ка, наши! — заорал унтер. — Ихнее высокобродие Сергей Ильич, жив, курилка, побей меня бог, жив!

Матвей посмотрел туда, куда указывал унтер, и увидел шлюпки, битком набитые моряками с «Парсеваля». На носу одной из низ сидел Казанков и приветственно махал над головой офицерской фуражкой.

Индокитай,

Французская Кохинхина.

Где-то близ устья Меконга.

Погода портилась. С зюйда, с Южно-Китайского моря, со стороны островов Ява и Калимантан ползли тучи — низкие, почти чёрные, напоенные до предела влагой. Миновав береговую черту, они прольются тропическими ливнями над дельтой Меконга и дальше, по вглубь полуострова, по всей Кохинхине и Камбодже. С одной стороны это было хорошо — отходящим после вылазки катерам будет проще укрыться за дождевой пеленой от погони — в которую капитан второго ранга Макаров, впрочем, не слишком-то верил. Куда больше его беспокоило то, что из-за ограниченной видимости может не состояться встреча с русской эскадрой. Три вымпела — «Минин», «Герцог Эдинбургский» и новенький, только что вошедший в состав флота корвет «Рында» в сопровождении парохода Доброфлота «Смоленск» — под разными предлогами больше трёх месяцев отстаивались в порту Аден. А а когда консульский чиновник доставил на эскадру телеграмму, полученную из Петербурга — вице-адмирал Копытов, начальствующий над эскадрой, извлёк из сейфа секретный пакет, вскрыл — как полагается, в присутствии флаг-офицеров и командира флагманского броненосного фрегата «Минина» — и приказал выходить в море.

Так, во всяком случае, должно было быть — и Степан Осипович не видел ни единой причины, которая могла бы этому помешать. Переход через Индийский океан с остановкой на бункеровку в Батавии — маршрут известный, не раз проделанный большинством офицеров эскадры и каждым из командиров кораблей. Однако же, неизбежные на море случайности могли вызвать задержку на день-два, и именно это сейчас не давало покоя командиру «Байкала». Он-то как раз нарушил первоначальный план, поддался на уговоры предводителя аннамитов и сдвинул срок вылазки — и вот теперь стремительно портящаяся погода грозила окончательно разрушить весь замысел. Впрочем, время ещё оставалось — по всем расчётам, катера должны вернуться не раньше, чем через сутки (кавторанг привычно постучал костяшкой указательного пальца по кофель-нагелю), эскадра к тому времени обязательно объявится. Не может не объявиться.

Надо сказать, что задуманное не нравилось Макарову категорически — об этом он уже имел беседу с Казанковым, избегая, правда, касаться наиболее сомнительных деталей. Замысел был прост, подл и коварен: после того, как в Сайгоне вспыхнет мятеж, сигналом к чему станут взрывы французских кораблей, город превратится в ловушку для находящихся там европейцев. А их немало: чиновники, офицеры, сотрудники торговых факторий, рабочие судоремонтных мастерских, многие с жёнами, детьми… По рассказам Казанкова Макаров знал, на какую жестокость способны аннамиты — пощады не будет никому. Но с другой стороны — кто звал сюда французов? Они, если верить тому же Казанкову, безжалостно расправлялись как с пленными повстанцами, так и с мирными жителями — вешали, расстреливали, истребляли домашний скот, изымали запасы риса, обрекая туземцев на голодную смерть, целые деревни сносили артиллерийским огнём. Мало того — с китайцами сцепились, не поделив с ними Северный Тонкин и остров Формоза. Так что — пенять лягушатникам некого, кроме как на самих себя…

Итак, минные катера Казанкова сделают своё дело. В Сайгоне вспыхнет мятеж, город захлестнёт кровавое безумие — и в этот самый момент на Меконге появятся корабли под Андреевскими флагами.

Десантные отряды быстренько погасят мятеж (сделать это будет несложно, предводители мятежников в курсе и окажут русским всяческую поддержку) вице-адмирал Копытов возьмёт под защиту уцелевших европейцев, и в первую очередь, чиновников колониальной администрации и их семьи. И тогда французам не останется ничего, кроме как вступить в переговоры. Посредником в них будет русский консул во Французской Кохинхине; делегацию от повстанцев возглавит уже знакомый русским морякам Тон Тхат Тхует. В первую очередь он потребует смещения императора-марионетки, после чего высокие договаривающиеся стороны приступят к главному: выводу французских войск из Кохинхины, Аннама и Тонкина и признанию их независимости от Парижа.

Но всё это нисколько не интересовало Макарова — во всяком случае, сейчас. Переговоры — так переговоры, когда они завершатся, он прочтёт о результатах в газетах. А сейчас главное — это не разминуться в этом проклятом тумане ни с эскадрой Копытова, ни с катерами Казанкова. Кавторанг поправил капюшон плаща-дождевика и поднял к глазам бинокль — в его линзах едва угадывался милях в полутора от «Байкала» контур берега. Ничего похожего на дымки из труб приближающихся катеров заметно не было, и Макаров обратил взор на зюйд-вест — туда, где в сплошной дождевой мути в любую минуту могли возникнуть мачты и реи русских кораблей.

* * *

Французская Кохинхина.

Река Меконг,

несколькими милями ниже Сайгона.

— Что-то не так, Сергей Ильич? — осторожно осведомился Матвей. Вид у Казанкова, и правда, был встревоженный — и, пожалуй, несколько озадаченный. Матвей и Казанков в катере.

— Ничего особенного, друг мой… — отозвался офицер. — Показалось, что увидел знакомое лицо — на той французской гичке, что шла к «Ахерону»…

Матвей кивнул. Кавторанг перебрался на катер после того, как они взяли на буксир шлюпки, на которых спасались моряки с «Парсеваля». Теперь катер волок шлюпки вниз по реке, но течение, к удивлению Матвея, было встречным — видимо, было время прилива, и под его давлением массы речной воды в устье Меконга хлынули в противоположном направлении. Это не должно было составить для паровой машины катера никаких трудностей — однако, слух бывшего гимназиста улавливал в её тарахтении перебои, словно механизм кашлял, захлёбываясь очередной порцией перегретого пара. Осадчий тоже заметил неполадки — он матерился, шпынял безответного Шассёра, и то и дело склонялся к манометру, показывающему давление в котле.

— А этот ваш знакомый — он что же, морской офицер?

— Не знакомый, а знакомая, дама.

Да нет, быть того не может, откуда она здесь? Видимо, примерещилось от всей этой суеты…

Звуки, издаваемые машиной, изменились — к привычному «пых-пых-пых» прибавился металлический лязг и скрежет. Осадчий замысловато выругался, премьер-старшина бросил штурвал и рванул за какой-то торчащий рычаг. Лязг и дребезг стихли, из-под бронзового колпача предохранительного клапана ударила в низкое кохинхинское небо струя пара. Гребцы-аннамиты, сидевшие до сих пор на решётках-пайолах, закрывающих дно катера, шарахнулись в стороны, один едва не вывалился за борт.

— Амба, вашсокобродь! — сказал Осадчий. — Хода нет, надо идти к берегу, смотреть, в чём дело.

Казанков приподнялся, заглянул под корму — так и есть, винт не вращается, катер и буксируемые им шлюпки продолжают двигаться по инерции. Остальные четыре катера держались дальше, по фарватеру, и с того, что шёл впереди, уже махали сигнальными флажками.

— Пишут — «Нужна ли помощь?» — сообщил Осадчий. — Чтоотвечать, вашсокобродь?

В руках он уже держал пару смотанных флажков — и когда это, удивился Матвей, он успел извлечь из парусиновой сумке, привешенной к борту? — Матвей не заметил

— Отвечай — помощь не нужна, следуйте прежним курсом до рандеву с «Байкалом». — ответил Казанков. — А мы пока пристанем к берегу, попробуем починиться.

Осадчий бодро ответил — «слушшвашсокородь!» — и засемафорил не хуже заправского сигнальщика, у Матвея аж в глазах зарябило.

— А вы пока… — сказал Казанков пластунам, вытягивая из кобуры большой американский револьвер, — … разбирайте, братцы, карабины и палаши. Мало ли как нас встретят на берегу?

Матвей кивнул, стащил чехол с телескопа своего «Винчестера» и упёр локти в планширь, изготовившись к стрельбе. Берег, заросший высоченным тростником, приближался, и юноша до боли в глазах всматривался в путаницу стеблей, стараясь угадать там малейшее движение.

Им повезло — на этот раз обошлось без стычек, перестрелок и прочего ненужного кровопролития. Один из гребцов-аннамитов провёл моряков в рыбацкую деревушку, откуда он сам был родом. Туземцы встретили гостей без тени радушия — для них любой белый, европеец, был врагом и во взглядах обитателей деревушки Матвей читал одну только злобу. Он уже стал прикидывать, в какой куст прыгать, когда из-за плетёных изгородей полетят в них стрелы и копья (винтовкам и даже кремнёвым ружьям в нищей деревушке взяться неоткуда), но тут проводник отодвинул Казанкова, вышел вперёд и заговорил. Он объяснял односельчанам, что явившиеся к ним белые никакие не французы, а наоборот, воюют с ними — вот и переполох в городе учинили они, взорвав на воздух большие корабли с пушками.

Вещал проводник, разумеется, на наречии аннамитов, и понимал его, да и то через пень-колоду один Осадчий, удосужившийся выучить десяток-другой фраз этого языка. Но этого хватило, чтобы понять — обитатели деревни вняли земляку и сменили гнев на милость. Сразу нашлась и еда, и даже выпивка — рисовая водка и нечто вроде местного сорта рома, приготавливаемого из сахарного тростника. Нашлись и две хижины, в которых могли отдохнуть вымотавшиеся до предела моряки. А утром Казанков объявил аврал — следовало как можно скорее починить катер. На вопрос Матвея — попробуют ли они догнать тех, кто ушёл вниз по реке? — кавторанг ответил, что смысла в этом он не видит. Угля на катере кот наплакал, придётся топить дровами, и нормального давления пара, позволяющего развить полных ход, не добиться. Лучше уж подождать здесь — вот-вот на фарватере должны показаться корабли русской эскадры, и вот тогда…

«Тогда» случилось около полудня. Повреждения машины оказались пустяковыми, Осадчий и старшина Шассёр с помощью Казанкова справились с ремонтом за каких-то два часа. Могли бы и скорее, но не хватало инструмента — своего в катере не было, а местный кузнец мог разодолжить русских разве что, зубилом, клещами и парой молотков. И вот когда пламя загудело в котле и машина дала обороты на вал — за поворотом реки показались дымы. Однако, они сразу показались Матвею какими-то жидковатыми, неубедительными — да и мачт над верхушками пальм и прочей кохинхинской растительности заметно не было. Через несколько минут загадка разъяснилась: из-за островка, коими изобиловало русло Меконга, показалась процессия из трёх паровых катеров — тех, что чуть больше суток назад ушли искать «Байкал». Правда, сейчас на них не было и следа прежней бутафории в виде клыкастых драконьих голов и хвостов — но сомнений не было, это были те самые катера.

— Что же, «Байкал» вы, не отыскали? — хмуро осведомился Казанков. Такого оборота событий он не ожидал

— Почему же? — удивился Новосельцев. — как раз отыскали. — Только вот беда, не только его. Мы увидели транспорт, когда он полным ходом улепётывал на зюйд, а за ним гнался французский крейсер. Да вы его знаете, Сергей Ильич — «Вольта», тот, что был в эскадре адмирала Ольри, припоминаете?

— Такое, пожалуй, забудешь… Знаете, я припоминаю заметку в одной французской газете — там говорилось, что капитан-лейтенант Пьер-Жорж Ледьюк — это он тогда командовал «Вольтой», — получил новое назначение. И не куда-нибудь, а на одну из тех бронированных канонерок, которые мы пустили на дно у Сайгона, так-то!

— Вот уж действительно — тесен мир! — поддакнул Новосельцев. — Надеюсь, он утоп вместе со своими посудинами. Как припомню, сколько они нам крови попортили при Сагалло…

— Да и мы в долгу не остались. — Казанков усмехнулся. — Ну да Бог с ним, мичман. Вы вот что скажите: «Вольта» стреляла по «Байкалу»?

— Не видел. Нет, точно не стреляла, я бы заметил. Я ещё, помнится, удивился — дистанция между судами была всего ничего, кабельтовых двадцать, для орудий «Вольты» пустяк…

— Так, говорите, «Байкал» уходил на зюйд?

— Надо полагать, навстречу нашей эскадре. Но мы за ними пойти, сами понимаете, не могли — волна разошлась под четыре балла, да и уголь был на исходе…

— Понимаю. — кивнул Казанков. — ваши люди, надо думать, сильно устали?

— Не без этого. Проголодались, и ещё москиты… — он хлопнул ладонью себя по шее. — Чисто вампиры, куда там нашим комарикам…

Шея и лоб мичмана, в самом деле, была вся в следах укусов москитов.

— Не вам одному досаждают кровососы, мичман. — сказал Казанков. — Сейчас накормите своих людей, час вам на отдых, унтер покажет вам, где.

Осадчий кивнул.

— Сделаем, вашсокородь. Только тесновато там будет, их вон сколько…

— Ничего, в тесноте, да не в обиде. После шестой склянки, — кавторанг щёлкнул крышкой карманных часов, — да, после шестой склянкиотчаливаем. Надо бы нам темноты дойти до Сайгона. Когда придёт эскадра — непонятно, а туземные лазутчики только что сообщили, что в городе вспыхнул мятеж. Воспользуемся сумятицей, захватим шхуну, буксир или какую посудину каботажную, их там много у пристаней стояло, и пойдём к морю. Ну и осмотримся — может и правда, удастся кого выручить? Жаль ведь людей, перережут их аннамиты, как бог свят, перережут — детей, женщин, всех, до кого доберутся…

Мичман посмотрел на Казанкова с недоумением.

— Да что ж мы сделать-то сможем, Сергей Ильич? Одни, без эскадры?

Казанков прищурился.

— Сколько у вас людей, мичман?

— Со мной полторы дюжины.

— А у меня ещё полдюжины, не считая гребцов-аннамитов.Да ещё картечницы на катерах — неужто совсем уж ничего не сделаем?

* * *

Французская Кохинхина,

Сайгон

О, Серж, мон ами, вы не представляете, как я вам рада! Если бы не вы — эти звери нас растерзали. Сами видите — уже и ворота сломали….

Действительно, правая воротина висела на одной петле; из обломков левой Осадчий пытался соорудить импровизированный станок для картечницы, снятой с катера.

— Мон дье, ещё немного — и они ворвались бы…

Камилла держала Казанкова за рукав обеими руками — костяшки пальцев даже побелели от напряжения. Когда она увидела его — во главе небольшого отряда, разгоняющего повстанцев-аннамитов, со всех сторон обложивших пакгауз — она сначала не поверила своим глазам, а потом кинулась ему на шею.

— Значит, я всё же не ошиблась — там в лодке?

— Я тоже вас заметил, мадам. — ответил Казанков. — Ещё подумал, что мне примерещилось. В самом деле — откуда вы здесь, в этой забытой богом дыре!

— О, это удивительная история, мон дьё, удивительная! — от волнения Камилла сбивалась с русской речи на французскую и обратно. — давайте, я всё вам расскажу! Началось с того, что мы с супругом решили осмотреть раскопки профессора… в Египте. Он отправился в Долину Царей — вы, конечно, слышали об этом поразительном мест? — а я осталась на «Луизе-Марии», почувствовала себя неважно…

И она как бы невзначай провела ладонью по округлившемуся уже животику.

— С удовольствием выслушаю ваш рассказ, мадам. — Казанков осторожно высвободил рукав кителя из пальчиков баронессы. А сейчас — простите великодушно, надо подготовиться к обороне. К сожалению, всё ещё не кончено, аннамиты вот-вот пойдут на приступ…

Но вы же спасёте нас, Серж? — глаза женщины были полны слёз. — вы бы знали, какие это звери! На моих глазах они растерзали французского почтового чиновника вместе с детьми и супругой, а голову его насадили на бамбуковый заострённый шест!

И кивнула на воротный проём, откуда вперемешку с выстрелами нёсся свирепый вой толпы.

— Конечно, баронесса, можете не сомневаться! А сейчас — простите, ради бога, служба…

Похождения Казанкова и его отряда в Сайгоне оказались недолгими. Не успели катера подойти к пирсу и высадить матросов, как их сразу с трёх сторон захлестнули вопящие мятежники. Причём атаковали и с воды, на дюжине разномастных лодчонок — надо полагать, приняв за французское подкрепление, подошедшее на помощь избиваемому европейскому населению города. В определённом смысле это так и было — матросы раскидали атакующих винтовочными залпами в упор, после чего Казанков приказал снять чего Казанков приказал отступать вглубь портового квартала. На пристани они стали бы мишенью для любого аннамита с трофейной французской винтовкой или хоть старым китайским гладкоствольным ружьём, тогда как в лабиринте пакгаузов и узких улочек, заваленных разнообразным хламом, ещё имелся шанс продержаться.

И — не успели они пройти и сотни шагов, как обнаружили большой пакгауз, вокруг которого скопились сотни три вооружённых чем попало аннамитов, а с крыши размахивали платками, шляпами люди явно европейской наружности — многие из них были перемазаны в крови и все, до одного, перепуганы до смерти. И первые, кого увидел Казанков, войдя в пакгауз, были французский офицер в разодранном, залитом кровью морском мундире, и выглядывающая из-за его спины женщина с явными признаками беременности — в ней он после секундного колебания опознал супругу своего старого друга барона Греве, Камиллу.

Картечница была снята с одного из брошенных катеров.Вообще-то, кроме неё, имелись ещё и револьверные орудия системы Гочкис — однако снимать в спешке тяжеленные связки стволов с тумб, волочь их на себе бегом, спотыкаясь, по лабиринтам припортовых улочек, а потом крепить на импровизированной, из проволоки и обломков досок, станине, представлялось делом безнадёжным. Поэтому казанков распорядился расколотить прикладами механизмы Гочкисов, погнуть приводные рукояти, покидать в воду патроны — а с собой взять вот эту, единственную французскую митральезу системы Монтиньи. Сейчас с ней, кроме Осадчего возился и бывший гимназист, уже имевший опыт стрельбы из точно «перечниц» — в Абиссинии, когда он вместе с казаками Ашинова и морскими пластунами Остелецкого оборонял форт Сагалло от солдат французского Иностранного Легиона. Жаль только, подумал Казанков, обойм к этой французской тарахтелке остались только три, и надолго их не хватит…

— Что ж это творится вашсокобродь? — Осадчий кулаком заколотил в казённик картечницы предпоследнюю обойму — Мы же им, чертям косоглазым помогать пришли, а они нас того гляди на ремни порежут? Где же, спрашивается, справедливость?

— Окститесь, унтер! — Казанков невесело хохотнул — Где Кохинхина эта гадская, а где справедливость? А толпе вы ничего не объясните — для них любой европеец враг, колонизатор, и ему следует сделать секим-башка. Будь тут их вожак, этот самый Тхует, или как-бишь-его — может, он их и утихомирил бы. А так — придётся нам самим как-нибудь справляться…

— А что, и справимся! — Осадчий вытащил из-за пояса кинжал-бебут, любимое своё холодное оружие, и положил на бруствер из мешков с рисом — в пакгаузе, где они укрылись, хранилось зерно. — От голода мы тут не помрём, вашсокобродь, вон провианта сколько, а там, глядишь, и наши подоспеют!

— Вашими бы устами, унтер… — Казанков поднялся, поправил заткнутый за пояс матросский абордажный палаш, обмотанный, за неимением ножен, куском брезента. — Вы тут заканчивайте, а я поговорю пока с нашими французскими друзьями. Надо понять, сколько у них оружия, патронов. Аннамиты вот-вот кинутся на приступ, нельзя терять ни минуты!

— Позвольте представить вам, Серж, моего спасителя! — сказала баронесса. Если бы не он — этот мерзавец Бёртон уж не знаю что со мной сделал…

Казанков, закончивший расставлять по постам матросов с «Ахерона» и немногих имеющих оружие гражданских, подсел к табуретом ему послужил поставленный на-попа бочонок, судя по запаху, из-под скверного кохинхинского рома. Француз сидел, привалившись к столбу, поддерживающему крышу пакгауза; из-под свежей повязки на плече (Камилла постаралась, не иначе!) сочилась кровь.

— Позвольте от всей души поблагодарить вас, мсье. — Казанков обозначил учтивый поклон.

— Бросьте… — Ледьюк махнул рукой и поморщился — видимо, даже такое движение причинило пробитому аннамитской стрелой плечу боль.– Это был мой долг, как офицера и цивилизованного человека. Уверен, вы на моём месте поступили бы точно так же.

Несомненно. — ещё один поклон. — Кстати, и супруг баронессыбудет крайне вам признателен. Если надумаете после этих событий оставить службу во флоте — он наверняка найдёт для вас должность капитана в своей пароходной компании.

— О да, Пьер, дорогой! — засуетилась Камилла. — Я скажу Шарлю, он о вас позаботится, если вас выгонят со службы…

Француз снова поморщился, на этот раз не от боли. Намёк на то, что за потерю двух новейших боевых кораблей дома его по головке не погладят, бы слишком прозрачен.

«Вот и поделом тебе! — мстительно усмехнулся (про себя разумеется) Казанков. — а то взяли, понимаешь, манеру лезть, куда не звали, и порядки свои устанавливать…»

И поспешил наложить завершающий штрих:

— Мы ведь с вами встречались, мсье! Вы, наверное, не помните меня — меньше года назад, у берегов Абиссинии. Вы тогда чуть не утопили мой «Бобр».[1]

— А-а-а, тот самый русский капитан, что задал нам перцу у Сагалло? — оживился француз. — Что ж, счастлив, что мои канониры стреляли в тот день недостаточно метко, и вы остались в живых. Должен сказать, что вам тогда повезло куда больше, чем моим людям в этом треклятом Сайгоне. Из обеих команд, — это две с лишним сотни! — спаслось едва три десятка, почти все ранены, многие тяжело… Но, прошу вас, скажите: вы-то как тут оказались?

— Так, оказался… проездом. — ответил Казанков. О том, что именно он виновник гибели обоих вверенных Ледьюку кораблей, кавторанг предпочёл не упоминать.

— Проездом?.. ох! — француз попробовал привстать, переменить позу — и с болезненным стоном схватился за раненое плечо. Камилла встрепенулась, бросилась его поддержать, усадить поудобнее. — Дьявол забери того аннамита с его луком…. Так проездом, говорите? С двумя дюжинами — или сколько вас там? — вооружённых до зубов спутников, при митральезе? Недоговариваете, мсье…

Казанков поднялся с поставленного на-попа бочонка, давая понять, что разговор закончен.

— Обсудим это позже, мсье. А сейчас надо подумать, как сберечь свои головы. И, кстати, — он сделал многозначительную паузу. — у вас оружие имеется?

Вместо ответа Ледьюк продемонстрировал большой револьвер — армейский, системы «Шамело-Дельвинь» с характерным шестигранным стволом. Оружие был тяжёлым, французу было чрезвычайно неудобно держать его здоровой левой рукой.

— Тогда мой вам совет: оставьте один патрон в барабане для себя. Аннамиты, видите ли, не вполне разделяют европейское гуманное отношение к пленным.

И повернулся, стараясь не замечать испуг в глазах Камиллы.

Тело свалилось к ногам Матвея, подняв тучу пыли — французский матрос, один из расставленных Казанковым на крыше пакгауза. Бескозырка с красным помпоном отлетела в сторону, винтовка валялась рядом. Юноша кинулся к лежащему, перевернул на спину — горло у несчастного было пробито стрелой, на губах пузырилась кровавая пена. Он зашарил в подсумке на поясе мертвеца — пусто, пусто! Собственный его «винчестер» валялся неподалёку — Матвей выпустил последний патрон из магазина несколько минут назад. Немногие уцелевшие защитники пакгауза тоже расстреляли боезапас — пол был покрыт россыпями медных гильз, рядом с митральезой валялись три патронных обоймы — все, как одна пустые. А как лихо они с Осадчим срезали первые шеренги нападавших, когда аннамиты пошли на приступ…

— Молодой человек… — Матвея схватили за рукав. Он обернулся — баронесса, конечно… — Умоляю, если эти звери ворвутся защитники пакгауза — застрелите меня! Я видела, что они вытворяли с женами и детьми французских чиновников, которые попали им в руки! Заклинаю, избавьте меня от мучений и позора!

Откуда-то потянуло дымом — судя по запаху, горело зерно. Матвей закрутил головой — и точно, из-за штабеля мешков с рисом валили клубы дыма и вырывались языки пламени. Значит, аннамиты всё же подожгли пакгауз…

— Что же вы молчите? — баронесса уже рыдала, заламывая руки. — Поклянитесь, что выполните мою просьбу!

— Но, мадам… — Матвей продемонстрировал женщине извлечённый из ножен крис — на матовом, словно в крошечных червоточинах, играли оранжевые отзывы. — У меня только вот это. Я не смогу…

Баронесса побледнела как смерть при виде лезвия которое должно прервать её жизнь. Но быстро взяла себя в руки и закинула голову, подставляя шею — очаровательно стройную, белую как снег, выхоленную умелыми руками горничной, накладывавшей на кожу своей госпожи изысканные мази и притирания. От мысли, что он должен прямо сейчас полоснуть по этой красоте волнистым, бритвенно-острым лезвием, Матвею едва не сделалось дурно.

— Ну же, мон шер ами, смелее! — Голос Камиллы, требовательный, уверенный, всё же дрожал. — Заклинаю, избавьте меня от мучений и позора!

Матвей занёс руку для удара — крис ходуном ходил в внезапно ладони. Баронесса ещё сильнее закинула голову, глаза её были крепко зажмурены, на лбу выступили крупные капли пота. Вот, сейчас….

Страшный удар потряс здание, сверху со стропил посыпались черепица, обломки досок — одна из них больно ударила Матвею по плечу. Он обернулся. В пыльном облаке за воротами метались какие-то тени, размахивали оружием…. Снова грохнуло, сверкнуло, потом ещё и ещё — и загрохотало уже непрерывно. На площади перед пакгаузом что-то взрывалось, летели разбитые бочки, расщепленные бочки, человеческие тела.

— Наши! — заорали с крыши. Матвей посмотрел вверх — в огромной прорехе виден был мичман Новосельцев. Он размахивал карабином, на ствол которого была насажена офицерская фуражка.

— Наши! — снова закричал мичман! — Корабли с Андреевскими флагами на реке, аннамиты разбегаются, кто куда!..

— Вот видите мадам, всё хорошо! — Матвей повернулся к баронессе, пряча зачем-то крис за спину. — Давайте я вам помогу, а о как бы не сгореть тут…

В самом деле, дым становился гуще — пожар разгорался, языки пламени лизали уже стропила. Матвей подставил женщине плечо — та послушна оперлась на него, — и они побрели к выходу.

— Скорее, гимназист, скорее, неровён час крыша рухнет! Поспешай, и дамочку выводи, а я этому помогу…

Осадчий зажал под мышкой бебут, по самую рукоять, вымазанный в крови, и помог подняться Ледьюку. Француз что-то благодарно бормотал — револьвер он держал в левой руке. Но не успели они сделать и трёх шагов, как из дыма навстречу кинулись четверо аннамитов, вооружённых короткими копьями — не копьями даже, а бамбуковыми жердями, обрезанные наискось, на манер игл для медицинского шприца.

Первого Осадчий принял на клинок — уклонился от колющего выпада и с такой силой вогнал бебут в диафрагму, что изогнутый кончик ладони на полторы вышел из спины врага. И — сам отшатнулся, от удара копьём пониже ключицы. Матвей левой рукой задвинул Камиллу за свою спину, а правой перехватил поудобнее крис. Двое мятежников приближались: злобный оскал на коричневых лицах, ярость в чёрных, раскосых глазах, копья уставлены ему в живот — у того, что справа на бамбуковом шесте угрожающе топорщился пучок заострённых бамбуковых щепок. Он видел такие копья — в рыбацкой деревне, где они нашли убежища, тамошние обитатели гарпунили ими крупную рыбу. Матвей представил себе, как острия входят ему в живот, в кишки…

Хлоп!

Хлоп!

Хлоп!

Владелец окровавленного копья повалился на спину — из двух отверстий в его груди выплеснулись фонтанчики крови. Второй аннамит повернулся и бросился наутёк — пуля ударила его между лопаток и швырнула лицом на тлеющие мешки с рисом.

Ледьюк, сидя на полу, выпускал пулю за пулей из своего револьвера. Он жал на спуск, даже когда ударник защёлкал вхолостую.

— Ну, хватит, мсьё, всё уже позади. — Казанков (и откуда он взялся?) подхватил француза под мышки и помог встать на ноги. Палаш, лезвие которого было от рукояти до самого кончик вымазано в крови, он зажал под мышкой.

— А вы говорили, последний патрон себе… — Ледьюк слабо улыбался. — Пригодилась, выходит, и для этих…

И он кивнул на трупы мятежников. Один ещё дёргался, из-под живота у него расплывалась большая тёмно-алая лужа.

— Пригодилась, пригодилась… — Казанков оглянулся на Матвея. — Ты как, цел? Помоги тогда баронессе, а я этого беднягу выведу…

Матвей кивнул и кинулся поднимать Камиллу. Та обняла его руками за шею и уткнулась куда-то в область шеи — лицо у неё было мокрым от слёз. Юноша, после секундного колебания подхватил женщину на руки.

Осадчий! — крикнул за спиной Казанков. — Ты жив, что ли?

Несмотря на свою ношу, Матвей ухитрился обернуться. Унтер стоял, опираясь на французскую винтовку с размочаленным прикладом; из плеча его торчал обломок бамбукового копья.

— Сам дойдёшь, что ли, Игнат Егорьич?

— Дойду, куду ж я денусь… — Осадчий пустил длинный матерный период. — Говорил же, а вы не верили, вашсокобродь: флотские своих завсегда в беде не оставят, выручат!

…Матвей не запомнил, как выбрался из горящего пакгауза. Свой драгоценный груз он отдал набежавшим матросам — на ленточках их бескозырок золотом было вышито «РЫНДА». Площадь перед зданием была завалена мёртвыми, изуродованными телами, тот тут, то там дымились воронки от разрывов тяжёлых снарядов. А дальше на речном фарватере выстроились три больших корабля — из коротких труб валили клубы дыма, стволы орудий угрожающе смотрят на пристань, на корме, на флагштоках, развеваются на кохинхинском ветру белые с косыми голубыми крестами полотнища.

Наши пришли!..

[1] Эти события подробно описаны в четвёртой книге цикла, «Флот решает всё».

«Le Petit Journal»

Франция, Париж.

'…Катастрофа французской дальневосточной эскадры! Потеряны безвозвратно восемь боевых кораблей, погибли и пропали без вести более семи сотен моряков. Счёт раненых и искалеченных далеко перевалил за полторы тысячи.

Командующий эскадрой адмирал Амедей Курбэ поступил как истинный сын Франции, предпочтя смерть несмываемому позору. Когда стало ясно, что сражение проиграно и его охваченный огнём флагман остался один на один с двумя сильнейшими китайскими броненосцами, он приказал команде покинуть пылающий «Триомфан» — после чего спустился в снарядные погреба и собственными руками запалил фитили подрывных зарядов. Сделав это, адмирал поднялся на мостик и отданием чести попрощался с французскими моряками, которые на шлюпках гребли к берегу.

Один из флаг-офицеров, лейтенант N выразил желание остаться на обречённом корабле вместе со своим адмиралом; Курбэ запретил ему это, произнеся слова, которые, несомненно, станут историческими: «Ваша жизнь ещё понадобится обновлённому французскому флоту!»

Взрыв был такой силы, что обломками были убиты трое матросов на стоящей поблизости канонерской лодке «Аспик» команда которой предпочла спустить свой флаг перед победоносным жёлтым, с извивающимся драконом, знаменем Поднебесной.

Увы, судьба оказалась жестока к морякам, спасшимся с погибающих французских кораблей': на берегу их встретила разъярённая толпа, состоящая из китайских солдат и жителей Люйшуня. Несмотря на вмешательство команды броненосца 'Чжэньюань (по слухам, она состояла из иностранных матросов и офицеров, состоящих на китайской службе Циньской Империи), наши несчастные соотечественники были все до единого вырезаны, насмерть забиты бамбуковыми палками, утоплены — что лишний раз подтверждает тезис о варварской жестокости и бесчеловечности, изначально присущей этой азиатской нации.

И теперь, когда эта ужасная трагедия позади, мы вправе задать вопрос — доколе мы будем получать сообщения п поражениях, и стоит ли этого жалкий клочок земли на краю света такой цены французским золотом и французской кровью, которую мы выплачиваем уже которое второе десятилетие?..'

«Сан-Франциско Кроникл»,

САСШ

'…из Китая пришло сообщение о казни Ли Хунчжана, наместника столичной провинции Чжили. Он был обвинён в заговоре против императрицы Цыси и попытке государственного переворота, готовящегося по наущению и при поддержке англичан… Вместе с ним на эшафот взошли около сотни чиновников и военных рангом помельче; говорят так же, что командующий Бэйянским флотом Дин Жучан, которому так же покровительствовал мятежный наместник, избежал позорной казни только благодаря тому, что сложил головы в морском сражении при Люйшуне.

Русский посланник принят при дворе Поднебесной. Одновременно китайские власти выдворили из страны английского посланника вместе со всеми сотрудниками британской дипломатической миссии. Ожидается серьёзное сближение Пекина и Санкт-Петербурга'; ходят так же слухи о подготовке готовится большого соглашения о военном и военно-морском сотрудничестве. Так, наш посланник в Пекине сообщает о том, что одним из пунктов будущего соглашения может стать передача России в аренду Люйшуня и прилегающих территорий на Квантунском полуострове, а так же о строительстве стратегической железной дороги, соединяющей русскую Читу с Харбином и далее, с Люйшунем. Напоминаем, что через Читу протянется строящаяся в настоящее время Транссибирская магистраль

Одновременно с постройкой этих железных дорог, русские намереваются строить в Люйшуне крепость и современный порт, который должен стать новой базой для их Тихоокеанского флот. Сейчас эту роль играет порт Владивосток, что крайне неудобно, поскольку его гавань имеет обыкновение замерзать в зимний период.

Когда база в Люйшуне и магистраль вступят в строй, что ожидается в ближайшие три-четыре года, стратегическая — ситуация на Дальнем Востоке разительно переменится, что не может не затронуть интересы других великих держав в этом важнейшем регионе.

Любопытная деталь — нам стало известно, что русские намерены переименовать Люйшунь на британский манер, в «Порт-Артур». Англичане в свою очередь дали ему это имя в честь лейтенанта Уильяма Артура, чьё судно в 1860-м году заходило в гавань Люйшуня для ремонта. Есть так же версия, что название было дано англичанами в честь одного из сыновей королевы Виктории; в любом случае, нам представляется весьма забавным, что русские решили сохранить за своим дальневосточным форпостом имя, данное ему их непримиримыми противниками…

«Морской сборник»

Россия, Санкт-Петербург

«…Битва при Люйшуне несомненно, войдёт во все учебники военно-морской тактике, как пример торжества новой тактики, основанной на таранных ударах и использовании самодвижущихся мин. Особенно следует отметить хладнокровие командира китайского броненосного отряда, точно рассчитавшего свои действия и нанесшего удар в самый подходящий моменткогда эскадра адмирала Курбэ фактически, была лишена возможности к сопротивлению. Стоит упомянуть и о важнейшей роли, которую сыграл в этой битве таранный миноносец „Ао Гуан“ американской постройки. Корабль получил в ходе сражения серьёзные повреждения и затонул — однако вскоре был поднят и сейчас стоит на ремонте в сухом доке Люйшуня. Сообщают, что в работах вместе с американскими инженерами участвуют так же офицеры и матросы с нашего „Герцога Эдинбургского“, который несёт в гавани Люйшуня стационерную службу…»

'Санкт-Петербу́ргские ве́домости,

Россия

«…С Дворцовой Площади сообщают: вчера Его Высокопревосходительство Посол Третьей Республики мсье Эмиль Флуаранс был принят министром иностранных дел Российской Империи Н. И. Гирсом. В ходе беседы, продолжавшейся около полутора часов обе стороны констатировали, что в настоящее время между Францией и Россией не существует разногласий, могущих внушать тревогу. Его Высокопревосходительство посол так же выразил благодарность за ту роль, которую Россия играет в событиях в Индокитае. 'Этот затянувшийся конфликт, — отметил посол, — стоила всем его участникам слишком много крови и золота, и пора, наконец, с ним покончить раз и навсегда…»

Квантунский полуостров,

Люйшунь.

Отсюда, с высоты внутренний рейд просматривался почти целиком. Утёс закрывал, разве что, восточную часть внутреннего бассейна, пирсы возле судоремонтных мастерских и док, куда вчера отволокли поднятый со дна внутреннего бассейна «Ао Гуан». Повалишин и Греве присутствовали при этом — и вполне оценили разрушения, нанесённые небольшому, в общем-то кораблику главным калибром французского броненосца.

Русские же корабли — «Герцог Эдинбургский и Байкал» — стояли на бочках ближе к выходу с внутреннего рейда, возле длинного, извилистого мыса, который китайцы называют — на своём языке, разумеется — «Тигровый хвост». Чуть дальше стояли «Чжэнъюань» и «Динъюань» — последний можно было отличить от «систершипа» по разрушенной кормовой надстройке, последствия попадания снарядов с «Ля Глиссоньера». Его мачты торчали из воды в трёх кабельтовых севернее, и вокруг них уже крутились барказы с рабочими. Китайцы собирались поднимать корабль — Бэйянский флот восполнял понесённые потери за счёт трофеев. Ещё один захваченный у французов броненосец, «Байярд», третьего дня сдёрнули с камней и отволокли на буксире к пирсам судоремонтных мастерских. Там уже во всю кипела работа — ухал паровой молот, визжали механические пилы, сновал туда-сюда по рельсам портовой узкоколейки кургузый паровозик, волокущий за собой две открытые платформы, заваленные разнообразным железным хламом и грудами угля.

— Если наш флот, и правда, тут обоснуется — придётся все названия заново давать, по-русски. — заметил Повалишин. — Китайские-то поди ещё, выговори, особенно нашим, русским людям. Матросики уж так Люйшунь переиначили — повторить неприлично…

Греве хохотнул — он, конечно, слышал скабрёзное до крайности имя, которое матросы дали китайскому порту.

— Порт-Артур, конечно, благозвучнее. — согласился Казанков. — Да и запомнить легко, хотя называть его скорее всего, будут просто «Артур» — по простому, по разговорному…

Да бог с ними, пусть, как хотят, обхывают. — барон махнул рукой. — вот что скажи, Серж — зачем «Минина» в той дыре кохинхинской оставили? Флагман всё же, непонятно…

«Минин» остался в Сайгоне, при особе нашего посланника, посредничающего на переговорах, чтобы наша посредническая миссия смотрелась убедительнее.

— А что французы?

— По соглашению, французская делегация прибудет в Кохинхину на крейсере, вот «Минин» за ним и присмотрит. Чтобы соблазна не было пустить в ход пушки, как последний аргумент в переговорах.

Греве прошёлся по орудийному дворику, остановился возле пушки, свороченной взрывом с лафета.

— Что тут, на батарее, всё же произошло — тогда, ночью?

— Французский лейтенант, которого оставили на батарее старшим, услыхал пальбу с моря, запаниковал. — сказал Повалишин. — Попробовал запросить флажками Курбэ на «Триомфане» — но адмиралу, сами понимаете, было не до того. Вот он и приказал взрывать батарею.

— Что ж, очень вовремя — иначе эта батарея могла бы доставить нам хлопот при прорыве на внутренний рейд. — заключил Греве. — Должен сказать, друзья, что нам вообще Нам с вами, везёт на счастливые совпадения. Как иначе объяснить своевременное появление эскадры Копытова в сайгоне, о котором ты Серж, нам все уши прожужжал?

— Неблагодарный! — деланно возмутился Казанков. — Да если бы не они — не видать тебе баронессы, да и меня вместе с ней, всех бы аннамиты перерезали. Что до эскадры — то тут никаких совпадений. Отходящий «Байкал» поднял Андреевский флаг, но на «Вольте» на это не обратили на это внимания, открыли огонь. Погоня продолжилась несколько часов — и закончилась встречей с русской эскадрой.Вице-адмирал Копытов, увидав, что французский крейсер стреляет по судну с Андреевским флагом, дал предупредительный выстрел и просигналил, что ежели с «Вольты» пальнут ещё хоть из револьвера — он разнесёт крейсер в щепки, а дипломаты пусть потом разбираются. Ну, французский капитан оказался человеком благоразумным и связываться с многократно превосходящими русскими не стал — отсемафорил на «Минин» «Счастливого пути!» и был таков. А Копытов, узнав от Макарова о нашей вылазке, распорядился полным ходом идти к устью Меконга и дальше, до самого Сайгона. На «Байкале» были проводники из аннамитов, хорошо знающие фарватер, так что дошли они быстро и поспели вовремя — Пакгауз уже горел, ещё четверть часа, и от нас остались бы одни головешки!

— Спасибо, Серёжка, всё разложил по полочкам… — проворчал барон. — А я, может, хочу верить в счастливые случайности, а ты мою веру в пух и прах разнёс!

— В твои годы, Гревочка, пора становиться рационалистом. — с улыбкой ответил Казанков. — Подобные фантазии мичманам пристали, какими мы были после Корпуса. Но сейчас-то ты целый владелец пароходной компании, солидности надо набираться!

— Не дождётесь! — ухмыльнулся барон. Он заложил руки за спину — здоровой, правой, поддерживая затянутую в чёрную кожу кисть левой, искусственной — и долго смотрел на корабли в бухте. Вот от борта 'Грецога Эдинбургского отошёл паровой катер, и дымя высокой, тонкой трубой побежал к пирсу.

— Командир, каперанг Энгельрем на берег отправился. — прокомментировал Повалишин.

— Федор Петрович-то? — осведомился Казанков. — Который клипером «Абрек» командовал? Когда мы в последний раз встречались, он был кавторангом.

— Сейчас толковые командиры быстро в чинах растут, Сергей Ильич. Вакансий много, да и плавательный ценз быстро идёт — корабли, почитай, не вылезают из дальних походов, и даже в Финском заливе — учение за учением.

— И что же, «Герцог Эдинбургский» останется здесь, в Люйшуне? Неуместно, согласитесь, для корабля первого ранга — обычно стационерную службу всякая мелочь несёт, клипера да канонерки.

— Да, адмирал Копытов будет следить за соблюдением перемирия между китайцами и французами, заключённым после Люйшуньского разгрома. — подтвердил Повалишин. Корвет «Рында», третий корабль его эскадры, ушёл назад, в Россию, в Кронштадт с консульскими депешами касательно посредничества на переговорах в Сайгоне. Кстати, и Вениамин на нём отправился.

Это когда же их в Петербурге прочтут? — удивился Греве. — Лучше было бы из Владивостока, по телеграфу!

— Нельзя, больно секретно. — А что до депеш — куда торопиться-то? Аннамиты с лягушатниками ещё месяца три будут договариваться, кто и как будет сидеть, и к кому как обращаться. Опять же, предстоит коронация нового императора Вьетнама, взамен прежнего, смещённого. Так что успеют, время есть.

Казанков убрал бинокль, в который он рассматривал полузатопленные, разбитые китайские крейсера.

— Да что вы о политике да о политике… Ты, Гревочка, лучше расскажи, как там твоя ненаглядная Камилла?

— Она сейчас на «Байкале». — отозвался барон. — Степан Осипович любезно выделил ей каюту. Намаялась, бедняжка, она ведь беременна…

— Слава богу, всё уже позади. — сказал Повалишин. — Броненосцы я уже сдал командирам-китайцам. Завтра распрощаюсь с новым комфлота — это, кстати, наш старый знакомый, Дэн Шичан, Вениамин как в воду смотрел — и пойдём на «Байкале» во Владивосток. По пути транспорт должен зайти в Нагасаки — там пересяду на пароход, идущий в Европу.

— Значит, пойдёте, со Степаном Осиповичем? — спросил Казанков. — Тогда до Нагасаки я составлю вам компанию. Расспрошу хорошенько про ваши похождения, давно собирался…

Да и вам есть о чём рассказать, Сергей Ильич. Я понимаю, дела у вас в Тонкине были сплошь секретные — но может хоть что-то, по старой дружбе?…

— А парохода вам ждать не придётся, Иван Фёдорович! — встрял Греве. — Я ещё с Гавайев, из Гонолулу отправил письмо с распоряжением, чтобы «Луиза-Мария» шла в Нагасаки и ожидала нас там. Могу и вас собой прихватить.

С удовольствием приму ваше предложение, барон. — кивнул Повалишин. — Заодно, воспользуюсь случаем, загляну в Петербург. Сколько уж лет я в дома не был, соскучился…

Так вместе и заглянем, Иван Фёдорыч! — Я ведь туда и собираюсь. Серж, может и ты с нами, за компанию?

Казанков покачал головой.

— И хотел бы, да не получится, Гревочка. Моё дело казённое: сказано прибыть во Владивосток, в распоряжение командира Сибирской Флотилии — изволь исполнять. Но, думаю, я там не задержусь. Вот увидите — месяца полтора, много два — и вы с вами встретимся в Петербурге. Заодно и С Вениамином повидаетесь, он дома раньше нас окажется.

— Кстати, Серж, он прихватил с собой твоего, Серёжа протеже этого гимназиста…

— Матвея-то? Ну, во-первых, он его протеже, а не мой — Вениамин его ещё в Москве приметил, и Абиссинию взял с собой. А во-вторых — ты-то, Гревочка его поблагодарил? Всё же вынес баронессу из огня и собой прикрыл от копий аннамитских, я сам видел…

Барон виновато развёл руками.

— Не поблагодарил, каюсь — мы с ним вот настолько разминулись. — барон пальцами показал, насколько. — Ну да ничего, ещё успею, не забуду. А забуду — баронесса напомнит. Она загорелась мыслью оплатить его учёбу в Сорбонне или в Гейдельберге, что сам выберет. Ты, помнится, говорил, он стреляет хорошо?

— Лучший стрелок у нас в отряде был. — подтвердил Казанков. Вениамин ему подарил «Винчестер» с телескопом — так он так навострился, что даже Осадчий, на что матер — и ото диву давался! Пули в мишень, как рукой клал!

Греве тряхнул головой.

— Я ему револьвер подарю. Есть у меня один на «Луизе-Марии» — новейшая американская конструкция, с рукояткой из слоновой кости в серебре. В Нагасаки велю сделать именную гравировку, и как встретимся в Петербурге, самолично вручу

— Револьвер — дело хорошее. — кивнул Казанков. — А что до Сорбонны, то вряд ли это понадобится. Матвей мне признался, что всерьёз подумывает о Петербургском Университете.

— Университет — тоже неплохо. — согласился барон. — Толковый малый, надо бы его взять на заметку. Вот закончит учёбу — подыщу ему место в своей компании.

Казанков усмехнулся.

— Не надейся, Гревочка. Насколько я смог понять, у нашего друга Вениамина — вернее сказать, у ведомства, в котором он служит — на этого юношу свои планы.

— Вот как? — барон поднял удивлённо брови. — Впрочем, этого следовало ожидать. С такими талантами да с университетским образованием малый далеко пойдёт, помяните моё слово…

Российская Империя.

Санкт-Петербург,

Дворцовая площадь.

Матвей никогда не бывал в столице Российской Империи. Он и Москву-то покидал всего пару раз, когда вместе с приятелями уехал на дачном поезде куда-то за Мытищи, где они, расположившись в рощице, на травке, пели революционные песни и закусывали снедью из большой корзины. Где-то сейчас его тогдашние товарищи — и что бы они сказали, узнав испытаниях, выпавших за этот год на долю самого обычного московского гимназиста? И уж наверняка юные борцы с царизмом не одобрили бы сегодняшних его планов.

Отсюда, из цитадели самодержавия (так, кажется, выражался его старый знакомец Аристарх?) прежняя, московская жизнь видится иначе. Разве можно сравнивать грязноватые, тесные улочки Первопрестольной с широкими, прямыми как стрела, проспектами Града Петрова? А колонна Александрийского столпа, Дворцовая площадь, окружённая великолепными фасадами Зимнего Дворца и Главного Штаба? А Адмиралтейская игла, описанная Пушкиным в «Медном Всаднике» — вот она, пронзает небо, как и шпиль Петропавловского собора на противоположной стороне Невы…

— Ну вот, мы и пришли. — Остелецкий положил ему руку на плечо. — Да ты не волнуйся, не съедят тебя там. Держись естественно, спросят — отвечай, только думай прежде, что говоришь. Граф — человек в общем, незлой, только дураков на дух не переносит.

Уточнять, что этот незлой человек возглавляет одну из самых мощных секретных служб Российской Империи, Остелецкий не стал.

Они подошли к боковому подъезду Адмиралтейства, по бокам которого громоздились связки больших, выше человеческого роста, якорей. Лощёный швейцар распахнул высоченные дубовые двери и Матвей с замиранием сердца стал подниматься по мраморной лестнице — на второй этаж, где располагался департамент военно-морской разведки.

— Полагаю, юноша, вы уже в курсе, какими делами занимается наше ведомство? — спросил Юлдашев. Он принял посетителей в своём кабинете, усадил остелецкого и чрезвычайно смущённого Матвея на стулья вокруг журнального столика в углу, и веел адъютанту принести самовар.

— Мир теперь, меняется чрезвычайно быстро, и ваши с господином Остелецким похождения тому прямое свидетельство. Судьбы держав будут решаться не только в прямых столкновениях армий и флотов, но и тайными операциями, осуществляемыми специально обученными людьми. И чтобы их готовить таких вот особых сотрудников, решено создать при нашем департаменте своего рода секретные классы, куда будут брать подходящих людей — из армии, флота, даже гражданских ведомств, скажем, полиции. Я предлагаю вам присоединиться к ним.

Сказать, что Матвей был огорошен — значило сильно преуменьшить впечатление, произведённое словами графа.

— Но ведь я даже не закончил даже гимназию…

— Не беда, сдадите экстерном. С этим… — Юлдашев показал на гражданский знак ордена св. Анны, который Матвей привинтил к новенькой, ещё не обмятой гимназической куртке, специально для этого приобретённой в магазине на Литейном, — с этим проблем с экзаменами у вас не будет. Только имейте в виду: рассказать кому-нибудь правду о том, за что вы его получили, вы не сможете не скоро… если вообще когда-нибудь сможете. Так что извольте позаботиться о подходящем объяснении.

Займёмся. — коротко сказал Остелецкий. Матвей торопливо закивал.

— Опыта, причём именно такого, который нам нужен, у вас побольше иных прочих. — продолжал граф. — Придётся, конечно, подучиться: насколько я понимаю, вы собирались поступать в Университет?

— Матвей снова закивал — подобно фарфоровому китайскому болванчику, который он купил в Люйшуне в подарок матери.

Моё департамент даст вам стипендию. Параллельно с учёбой в Университете будете посещать занятия в наших классах. Только уговор — никаких больше революций и бомб — кроме как по долгу службы!

Матвей поперхнулся чаем.

— Да я… честное слово, я и не думал…

— А вы подумайте, дело полезное… — Граф улыбнулся. — А как получите диплом — добро пожаловать в мой департамент!

Он встал, давая понять, что аудиенция закончена. Матвей торопливо вскочил, едва не опрокинув стул — ужасно смутился своей неловкости и покраснел до корней волос.

Что ж, ступайте, поручик вас проводит. — Юлдашев нажал на колпачок звонка, вызывая адьютанта. — Надеюсь, вам есть, где остановиться?

Поживёт пока у меня, на Литейном. — ответил за Матвей остелецкий. — А там подыщем что-нибудь.

Вот и хорошо. — кивнул граф. — Мы ещё встретимся, юноша. А вас, Вениамин Палыч, я попрошу задержаться. Есть одно незаконченное дело, надо бы обсудить…

Этот ваш Бёртон поведал массу чрезвычайно любопытных вещей. — говорил Юлдашев. — Его даже припугивать не понадобилось — сразу понял, что ничего иного ему не остаётся.

— Да, чрезвычайно сообразительный господин… — согласился Кухарев. Он появился в кабинете сразу после ухода Матвея. — Особенно, когда идёт речь о его голове.

— По информации, полученной от Бёртона, предстоит очень много работы, и работы серьёзной. И займётесь этим вы, господа. России с Англией ещё предстоит столкнуться — в том числе и по линии нашего департамента.

Остелецкий и ротмистр переглянулись — и одновременно качнули головами в знак согласия.

— Что ж, Евгений Петрович, мы готовы. — ответил за обоих Вениамин. — Не всё же англичанке гадить по углам да переулкам — должно им и в ответ прилететь в кои-то веки!

Конец четвёртой части

Российская Империя

Кронштадт.

— Как тебе, Гревочка, орденок китайский? — спросил Вениамин. — Впечатляет?

— Орденок-то? — барон покосился на свою грудь.– Ничего, нарядный.

На кителе Остелецкого тоже красовались большая семилучевая звезда и тёмно-синяя, с золотой каймой и пёстрой вышивкой, лента — награды, полученная за люйшуньскую баталию. Регалии ордена Двойного Дракона, высшей награды империи Цинь, разрешённой к вручению иностранным подданным, нагнали Остелецкого Греве и Повалишина только здесь, в Петербурге — и сейчас они впервые надели их в торжественной, официальной даже официальной.

— А ты, Серёжа, висюльки китайской не получил. — сказал Греве. — Несправедливость, однако!

— А мне-то за что? — удивился Казанков. — Я в Китае ничем не отметился — так, заглянул проездом, за что ж тут награждать?

— А ваши речные дела в Тонкине, набег этот на Сайгон фанфаронский? Они ведь тоже были на руку китайцам — без них лягушатники нипочём не стали бы такими сговорчивыми!

— Думай, что говоришь, Гревочка! — Остелецкий поднял палец и посмотрел на собеседника поверх стёкол отсутствующих очков. — точь-в-точь преподаватель, делающий выговор нерадивому ученику. — Не маленький, сам понимать должен: тамошние дела нашего Серёжи сплошь государственные секреты, для чужих ушей не предназначенные — тем более, для китайцев!

— Вот и отблагодарного отечества мы наград и почестей не дождёмся…. — проворчал барон. — Официально-то ничего как бы и не было

— Не ной ты, Гревочка, сколько можно? — возмутился Вениамин. — За Богом молитва….

— … а за Царём служба не пропадёт — знаю, слыхал. Но я, как ты не раз имел случай убедиться, тщеславен: желаю однажды появиться на приёме у бельгийского короля Леопольда при всех регалиях, включая перуанскую звезду, и этих вот змиев…

И щёлкнул ногтем по орденской ленте, где скалили зубы два вышитых китайских дракона.

— Так и появишься, кто тебе мешает? А одной звездой больше, одной меньше — кто их считать-то будет? А что крестик мимо пролетел — ну так такое наше дело, сугубо секретное. Мало тебе личной благодарности Государя?

— Не мало, конечно… — Греве вздохнул. — К ней, кстати, и шпага золотая прилагается — тоже красивая вещица. С анненским крестиком на рукояти и «клюквой» будет смотреться вполне комильфо.

Трое друзей стояли на мостике, над их головами трещала на балтийском ветру гирлянда флагов расцвечивания. «Луиза-Мария» стояла на якоре в окружении многочисленных судов, с борта которых петербуржцы наблюдали за Большим Императорским Смотром — ждали появления императорской яхты «Держава», на которой Государь обойдёт строй боевых кораблей.

Палубы нарядно украшенных прогулочных пароходиков были до отказа полны светскими дамами в пышных нарядах — расфуфыренные, что твои клумбы, по бестактному выражению Греве, — конногвардейцами с палашами в зеркально отполированных ножнах, солидными статскими советниками и товарищами начальников департаментов, нацепившими по случаю торжеств все свои звёзды. На посудинах поскромнее и публика была соответствующая — мелкие чиновники, армейские офицеры, мелкие торговцы. Приказчики, мастеровые и прочий простой люд, теснились в гребныхлодочках и облепили пристани и набережные.

Дальше, вдоль Морского канала (работы по его углублению завершились всего месяц назад, несколько раньше срока) выстроилась шеренга боевых кораблей Балтийского Флота. Здесь были и заслуженные старички вроде «Первенца» и «Адмирала Чичагова», и грозные ветераны, «Владимир Мономах» и «Князь Пожарский»; чуть дальше, в общем строю стояли «Клеопатра» и прочие британский трофеи. А дальше — новые, совсем недавно вошедшие в состав флота броненосные фрегаты и корветы: «Адмирал Нахимов», «Рында», «Витязь»…

Казанков вынул сигару, повертел в пальцах, спрятал обратно — раскуривать гавану на пронзительном ветру было бы задачей нетривиальной.

— Кстати, о почестях. Мне давеча в Морском министерстве предложили вернуться во Вьетнам, но уже в должности военно-морского атташе при нашем посольстве.

— И что, согласился? — оживился барон. — Из Вениамина дипломата не вышло, в шпионы пошёл — так может у тебя получится?

— Не в шпионы, Гревочка, сколько тебе повторять? — возмутился Остелецкий. Наш департамент занимается по большей части секретной аналитикой… а, чего тебе объяснять!

Он отвернулся и стал рассматривать броненосец «Пётр Великий», стоящий кабельтовых в пяти от «Луизы-Марии».

— Нет, Гревочка, от должности я отказался. — ответил Казанков. Короткой перепалки, случившейся между его друзьями, он как бы и не заметил. — Через месяц в состав Эскадры Проливов войдёт бронепалубный крейсер, построенный по новейшему проекту. Меня прочат в командиры.

Греве хмыкнул.

— Эскадра Проливов, говоришь? — удивился барон. — Впервые слышу. Это что же, на аглицкий манер? У них, помнится, тоже есть Флот Канала с базой в Портсмуте…

— Да, и стоять она будет на острове Мармара, в Мраморном море — его, если помнишь, выкупили у турок сразу после войны.

Барон хмыкнул.

— Могли бы и так занять, османы бы не пикнули.

Казанков пожал плечами

— Ну, господам из МИДа, полагаю, виднее. Новая эскадра поначалу входила в состав Черноморского флота, но потом передали в подчинение лично наместнику Южной Славии Великому князю Константину Николаевич. Сделали это, чтобы не дразнить средиземноморские державы, Австро-Венгрию, Италию, Францию, да и турок тоже. Уж очень они опасаются растущей мощи России.

— Ничего, пусть привыкают… — сказал Остелецкий. — Слава богу, этим балканским играм в независимость пришёл конец: сегодняшний смотр и объявлен по случаю полного вхождения Южной Славии в состав Российской империи, А Великий Князь из наместников станет оберегателем града святого Константина!

— Именно так. — согласился Казанков. — А пока на Мармаре строят базу флота — туда-то мы и отправимся.

Греве недоуменно вздёрнул бровь.

— Мы? Ты что же, собираешься и семейство своё перевезти в это захолустье?-

— Это сейчас там захолустье, а когда появится флот, всё переменится. Вот и Ачива обрадуется — она на сносях, и будет рада возможности перебраться поближе к солнцу, фруктам и тёплому морю. Очень уж ей в слякотном, стылом Петербурге не по душе…

— А ты, значит, засядешь в луже Мраморного моря — и прощай, океаны?

Казанков пожал плечами.

— Да, пора бы уж — тянет, понимаешь ли, к спокойной, размеренной жизни.

— Это у командира корабля-то спокойная жизнь? — хохотнул Греве.

— По сравнению со всеми этими секретными эскападами — разумеется. Подъём флага, аврал, учения минные, артиллерийские, большой смотр, малый смотр — всё по расписанию, заранее известно. Благодать, да и только!

— Ну, дело твоё, конечно. Как говаривал наш боцман на «Крейсере»: 'Хозяин-барин, хочет — живёт, а хочет — удавится. А только сдаётся мне, Серёженька, что ты через полгода, самое большее, взвоешь от скуки и побежишь к нашему другу Вениамину умолять, чтобы он подыскал тебе что-нибудь в стиле ваших тонкинских похождений!

Казанков посмотрел на собеседника долгим, испытующим взглядом. Тот не выдержал и отвёл глаза.

— Только не говори, Гревочка, что и тебя не тянет на мостик!

— Так я туда и встану! Мы с Камиллой решили из Петербурга отправиться в Южную Америку, навестить тамошние филиалы нашей пароходной компании. Заодно вот и Ивана Фёдоровича доставим на его разлюбезный остров Пасхи.

А как же дитё? — удивился Остелецкий. — Двухмесячному младенцу не рановато ли по морям путешествовать?

Барон помотал головой.

— Всё предусмотрено, господин шпион… прошу прощения, господин секретный аналитик. Я на 'Луизе-Марии для него отдельную каюту обставил — кроватка детская, качалка, плитка керосиновая, молоко подогревать — короче, всё, что положено. А смежную — для няньки и кормилицы.

— Солидно, ничего не скажешь. — согласился Вениамин. И всё же — растишь будущего адмирала?

— Ну, адмирала — не адмирала… — Греве неопределённо пошевелил пальцами в воздухе. — Мой сын, чтоб вы знали, господин капитан первого ранга, унаследует не только титул и поместье в Курляндии, но и пароходную компанию вместе с филиалами по всему миру. А как тут без путешествий? Пусть заранее привыкает — глядишь и морская болезнь его обойдёт, не придётся маяться, как иные прочие? А то — как Сабельников из третьей группы…

— Это которого выставили после практического плавания? — припомнил Казанков. — Да, не повезло парню: кровь с молоком, в учёбе из первых — а в первом же переходе из Кронштадта в Гельсингфорс всю дорогу провисел на леере. А по возвращении — вылетел, как пробка, из корпуса, и никакие уговоры не помогли…

— Вот и я о чём. — кивнул барон. — Я тут беседовал с одним учёным доктором, так он уверял, что…

Что именно говорило светило медицинской науки — барон поведать не успел. Вдалеке ударил выстрел — и загрохотало, покатилось, ближе, ближе, словно сопровождая орудийными громами и клубами порохового дыма длинное, изящно выгнутое, остроносое судно, хлопающее красными плицами гребных колёс вдоль корабельного строя. самодержец приветствовал свой победоносный Флот, и броненосные фрегаты, корветы, мониторы отвечали ему громами салютов. Оркестр на пирсе заиграл «Марш Гвардейского Флотского Экипажа»; зрители на берегу и на судах восторженно закричали,в воздух полетели шляпы, картузы, фуражки — а вдоль бортов боевых кораблей ослепительно белели шеренги форменок, полоскались ленточки бескозырок, флаги расцвечивария, вымпела, гюйсы…

— Ты ведь, Вениамин, единственным из нас всех отметился в тех краях? — барон провожал взглядом императорскую яхту. — На Балканах, я имею в виду, в Константинополе. Мы-то всё больше в Океанах, или вон, на Балтике, как Серёжка с адмиралом

«Адмиралом» друзья промеж себя стали называть Повалишина. Обычай этот установился недавно, с тех пор, как Греве, все уши им прожужжал, как тот был хорош в парадном перуанском мундире, при всех положенных к нему регалиях.

— Да, было дело… — Остелецкий мечтательно улыбнулся. Мраморное море, Средиземное, Измир, Александрия… — Славные были времена, лихие…

— Между прочим, Иван Фёдорович, сейчас там. — Казанков показал на «Державу». — Удостоился личного приглашения Государя!

— И ведь по заслугам! — серьёзным, без тени обычной для него иронии, отозвался Остелецкий; Греве кивнул, соглашаясь с товарищем.

— Сколько Иван Фёдорович — мало кто сделал для России. Пусть, порой и под чужими флагами….

— Какая разница под какими? — ответил Казанков. — Главное — чтобы Отечеству была польза. А в остальном историки разберутся, когда время придёт.

И ты, Серёжа, правда, веришь, что оно придёт? — в голосе Остелецкого не угадывалось и тени привычной иронии? — И мы сможем до него дожить?

Казанков стоял неподвижно — правая, затянутая в белую перчатку рука лежала на рукоятке кортика. Корабли грохотали залпами, звук прокатывался вдоль шеренги и улетал дальше, у виднеющимся в тумане шпилям Петропавловки и Адмиралтейства, к куполам Исакия, Казанского собора.

— Конечно, придёт, друзья! — уверенно ответил он. — И мы с вами обязательно это увидим. Иначе и быть не может!

2023 — 2024 гг., Москва

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Мониторы-5. "Здесь водятся драконы"