К концу июня армии Юга России, преследуя разбитого противника, вышли на фронт Царицын — Балашов — Белгород — Екатеринослав — Херсон (исключ.), упираясь прочно своими флангами в Волгу и Днепр.

20 июня в городе Царицыне я отдал армиям директиву:

«…Имея конечной целью захват сердца России Москвы, приказываю:

1. Генералу Врангелю^{3} выйти на фронт Саратов — Ртищево — Балашов, сменить на этих направлениях донские части и продолжать наступление на Пензу, Рузаевку, Арзамас и далее Нижний Новгород, Владимир, Москву. Теперь же направить отряды для связи с Уральской армией и для очищения нижнего плеса Волги.

2. Генералу Сидорину^{4} правым крылом, до выхода войск генерала Врангеля, продолжать выполнение прежней задачи по выходу на фронт Камышин — Балашов. Остальным частям развивать удар на Москву в направлениях: а) Воронеж, Козлов, Рязань и б) Новый Оскол, Елец, Кашира.

3. Генералу Май-Маевскому^{5} наступать на Москву в направлении Курск, Орел, Тула. Для обеспечения с запада выдвинуться на линию Днепра и Десны, заняв Киев и прочие переправы на участке Екатеринослав — Брянск.

4. Генералу Добророльскому^{6} выйти на Днепр от Александровска до устья, имея в виду в дальнейшем занятие Херсона и Николаева…

6. Черноморскому флоту содействовать выполнению боевых задач… и блокировать порт Одессу…»

Директива 20 июня, получившая в военных кругах наименование «Московской», потом, в дни наших неудач, осуждалась за чрезмерный оптимизм. Да, не закрывая глаза на предстоявшие еще большие трудности, я был тогда оптимистом. И это чувство владело всем Югом — населением и армиями. Это чувство нашло отклик там на севере, за линией фронта, среди масс, придавленных еще большевистским ярмом и с нетерпением, с радостью ждавших избавления. «Кассандры» примолкли тогда. Оптимизм покоился на реальной почве: никогда еще до тех пор советская власть не была в более тяжелом положении и не испытывала большей тревоги.

Директива в стратегическом отношении предусматривала нанесение главного удара в кратчайших к центру направлениях Курском и Воронежском, прикрываясь с запада движением по Днепру и к Десне. В психологическом она ставила ребром перед известной частью колебавшегося казачества вопрос о выходе за пределы казачьих областей. В сознании бойцов она должна была будить стремление к конечной далекой, заветной цели. «Москва» была, конечно, символом. Все мечтали «идти на Москву», и всем давалась эта надежда.

Конец июня и первая половина июля были ознаменованы новыми успехами. На западе Добровольческая армия^{7}, отбросив 13-ю советскую армию и группу Беленковича, взяла Полтаву; в низовьях Днепра 3-й армейский корпус^{8}, при содействии Черноморского флота и английского крейсера «Карадог», занял Кинбурнскую Косу и Очаков, укрепившись в низовьях Днепра; на востоке Кавказская армия^{9}, совместно с правым флангом Донской^{10}, разбила вновь перешедшую в наступление 10-ю советскую армию и 15 июля овладела Камышином. Передовые части подходили на 80 верст к Саратову…

Военные операции протекали не без серьезных внутренних трений. Малочисленность наших сил и наша вопиющая бедность в технике и снабжении создавали положение вечного недохвата их на всех наших фронтах, во всех армиях. Выведение частей в резерв главнокомандующего наталкивалось поэтому на огромные трудности. Каждый командующий придавал преимущественное значение своему фронту. Каждая стратегическая переброска вызывала коллизию интересов, обиды и проволочки. Когда с Северного Кавказа мы двигали на Царицынский фронт прочные Кубанские части, генерал Эр дели^{11} доносил, что это «вызовет восстание горских народов и полный распад всего Терского войска…». Генерал Врангель требовал подкреплений из состава Добровольческой армии, «которая, — по его словам, — почти не встречая сопротивления, идет к Москве», а генерал Май-Маевский не без основания утверждал, что в таком случае ему придется бросить Екатеринослав или обнажить фланговое Полтавское направление… Когда первые отряды танков, с трудом вырванные у Добровольческой армии, направлялись в Кавказскую, донское командование утверждало, что оборона большевиками Царицына «основывалась, главным образом, на огне артиллерии, но отнюдь не на оборонительных сооружениях», и добивалось всемерно поворота танков к себе, на Миллеровское направление… Во время операции на Волге генерал Врангель тянул первый Донской корпус^{12} к Камышину, генерал Сидорин к Балашову, и оба доносили, что без этого корпуса выполнить своих задач не могут… И т. д. и т. д.

Стратегия внешней войны имеет свои законы вечные, неизменные, одинаково присущие эпохам Цезаря, Ганнибала, Наполеона и минувшей мировой войне. Но условия войны гражданской, не опрокидывая самоценность незыблемых законов стратегии, нарушают их относительное значение иногда в такой степени, что в глазах поверхностного наблюдателя двоится мысль: не то ложен закон, не то свершается тяжкое его нарушение… Стратегия не допускает разброски сил и требует соразмерной им величины фронта. Мы же расходились на сотни верст временами преднамеренно, временами вынужденно. Так, отданная 20 июня основная директива, ограничивавшая наше распространение берегами Днепра и Десны, через месяц была расширена. Генерал Шкуро^{13} взял Екатеринослав, что не было предусмотрено; мы были слишком слабы, чтобы надежно оборонять Екатеринославский район, и могли выполнить эту задачу только наступлением, только удачной атакой и преследованием, которое завлекло наши части на двести с лишним верст к Знаменке. Можно было или бросить весь занятый район на расправу большевикам, или, наоборот, попытаться покончить со слабыми правобережными частями 12-й и 14-й армий большевиков и, таким образом, захватив все нижнее течение Днепра, надежно обеспечить фланг Добровольческой армии, идущей на Киев и Курск.

И 30 июля в развитие основной директивы было приказано генералу Май-Маевскому удерживать Знаменку, а генералу Шиллингу^{14} (3-й армейский корпус) при содействии Черноморского флота «овладеть в кратчайший срок Херсоном и Николаевом и выйти на линию Вознесенск — Раздельная, овладев Одессой».

Мы занимали огромные пространства, потому что, только следуя на плечах противника, не давая ему опомниться, устроиться, мы имели шансы сломить сопротивление превосходящих нас численно сил его. Мы отторгали от советской власти плодороднейшие области, лишали ее хлеба, огромного количества военных припасов и неисчерпаемых источников пополнения армии. В подъеме, вызванном победами, в маневре и в инерции поступательного движения была наша сила. Истощенный многими мобилизациями Северный Кавказ уже не мог питать надлежаще армию, и только новые районы, новый прилив живой силы могли спасти ее организм от увядания.

Мы расширяли фронт на сотни верст и становились от этого не слабее, а крепче. Добровольческая армия (бывшая «Кавказская Добровольческая» армия) к 5 мая в Донецком бассейне числила в своих рядах 9600 бойцов. Невзирая на потери, понесенные в боях и от болезней, к 20 июня (Харьков) боевой состав армии был 26 тысяч, к 20 июля (Екатеринослав, Полтава) 40 тысяч. Донская армия, сведенная к 5 мая до 15 тысяч, к 20 июня насчитывала 28 000, к 20 июля 45 тысяч. Для наступления в Киевском направлении в конце июля от Добровольческой армии отделилась группа всего в 6000. В начале июня с Ак-Манайских позиций начал наступление 3-й армейский корпус силою около 4 тысяч, который, пополняясь по пути, прошел весь Крым, вышел на Херсон и Одессу и составил группу войск Новороссийской области^{15} под начальством генерала Шиллинга, к 20 сентября увеличившуюся до 15 тысяч.

Состав Вооруженных сил Юга с мая по октябрь возрастал последовательно от 64 до 150 тысяч. Из этого состава около 20 тысяч оставались на Черноморском побережье (против Грузии) и в Терско-Дагестанской области (против горцев, Азербайджана и Астрахани). Таков был результат нашего широкого наступления. Только при таком условии мы имели возможность продолжать борьбу. Иначе мы были бы задушены огромным превосходством сил противника, обладавшего неисчерпаемыми человеческими ресурсами. Наконец, движение к Киеву приводило нас к соединению с противобольшевистской Польской армией, что значительно сокращало фронт и должно было освободить большую часть войск Киевской области^{16} и Новороссии для переброски их на Гомельское и Брянское направления.

Теория говорит о закреплении рубежей, практика Гражданской войны с ее огромными расстояниями и фронтами, с ее исключительным преобладанием психологии не только в армиях, но и в населении пораженных войной областей свидетельствует о непреодолимой трудности и зачастую полной негодности метода позиционной войны. Разлив Донца задержал наступление 8-й и 9-й советских армий в феврале. Царицынская укрепленная позиция остановила движение генерала Мамонтова^{17} и первый налет генерала Врангеля. Но, снабженный некоторой техникой, генерал Врангель в два дня покончил с «Красным Верденом». Добровольческая армия без труда справилась с «крепостными зонами» Харькова и Екатеринослава. Шкуро и Бредов форсировали широкий Днепр. Разбухшая Кубань не остановила русских армий, отступавших к Черному морю, а идеальный, исключительный по конфигурации и природным свойствам, «неприступный» оборонительный рубеж Крымских перешейков оказался паутиной в трагические дни осени 1920 года…

Освобождение нами огромных областей должно было вызвать народный подъем, восстание всех элементов, враждебных советской власти, не только усиление рядов, но и моральное укрепление белых армий. Вопрос заключался лишь в том, изжит ли в достаточной степени народными массами большевизм и сильна ли воля к его преодолению? Пойдет ли народ с нами или по-прежнему останется инертным и пассивным между двумя набегающими волнами, между двумя смертельно враждебными станами. В силу целого ряда сложных причин, стихийных и от нас зависевших, жизнь дала ответ сначала нерешительный, потом отрицательный.

Советское командование после весенних поражений напрягало чрезвычайные усилия, чтобы восстановить свой Южный фронт. Реорганизовались бывшие Украинские армии на началах регулярства; смещен был целый ряд неудачных начальников; главнокомандующего вооруженными силами советской России Вацетиса сменил полковник Каменев, бывший главнокомандующий Восточным фронтом; Гиттиса сменил генерал Егоров; революционный трибунал, заградительные и карательные отряды применяли жестокий террор для внедрения в войска дисциплины; тысячи новых агитаторов наводнили фронт; новые мобилизации 18–45-летн. возрастов усилили приток пополнений. Наконец, на Южный фронт было переброшено 6½ дивизии с Восточного и 3 дивизии с Западного фронтов. Этими мерами в середине июля советскому командованию удалось довести состав своих южных армий до 180 тысяч при 700 орудиях (по советским данным, на линии Сосница — Киев — Одесса расположена была 12-я армия красных, силою в 23 тысячи, входившая в состав Западного фронта). И 16 июля Бронштейн писал в приказе: «Вся страна заботится теперь об Южном фронте. Нужно, чтобы командиры, комиссары, а вслед за ними красноармейцы поняли, что уже сейчас на Южном фронте мы сильнее Деникина. Воинские эшелоны и маршрутные поезда снабжения непрерывным потоком идут на юг. Теперь все это… нужно вдохновить идеей решительного наступления…»

План этого наступления, по словам Бронштейна, заключался в том, «чтобы нанести контрудар противнику в двух важнейших направлениях: 1) с фронта Балашов — Камышин на нижний Дон и 2) с Курско-Воронежского участка на Харьков. Первое направление было признано решающим». На этих направлениях были сосредоточены ударные группы: на первом Шорина из 10-й и 9-й армий, силою в 50 тысяч, на втором Селивачева из 8-й, 13-й и левобережной части 14-й армии, силою до 40 тысяч. Общее наступление было назначено на 1–3 августа.

1 августа 10-я армия Клюева (Егоров был назначен командующим 14-й армией) с многочисленной конницей Буденного на западном крыле, поддержанная Волжской флотилией в составе до 20 вооруженных судов, обрушилась на Кавказскую армию. Ведя непрерывные тяжкие бои, под напором сильнейшего противника, в течение трех недель армия вынуждена была отходить на юг, отдав Камышин, и к 23-му дошла до самого Царицына. В этот день началось решительное сражение, в котором, атакуя с севера и с нижней Волги от Черного Яра, противник прорвал уже было укрепленную позицию и доходил до орудийного завода. Но введением в бой последних резервов и атаками кубанской конницы генерал Врангель нанес противнику жестокий удар, отбросив его в обоих направлениях. Атаки Клюева, повторенные в последующие дни, становились все слабее и постепенно замерли.

Эти тяжелые и славные бои — одна из лучших страниц боевой деятельности Кавказской армии, ее командующего, генералов Улагая^{18}, Топоркова^{19}, Писарева^{20}, трижды раненного генерала Бабиева^{21}, получившего четырнадцатую рану генерала Павличенко^{22} и многих других.

Одновременно, перейдя в наступление от Балашова против правого крыла Донской армии, противник оттеснил донцов за линию Хопра и Дона. Большевики переправились уже во многих местах на западный берег, но контрударом своим, в особенности удачным в группе Коновалова^{23}, донцы отбрасывают их за Хопер, наносят большой урон и вновь выходят на левый берег реки. Однако в связи с неудачами на Лискинском направлении правая группа Донской армии под угрозой обхода обоих флангов в середине сентября вынуждена отступить за Дон на всем течении его от Павловска до устья Хопра. Оттеснив донцов, Камышинская группа Клюева, усиленная еще за счет Восточного фронта, в конце сентября вновь атаковала Царицын и после девятидневного боя контратакой войск генерала Врангеля была опрокинута и в беспорядке отошла верст на 70 на север. В свою очередь донцы перешли в наступление и в первой половине октября отбросили Балашовскую группу большевиков за Хопер, выйдя вновь к железнодорожной линии Поворино — Царицын.

В начале октября, после двухмесячного сражения, правое крыло Вооруженных сил Юга удержало Царицын и линию Хопра; ударная группа Шорина, ослабленная огромными потерями, перешла к пассивному образу действий и, соответственно новому плану советского командования, начала передвижение части сил к западу.

Ударная большевистская группа Селивачева 3 августа должна была нанести удар по Харькову комбинированным наступлением частей 14-й и 13-й армий с северо-запада на Готню и главными силами (частями 13-й и 8-й армий) с северо-востока на Купянск. Но за три дня до начала операции большевиков генерал Кутепов^{24} перешел в наступление 1-м армейским корпусом^{25} в северо-западном направлении, разрезал 13-ю и 14-ю армии, разбил их и отбросил первую к Курску, вторую за Ворожбу. Оставив в этих направлениях заслоны, корпус сосредоточился частью сил к Белгороду. Между тем Воронежская группа большевиков, смяв левый фланг донцов, ударила в стык между Добровольческой и Донской армиями и, наступая затем почти без сопротивления, заняла Волчанок, Купянск и Валуйки, углубившись к 14 августа в тыл нашего расположения на 100 верст и подойдя передовыми частями своими верст на 40 к Харькову. Создавалась весьма серьезная угроза тылу армии.

Генерал Май-Маевский, перегруппировав войска, ответил ударом добровольцев со стороны Белгорода и корпусом Шкуро с юго-запада. В течение второй половины августа под нашими ударами, оставляя пленных и орудия, Воронежская группа Селивачева уходила на северо-восток. Окончательное ее окружение не состоялось только благодаря пассивности левого крыла (3-го корпуса^{26}) Донской армии. К концу августа Добровольческая армия, вернув прежнюю линию, наступала неудержимо к Воронежу, Курску, к Десне… Донской армии указано было, перейдя к обороне на всем своем фронте, обратить исключительное внимание на левый фланг, свернуть к Воронежу и бывший в набеге конный корпус^{27} генерала Мамонтова, совместными действиями с Добровольческой армией разбить расстроенную уже 8-ю советскую армию и овладеть Лисками и Воронежем. Это сосредоточение вне Донской области, необходимое стратегически и вызывавшее ослабление чисто Донского фронта, с перспективой оставления части территории на поток и разграбление большевикам, вызывало всегда большие психологические трудности. Левый фланг донцов был слаб, доставляя не раз затруднения правому флангу Добровольческой армии.

В конце июля генерал Сидорин собрал между Таловой и Новохоперском конную группу около 7–8 тысяч сабель генерала Мамонтова, которой дана была задача, прорвав фронт противника, «овладеть железнодорожным узлом Козловом, для расстройства управления и тыла Южного большевистского фронта». Позднее, ввиду пассивности левого крыла армии, направление было изменено на Воронеж, чтобы выходом на северо-запад, в тыл Лискинской группе противника, содействовать ее поражению.

Мамонтов, под предлогом дождей, вызвавших распутицу, приказания не исполнил и, пройдя с боем через фронт, пошел на север, совершая набег в глубокий тыл противника, набег, доставивший ему громкую славу, звание народного героя и… служебный иммунитет.

5 августа он взял Тамбов, затем, последовательно занимая Козлов, Лебедин, Елец, Грязи, Касторную, 20-го очутился в Воронеже. По всему пути генерал Мамонтов уничтожал склады и громадные запасы противника, разрушал железнодорожные мосты, распустил несколько десятков тысяч мобилизованных, вывел целую бригаду крестьян-добровольцев, нарушил связь, снабжение и вызвал среди большевиков сильнейшую панику.

Но, обремененный огромным количеством благоприобретенного имущества (апологеты генерала Мамонтова исчисляли обоз корпуса протяжением 60 верст), корпус не мог уже развить энергичную боевую деятельность. Вместо движения на Лиски и потом по тылам 8-й и 9-й советских армий, куда требовали его боевая обстановка и директива, Мамонтов пошел на запад, переправился через Дон и, следуя по линии наименьшего сопротивления, правым берегом его вышел 5 сентября к Короткову на соединение с корпусом генерала Шкуро, наступавшим с юга на Воронеж. Открылись свободные пути, и потянулись в донские станицы многоверстные обозы, а с ними вместе и тысячи бойцов. Из 7 тысяч сабель в корпусе осталось едва 2 тысячи. После ряда неудавшихся попыток ослабленный корпус только 23-го, после взятия генералом Шкуро Воронежа, двинулся в ближний тыл Лисок и тем содействовал левому крылу донцов в овладении этим важным железнодорожным узлом. Это было единственное следствие набега, отразившееся непосредственно на положении фронта. Генерал Мамонтов поехал на отдых в Новочеркасск и Ростов, где встречен был восторженными овациями. Ряды корпуса поредели окончательно.

Будем справедливы: Мамонтов сделал большое дело, и недаром набег его вызвал целую большевистскую приказную литературу, отмеченную неприкрытым страхом и истерическими выпадами. Сам Бронштейн, находившийся тогда в районе набега и с необычайной поспешностью отбывший в Москву, писал по дороге: «Белогвардейская конница прорвалась в тыл нашим войскам и несет с собою расстройство, испуг и опустошение пределов Тамбовской губернии…» Взывал тоном растопчинских афиш: «На облаву, рабочие, крестьяне… Ату белых! Смерть живорезам!..» И в конце концов смилостивился над «казаками, обманутыми Мамонтовым», приглашая их сдаться: «Вы в стальном кольце. Вас ждет бесславная гибель. Но в последнюю минуту рабоче-крестьянское правительство готово протянуть вам руку примирения». Но Мамонтов мог сделать несравненно больше: использовав исключительно благоприятную обстановку нахождения в тылу большевиков конной массы и сохранив от развала свой корпус, искать не добычи, а разгрома живой силы противника, что несомненно вызвало бы новый крупный перелом в ходе операции.

Наступление Добровольческой армии между тем шло с огромным порывом. Оно прикрывалось надежно с запада движением группы генерала Юзефовича^{28} на Киев и 3-го (отдельного) корпуса генерала Шиллинга на Одессу. Наступление это не было приостановлено и в те трудные дни начала августа, когда создалась большая и непосредственная угроза Харькову.

5-й кавалерийский корпус^{29} захватил Конотоп и Бахмут, прервав прямую связь Киева с Москвой, в то время как второй армейский корпус^{30}, двигаясь обоими берегами Днепра и опрокидывая 14-ю армию противника, шел к Киеву и Белой Церкви. И 17 августа войска генерала Бредова^{31} форсировали Днепр и вошли в Киев одновременно… с галичанами Петлюры, наступавшими с юга.

Так же успешно продвигались войска генерала Шиллинга. Овладев в начале августа, при деятельной помощи возрождавшегося Черноморского флота, Херсоном и Николаевом, корпус продолжал движение на Вознесенск и Раздельную. 12-я советская армия, стоявшая на фронте Киев — Одесса — Херсон, была отвлечена к востоку, в Одессе царила паника. В ночь на 10-е наша эскадра капитана первого ранга Остелецкого^{32}, совместно с судами английского флота, появилась внезапно у Сухого Лимана и высадила десант (340 человек формировавшегося еще Сводно-драгунского полка^{33}), который, соединившись с восставшими одесскими офицерскими организациями, при могучей поддержке судовой артиллерии захватил город, прервав эвакуацию его. Интересно донесение «Азбуки» из советской Одессы: «22 июля в Одессе получены от советского агента, работающего в штабе генерала Деникина, сведения о том, что 11 июля в Новороссийске будет посажен десант из 30 транспортов. Десант сопровождает английский дредноут и несколько крейсеров и миноносцев…»

В дальнейшем войска Киевской области и Новороссии наступлением с севера, востока и юга постепенно занимали территорию между Днепром и Черным морем. Остатки правобережной группы 14-й советской армии ушли за Днепр, части 12-й армии пробились к Фастову.

В то время, когда происходили эти события, главное ядро Добровольческой армии генерала Май-Маевского, нанося тяжелые удары советским армиям, двигалось на Москву. 7 сентября 1-й армейский корпус генерала Кутепова, разбив наголову 12 советских полков, взял Курск… 17-го генерал Шкуро, переправившись неожиданно через Дон, захватил Воронеж… 30-го войска 1-го корпуса овладели Орлом и продолжали движение к Туле… В начале октября 5-й кавалерийский корпус генерала Юзефовича взял Новгород-Северск…

На всем фронте войска Добровольческой армии захватывали десятки тысяч пленных и огромные трофеи. Удар, нанесенный советским командованием правой группой Южного фронта, завершился ее поражением…

С начала октября стало ясным, что центр тяжести всей операции перенесен на Воронеж — Харьковское направление… Только разбив ударную группу 8-й армии и корпуса Буденного, мы приобретали вновь инициативу действий, возможность маневра и широкого наступления. Для этого необходимо было собрать сильный кулак, что по условиям обстановки можно было сделать лишь за счет Донской и Кавказской армий.

Попытки образования конной ударной группы на Воронежском направлении, отражая сложные воздействия стратегии, политики, психологии и личных взаимоотношений, служат весьма образным показателем тех условий, в которых протекала деятельность Ставки.

Начиная с 1919 года все мои директивы (19 августа, 17 сентября, 14 ноября, 29 ноября) требовали от Донской армии растяжки фронта и сосредоточения сильной группы к левому флангу на Воронежском направлении. Это стремление разбивалось о пассивное сопротивление донского командования, и Донской фронт представлял линию, наиболее сильную в центре на Хопре, где сосредоточена была половина всей донской конницы (2-й корпус^{34}, 17 ⁴/₂ тысяч, из них 9700 конницы), и слабую в Лискинском районе (3-й корпус, 14 тысяч, из них 2200 конницы), почти исключительно пехотного состава. (Донскую пехоту начальник штаба армии генерал Кельчевский^{35} характеризовал так: «Пешие части совершенно не приспособлены к пешему бою и так же легко сдают, как и красноармейская милиция». За немногими исключениями, это определение было верно.) Это развертывание отвечало стремлению удержать и прикрыть возможно большую часть Донской области, но в корне расходилось с планом операции. По-видимому, на стратегию донца Сидорина и российского профессора Кельчевского производила сильнейший нажим психология донской казачьей массы, тяготевшей к родным хатам.

В ударную группу Дон выделил полуразвалившийся после тамбовского набега 4-й корпус генерала Мамонтова, насчитывавший к 5 октября 3½ тысячи сабель. (Но и эти силы были ослаблены отвлечением части их на поддержку Лискинской группы, так что в группе генерала Шкуро под Касторной оставалось одно время только 1800 сабель 4-го Донского корпуса.) После настойчивых требований Ставки к середине ноября донское командование включило в ударную группу пластунскую бригаду (пехотную) — 1500 штыков, кавалерийскую, не казачью дивизию — 700 сабель — и направило в 4-й корпус пополнения. Но донские направления общего театра войны представлялись чем-то самодовлеющим. Генерал Сидорин считал и такое ослабление чисто Донского фронта чрезмерным, выражая опасение, что «при дальнейшем нажиме противника армия не будет в состоянии держаться на берегу Дона».

Не менее сложно обстояло дело на фронте Кавказской армии. Нанеся в начале октября под Царицыном сильный удар и северной и южной группам противника, генерал Врангель доносил, что достигнут этот успех «ценою полного обескровления армии и последним напряжением моральных сил тех начальников, которые еще не выбыли из строя». Но обстановка складывалась грозно и требовала нового чрезвычайного напряжения и новых жертв от всех армий. И начальник штаба генерал Романовский^{36} 16 октября запросил генерала Врангеля, какие силы он может выделить в ударную группу в центр… «или же Кавказская армия могла бы немедленно начать активную операцию, дабы общим движением сократить фронт Донской армии и дать ей возможность вести операцию на северо-запад». Генерал Врангель ответил, что развитие операции Кавказской армии на север невыполнимо «при отсутствии железных дорог и необеспеченности водной коммуникации». Что касается переброски, то при «малочисленности конных дивизий переброска одной, двух… не изменит общей обстановки, и не разбитый, хотя бы и приостановленный противник, оттеснив донцов за Дон, будет иметь возможность обрушиться на ослабленную выделением частей Кавказскую армию…». Барон Врангель предлагал «крупное решение»: взять из состава Кавказской армии четыре дивизии (при этом условии он не предполагал оставаться во главе ее) и, сведя остающиеся силы в отдельный корпус, поручить его генералу Покровскому^{37}.

Картина состояния Кавказской армии, нарисованная генералом Врангелем, была угнетающей, а потеря Царицына в то время, когда центр армии находился еще впереди Харькова, чреватой тяжелыми последствиями. Поэтому я счел возможным взять из Кавказской армии только 2-й Кубанский корпус^{38}. (Одна бригада Кавказской армии находилась в то время в Екатеринодаре ввиду событий в Раде. Кубанские дивизии имели состав 500–800 сабель, и только одна 3-я^{39} имела 1350 сабель. Она входила ранее в состав 2-го корпуса, но была заменена кавказским начальством 4-й^{40}.)

И когда через некоторое время генерал Врангель принял Добровольческую армию и из Кавказской взята была еще одна дивизия, заместитель его генерал Покровский телеграфировал барону: «С переброской трех четвертей всей конницы армии и отнятием боевых пополнений, направляемых с Кубани только вам… обессиливание Кавказской армии перешло уже все пределы».

Между тем в начале ноября ударная группа Буденного, отбросив конницу Шкуро, взяла Касторную, выйдя в тыл нашей пехоте. Под ударами 13-й, 14-й советских армий и группы Буденного Добровольческая армия, неся большие потери, особенно на своем правом фланге, с упорством отстаивая каждый рубеж, медленно отходила на Юг.

К середине ноября мы потеряли Курск, и фронт Добровольческой армии проходил через Сумы — Лебедянь — Белгород — Новый Оскол, дойдя приблизительно до параллели Донского фронта (Лиски). В ближайшем тылу ее, в губерниях Харьковской, Полтавской разрастались восстания; банды повстанцев все более наглели, и для усмирения их требовалось выделение все новых и новых сил. Донская армия была прикована к своему фронту и не могла развить широкого наступления: левый фланг ее был отброшен от Лисок, центр и правый удерживались еще на Хопре и Доне.

Конная группа Шкуро, потом Мамонтова (Шкуро уехал в отпуск по болезни), действовавшая в стыке между Добровольческой армией и Донской, не могла противостоять большевистской ударной группе по малочисленности своей, разрозненным действиям и внутренним недугам: кубанцы жаловались на развал и утечку в Донском корпусе, донцы говорили то же о кубанцах…

Ко второй половине ноября в районе Волчанок — Валуйки путем большого напряжения сосредоточены были подкрепления, которые вместе с основным ядром Мамонтовской группы составили отряд силою в 7 тысяч сабель, 3 тысячи штыков и 58 орудий, снабженный танками, бронепоездами и авиационными средствами (состав частей приведен по боевому расписанию от 5 ноября, так как последующие не сохранились).

В состав конного отряда входили: 4-й Донской корпус, 3-й конный корпус^{41} (без одной бригады), 2-й Кубанский корпус, Сводная кавалерийская дивизия и 2-я пластунская бригада. На него возлагались большие надежды…

Вместе с тем последние подкрепления с Северного Кавказа и с Сочинского фронта двинуты были на север.

В начале ноября, будучи в Ставке, генерал Врангель предложил образовать из собиравшейся группы отдельную конную армию с ним во главе, перебросив для управления ею штаб Кавказской армии. Незначительность сил группы не оправдывала необходимости расстройства существовавших соединений и создания нового штаба для Царицынского направления; отсутствие третьей меридиональной железной дороги не давало возможности вклинить новую армию между Добровольческой и Донской. Принимая во внимание обнаружившиеся недочеты генерала Май-Маевского и желая использовать кавалерийские способности генерала Врангеля, я решил упростить вопрос, назначив его командующим Добровольческой армией, со включением в нее конной группы Мамонтова.

Май-Маевский был уволен. До поступления его в Добровольческую армию я знал его очень мало. После Харькова до меня доходили слухи о странном поведении Май-Маевского, и мне два-три раза приходилось делать ему серьезные внушения. Но теперь только, после его отставки, открылось для меня многое: со всех сторон, от гражданского сыска, от случайных свидетелей посыпались доклады, рассказы о том, как этот храбрейший солдат и несчастный человек, страдавший недугом запоя, боровшийся, но не поборовший его, ронял престиж власти и выпускал из рук вожжи управления. Рассказы, которые повергли меня в глубокое смущение и скорбь.

Когда я впоследствии обратился с упреком к одному из ближайших помощников Май-Маевского, почему он, видя, что происходит, не поставил меня в известность об этом во имя дела и связывавшего нас боевого содружества, он ответил:

— Вы смогли бы подумать, что я подкапываюсь под командующего, чтобы самому сесть на его место.

Май-Маевский прожил в нищете и забвении еще несколько месяцев и умер от разрыва сердца в тот момент, когда последние корабли с остатками Белой армии покидали Севастопольский рейд. Личность Май-Маевского перейдет в историю с суровым осуждением… Не отрицаю и не оправдываю… Но считаю долгом засвидетельствовать, что в активе его имеется тем не менее блестящая страница сражений в Каменноугольном районе, что он довел армию до Киева, Орла и Воронежа, что сам по себе факт отступления Добровольческой армии от Орла до Харькова при тогдашнем соотношении сил и общей обстановке не может быть поставлен в вину ни армии, ни командующему. Бог ему судья!

По донесению командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского генералу Деникину город Белгород был занят с налета доблестными корниловцами и марковцами, не рассчитавшими лихого удара. Находящийся в 70 верстах к югу город Харьков был занят Дроздовским стрелковым полком^{44} на следующий день 11 июня. Красные откатились на значительное расстояние от Белгорода, и все почувствовали, что город занят прочно.

11 июня начальник 1-й пехотной дивизии^{45} генерал-майор Тимановский^{46} принял на городской площади парад войск, освободивших Белгород от большевиков.

25 июня в Белгород прибыл главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал-лейтенант Деникин, восторженно встреченный жителями, забросавшими путь его следования цветами. Ликование жителей носило самый искренний и даже трогательный характер. Генерал Деникин присутствовал на молебне на площади города и после молебна принял парад войск. На парад были выведены: весь 1-й Офицерский генерала Маркова пехотный полк^{47}, офицерская рота Корниловского Ударного полка^{48}, по взводу в пешем строю от каждой батареи 1-й артиллерийской бригады и конные части. Войска, отдохнувшие и пополнившиеся, производили самое лучшее впечатление. Генерал Деникин поздравил части 1-го армейского корпуса с выходом на большую Московскую дорогу; напомнил о былых боях и особенно о значении 1-го Кубанского генерала Корнилова похода и о роли в борьбе с большевиками офицерства; указал грядущие задачи и высказал полную уверенность в успехе зародившегося в таких трудных условиях и перенесшего столько испытаний дела освобождения Родины. Жители и войска долгим и громким «Ура!» ответили на речь Вождя. Действительно, положение советской власти казалось критическим. Значительная часть России была в руках Белых армий. Население освобожденных областей, перенесших голод, холод и анархию, было явно настроено против большевиков, разрушивших хозяйство страны. Красная армия, несмотря на огромное свое превосходство в силах, не могла устоять перед немногочисленными, но сплоченными частями добровольцев. Сомнениям не было места, все сулило радостный конец Гражданской войны. Маленький, пыльный уездный город Белгород зажил шумной жизнью. Веселая, оживленная толпа на улицах, открывающиеся магазины и кафе, всеобщее приподнятое настроение…

Действительно радостным было только одно: Добровольческая армия увеличилась теперь самое меньшее в три раза. Но и здесь не все было благополучно: отдаление верховного управления от армии и снижение качества ее в связи с постоянным притоком малообученного пополнения, — все это было признаком отрицательным. Здесь необходимо обратить внимание критиков выхода на Московскую дорогу в той части, когда они говорили, что Центральная Россия добровольцам ничего не даст. С этого момента, после неравных и изнурительных боев в Каменноугольном бассейне, они из малочисленных «цветных» полков превратятся в «цветные» дивизии трехполкового состава с хорошим количеством пулеметов и артиллерии, что дало им возможность бить многочисленные красные части до Орла включительно. И не вина Добровольческой армии, что с этого рубежа, где решалась судьба всех Вооруженных сил Юга России, самостийное течение все разложило у нее в тылу и что командующий армией генерал Май-Маевский погиб для нашего дела борьбы. Здесь была виновата не Россия, а просто такова была судьба ее национальных сил, против которых работали не только Февральская революция и большевики Ленина, но и все наши так называемые союзники по первой Великой мировой войне.

14 и 15 июня. 1-й батальон Корниловского Ударного полка полковника Гордеенко^{49} со взводом 1-й генерала Маркова батареи 15 июня со станции Беломестная повел наступление на Шляхово. После того как красные были выбиты из ряда хуторов, селение Шляхово было взято, и отряд повел наступление на станцию Сажное. К вечеру корниловцы соединились с батальоном 1-го Офицерского генерала Маркова полка со вторым взводом артиллерии, совместно взяли село Крюково и станцию Сажное, где 1-й и 2-й взводы 1-й генерала Маркова батареи соединились и вся батарея была придана корниловцам.

17–18 июня. По записям 1-го взвода 7-й гаубичной батареи от 17 июня взвод подошел во время боя к станции Сажное, но к вечеру марковцы отошли, и взвод ночевал в селении Крюково. 18 июня 1-й Офицерский генерала Маркова полк взял с. Тетериново.

19 июня. 2-я Марковская батарея была придана 3-му батальону Корниловского Ударного полка, и вместе они спешно выступили на город Короча, где обозначился сильный нажим красных. Сделав в один переход 50 верст, они заночевали в деревне Погореловке — предместье города Короча.

20 и 21 июня. Противник большими силами повел наступление на город Короча, но огнем артиллерии и контратакой 3-го батальона Корниловского Ударного полка был отброшен.

С 22 по 25 июня противник вел наступление на город, но всегда отбивался контратаками 3-го батальона и огнем артиллерии, оставляя убитых и раненых.

26 июня. С утра противник, как обычно, повел наступление с севера и с северо-запада на город. К 15 часам корниловцы совместно с 1-м Офицерским генерала Алексеева конным полком его отбросили, после чего все разошлись по квартирам и на позиции оставалась только артиллерия. Через непродолжительное время снова было замечено артиллерийскими наблюдателями наступление, артиллерия открыла огонь, спешно прибывший на подводах взвод корниловцев в 15 человек двинулся по лощине и окончательно ликвидировал обход, взяв 70 человек в плен. Перешедшие было снова в наступление красные были отбиты атакой корниловцев.

27 июня. Наступление противника было ликвидировано артиллерийским огнем.

28 июня. 3-й батальон Корниловского Ударного полка переходит в наступление, гонит противника и занимает село Поповка, а затем и село Платовец.

1 июля 1919 года. Вследствие неустойки у донцов на нашем правом фланге отряд отходит без давления противника в деревню Поповку.

2 июля. Батарея отходит в деревню Погореловку, корниловцы же остаются в деревне Поповке, а также занимают село Катеево.

6 июля. 3-й батальон Корниловского Ударного полка с 4-й Марковской батареей перешел в наступление на с. Платовец. Вначале наступление развивалось успешно, но около 12 часов большевики пустили бронеавтомобили. Один из них прорвался к месту расположения передков батареи. Открыть по нему огонь было невозможно, так как там же находился резерв отряда. Корниловцы сначала опешили, но затем открыли пулеметный огонь и бросились в атаку. Броневик стал быстро отходить по дороге, которая проходила недалеко от батареи. Батарея открыла огонь и окончательно отогнала его. Попытки других броневиков приблизиться и прорваться сквозь цепи корниловцев были отбиты огнем батареи. К вечеру Платовец был занят нами.

7 июля. 3-й батальон Корниловского Ударного полка был сменен 2-м батальоном 1-го Офицерского генерала Маркова полка, который расположился в деревнях Платовец и Поповка.

11 июля. 3-й батальон с приданным ему взводом 4-й батареи выступил ночью из города Короча на деревню Холань.

12 июля. 3-й батальон Корниловского Ударного полка занял деревню Холань, чем обеспечил правый фланг и установил связь с донцами. Оставив в Холани часть 1-го Офицерского конного полка, 3-й батальон вернулся в город Короча.

Дальнейшие материалы излагаются по данным журналов боевых действий Корниловских Ударных полков.

Событие, которое не только корниловцам, но и всем русским людям говорило о значении нашего выхода на большую Московскую дорогу, где мы надеялись получить поддержку, которая уже разрозненно пополняла наши большие потери, а теперь мы отмечаем вступление самостоятельной военной единицы, покрывшей себя в дальнейшем подвигами, достойными своего старшего брата — 1-го Корниловского Ударного полка.

Во время обороны Каменноугольного бассейна, когда Корниловский Ударный полк в беспрерывных боях был обескровлен, по рапорту командира полка главное командование разрешило полку иметь свой запасный полк, который был создан главным образом из пленных, и он не только обучал их и пополнял наши ряды, но в критические минуты принимал участие и в боях. Теперь же командование дало разрешение приступить к формированию действующего 2-го Корниловского Ударного полка^{50}. Для этой цели из запасного Корниловского полка выделяется батальон, которому было отведено место в бетонных казармах города Ростова-на-Дону. Командиром батальона назначается капитан Пашкевич Яков Антонович^{51}. Им быстро был сделан удачный подбор лиц командного состава, и подготовка началась. Капитан Пашкевич, старый корниловец, первопоходник, был начальником пулеметной команды в полку и отличался знанием боевого и строевого дела. С момента назначения его на формирование действующего полка он полностью отдается этому делу. Тогда нужно было быть не только хорошим организатором, так как деление нашей тыловой власти многому мешало. Так, например, мы от своих соратников Всевеликого войска Донского не имели права принимать в свои ряды добровольцев и официально не могли ничего купить для обмундирования. Умение все узнать и все согласовать помогло капитану Пашкевичу, а подобранный им кадр делал свое дело превращения сырого материала в корниловцев. Психология запасного батальона скоро превратилась в настоящую подготовку формирования действующего полка. Если отбросить в сторону препятствия местного, тылового значения, то формирование протекало все же в благоприятных условиях.

После успехов на фронте, в частности у корниловцев, большое количество пленных махновцев и красноармейцев направляются на формирование полка. Капитан Пашкевич не сторонится офицеров, перешедших к нам от красных, и усиленно собирает их. После взятия Харькова в Ростов прибывает до 350 офицеров из занятых мест, он испрашивает разрешение на набор офицеров из этой партии, едет сам к ним, набирает 240 офицеров и отправляет их к себе сразу же, не дожидаясь отзывов специальных комиссий по реабилитации. Полтора месяца усиленной работы — и Ростов-на-Дону с изумлением отмечает появление вновь созданного полка, которому волей главнокомандующего суждено было стать 2-м Корниловским Ударным полком. Родившись под счастливой звездой, имея такого командира-организатора и обладая колоссальным в сравнении с другими частями офицерским кадром, от полка только и ждали, как он покажет себя в боевой обстановке. Было много врагов формирования «цветных» полков, раздавались голоса, что в нем много красноармейского духа (тогда ведь добрая половина армии не воевала, а сидела по тылам, «формировала» тоже и критиковала), но ничто не смущало кадр полка, и он работал не покладая рук.

19 июля 1919 года капитан Пашкевич доложил командующему Добровольческой армией генералу Май-Маевскому, что полк готов. Последовал приказ представить полк на смотр командующему армией. К назначенному дню почти весь Ростов собрался посмотреть на смотр молодого полка командующим армией. Полк построился в резервной колонне и своим грозным видом произвел внушительное впечатление, 1-й и 2-й батальоны были одеты в английское обмундирование с парусиновыми сапогами, а 3-й — в мешечное, все три были без шинелей. Офицерская сводная рота — в шинелях, но без эмблем, они были выданы им только после первых боев. Перед смотром приехала дочь генерала Корнилова — Наталия Лавровна — с городским головой и благословила полк на ратный подвиг иконой св. Равноапостольного Князя Владимира, покровителя 2-го Корниловского Ударного полка, день его празднования — 15 июля старого стиля.

Команда: «Смирно!» — прибыл командующий армией. Могущественный и молодецкий вид полка приводит командующего армией в восторг. Он говорит о борьбе с большевизмом и благодарит за отличный вид. Громкое «Ура!» было ответом на слово. В полку и в публике чувствовался сильный подъем духа. Смотр прошел отлично. Полк своим блестящим видом произвел действительно большое впечатление. Парад закончился скромным банкетом, где, по русскому обычаю, господа офицеры качали своего командующего, а потом для того же передали его ударникам, что заставило капитана Пашкевича пережить несколько тяжелых минут: ведь у махновцев часто убивали ударом об землю, и этого все же побаивался командир, — в жизни все бывает, а особенно во время Гражданской войны.

Генерал Май-Маевский сообщил, что полк должен будет принять участие в Курской операции.

13 июля из Корниловского Ударного полка прибыло 25 офицеров для занятия некоторых командных должностей. Подбор этих 25 офицеров 1-го Корниловского Ударного полка был сделан полковником Пешней^{52}, считавшимся заместителем командира полка полковника Скоблина^{53}, который и прибыл вместе с ними в Ростов, чтобы, как тогда говорили, принять 2-й полк. Однако командование назначило полковника Скоблина на бригаду, полковника Пешню — на 1-й полк, а капитана Пашкевича, как создателя 2-го полка, утвердило в должности его командира.

Позже, когда к нашей бригаде под Орлом присоединился и 3-й Корниловский Ударный полк и было официально объявлено о наличии Корниловской Ударной дивизии, полковник Пешня вступил в исполнение обязанностей помощника начальника дивизии, а 1-й полк на законном основании принял полковник Гордеенко Карп Павлович^{54}.

Во 2-м Корниловском Ударном полку командиром 1-го батальона был назначен поручик Левитов, командиром 2-го батальона капитан Щеглов^{55} и командиром 3-го батальона поручик Судьбинин.

Нельзя не отметить, что эта сдача готового уже состава полка вновь прибывшим прошла безболезненно. Не было даже и намека на нежелательность этого явления, 14-го было приказано приступить к погрузке.

15 июля началась погрузка. Из бетонных казарм, через Садовую улицу, полк направился на станцию грузиться. Пение отлично сколоченных рот, хотя и без шинелей, отличное вооружение и приличный духовой оркестр привели город Ростов в восторг, и публика устраивала овации. К вечеру полк тремя эшелонами отбыл на театр военных действий.

Полк сразу был поставлен на должную высоту, и понятие в нем о долге и чести солдата стояло на должной высоте. Над воспитанием ударников неустанно работал кадр полка. Сам капитан Пашкевич и старые корниловцы постоянно вели беседы с солдатами о России, о ее былом величии и теперешнем унижении, о целях и смысле борьбы, начатой генералом Корниловым. Махновцы вели себя примерно. Не было случая, чтобы кто-либо продал выданную пару белья или другую принадлежность обмундирования, они были всегда трезвы, исполнительны и добросовестно несли службу. По вечерам они собирались и пели песни. С особым подъемом пели «Кудеяра», должно быть относя к себе слова этой песни, и добровольческие.

Естественно, что условия Гражданской войны в России, разнородность состава полка — все это заставляло командный состав зорко следить и не убаюкиваться якобы хорошим настроением. Все ожидали массовых побегов в дороге, и этого же ждал сам командир полка. Надо заметить, что все нестроевые ударники не были обмундированы и что полк проезжал мимо родных мест доброй половины состава полка. Предположения эти частью оправдались. Недалеко от Харькова из одного эшелона бросилось бежать на ходу поезда человек 10–12. Первыми заметили побег сами ударники и открыли по бегущим огонь. Поезд был остановлен, и большинство бежавших были задержаны в расположенной около полотна железной дороги деревушке, которая оказалась их родной деревней и куда, как они объяснили, они соскочили, чтобы взять белье и сапоги. Бежавшие были из числа необмундированных. Этот наглядный пример показал, что работа кадра дала хорошие результаты и что все поставлено на должную высоту. Позже за всю дорогу побегов не было.

Список командного состава 2-го Корниловского Ударного полка при выступлении: командир полка — капитан Пашкевич, начальник хозяйственной части — капитан Гавриленко, его помощник — поручик Мицкевич, полковой адъютант — капитан Гок^{56}. Командир офицерской роты — капитан Громыковский. 1-й батальон: командир батальона поручик Левитов, командиры рот: 1-й — прапорщик Казанский, 2-й — прапорщик Филиппов, 3-й — поручик Мирзаханов, 4-й — поручик Лелеков. 2-й батальон: командир батальона капитан Щеглов, командиры рот: 5-й — поручик Сгилев, 6-й — поручик Возовик^{57}, 7-й — поручик Вихма, 8-й — поручик Гринько. 3-й батальон: командир батальона поручик Судьбин, командиры рот: 9-й — штабс-капитан Галушко, 10-й — подпоручик Романовский, 11-й — поручик Романюк^{58}, 12-й — поручик Дмитриев^{59}. Командир пулеметной роты поручик Лысань^{60}, начальник команды пеших разведчиков прапорщик Игнатьев^{61}, начальник команды конных разведчиков штабс-капитан Литвиненко^{62}, начальник команды связи поручик Бешенов^{63}, оперативный адъютант капитан Токарев, комендант полка поручик Егерь^{64}, заведующий оружием поручик Тельнов, старший врач доктор Косенко.

17 июля полк прибыл в город Харьков, где предполагалось дожидаться прихода 1-го Корниловского Ударного полка, который должен был прибыть дня через два. Разместились в казармах Тамбовского пехотного полка.

20 июля. Прибыл 1-й Корниловский Ударный полк. Для встречи его было приказано 2-му Корниловскому Ударному полку построиться. Встреча была хорошая, радостная и… торжественная. Построился 2-й полк в центре города, развернутым строем. Издали донесся походный марш. Звуки нарастали. Показалась голова колонны, 1-й полк вел командир 1-го батальона полковник Гордеенко Карп Павлович. Раздается команда 2-му Корниловскому Ударному полку: «Слушай на караул!» Винтовки замерли в руках ударников, оркестр заиграл встречный марш. 1-й Корниловский Ударный полк развернулся перед фронтом 2-го Корниловского Ударного полка. Полковник Гордеенко и капитан Пашкевич, держа шашки «подвысь», пошли друг к другу навстречу. Обнялись и расцеловались, вернувшись на свои места, оба командира скомандовали: «К ноге» и «Стоять вольно». Между фронтами сразу началась перекличка: здоровались, справлялись о друзьях. Чаще всего в ответ раздавалось: «ранен», «убит». Явился старший корниловец полковник Скоблин, а за ним и командир корпуса генерал Кутепов. Оба они пожелали молодому полку в его службе России быть достойным своего старшего брата — 1-го Корниловского Ударного полка. Настроение в полках было приподнятое, здесь каждый увидел и оценил действительную силу корниловцев. Чины 1-го полка были рады увидеть такого мощного своего младшего брата, а кадр 2-го полка был счастлив показать своему родному полку результаты своих трудов. Подобного рода встреча имела большое воспитательное значение: 2-й полк увидел здесь своего старшего брата, только что вышедшего из боев, но лихого по виду и грозного по содержанию.

21 июля. Парад Корниловской Ударной бригаде. Резко выделяется 2-й Корниловский Ударный полк, так как 1-й полк к этому времени понес большие потери. Парад принимает генерал Май-Маевский. Командующий Добровольческой армией сказал, что капитан Пашкевич назначается командиром 2-го Корниловского Ударного полка. Вечером в гостинице «Версаль» 2-й полк отпраздновал день своего выступления на фронт. На банкете присутствовал и командир корпуса генерал Кутепов с наштакором.

22 июля. Получено приказание 2-му Корниловскому Ударному полку грузиться и срочно прибыть на станцию Томаровка. Погрузка прошла быстро, и к вечеру полк прибыл к месту назначения. Здесь узнали, что полк назначен в отряд генерала Третьякова^{65}, состоящий из 1-го и 4-го батальонов Марковского пехотного полка, Марковской инженерной роты^{66}, 10-го гусарского Ингерманландского полка^{67} и только что прибывшего на фронт вновь сформированного 2-го Корниловского Ударного полка.

Задача отряда: захватить железнодорожный узел, станцию Готня. По данным разведки, у станции было четыре полка красных. Станция Готня, как железнодорожный узел, имела большое значение для фронта. По заданию нашему полку надлежало быть в резерве, а марковцы должны были вступить в бой первыми, но по обстановке 2-й Корниловский Ударный полк первым вступил в бой. Ему было приказано в 5 часов начать движение через Томаровку вдоль полотна железной дороги, послав один батальон вправо для занятия селений Черкасское, Коровино и хутора Подымовка (был послан 1-й батальон), и сообразовать свое движение с ходом боя у марковцев. Марковцы наступали левее нашего полка.

23 июля. На рассвете 2-й Корниловский Ударный полк походным порядком прошел через станцию Томаровка и к 6 час. 30 мин. сосредоточился на северо-западной окраине этого селения. Здесь, в будке железнодорожного сторожа, находился генерал Третьяков с начальником его штаба, и сюда же прибыл командир 2-го Корниловского Ударного полка. Изменений в задании пока никаких не было. На левом фланге движения 1-го Офицерского генерала Маркова полка не замечалось. Марковцы или не торопились, или же продвигались без боя. Командир 2-го Корниловского Ударного полка все время был немного нервно настроен. Это было понятно, так как сегодня первое боевое крещение полка в бою с довольно туманной обстановкой. Генерал Третьяков приказал пустить в нашем направлении бронепоезд «Офицер». Медленно прошел он мимо нас и минут через пять скрылся из вида. Неожиданно раздался артиллерийский выстрел бронепоезда, послышалась ружейная, пулеметная и артиллерийская стрельба. Бой начался. Полк спокойно расходился побатальонно. На горизонте показался быстро скачущий в нашу сторону всадник. Подъезжает наш разведчик и докладывает командиру полка, что бронепоезд не может отходить и что его атакуют цепи красных и бронепоезда. Узнав обстановку, генерал Третьяков приказывает 2-му полку продвигаться самостоятельно и выручить бронепоезд «Офицер». С ним же случилось следующее: ему пришлось вступить в бой с отличным по боеспособности бронепоездом красных «Черноморец», который с первых же выстрелов сбил несколько вагонов вспомогательного поезда «Офицера» и, отрезав ему путь к отступлению, повел на «Офицера» атаку. На помощь «Офицеру» выехали «Иоанн Калита» и «Димитрий Донской». Большевики же в свою очередь тоже ввели в бой еще два бронепоезда. В направлении разъезда Бубны идет сильный бой бронепоездов. Бой усиливается, прибывают раненые, 2-й Корниловский Ударный полк идет вперед. По правую сторону железной дороги идет 2-й батальон, по левую — 3-й, направление на деревню Бубны, офицерская рота вдоль железной дороги, 2-й батальон с боем берет деревню Герцовку и село Дмитриевка, 3-й с боем занимает деревню Бубны, штаб полка с офицерской ротой и командой пешей разведки — в железнодорожной будке за разъездом Бубны, 1-й батальон без боя берет село Черкасское и с боем Коровино. Потери: в 1-м батальоне убит ординарец командира батальона; трофеи: продовольственный склад. Во 2-м батальоне 1 убитый и 14 раненых; трофеи: 2 пулемета и кухня. В 3-м батальоне — 5 человек пленных. Итак, боевое крещение прошло отлично, задача на день выполнена. В этом бою с бронепоездами в книге «Корниловский Ударный полк» упоминается батарея полковника Петренко^{68} (6-я), которая потом, до конца Гражданской войны, остается со 2-м полком и отличается, как и вся Корниловская артиллерийская бригада^{69}, своей доблестной работой.

Кратко о формировании Корниловской артиллерийской бригады изложено в юбилейной книге объединения Корниловского Ударного полка «Корниловцы». К глубокому сожалению, о работе корниловских батарей будет говориться лишь в общих чертах, так как об их службе я не мог получить точных данных.

24 июля. Бой за станцию Готня. Противник обороняет станцию при поддержке трех бронепоездов. Наступали: 1-й батальон на хутор Подымовка, 2-й на с. Ракитное и остальной полк на ст. Готня. Фронтальной атакой станцию нельзя было взять, так как бронепоезда противника работали отлично. Справа в обход были пущены по лесу 9-я и 11-я роты и команда пеших разведчиков. Задача ими была выполнена отлично. Станция была атакована ими справа и в тыл, бронепоезда красных били на картечь по цепям, но, испуганные работой разведчиков в тылу у себя и наступлением наших бронепоездов, они отступили и ушли на станцию Юсупове, 1-й батальон без боя занимает хутор Подымовка, 3-й берет с боем Ракитное. Потери полка: несколько человек убитыми и 20 раненых. Трофеи: пленные и интендантские склады с обмундированием и несколько пулеметов.

Дни с 25 по 28 июля включительно описаны по данным Марковской артиллерийской бригады^{70}.

25 июля. 1-й батальон 2-го Корниловского Ударного полка в хуторе Подымовка, 2-й в селе Ракитном, 3-й — в селе Красная Яруга.

26 июля. 1-й в селе Ракове, без боя, 2-й — в Ракитном и 3-й — на ст. Готня.

27 июля. 2-й батальон без боя в селе Бобровка, 1-й батальон — на старом месте, в селе Ракове, к вечеру весь полк сосредоточивается в селе Бобровка.

28 июля. 2-й батальон без боя на ст. Юсупове, остальные части полка на старых местах.

29 июля. Ввиду общей перегруппировки 2-му Корниловскому Ударному полку приказано сосредоточиться в селе Дмитриевка. Перегруппировку полк делает под прикрытием 1-го батальона, которому приказано занять фронт: село Яковлевка — шоссе, включительно, село Раково исключительно. Перед выступлением полка из Бобровки — бой с наступающим противником, который был отбит, и полк к 3 часам ночи прибывает в село Коровино.

30 июля. 1-й батальон занимает сторожевое охранение, а остальной полк переходит в село Дмитриевка (Машино).

31 июля. Дневка. В 23 часа 1-му батальону приказано: «Сняться с линии сторожевого охранения».

С выходом Добровольческой армии на Московскую дорогу фронт расширился и действующих полков было недостаточно. Формирование старых полков шло медленно и редко было удачным. Так, 4-я стрелковая дивизия^{71}, которой командовал в Великую войну генерал Деникин, на фронте Гражданской войны просуществовала только 24 часа. Главное командование решило развернуть цветные бригады в дивизии трехполкового состава, но без кавалерийского полка при дивизии, как это было в Красной армии, 3-й Корниловский Ударный полк^{72} был сформирован в Харькове, для чего туда был прислан из запасного Корниловского полка учебный батальон из четырех рот и пулеметная команда. Командиром полка был назначен есаул Милеев^{73}. Его служебную деятельность резко критикуют, а потому я помещаю здесь печатные и письменные о нем отзывы. В книге «Корниловский Ударный полк» о нем говорится так: «Был он родом из оренбургских казаков, и степная кровь сказывалась во всем: в бою он был исключительно храбрый офицер, но жестокий и беспощадный, струсившего человека он мог убить на месте, в мирной же обстановке был человеком разгульным и совершенно безудержным. С дисциплиной считался мало и своему начальству мог наговорить каких угодно дерзостей. Был ярым республиканцем. Как исконному корниловцу, ему многое сходило с рук, но, не обладая достаточным для командира полка авторитетом, он не смог поднять на должную высоту боеспособность своего полка и в конце концов был отставлен от командования полком. Милеев запил, а в Крыму, потрясенный Севастопольской эвакуацией, застрелился».

Для моих материалов по истории Корниловского Ударного полка было получено на мое имя письмо от полковника Рябинского^{74} с опровержением вышеизложенного. Полковник Рябинский в подробном описании быта и блестящей работы пулеметной роты есаула Милеева в 1-м Кубанском генерала Корнилова походе, будучи его помощником, вместе с блестящим вообще отзывом о нем отзывается о своем командире с самой лучшей стороны. Позволю себе и я, как участник первого похода, засвидетельствовать исключительную жертвенность нашей пулеметной роты, которая, помимо отменной стрельбы, дала большой процент застрелившихся тяжело раненных, не желавших заполнять собой санитарный обоз, что тогда считалось высокой жертвенностью части.

В ответ на аттестацию есаула Милеева в книге «Корниловский Ударный полк» поступил на имя возглавляющего объединение чинов полка протест от адъютанта 3-го Корниловского Ударного полка капитана Патронова Александра Федоровича^{75}, который пишет: «Никто из Корниловцев не мог знать есаула Милеева лучше, чем знал его я. Есаул Милеев, офицер Оренбургского казачьего атамана Нагого полка, убедившись в полном развале своего полка, поступил в Могилеве в Корниловский Ударный полк младшим офицером в 8-ю роту. До моего прибытия в Корниловский Ударный полк в декабре 1918 года есаул Милеев сдал пулеметную роту подпоручику М. Сумайстортичу^{76}, приняв должность полкового адъютанта, каковым оставался вплоть до формирования 3-го Корниловского Ударного полка в Харькове. В бытность мою в 3-м Корниловском Ударном полку в должности командира офицерской роты, а потом полкового адъютанта, я сошелся с есаулом Милеевым очень близко. Его послужной список хранился у меня до 1944 года. Николай Васильевич, кадровый офицер, с высшим образованием, умный и чрезвычайно храбрый, любил выпить, как и большинство из нас, грешных, но был далеко не пьяницей, в бою всегда бывал спокоен, но решителен. Был он весьма честен и заботлив в отношении своих подчиненных. Это видно хотя бы из того, что все семьи офицеров и солдат, очутившиеся в Харькове без приюта, имели квартиру, пищу и одежду за счет полка, а офицеры, зачисленные в кадр полка, получали форму полка бесплатно. На первом же общем собрании гг. офицеров решено было преследовать самоснабжение, то есть грабеж мирного населения. Есаул Милеев был монархистом, как и большинство Корниловцев».

Из уважения к памяти старейшего корниловца — есаула Милеева — я так подробно остановился на оценке его службы в книге «Корниловский Ударный полк» и к этому добавляю, что я сам знаю о нем: его послужной список говорит, что он был патриот, сразу же вступивший в борьбу за честь России по призыву генерала Корнилова, доблестный офицер, занимавший ответственные должности в полку: командира пулеметной роты и адъютанта, где требуются технические знания и хорошее общее образование. Если он при наличии в Корниловской Ударной бригаде более старших его в чине был выдвинут на должность полкового адъютанта и потом командира 3-го Корниловского Ударного полка, то, значит, начальство считало его достойным. Отвечать за дисциплину полка с месячной подготовкой — это абсурд. Что касается политических взглядов, то мы придерживались общего положения и не говорили об этом никогда.

При отступлении из-под Орла я временно был назначен на его место и слабость полка видел не в лице есаула Милеева, а в общей обстановке, сложившейся для нас неблагоприятно. Тогда же в Орле я видел, как есаул Милеев расправился с теми, кто разбазаривал брошенный большевиками склад.

Помимо учебного батальона из четырех рот, на формирование 3-го Корниловского Ударного полка из 1-го Корниловского Ударного полка прибыли офицеры из 1-й офицерской имени генерала Корнилова роты. Есаул Милеев в несколько недель сформировал полк, и 25 июля 1919 года был отслужен молебен о ниспослании благополучия вновь сформированному полку. После молебна командующим полком была произнесена речь, призывающая офицеров и ударников к честному исполнению заветов Шефа полка генерала Корнилова и особенно настаивающая на том, чтобы каждый чин полка проникся бы сознанием неприкосновенности чужого имущества, ибо лишь бескорыстным отношением к населению занимаемых областей армия привлечет на свою сторону симпатии народа, с помощью которого мы добьемся скорейшего освобождения Родины от власти большевиков. Он призывал офицеров всюду и всегда подавать пример своим поведением и требовал неуклонного исполнения сего правила, как краеугольного камня будущего полка, обещая со своей стороны приложить все силы к тому, чтобы дать офицеру и солдату все необходимое, чтобы у них не было предлога незаконно брать у жителей недостающее.

26 июля был отдан приказ по формируемому 3-му Корниловскому Ударному полку с назначением офицеров на должности и объявлен офицерский кадр полка: есаул Милеев Николай Васильевич — командир 3-го Корниловского Ударного полка; штабс-капитан Голубятников Виктор Петрович^{77} — помощник командира полка; прапорщик Сосновский Сергей Леонидович^{78} — начальник хозяйственной части; прапорщик Зюков Евгений Васильевич^{79} — адъютант полка.

1-й батальон: штабс-капитан Старцев Виктор Алексеевич — командир батальона; поручик Андрианов Павел Семенович — командир 1-й роты; младшие офицеры: прапорщик Кузьминский Владимир Савельевич, прапорщик Араповицкий Владимир Алексеевич, прапорщик Бугаевский Платон Димитриевич. Поручик Бондаренко Григорий Николаевич — командир 2-й роты; младшие офицеры: поручик Тагрин Николай Александрович, прапорщик Потрясов Павел Петрович, прапорщик Хлистунов Николай Иванович. Поручик Панфилов Георгий Иванович, командир 3-й роты; младший офицер: поручик Буц Александр Федорович. Штабс-капитан Крутин Иван Иванович — командир 4-й роты; младшие офицеры: прапорщик Звоник Михаил Иванович, прапорщик Полищук Яков Антонович, прапорщик Иларионов Яков Александрович.

2-й батальон: поручик Франц Игнатий Игнатьевич^{80} — командир батальона; поручик Рудаков Сергей Сергеевич — командир 5-й роты; младший офицер прапорщик Пушкаревич Виктор Владимирович. Поручик Шленчак Андрей Яковлевич — командир 6-й роты; младший офицер Гришковский Николай Яковлевич. Штабс-капитан Абрамов Степан Григорьевич — командир 7-й роты; младшие офицеры: поручик Ноздрин Александр Григорьевич, прапорщик Дурнев Борис Константинович. Штабс-капитан Подпорин Николай Ефимович — командир 8-й роты; младшие офицеры: подпоручик Красновский Иосиф Станиславович, прапорщик Квятковский Григорий Яковлевич.

3-й батальон: штабс-капитан Скударев Василий Алексеевич^{81} — командир батальона. Подпоручик Тер-Саркисьян Григорий — командир 9-й роты; младший офицер подпоручик Добрышев. Прапорщик Середин Федот Демьянович — командир 10-й роты; младшие офицеры: подпоручик Протопопов Николай Георгиевич, прапорщик Тимашев Борис Васильевич, поручик Сушинский-Зеленюк Павел Петрович. Подпоручик Малиновский Леонард Космович — командир 11-й роты; младший офицер прапорщик Матвеев Георгий Иванович. Поручик Рекке Андрей Фомич — командир 12-й роты; младший офицер прапорщик Свищев Леонид Николаевич.

Пулеметная рота: подпоручик Малич Степан Петрович^{82} — командир роты; командиры взводов: подпоручик Патронов Александр Федорович, подпоручик Дункель Сергей, подпоручик Малышев, подпоручик Попов Константин, подпоручик Мациота Иван Тимофеевич.

Штабс-капитан Стржалковский Владислав Станиславович — начальник команды разведчиков; подпоручик Румнек Владимир Карлович — оперативный адъютант; подпоручик Заяц Петр Гордеевич — начальник команды связи; прапорщик Соболев Николай Иванович — комендант полка; подпоручик Доценко Сергей Антонович — командир нестроевой роты; подпоручик Коваль Яков Никифорович — квартирмейстер полка; чиновник военного времени Т. М. Верещагин — делопроизводитель хозяйственной части; чиновник военного времени Закопайло — казначей полка; чиновник военного времени А. Ив. Павловский — заведующий оружием.

В начале формирования полка особое внимание было обращено на улучшение быта офицеров и ударников. Самым тяжелым вопросом было обмундирование прибывающего пополнения из красноармейцев, которые были буквально без одежды и обуви. Особым успехом в этом направлении увенчались труды дочери нашего Шефа полка генерала Корнилова — Наталии Лавровны.

18 августа был торжественно отпразднован полковой праздник. На Конной площади в Харькове, в присутствии командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского и командира корпуса генерала Кутепова был отслужен молебен, после которого состоялся парад полку. Обстановка на фронте требовала присутствия свежих частей, и потому 19 августа 1-й батальон в составе 200 штыков, под командой помощника командира полка штабс-капитана Голубятникова с командиром батальона штабс-капитаном Буракевичем был отправлен в распоряжение командира 1-го Корниловского Ударного полка на станцию Ржава.

23 августа 1-й батальон 3-го Корниловского Ударного полка посылается на ликвидацию группы красных, прорвавшихся от города Обоянь, для чего 1-я и 2-я роты с бронепоездом гонят противника у разъезда Ельниково, а 3-я и 4-я роты, посланные к деревне Новая Ольшанка, приняли на себя отходящего противника и довершили его разгром. Около 800 пленных, пулеметы и другое военное имущество были трофеями этого дня.

1 августа 1919 года. Общее положение на фронте Добровольческой армии: наступление на линии Псел — Сейм и ликвидация прорыва красных в направлении городов Купянск — Волчанск — Н. Оскол.

С этого только времени упоминается о Корниловском артиллерийском дивизионе полковника Роппонета^{83}, который потом развернется в Корниловскую артиллерийскую бригаду. В Корниловский артиллерийский дивизион в это время входили: 5-я и 6-я легкие батареи и 8-я гаубичная батарея полковника Джаксона^{84}. Поэтому с 1-м Корниловским Ударным полком по-старому работали батареи Марковской артиллерийской бригады.

1-й Корниловский Ударный полк с 1-й и 2-й Марковскими батареями — в районе станции Сажное-Волобуевка. 80-й пехотный Кабардинский полк с 6-й батареей — в промежутке между 1-ми 2-м Корниловскими Ударными полками по линии узкоколейной железной дороги станция Сажное — город Обоянь. 2-й Корниловский Ударный полк со взводом 7-й гаубичной батареи, 5-й батареей и 2-й батареей тяжелого артиллерийского дивизиона полковника Шмидта — село Дмитриевка. 1-й Офицерский генерала Маркова полк в резерве, части его — в городах Белгород — Короча.

1 августа началось наше общее наступление. За время Белгородского стояния части Добровольческой армии отдохнули и теперь легко разбивали сопротивление большевиков. Части не только отдохнули, но и пополнились и собственными усилиями смогли создать при полках запасные батальоны, из которых в свою очередь стали появляться второочередные полки одноименного названия. Первым из них вышел на бранное поле 2-й Корниловский Ударный полк капитана Пашкевича, достойный своего старшего брата, 1-го Корниловского Ударного полка, имевший в своих рядах, как исключение в то время, офицерскую роту большого состава, за Курском развернувшуюся в батальон трехротного состава в 750 офицеров, который просуществовал до конца войны.

5 и 6 августа обозначился прорыв красных на стыке Добровольческой и Донской армий. Красная конница заняла Валуйки и впоследствии угрожала Купянску, Волчанску, Белгороду и даже Харькову. Пришлось временно отказаться от наступления и сосредоточить силы на правом фланге для ликвидации прорыва. Войска перешли к активной обороне линии рек Псел и Сейм.

1 августа 1919 года согласно общей диспозиции на 1-й Корниловский Ударный полк с двумя батареями возлагалось овладение станцией Прохоровка и прилежащим к ней селом Беленихином.

1-му его батальону и 1-й генерала Маркова батарее, составлявшим правую колонну полка, было приказано: заняв к 11 часам 31 июля исходное положение на северной окраине села Шахова, ночью выступить через хутора, последовательно заняв села Добрая Надежда, Красное и Подолька. В последнем войти в связь с частями 2-го батальона Партизанского генерала Алексеева полка, после чего, повернув на северо-запад, выйти на линию станции Прохоровка, содействовать колонне 3-го батальона 1-го Корниловского Ударного полка для атаки последней и одновременно занять село Признанное, лежащее к востоку от станции.

Принимая во внимание, что батальону в течение суток предстоит переход в не менее чем 40 верст, командир батальона полковник Гордеенко предполагал с рассветом посадить пехоту на обывательские подводы. Ночью же батальон шел в колонне, поддерживая связь отдельными людьми с соседями слева. Пройдя селение Добрая Надежда, к рассвету 1 августа батальон был неожиданно обстрелян ружейным и пулеметным огнем с восточной окраины села Плота, куда направлялся 3-й батальон.

Коротким ударом противник был отброшен в село, в котором и был окончательно разбит вошедшим туда 3-м батальоном. Отряд же полковника Гордеенко, захватив два пулемета и около ста человек пленных, продолжал движение через Новоселовку — село Красное. Подходя к последнему, головной разъезд донес, что к северной окраине села приближаются красные, силой до полка. Батарея вместе с командующим отрядом и батальонными ординарцами рысью проскакала село и, снявшись с передков на противоположном конце села, открыла огонь. Противник, быстро развернувшись в цепи, бегом продвигался к селу, сосредоточив весь свой огонь на крайних мельницах, где находился наблюдательный пункт батареи. Несмотря на то что раненый пулеметчик батареи продолжал отбивать красных, батарея была вынуждена оттянуть орудия в улицу, где и продолжала отстреливаться до подхода своей пехоты. Первая из прибывших рот сразу же перешла в контратаку и отбросила ближайшую цепь за мельницы. Отступив, красные залегли и начали окапываться. Ввиду того что по звуку доносившихся выстрелов бой на левом фланге полка происходил значительно южнее, полковник Гордеенко решил атаковать противника с подходом 3-го батальона. К полудню прибыли роты 3-го батальона.

С первыми выстрелами батареи цепи ударников, поднявшись во весь рост, бросились с криком «Ура!» и смяли красных. Пытавшаяся отразить их огнем 6-орудийная красная батарея, не успев закончить пристрелки, была обнаружена и приведена к молчанию 1-м взводом нашей батареи. Спустя некоторое время, при движении вперед, на бывших позициях красной батареи был найден разбитый снарядом задний ход зарядного ящика. Несмотря на то что во время атаки противник потерял пленными около 200 человек, цепи его отступали в относительном порядке вплоть до села Подолька, где после удачного обхода нами его правого фланга противник бросился в беспорядочное бегство. Вступив в село и пройдя площадь, батарея услышала несколько залпов на восточной стороне. Через несколько минут выяснилось, что спасавшиеся бегством за реку красноармейцы наткнулись на роту 2-го батальона Партизанского имени генерала Алексеева полка. 1-й батальон Корниловского Ударного полка продолжал преследование главной массы красных, уходящих на север; поэтому согласно общей диспозиции пришлось выделить взвод прикрытия для 2-го взвода батареи, оставленного для содействия 3-му батальону Корниловского Ударного полка, наступавшему на станцию Прохоровка. 1-й батальон Корниловского Ударного полка с 1-м взводом 1-й батареи, следуя через ряд хуторов, вышел на столбовую дорогу Холодное — Признанное — Прохоровка значительно восточнее села Признанного, в котором собрались остатки красной стрелковой бригады. Вечером, после короткого боя в селе Признанном, части расположились на ночлег.

После описания действий правой колонны полка в составе 1-го батальона с 1-й офицерской батареей имени генерала Маркова, следует описание действий левой колонны, куда входили 2-й батальон и 2-я батарея марковцев. Между обеими колоннами шел 3-й батальон Корниловского Ударного полка.

Левая колонна наступала из деревни Тетеревино, западнее железнодорожной линии Белгород — Курск. Отряду были приданы три бронепоезда. Полку ставилась задача выйти в первый же день на линию станции Прохоровка. Для использования элемента внезапности движение началось в 24 часа 31 июля. Обе колонны действовали довольно самостоятельно. Левая колонна двигалась беспрепятственно по дороге, параллельной железнодорожному полотну с запада. У разъезда Беленихино на рассвете наткнулись, по-видимому врасплох, на красных. Произошел короткий бой. Красные не выдержали огня и обратились в бегство, отступая главным образом на село Малая Маячка. Батальон и три орудия продолжали движение вдоль полотна железной дороги. Сопротивлялся лишь красный бронепоезд, но наша артиллерия отогнала его. Станция и село Прохоровка были заняты почти без боя. В селе Прохоровка были захвачены значительные резервы красных, частью еще спавших по квартирам. Быстро пройдя селение, колонна столкнулась с сомкнутыми частями красных. Произошел короткий бой. Противник был настолько близко, что батарея сразу открыла огонь «на картечь», заработали и пулеметы. К вечеру был занят и хутор Вонючий, где и расположились на ночлег, пройдя в течение дня с боем около 30 верст. Приданные отряду бронепоезда, пользуясь замешательством красных, совершили в тот же день налет на станцию Ржава, откуда вывели несколько груженых эшелонов. По данным разведки, против 1-го Корниловского Ударного полка действовали 78-й, 79-й, 80-й и 81-й советские стрелковые полки с бронепоездами.

2-й Корниловский Ударный полк.

1-й батальон полка к 4 часам сосредоточился в селе Ракове. Остальной полк на старом месте, в селе Дмитриевском.

Полк выступил двумя колоннами: правая — 2-й и 3-й батальоны, офицерская рота и команды с 5-й и тяжелой батареями; левая — 1-й батальон и 1-й взвод 7-й батареи.

Получен приказ о наступлении на город Обоянь. Правая колонна выступила в 2 часа и должна была наступать по линии: села Верхопение — Сухая Солотина — Кочетовка — Богдановка и Бурсовки. Левая колонна выступила в 4 часа через Меловое, д. Новоселовка, м. Богатое на д. Ивня (Троицкое с сахарным заводом).

Правой колонне противник оказал сопротивление только в селах Верхопение и Сухая Солотина. Потери полка здесь были 10 человек ранеными. Левая колонна (1-й батальон) встретила и разбила противника у села Мелового, ворвавшись на плечах отступающих в окопы у села Новоселовка и благодаря этому легко ликвидировав обход правого фланга от села Новенького. Разогнав обходящие цепи артиллерийским и пулеметным огнем и выбив противника из местечка Богатое, 1-й батальон через Новенькое наступал на село Ивня и взял его с боем, отбросив противника на Курсавку.

Занятие села Троицкого (Ивня) оказалось, по-видимому, неожиданным для красных. В самом селе был задержан какой-то конный, и, судя по тому, что его сопровождали несколько ординарцев, и по его внешнему виду можно было предположить, что он занимал какой-то командный пост. В течение ночи в селение приехали два-три разъезда красных с донесениями и приказаниями. Из рассказов всех этих пленных и из бумаг, захваченных у них, выяснилось, что значительные силы большевиков (как будто бы даже латышская дивизия) ночевали в селе Пена, верстах в 12 к западу от Ивня. Непосредственно же перед 1-м батальоном находилась кавалерийская бригада противника. Ночь прошла в ожидании налета. Положение колонны ухудшалось тем, что в течение ночи не удалось установить связи с полком (с правой колонной).

На ночлег полк (правая колонна) расположился в селе Сухая Солотина, а 1-й батальон (левая колонна) в селе Ивня (Троицком). Переход более 43 верст.

1-й Корниловский Ударный полк.

2 августа. Согласно полученному приказу 1-му батальону и батарее вновь предстояло пройти более 40 верст. Полковник Гордеенко решил отказаться от передвижения на повозках, так как подводчики-крестьяне в один голос заявили, что дорога будет проходить по бесконечным оврагам и балкам. Оставив обозы до распоряжения в селе Признанном, отряд по очень плохой дороге спустился на хутор Гусак, откуда навстречу ротам стали выходить сначала одиночки, а затем целыми группами безоружные красноармейцы. За час сдавшихся оказалось более 200 человек. Пленных собирали в команды, назначали из них старшего, которому выдавалась записка в штаб полка, и направляли их на станцию Прохоровка. На переходе между деревнями Камышевка и Сагайдачное из балки вышли сразу человек полтораста во главе с каким-то стариком — почтовым чиновником, который нес на палке маленький национальный флаг, а группа пела «Коль славен…». Под впечатлением этого случая, когда отряд беспрепятственно двигался, полковник Гордеенко отправил ординарца в обоз с приказанием выступать прямой дорогой в село Журавка, конечный пункт дневного перехода, но едва отряд успел спуститься в балку и втянуться в расположенное на дне ее село Радьковка, как совершенно неожиданно начался пулеметный и ружейный огонь. Роты рассыпались в цепь и стали взбираться наверх. За отсутствием места только один взвод батареи мог стать на позицию. Тем временем батарейные разведчики, открыв ворота соседнего двора в надежде устроить на крыше дома наблюдательный пункт, стали вдруг быстро снимать винтовки — весь двор и хата были переполнены вооруженными красноармейцами. Заметив переполох, один из разведчиков-артиллеристов бросил во двор гранату. Раздался взрыв, и ошеломленные красноармейцы побросали винтовки, которые и были подобраны артиллеристами. Вскоре улица наполнилась пленными, которых для безопасности перевели во двор и выставили батарейный пулемет. Тем временем бой стал затихать, красные частью сдались, частью поспешно отступили на село Журавка. По выходе отряда из селения было получено сообщение, что обоз в пути подвергся нападению противника возле хутора Скорова и деревни Журавки. Высланная на подводах рота собрала только часть обоза. Был убит заболевший прапорщик Евтушевский. Вместе с обозом отряд подошел к деревне Журавке и после короткого боя закончил разгром советского 79-го стрелкового полка.

2-й Корниловский Ударный полк.

2-й батальон полка продолжал выполнение вчерашнего задания: идет в обход города Обоянь с северо-востока, через Кочетовку, Софроновку и Ольховатку, которую берет с боем. 3-й батальон со штабом полка, офицерской ротой и командами переходит в конечный пункт вчерашнего задания, село Курсавка. 1-й батальон с утра приступает к выполнению приказа на 2 августа и для этого движется на Обоянь через село Павловка, но около Павловки получает приказ вернуться, так как остальной полк только выходит на линию, и стать в селе Курсавка вместе со штабом полка.

Из села Павловка стрельбы не было, и присутствия противника на окраине не замечалось. Ночлег полка: 2-й батальон — с. Ольховатка, остальной — Курсавка, вместе со штабом полка. Опросом жителей из Обояни установлено, что к Обояни будто бы подходят со стороны Курска свежие части пехоты с Сибирского фронта.

1-й Корниловский Ударный полк.

3 августа, 1-й его батальон получил задачу оказать поддержку левому флангу Партизанского имени генерала Алексеева полка при занятии последним сел Троицкого и Плосского. После занятия Пристенного отряд должен будет следовать на северо-запад вдоль течения реки Дон-Сеймица на село Прилепы и выйти к селу Колбасовка, лежащему вдоль полотна железнодорожной линии Белгород — Курск, севернее станции Ржава, и таким образом облегчить наступление левой колонны 1-го Корниловского Ударного полка. В пути из опроса жителей было установлено, что в селе Пристенном находится только обоз под прикрытием роты пехоты. Поэтому начальник отряда просит командира батареи обратить главное внимание на мост через реку Дон-Сеймица и по возможности уничтожить его. Совершенно случайно движение отряда было обнаружено разъездом красных. Посадив одну роту на повозки и взяв с собой взвод батареи, полковник Гордеенко быстрым аллюром подошел к Пристенному и, не ожидая подхода партизан, атаковал село. Взвод батареи легко справился с возложенной на него задачей и несколькими гранатами уничтожил мост, произведя панику среди переправляющихся обозов. Паника распространилась и на пехотное прикрытие. Воспользовавшись повозками, оставшимися на левом берегу реки, красноармейцы начали сбрасывать с повозок имущество и покидать село на телегах. Оставив одну полуроту до подхода партизан к селу Троицкому и послав приказание остальному отряду изменить направление в пути, полковник Гордеенко со взводом артиллерии и полуротой бросился преследовать противника, уходящего в село Прилепы. Захваченные в плен красноармейцы сообщили, что обозы принадлежат пехотной бригаде трехполкового состава, которая 1 августа была спешно переброшена из Курска на станцию Солнцево. Вместе с подошедшими силами отряд атаковал Прилепы, и после упорного боя красные были отброшены на хутора, разбросанные среди труднопроходимой низины. Отходя, они уничтожили мост через маленькую болотистую реку.

После двухчасового привала, оставив в селе одну роту, остальная часть отряда выступила на село Колбасовка, которое после незначительной перестрелки было взято. Заняв двумя ротами и взводом батареи позицию фронтом на юго-запад, в сторону станции Ржава (Клейнмихелево), на случай появления оттуда противника, полковник Гордеенко предоставил в распоряжение командира батареи полуроту пехоты для продвижения в сторону разъезда Сараево с целью уничтожения красного бронепоезда, оборонявшего станцию Ржава. Бронепоезд уже был, очевидно, кем-то предупрежден с разъезда по телефону, так что, едва успев спуститься к полустанку и стать на позицию, взвод должен был открыть огонь по идущему на всех парах с юга бронепоезду. Первая граната 4-го орудия попала в орудийную площадку, вслед за ней 1-е орудие разбило пулеметный вагон. Бронепоезд продолжал путь, осыпая взвод из пулеметов. Следующая граната в 4-м орудии заклинилась. Бронепоезд уже скрылся в ложбине, в то время как второй гранатой 1-го орудия была сбита труба на паровозе. С разъезда Сараево навстречу подбитому бронепоезду подошел паровоз и, взяв его на буксир, потянул к станции. Несколько дней спустя одним из крестьян было доставлено письмо на имя «начальника батареи», в котором команда красного бронепоезда в клятвенно-ругательной форме заверяла, что отомстит батарее за гибель своего командира и товарищей. Поздно вечером со станции Ржава было получено приказание, чтобы с рассветом 4 августа один из взводов батареи прибыл в расположение полка.

3-й батальон 1-го Корниловского Ударного полка с приданной ему 2-й Марковской батареей с боем занял село Нижняя Ольшанка и двинулся на село Нагольное. Перейдя с боем линию железной дороги ст. Ржава-Обоянь и заняв село Нагольное, корниловцы начали выходить на северную окраину села, где были атакованы значительными силами противника. Нагольное, довольно большое село, было во многих местах перерезано оврагами. Батальон корниловцев, небольшого состава, разбился на две части. Не выдержав натиска противника, корниловцы стали быстро отходить. Красными было взято одно орудие, и для его спасения корниловцы перешли в контратаку. Но силы были неравны, и они отступили. Ночевали в селе Нижняя Ольшанка.

2-й Корниловский Ударный полк.

Полку было приказано взять город Обоянь. Для выполнения этой задачи 2-й батальон должен был наступать на Обоянь с северо-востока, через Шипы на станцию Кравцово (по линии железной дороги Ржава — Обоянь) — деревня Бобрищево. Офицерская рота — по шоссейной дороге, а остальной полк с северо-запада, через села Павловка, Услонка, Трубеж и Казацкая Слобода. 2-й батальон дошел с боем до деревни Бобрищево и за отсутствием связи с полком идти на Обоянь не смог. Офицерская рота подошла к окраине города, но мост через реку Илек был разрушен, и поэтому переправиться на ту сторону было невозможно, 1-й и 3-й батальоны встретили противника в селе Павловка, около моста через Псел. В голове полка шел 1-й батальон. Он быстро сбил охраняющие мост части противника и при поддержке лихо работавшей артиллерии, под огнем пулеметов противника быстро пробежал мост, сбил противника с занимаемой им позиции и занял вторую половину села Павловка. Оставив 2-ю роту около переправы для прикрытия движения полка на запад, 1-й батальон продолжал наступление на Обоянь через деревню Услонку. Эту деревушку противник занял полком сибирских стрелков и, по-видимому, не думал ее отдавать, так как по буграм повсюду бегали телефонисты и проводили линии для артиллерийских наблюдательных пунктов. При поддержке нашей артиллерии, выехавшей прямо на открытые позиции, батальон легко сбил противника с окраин села, но в самом селении и по огородам завязался жестокий рукопашный бой. Противник приспособил для обороны церковь, большие кирпичные дома и большие огороды с каменными заборами. Ручных гранат в полку не было, и потому каждое такое укрепление приходилось брать атакой в штыки. Бой был настолько жестоким и лихим, что в одном только дворе только что взятого укрепления мной (командиром батальона поручиком Левитовым) с командиром полка (капитаном Пашкевичем) было насчитано 39 убитых красных и четверо наших. Здесь главным образом отличились пулеметчики-махновцы, про которых я не раз упоминал, как о больших специалистах этого рода оружия.

Обстановка сложилась так, что с втягиванием боевого порядка в село было нарушено движение, — никому не хотелось прыгать через заграждения огородов, а потому большая часть моего батальона двигалась вместе с резервом по дороге села, противник здесь себя не обнаруживал, но при подходе к церкви мы просто нарвались на ружейный и пулеметный огонь из укреплений прямо в упор. Наша неосторожность послужила нам в данном случае на пользу: она собрала сильный кулак для атаки вместе с пулеметами. Это стадное чувство при победном движении автоматически бросило всех нас в атаку прямо на центр, и получился чистой воды «наш ударный прием». Но так как нас все же было мало в сравнении с массой свежих сибирских стрелков, то этот недочет, глазом не моргнув, восполнили лихие пулеметчики-махновцы, покрыв всю штыковую свалку огнем своих пулеметов прямо с тачанок. Сила нашего удара была настолько молниеносна, что его не выдержали и свежие части красных, — мало кто из них укрылся от нашего губительного огня с близкой дистанции. Потери у них были исключительно большими. В этой каше пострадали от нашего пулеметного огня и свои: одному командиру роты пробили руку, помощнику командира другой роты пробили нос и несколько ударников получили ранения. Наш успех в центре укреплений быстро сломил сопротивление и на флангах, и при поддержке 3-го батальона Услонка и прилегающие высоты были очищены от красных, и полк продолжал наступление. Перед селением Трубеж противник пытался задержаться, но и здесь был отброшен. Цепи 1-го батальона без выстрела входили в Казацкую Слободу — окраину города. Все думали, что противник оставит город. Наши дозоры дошли до площади Свободы, но при дальнейшем продвижении к Курскому шоссе и к городу наткнулись на засевшего противника. Снова начался уличный бой. Красные впервые стали здесь применять уличные бои с применением укрепленных пунктов из церковных оград и крепких построек. В это время наша артиллерия обстреливала уходивший на Курск обоз, а левый фланг цепи перерезал Курское шоссе, отрезав санитарный обоз красной дивизии. Из-за первых баррикад и заборов противник был выбит с большими для него потерями, но дальнейшее продвижение затруднилось глубокими оврагами с крутыми берегами, которые шли как раз параллельно нашему фронту.

К этому времени 2-я рота, оставленная заслоном у переправы в селе Павловка, завязала бой с противником и довольно удачно отбила его наступление. Одновременно было обнаружено наступление противника и с северо-запада, по Курскому шоссе. Полк был фактически прижат к реке Псел. Наступление со стороны Курска отбивалось с большим трудом. Было решено атаковать город и соединиться таким образом со своим тылом. Город расположен в центре слияния двух рек, так что и с севера необходимо было входить в город тоже через мост. Было сделано несколько лихих атак, и противник после упорного сопротивления был отбит, но перед полком явилась новая преграда: довольно широкая речушка с одним большим мостом и с крутым, высоким противоположным берегом. В последних атаках были ранены: командир 1-го батальона поручик Левитов, командир 1-й роты поручик Казанский, командир 3-й роты поручик Мирзаханов и командир 4-й роты поручик Лелеков и до 150 ударников, что для трех рот было много, 2-я же рота, оставленная в Павловке для охраны моста, отбила красных с небольшими для себя потерями. Наступила ночь, и всем стало ясно, что Обояни полку не взять. Мост же противник укрепил отлично, и атаки на него были бы бесцельны. Было приказано быстро переправить раненых у села Павловка и затем отходить через ту же переправу. Противник был настолько подавлен, что при отступлении полка не сделал и попытки преследования. Отступление началось около 24 часов.

К вышеизложенному описанию боя 2-го Корниловского Ударного полка 3 августа 1919 года привожу описание его в журнале Марковской артиллерийской бригады: «3 августа 1-й и 3-й батальоны 2-го Корниловского Ударного полка с налета захватили переправу через реку Псел и село Павловка. Красные обороняли лишь самое селение, расположенное на правом берегу реки, но корниловцы стремительным натиском ворвались в селение и на плечах бегущих большевиков захватили неповрежденным мост через очень болотистый Псел. Оставив в прикрытии у села Павловка одну роту и взвод тяжелой батареи, полк двинулся по левому берегу на город Обоянь, до которого было 12 верст. Противника приходилось выбивать с каждого гребня. В каждом селении по пути он пытался оказывать сопротивление. Пехота шла цепями, артиллерия, все время меняя позиции, следовала за нею. Во время боя у села Трубеж был убит прапорщик 7-й гаубичной батареи Колесников.

По мере приближения к городу Обоянь сопротивление красных все усиливалось. Было уже занято предместье — Казацкая Слобода, — до окраины города оставалось лишь несколько сот шагов, но продвинуться вперед больше не удалось. Положение отряда было вообще очень щекотливым: справа была непроходимая болотистая река Псел, ближайшая переправа через которую была в селе Павловка, в 12 верстах сзади, весьма слабо прикрытая, и не было даже уверенности в том, что путь к ней не занят красными. Левый, почти неприкрытый фланг был слабым местом. Из рассказа пленных выяснилось, что значительные силы красных находятся в деревнях к северо-западу от Обояни, в частности — в Быкове. Начало обозначаться стремление большевиков обойти левый фланг полка. К красным прибывали все новые и новые силы, а резервы полка все таяли. Было установлено прибытие на участок целой свежей дивизии и головного полка следующей. В артиллерии иссякли снаряды, и пополнить их было неоткуда. Потери в пехоте росли. Артиллерийские позиции находились под ружейным и пулеметным огнем из домов города. При этих условиях командиром 2-го Корниловского Ударного полка капитаном Пашкевичем было принято решение скрытно отходить, дождавшись темноты, на село Павловка. Напрягая все силы, корниловцы не отошли ни на один шаг назад. Часов около 22 весь отряд постепенно, в порядке стал вытягиваться по дороге на Павловку. Темная, дождливая и безлунная ночь помогла отряду отойти незаметно для противника, и красные лишь к утру разобрали, что перед ними никого нет. Среди довольно многочисленных пленных, захваченных в течение дня 3 августа, обращали на себя внимание лучше других одетые солдаты Сибирской дивизии, только что прибывшей с фронта против адмирала Колчака. Все они были с красными звездами на фуражках, у многих были жетоны с портретами Маркса. Некоторые из них держали себя победоносно и вообще не были похожи на встречавшихся раньше обтрепанных красноармейцев».

4 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

2-й батальон полка перешел в наступление на село Нагольное, расположенное к северу от полотна узкоколейной железной дороги Ржава — Обоянь. В итоге боя за Нагольное противник перешел в контрнаступление и 2-му батальону было приказано отойти на разъезд.

2-й Корниловский Ударный полк.

Около 4 часов полк закончил переправу у села Павловка. Полку было приказано: 2-му батальону оборонять село Бобрышево. Офицерскому батальону по большой дороге — хутор близ города Обоянь. Остальной полк в селе Павловка. Бой 3 августа был первым упорным боем для 2-го полка, и он его выдержал с достоинством. Потери полка за этот бой: 40 человек убитыми и 250 ранеными. Трофеи: 300 человек пленных, 11 пулеметов, много телефонных аппаратов, санитарный обоз дивизии и много винтовок. В бою 3 августа полку пришлось иметь дело с только что прибывшей с фронта адмирала Колчака 7-й имени Троцкого железной дивизией. На 2-й батальон в селе Бобрышеве был сделан ночной налет, который был отбит с большими потерями для противника. Потери были: ранено 5 офицеров и 8 ударников. Трофеи: 180 пленных и 4 пулемета. Около 10 часов красные появились на левом берегу реки Псел, против села Павловка. Густыми цепями они двинулись к переправе с очевидным намерением форсировать реку, но, подпущенные на близкое расстояние, были встречены артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем и с огромными для них потерями отбиты.

80-й пехотный Кабардинский полк с танками занял было село Нагольное, но тоже отошел. В связи с этим 3-му батальону 1-го Корниловского Ударного полка со 2-й Марковской батареей приказано было занять позицию по железной дороге Ржава — Обоянь.

5 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

На участке полка спокойно.

2-й Корниловский Ударный полк.

В тылу, со стороны села Зорина, замечен разъезд красных, 2-й батальон без давления со стороны красных отошел на станцию Кривцово. Ночью он был атакован двумя советскими полками. Атака была отбита.

6 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

Противник активности не проявлял.

2-й Корниловский Ударный полк.

2-й батальон под вечер снова отбил наступление противника, подпустив его пьяные цепи шагов на сто. Противник отступил с большими потерями. В ночь с 6-го на 7-го полку приказано перейти в Зоринские хутора. Для охраны переправы прибыла полурота инженерной генерала Маркова роты. Ей оставили один взвод 5-й батареи.

7 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

На участке полка спокойно.

2-й Корниловский Ударный полк.

Без перемен.

8 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

2-й и 3-й батальоны занимают ту же позицию.

2-й Корниловский Ударный полк.

С рассветом полк подошел ко 2-му батальону. Оставив небольшой отряд у переправы в Павловке и около шоссейного моста, полк с боем берет села Бобрышево и Красниково и переходит в наступление на город Обоянь через деревни Знобаловка, Спасское и Горяйново, имея задачей захватить переправу через реку Псел у города. Лишь в Горяйнове красные оказали сопротивление. Вытесненные из самой деревни корниловцами, она заняли высоты к северу от нее. Завязался огневой бой. Взвод гаубиц стал на позицию в деревне, а корниловцы заняли северную окраину, но продвинуться дальше не могли. Приходилось ожидать результата обхода города двумя батальонами 2-го полка. Часа три шла перестрелка, и наконец на левом берегу реки Псел, недалеко от Обояни, показались цепи. Красные начали отступать, и скоро их отход превратился в настоящее паническое бегство. Преследовавшие их по пятам корниловцы заняли неиспорченным большой деревянный мост через реку Псел. Однако в городе большевики еще оказывали сопротивление, и 7-й гаубичной батарее было приказано обстрелять город. С открытой позиции батарея открыла огонь. Вскоре стало известно, что в город уже вошли корниловцы. Ввиду возможного ночного нападения большевиков, весь отряд, пройдя город, расположился по квартирам в предместье Казачья Слобода. Одна рота была послана в сторожевку на хутор Нагольный, 2-й же батальон сделал ночной набег на село Трубеж. Были захвачены батарея и пленные.

9 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

В ночь на 9 августа отряд полковника Пешни, командира 1-го Корниловского Ударного полка, — 2-й и 3-й батальоны, 2-я Марковская батарея, 2-й взвод генерала Маркова батареи, два легких танка и один тяжелый — с бронепоездом «Офицер» заняли задолго до рассвета исходное положение на участке 2-го батальона перед селом Нагольное. Коротким ударом противник был выбит из села еще до восхода солнца. Продолжая преследование, части отряда заняли с налета село Пселецкое, окончательно разгромив красных и захватив около 700 пленных, и затем, повернув на восток через село Ржава (Марьевка), расположились на ночлег возле Марьевской рощи.

2-й Корниловский Ударный полк.

На площади города Обоянь был отслужен благодарственный молебен по случаю занятия города. На молебен были выведены войска. Присутствовало много местных жителей. Священником было сказано прочувственное слово. Красные в течение дня активности не проявляли.

10 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

Ранним утром, заняв разъезд Сараево и подождав подхода к селу Колбасовка 1-го батальона с батареей, полк разделился на две группы: 2-й батальон со взводом батареи перешел на ржавский сахарный завод, а 3-й батальон с батареей выступил на село Старо-Черемошное, которое было взято после упорного боя.

2-й Корниловский Ударный полк.

1-й и 2-й батальоны с 5-й и 2-й тяжелой батареями выступили по шоссе на Курск. Произошел встречный бой у села Быкашева. Хутора Дрозды были заняты без боя. 3-й батальон со взводом 7-й гаубичной батареи двинулся через деревни: Трубеж, Услонка, Шевелево и Бошкатово. Последнее было занято после упорного боя.

11 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

День простояли в селе Старо-Черемошном. Ввиду чрезвычайно выдвинутого положения и возможности ночного нападения, 3-му батальону с батареей, когда уже стемнело, было приказано перейти на хутор Екатериновка. 11 и 12 августа 1-й батальон полка с батареей ходил из Колбасовки в село Пристенное для оказания поддержки Партизанскому генерала Алексеева полку при обратном взятии села Троицкого (Плосского).

2-й Корниловский Ударный полк.

Без перемен.

12 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

1-й батальон полка со 2-м взводом 1-й генерала Маркова батареи грузится на станции Ржава в эшелон и отбывает на станцию Белгород. 13-го разгружаются там и узнают, что разъезды красных были в 15 верстах от станции. Отряд перешел на разъезд Крейда и расположился на ночлег. 14 августа ему было приказано следовать вдоль полотна железной дороги Белгород — Волчанск до соединения со Своднострелковым полком и продолжать дальнейшую ликвидацию глубокого прорыва красных. К 8 часам отряд вошел в связь со стрелками, занимавшими позицию к югу от села Постникове. По сведениям командира Сводно-стрелкового полка полковника Гравицкого^{85}, противник крупными силами занимал линию деревень Генераловка — Ястребово — Сердюкова — Мясоедово, имея выдвинутый авангард силой до одной пехотной бригады в селе Беловском. Предложив полковнику Гравицкому совместно атаковать красных и получив от последнего категорический отказ, полковник Гордеенко, командир 1-го батальона 1-го Корниловского Ударного полка, просит командира батареи открыть огонь, и корниловцы самостоятельно опрокинули красных, заняв впереди стрелков глубокую балку и село Беловское. Вследствие полученного во время атаки приказания, что 1-й батальон поступает в распоряжение командира стрелкового полка, пришлось отказаться от начатого преследования. Вечером того же числа пришла отмена этого распоряжения о подчинении и с рассветом 15 августа, почти без сопротивления, 1-й батальон со взводом батареи начал продвижение вдоль полотна линии железной дороги. Поздним вечером отряд остановился на станции Ново-Таволжанка, откуда с рассветом выступил на город Волчанск, заняв его одновременно с казачьей дивизией генерала Шифнер-Маркевича^{86}. Вместо ожидаемой дневки, спустя два часа отряд должен был погрузиться для отправки в Белгород. 17 августа 1-й батальон на станции Ржава.

Противник ведет ожесточенное наступление со стороны села Нагольного. В ночь с 12-го на 13-е 3-й батальон был окружен красными, и связи с ним установить не удалось.

2-й Корниловский Ударный полк.

Полк простоял в селе Бошкатове спокойно.

13 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

Без перемен.

2-й Корниловский Ударный полк.

Утром было обнаружено наступление большевиков. Со стороны хутора Дрозды послышались артиллерийские выстрелы. В 13 часов началась оживленная ружейная перестрелка. Разведкой было установлено, что красные двумя колоннами и одним ударным батальоном ведут наступление на самое село Бошкатово и на Рыбинские Буды. Вскоре стала наблюдаться пехота противника, мелкими группами и тщательно пользуясь складками местности накапливавшаяся в роще, что в версте к северу от северо-западной окраины села Бошкатова. Гаубица открыла огонь. Была вызвана и другая гаубица. По вновь выехавшему орудию красными был открыт интенсивный огонь, и пыль от шрапнельных пуль, дым от гранат совершенно окутали гаубицу, но потерь, по счастливой случайности, не было. Ружейные пули свистали и щелкали по земле. Многочисленный противник был близко. Обе гаубицы продолжали свою работу, обстреливая рощу и пехоту красных, появившуюся тем временем на широком фронте. Завязался упорный бой. Искусным маневром рота корниловцев была выведена в обход левого фланга противника, и он, потрясенный уже огнем, не выдержал и поспешно отступил по всему фронту. В преследование были посланы разведчики, а батальон корниловцев и гаубицы вернулись на квартиры, где спокойно и переночевали.

Налет большевиков на деревню Паники. Отход сторожевого охранения (роты) в село Драчево.

14 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

Полк ведет наступление на ржавский завод и берет его.

2-й Корниловский Ударный полк.

Наступление противника на села Паника и Танееве с целью охвата наших флангов. На участке 3-го батальона день прошел спокойно.

15 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

Все попытки красных наступать на завод отбиты.

2-й Корниловский Ударный полк.

Утром 3-му батальону со взводом 7-й гаубичной батареи приказано отойти за реку Псел, в село Павловка, куда прибыл и 2-й батальон полка. 2-я тяжелая батарея полковника Шмидта^{87} вследствие порчи орудия ушла с фронта. Стало известно, что значительные силы красных потеснили 80-й пехотный Кабардинский полк, занимавший фронт к северо-западу от Обояни, и тем создали угрозу правому флангу 2-го Корниловского Ударного полка. 1-му батальону полка было приказано отходить через село Куличи в село Зиновьево, 2-й батальон в село Павловка. Остальной полк через хутор Нагорный прибыл в село Горчакове. Город Обоянь оставлен в 15 часов. С 16 по 21 августа красные несколько раз пытались наступать на село Павловка, но каждый раз отбивались. Бои велись ежедневно, 18-го 1-й батальон перешел в Зорине.

18 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

1-й батальон, вернувшись, ведет наступление на село Нагольное, но безрезультатно.

19 августа. 3-й батальон со взводом батареи грузится на станции Ржава в эшелон для отправки через город Белгород в город Волчанск для ликвидации прорыва красных. В этот же день 1-й батальон 3-го Корниловского Ударного полка, еще не закончившего формирование, эшелоном отбывает из Харькова (места формирования полка) в распоряжение командира 1-го Корниловского Ударного полка, на станцию Ржава.

С 19 по 22 августа на станции Ржава противник пассивен.

22 августа. 2-й Корниловский Ударный полк.

Наступление противника при поддержке двух автоброневиков на Горчакове и Зорине отбито. Взвод гаубиц был вызван в деревню Белое для обстрела кирпичного завода, где было замечено скопление красных. Выполнив свою задачу, взвод вернулся в село Павловка.

23 августа. 1-й Корниловский Ударный полк.

Обнаружено наступление значительных сил красных со стороны Пселецкого в направлении села Нагольного, Нижнюю Ольшанку и далее, на станцию Ельниково. В то же время, нажимая с востока, красные пытались совершенно окружить 1-й Корниловский Ударный полк. Положение было очень серьезное. Бой шел весь день и закончился полной ликвидацией окружения. Красные понесли большие потери, было взято много пленных.

Справка из журнала военных действий 3-го Корниловского полка.

23 августа 1-му батальону с приданным бронепоездом было приказано ликвидировать группу красных, прорвавшихся от города Обоянь и занявших в тылу 1-го полка село Ольшанка и полустанок железной дороги. Для выполнения этой задачи 1-я и 2-я роты с бронепоездом двинулись вдоль полотна железной дороги и стремительным ударом опрокинули противника у разъезда Ельниково. 3-я и 4-я роты, посланные к деревне Ольшанке, приняли отходящего противника и довершили его разгром. Около 800 пленных, пулеметы и другое военное имущество были трофеями этого дня.

Помещаю описание этого боя 23 августа 1919 года в истории 1-й генерала Маркова батареи.

23 августа перед рассветом на станцию Ржава ворвался красный бронепоезд, открыв огонь в упор из всех своих орудий и пулеметов, но с первым же нашим ответным выстрелом бронепоезд с той же быстротой умчался назад. Почти одновременно с полотна узкоколейной железной дороги заставы донесли, что красные, выйдя из Нагольного, густыми цепями приближаются к железнодорожному полотну. Артиллерия открыла огонь, а батальон корниловцев, ударив во фланг, отбил атаку с большими потерями для противника. Часть его раненых была найдена около самого полотна. Совершенно неожиданно после восстановления положения было получено из штаба полка приказание возвратиться в поселок. Станция Ржава была оставлена, и части перешли в деревню Марьевку (Марьино), что к юго-востоку от станции. Спустя некоторое время туда из Колбасовки отошел 1-й Корниловский Ударный полк и взвод 1-й Марковской батареи. Выяснилось, что прошлой ночью противник силой до одной пехотной бригады вошел в прорыв между 1-ми 2-м Корниловскими Ударными полками (точнее — на участке 80-го пехотного Кабардинского полка^{88}, который стоял между Корниловскими полками) и устремился на юг. Были предположения, что он занял станцию Прохоровка, так как телефонное сообщение с ней было прервано. Высланные из Марьина разъезды обнаружили на станции Ельниково пехоту противника. К полудню окружным путем была восстановлена связь со штабом дивизии. Согласно присланной диспозиции для ликвидации прорыва 1-му Корниловскому полку было приказано занять село Ольшанка-Дмитриевка, что к юго-западу от станции Ржава, и, оставив заслон в сторону Нагольного, продвигаться на юг, к станции Ельниково. Не успев выйти на южную окраину Ольшанки, в 3 верстах к западу от села, по столбовой дороге была обнаружена колонна повозок, быстро уходящих с юга на север. Обозначив одной ротой наступление на станцию Ельниково, батальоны развернули фронт на столбовую дорогу. Став на открытую позицию, взводы открыли огонь прямой наводкой по колонне. Неожиданное появление корниловцев произвело на противника ошеломляющее впечатление. Повозки в беспорядке свернули на запад. Все поле покрылось соскочившими с повозок пехотинцами, и скоро к ним стали толпами присоединяться бегущие с юга большевики. Докончив разгром противника и соединившись с главным участником происходящего — учебным батальоном 1-го Офицерского генерала Маркова полка, который вместе с бронепоездами «Офицер» и «Слава Офицеру» наступал со стороны станции Прохоровка, 1-й Корниловский Ударный полк возвратился на станцию Ржава и деревню Колбасовку.

После просмотра текста и карты мне стало ясно, что наступавший со стороны станции Прохоровка учебный батальон 1-го Офицерского генерала Маркова полка с двумя бронепоездами не был единственным виновником разгрома красных ударом в лоб, так как от станции Ржава в направлении станции Ельниково действовал 1-й батальон 3-го Корниловского Ударного полка, тоже сопровождаемый бронепоездом. Удар этого батальона во фланг и тыл прорвавшимся красным, согласно записям в журнале военных действий этого полка, сопровождался большим успехом с захватом около 800 пленных с пулеметами и другим имуществом.

Включившись в железнодорожный телеграф, марковцы подслушали информацию 13-й советской армии, из которой узнали, что алексеевцы утеряли связь с корниловцами и что на участке 1-го Офицерского генерала Маркова полка они потеряли две 42-линейные пушки.

Продолжение описания действий 3-го батальона 1-го Корниловского Ударного полка, погрузившегося в эшелон 19 августа.

Батальон со взводом 2-й Марковской батареи был отправлен через Белгород на город Волчанск для ликвидации прорыва красных в направлении Купянск — Волчанск.

20 августа днем прибыли на станцию Волчанск, разгрузились и тотчас повели наступление на село Александровка. Отряд состоял из двух колонн. Первая — Сводно-стрелковый полк, 3-й батальон корниловцев со взводом батареи и одно орудие генерала Шкуро — двигалась по левому берегу реки Волчая. Левая колонна состояла из 4-го батальона 1-го Офицерского полка с двумя орудиями. Обе колонны находились под командой полковника Данилова. Противник не был обнаружен, однако, опасаясь подвергнуться внезапному нападению, начальник отряда не рискнул вводить весь отряд в Александровку, и отряд расположился под открытым небом. Корниловский же батальон со взводом батареи ночевал в селении.

21 августа была проведена операция окружения села Николаевка, где, по предположению, скопились значительные силы противника.

3-й батальон корниловцев наступал с юго-запада, марковцы со стрелками с запада, с северо-запада и с севера. С юга и востока наступала конница генерала Шкуро. Противника в селе не оказалось!

22 августа 3-й батальон корниловцев со своим взводом артиллерии перешел в деревню Грушевку.

23 августа — дневка.

28 августа батальон ночевал в деревне Ново-Ивановке.

25 августа двинулись на Новый Оскол. По пути, переходя по мосту через реку Оскол, были обстреляны красными. По прибытии в город корниловцы со взводом артиллерии вошли в подчинение командира Сводно-стрелкового полка полковника Гравицкого.

28 августа, после неудачной атаки высот около города Сводно-стрелковым полком, снова было приказано взять высоты к северу от города. На этот раз в лоб должны были наступать 3-й батальон корниловцев и батальон Сводно-стрелкового полка. Для обхода левого фланга красных были назначены конные части. Наконец, специальные конные и пешие части были назначены для порчи железной дороги к северу от города Новый Оскол, чтобы не дать возможности подойти с фланга бронепоездам красных. Этим частям предстояло переправиться на восточный берег реки Оскол. Взвод артиллерии получил задачу поддерживать левый фланг наступающих войск. Наступление началось весьма энергично. Корниловцы, несмотря на сильный огонь большевиков, без задержки продвигались к противнику, за ними следовали стрелки. Когда наступающая пехота прошла уже больше половины расстояния до противника, на полотне железной дороги вдруг показался бронепоезд красных, шедший полным ходом и стрелявший из четырех орудий и нескольких пулеметов. При дальнейшем продвижении бронепоезда он выходил во фланг и тыл наступающим частям. Артиллерийский взвод открыл огонь по бронепоезду, но, несмотря на удачные разрывы гранат у самого бронепоезда, он продолжал двигаться вперед. Между тем во взводе оставалось всего лишь несколько снарядов, и то по большей части шрапнелей. А бронепоезд все приближался, и, когда от него до наступающих частей оставалось сажен двести, шрапнель с установкой на удар попала в буксу платформы. Платформа сошла с рельс, и бронепоезд остановился. Затем, отцепив две последние платформы, пошел назад, оставив, однако, у брошенных платформ охрану с пулеметами. Красные, воодушевленные своим бронепоездом, одновременно с его появлением перешли в контратаку и стали теснить сначала стрелков, а затем и корниловцев, понесших значительные потери. Попытка батарейной пулеметной команды атаковать и захватить платформы не удалась. Корниловцы и стрелки отошли в исходное положение. Наступление во второй раз тоже не увенчалось успехом. Отряд, посланный по западному берегу реки Оскол, не успел выполнить своей задачи по порче полотна железной дороги.

31 августа 3-й батальон 1-го Корниловского Ударного полка со взводом батареи погрузился в эшелон и отправился на присоединение к своим частям.

С 24 по 30 августа на участке 1-го Корниловского Ударного полка противник был пассивен. 31 августа 1-й батальон полка со взводом батареи занимает с боем село Пселецкое и хутор Богоявленский, где и ночует.

2-й Корниловский Ударный полк.

С 23 по 25 августа включительно велись малые бои у села Павловка. Оборона реки Псел сводилась, в сущности, к занятию более важных переправ. Вся же река лишь наблюдалась разъездами. Если иметь при этом в виду, что от 2-го Корниловского Ударного полка, составлявшего левый фланг 1-й пехотной дивизии, до ближайшей правофланговой части 3-й пехотной дивизии был такой же лишь наблюдавшийся разрыв в 70 верст, то станет вполне понятным, что противник мог воспользоваться для переправы через реку Псел любым бродом выше села Поповка.

26 августа в час было получено донесение, что у хутора Самарина части красной пехоты переправились на правый берег реки Псел. Для ликвидации этой группы было отправлено две роты корниловцев со взводом 7-й гаубичной батареи. Самый хутор Самарин очень быстро был очищен от красных, и большевики были прижаты к реке. Взвод занял позицию у южной окраины хуторов. Внезапно с возвышенного берега реки был открыт ожесточенный артиллерийский, пулеметный и ружейный огонь. Корниловцы не выдержали его и с северной окраины хуторов отошли на линию артиллерийского взвода. Весь огонь красных был сосредоточен по орудиям. Пришлось принимать меры для перемены позиции, но подать передки не представлялось возможным. Кое-как удалось завести орудия в ближайший сарай, туда же завели лошадей, укрыв таким образом взвод если не от пуль, то от взоров. Спустя некоторое время орудия, по одному, были скачены в овраг и оттуда был открыт огонь. В овраге гаубицы были неуязвимы для ружейных пуль и снарядов легких орудий. Поддерживаемые интенсивным артиллерийским огнем гаубиц, корниловцы перешли в атаку, и большевики были окончательно отброшены. Ночью обе роты и гаубицы вернулись в село Павловка.

3-й Корниловский Ударный полк.

26 августа после молебна и смотра командиром корпуса 2-й и 3-й батальоны погрузились в эшелоны и отбыли на станцию Сумы, в отряд полковника Манштейна^{89}, Дроздовского стрелкового полка. Все надежды корниловцев на скорое разворачивание своей бригады в дивизию с выходом своего 3-го полка на фронт рухнули. Стало очевидным, что красную крепость Курск корниловцам придется штурмовать только бригадой, а нашими трудами по формированию своего 3-го полка воспользовались другие.

С этого числа действия 3-го Корниловского Ударного полка не будут помещены вплоть до его присоединения к своей бригаде около города Фатеж.

27 и 28 августа на участке 1-го Корниловского Ударного полка без перемен, 2-й Корниловский Ударный полк 28-го выступил в деревню Шипы. 29 августа, 1-й Корниловский Ударный полк — без перемен.

2-й Корниловский Ударный полк.

К рассвету в Шипах собрался довольно значительный отряд: 2-й Корниловский Ударный полк, 80-й пехотный Кабардинский полк — два батальона, 7-й гаубичной батареи один взвод, 8-й гаубичной один взвод, 5-я легкая батарея и 6-й батареи один взвод. Всего шесть батальонов пехоты, шесть легких орудий и четыре гаубицы. Ночь провели в Шипах.

30 августа. 1-й Корниловский Ударный полк — без перемен.

2-й Корниловский Ударный полк.

Третье наступление на город Обоянь. С утра отряд перешел в наступление. В 6 часов артиллерия уже выехала на позицию и открыла огонь по деревне Красниково. Получилось эффектное зрелище массированного огня десяти орудий, — зрелище почти невиданное до сего времени в Гражданской войне. Красные не выдержали артиллерийского огня и обратились в паническое бегство. Корниловцы продвигались настолько быстро, что скоро была утеряна связь пехоты не только с артиллерией, но и с начальником отряда, командиром 2-го Корниловского Ударного полка капитаном Пашкевичем. Результатом этого было то, что когда на подступах уже к городу были замечены цепи, то начальник отряда приказал открыть по ним огонь. К счастью, скоро выяснилось, что это свои, и огонь был прекращен. Когда же подходили к городу Обоянь, было замечено движение обозов на север. Взвод 7-й гаубичной батареи разогнал их. Город был занят. Части войск, пройдя через него, стали располагаться по квартирам в Солдатской Слободе, но едва квартирьеры указали квартиры, как 3-му батальону 2-го Корниловского Ударного полка со взводом гаубичной батареи было приказано перейти в деревню Услонку. Выступили, выслав сторожевое охранение. Было уже совершенно темно. По пути пришлось пройти через деревню Трубеж, расположенную на скате глубокого, с крутыми берегами, оврага, по дну которого протекала речка. По имевшимся сведениям, деревня Трубеж занята противником не была. Но едва только охранение подошло к оврагу, со дна его раздались крики. Не разобрав, кто и что кричал, охранение открыло огонь, и на поддержку ему были высланы две роты. Взвод 7-й гаубичной батареи остановился на краю оврага. Вскоре выяснилось, что в овраге находится батальон большевиков, которые кричали, что они сдаются. Из расспросов пленных выяснилось, что в деревне Трубеж помещается штаб красной бригады, который охраняется ротой латышей с пулеметами. Как бы в подтверждение слов пленных, с окраины деревни, на противоположном скате оврага, послышался сначала ружейный, а потом и пулеметный огонь. Командир батальона приказал батарее обстрелять деревню. Эффект от разрыва гранат с замедлителем был необычайным и сказался немедленно. Ружейный и пулеметный огонь с противоположной стороны прекратился; откуда-то из-за деревни открыла беспорядочный огонь легкая батарея красных, но несколько выстрелов в направлении ее вспышек привели ее к молчанию.

До 2 часов 31 августа корниловцы очищали деревню от красных. Латышская рота, оказавшая упорное сопротивление, была все переколота. За деревней были найдены стоящие на позиции два легких орудия, передки были здесь же, здесь же паслись и лошади, которые были до того заморены, что не могли сдвинуть орудия с места. На лошадях гаубичного взвода орудия были доставлены в деревню. Трофеями этого ночного столкновения были: два легких орудия, девять пулеметов и 300 человек пленных. К 5 часам пришли в деревню Услонку, где и стали по квартирам. Расположение 2-го Корниловского Ударного полка: 3-й батальон — Услонка, 1-й — Кулига, остальной полк в городе Обоянь.

31 августа. 1-й Корниловский Ударный полк в течение дня отбивал атаки противника на село Колбасовка. Под прикрытием двух бронепоездов красные подвезли три эшелона пехоты.

К концу августа прорыв красных на Купянск и Волчанск был окончательно ликвидирован, и части Добровольческой армии получили возможность продолжать прерванное наступление. С другой стороны, неудача красных в широко задуманной ими операции, для которой ими были собраны значительные силы, больно отозвалась на моральном состоянии Красной армии, и без того сильно потрепанной нами на линии рек Сейм и Сеймица. Добровольческая армия не встретила поэтому того сопротивления, которое можно было ожидать при взятии укрепленного района города Курска. Оборудование позиций впереди Курска носило по масштабам Гражданской войны довольно серьезный характер: первая укрепленная полоса, сооруженная верстах в 10–15 от города, впереди его, состояла из непрерывного ряда стрелковых окопов полной профили, усиленных проволочными заграждениями в пять кольев. К окопам вели ходы сообщения, а позади окопов были оборудованы артиллерийские позиции с наблюдательными пунктами. Артиллерии было собрано значительное количество, до восьмидюймовых орудий включительно. Эти позиции несомненно представляли бы серьезную преграду для бедной техническими средствами Добровольческой армии, но все же укрепления должны были защищаться людьми, а людей, воодушевленных желанием победить или проникнутых истинной дисциплиной, у красных не было, и красная крепость Курск пала.

Здесь нормальным является вопрос: да, красные войска, несмотря на прибытие из Сибири их отличных дивизий, не смогли отбросить 1-й Добровольческий корпус и только сорвали на некоторое время наше наступление на Курск, естественно, за время всех этих боев и мы понесли большие потери, — так с какими же теперь силами командование бросило нас в решительное наступление на Курск?

Судя по журналам военных действий трех Корниловских Ударных полков и по личным воспоминаниям того времени, можно вывести заключение, что положительных данных для этого у командования было много:

1) Дух Добровольческой армии не был подорван контрударом красных.

2) Помимо этого, наш выход из Каменноугольного бассейна дал нам возможность усилиться за счет противника людским составом, частично добровольцами, а главным образом пленными. За это время «запасный полк» 1-го Корниловского Ударного полка выделил кадры для 2-го и 3-го Корниловских Ударных полков.

2-й полк за время контрудара красных блестяще вел бои на левом фланге своего старшего брата в центре с городом Обоянь, а 3-й полк выступил на фронт в конце его, но, к нашему глубокому сожалению, нашими усилиями командование подкрепило не нашу бригаду, а бросило его на левый фланг Дроздовской стрелковой дивизии^{90}, в отряд полковника Манштейна. Красную крепость Курск штурмовала Корниловская Ударная бригада. К моменту окончательного перехода в наступление корниловцы, помимо своих трех действующих полков, имели в тылу при 1-м полку свой запасный полк, а 2-й и 3-й полки имели свои запасные батальоны.

3) За время боев под городом Обоянь наши журналы боевых действий впервые отметили появление у нас своих, Корниловских батарей. До этого нас сопровождали батареи Марковской артиллерийской бригады. Были во 2-м Кубанском походе у корниловцев и свои батареи, но их тогда командование отобрало у нас, и я их видел на «грузинском» фронте, за городом Сочи, у Адлера. Впоследствии они попали в отряд генерала Бредова, отступивший в Польшу, где их разоружили. Соединились они с нами только в Крыму.

4) Особенно хорошо вооружили нас тогда красные полки пулеметами, винтовками и боеприпасами. Одним только противник не мог поделиться с нами — это обмундированием. Пленных его, исключая сибиряков, приходилось обмундировывать почти полностью.

При своем отступлении красные теряли веру в свои силы и все больше и больше стали сдаваться в плен, целыми группами. Это вливало в наши сердца дух бодрости, усиливало наши ряды и вооружало. Однако эти бои с нашей стороны носили на этом участке характер активной обороны, без использования наших успехов для скачка на следующий рубеж нашего общего наступления. А находившийся против нас укрепленный город Курск часто напоминал нам о себе переброской своих резервов. Тогда мы ждали наступления на него. Падение морали в Красной армии нас радовало, но сведения о сооружениях красной крепости Курск вызывали, по выражению ударников, неприятное чувство наподобие того, как будто бы по спине ползают мурашки. На все это наша ударная психология реагировала просто: жертвовать собой всюду одинаково необходимо: в походе, в дозоре или в атаке на крепость. Всюду в нашем сознании были слова нашего Вождя и Шефа полка генерала Лавра Георгиевича Корнилова: «Страшна не смерть, а позор и бесчестие». Готовились ударники к дальнейшему движению тщательно. Корниловские полки имели тысячи по две человек, большие офицерские роты, в каждом полку было не меньше 60 пулеметов, появились даже команды конных разведчиков и походные кухни. Не было только интендантства для регулярного снабжения нас продуктами, — все делалось нашими начхозами или артельщиками, что часто было не в нашу пользу.

1-й Корниловский Ударный полк.

1 сентября 1919 года. Согласно полученной 31 августа диспозиции части 1-го армейского (Добровольческого) корпуса переходят в решительное наступление с целью овладеть городом Курском, 1-й Корниловский Ударный полк движение центром по линии железной дороги в сопровождении бронепоездов: тяжелого «Иоанн Калита» и легких «Генерал Корнилов» и «Офицер».

1-й батальон полка со взводом 2-й Марковской батареи стоит на хуторе Богоявленском, 2-й батальон со взводом 1-й генерала Маркова батареи и особый отряд полка выступили в село Старо-Черемошное, то есть в глубокий тыл красной дивизии, занимавшей позиции у сел Нагольного и Пселецкого. 3-й батальон со взводом 2-й батареи прибывает из Нового Оскола на станцию Сараевка, где выгружается и переходит в с. Дежавка.

Успех первого дня наступления 1-го Корниловского Ударного полка привожу по данным истории Марковской артиллерийской бригады.

Успех 1-й генерала Маркова батареи. В бою при наступлении со 2-м батальоном 1-го Корниловского Ударного полка. К моменту выступления колонны, на соседнем с ней участке, слева, началась атака села Нагольного при поддержке трех танков. Командир батальона (2-го) получил донесение, что к западу от полевой дороги, на расстоянии не более 2 верст, обнаружена красная батарея, усиленно стреляющая по атакующему село Нагольное 1-му батальону. Командир 2-го батальона имел приказание возможно скорее занять село Старо-Черемошное и потому от атаки батареи отказался. Ее атаковали в конном строю разведчики батареи, с капитаном Шперлингом^{91} во главе, и с боем взяли батарею противника. Однако красные опомнились и с подошедшим резервом перешли в контратаку. С помощью подошедшей роты корниловцев, батарейного пулемета и огня отбитой батареи красные были отброшены. Результатом лихой атаки разведчиков батареи оказалось: четыре легких орудия, два пулемета Максима, одна телефонная двуколка, одна санитарная двуколка и две пулеметные линейки.

1-й Корниловский Ударный полк.

2 сентября. 1-й батальон полка со взводом батареи после непродолжительного боя занял село Старо-Черемошное, хутор Шмаковский и деревню Кочегуровку, где и ночует. В районе железной дороги полк вел упорный бой за обладание Зуевкой. Несмотря на присутствие трех танков и двух бронепоездов, красные оборонялись с большим ожесточением и несколько раз в течение дня переходили в контратаки. Только поздним вечером их упорство было сломлено окончательно и части расположились на ночлег на окраине села.

2-й Корниловский Ударный полк.

3-й батальон полка переходит в Башкатово. По пути противник отбрасывается артиллерийским и пулеметным огнем. К вечеру отряд был в Башкатове и расположился на ночлег. В течение ночи из сторожевого охранения несколько раз приводили пленных. Большевики блуждали группами, не понимая обстановки, и охотно сдавались в плен.

1-й Корниловский Ударный полк.

3 сентября. 1-й батальон — в деревне Кочегуровке. С рассветом на участке бой продолжается с новым ожесточением, но мало-помалу противник ослабил свою настойчивость и, понеся большие потери, отступил на север. 2-й батальон получил приказание войти в соприкосновение с отошедшим перед нами противником, но, пройдя ряд хуторов и поселков, расположился на Постоялых Дворах, в 15 верстах к северо-западу от станции Солнцево, не обнаружив красных, за исключением нескольких разъездов. Согласно диспозиции на 4 сентября по Корниловской Ударной бригаде полку надлежало закрепиться на линии хутора Анненкова и станции Солнцево, активно обороняя свой участок и ведя усиленную разведку впереди себя, ввиду того что Партизанский Алексеевский полк занимал позиции значительно южнее и таким образом искривлял общую линию фронта.

2-й Корниловский Ударный полк.

Полк идет на Медведский Колодезь, 3-й его батальон в 6 часов в село Рыбинские Буды, но противника там не оказалось. К вечеру отряд перешел в деревню Любач и село Паника.

1-й Корниловский Ударный полк.

4 сентября. На рассвете 2-й батальон полка со взводом батареи выступил из хуторов Постоялые Дворы на село Полное, или Рождественское, где должен был иметь двухчасовой привал, однако отдых был неожиданно прерван приказанием спешно прибыть на сборный пункт ввиду полученных от разъезда сведений, что значительные силы противника обнаружены в районе деревня Красноярка — хутор Анненков. Колонна отряда потянулась лентой по едва обозначенной летней дороге среди скошенных крестьянских полей. В долине виднелись одиночные хутора, переходившие в сплошную зелень скрывавшейся за горизонтом деревни Красноярки. Вдруг из ближайших хуторов засвистели пули. Пехота быстро рассыпалась на выстрелы, выделив одну роту для обходного движения. Противник не ожидал таких стремительных действий со стороны корниловцев и, обнаружив обход своего левого фланга, бросился обратно к деревне Красноярке. Находившийся здесь временно командующий 1-м артиллерийским дивизионом капитан Шперлинг заметил столь спешное отступление противника и в конном строю, во главе разведчиков батареи и ординарцев батальона, бросился в атаку. Красные стали сдаваться. Пленных было взято более 400 человек и два пулемета Максима. Роты 2-го батальона встретили шествие пленных радостными криками «Ура!».

1-й батальон полка со взводом батареи идет в северо-восточном направлении, на Субботино, где, не встретив сопротивления противника и посадив пехоту на обывательские подводы, командир решил, вопреки диспозиции, продвигаться далее, на село Лощинская Плота, считая, что активная оборона может быть в том случае, если имеется налицо противник, ввиду же его отсутствия необходимо идти вперед, до встречи с ним. Таким образом батальон выдвинулся вперед и без боя занял село Лощинская Плота, где выяснилось, что красные рано утром покинули село, направившись главным образом на железную дорогу, но без обозов, которые с небольшим прикрытием ушли в город Тим. Расположив батальон в селе, командир с одной пушкой без зарядного ящика и с ротой пехоты продолжал путь к городу и на рассвете, подойдя к окраине, обнаружил хвост красной колонны, покидающей город и уходящей на север. Несколько выстрелов из орудия вызвали панику среди красных, и рота заняла город, где на городской площади имел место двухчасовой привал. Командир батальона получил приказ выступить в 8 часов на станцию Полевая, в районе которой, по данным разведки, сконцентрированы значительные силы красных (полагаю, что командиром батальона был полковник Гордеенко).

2-й Корниловский Ударный полк.

В 14 часов полк, через Поярково, занял без боя село Туру совка.

3-й батальон — в селе Любач. 2-й батальон переходит в Сафроновку. При переходе в Сафроновку, которую красные пытались оборонять, конной атакой команды батарейных разведчиков 2-й запасной батареи было захвачено одно орудие с запряжкой и несколько человек пленных. В селе ими же была освобождена известная исполнительница русских песен Н. В. Плевицкая. Захваченное орудие стало четвертым орудием батареи. Относительно освобождения Н. В. Плевицкой я слышал другую версию, которую она, живя долгое время при штабе 2-го Корниловского Ударного полка вместе с своим мужем, капитаном Левицким, не пыталась опровергнуть. После моего ранения под городом Обоянь я вернулся в полк в город Фатеж, где замещавший меня по должности командира 1-го батальона 2-го Корниловского Ударного полка поручик Песчаник-Кленовой^{92} доложил, что при прорыве укрепленной полосы города Курска им были заняты землянки красных вместе с начальником управления связи артиллерии капитаном Левицким. Из той же землянки вышла артистка Плевицкая, которая представилась ему сама и представила своего мужа, капитана Левицкого. Поручик Песчаник-Кленовой, бывший сам артистом, хорошо знал Плевицкую и тут же отправил ее на коляске в штаб полка.

1-й Корниловский Ударный полк.

5 сентября. 2-й батальон полка выступил из хутора Анненкова с приказанием войти в связь с действующими слева частями 2-го Корниловского Ударного полка, после чего утром 6 сентября овладеть селом Лебяжье, в котором, по сведениям контрразведки, проходит первая оборонительная позиция Курского укрепленного района. К вечеру, с подходом

3-го батальона, 1-й и 3-й батальоны заняли станцию Полевая.

2-й Корниловский Ударный полк.

Наступление красных на Туру совку было отбито, 3-й батальон с приданной ему артиллерией перешел в село Кондратьевка, куда и прибыл в полдень. Часов около 15 разведка донесла, что красные в значительных силах скапливаются в лощине перед деревней. Огнем гаубиц красные были рассеяны, и корниловцы, перешедшие в наступление, вскоре вернулись, ведя большое число совершенно деморализованных пленных. Командир Корниловской Ударной бригады полковник Скоблин руководил боем.

В село Медвенский Колодезь были собраны все начальники, начиная с командиров батальонов и батарей, для рекогносцировки укрепленных позиций красных у города Курска. Батарее было приказано перед штурмом произвести с позиции у хутора Екатериновка пристрелку. К моменту пехотной атаки батареей должен был быть выделен взвод сопровождения для непосредственного следования за своей пехотой.

В книге «Марковцы в боях и походах за Россию», во втором томе ее, говорится, что из формировавшегося тогда их 3-го полка был послан в распоряжение командира 2-го Корниловского Ударного полка один батальон, который «под сильным огнем берет село Никольское и хутора Селиховские, захватив два 6-дюймовых орудия, потеряв при этом до ста человек из 600 наличного состава».

Указанные пункты были центром движения 2-го Корниловского Ударного полка, и дата этого боя указана 5 сентября, когда эти пункты были уже пройдены 2-м Корниловским Ударным полком и когда командиром его было собрано вышеуказанное совещание перед прорывом самих укреплений Курска. В журнале боевых действий этот бой батальон 2-го Марковского полка не занесен, и потому я предполагаю, что дата его боя была другой.

1-й Корниловский Ударный полк.

6 сентября. На рассвете 2-й батальон с приданной ему артиллерией подошел к селу Лебяжьему, где выяснилось, что впереди села действительно возведены укрепления с двумя линиями проволочных заграждений. Кроме того, непосредственно около села имелась третья, естественная преграда — довольно широкая, болотистая река. Орудия быстро произвели пристрелку, и после нескольких очередей шрапнели ударники во весь рост бросились на проволоку. Красные почти без стрельбы очистили окопы, готовясь, очевидно, оказать сопротивление на окраине села, за рекой. Однако одна из рот батальона с налета овладела мостом и ворвалась в село. Большую поддержку оказали местные крестьяне, которые в момент атаки корниловцев с большой жестокостью расправились с захваченными ими коммунистами и комиссарами. Не задерживаясь в селе, батальон продолжал движение к главной оборонительной линии, которая должна была быть расположенной по линии железной дороги станция Пены — Курск. Имея около двух часов привала в хуторе Дворянском, батальон взял направление на село Толмачевка, в 7 верстах к югу от Курска, откуда согласно диспозиции отряду предстояло на следующий день начать штурм города. Подойдя в темноте к деревне, корниловцы после пятиминутной перестрелки с красным инженерным батальоном заняли ее и расположились на ночлег.

1-й батальон 1-го Корниловского Ударного полка со взводом батареи не выполнил задания 4 сентября: выяснилось, что станция Полевая занята большими силами красной пехоты при двух бронепоездах и трех наземных батареях, а переход из Лещинской Плоты оказался слишком утомительным из-за чересчур изрезанного рельефа местности. Батальон заночевал на хуторах южнее станции.

5 сентября к вечеру, с подходом 3-го батальона, станция Полевая была занята, и 6 сентября с рассветом оба батальона атаковали и овладели селом Полевым, в 9 верстах к северо-западу от одноименной станции, откуда вновь перешли к полотну железной дороги Белгород — Курск и заняли исходное положение для предстоящей атаки города.

Прорыв укрепленной полосы у хутора Анненкова.

1-й батальон 1-го Корниловского Ударного полка со взводом артиллерии атакует позиции у самого хутора Анненкова в лоб, а 2-й батальон со взводом артиллерии обходит эти позиции с востока, поддерживая наступление. Красные обороняются слабо и, не выдержав артиллерийской подготовки, бегут, бросая артиллелию, обозы и т. д.

1-й батальон занимает село Лебяжье, а 2-й батальон, перейдя линию железной дороги Белгород — Курск, занимает село Введенское, на берегу реки Сейм.

2-й Корниловский Ударный полк.

6 сентября. В журнале боевых действий 2-го Корниловского Ударного полка о прорыве Курской укрепленной полосы говорится: «Занявшими станцию Рышково и переправы через реку Сейм и атаковавшими укрепленную полосу были: 1-й и 3-й батальоны с офицерской ротой у села Селихова, а 2-й батальон — у хутора Чернишевского. Взято много пленных, пулеметов и орудий, одно — 8-дюймовое, состоявшее потом в резерве и брошенное при отступлении из-под Орла за отсутствием снарядов. Около 10 часов 2-й батальон с боем берет село Дьяконово. Артиллерия красных продолжала обстрел села до вечера».

Общий обзор атаки на участке 2-го Корниловского Ударного полка по данным истории Марковской артиллерийской бригады, батареи которой сопровождали корниловцев при взятии ими красной крепости Курск.

«Укрепленную полосу атаковали на участке 2-го Корниловского Ударного полка в 6 часов 30 мин. после трехчасовой артиллерийской подготовки. Огонь артиллерии расстроил красных, и они начали бросать окопы. Вследствие этого пошедшие в атаку корниловцы встретили слабое сопротивление (на самом же деле мы увидим действительную картину потерь при наступлении на город Курск, в конце описания этой операции).

Большевики бежали к городу, бросив артиллерию, оставляя раненых, повозки, автомобили и т. д. Взвод батареи, назначенный для сопровождения пехоты, следуя непосредственно за цепями и расстреливая бегущих в беспорядке красных, миновал укрепленную полосу и по шоссе приближался к переезду на железной дороге Курск — Ворожба. К тому же шоссе начали сходиться роты и батальоны, сворачивающиеся для вступления в город. Тем временем большевикам удалось привести в порядок свои бегущие части и подвести резервы, которые и заняли позиции на возвышенном правом берегу реки Сейм, параллельно ей. Взвод снялся с передков у самого переезда, среди железнодорожных построек, и открыл огонь по колоннам, движущимся по шоссе, на прицеле 100. В это время с востока показался бронепоезд красных, также открывший огонь по колоннам, движущимися по шоссе. Пришлось огонь одного орудия направить по бронепоезду. Дело принимало серьезный оборот. Шоссе со всеми скопившимися на нем войсками, артиллерией, повозками попало под перекрестный огонь. По сторонам шоссе было болото, и свернуть было некуда. Вскоре одно орудие, стрелявшее по бронепоезду, заставило его отступить, и он скрылся. К этому времени другие батареи кое-как заняли позиции и открыли огонь. Бой стал принимать затяжной характер. Все были заняты происходившим впереди, как вдруг совершенно неожиданно у самого переезда оказался красный бронепоезд, подошедший незаметно со стороны Льгова. Переполох на шоссе произошел невероятный, люди пытались укрыться в зданиях, за заборами, в канавах… У орудия, стоявшего у переезда, остались лишь поручик Гавриленко и два номера. Бронепоезд, бывший от орудия шагах в 20–30, открыл огонь из всех пулеметов по орудию и по шоссе. Ужасный вой пуль пронесся над орудием, которое в свою очередь выпустило гранату, но по ошибке — впустую. Следующая граната попала в котел паровоза, и он взорвался. Команда бронепоезда растерялась и стала выпрыгивать на полотно и спасаться бегством. Третья граната попала в пулеметную платформу и расщепила ее пополам. Воодушевленные эффектом попадания орудийные номера выползли из прикрытий и бросились с криком „Ура!“ на бронепоезд. На нем были захвачены его командир, часть команды, 8 пулеметов, 5 панорам и другие трофеи. Это было ровно в 19 часов. Батарея постепенно вооружалась и снаряжалась. Бой затих. На ночь отошли в ближайшие деревни Цветково 1-е и 2-е».

Оба Корниловские полка были сведены в бригаду. Командовал ею полковник Скоблин, а 1-й Корниловский полк принял полковник Пешня, человек невозмутимо спокойный при всяких обстоятельствах. Никакая тяжелая боевая обстановка не могла его вывести из душевного равновесия, и это спокойствие командира настолько передавалось всему полку, что полк не нервничал даже тогда, когда приходилось одновременно отбивать атаки лобовые и атаки с тыла.

6 сентября Корниловские полки повели наступление на Курск. Пешня получил задачу вести наступление с двумя батальонами 1-го Корниловского полка вдоль железнодорожной линии Харьков — Курск, а Пашкевич со 2-м Корниловским полком и приданными ему 1-м батальоном 1-го полка и сводным батальоном 80-го пехотного Кабардинского полка должен был нанести главный удар с юга-запада, 1-й полк пошел под прикрытием четырех бронепоездов полковника Зеленецкого, а у 2-го полка было сосредоточено два дивизиона тяжелых орудий и два дивизиона легких под общим командованием полковника Роппонета. Полковник Роппонет был один из тех артиллеристов, которым во время боя по уставу «некогда думать о себе».

Так еще в самом начале продвижения корниловцев на Курск, 2-й полк 3 августа после жестокого боя занял слободку Усланку и должен был, кроме того, овладеть Казацкой слободой. Противник усилился подошедшей из резерва 7-й стрелковой Сибирской дивизией. Продвижение корниловцев приостановилось. Роппонет, видя тяжелое положение полка, карьером вынесся с 6-й батареей перед корниловскими цепями и в упор на картечь начал расстреливать красных. Много артиллеристов погибло от ружейного и пулеметного огня, но наступающая пехота была сбита, корниловцы пошли в атаку и разгромили Сибирскую дивизию.

14 августа 2-му Корниловскому полку было приказано активно оборонять деревню Топиево. Красные непрерывно и настойчиво вели атаки. В 11-й роте вышли все патроны, и она стала отходить. Роппонет сбежал со своего наблюдательного пункта и бросился к роте со словами:

— Корниловцы не отступают! Если нет патронов, есть штыки… — повернул роту и штыковой контратакой восстановил положение.

Под Курском Роппонету было приказано сосредоточенным огнем своей артиллерии подготовить атаку корниловцев — Курск был опоясан сильно укрепленной полосой в несколько рядов окопов и проволочных заграждений.

Методично, через ровные промежутки времени, загудели по небу тяжелые снаряды. Вдогонку им мчалась, точно свора гончих, очередь легких батарей. С ревом врывался в землю снаряд, вокруг него неистовствовали шрапнели.

К вечеру 2-й Корниловский полк ворвался в укрепленную полосу, красные бежали в Курск. Как всегда после боя, клокотанья и грохота, поражала внезапная тишина. По всему полю поблескивали ружейные гильзы, пулеметные ленты. В развороченных окопах и между порванной проволокой припали к земле убитые. Доносились глухие стоны раненых. За окопами в кустарниках и овражках хоронились легкие стройные пушки, а тяжелые орудия, как бы удивляясь тишине, стояли, задрав дула. Сбившись в кучу, лежали медные патроны. Серыми громадами застыли тракторы.

Полковник Скоблин, руководивший боем, влез на трактор и стал всматриваться в сторону железной дороги Курск — Ворожба, откуда красные могли вызвать подмогу. И действительно, вскоре показался дымок. Катил бронепоезд. Немедленно Скоблин приказал поставить одно орудие Марковской батареи около железнодорожного переезда, а корниловцам скрыться за насыпь. Бронепоезд подкатил к переезду. Один за другим, два выстрела, и стальное чудовище, изрыгая пар, рухнуло под откос.

Капитан Пашкевич доложил командиру бригады, что, по его мнению, из-за темноты сейчас врываться в город не следует, лучше дождаться утра. Скоблин согласился, тем более что из 1-го Корниловского полка от Пешни было получено донесение, что его полк тоже остановился перед городом.

Ночью полковник Зеленецкий^{93} со своими четырьмя бронепоездами по собственной инициативе влетел на городскую станцию Курск, захватил там красный бронепоезд и устроил в городе такой переполох, что к утру красные войска совершенно очистили Курск.

Под пение труб и треск барабанов корниловцы входили в освобожденный город. Улицы были забиты народом. Для корниловцев наступали те волнующие минуты, которые сразу искупали все лишения и ужасы братоубийственной войны. Женщины забрасывали войска цветами, становились на колени, плакали. Одна молодая женщина обеими руками схватила стремя ехавшего верхом офицера и припала головой к пыльному грязному сапогу.

Еще крепче утверждалась вера корниловцев: только поднятый меч освободит от рабства измученную, оскверненную Россию.

После доблестной Марковской артиллерии, нескольких вновь сформированных батарей Корниловских и гаубичных, сопровождавших в боях Корниловские Ударные полки, видную роль играли наши бронепоезда. Их роль была ограничена привязанностью действий только по линии железных дорог, и там они были вершителями наших побед, уничтожая или отбрасывая однородные им по назначению стальные крепости красных. В информационном бюллетене Общества Галлиполийцев за № 61, в статье «Бронепоезда Добровольческой Армии», их действия при штурме красной крепости Курск изложены так красиво, что их необходимо иметь в наших корниловских материалах, а потому я их и привожу здесь с целью отдать должное нашим славным соратникам — бронепоездникам.

На линии Белгород — Курск находился в первых числах сентября 1919 года бронепоездной дивизион в составе двух легких бронепоездов «Офицер» и «Генерал Корнилов» и тяжелого — «Иоанн Калита». 6 сентября эти бронепоезда получили задание содействовать наступлению Корниловской Ударной бригады на Курск. Действиями бронепоездов руководил старший в чине полковник Александр Александрович Зеленецкий.

Наступление наших войск началось из района станции Солнцево и ближайшей к ней станции Полевой, примерно в 25 верстах от Курска, которая была занята без боя. Быть может, бронепоезда и въехали на станцию без боя, но 1-й и 3-й батальоны 1-го Корниловского Ударного полка на рассвете 6 сентября взяли ее с боем, а потом и село Полевое, в 9 верстах от станции, и в тот же день снова вернулись на линию железной дороги около станции Полевая для наступления по линии железной дороги на Курск.

Красные занимали позиции к югу от реки Сейм. Их бронепоезда стояли примерно в 3 верстах впереди этой позиции. Двигавшиеся впереди наших пехотных частей бронепоезда «Генерал Корнилов» и «Иоанн Калита» вступили в бой с неприятельскими бронепоездами, между тем как бронепоезду «Офицер» было поручено охранять железнодорожную линию Солнцево — Полевая. Командир бронепоезда «Иоанн Калита» полковник Зеленецкий был с телефонистами на наблюдательном пункте, и вместе с ним был штабс-капитан Амасийский^{94}, который руководил в этот день стрельбой бронепоезда. Штабс-капитан Амасийский заметил вагон красного цвета, прицепленный, по-видимому, к составу советского бронепоезда. Он передал на «Иоанн Калита» указания для пристрелки по этой цели. После второго выстрела наш снаряд попал прямо в намеченный красный вагон, и произошел очень сильный взрыв. По полученным позднее сведениям, в вагоне был груз пироксилина, предназначенного для разрушения пути и моста через Сейм. Передавали, что взрывом был убит один из командиров советского бронепоезда.

Под впечатлением взрыва два неприятельских бронепоезда поспешно отошли к реке Сейм, не успев уничтожить железнодорожный мост через ручей перед позицией красных. Под прикрытием огня бронепоезда «Иоанн Калита» бронепоезд «Генерал Корнилов» прошел по мостику через ручей и, остановившись на уровне окопов красных, открыл по ним продольный огонь из орудий картечью и из пулеметов. Когда эта стрельба прерывалась на короткое время, красные выбегали из окопов в нашу сторону, без винтовок, для сдачи в плен. Другие убегали в стороны от железной дороги по окопам. Так повторялось несколько раз. С наблюдательного пункта бронепоезда «Иоанн Калита» был вызван небольшой отряд из состава команды с двумя ручными пулеметами Льюиса для встречи и охраны сдающихся в плен. Около 600 человек было передано Корниловским частям. Бронепоезда оставались в таком положении до подхода нашей пехоты. Подошедшие части Корниловской бригады заняли оставленную красными позицию. Подошел и бронепоезд «Офицер», ранее охранявший тыл. Наступила темнота.

Около 23 часов 6 сентября, после совещания начальников, командовавший бронепоездным дивизионом полковник Зеленецкий решил произвести ночное нападение на Курск. На южном берегу реки Сейм, у начала моста, было поставлено охранение от Корниловского Ударного полка с танком. Большой мост через Сейм оказался почти неповрежденным. Взорванный красными один стык рельс на мосту был быстро исправлен и подкреплен, и три наших бронепоезда благополучно перешли на северный берег реки Сейм.

Боевой частью бронепоезда «Офицер» в этот день командовал штабс-капитан Симмот, а поездом «Генерал Корнилов» — штабс-капитан Заздравный. Перед легкими бронепоездами шла пешая разведка, которой руководил лично командовавший дивизионом полковник Зеленецкий. Движение происходило без огней и в тишине, насколько это технически было возможно. Подойдя к входному семафору станции Курск, пешая разведка увидела два бронепоезда красных, но сама не была ими замечена. Разведчики были настолько близко к неприятелю, что могли в ночной тишине слышать спор у красных: одни хотели выехать вперед, а другие не хотели.

Бронепоезда «Офицер» и «Генерал Корнилов» открыли огонь одновременно, с расстояния около 20 сажен. Один наш снаряд попал в бронепоезд красных. Неприятельские бронепоезда устремились назад и скрылись между товарными составами. При первых выстрелах все освещение на станции погасло. Бронепоезд «Офицер» вышел вперед, выслал разведку для осмотра пути и двинулся вслед за неприятелем; подойдя к нему вплотную, бронепоезд дал три выстрела. Одним из этих выстрелов был подбит неприятельский паровоз и обварены паром два механика. Команда красного бронепоезда была частью перебита, частью бежала, но помощник командира бронепоезда «Кронштадский» не исполнял приказания выйти со своей площадки. Тогда штабс-капитан Шахаратов^{95}, исполнявший должность старшего офицера нашего бронепоезда, первым вскочил на неприятельскую боевую площадку. Советский помощник командира вышел ему навстречу, как будто с целью сдаться в плен, но, внезапно проговорив: «Ну, пока суть да дело…», выхватил револьвер и в упор выстрелил в штабс-капитана Шахаратова, к счастью промахнувшись. Он был тотчас же убит подоспевшими чинами бронепоезда «Офицер».

Несмотря на возникшее на станции замешательство, красные пытались эвакуировать свои поездные составы, некоторые из которых стояли под парами. Но нашими снарядами были повреждены выходные стрелки, и вскоре произошло крушение. Второй неприятельский бронепоезд «Истребитель» сошел с рельс. Он был замечен благодаря пламени вспыхнувшего пожара, и бронепоезд «Офицер» обстрелял его с расстояния около 80 сажен. Тремя нашими выстрелами было подбито головное 42-линейное орудие противника, убиты находившиеся при нем трое красных и разбит сухопарник паровоза. В это время к бронепоезду «Офицер» подошел посланный от коменданта станции с требованием: «Прекратить стрельбу по своим!» Посланец был убит на месте.

Бронепоезда «Офицер» и «Генерал Корнилов» продолжали по временам открывать артиллерийский и пулеметный огонь по району станции, а «Иоанн Калита» дал несколько выстрелов в направлении города Курска. Красные не только оставили станцию, но у них возник беспорядок и в городе. Наши бронепоезда оставались на станции Курск, примерно до 2 часов 7 сентября. К этому времени вода в их паровозах была на исходе, а пополнить ее на станции не представлялось возможным. Кроме того, с рассветом красные могли опомниться и заметить, что на станции нет никаких наших войск, кроме трех бронепоездов. Полковник Зеленецкий приказал оставить станцию Курск и отойти к нашему расположению. При этом был вывезен первый из подбитых нами красных бронепоездов, «Кронштадтский», состоявший из двух двухорудийных бронеплощадок и одного паровоза. Вооружение его состояло из четырех трехдюймовых орудий образца 1914 года, с запасом около 1500 снарядов, и восьми пулеметов. Орудия были установлены в закрытых башнях, имеющих круговое вращение посредством зубчатой передачи, работой одного человека. Весь боевой состав этого советского бронепоезда был сделан тщательно и, по-видимому, был недавно выпущен с завода. Команда бронепоезда состояла из матросов Балтийского флота. Второй бронепоезд, сошедший с рельс и подбитый, вывезти ночью не удалось. Позднее выяснилось, что на станции Курск находился и третий бронепоезд, «Черноморец», многократный противник наших бронепоездов, отличавшийся очень сильным вооружением. Вследствие происшедших крушений он не мог приблизиться к месту боя. На рассвете наши три бронепоезда благополучно вернулись в расположение наших войск. За ночное дело на станции Курск последовало награждение чинов команд Георгиевскими крестами и медалями (чего в Корниловских Ударных полках не было до перехода их в Русскую Армию генерала Врангеля).

Действия наших бронепоездов позволили нашим пехотным частям захватить подготовленную неприятельскую позицию к югу от Курска и занять город без боя. При этом нашим войскам досталось много военного имущества. Если бы не произошло ночного нападения на станцию Курск, то красные оказали бы, вероятно, упорное сопротивление перед самим городом.

В 9 часов 7 сентября бронепоезд «Офицер» снова занял оставленную красными станцию Курск совместно с частями 1-го Корниловского Ударного полка. Вследствие крушений красные не могли произвести эвакуации станции. На ней остались составы с грузом военного снабжения, обмундирования и съестных припасов, а также подбитый ночью боевой состав советского бронепоезда «Истребитель», вооруженный одним 42-линейным орудием и двумя трехдюймовыми.

После очистки путей бронепоезд «Офицер» продвинулся около 17 часов 7 сентября до станции Букреевка, примерно в 10 верстах к северу от Курска, и нагнал там отступавший 1-й Курский советский полк. После нашего обстрела красные сдались. В этом бою было взято около 500 пленных.

1-й Корниловский Ударный полк.

7 сентября 1919 года. 1-й батальон полка со 2-м взводом 1-й генерала Маркова батареи наступал на город и после небольшого боя вошел туда. В самом городе боя не было. 2-й батальон полка с 1-м взводом 1-й генерала Маркова батареи легко опрокинул красные заставы против себя, перешел железную дорогу Пены — Курск и занял слободу Ямская и расположенный в ней городской вокзал города Курска. Большевики не успели эвакуировать города, и большие запасы обмундирования, белья и провианта остались в распоряжении Добровольческой армии.

2-й Корниловский Ударный полк.

На участке полка противник отступал с небольшими задержками. Наша артиллерия обстреливала северную часть города, где скопились отступающие красные. Часть полка в город не попала, охраняя левый фланг от удара противника. В селе Дьяконове было спокойно. Около полудня было получено сообщение, что наши части вошли в город. Красный Курск стал белым. Это известие произвело большое впечатление среди корниловцев и населения. Был освобожден первый губернский город. Если самый город красные, будучи разбиты в многочисленных боях, предшествовавших штурму укреплений Курска, сдали сравнительно легко под действием быстроты нашего удара и качества нашего огня, то все же наши потери за эту операцию были велики. Записи полков за это время почти не упоминают о своих потерях, и о них мы можем знать только, откуда они пополнялись. Так, после Белгорода 1-й Корниловский Ударный полк через свой «запасный полк» создал 2-й и 3-й Корниловские ударные полки, которые уже до штурма Курска были на фронте. На Курск же наступала только Корниловская Ударная бригада в составе 1-го и 2-го полков, 3-й же полк командование взяло от нас на участок дроздовцев, в отряд полковника Манштейна, который потом присоединился к своей дивизии только под Орлом.

В истории марковцев, в ее втором томе, говорится, что батальон формировавшегося тогда их 2-го полка был придан 2-му Корниловскому Ударному полку и еще до атаки укрепленной полосы принимал участие в бою у хуторов Селиховых, потеряв там убитыми и ранеными 100 человек из своего состава в 600 человек. Хутора Селиховы были тогда в центре движения 2-го Корниловского Ударного полка, значит, и потери корниловцев были там не малые. Ныне здравствующий (февраль 1970 года) командир тогда офицерской роты 2-го Корниловского Ударного полка полковник Иванов К. В.^{96} вспоминает, что при атаке полка на проволочные заграждения в одном месте ударники не могли их прорвать и ему с офицерской ротой пришлось их выручать, поддержав ударников своей лихой офицерской атакой. И все это было под ружейным и пулеметным огнем. В материалах для истории Корниловского Ударного полка имеется письмо адъютанта офицерского батальона поручика А. Еф. Бондаря^{97}, в котором он вспоминает о том, как под Курском к нам перешли от красных два капитана, оба кадровые офицеры, высокие и красивые. Один был назначен в офицерскую роту, а другой получил солдатскую, и при штурме укреплений Курска оба они погибли на проволоке. Да, пехоте не так легко обошелся прорыв укреплений Курска, как это освещают бронепоездники и даже артиллеристы.

Потери корниловцев за операцию на Курск были настолько велики, что обильно подходившее пополнение не успевало пополнять убыль. Своим ударом по Добровольческой армии красные тогда не только сорвали наше наступление на Курск в первой его стадии, но и нанесли нам большие потери. Только качество наших войск и действительность огня сломили сопротивление красных, которым не помогли ни сибирские стрелки, ни укрепления Курска.

За время движения Корниловского Ударного полка от Белгорода до Курска он стал бригадой, а с выходом на фронт и 3-го полка стал фактически дивизией трехполкового состава, где каждый полк имел свой запасный батальон, значение которых для дела пополнения убыли было очень велико. Наши потери с выходом на Московскую дорогу стали уменьшаться с зарождением собственной Корниловской артиллерийской бригады, создаваемой за счет противника. До этого нас полностью обслуживали доблестные Марковские батареи. Если наши потери за время обороны Каменноугольного бассейна определялись сменой тройного состава полка, то путь от Купянска до Курска равен смене одного состава 1-го и 2-го Корниловских Ударных полков, что при нормальном их составе равняется 3 тысячам человек.

8 сентября. На параде был один батальон от Корниловской Ударной бригады и батареи марковцев. Парад принимал генерал-лейтенант Кутепов, который передал им от командования особую благодарность. Участники этого парада передавали, что их особенно поразила искренняя радость жителей Курска, заполнивших все прилегающие улицы.

1-й Корниловский Ударный полк.

3-й батальон переходит на станцию Букреево для обеспечения города от внезапного нападения.

2-й Корниловский Ударный полк.

1-й батальон переходит в Гремячий Колодезь и 2-й — в Мокве.

9 сентября, 1-й полк — без перемен, а 2-й полк переходит в село Татарниково и на ночлег располагается в селе Нижне-Медведском.

10 сентября, 3-й батальон 1-го полка с батареей занимает деревню Дерновку и станцию Золотухине.

2-й Корниловский Ударный полк переходит через село Дреново в село Большая Жировка. Бой с отходящим противником. На ночлег 2-й батальон расположился в селе Жировец, а 3-й батальон в селе Ситном.

1-й Корниловский Ударный полк.

11 сентября, 3-й батальон полка переходит на хутор Родительский, а 2-й — на хутор Мошин.

2-й Корниловский Ударный полк.

Полк идет на город Фатеж. 2-й его батальон в обход без боя занимает село Ржава. В полк после Курска все время прибывает пополнение, и его офицерская рота разворачивается в батальон из трех офицерских рот. Численность батальона — 750 человек, временами превышая это число. Этот батальон в составе трех рот просуществовал до оставления нами Родины, и я считаю своим долгом осветить его жертвенную службу России в рядах нашего доблестного 2-го Корниловского Ударного полка по письму его адъютанта поручика Бондаря Алексея Ефимовича, присланному мне для материалов по истории уже в эмиграции, в 1963 году, из Люксембурга.

2-й Корниловский Ударный полк формировался капитаном Пашкевичем Яковом Антоновичем в Ростове-на-Дону в первой половине 1919 года, и в то же время там была сформирована и первая офицерская рота этого полка. В эту роту вошли офицеры, добровольно прибывшие из освобожденных районов, прилегающих к землям войска Донского; другие — по призыву через воинские присутствия, перешедшие добровольно из местностей, занятых красными, и те из офицеров, кто был взят в Красную армию и послан на фронт и которые при первом удобном случае, рискуя жизнью, переходили к белым. Последних часто считали пленными, что порождало ошибки и недоразумения очень печальные. Вся эта человеческая сила, ясно, не была красной, но, попав в Ростов, должна была пройти через контроль воинских разведывательных комиссий. У кого были документы, послужные списки, кто находил знакомых поручителей, получали удостоверения, подтверждающие чин, имя и фамилию. У кого не было на руках никаких документов и не было поручителей, те получали удостоверение: «именующий себя» таким-то. С такими «ярлыками» они отправлялись в так называемые «цементные казармы» в Ростове, и там-то и было положено капитаном Пашкевичем начало формирования 2-го Корниловского Ударного полка и при нем — первой офицерской роты. Лично с каждым разговаривая и осматривая, капитан Пашкевич отобрал около 270 человек. Это и была та офицерская рота 2-го Корниловского Ударного полка, которая потом развернулась в офицерский батальон. Первым командиром роты был назначен первопоходник капитан Громыковский, а его помощником — капитан Иванов Константин Васильевич, офицер лейб-гвардии Преображенского полка, который на первом смотру перед командиром полка четко произвел ротное учение. Выправка, стройность, четкость и быстрота расчета, повороты понравились и нам, рядовым офицерам, и произвели хорошее впечатление и на командира полка. Тогда же были здесь назначены из состава роты отделенные и взводные командиры и фельдфебель. Назову тех, кого помню поименно: командир 1-го взвода поручик Нашивочников^{98}, фельдфебель подпоручик Вакуленко Петр^{99} — из старых прапорщиков запаса. В 1-м взводе отделенным был назначен и я. Командиром взвода был и штабс-капитан Плохих Федор^{100}. Никто никого раньше не знал, может быть, отдельные офицеры, знавшие друг друга по местожительству. До формирования роты поверхностное знакомство произошло в казармах, где мы жили в довольно скудной обстановке, подвергаясь ночным нападениям и нашествиям блох, клопов и кое-каких других насекомых. Как будто сейчас вижу поручика Григуля Петра Яковлевича^{101}, худого, но необычайно подвижного, воюющего при свете стеариновой свечи с нашествием особого рода иноплеменников. Подтянутого, сосредоточенного, мало разговаривающего, аккуратно выбритого, с четким пробором, капитана Иванова Константина Васильевича. Спали рядом, не зная ни друг друга, ни нашей дальнейшей службы.

После выхода Добровольческой армии на линию Белгород — Харьков вошла во 2-й полк и сила человеческого материала, давшая возможность на ходу, в боях и походах развернуть вторую и третью офицерские роты. В самом Харькове, когда полк прибыл на фронт, к нам влилось столько офицеров, что взводы 1-й офицерской роты разбухли до 80 человек. Много офицеров было из народных учителей, землемеров Харьковской землеустроительной комиссии, артистов театра Корш, студентов, техников, служащих земских управ, учителей городских училищ, семинаристов — словом, все то молодое, живое, что училось, служило, строило Россию в мирное время. Все то, что в Первую мировую войну приняло на свои плечи офицерские места после первого кровавого года войны, когда кадр действующей армии мирного времени был уничтожен. Вся эта молодая Россия — сыны Ее, — призванная в армию начиная с 1914 года, окончив школы прапорщиков и военные училища, довела войну, вызванную немцами, до самого 1917 года и в революцию образовала то, что называлось Белой армией. Часто мы слышим или читаем упреки, замечания, а то и прямые обвинения в грабежах, мародерстве, насилиях, раздевании. Возможно, что в обстановке Гражданской войны это бывало, но мы знаем, что в офицерских ротах 2-го Корниловского Ударного полка если это и было, то лишь как исключение. Имелся не только строгий приказ по полку на этот счет, но и сами офицерские роты строго следили за собой. Стыдились на ходу сорвать яблоко или горсть вишен. И в то же время жалования никакого не получали и снабжение было слабое. Обмундирование мы получили из мешкового материала: штаны и такие же гимнастерки, причем и материал этот был третьего сорта и качества. Летом с этим как-то мирились и справлялись, а вот к зиме — беда… Шили из брезентов, захваченных на железнодорожных станциях, обмундировывались за счет пленных. По дороге на город Обоянь, Курской губернии, вспоминаю колоритную фигуру поручика Григуля, шагающего по шоссе в лаптях и онучах. А чтобы научить его обматывать как следует онучи на ноги, пришлось вмешаться мне, тут же свернув с шоссе, под копной, ибо ноги он страшно набил от неумения обернуть онучи. Так в лаптях его здесь вскорости и ранило.

На путях на Обоянь и на Курск, после упорных, кровопролитных боев, особенно после боя под Танеевкой и у леса того же названия, зародилась мысль о своих пулеметах (то есть собственных, при роте или батальоне), о своей повозке, постоянно находящейся под рукой командира. Танеевка, бой у леса подтвердили эту мысль. Офицерская рота получила задание выбить красных из Танеевского леса, к которому от нашего участка вел ров, балка, а направо и налево были поля скошенной и связанной в копны пшеницы. Ротой командовал капитан Громыковский. По всему фронту полка шли упорные бои. Загвоздка была вся в том лесу. Красные укрепились, срезали по опушке деревья до аршина и более и на них установили пулеметы, а впереди, перед оврагом, были окопы, занятые пехотой. Атака в лоб, поведенная по оврагу к лесу и пшеничным полям, от копны к копне, не дала нужного результата, захлестнулась, так как красные пулеметы нас буквально косили. Здесь были убиты: капитан Громыковский, командир роты и несколько офицеров, среди которых поручик Добровольский, гражданский инженер. Командование ротой и участком принял капитан Иванов К. В. Капитан Плохих получил приказание пройти с двумя взводами в обход леса и ударить во фланг красным, засевшим в лесу, на опушке и за лесом. А мы из-за копен перед лесом продолжали демонстрировать наступление, перебегая от копны к копне. Красота была видеть капитана Плохих со своей полуротой, быстро, чуть ли не бегом, охватывающей фланг красных, которые заметили это только тогда, когда наши бросились на них на ура. Мы, конечно, не упустили момента и тоже бросились в атаку. Этого удара красные не выдержали и, бросив все, драпанули. Тут мы захватили пулеметы Максима и Виккерса и большой запас лент и патронов. Кое-что оставили себе, а остальное забрал в пулеметную роту поручик Аысань, который был на этот счет «глазаст» и не упускал случая укрепить и расширить пулеметное дело, ибо пулеметы по большей части решали и венчали дело в боях.

С этого времени началось особое сближение и внимание к нам капитана Пашкевича, командира полка. В офицерскую роту текло пополнение, и скоро она развернулась в батальон трехротного состава, командиром которого был назначен капитан Иванов Константин Васильевич. Я нарочно называю его по имени и отчеству, потому что у нас был еще один капитан — Иванов Виктор Павлович^{102}, который перешел к нам от красных после Обояни вместе с другим офицером. Оба они были кадровые офицеры, стройные, высокие, красивые. Вскоре тот офицер, чью фамилию я не упомню, получив в полку солдатскую роту, брал Курск с нею и там на проволочных заграждениях и погиб. Капитан Иванов В. П. получил 1-ю офицерскую роту, 2-ю роту — штабс-капитан Плохих и 3-ю роту капитан Панасюк^{103}. Официально, по приказу, за офицерским батальоном не была зафиксирована собственная пулеметная команда, но она фактически существовала и действовала во всех боях. В офицерском батальоне, численность которого доходила до 750 человек и более, было, конечно, достаточно офицеров-пулеметчиков. Моего взвода поручика Нашивочникова тоже взяли от нас; сначала дали ему солдатскую роту, а потом он получил и батальон. В одном из последующих боев он пал смертью храбрых за честь России. Был он отличный, спокойный, выдержанный и заботливый офицер из народных учителей.

К Орлу мы подходили уверенно, буквально сметая на своем пути красных. Офицерский батальон почти всегда был в резерве полка. Бросал его командир полка туда, где по ходу боя случалась задержка, неустой, упорство красных, где нужно было достигнуть успеха. Командир полка любил и ценил нас, но, как командир полка, он любил и ценил весь полк свой, который уверенно вел от победы к победе, не щадя своих сил и не жалея себя. Где бы мы ни были, будь то на походе, будь то в разгаре боя, он при первой же возможности приходил или приезжал к нам. Часто на походе идет он с командиром батальона, обмениваются мнениями, что-то обсуждают, и вдруг: «Ну что, господа, приуныли! Затянем-ка песню!» Головная рота затягивала любимую песню Пашкевича: «Вот несется трубач, на рожке играя, он зовет верных сынов на защиту края… Марш вперед, Россия ждет!» — и сотни российских глоток подхватывают так, что невольно сжимается сердце и по телу бегут мурашки. А пели — Господи, Твоя воля — так пели, что мне, любителю пения, певшему и поющему еще и теперь, кажется, что такого пения я больше не услышу… Нет, слышал потом, в Париже, могучее, красивое, стройное, но уже отшлифованное для сцены и для Запада пение хора Красной армии под управлением Александрова. Было кому петь и было из чего создать хор. А голоса какие были!!! Любимая песня всего батальона и командира полка была: «Оседлаю коня, коня быстрого, и помчусь, полечу легче сокола…» и конец ее: «Но увы, нет дорог к безвозвратному! Никогда не взойдет солнце с запада»… Плакать хотелось и от чувств, вложенных в эти простые слова, и от красоты пения. А через минуту — разухабистую, с присвистом и хрюканьем…

Где-то на походе, после совещания командира полка с командиром батальона, мне было предложено, как адъютанту офицерского батальона, написать мотивированный рапорт о необходимости создать пулеметную команду при офицерском батальоне и конную связь, которые фактически уже тайно существовали и очень хорошо работали. Адъютантство в нашем батальоне не было похоже на понятие, заключающееся в этом слове. Походная канцелярия была вся в шапке и за голенищами сапог. В походе, в бою, в строю — за командиром батальона, со связью, пешей и конной. Конная — сбоку, справа и слева, несколько впереди, как глаза и щупальцы. Врезалось в воображение не стирающееся временем: на вороном коне, с черной окладистой, широкой русской бородой полковой конной связи (от эскадрона штабс-капитана Литвиненко) штабс-капитан Чепурин Виктор Викторович^{104}, весьма часто бывший с нами для связи со штабом полка. Наш — офицерского батальона — конный связной — прямая противоположность первому: рыжий, громадный, с рыжей большой бородой, на сером, в яблоках, жеребце, голос его — громоподобный бас, который помнится и до сего дня.

Итак, рапорт был написан, исправлен, подписан и подан по команде, командиру полка. Приказ с утверждением и разрешением свыше появился только в Крыму. Были отпущены солидные средства на покупку лошадей, инвентаря, тачанок, сбруи. Начальником пулеметной команды офицерского батальона был утвержден подпоручик Бондарь Артем Потапович^{105}; действительной службы мирного времени вахмистр кавалерийского полка Императорской армии, он был отличный офицер, боевой, смышленый, смелый, распорядительный и, как хозяин-хуторянин, предусмотрительно заботливый. Он так поставил пулеметную команду, таких подобрал лошадей, тачанки, сбрую, отличных пулеметчиков и ездовых, что залюбуешься такой стройной, четкой командой не только на параде, но особенно в бою и на походе. Подпоручик Бондарь часто сам ковал подковы, оси, подковывал лошадей, чинил сбрую. И эта офицерская пулеметная команда, неразрывно связанная с офицерским батальоном, во всю Крымскую эпопею, начиная с выхода за Перекопский вал, в боях под Токмаком два месяца, в Заднепровской операции и на крестном пути отступления, показала себя с наилучшей стороны.

В Орел офицерский батальон вступил трехротного состава, со своей пулеметной командой и своей конной связью. Трудно сказать, сколько было пулеметов в команде — 12 или больше? Заботой каждого командира в офицерском батальоне было иметь это оружие, так как в бою пулемет — это нужная и желанная машина. Верно, что возить, таскать их и боеприпасы к ним трудно и заботливо. Когда шли вперед, этот вопрос разрешался относительно легко: подводы получались по наряду от полка. Основным вопросом была подготовка высококачественных пулеметчиков на смену выбывающим. Далее, у нас была своя кухня, отлично организованная подпоручиком Башевым Павлом, и на ее подводах возились и запасные пулеметы, отдельные части к ним и патроны. Не могу забыть печального конца этого бесхитростного, простого деревенского человека, офицера, до крайности заботливого в отношении своих подчиненных и своих обязанностей. Когда мы погрузились на пароходы в Новороссийске для переезда в Крым, душа подпоручика Башева не выдержала, и он покончил с собой, перерезав себе горло. Был у нас и свой оружейный мастер, он же и фельдфебель 1-й офицерской роты, подпоручик Вакуленко. В мирной жизни он был опытным старым механиком паровозостроительного завода. Упомяну об одном характерном случае, когда знания этого старого офицера помогли полку как нельзя лучше: где-то необходимо было спешно перебросить полк на несколько десятков верст в районе железных дорог. На ближайшей станции нашелся только один заброшенный паровоз и разрозненные эшелоны вагонов. Подпоручик Вакуленко получил паровоз, починил его, вручную набрали воды и топлива, и сцепку эшелона тоже произвели вручную, собственными усилиями. Через некоторое время наш старик подкатил со свистом на паровозе к готовому составу вагонов, выглядывая из паровоза черный, как арап, от сажи и копоти, но с довольным, сияющим лицом. Рядом с ним стоял командир полка, не менее черный от копоти, но тоже довольный. Быстро погрузились, набив собой вагоны, как сельди. Покатили и через два часа благополучно достигли цели. Вскоре подпоручик Вакуленко был назначен заведующим оружием полка. Скажу только одно, что 2-й Корниловский Ударный полк со своим офицерским батальоном ни разу не терпел поражения в бою против красных, как при движении вперед, в лучшую пору, так и при вынужденном отходе назад. Ожесточенно неоднократно наседали на нас и с фронта и с тыла пехота и кавалерия красных, но взять, разбить нас не могли. Атаковывали нас и латышские части, курсанты, китайцы и буденновцы, но полковник Пашкевич держал свой полк в кулаке, не разбрасывая при отходе. Даст, бывало, такой отпор наступающим на нас, что те сами давали драпа в ту сторону, откуда пришли, мы же, быстро подобрав свои потери, отходили к намеченному пункту.

Судьба некоторых офицеров офицерского батальона 2-го Корниловского Ударного полка. Командир офицерской роты капитан Громыковский — убит. Постоянный командир офицерского батальона полковник Иванов К. В., живет в Париже. Капитан Иванов В. П. был ранен, был курсовым офицером Корниловского военного училища, проживает в Нью-Йорке. Штабс-капитан Плохих, погиб в Крыму. Поручик Дудниченко, проживает в Париже. Капитан Панаскж, погиб в бою под Каховкой в 1920 году. Поручик Озерной, погиб в Северной Таврии в 1920 году, под Большим Токмаком. Неразорвавшийся снаряд попал ему прямо в грудь. Поручик Лобанов скончался в Париже и похоронен на кладбище под Парижем, в местечке Святой Женевьевы, на Галлиполийском участке. Капитан Старченко, был командиром 2-го батальона, после тяжелого ранения остался без ноги. Скончался в Нью-Йорке в 1963 году.

При описании своих подвигов жертвенного служения России корниловцы мало отводили места для того, чтобы дать читателю представление о том, кто же, в каком количестве и с какой верой в правоту своего дела поднялись на борьбу с агентом Германии — Лениным с его диктатурой мирового пролетариата. Письмо поручика Бондаря Алексея Ефремовича частично это освещает. В то же время описание боеспособности 2-го Корниловского Ударного полка в лице его офицерского батальона поможет дать понять в дальнейшем и то, как и почему Корниловская Ударная дивизия^{106} трехполкового состава не была уничтожена в боях под Орлом 42 полками красных, в числе коих были отборные дивизии латышей, эстонцев, червонного казачества, с большой прослойкой коммунистов, китайцев, венгров-спартаковцев, еврейских частей и т. п.

При чтении этого можно пожалеть только об одном: почему эта чисто русская сила не собралась своевременно на призыв генерала Корнилова, генерала Алексеева и других патриотов на борьбу с чуждой нам властью при содействии и на средства нашего тогда врага — Германии. Все мы знали, что для успеха боя необходимо быть в известное время и в известном месте сильней противника! Да, знать-то знали, но немногие решились, не щадя своей жизни, явиться на призыв наших вождей, а почти все остальные «выжидали событий» или же… «продали шпагу свою». Полковник Левитов.

Нижеизложенное приводится по личным впечатлениям составителя записок. С выходом на Московскую дорогу и с притоком поступающего после Курска пополнения в полки незнакомого нам элемента резко повысилась дисциплина с переносом тяжести на особое внимание к населению. На этой почве во 2-м Корниловском Ударном полку произошел трагический случай: при прохождении цепью города Фатежа около капитана Пузанкова выходит на крыльцо дома некто в шинели без погон. На вопрос капитана Пузанкова: «Кто ты?» — незнакомец тоже грубо отвечает на «ты», именуя себя офицером. В пылу боевой обстановки капитан Пузанков ударил неизвестного револьвером. В этот момент из дома выбегает женщина, оказавшаяся женой неизвестного, и кричит: «Грабят!» Проезжающий мимо адъютант полка капитан Гок просит обоих мужчин в штаб полка. Итог этого — военно-полевой суд, который приговаривает капитана Пузанкова к расстрелу. Капитан Пузанков был первопоходником, что особо у нас ценилось. В этот день я прибыл в полк после выздоровления от ранения, полученного под городом Обоянью, и, к своему удивлению, нашел в полку ни разу не виданное мной у корниловцев явление: состояние бунта. Основная причина его — состав суда и исполнители его приговора были из числа нового пополнения, оказавшие необоснованное доверие к пострадавшему во время боевой операции. На наш взгляд, вышедший из дома в военной форме должен был взят нами в плен и с первого же момента должен был подчиняться или же быть готовым к принуждению с нашей стороны, отвечающему обстановке, что и сделал капитан Пузанков. Назначенный снова командиром своего 1-го батальона, я принял все меры, чтобы невинная жертва нашего первопоходника осталась в наших сердцах в целях сохранения молодого полка. Момент этот тяжело переживался и был забыт только под тяжестью нашего отступления из-под Орла. Это — одна сторона дела капитана Пузанкова, которую наблюдали участники занятия города Фатежа. Но в Париже, уже в 1965 году, я узнал от поручика Д., который, очевидно, мог наблюдать исполнение приговора суда, и дополнение к этому, которое шло за капитаном Пузанковым будто бы с Курска. Оно сводилось к тому, что якобы еще в Курске капитан Пузанков прямо на улице отобрал у какой-то дамы ценное ожерелье. Поверить этому трудно, так как его полк в город не входил и если бы это видели, то тут же и арестовали бы.

Перед расстрелом капитан Пузанков отказался от того, чтобы ему завязали глаза, и снял с себя сапоги со словами: «Они еще пригодятся Добровольческой армии», после чего спокойно подставил свою грудь под залп.

Мы тогда не могли понять причин для столь сурового приговора, потому что курский «грабеж» и сцена в боевой цепи в городе Фатеже были истолкованы с пристрастием. Оправданием для приговора могло быть только пресечение бандитизма в части, но тогда в рядах 2-го Корниловского Ударного полка его не было и потому некого было и устрашать расстрелом. Мое личное впечатление остается таким, что в этом печальном эпизоде были кем-то сгущены краски, когда для наказания по обстановке того времени можно было бы обойтись и без расстрела. Полковник Левитов.

11 сентября 1919 года. 3-й Корниловский Ударный полк получил приказание о присоединении к своей Корниловской Ударной бригаде. Поэтому 11 сентября считается датой наличия на фронте Корниловской Ударной дивизии трехполкового состава.

В командование дивизией вступил полковник Скоблин. Своим помощником он просил назначить полковника Пешню, а командиром 1-го Корниловского Ударного полка был назначен полковник Гордеенко, который в должности командира 1-й офицерской имени генерала Корнилова роты и командира 1-го батальона доказал, что он был достойным чести командовать старейшим полком Добровольческой армии. Начальником штаба Корниловской Ударной дивизии стал Генерального штаба полковник Капнин^{107}.

3-й Корниловский Ударный полк.

26 августа 1919 года. После молебна и смотра командиром корпуса 2-й и 3-й батальоны полка погрузились в эшелоны и отбыли на станцию Сумы, на участок Дроздовской стрелковой дивизии, в отряд полковника Манштейна. К этому времени красные прорвались в стыке между 1-м армейским корпусом и 5-м кавалерийским, безостановочно продвигались и угрожали городу Сумы.

28 августа вечером с участка 1-го Корниловского Ударного полка прибыл и присоединился к полку его 1-й батальон, а 28-го полк в полном составе выступил в 14 часов и, двигаясь походным порядком, к вечеру присоединился к отряду полковника Манштейна у деревни Николаевки (участок Дроздовской дивизии).

30 августа. Полк ведет наступление в двух направлениях: 2-й батальон с бронепоездом и тремя пулеметами двинулся на север, вдоль железной дороги, и, тесня бронепоезд красных, к вечеру занял разъезд Торохтяный. 1-й и 3-й батальоны с офицерской ротой были двинуты на северо-восток, к деревне Речки. Заняв Речки с боем, захватили пленных, обоз и канцелярию Кубанской советской бригады.

31 августа. 1-й батальон присоединяется к отряду полковника Манштейна для наступления на станцию Ворожба, западнее железной дороги. 3-й батальон и офицерская рота были встречены восточнее железной дороги 2-й Кубанской советской бригадой и вступили с ней в бой, длившийся до 6 часов. Отбив успешно наступление, батальон двинулся на Белополье и далее на Ворожбу, куда и прибыл к вечеру того же дня. Туда же прибыли и другие батальоны.

1 сентября 1919 года. 6-я и 7-я роты двинулись вдоль железной дороги и заняли станцию Клепали. 5-я и 8-я роты заняли сторожевое охранение у деревни Ворожбы, 3-й батальон занял станцию Волфино.

1-й батальон двинулся на селение Теткино и к вечеру занял его.

2 сентября. Полк сосредоточился на станции Ворожба. Полк вышел из подчинения полковнику Манштейну и, оставив в его отряде 1-ю, 7-ю и 11-ю роты, двинулся по железной дороге на станцию Коренево. Высадившись на станции Волфино, 2-й батальон с двумя бронепоездами двинулся на станцию Глушково и занял ее.

4 сентября. На станцию Глушково прибыли 1-й и 3-й батальоны и 7-я рота.

5 сентября. Полк повел наступление на станцию Коренево и после горячего боя с появившейся пехотой противника занял ее.

6 сентября. Полк с боем занимает линию деревня Малеевка — станция Колонтаевка.

7 сентября. С утра полк двинулся далее, по пути поднял и увлек за собой дрогнувших олончан и, стремительно перейдя в атаку, занял станцию Артаково и Льгов, а затем форсировал реку Сейм и занял и город Льгов. При форсировании реки полк понес большую потерю в лице командира 3-го батальона штабс-капитана Скударева.

При занятии города полк взял трофеи: несколько сот пленных, лошадей, пулеметов, повозок и оружия. В городе Льгове полк простоял 8 и 9 сентября.

10 сентября. Полк переходит в деревню Правоправку.

11 сентября. Полк с боем продвигается и занимает линию деревень Сетное — Покровское — Шуклино. Правым флангом полк соединяется с частями 2-го Корниловского Ударного полка. Таким образом заслужив боевую славу, полк соединился со своими старшими братьями. На этом заканчивается разрозненное действие Корниловских Ударных полков, и в будущем они будут действовать в составе своей дивизии.

12 сентября. 1-й Корниловский Ударный полк занимает село Смородинное, 2-й его батальон остается на хуторе Моншина. 2-й Корниловский Ударный полк — город Фатеж, 2-й батальон — село Солдатское. 3-й Корниловский Ударный полк — дневка на занятой позиции.

13 сентября. 1-й Корниловский Ударный полк в сопровождении бронепоездов идет на станцию Поныри. 2-й Корниловский Ударный полк: 1-й батальон — село Ржава, 2-й — село Солдатское, остальной полк — в Фатеже. На фронте поиски разведчиков. 3-й Корниловский Ударный полк к вечеру занимает линию сел Сухачево, Солдатское и Шахово.

14 и 15 сентября. 1-й и 2-й полки — поиски разведчиков. 3-й полк. 15 сентября участок полка занимается частями 2-го полка. Полк следует через город Фатеж в резерв дивизии, в село Сергиевское, куда прибывают из отряда полковника Манштейна наши 1-я и 11-я роты. С этого момента полк полностью вошел в состав своей дивизии.

16 сентября. 1-й полк продолжает движение на Орел по линии железной дороги при поддержке трех бронепоездов, одного танка и артиллерии. Противник после Курска под давлением такого мощного кулака не оказывает упорного сопротивления.

2-й полк. Штаб полка — город Фатеж, 2-й батальон — село Солдатское, 3-й — село Ржава. Получен боевой приказ о наступлении. Все приободрились, так как, несмотря на приток пополнения — офицерская рота развернулась в чисто офицерский батальон трехротного состава, более 750 человек — и как будто бы имея возможность добить противника, мы топтались на месте. К нашему несчастью, при дивизии не было совершенно кавалерии, и, быть может, поэтому ходили слухи, что генерал Мамонтов, возвращаясь из своего знаменитого рейда, ударит по тылам красных на нашем участке.

Рейд генерала Мамонтова продолжался с 28 июля по 8 сентября. Генерал громит сейчас тылы красных и, вероятно, от города Ельца ударит одновременно с нами по тылам красных, на город Малоархан-гельск и город Орел. Во всяком случае, наша медлительность говорила рядовой массе, что наше командование по каким-то причинам стоит в нерешительности. Согласно приказу 2-й батальон выступил на Покровское — Гаево — Желен (Лактионово). В 13 часов батальон встретился с противником у деревни Нижний Реут и после артиллерийской подготовки заставил его отступить на село Желен. Во время разведки был убит адъютант батальона поручик Бергольц, который со своим разъездом встретился с «чертовой сотней», 1-й батальон из села Ржава выступил в 11 часов и без боя занял деревню Ясенки. На ночь батальон остановился в селе Петроселки. Штаб полка — Свапские дворы по шоссе.

3-й полк остается на старом месте, в резерве.

17 сентября. 1-й полк — поиски разведчиков.

2-й полк. На рассвете 2-й батальон с командой пеших разведчиков переходит в с. Высокое и разведка в село Родогоща. 3-й батальон — село Малахово, откуда противник отходит, преследуемый артиллерийским огнем. 1-й батальон — Ниже-Морозиха — бой. Взято два пулемета на тачанках вместе с лошадьми и пленные. Красные перед 2-м батальоном отошли на село Зорине и пока что занимают: Студенок — Бобров — Макарово — Андросово — Михайловка. По показаниям перебежчиков, в этих селах расположено четыре стрелковых полка: 55-й, 61-й, 66-й и 67-й, в полках по 300–250 штыков. В селе Бобровка стоит «чертова сотня». Перед 1-м и 3-м батальонами противник отошел на село Ефратово. Влево от полка, в районе Генералыцина, должен быть Самурский полк Дроздовской дивизии. Связи с ним нет.

3-й полк. Полку приказано продвинуться в село Слоновое.

18 сентября. 1-й полк с бронепоездами идет центром по линии железной дороги, встречая слабое сопротивление, которое, однако, все крепнет. Пока красные не подвели свежих частей, а отступающие от Курска совершенно деморализованы. В книге «Корниловский Ударный полк» находим описание одного эпизода, подтверждающего разложение частей красных: «Поручик Редько^{108}, лихой офицер, командир взвода 1-го батальона 1-го Корниловского Ударного полка (в это время этот батальон имел в строю тысячу человек), получил письмо из деревни Миловка с предложением сдачи. Он отвечает согласием и обещанием никого не тронуть. В ответ ночью сдается рота красных в 150 человек. После этого поручик Редько занимает села Верхние и Нижние Столбецкие, где он нарвался на красных и с отчаяния атаковал их. Ему сдалось здесь ни много, ни мало — три тысячи человек». Трудно этому поверить, но теперь мы знаем, что сами советские источники утверждают факт разгрома в эти дни 55-й и 9-й стрелковых дивизий 13-й армии.

2-й полк. Полку приказано активно оборонять занимаемый им участок.

3-й полк. Полку приказано выделить один батальон в резерв начальника дивизии, занять линию деревень Гремячее — Лебедиха — Воронец, что и было выполнено полком, гнавшим перед собой противника, 1-й его батальон из села Станового перешел на станцию Поныри.

19 сентября. 1-й полк. С выходом полка на линию город Малоархангельск — станция Поныри сопротивление противника все растет. Ожидается серьезный бой за город, и для этого к станции Поныри подтягивают из резерва части 3-го полка.

2-й полк. За этот день на участке 1-го батальона произошло исключительное по важности событие: впервые нам было сообщено о готовящемся окружении и уничтожении Корниловской Ударной дивизии. Разыгралось это событие следующим образом: 1-му батальону, которым по-старому командовал я, было приказано из села Морозиха перейти на какой-то небольшой хутор. По прибытии туда под вечер я сразу узнал от разведчиков, что по дороге со стороны красных на нас идет в колонне не меньше эскадрона конницы. Мной было приказано скрытно занять хутор, окружив его изнутри кольцом, впустить кавалерию и без стрельбы обезоружить ее. Лихие корниловцы, чувствуя свой перевес во всех отношениях, устроили противнику настоящую мышеловку. С близкой дистанции в бинокль было видно, что кавалерия идет спокойно и даже не думает высылать разъезда. С подходом противника стало темно. Когда добрая половина перешла линию нашей обороны, красные обнаружили нас, задние успели повернуть и скрылись, а остальные без выстрела были обезоружены.

Среди пленных оказались один полковник, два ротмистра и 15 солдат. Пришлось всех накормить ужином. Офицерам у себя я предложил яичницу и между прочим, помимо интересовавших меня ближайших расположений и намерений противника, я узнал о готовящейся грозной для нас операции окружения нашей дивизии через прорыв между нами и дроздовцами латышской стрелковой дивизией, эстонской, кавалерийской дивизией червонного казачества, особыми еврейскими полками при поддержке 9-й, 55-й и 7-й стрелковых дивизий. Рано утром пленные были отправлены в штаб полка, и вскоре я получил от офицеров письмо из Харькова. В письме они благодарили за радушный прием, но создавшееся для них в Харькове положение заставляло их усомниться в правоте их перехода к нам. Да, не все было у нас в тылу поставлено серьезно, особенно при разборе поведения офицерства, озлобившего нас своим отказом идти за генералом Корниловым и тем втянувшего нас в длительную и кровавую Гражданскую войну. Да и другое всегда нам вспоминалось — это Каменноугольный бассейн, где мы в набегах на красных в сильные морозы встречали господ офицеров за пулеметами, охранявшими красную банду. И в этом случае я с болью в душе взирал на эту милую тройку, давшую красным возможность иметь на эскадрон полковника и двух ротмистров — не плохо? Затмила революция мозги так, что не могли они различить, где национальная Россия, а где интернационал самого низкого сорта. Генерал Деникин в своих трудах говорит, что эта группировка красных не была для него секретом, но что более опасным он считал Воронеж и потому отдал единственный свободный у него конный корпус генерала Шкуро туда, на левый фланг Донской армии, а у нас им было решено парировать удары противника соответствующим расположением частей.

3-й полк. С 19 до 25 сентября полк занимает прежнее положение.

20 сентября. 1-й полк. Упорные бои полка под командой полковника Пешни — полковник Гордеенко был болен — ведутся за город Малоархангельск. Части 55-й стрелковой советской дивизии разбиты, город Малоархангельск и Поныри взяты. Красные оставили большие трофеи.

2-й полк. 2-му батальону приказано совместно с командой пеших разведчиков и взводом артиллерии сделать набег на Макарове — Андросово — Коренки. Отряд выступил в 7 часов, разогнал противника в указанных селах и вернулся почти без потерь.

1 октября Корниловские полки входили в Орел. Так же, как в Курске, их встречали толпы народа. Гудели колокола, духовенство в праздничных облачениях стояло около церквей.

Как только полковник Скоблин верхом на сером жеребце впереди своего конвоя показался на городской площади, толпа закричала «Ура!», потом вдруг вся покачнулась в сторону какого-то революционного памятника, возвышавшегося на площади и разукрашенного красными полотнищами. Раздались глухие удары, и памятник скрылся в известковой пыли. Через несколько мгновений на месте памятника лежала куча мусора.

Квартирьеры доложили Скоблину, что наиболее удобным помещением для штаба дивизии будет или Дворянское собрание, или же дворец Скоропадского. В это время подошел пожилой мужчина, вежливо приподнял шляпу и осведомился, не он ли здесь главный начальник.

— Да, я, — ответил Скоблин, — а вам что нужно?

— Хочу предупредить вас, чтобы вы ни в коем случае не останавливались в бывшем Дворянском собрании или во дворце Скоропадского: оба здания минированы большевиками.

— А кто вы такой? — спросил Скоблин.

— Я — ваш друг, старый земский деятель, — ответил незнакомец.

Капитан Капнин стал настаивать, чтобы для штаба выбрать какое-нибудь другое помещение.

— Охота тебе, Константин Львович, слушать всякие россказни, — возражал Скоблин.

— Николай Владимирович, — закипятился Капнин, — нельзя ведь рисковать, чтобы начальник дивизии со всем своим штабом взлетел на воздух.

— Ну, ты делай, как хочешь, а я со своим конвоем остановлюсь во дворце Скоропадского.

Начальник дивизии и начальник штаба разъехались.

Во дворце Скоропадского был полный беспорядок. В комнатах стояли заколоченные деревянные ящики, грудами валялись исписанные листы бумаги, кресла были опрокинуты, весь паркет загажен грязью, окурками. Нетронутым остался огромный зал: чинно в ряд стояли стулья перед столом, покрытым красным бархатом; таким же бархатом была обита нижняя часть всех стен; в золоченых старинных рамах висели портреты большевистских вождей. С хохотом и бранью конвойцы стали колоть и рубить шашками ненавистные лица.

В этом зале разместился конвой, а полковник Скоблин выбрал для себя рядом небольшую комнату.

К ночи, когда Скоблин уже укладывался спать, вдруг он услышал громкое шипение и в его комнату поползла гарь. Скоблин распахнул двери. Весь зал был полон дыма. Зажгли огарки, стали исследовать. Оказалось, что один конвоец сдирал со стен бархат и случайно оборвал проложенный под ним шнур с проводами. Тут что-то вспыхнуло и зашипело.

Через несколько часов весь Орел был освещен заревом. Пылало Благородное собрание. К утру от него остались одни обгорелые стены.

Круглый день в штабе толпились люди. Сюда приходили несчастные граждане со всеми своими нуждами и жалобами. Пробрались в штаб две делегации: одна из Тулы от железнодорожников; они просили как можно скорее наступать на Тулу и обещали не выпустить из города ни одного эшелона. Другая делегация из четырех бывших офицеров явилась будто бы от 14-й советской армии, расположенной около Брянска. Эти офицеры клялись, что при продвижении добровольцев к Брянску вся их армия немедленно капитулирует. Себя офицеры просили оставить в качестве заложников. Этих делегатов отправили в штаб корпуса…

Казалось, все предвещало скорую и окончательную победу добровольцев. Капитан Капнин, как офицер центрального штаба, получил из Ставки следующую телеграмму:

«Ввиду скорого окончания Гражданской войны и нашего предстоящего вступления в Москву, сообщите, в каком округе и какую должность вы хотели бы получить».

Если так предполагала сама Ставка, где сосредоточивались сведения со всего фронта Вооруженных сил Юга России, то меньше всего могли ожидать надвигающуюся катастрофу корниловцы.

Поручик Редько, оставшийся в деревне Золотаревке на правом фланге Корниловской дивизии, продолжал забирать пленных. К Редько из соседней деревни ночью явился перебежчик и рассказал, что утром полк большевиков перейдет в наступление. Недолго думая Редько собрал полторы роты корниловцев и с ними двинулся навстречу противнику. По указанию перебежчика бесшумно сняли вокруг деревни все большевистские посты. Уже рассветало. Высланные дозоры донесли, что на главную улицу со всех переулков стягиваются роты красноармейцев. Редько построил в колонну свои полторы роты и замаршировал с нею в деревню. Чтобы не выделяться от красных командиров, Редько шел, покрикивая и ругаясь отборными словами. Благополучно прошли улицу и вышли на середину площади. Со всех сторон сюда вливались красноармейцы.

— Стой! — скомандовал Редько своим корниловцам. — В две шеренги стройся! Первая шеренга налево, вторая шеренга направо! По противнику, шеренги, часто начинай!

Красноармейцы остолбенели, потом дикие вопли смешались с ружейными залпами, и на площади среди порохового дыма остались одни корниловцы. Против каждой их шеренги лежали убитые. Некоторые из раненых уползали на руках…

Кроме пленных, корниловцы забрали артиллерию красных, но в поднявшейся перестрелке за деревней поручик Редько был ранен. Ранен двенадцатый раз.

Впереди Орла конные разъезды корниловцев тоже продвигались вперед и уже захватили город Мценск, только с крайнего левого фланга из 2-го полка стали поступать тревожные донесения: глубоко в тыл Корниловской дивизии вышла Латышская дивизия из шести пехотных полков и одного конного.

О сосредоточении латышей корниловцы впервые узнали еще 29 сентября. В этот день 2-й батальон 2-го Корниловского полка должен был занять небольшую деревню Коровье Болото, опоясанную мшистою речкой. Совершенно неожиданно красные здесь оказали ожесточенное сопротивление. Только с наступлением темноты корниловцы овладели деревней, 5-я рота заняла сторожевое охранение на юго-западной окраине деревни. Ночью к командиру роты капитану Трошину привели двух пленных кавалеристов, наскочивших на корниловскую заставу. Эти кавалеристы были латыши.

Здоровенные, белобрысые, в черных кожаных куртках и штанах, они показали, что ехали квартирьерами от Латышской бригады, которая идет сюда походным порядком. В ожидании ее подхода красноармейской части, стоявшей здесь в деревне, приказано ни в коем случае не отступать.

Трошин немедленно отправил пленных в сопровождении офицера в штаб батальона и привел свою роту в боевую готовность. Корниловцы залегли около дороги и поставили пулеметы. Вскоре послышался мерный лошадиный топот. Приближалась группа всадников. Сколько их едет, было невозможно разобрать в темноте. Рота открыла огонь, всадники ускакали. Всю ночь 5-я рота провела в тревоге, но латыши не появлялись.

На следующий день 2-й батальон, выполняя полученный приказ по диспозиции, двинулся вперед.

— Да ведь Латышская бригада остается у нас в тылу, — переговаривались между собой офицеры, но рассуждать не приходилось — начальству виднее.

1 октября капитан Трошин со сводной ротой от 2-го батальона был вызван на парад в самый город Орел. После парада, когда Трошин уже уводил свою роту, его нагнал временно командующий полком капитан Щеглов и приказал сделать большой привал. Ружья составили в козла, подъехала походная кухня, вокруг нее зазвенели котелки. Щеглов отвел Трошина в сторону, вытащил из полевой сумки карту, развернул ее и стал давать боевую задачу: двигаться с ротой по шоссейной дороге на город Кромы; идти до наступления темноты; на ночлег остановиться, выставив сторожевое охранение в сторону Кром; утром продолжать движение, пока не наткнутся на противника. По полученным сведениям, около Кром неблагополучно.

Так как Трошин вышел на парад с малым количеством патронов и без пулеметов, то Щеглов обещал прислать вдогонку рот артиллерийский взвод и пулеметы, а пока что снабдил его крестьянской подводой, нагруженной ружейными патронами.

Рота вышла на шоссе. Ударники удивлялись, почему идут куда-то в тыл, а не к себе на фронт. Всех встречных крестьян Трошин опрашивал, те сумрачно отмалчивались: знать ничего не знаем. Повстречались две женщины, одетые в городские платья.

— Красавицы, вы откуда идете? — подошел к ним Трошин.

— Из Кром в Орел идем, — охотно ответили ему мещаночки.

— Что у вас в Кромах, благополучно?

Мещаночки замялись.

— Да какие войска там стоят?

— В городе-то войск никаких нет, а вот в пяти верстах от Кром, коли знаете деревню Горки, так там вдоль реки много войск. Солдаты, как боровы откормленные, чистые и в кожаных куртках. А разговор их странный, ничего не поймешь. Нет, это не деникинцы, да и на большевиков не похожи…

На другой день Трошин подошел к Горкам. С гребня последнего перевала он увидел за рекой огромный, насколько глаз хватало, бивак. Горели костры, доносился лагерный шум, крики. Чтобы выяснить хотя бы приблизительно количество вражеских сил, Трошин, посоветовавшись с командиром артиллерийского взвода полковником Петренко, решил обстрелять бивак.

— Гранатами беглый огонь! — скомандовал Петренко.

Одновременно затрещали ружья и пулеметы.

Было видно, как сразу всполошился весь лагерь. Сплошная черная масса покрыла все поле. Через несколько минут она уползла за бугор.

На тревожное донесение Трошина подошел к его роте весь 2-й Корниловский полк, и с 3 октября под Кромами начались бои. Из опроса первых же пленных выяснилось, что с корниловцами здесь дерутся не только латыши, но и сводные части из матросов китайцев и евреев. Бои шли с переменным успехом. Красные принимали штыковые атаки, 2-й полк нес большие потери.

Полковник Скоблин предложил высшему командованию следующий план: фронт Алексеевской дивизии растянуть до Орла, а Корниловскую дивизию собрать в кулак и бросить против латышей. Скоблину было приказано продолжать оборону Орла, не покидая своего фронта перед городом.

Накапливаясь в тылу Корниловской дивизии, большевики в то же время сосредоточили в стыке Добровольческой армии и Донской сильную группу Буденного и прорвали фронт около станции Касторная. Красная кавалерия вышла в тыл правого фланга 1-го корпуса. Генерал Кутепов стал оттягивать свои войска к Курску, но латыши и Буденный продолжали углублять свои прорывы.

Трое суток Корниловская дивизия защищала подступы к Курску — атаки красных сменялись контратаками корниловцев. Корниловская дивизия потеряла треть своего состава, но продолжала отбиваться. Тогда большевики охватили корниловцев с обоих флангов; свободной осталась одна дорога на Фатеж. Полковник Скоблин, чтобы избежать полного окружения своей дивизии, воспользовался этой дорогой и быстрыми маршами вырвался из неприятельских клещей.

Под Белгородом на усиление Корниловской дивизии была прислана бригада в 1500 штыков под начальством генерал-лейтенанта Волховского. Эта бригада была сформирована в Харькове. Впечатление она производила отличное — все солдаты были одеты в полушубки, папахи и сапоги. Полковник Скоблин просил штаб корпуса влить эту бригаду в корниловские ряды, но получил отказ, так как бригаде впоследствии предназначалась самостоятельная задача. Зашел вопрос о подчинении. Казалось неудобным подчинять генерал-лейтенанта полковнику, но Волховский откровенно заявил, что у него нет опыта в Гражданской войне, а кроме того, и нет уверенности в своих солдатах.

На боевых позициях бригаду Волховского расставили между частями 2-го Корниловского полка. В течение дня начальник штаба корпуса несколько раз справлялся у Скоблина, как держится в бою бригада.

— Дерется прилично, — получал в ответ.

К вечеру, когда бой затих, бригада Волховского была направлена для ликвидации прорыва западнее корниловцев, а на другой день от всей бригады остался только один штаб — солдаты немедленно сдались красным.

Обычно считают, что доблесть войск и их жертвенность проявляются только в победоносных боях, а не там, где им приходится отступать, хотя бы даже и не по их вине. Так было под Орлом, где корниловцам в итоге жестоких и беспрерывных боев пришлось отступать, проявив при этом исключительную жертвенность и свой ударный порыв.

Состав Корниловской Ударной дивизии при подходе к линии город Малоархангельск — станция Дьячья.

При штабе дивизии были: эскадрон для связи, один танк, инженерная рота, комендантская команда, разведка.

1-й Корниловский Ударный полк: офицерская рота, более ста штыков; 1-й батальон — 1000 штыков; 2-й и 3-й батальоны — 1200 штыков, всего 2300 штыков. 120 пулеметов — согласно требованиям на патроны, две легкие трехдюймовые батареи, одна 4,8-дм батарея, одна собственная легкая батарея, команда конных разведчиков и команда пеших разведчиков. Полк сопровождался тремя бронепоездами: тяжелым — «Иоанн Калита» и легкими — «Генерал Корнилов» и «Офицер».

2-й Корниловский Ударный полк: офицерский батальон трехротного состава — 750 штыков, со своей пулеметной командой (неофициальной); три солдатских батальона — 1500 штыков, всего 2250 штыков. 85 пулеметов, две легкие батареи, одна шестидюймовая батарея, одна 4,2-дюймовая батарея, один эскадрон, команда пеших разведчиков и один бронеавтомобиль.

3-й Корниловский Ударный полк: офицерская рота — 100 штыков; три солдатских батальона — 1500 штыков, всего 1600 штыков. 60 пулеметов, две легкие батареи, команда конных разведчиков и команда пеших разведчиков.

Всего в строю полки дивизии имели: 6150 штыков, три эскадрона конных разведчиков, три команды пеших разведчиков, 265 пулеметов, три тяжелые и семь легких батарей. Помимо этого, в распоряжении штаба дивизии: три бронепоезда, один танк, один бронеавтомобиль и эскадрон для связи.

В описании морального состояния полков Корниловской Ударной дивизии нужно отметить, что оно было отличным, несмотря на разнородный офицерский и солдатский состав. После того как красные своими прорывами на Купянск и Белгород сорвали наше первое наступление на Курск и Орел, мы ответили им ликвидацией этого прорыва и 1-й и 2-й полки снова перешли в наступление на север, успешно атаковали красную крепость Курск, взяв богатую добычу и пополнив свои ряды, и продолжали свое движение на город Фатеж, город Кромы и город Орел. На линии города Фатеж молодой 3-й Корниловской Ударный полк с участка Дроздовской дивизии, из отряда полковника Манштейна, впервые входит третьим полком в состав своей Корниловской Ударной дивизии. Это и успешные бои вселили в сердца ударников уверенность в успехе. Смущало командный состав только то, что у нас полностью отсутствовала кавалерия, без которой мы не истребляли противника, а только отбрасывали его, и еще то, что на линии Фатежа, без видимой у нас причины, мы потеряли много времени в ожидании чего-то…

Красная армия — по данным профессора полковника Зайцева («1918 год», с. 181): «В основу формирования Красной армии лег штат ЦК № 220, утвержденный в ноябре 1918 года: дивизия — трехбригадного состава, бригада — трехполкового, полк — три батальона, при 15 батареях 4-орудийного состава и одним кавалерийским полком на дивизию». Войска же Орловской ударной советской группы были, по утверждению советского полковника Агуреева, хорошо укомплектованы и вооружены. Таким образом, советские дивизии превышали наши в три раза, к тому же отсутствие у нас кавалерийского полка при дивизии лишало нас не только охраны висевших в воздухе наших флангов, но и простого освещения больших разрывов между соседями. Думаю, что это и привело командование Корниловской Ударной дивизии к беспрекословному исполнению приказа двигаться на Орел, не останавливаясь. Хотя еще до занятия города Кромы намерение противника окружить нас ударной группой было известно нам из опроса пленных офицеров Генерального штаба Советской армии.

В том, что касается моральных качеств бойцов обеих сторон, между ними можно поставить знак равенства, в частности между корниловцами и бойцами советской ударной группы: корниловцы имели в 1-м и 3-м полках по одной офицерской роте, а во 2-м полку — три роты большого состава. Советская ударная группа была составлена из войск, составлявших опору советской власти: дивизий латышской и эстонской, особой бригады, где были еврейский пластунский и особые полки из венгров и китайцев, с очень большой прослойкой коммунистов из Чека, и все это было взято из резерва, после отдыха. Они были хорошо обмундированы для зимы и обеспечены боеприпасами. К тому же известный им колоссальный перевес их в силах действительно поднимал их дух, и если бы не губительное действие наших пулеметов, то они могли бы совершенно нормально исполнить приказ своего командования: разбить и уничтожить нас под Орлом.

Разбирая соотношение сил в боях под Орлом, я должен с болью в душе отметить, что полное отсутствие у нас кавалерийских частей лишало нас многого, несмотря на нашу малочисленность в сравнении с советской ударной группой. Пехота с кавалерией не просто отбрасывает противника, а уничтожает его живую силу. Что было бы с 9-й и 55-й советскими дивизиями под Орлом, оставившими только корниловской пехоте 3500 человек пленными, если бы нам была придана хотя бы одна кавалерийская дивизия?! Второе, и не менее досадное явление имело место в те решающие дни — это отсутствие должного управления Добровольческой армией. С момента взятия Орла мы сразу пошли по указке противника. Как будто советская ударная группа свалилась нам как снег на голову? А советский Генеральный штаб очень боялся, что мы не сдадимся так скоро. Из-за этой боязни штаб их фронта с передачей эстонской дивизии ударной группе тут же подтягивает в резерв 45-ю стрелковую дивизию. Вдобавок к этому требует: «Не разбрасывать своих сил, а бить на избранном направлении, на узком фронте, стремительно и решительно, придерживаясь тактики маневрирования». Напоминали указания Ленина о том, что «деникинские армии чрезвычайно способны на быстрые налеты, авантюры и отчаянные предприятия».

К нашему глубокому сожалению, воля нашего командования в это время была кем-то парализована. Неужели генерал Май-Маевский забыл свою славу — Каменноугольный район и Курск? Упустив инициативу из своих рук, он в свой приезд к нам 8/12 октября, в дни ужасных боев 2-го Корниловского Ударного полка обещал: «Взять ворону (то есть красных) за хвост» — и, даже воочию видя обстановку, крикнул, отъезжая: «До свидания в Туле». Оказалось, что, действительно, им тогда был намечен удар по центру обходившей нас группы, но что это было? Действие этого контрудара было не только смехотворно по численности сил, для этого назначенных, — два батальона 3-го Марковского полка, но и не было даже согласовано по времени, да к тому же и вообще сильно запоздало и, как после увидим, закончилось лишним разбрасыванием сил. А нужно было бы сразу после получения сообщения о намерении красных окружить нас их ударной группой тут же решиться на контрудар Корниловской Ударной дивизией, что было тогда возможно.

Наличие здесь риска, которого так боялись красные, всегда нас выручало, и если временами риск брал от нас лишние жертвы, то в итоге Орловско-Кромская операция с простым отражением атак противника взяла от нас много упущенного времени, застала нас совершенно неподготовленными к зимней кампании, и сразу же от города Кромы мы стали нести такие же потери от морозов вдобавок к потерям от активной обороны. Наш корниловский удар в стыке двух советских армий, 13-й и 14-й, благоприятствовал нам в том отношении, что несогласованность действий обеих советских армий вообще с честью вывела бы нас из окружения при наличии у противника небывалого перевеса в силах, имевшего к тому же, помимо кавалерийских полков при каждой стрелковой дивизии, еще и кавалерийскую дивизию «Червонного казачества», в которой, как я указал ранее, только в одном эскадроне служили один полковник и два ротмистра Императорской армии.

Настало время встречных боев обеих сторон. Корниловская Ударная дивизия при своем движении от станции Малоархангельск — станция Дьячья, через город Кромы, на Орел имела против себя: 55-ю стрелковую советскую дивизию — 9 стрелковых полков и 1 кавалерийский полк при дивизии; 1-ю сводную бригаду — 3 стрелковых полка; 9-ю стрелковую дивизию — 9 стрелковых полков и 1 кавалерийский полк при дивизии; гарнизон города Орла; ударную группу: латышскую дивизию — 9 стрелковых полков и 1 кавалерийский полк при дивизии; эстонскую дивизию — 9 стрелковых полков и 1 кавалерийский полк при дивизии; кавалерийскую дивизию Червонного казачества — 6 кавалерийских полков (1700 шашек, 6 орудий и 32 пулемета); отдельную стрелковую бригаду — 3 стрелковых полка. Итого, не считая частей 7-й стрелковой дивизии, которая действовала против дроздовцев, не только охраняя фланг и тыл ударной советской группы, но полки которой действовали и против 2-го Корниловского Ударного полка вместе с латышами, было 42 стрелковых полка и 10 кавалерийских полков.

Ударная советская группа прибыла в район Карачев — Навель — ст. Хотыпец 6–8 октября.

Командный состав Корниловской Ударной дивизии: начальник дивизии — полковник Скоблин; его помощник и командующий 1-м полком за болезнью полковника Гордеенко — полковник Пешня; командир 2-го полка — капитан Пашкевич; командир 3-го полка — есаул Милеев; командир Корниловской артиллерийской бригады полковник Ерогин^{109}; начальник штаба дивизии — Генерального штаба полковник Капнин.

1-й Корниловский Ударный полк (за командира полка — полковник Пешня) — на правом фланге дивизии. С 6 по 10 октября включительно бои в районе города и станции Малоархангельск. Главными силами полк базируется по линии железной дороги Курск — Орел, имея в своем распоряжении бронепоезда: «Иоанн Калита», «Генерал Корнилов» и «Офицер». 55-я советская стрелковая дивизия разбита и бежит, оставляя много пленных.

2-й Корниловский Ударный полк (командир полка капитан Пашкевич Яков Антонович, адъютант полка — капитан Гок Анатолий Петрович).

6 октября. 1-й батальон (командир поручик Левитов) берет станцию Дьячья с боем. Бой за станцию Дьячья представляет собой один из видов молниеносных ударов пулеметного огня по центру противника. Наши полки почти всегда отличались своей беспечностью охранения, так оно было и под станцией Дьячья. У противника же к моменту подхода батальона к станции, очевидно, его совершенно не было. Но у него там была уважительная причина: раздавался обед. Его походное охранение сосредоточилось около своей кухни, среди построек станции, а две его бригады расположились табором по долине болотистого ручья, по обе стороны захолустного мостика, и с азартом атаковывали кухни. Не могу даже теперь понять, как мы очутились тоже в очереди у кухни красных у станции, а в это время десяток тяжелых наших пулеметов бешено поливали толпу двух бригад 9-й стрелковой дивизии с возвышенности железнодорожного полотна. Бегство противника было на редкость красочным. Жиденькая цепь нашей полуроты лихо сменила и здесь красных у кухонь, но за мост не пошли в связи с невыгодным для нас рельефом местности. Будь это в Великую войну — кричали бы: «Кавалерию?»… Увы, ее у нас в этих боях не было, и не подошла еще и артиллерия.

2-й батальон полка штабс-капитана Померанцева^{110} — хутор Гранкин и село Макарове, 3-й батальон капитана Щеглова в селе Верхне-Муханове и офицерский батальон (командир капитан Иванов К. В.) — на фронте Караськово. Командир пулеметной роты поручик Аысань, командир команды конных разведчиков капитан Литвиненко, пешая разведка и команда связи поручика Бешенова — со штабом полка.

7 октября. 2-й полк. Штаб полка и офицерский батальон — село Ефратово. 1-й батальон с утра и до 23 часов вел бой с наступающим противником; 2-й батальон с боем берет села Покровское — Чернь; 3-й батальон с боем — село Чернодье. 9-я стрелковая дивизия красных все время переходит в наступление при поддержке Орловского гарнизона. Потери полка велики, ранен командир полка капитан Пашкевич. Во временное командование полком вступает капитан Щеглов.

8 октября. 1-й батальон отбивает атаки с 5 часов утра до ночи при содействии офицерской роты, легкой батареи и тяжелой, помогавшей от Жерновца. Взято в плен 400 человек семи разных полков и отдельного маневренного батальона. Офицерская рота поручика Озерного, посланная из резерва на левый фланг 1-го батальона, при подходе к цепям была атакована кавалерией. Красиво развернувшись под огнем атакующих, выдержанными залпами и губительным огнем пулеметов рота отбила противника с большими для него потерями. Потери батальона — 35 человек. Успех был достигнут главным образом благодаря огню 20 пулеметов, маневрированию и упорству противника, ведшего атаки в одном направлении. От командующего армией получена благодарность 1-му батальону за успех.

9 октября. С утра 3-й батальон был сменен 2-м и ушел из Ломовца на позицию северо-западнее Зиновьеве. На этом участке спокойно.

10 октября. Приказ 2-му Корниловскому Ударному полку взять город Кромы. Движение полка: 1-й батальон на Спасское — Косаревка, восточная окраина Речица, хутор Загнелецкий и слобода Стрелецкая, 3-й батальон на Зиновьеве — Добрынь — Речица — Б. Колычева — город Кромы. 2-й батальон на Ломовец — Клоки, произошел встречный бой, решил который 1-й батальон выходом в стык двух бригад. Все усилия противника задержаться на линии города были парализованы пулеметным и артиллерийским огнем. Город Кромы и все намеченные пункты были заняты полком.

3-й Корниловский Ударный полк, командир полка есаул Милеев, составляет центр дивизии.

6 октября с боем занимает село Никольское, село Колинник, Воейково (Приятное), 1-й его батальон придан 2-му полку и со станции Поныри прибыл на станцию Дьячья, составив полковой резерв.

7 октября отмечено, что у станции Дьячья 2-й Корниловский Ударный полк встретил упорное сопротивление.

8 октября к вечеру противник принудил 3-й полк отойти в село Никольское-Лозовец.

9 октября утром 3-й батальон с командой пеших разведчиков восстановил положение. В этом бою был убит адъютант полка поручик Зюков.

10 октября. Приказано занять села Вишневецк, Богородицкое, Плоское и Балмасов. Полк только в темноте исполнил задание.

Бои Корниловской Ударной дивизии с 6-го по 10-е включительно показали, что встречное наступление началось. На правом фланге дивизии идет наш самый сильный кулак из 1-го полка с бронепоездами (тремя), громит 55-ю стрелковую дивизию и берет массу пленных.

В центре дивизии — молодой 3-й полк. На его участке особый сводный учебный батальон и 2-я сводная стрелковая бригада противника прорывают участок полка, но положение восстанавливается. В этот момент в полку было только два батальона, так как один батальон был согласно приказу передан 2-му полку в резерв.

На левом фланге — 2-й полк, известного нам отличного состава, встречает сильный напор 9-й стрелковой дивизии с ее конницей. Удачно отброшенные у станции Дьячья две бригады этой дивизии, но за отсутствием у нас конницы избежавшие уничтожения, по-видимому, оправились и снова всей массой эти дни вели наступление на полк. Однако сила огня 2-го Корниловского Ударного полка все время отбрасывала превышавшую его в десять раз массу красных, и 10 октября полк взял город Кромы. Потери полка были велики, а самым печальным было то, что был ранен командир полка капитан Пашкевич. Это печальное явление усиливалось тем, что, имея офицерский батальон в 750 человек, не было помощника командира полка по строевой части, то есть подготовленного преемника командира полка. Впоследствии это упущение было устранено во всех трех полках. Резерв полка, состоявший из батальона 3-го полка, в дело не вводился и был отправлен обратно.

Эти бои показали, что три офицера, сдавшиеся с эскадроном около города Фатеж, и попавший в плен при взятии города Кромы полковник Генерального штаба были правы в своих показаниях о готовившемся сильном ударе в прорыве между нами и Дроздовской дивизией. В связи со сложившейся обстановкой начальник Корниловской Ударной дивизии просит командование со взятием Орла передать свой участок алексеевцам, с тем чтобы своей дивизией в полном составе ударить по скоплению Красной армии за нашим левым флангом, но ему в этом было отказано.

1-й Корниловский Ударный полк. 11 и 12 октября. Противник отходит, оставляя много пленных, 12-го бои у станции Стишь.

2-й Корниловский Ударный полк. Потери за 10 октября были значительны, пленных мало, взято только 10 пулеметов и продовольственные склады в городе. В числе пленных одной из советских бригад бывший полковник Генерального штаба Императорской армии. От него узнали, что к Карачеву уже подошла латышская дивизия, разъезды которой сегодня были у них. Штаб 2-го полка — в городе Кромы. 1-й батальон с боем взял села Каменец и Агеевка. Жители уверяют, что разъезды латышей сегодня были около города Фатеж, об этом говорят в Карачеве. 12-го 2-й полк выходит на линию: 1-й батальон — Хмелевая — Ольховка (Ольшанка), 2-й — село Коровье Болото, 3-й батальон — села Себякино — Пикалово. Штаб полка в селе Спасском. Главные силы красных отходят на город Карачев.

3-й Корниловский Ударный полк занимает линию сел Живково — Козлово. 12 октября 1-й и 3-й батальоны с боем занимают село Лаврово.

2-й батальон атакует село Михайловка, чем способствует 1-му полку занять станцию Стишь.

13 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. Движение с боем на город Орел вдоль линии железной дороги Курск — Орел в сопровождении трех бронепоездов и одного танка. В 17 часов цепи в городе, батальон с эскадроном идут на город Мценск. Противник бежит, оставляя много пленных. 1-я рота поручика Редько Макара Ивановича составляет правый фланг полка и занимает село и станцию Золотарево.

2-й Корниловский Ударный полк. Приказ — взять город Орел.

1-й батальон с боем по шоссе берет село Кукуевка, но дальше мост через реку взорван. За рекой окопы полной профили с проволокой. Подошедший к мосту наш бронеавтомобиль был подбит и с трудом отъехал за укрытие. Фонтаны земли от наших снарядов, сносивших окопы красных. Дан сигнал для атаки. Торжественная минута: местность, казавшаяся до этого почти мертвой, оживает, как муравьи бегут ударники к указанным разведкой бродам через реку, пулеметы строчат по окопам, прикрывая огнем наши цепи, все настроены решительно, до штыкового удара включительно. Напряжение все усиливается и… вдруг оно радостно спадает: огонь противника прекратился, от проволоки разведка дает сигнал: «Путь свободен!» Под действием нашего огня противник не выдержал и бросил окопы вместе с городом, 3-й батальон с боем берет села Саханское и Звегинки, отбросив бронепоезд красных в занятый нами город, где он и сдался.

3-й Корниловский Ударный полк. 13 октября 1-й его батальон капитана Андрианова был придан 1-му полку и вместе с ним двинулся на город Орел. С небольшим боем они вошли в город в 17 часов. Остальной же полк, преодолевая серьезное сопротивление у хутора Гать, к вечеру достигает города.

С этого числа на фронте Корниловской Ударной дивизии появляется 3-й Марковский пехотный полк, к этому времени едва закончивший формирование. Его 2-й батальон выгружается из эшелона на станции Становой Колодезь и походным порядком направляется на город Кромы.

13 октября 1919 года. Штурм города Орла Корниловской Ударной дивизией. Тактическая часть штурма описана в труде «Орлово-Кромская операция», но я хочу к ней добавить чисто видовую сторону наступления с участка 1-го батальона 2-го Корниловского Ударного полка. Батальон двигался в авангарде полка по шоссе Кромы — Орел. За батальоном шла команда пеших разведчиков, в версте за ней — штаб полка с офицерским батальоном, бронеавтомобиль и артиллерия — две батареи трехдюймовые, одна шестидюймовая и одна 42-линейная. Левее, на запад, и уступом назад наступали 3-й и 2-й батальоны полка. Правее — 3-й и 1-й полки. Разведкой и показаниями пленных было заранее установлено, что за хутором Кукуевка, по ту сторону реки, проходит полоса укреплений обороны города Орла. В моем распоряжении была хорошая подзорная труба, и, не доходя Кукуевки, я стал осматривать обстановку общего нашего движения. Прямо перед батальоном, по шоссе через реку, был небольшой мост, по ту сторону плохо замаскированная линия окопов с проволочными заграждениями. Вправо, за рекой Окой, было видно движение левого фланга 3-го Корниловского Ударного полка, а еще правее, к линии железной дороги, видно движение левого фланга 1-го Корниловского Ударного полка с тремя бронепоездами, артиллерией и обозами. С отличных наблюдательных пунктов противника картина движения трех полков должна быть хорошо видна. То, что попало в поле зрения моей трубы, — картина для масштабов Гражданской войны была потрясающей. Строевые части не особенно пользовались маскировкой, а артиллерия, обозы и растянутое движение бронепоездов по линии железной дороги красочно говорили о силе и мощи нашего удара. При подходе к Кукуевке и у нас завязалась перестрелка с заставами противника. Батальон берет направление правее шоссе, на хутор, и накапливается в его садах и огородах, за которыми протекала небольшая река, а на возвышенности за ней были укрепления.

Все усиливавшееся сопротивление красных, начиная с боев у станции Дьячья и города Кромы, а к тому же и сведения о движении ударной интернациональной группы в прорыв за нашим левым флангом обязывали быть осторожными, и поэтому батальон не бросился изолированно в атаку, а стал ожидать не только поддержки артиллерии, но и приказания командира полка. Шедший за нами по шоссе бронеавтомобиль лихо понесся прямо на мост, но получил такую встречу, что едва отполз за укрытие. В это время артиллерия обеих сторон вступила в свои права. Красная что-то нервничала и разбрасывала снаряды, наши же снаряды эффектно и дружно разрушали намеченные цели. Одновременно пришло приказание переходить в наступление.

К изложенному уже в основном описании боя я должен добавить, что переход через реку и начало подхода к окопам хотя и под слабым огнем все же сильно взвинчивали нервы, а ожидание жаркого дела подтянуло всех. Реку и подъем к окопам быстро проскочили, и можно было опасаться, что такой темп измотает силы ударников еще до самой схватки в окопах, и тогда могло получиться местное отступление. Однако картина нашего общего наступления настолько потрясла уже сильно потрепанные нами советские части, что они не выдержали и оставили свои окопы без штыковой схватки. Полковник Левитов.

В 17 часов Орел взят окончательно. Штаб 2-го полка — на окраине города, 3-й батальон — слобода Некрасовка, 3-й — Солдатская, 2-й — село Сабурово. Около 23 часов двум ротам 1-го батальона приказано занять села Киреевка и Воробьевка. С боем и под проливным дождем села были взяты. Трофеи: четыре пулемета, пленные и обозы «особого» еврейского полка. Потери у красных велики. За день 1-й батальон сделал с боем 29 верст. Из опроса пленных выяснено, что ударная группа красных уже прошла на юго-запад, в прорыв между нами и Дроздовской дивизией.

Настроение скверное, связи влево, с самурцами, нет. Изменение направления фронта с северного на юго-западное говорит за то, что показания пленных об окружении нас ударной интернациональной группой оправдываются.

14 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. Налет на город Мценск, где был захвачен и расстрелян комендант города бывший генерал Сапожников. Впоследствии, когда в полк вернулся болевший командир полка полковник Гордеенко, он ругал за это как за промах в деле разложения противника, указывая на то, что после этого красные перестали сдаваться. В данном случае я полагаю, что на красные войска подействовало успешное продвижение к нам в тыл их ударной группы и вообще небывалый их перевес в силах против наших трех полков, а не расстрел изменника-генерала.

Офицеры 1-го батальона 1-го Корниловского Ударного полка капитан Туркин^{111}, пулеметчик, и поручик Вислоцкий^{112}, тоже пулеметчик, сообщили дополнительно к этому, в Париже, в 1962 году, следующее.

1-й батальон 1-го полка составлял правый фланг дивизии, и при движении за станцию Золотаревка им был захвачен в каком-то населенном пункте помощник командующего 13-й советской армией; ранее в Каменноугольном районе он командовал советской стрелковой дивизией, а у нас там же против него нашей дивизией командовал его родной брат, скончавшийся от тифа. Оба брата были в генеральских чинах, под фамилией Станкевичи. Из штаба нашей дивизии его вернули после допроса в распоряжение командира 1-го батальона поручика Дашкевича^{113}. Бывший генерал Станкевич уверял, что он все время искал случая перейти к нам и теперь только он представился. Факт перехода не соответствовал действительности, и на вопрос поручика Дашкевича: «Поэтому-то вы, в ожидании перехода, так хорошо нас били всю зиму в Каменноугольном бассейне?» — ответа не последовало. По окончании допроса поручик Дашкевич объявил бывшему генералу Станкевичу приговор суда: повешение. Станкевич сам подошел к виселице, попросил написать матери письмо, долго стоял в задумчивой позе, сам надел на себя петлю, и через пять минут врач установил смерть. После из советской печати мы узнали, что большевики труп его откопали и с почестями похоронили где-то около Кремлевской стены в Москве.

На параде в Орле были только резервные батальоны полков. Настроение у всех было двоякое: и радостное и тревожное. Жителей города было много, при виде танка, разрушавшего трибуну с красными флагами, толпа ревела от восторга, войскам кричали «Ура!», хотя все знали о создавшемся положении.

14 октября. 2-й Корниловский Ударный полк.

В Орле — парад Корниловской Ударной дивизии, а донесения говорят, что город Кромы 13-го вечером был занят латышами и разъезды их около Фатежа. Улица, где было открыто комендантское управление капитана Ростомова, заполнена добровольцами, но прием идет слабо. Впоследствии мы увидим, как эти толпы непринятых заполняли все эшелоны при отступлении.

Читатель подумает: не измена ли работала при приеме добровольцев? Рассказ поручика Дудниченко^{114} уже в 1963 году, в Париже, частично разъясняет осторожность коменданта. По его словам, по занятии Орла от офицерской роты, где состоял Дудниченко, была назначена застава на железную дорогу. С наступлением темноты к ним приходит из города прапорщик, — фамилия им забыта, — в чистенькой форме и просит принять его в полк. В это время сосед поручика Дудниченко шепчет ему: «Это не прапорщик, я его знаю, — это мой ротный писарь в Великую войну» — и тут же, обращаясь к просителю, говорит, называя его по фамилии: «Ты помнишь меня?» Прапорщик бледнеет и едва выговаривает: «Нет, не помню». Вопрос и ответ снова повторяются. Узнавший своего писаря не хотел, по-видимому, суровой расправы со своим старым солдатом и тихо попросил послать его сменить наблюдателя. Новоявленный прапорщик был послан, но, конечно, сбежал, — провокатору не удалось на этот раз втереться к корниловцам. Вспоминается подобный случай во 2-м Кубанском походе, где тоже прапорщик Войцеховский поступил в офицерскую роту, потом сбежал из сторожевого охранения, на следующую ночь красные напали на полк, и это обошлось полку в 500 человек убитыми и ранеными.

Две роты 1-го батальона посланы на город Кромы, в село Агеевка, заслоном от занявших город Кромы латышей, 2-й батальон полка посылается туда же через села Хмелевая — Агеевка — Яковка, где приказано остановиться у переправы через реку Ицка на Катовку. Противник за это время занял села Катовка, Агеевка и Себякино пехотой, кавалерией и артиллерией. Части исключительно латышские.

Получена телеграмма от командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского: «Орел — орлам?» Но и только! А мы думали тогда, что к этому будет приложен и приказ для контрудара.

3-й Корниловский Ударный полк ночью занимает для обороны и участок 2-го полка, который начал перебрасываться в тыл дивизии против занятого латышами 19 октября города Кромы.

15 октября. 1-й Корниловский Ударный полк — перестрелка. За бои под Орлом Корниловская Ударная дивизия взяла: 8 тысяч пленных, 150 пулеметов, 21 орудие, один бронепоезд и большие запасы боеприпасов. Думаю, что материальной части было взято гораздо больше, так как ее никто не подсчитывал, — все думали только о создавшемся положении. Брали только патроны, снаряды и меняли пулеметы. Потери в дивизии все же были велики, и особенно во 2-м Корниловском Ударном полку.

2-й Корниловский Ударный полк. При наступлении на город Орел, начиная со станции Дьячья, города Кромы и теперь, на 2-й полк легла самая тяжелая задача: противодействовать намерениям красных разбить и уничтожить нашу дивизию под Орлом. С утра следующего дня после занятия Орла полку приходится с боями возвращаться по тому же шоссе на город Кромы, по которому он наступал на Орел. В этих боях полк в свою очередь глубоко вклинился в тыл латышам, обошедшим его и уже перешедшим реку Ока. Противник — в окопах на противоположном, правом берегу реки Ока, у селения Шахова. 2-й батальон полка выбивает его, занимает Шахово, но на ночь отходит в деревню Горки. Посланные до этого две роты 1-го батальона заняли деревню Агеевку. На рассвете остальные части полка выступили из Орла и к вечеру прибыли в село Себякино.

3-й Корниловский Ударный полк. Полк занимает фронт и ушедшего 2-го полка: деревни Киреевку, Воробьевку, станция Саханская, имея 2-й батальон в резерве, в Орле. 2-й батальон 3-го Марковского пехотного полка через село Никольское идет на село Рышково, где сталкивается с латышами и после короткого боя отбрасывает их. Потери батальона — четверть его состава.

Ударная советская группа основными своими силами была направлена на ст. Стишь и Орел. 9-я стрелковая дивизия (сводная из 9-й и 55-й) и 2-я отдельная бригада с севера — на Орел и Малоархангельск. Помимо этого, 7-я стрелковая дивизия не только охраняла тыл и фланг ударной группы, как ей было приказано, от дроздовцев, но одна ее бригада действовала у села Коровье Болото, где был убит в бою с нами командир этой бригады. Части ударной группы, 25 стрелковых полков, 6 кавалерийских полков и одна бригада 7-й стрелковой дивизии, эти 34 полка нарочито подсчитаны мною, так как против них до выхода из Орла 20 октября 1-го и 3-го наших полков активно оборонялся только один 2-й Корниловский Ударный полк. Силы были явно неравные, противник просачивался где хотел, но, как мы увидим дальше, своевременно приказов своего командования не выполнял. Оборонялся упорно, но продвигался медленно, несмотря на свое превосходство, по-видимому, сила нашего пулеметного и артиллерийского огня пугала их. Наше положение в стыке двух советских армий часто облегчало наши контрудары, — чувствовался разнобой в действиях частей Красной армии.

16 октября, 1-й Корниловский Ударный полк. Попытки противника наступать на Орел отбиваются.

2-й Корниловский Ударный полк. По показаниям жителей, противник сосредоточил в Верхних Хуторах, Коровьем Болоте и Опалькове:

1-й Киевский стрелковый полк, еврейский пластунский полк в 900 штыков, 1-й сводный — 600 штыков, пластунскую бригаду и 1-й латышский кавалерийский полк. В частях много латышей, евреев, венгров и даже китайцев. В прорыве к дроздовцам управление уже 14-й советской армии. Две роты 1-го батальона 2-го Корниловского Ударного полка берут село Шахово. 3-й его батальон с артиллерией, перейдя мост через реку на окраине селения Коровье Болото, был атакован большими силами противника, артиллерии пришлось сразу же бить на картечь. Офицерский батальон лихой атакой с левого фланга одной ротой и ударом с фронта отбросил противника. С правого же фланга пешая разведка прошла лесом в тыл противнику, а другие две роты 1-го батальона, находившиеся с полком, но переправлявшиеся правее его, тоже глубоко зашли во фланг и тыл противнику. Особенно пострадала от них латышская кавалерия, приготовившаяся к атаке на центр нашего наступления. Потери противника были очень велики, в плен обоюдно не брали. Здесь был убит командир одной из бригад 7-й стрелковой дивизии. Было взято семь пулеметов, штаб Киевского полка, две кухни, подвижной лазарет с медицинским персоналом, и много всего осталось по лесам и кустам. Об упорстве обеих сторон в этом бою начальник команды связи капитан Бешенов рассказывал: «Я должен был сообщить командиру полка о результате действий офицерской роты, наносившей удар противнику с севера. Часть домов села были заняты ротой, я вбегаю в дом, из окна которого стрелял офицер по густым цепям, — 16 человек еврейского полка лежали по дороге его выстрелов, а вышедшая в колонне из леса рота тоже еврейского полка была уничтожена пулеметами». Две роты 1-го батальона продолжали движение на юго-запад, заняли село Опальково, но из Масловки их встретили сильным огнем, и они, будучи измотаны боем и большим переходом, отошли на присоединение к полку в село Ивановское, взятое около 2 часов 17 октября, тоже с боем. Кромы были прочно заняты латышами, 2-й батальон атаку противника отбил, был в 3 верстах от Кром, но контратакой был отброшен и остановился в селе Шахове. За истекший день 2-й Корниловский Ударный полк глубоко вклинился в расположение латышей Латышской стрелковой бригады и кавалерийской дивизии Червонного казачества, отбросив их части в жестоких контратаках на запад и на юг, до окраин с. Масловка, что далеко за городом Кромы, и с боем взял село Ивановское, на уровне города с запада. Прямо с севера на юг вел атаку 2-й батальон, а за рекой Ока, на восток от города, у села Бошкова, 2-й батальон Марковского пехотного полка имел бой с латышами. Что же касается правого фланга 2-го Корниловского Ударного полка на северо-западе, то он до самой железной дороги Орел — Карачев был свободен для противника.

С присоединением к нам 2-го батальона 3-го Марковского пехотного полка мы узнали о появлении на нашем фронте этого вновь сформированного полка, два остальных батальона которого были направлены на станцию Дьячья, что на юг от города Кромы. 2-й его батальон сдерживал противника у деревни Шумаково, в 7 верстах к юго-востоку от села Шахова, левого фланга 2-го Корниловского Ударного полка, и, не переходя реки Ока, идет на соединение ко 2-му полку, а не продолжает отбивать обход красных.

На участке 3-го Корниловского Ударного полка атаки противника отбиваются огнем.

17 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. На фронте артиллерийская перестрелка.

2-й Корниловский Ударный полк. В 5 часов полк из села Ивановского наступает на город Кромы. Две роты его батальона, только что пришедшие от села Опалькова, и остатки пешей разведки назначаются для атаки латышей в окопах, местами — с проволокой. Две роты доходят до противника под сильным ружейным и пулеметным огнем, несут большие потери и, встреченные ручными гранатами, отходят. Разведка где-то залегла.

Противник переходит в наступление, офицерский батальон прикрывает отход полка на хутор Самохвалов, совершаемый согласно приказу по полку. Оказывается, временно командующий полком капитан Щеглов, посылая остатки двух рот 1-го батальона и пешей разведки в атаку на Кромы, имел уже приказ полку на 17 октября, где говорилось об отходе полка на хутор Самохвалов, соединенном с атакой города Кромы с целью осветить там обстановку. Содержание этого приказа не было сообщено атакующим, и в результате мы понесли ненужные, лишние потери.

С этого момента согласно приказу по дивизии 2-й Корниловский Ударный полк начинает выходить из своей прогулки по тылам красных, двигаясь опять на Орел. У хутора Кондрева наш санитарный обоз был захвачен красной кавалерией. Произошло трагическое недоразумение: правильно шедший обоз был по ошибке обстрелян своей же заставой и свернул на первую попавшуюся дорогу, где и была кавалерия противника. Полевыми дорогами полк направился в село Спасское, присоединив по дороге две роты 1-го батальона, бывшие до этого со 2-м батальоном полка. Убитых и раненых за этот день в полку — 250 человек.

2-й батальон 3-го Марковского полка, вошедший в связь с левым флангом полка, где отбил атаки латышей у села Шахова, перешел в резерв 2-го Корниловского Ударного полка.

3-й Корниловский Ударный полк. Противник отбивается огнем.

18 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. Противник усиливает свою активность.

2-й Корниловский Ударный полк. Полку снова приказано наступать на Кромы. 1-й батальон — остатки четырех рот — с боем гонит противника на Агеевку. В 3 верстах от села Коровье Болото батальон был атакован со стороны села Себякина, отступил на 3 версты и занял бугры у реки Добрая, до реки Ицка, фронтом на запад и юго-запад, 2-й батальон Марковского полка отступил под давлением из села Шахова, обход противника ликвидировал 3-й батальон 2-го Корниловского Ударного полка, 2-й и 3-й батальоны полка на линии Котово — Шахово перешли реку и погнали противника. Наши потери велики: убит только что прибывший из госпиталя после ранения командир 3-го батальона поручик Судьбин, исключительно выдающийся корниловец, ведший в этом бою свой батальон в атаку сидя на коне. В 17 часов полку приказано отходить на села Спасское — Я ковка.

3-й Корниловский Ударный полк. Попытки противника наступать.

19 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. В ночь с 19-го на 20-е согласно приказу части полка без боя оставляют город Орел под прикрытием небольшого арьергарда. Направление отхода — вдоль железной дороги Орел — Курск.

2-й Корниловский Ударный полк. Для выхода из окружения полк по приказу начальника дивизии переходит из села Спасского, через Кнубрь — Лаврове, в Сретенское. При переправе через реку Ока у села Кнубрь противник атакует с юга; в арьергарде 1-й батальон с трудом сдерживает латышей и у Лаврове избегает окружения. Хутор Ступин занят противником, 2-му батальону 3-го Марковского полка приказано выбить его, батальон приказ выполняет, но ночью латыши отбросили его в село Любаново, где сосредоточился 2-й Корниловский Ударный полк, за исключением его 1-го батальона. Ночлег: штаб полка, офицерский батальон, 2-й и 3-й батальоны, артиллерия и команды в селе Сретенском, 1-й батальон со 2-м батальоном 3-го Марковского полка — в Лаврове. Потери полка за день — около 200 человек. 1-й и 3-й полки оставили город Орел и отошли на станцию Стишь.

3-й Корниловский Ударный полк. Ведя ежедневные бои, полк занимает позицию: Костомаровка — Киреевка — Телегино — станция Саханская. Хлынувшая из Карачева на юг волна интернациональных частей Красной армии обходит Орел и угрожает отрезать железную дорогу на Курск, подойдя к станции Становой Колодезь. Ночью полк оставляет город Орел и отходит к железнодорожному пути.

20 октября. 2-й Корниловский Ударный полк. В 4 часа полк выступил на станцию Стишь и далее на юг, на станцию Рептина. Соединение полков морально ободрило ударников, но отсутствие теплой одежды невыносимо. Идет обычная картина исхода жителей из города. Непринятые своевременно добровольцы теперь заполняют пути и препятствуют быстроте маневра.

3-й Корниловский Ударный полк. Утром полк переходит в наступление на запад от железной дороги, входит в соприкосновение с противником и к вечеру занимает позицию: деревни Стишь — Колодезь — Жидково.

Бои Корниловской Ударной дивизии с 15 по 20 октября. С 13 на 14 октября части латышской дивизии полностью захватили, вернее — очистили от обозов, город Кромы и с 15-го имели бои со 2-м Корниловским Ударным полком в полном его составе. Как мы видели из описания деталей боев Корниловской Ударной дивизии за этот отрезок времени, ликвидацию обхода ударной советской интернациональной группой командование дивизии возложило на один только 2-й Корниловский Ударный полк. 1-й же и 3-й ее полки фактически обороняли город Орел на фронте от станции Золотаревка до станции Сахановка включительно против разбитой сводной стрелковой советской дивизии (из 9-й и 55-й). Несмотря на отличный людской и огневой состав 2-го Корниловского Ударного полка, задача была дана ему все же непосильная: один против 34 стрелковых и кавалерийских полков.

Сдерживая удар латышей по шоссе от города Кромы на Орел 2-м батальоном с двумя ротами 1-го батальона, с остальным составом полк отбросил противника на запад и на юг до сел Масловка, Опальково и Ивановское включительно, то есть отрезал город Кромы с запада. Временно командующий полком отказался от атаки города Кромы, по-видимому, он увидел насыщенность фронта противника в небывалом превосходстве и местами уже укрепленного проволокой, а потому решил сократить свой фронт отходом полка на линию 2-го батальона Шахово — Агеевка, безрезультатно атаковав окопы красных около самого города двумя слабыми ротами, только что присоединившимися к полку утром после отхода от села Опалькова.

Несмотря на колоссальные потери полка и на очевидность наличия против него небывалого превосходства отличных частей красных, настроение было бодрым, ждали какого-то решения командования. Сначала надеялись на свои силы, то есть что одновременно с нами будет брошен наш 1-й полк, как самый сильный по составу и огню, а 3-й с тремя бронепоездами оставят для обороны города Орла, если вообще таковая была необходима. Но проходили дни, в лихих контратаках полк таял, и было видно, что наше командование выпустило инициативу из своих рук. Мы только отбрасывали противника в одном месте, а он занимал своими резервами только что оставленное нами. Это не могло продолжаться бесконечно, и 2-й Корниловский Ударный полк, отбрасывая ежедневно контратаками красных, блестяще закончил выполнение непосильной для него задачи отражения охвата советской ударной группой Корниловской Ударной дивизии в Орле. В ночь с 19 на 20 октября 1-й и 3-й Корниловские Ударные полки без боя оставили город, и только 20-го красные атакой двух дивизий (эстонской и 9-й сводной) против слабого арьергарда корниловцев заняли его. 2-й же полк до самого момента соединения с дивизией ежедневно отбивал бешеные атаки латышей с запада, юга и даже с востока.

Очень жаль, что документы штаба Корниловской Ударной дивизии погибли в Париже в связи с делом похищения генерала Миллера, а за действия штаба 1-го армейского корпуса и штаба Добровольческой армии ответил один генерал Май-Маевский своим увольнением. До сего времени как-то не верится, неужели не в силах был генерал Деникин, вернее — его штаб, зная об ударе на нас, перебросить если не корпус Шкуро, то с других, менее опасных участков фронта Вооруженных сил Юга России хотя бы одну кавалерийскую дивизию? Если генерал Май-Маевский был тогда невменяем, то у него был же его штаб армий и, помимо этого, штаб 1-го армейского корпуса генерала Кутепова. В мою задачу не входит выяснение того, «кто виноват», я только собираю материалы для истории Корниловской Ударной дивизии, но в подготовке Орловско-Кромской операции и в неиспользовании своих наличных сил кто-то даст ответ перед своей совестью. Я не говорю «перед историей», так как все истории пишутся и материалы для них собираются авторами под своим углом зрения, а нам хотелось бы знать нашу добровольческую оценку этой решившей участь всех Вооруженных сил Юга России битвы за Орел.

Смягчающим для нашего командования в те дни было обстоятельство, о котором мир официально узнал спустя десять лет, — это перемирие Польши Пилсудского с Лениным, состоявшее в том, что Пилсудский прекратил военные действия против Красной армии с определенной целью: дать Красной армии возможность бросить все резервы на Добровольческую армию для ее разгрома. В дипломатических материалах об этом сказано так: «Маршал Пилсудский не мог допустить, чтобы в России восторжествовала реакция». В дальнейшем мы увидим, что Пилсудский проделал то же самое и в конце 1920 года, заключив с Лениным на этот раз уже мир, с той же целью: чтобы Красная армия всей своей массой могла бы разбить Русскую Армию генерала Врангеля в Северной Таврии и в Крыму.

С соединением всех полков Корниловской Ударной дивизии ежедневные бои продолжались с особым ожесточением.

21 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. Продвижение противника около станции Стиль остановлено.

2-й Корниловский Ударный полк. Приезд командующего Добровольческой армией генерала Май-Маевского. Части полка были построены около полотна железной дороги. Его хвастовство, что мы возьмем «ворону», то есть красных, «за хвост», горечью отозвалось в сердцах всех корниловцев. Не сделав своего дела, не ответив на маневр красных контрударом в момент нашей полной мощи, теперь уже поздно было говорить об этом, находясь в половинном составе, притом измученном до предела и полуодетом. Присутствовавший на параде командир 3-го артиллерийского дивизиона полковник Роппонет, видя в поведении генерала Май-Маевского невиданный нами до сего момента отрыв его от действительности, расплакался. Искренне обрадовались корниловцы, увидев приехавшего своего командира полка, полковника Пашкевича, еще слабого от ранения, который со слезами на глазах обходил остатки своего полка, успокаивал и обещал скоро вернуться с пополнением. Здесь мы имели случай поздравить его с производством в полковники.

В 15 часов полку было приказано: 1-му батальону занять хутор Дубовик. В момент занятия его в мое распоряжение поступает батарея полковника Думбадзе. Видя, что я не имею коня, он мне подарил хорошего вороного жеребца. Противник уже наступал, и мне пришлось разворачивать свой батальон. Наши пулеметы бешено заработали, и в это время пуля попадает моему вороному прямо в лоб. Сначала он стал на дыбы, потом опустился на колени, зарыв голову в землю, захрипел и подох. Так немного послужил вороной в рядах ударников. Бой все разгорался, противник был отбит при содействии отличного огня батареи полковника Думбадзе, но мы израсходовали на это из трофейных запасов до 50 тысяч патронов. 2-му и 3-му батальону было приказано занять село Толубеево, а офицерскому батальону со штабом полка и командами — село Богородицкое. Я не присутствовал на проводах генерала Май-Маевского, но командир офицерского батальона капитан Иванов К. В. передал нам, что при отходе поезда генерал крикнул провожавшим: «До свидания в Туле!» Из истории Марковской пехотной дивизии^{115} мы теперь знаем, что два батальона 3-го Марковского пехотного полка, 1-й и 3-й, выгрузились на станции Дьячья.

3-й Корниловский Ударный полк. Полк продолжает наступление и выдвигается на линию: село Михайловка — 1-й батальон, и 3-й — село Любаново.

22, 23 и 24 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. Полк продолжает отходить по линии железной дороги в резерве дивизии.

22 октября. 2-й Корниловский Ударный полк. 1-й батальон на старом месте, в хуторе Дубовике, 2-й — хутор Ново-Троицкий — деревня Хомуты, 3-й в селе Панькове.

Наступление противника на левый фланг полка отбито. По фронту — артиллерийская стрельба. Справа, в селе Стишь и Монастырская, 3-й Корниловский Ударный полк. Наступление батальона 3-го Корниловского Ударного полка на хутор Ступин с севера отбито латышами. Здесь я прошу обратить внимание на то, что хутор Ступин был занят во второй половине дня 19 октября частями Латышской стрелковой дивизии, стремившимися ударом с юга отрезать 2-му Корниловскому Ударному полку путь отступления к железной дороге. В этом хуторе латыши, будучи окружены нами со всех сторон, отбили все атаки Марковского батальона 19-го вечером и 22-го — 3-го батальона 3-го Корниловского Ударного полка, и потом, после нашего общего отхода, они соединились с частями эстонской дивизии, наступавшими от Орла. Сами же латыши здесь в наступление не переходили.

23 октября. Бой с наступающим противником.

24 октября. На участке полка остатки полков 7-й советской стрелковой дивизии и отдельной стрелковой бригады перемешались между латышскими полками и обозначили две группы: одна наступала по шоссе от Орла на Кромы — 3-я Латышская бригада, а другая — с запада на участок полка, на село Лаврове, это сводная советская бригада. От хутора Дубовика 1-й батальон 2-го Корниловского Ударного полка наступление эстонцев отбил. В районе хутора Козлова наш 3-й батальон три раза отходил. Потери его, 150 человек, для его малого состава были очень велики. При отбитии атак в полку израсходовано большое количество огнеприпасов. Справа — 3-й Корниловский Ударный полк, а слева должен был быть 3-й Марковский пехотный полк, но связи с ним не могли установить.

22 октября. 3-й Корниловский Ударный полк. С утра на всем участке полка упорный встречный бой с превосходными силами эстонской стрелковой дивизии. Потери полка огромны — 400 человек, но на правом фланге полка отбиты все атаки, и полк успешно гонит противника на север. К вечеру полк отходит на старую линию, где и удерживается, ведя бои в районе Михайловки до 27 октября. В это время в полк прибывает пополнение, составившее 4-й батальон. Обращаю внимание читателя на то, что причина больших потерь полка в этот день заключается в том, что его левый фланг впервые здесь познакомился с эстонской стрелковой дивизией.

23 октября. Алексеевцы оставили город Новосиль.

24 октября. Части 3-й Латышской бригады выбили марковцев из города Кромы. Однако противник перешел в наступление на Опальково и вынудил наши части без боя оставить город Кромы и отойти в район Федоровки. (Советские источники бои 23-го и 24-го соединили, а по данным тех дней получилось, что 3-й Марковский полк не вошел в оставленный город Кромы по тактическим соображениям и только 24-го был там. Будь на месте батальонов 3-го Марковского полка 1-й батальон 1-го Корниловского Ударного полка, исход сражения мог бы измениться.)

Латыши, как и 9-я стрелковая дивизия, испытав силу корниловцев, страшно боялись обходов. Еще раз с горечью приходится отметить отсутствие у нас кавалерии и то, что командование сразу же из Орла не бросило 1-й и 2-й Корниловские полки, как самые сильные, а бросило на такую массу красных, да и к тому же по частям, только один 2-й полк для активной обороны такого большого участка Орел — Кромы — Опальково.

25, 26 и 27 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. Полк продолжает отходить вдоль железной дороги в резерве дивизии.

25 октября. 2-й Корниловский Ударный полк. Полк отбивает противника огнем в районе: 1-й батальон — хутор Дубовик, 2-й батальон — Толубеево, офицерский и 3-й батальон, команды и штаб полка — Путимец.

26 октября. Приказ 2-му Корниловскому Ударному полку № 74:

1-му батальону оборонять Дубовик, 3-му — Кнубрь — М. Быстрицу.

2-му батальону, выслав роту в Шахово для связи с 3-м Марковским полком, — на Нестерево — Лысовку и хутор Ново-Троицкий. Офицерский батальон, две роты 1-го Корниловского Ударного полка и команда пеших разведчиков — за 3-м батальоном, по дороге на Путимец — Козлов. При наступлении выяснено, что на фронте Паньково (Сучки) — хутор Ново-Троицкий латышские стрелки, смененные 1-м Киевским и 1-м Фастовским полками, ушли в неизвестном направлении. Несмотря на упорное сопротивление 1-го Киевского и 1-го Фастовского полков, они были сбиты. Полк занял указанный приказом фронт. Слева — Черноморский конный дивизион, в деревне Шумаково. Связи с Марковским полком нет. Наступление на Кромы не удалось.

26 октября. Дроздовская стрелковая дивизия оставила город Дмитровск.

26 октября. Левый фланг 2-го Корниловского Ударного полка в селе Кнубрь; чрез город Кромы до Дмитровска по воздушной линии 63 версты.

27 октября. 2-й Корниловский Ударный полк. По телефону приказано приказ № 76 не исполнять, а отходить: 1-му батальону на Нестерево — Плосское и хутор Введенский, 2-му батальону по тому же пути в Червяк Знаменский. Штаб полка и остальные его части в Сергиевское (Озерное). Всю ночь перехода лил холодный дождь.

25, 26 и 27 октября. 3-й Корниловский Ударный полк. Полк удерживает свои позиции.

Бои Корниловской Ударной дивизии с 21 по 27 октября. Со взятием Орла Красная армия направляется: ударная группа (Латышская стрелковая дивизия, отдельная стрелковая бригада, содействующие им части 7-й стрелковой дивизии и кавалерийская дивизия Червонного казачества) на город Фатеж; эстонская стрелковая дивизия на город Малоархангельск; 9-я стрелковая дивизия на Ливны. На фронте Корниловской Ударной дивизии событие: приехал командующий Добровольческой армией генерал Май-Маевский. Состоялся даже парад около железной дороги, но, несмотря на обычную для генерала лихость — устроить смотр войскам под огнем противника, — встреча ему была прохладной. Его уверения об окружении противника были приняты за плохой анекдот, не помогло ему и его хлесткое выражение: «До свидания в Туле!» Расходились части с парада в подавленном настроении от вида закатившейся звезды когда-то блестящего боевого генерала. Прямо с парада части пошли на свои участки. Катившийся вал красных, уверенный в разгроме нашей дивизии, всюду был отброшен.

23 октября город Новосиль был оставлен алексеевцами, а 24-го сдан Воронеж. Оба фланга корниловцев по-старому висят в тревожной неизвестности. 1-й Корниловский Ударный полк все время идет по линии железной дороги своими основными силами в резерве дивизии, оставляя отдельные роты для отбрасывания противника, 3-й и 2-й Корниловские полки отбрасывают латышскую и эстонскую дивизии на запад, 3-й полк здесь впервые имеет дело с эстонской дивизией, несет 400 человек потерь, но удерживает свои позиции до общего нового отхода 27 октября. 2-й полк своим 1-м батальоном до отхода удерживает на своем правом фланге бешеные атаки эстонской дивизии и отдельной стрелковой бригады с севера и запада. Остальные же его три батальона сами атакуют красных в западном направлении и доходят, правда с большими потерями, до реки Ока. В это время, 23 и 24 октября, два батальона 3-го Марковского пехотного полка с юга, от станции Дьячья, почти без боя занимают город Кромы, но красные бросают против них освободившуюся после занятия Орла 3-ю Латышскую бригаду, и марковцы отходят на станцию Дьячья. Очевидно, на параде генерал Май-Маевский и говорил про этот удар на Кромы, но все это оказалось мыльным пузырем, и наш штаб дивизии оказался прав, прося об ударе дивизии на ударную советскую группу в момент, когда эстонская стрелковая дивизия находилась в 45 верстах от Орла, — тогда успех разгрома основной ударной советской группы был бы обеспечен. Несмотря на то что 2-й и 3-й Корниловские полки успешно отбрасывали противника и окружения не произошло, но превосходство в силах у красных дало им возможность через Кромы сделать новую попытку: ударом на Фатеж и Поныри отрезать нам путь отступления на Курск. 26 октября дроздовцы оставили город Дмитровск, который от левого фланга дивизии находился в 62 верстах. Все это вынудило дивизию к новому отходу 27 октября.

28 и 29 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. Полк в резерве дивизии расположен по линии железной дороги и к западу от нее с целью парировать новый обход ударной группой противника, начавшей свое движение на город Фатеж.

28 октября. 2-й Корниловский Ударный полк. К 12 часам полк занял указанную ему позицию 27 октября. Справа — 3-й Корниловский Ударный полк в Никольском, на фронте спокойно. Слева обстановка невыяснена.

29 октября. 2-й Корниловский Ударный полк, 3-й Марковский пехотный полк и Черноморский конный дивизион составляют группу полковника Пешни.

Приказ по группе за № 77: «2-му Корниловскому Ударному полку с 3-м Марковским полком и Черноморским конным дивизионом занять фронт: Рятежи — Спасское — Гостомля — Ломовец. Слева — 83-й Самурский полк, хутор Опойковский — Хользеев (15 верст от Гостомли), связи нет. Полку к 11 часам сосредоточиться у станции Дьячья и ударом на север разбить группу противника, отбросив ее на северный берег реки Кромы, и занять фронт: Родина — Важиво — Б. Кольчиво — Колки. К 18 час. 30 мин. штаб полка на ст. Дьячья, 2-й батальон — Муханово, две роты 3-го батальона — в Павловку. По фронту перестрелка».

Батальон 3-го Марковского полка берет село Караськово.

28 октября. 3-й Корниловский Ударный полк. В ночь на 28 октября полк отходит на юг. После кошмарного перехода под проливным дождем полк занимает: села Козьмодемьянское — Червяк Знаменский, где закрепляется и ведет бои 29-го и 30-го, отбивая атаки красных.

30 октября. 1-й Корниловский Ударный полк. В резерве дивизии.

2-й Корниловский Ударный полк. Приказ полку № 78, ст. Дьячья: «Полку с 9 часов наступать и выбить противника из Муханово — Жерновец и преследовать его на Гостомлю и Ломовец. 2-му батальону в 9 часов начать наступление через шоссе на Чернодье и выслать разведку на Ломовец — Рожково — Чернь, 3-й батальон через Муханово за Жерновец, по занятии которого выслать разведку на Гостомлю и Слободку. Штаб полка в Монастырщине, с офицерским батальоном и командами, 1-й батальон в резерве группы на станции Дьячья». К 22 часам Жерновец взят. В Жерновце 3-й и офицерский батальоны, штаб отряда и полка, 2-й батальон в Чернодье. 3-й батальон взял орудие и 50 снарядов.

3-й Марковский пехотный полк занимает Караськово — Зиновьеве.

3-й Корниловский Ударный полк. На 1 ноября полк должен занять: Воейково — Никольское — Лозовец — Червяк Знаменский.

Советские источники умалчивают о боях в районе станции Дьячья в своем продвижении на Фатеж и Поныри. Эти дни показали, что прорыв их ударной группе удался, но что разгрома трех Корниловских ударных полков не произошло, несмотря на такой их перевес в силах, как один против десяти. Лично я уверен, что мог бы для ударной группы получиться и больший конфуз, если бы первоначальная просьба штаба Корниловской Ударной дивизии о передаче Орла алексеевцам была удовлетворена, и тогда дивизия в полном составе могла бы обрушиться на советскую ударную группу. Но здесь против нее был тот же 2-й Корниловский Ударный полк со слабым 3-м Марковским полком.

За это время больших боев 1-й и 3-й полки понесли меньшие потери, а 3-й, хотя и потерял в бою с эстонцами 400 человек, тут же мог получить пополнение, которого хватило и на сформирование четвертого батальона. Действия под Орлом 9-й стрелковой дивизии (сводной из 9-й и 55-й), имевшей почти чисто русский состав, были спасением для корниловцев. Наступление она вела только под наганами чекистов. Равноценными с янычарами Ленина по ненависти к нам были и наступившие русские морозы; они стали уносить из наших рядов такие же жертвы, как и первые.

1 ноября нового стиля. 1-й Корниловский Ударный полк. В резерве дивизии. Центром движения является железная дорога.

2-й Корниловский Ударный полк. Приказ 2-му Корниловскому Ударному полку № 79, Жерновец: «Полку занять Гостомлю — Ломовец, разведку на Чернь — Похвастнево — Красниково. 3-й батальон в 11 часов на Гостомлю и одну роту на шоссе высота 119 и разведку на Бельдяжки Рассоховец. С 9 до 11 часов помочь 2-му батальону ударом во фланг и тыл противнику, 1-й батальон поручика Левитова на участке Караськово — Зиновьеве, где временно подчинить себе 3-й Марковский полк, командир которого отрешен от командования за неисполнение боевых приказов, и Черноморский конный дивизион. Офицерский (2-го Корниловского Ударного полка) батальон и 3-й батальон 3-го Марковского полка — в резерве».

1-й батальон 2-го Корниловского Ударного полка совместно с 3-м Марковским полком выбил противника из Караськова, отбил наступление на Зиновьеве, захватил хутор Спасский и был на окраине села Добрыни, откуда спешно должен был идти снова на Зиновьеве и выбивать оттуда противника, занявшего село с северо-запада. Противник отступил на Полесье, бросив пулеметы и раненых, 2-й и 3-й батальоны заняли Гостомлю и Ломовец, но контратакой противника были выбиты и ушли на свои старые позиции. В этих боях были разбиты самые лучшие латышские полки, 2-й и 3-й, и дело доходило до штыковых атак. В этом бою особенно отличился со своим батальоном штабс-капитан Померанцев. 1-й батальон 2-го Корниловского Ударного полка, 3-й Марковский пехотный полк и Черноморский кавалерийский дивизион назначен объединять поручик Левитов.

Когда я (поручик Левитов) прибыл в штаб 3-го Марковского полка, то смещенного командира полка там уже не было. Не видел я и его заместителя, и встретил меня адъютант полка капитан Лукьянов Ипполит Петрович^{116}. От него я узнал о расположении полка, связался по телефону с командирами батальонов, сделал распоряжения на следующий день и утром совместно с моим 1-м батальоном 2-го Корниловского Ударного полка отбросил наступавших латышей. Если полковник Наумов^{117}, командир 3-го Марковского полка, заявил полковнику Пешне, что он не верит своим солдатам, то я нашел их действия совершенно нормальными, и потому никаких репрессий против них с моей стороны предпринято не было.

Уже в эмиграции, в Париже, при переписке собранных мной материалов для истории Корниловского Ударного полка я заинтересовался вопросом отрешения от должности командира 3-го Марковского полка за неисполнение «боевых приказаний». Сам я тогда только подходил со своим 1-м батальоном 2-го Корниловского Ударного полка к станции Дьячья, и полковник Пешня послал за мной командира конного эскадрона капитана Литвиненко, который присутствовал при встрече полковника Пешни с полковником Наумовым. Поэтому я обратился к капитану Литвиненко Петру Даниловичу с просьбой оставить мне письменное свидетельство об этой встрече, что он незадолго до своей кончины и исполнил.

Оказывается, полковник Пешня, будучи всегда исключительно выдержанным в обращении со всеми, спокойно обратился к полковнику Наумову с вопросом: «Почему вы оставили город Кромы?» На это полковник Наумов ответил: «Я не верю своим солдатам». Это так потрясло полковника Пешню, что он резко закричал на полковника Наумова: «Я отрешаю вас от командования полком за неисполнение боевых приказов!»

Конечно, полковник Пешня знал и о другом, то есть о своеобразном командовании им полком, о чем свидетельствует и его подчиненный тогда подполковник Павлов^{118}, командир 3-го батальона: что полковник Наумов в бою за город Кромы находился на таком расстоянии от своих двух батальонов, что в течение суток не мог установить с ними телефонной связи. Следовательно, он не мог даже видеть, как держали себя его солдаты в первом для них бою. Помимо этого, полковник Наумов должен был знать, какое значение для нас тогда имел город Кромы и какие усилия он должен был приложить для того, чтобы своевременно оказать нам поддержку в этом пункте, а не отсиживаться где-то.

1 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк. С утра возобновились атаки красных, и части 1-го батальона, занимавшие Червяк Знаменский, были оттеснены.

2 ноября. 1-й Корниловский Ударный полк. Полк продолжает оставаться в резерве дивизии.

2-й Корниловский Ударный полк. Приказ 2-му Корниловскому Ударному полку № 80, 1 ноября, Монастырская: «Полк к часу занимает: Жерновец — Чернодье. Вправо 1-й батальон полка с 3-м Марковским полком^{119} и Черноморским кавалерийским дивизионом занимает Караськово — Зиновьево. 3-й Дроздовский полк^{120} своим правым флангом занимает село Ждановка (12 верст от Чернодье). (Этот полк, упоминавшийся в составе войск для удара на город Кромы 23 и 24 октября, только теперь упоминается, и то на основании данных штаба группы, а не 2-го Корниловского Ударного полка, который связи с ним не имел.) Полку приказано удерживать занимаемые пункты, и при первой попытке противника наступать, контратакой отбросить его за Гостомлю — Ломовец, заняв последний, 2-му батальону атаковать и удерживать Чернодье. Офицерский батальон и штаб полка — Монастырщино».

Из Чернодье противник был отброшен, но попытка наступать на Ломовец успеха не имела. Потери полка за эти дни очень велики. Наступили сильные морозы, и большинство «бесшинельных» выбыло вследствие отмораживания конечностей. На фронте артиллерийская перестрелка.

3-й Корниловский Ударный полк. Положение восстанавливается, и до 5 ноября полк с успехом отбивает противника.

3 ноября. 1-й Корниловский Ударный полк. Полк в резерве дивизии.

2-й Корниловский Ударный полк. Красные с утра вели наступление на Караськово — Зиновьеве. Наступление отбито. Во время наступления 3-й Марковский полк получил приказание о выходе его из подчинения командиру 1-го батальона 2-го Корниловского Ударного полка поручику Левитову и об отходе в глубокий тыл на формирование. 2-й полк занимает: Караськово — Зиновьево — Жизловка (Павловка) — Жерновец — Чернодье. Штаб полка и офицерский батальон — Монастырщино. 2-й батальон выбит из Чернодье. 3-й батальон выбит из Жерновца. Латышская стрелковая дивизия и кавалерийская дивизия Червонного казачества напрягают все свои силы для разгрома левого фланга Корниловской Ударной дивизии с целью отрезать ей путь отступления на Курск.

3-й Корниловский Ударный полк. Атаки красных отбиты.

4 ноября. 1-й Корниловский Ударный полк. Противник занял селение Поныри — 15 верст длиной — с запада, глубоко обойдя Корниловскую Ударную дивизию с городом Фатежем включительно. Однако ротами 1-го Корниловского Ударного полка противник был от селения Поныри отбит.

2-й Корниловский Ударный полк. 1-й батальон — Караськово — Зиновьеве, 3-й батальон — Жизловка (Павловка) — Н. Муханово — Монастырщина. 2-й батальон — Верхне-Муханово, офицерский батальон и штаб полка — Жизловка — Ладыжно. По фронту полка бой с наступающей латышской дивизией. Положение критическое: резервы все израсходованы, а противник вводит в бой все новые и более крупные части. Сначала противник занял Караськово — Зиновьево — Павловку, но контратакой 1-го батальона был выбит, и положение было восстановлено. Только отменная доблесть полка и артиллерии могли преодолеть все трудности природы — был сильный мороз — и отбить во много раз превосходящего противника. Условия борьбы стали для нас страшно тяжелыми: с одной стороны, противник ввел в дело отличные свежие части из резерва, а с другой — началась зима и застала нас без теплого обмундирования. Тяжелые условия отняли у многих надежду на контрнаступление, а местное население в этом было даже уверено, что не ускользало от наблюдения бойцов и скверно отзывалось на них. Командный состав частей ругал высшее начальство за бездействие, так как подкрепления не было видно и управление отсутствовало. Фронт был накануне развала, это все чувствовали и напрягали все усилия к его удержанию, но действительность была неизбежна и неумолима, — отступление началось.

3-й Корниловский Ударный полк. На участке полка без перемен.

5 ноября. 1-й Корниловский Ударный полк. 5-го и 6-го полк начинает выдвигаться от железной дороги к Фатежу с целью прикрытия левого фланга дивизии.

2-й Корниловский Ударный полк. Полк занимает прежний фронт. Обнаружен глубокий обход красной кавалерией Червонного казачества. В связи с общей обстановкой полку приказано с наступлением темноты отходить в село Сеньково.

6 ноября. В 12 часов полк в Сенькове. Поручику Левитову — 1-й батальон и сводный батальон из рот 1-го и 3-го полков — активно оборонять Лечиково — Гремячее; 3-й батальон — Сагин, 2-й — в резерве с пешей разведкой — селение Сеньковские Выселки и Озерки. Офицерский батальон и штаб полка — село Сеньково. Слева прорыв конницы, справа — 3-й Корниловский Ударный полк у станции Глазуновка.

3-й Корниловский Ударный полк. 5 ноября полку приказано вечером отходить к станции Глазуновка. Красные, обойдя дивизию с запада, заняли селение Поныри.

6 ноября. К рассвету полк занимает станцию Красная Слободка — Кунач — Глазуновка. 4-й его батальон занимает Александровку и В. Гнилушку.

7 и 8 ноября. Полк занял село Ольховатка, отбросив оттуда противника на село Самодуровка (по донесениям разъездов 2-го Корниловского Ударного полка, бой протекает с переменным успехом).

7 ноября. 2-й Корниловский Ударный полк. Приказ полку за № 83, от 7 ноября 1919 года: «Противник держится пассивно, 1-й полк занял район села Ольховатки, противник отошел на Самодуровку. Нами заняты Фатеж — Липецы. Справа 3-й полк, слева — 1-й. 2-му полку приказано занять фронт: железная дорога исключительно — Сеньково — Битюк Гнилецк включительно. Поручику Левитову: 1-й батальон полка и две роты 1-го полка со своей артиллерией к утру занять Сеньково — Сеньковские Выселки. Штабс-капитан Померанцев: 2-й батальон и команда пеших разведчиков со своей артиллерией — к утру занять фронт Битюк Подоляне — Гнилец, включительно. Поручик Вихма: 3-й батальон — к утру занять Сабуровку».

Приказ 2-му Корниловскому Ударному полку № 84, 8 ноября: «В Битюк Подоляне полк встретил упорное сопротивление и к вечеру занял фронт: Сеньково, две роты, Сеньковские Выселки — хутор Подоляне. Приказываю занять Битюк Подоляне — Сабуровка. 1-му батальону сосредоточиться и оборонять Озерки, 2-му из хутора Подолянский выступить на Битюк Подоляне, а остальному полку на Сабуровку. Левее — 1-й Корниловский Ударный полк в районе Самодуровки вел бой с переменным успехом, справа — 3-й Корниловский Ударный полк оставил станцию Малоархангельск».

Погода была отвратительная: шел дождь, а потом дождь и гололедица. Разведкой обнаружены значительные силы противника в Битюк Подоляне и Сабуровке. В 12 часов полк перешел в наступление, 2-й батальон после нескольких неудавшихся атак на Битюк Подоляне понес значительные потери и отступил, 3-й батальон и команда пеших разведчиков тоже встретили в Сабуровке значительные силы красных пехоты и кавалерии. Несколько раз наши занимали окраины Сабуровки, понесли большие потери и стали отступать. Положение было критическим: с фронта пехота противника перешла в контратаку, а слева пошел в атаку кавалерийский полк красных и стал рубить 3-й батальон. Сначала началось настоящее бегство, но потом кавалерия была остановлена сомкнувшейся 3-й ротой офицерского батальона штабс-капитана Панасюка и остановившейся 5-й батареей. Тут же к ним присоединилась 1-я офицерская рота, и по их примеру все стали сбегаться в группы и отбивать рубившую кавалерию. Положение полка было безвыходное, и вряд ли бы кому удалось уйти от свежей кавалерии, но выдающаяся выдержка и примерное мужество штабс-капитана Панасюка и 5-й батареи, остановившейся и встретившей кавалерию огнем с дистанции в 400 шагов, спасли положение, и остаткам отступавших удалось уйти на Поныри. Когда атаки кавалерии были отбиты и части полка преследовались лишь отдельными разъездами, произошла неприятность: были брошены два тяжелых шестидюймовых орудия. Брошена была батарея при обстановке уже нормального боя. За батареей следовали в полном порядке две офицерские роты, и подобное отношение к делу возмутило всех. Командир офицерского батальона капитан Иванов К. В. подал рапорт о привлечении командира этой батареи к ответственности.

До селения Поныри, длина которого 15 верст, полк, без 1-го батальона, добрался с северной стороны к 22 часам, южная же часть селения к этому времени была занята противником. Поэтому полк направился на станцию Поныри, где связался со штабом дивизии и ориентировался в обстановке.

1-й же батальон оставался на месте без всяких указаний. За ходом боя не позволяли следить падавший снег и туман. Телефонная связь была порвана кавалерией. Первый разъезд батальона был отрезан кавалерией противника, а второй не нашел на месте штаба полка. На все это ушла ночь. С утра противник вел разведку, потом перешел в наступление, но был отбит и до ночи был пассивен. Командир батальона решил оставить Озерки и в 24 часа выступил вместе с батареей полковника Думбадзе на Поныри.

7 и 8 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк. Утром полку было приказано отойти на линию города Малоархангельск, что и исполняется под огнем наступающего противника. Полк занял линию: город Малоархангельск — село Протасове. К вечеру появляется противник, но изнуренные корниловцы все же отбивают атаку красных и в течение двух суток удерживают город.

9 и 10 ноября. 1-й Корниловский Ударный полк. Из книги советского полковника Агуреева: «В районе по шоссе Кромы — Фатеж части Корниловской пехоты оттеснили 3-ю бригаду латышей ударной группы на север». В эти дни в полк возвратился его командир, полковник Гордеенко, и полк из резерва дивизии переходит на левый ее фланг, и, по словам командира полка, за этот день три латышских полка были просто разгромлены. Собственно, это и нормально, так как 1-й Корниловский Ударный полк, отходя от Орла в резерве и без особых потерь, имел самое большое количество пулеметов. Все свидетельствуют, что здесь латыши еще раз получили урок от корниловцев. Как жаль, что в битве Орел — Кромы командование не рискнуло использовать против ударной группы красных все полки дивизии. Обошедший нас тогда противник должен был быть сам обойден. Изречение фельдмаршала Кутузова говорит нам: «Выигрыш боя важен не сам по себе, а своими последствиями». Если бы латыши и эстонцы и не были бы уничтожены, а только отброшены, этим был бы уничтожен порыв всей Красной армии, и тогда 1-я конная армия Буденного не пошла бы на прорыв. Для нас это было все: надежда на приток пополнения и на продолжение с весной похода на Москву. Не было у нас резервов, но бил же красных генерал Май-Маевский в Каменноугольном бассейне и без них, значит, теперь он был далек от действительности нависшей над нами угрозы под Орлом.

9 ноября. 2-й Корниловский Ударный полк. Дорога ночью для 1-го батальона была ужасна: гололедица и снег с сильным ветром в лицо убивали все живое. Грязь была настолько глубока, что местами на руках перетаскивали не только орудия, но даже и лошадей. К 6 часам стали втягиваться в село Поныри, а навстречу, с юга, шли разъезды красных, но все так замерзли, что драться никто не мог, и после отборной ругани разъезды скрылись, батальон стал по квартирам, а далее на юг по квартирам же стояли красные. Разъезд нашей команды конных разведчиков случайно нашел нас и передал приказание двигаться на станцию Поныри, в 3 верстах от села, куда батальон и прибыл еще до рассвета и тут же в составе полка двинулся на юг, вдоль железной дороги. Часам к 12 полк расположился: 2-й батальон — вс. Смородинном, 1-й батальон в Становом, остальной полк со штабом полка в селе Матвеевка.

10 ноября. Справа — 3-й Корниловский Ударный полк в селах Яковлевка, Коровино, слева — 1-й Корниловский Ударный полк в деревне Ржаве, севернее Фатежа. Командир 1-го батальона поручик Левитов вступил во временное командование 3-м Корниловским Ударным полком. Батальон принял поручик Мирзаханов. Командир 3-го Корниловского Ударного полка есаул Милеев был отрешен от командования полком; официальная причина — он не мог поднять боеспособность полка на должную высоту, но на самом деле он разошелся во взглядах с начальником дивизии полковником Скоблиным.

9–10 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк. По приказу город Малоархангельск оставлен, и полк отходит к деревням Пересуха — Армянка — Озерны, откуда тоже ночью отходит на линию: Гнилая Плота — Никольское и через несколько часов идет на деревни Гнилец, Заболотовка, Архангельское, каковые и занимает к вечеру 10 ноября. Полк составляет правый фланг дивизии, правее — алексеевцы; связи с ними нет, по данным штаба, они отступают на город Щигры.

Итак, приказ командования Красной армии ударной группе — ударом от города Кромы на восток, в общем направлении на станцию Еропкино, не позднее 16 октября перерезать линию железной дороги Орел — Курск — был исполнен с большим опозданием на 24 дня, только 10 ноября, у станции Поныри, и все же окружения Корниловской Ударной дивизии не получилось. Колоссальный перевес в силах и удачный маневр красных не дал им ожидаемого «молниеносного разгрома» Добровольческой армии, и основной причиной тому было мужество и доблесть Корниловской Ударной дивизии в боях под Орлом.

По-моему, здесь и закончилась Орловско-Кромская операция, а с ней и участь всего фронта Вооруженных сил Юга России. Явная недооценка нашим командованием силы интернациональной ударной группы под Орлом, колоссальный перевес в силах, минимум один против двадцати, отсутствие у нас резервов, особенно кавалерии, исключительно большие потери в рядах 2-го Корниловского Ударного полка, два раза — Орел — Кромы и станция Дьячья — принимавшего на себя главный удар всего прорыва красных, и отсутствие зимнего обмундирования — все это создало то, что называется переломом. Отсюда началось не бегство, а отход с лихими и весьма большими контрударами, и, бог знает, не будь самостийных раздоров с генералом Деникиным и неладов среди генералов, быть может, Красная армия и была бы разбита.

Орловско-Кромское сражение, начавшееся 6 октября с линии село Поныри и станция Дьячья, закончилось на той же линии с отходом от Орла 10 ноября 1919 года.

Несмотря на плохо разрешенный у нас вопрос о привлечении добровольцев, таковые все же были из числа жителей города Орла и пленных, но при определении потерь за это время процент таковых был взят без них, что увеличивает наши потери ровно на число этих добровольцев. Основное же пополнение за это время шло из наших запасных батальонов. Потери Корниловский Ударной дивизии с 6 октября по 10 ноября достигали: 1-й полк — 25 %, то есть 725 человек; 2-й полк — 60 %, — 1560 человек; 3-й полк — 35 %, — 646 человек.

Фронт 1-й дивизии, базирующейся на Белгород, проходил в северо-восточном направлении у города Короча в 50 верстах от Белгорода; к северу в 25 верстах у станции Сажное; к западу в 20 верстах у станции Томаровка; к юго-западу в 25 верстах у села Борисовка. Общее протяжение до 100 верст. Фронт был занят, вернее, наблюдался незначительными частями кавалерии, за которыми стояли батальоны корниловцев, а в западном направлении инженерная генерала Маркова рота. Ввиду такой слабости фронта генерала Маркова полк был в любой момент готов к выступлению. Для собственного обеспечения он имел в 6 верстах, в селе Черная Поляна, свою конную сотню.

На следующий день после взятия Белгорода 3-й дивизией^{126} был взят Харьков. Красные отходили отчасти на Белгород. Им навстречу направляется поездом с двумя орудиями 1-й батальон. Но красные бросают свои поезда и уходят в западном направлении.

14 июня батальон возвращается в Белгород, но не застает в нем 2-го и 3-го: они, успев пополнить свои роты до 100 штыков, срочно кинуты на север, где красные начали наступление. В семидневном бою, то наступая, то отступая, они (без 5-й роты) разбили пятитысячную группу и выдвинулись верст на десять к северу, захватив до 900 человек в плен и, по показаниям пленных, нанеся ей огромные потери. Дрались красные отчаянно. Оказалось, их части были сформированы еще в начале 1919 года из добровольцев и бились с немцами, когда те перешли в наступление на Северном и Западном фронтах. Ими командовали бывшие офицеры. Один из них, будучи раненым, отстреливался из револьвера до последнего патрона. Дерзко действовал красный бронепоезд «Черноморец».

Отличный вид был у пленных. «Довольно воевать!» — заявляли они. И не захотелось марковцам расстаться с ними: решили из желающих сформировать часть. Набралось до 300 человек — целый батальон. Им дали винтовки и на ночь поставили в охранение. Сбежало 30 человек. Доверять нельзя, и отправили всех в тыл.

19-го оба батальона вернулись в Белгород, недосчитывая в своих рядах свыше 200 человек.

В последнем бою приняла участие приехавшая из Волчанска 5-я рота, но как резерв. Удалось лишь послать «для обстрела» взвод «мальчиков». Перед этим роту смотрел командир батальона, полковник Шульга. Он был поражен, увидев не 28 человек, а 180.

1-й Офицерский взвод представляет командир роты. Полковник Шульга проходит перед его фронтом, серьезно всматриваясь в глаза каждому офицеру.

2-й взвод — добровольцы. Он медленно идет; в его глазах добрая улыбка; останавливается и обводит глазами опять и опять строй «мальчиков».

3-й и 4-й взводы. Перед полковником Шульгой стояли русские солдаты, те самые, которых он отлично знал, которыми командовал, пока их не разложила революция. Он прошел перед их фронтом, глубоко и серьезно глядя в лицо каждому.

«Солдаты, добровольно ставшие в строй», — сказал ему командир роты.

Что-то старое, родное читал в глазах солдат, в их выправке полковник Шульга. Он до того был поражен ротой, что даже не поздоровался бы с ней, если бы ему не напомнил командир роты.

В то время, когда 2-й и 3-й батальоны вели бой у станции Сажное, красные вклинились в расположение дивизии верстах в 20 западнее железной дороги. Для ликвидации была послана 3-я рота прямо с обеда по случаю ее ротного праздника. Рота ночью на подводах тряслась в «утомленном» состоянии, а утром, войдя в соприкосновение с противником, развернулась во всю мощь своих 200 штыков (1-й батальон получил пополнение), легко принудила его отойти в исходное положение и вернулась в Белгород.

Через два-три дня после возвращения со станции Сажное 3-й батальон получил приказание срочно выступить на погрузку. Он остановился на станции Основа близ Харькова. Вызов объяснялся неустойкой частей 3-й дивизии у Богодухова. Но через несколько часов по прибытии было сообщено о восстановлении там положения. На следующий день батальон уже ехал обратно.

23 июня 5-я рота получает задание: по полуротно расположиться на станциях Казачья Лопань и Наумовка с целью: во-первых, обеспечения сообщения Харьков — Белгород, которому угрожают с востока банды зеленых, скрывающихся в лесистой местности, а с запада красные отряды, могущие просочиться с фронта, проходившего всего в 30 верстах от этих станций и наблюдаемого лишь кавалерийскими разъездами; во-вторых, вести наблюдение за рабочими находящихся в этих пунктах сахарного и спиртового заводов. Роте придавалось четыре пулемета. Расстояние между этими станциями 15 верст. Командировка не из спокойных, но интересная.

Условия, в которых оказались обе полуроты, были отличными. Администрация заводов во всем пошла им на помощь. Командировка внешне была похожа на пикник: был спирт, были свежие продукты, яйца, сало и в изобилии сахар. Взвод «мальчиков» наслаждался молочными продуктами, гоголь-моголем. Полуроты стояли в заводских зданиях, не обременяя жителей и рабочих. Производили небольшие занятия и несли дозорную службу.

Это была видимая внешне часть жизни полурот, но за нею и невидимая разведывательная: опросы приезжающих с разных сторон крестьян, как бы просто ради любопытства, о том, спокойно ли в селах и деревнях, далеко ли красные, как жилось при них и т. п. Части чинов роты давались «отпуска» в рабочие поселки, хутора также с целью разведки. Молодежь ходила в поселки сахарного завода и заводила там знакомства. Отпускные возвращались с совершенно утешительными сведениями: рабочие спокойны, большевистских настроений среди них нет. Не было никаких сообщений о каких бы то ни было происках большевиков. Рабочие совершенно не жаловались на свое положение: жили они в заводских домиках с участками земли, имели коров, кур, свиней; жили в достатке. Интересовались Белой армией и, видимо, не испытывали какого-либо недоверия к ней.

Рота пробыла в командировке неделю и 29 июня возвратилась в Белгород, неохотно расставшись со спокойной, не успевшей надоесть ей жизнью. Она была весьма огорчена, узнав, что за время ее отсутствия приезжал генерал Деникин и ей не пришлось видеть своего Вождя.

Возвращение 5-й роты в Белгород, как оказалось, вызвано было не прекращением беспокойства за район, а наоборот: группа красных войск, находившаяся у большой слободы Борисовки, перешла в наступление наперерез линии Харьков — Белгород, то есть в тыл 1-й дивизии, что потребовало направить сюда большие силы. 29 июня на станции Наумовка разгрузился 1-й батальон с 1-й батареей. 30 июня он встретил наступающего противника всего в 12 верстах от железной дороги. Наступление батальона быстро остановилось: он оказался под охватом. Затем этот охват стал еще более глубоким, и велся он новыми частями. Положение создалось критическое: батальону угрожало окружение. Посланная резервная рота могла лишь, жертвуя собой, позволить остальным ротам как-то выйти из окружения. Но произошло чудо: явный успех красных сорвала сдача в плен целого их батальона в 400 штыков, совершавшего обход. Сдача этого батальона на глазах всех красных убила их порыв. Марковцы немедленно перешли в наступление и уже не встретили сопротивления.

Сдавшимся батальоном командовал шт. — кап. Дубинин. Он произвел на всех впечатление крайне мужественного начальника, владевшего своими подчиненными и собой. Ни тени смущения, растерянности. Он заявил, что сдал в плен свой батальон с полного согласия всех его чинов. Не поверить этому было нельзя. В Дубинине всеми чувствовалась огромная моральная сила, и перед ней не устоял командир батальона, капитан Слоновский^{127}.

«Вы меня можете расстрелять, но не оскорблять!» — заявил он. И этого было достаточно, чтобы гнев против него исчез. Его и десятка три солдат, по его выбору, тут же назначили в команду разведчиков при батальоне, а спустя некоторое время он уже командовал ею, силой в 100 штыков, выполняя бесстрашно любое задание.

На следующий день 1-й батальон взял огромную слободу Борисовку, имеющую до 40 000 жителей. Однако доминирующие над ней высоты за речкой, с древним женским монастырем, взять не удалось. 3-я рота готовилась атаковать ее ночью; 1-я батарея вела пристрелку. Батарея красных мешала ей, ее стрельбу корректировал наблюдатель с колокольни монастыря. Обстрелять колокольню? Несколько шрапнелей, и, как стон раненого, отозвался один из колоколов, в который попал осколок. Стон, болезненно отозвавшийся в сердцах марковцев. Ночью высоты с монастырем были взяты. На много верст вокруг открывался с них вид. Видна и железная дорога Харьков — Готня с курсировавшим по ней бронепоездом красных.

Группа офицеров батальона с капитаном Слоновским пришла в монастырь поклониться его святыням. Их встретили настоятель монастыря и игуменья. Настоятель благословил защитников Веры Православной и роздал всем черные монашеские четки — символ служения Церкви и людям. Офицеры были тронуты глубоко этим благословением. Надев четки на руки, они сочли этот дар относящимся не только к ним лично, но и ко всему полку; сочли, что все марковцы с этого дня могут носить монашеские четки.

Судьба как бы сама направляла марковцев на путь христианского служения Вере и Отечеству, Церкви и людям. И тогда вспоминали… Когда в Новочеркасске формировался 1-й Офицерский батальон, в его рядах поднимался вопрос о создании «крестовых» рот, которые имели бы на своих погонах кресты — символ похода за Веру и Отечество. Но тогда комиссия установила голые, черные погоны с белой выпушкой — символ Смерти и Воскресения. Вспоминали и благословение другой женской обители Покровского монастыря под Екатеринодаром. Говорили и о благословении святого Сергия Радонежского — небесного покровителя полка и шефа генерала Маркова.

Необычайно было видеть марковцев с монашескими четками на руке. Те, кто их носил, носил с достоинством. Говорила принадлежность формы марковцев. Но это не привилось, начальство полка отнеслось не серьезно, оно не огласило этот глубокий по смыслу факт по полку, предало его забвению. Может быть, потому, что знало — в разгаре жестокой борьбы невольно глохнет голос христианской совести, ожесточается сердце и неизбежны нарушения долга, связанного с ношением четок. Молчал о благословении и полковой священник. Но о них не все забыли: были, которые в своей жизни и поступках мысленно перебирали шарики четок.

Со 2 по 21 июля 1-й батальон стоял сравнительно спокойно у Борисовки. Происходили стычки с партиями красных; было наступление двух рот батальона на станцию Ново-Борисовка, после которого батальон оседлал железную дорогу Харьков — Готня; был и смелый ночной налет красных на одну из рот, рассеявший ее и часть ее заставивший пролежать ночь в топком болоте. За эти дни немало сдавалось красных, и однажды целая рота с командиром роты и командиром батальона — офицерами.

Стало известно о сосредоточении у станции Готня больших сил противника. 18 июля из Белгорода к Борисовке пришел 4-й батальон (до 800 штыков) и занял участок, седлавший железную дорогу.

За минувшие недели в Белгород прибывали большие партии пополнений из мобилизованных и отчасти из пленных. Небольшая часть из них пошла на пополнение 2-м и 3-м батальоном, но большая часть на формирование 4-го батальона и на формирование Кабардинского полка, который в Донбассе вошел в Марковский полк. В короткое время 4-й батальон и команда пеших разведчиков при нем имел до 1000 штыков; одна из рот была офицерской. На его формирование были выделены кадры из полка. Считалось, что этот батальон, при формировании 2-го Марковского полка, перейдет в его состав. В Кабардинский полк ушел лишь кадр, который остался в нем со времен Донбасса. Он развернулся в шесть рот, по 200 штыков в каждой, при нужных командах. Полк вошел в состав 1-й дивизии.

Сосредоточение сил красных у станции Готня обратило на себя серьезное внимание потому, что одновременно сосредоточивались и огромные силы красных против стыка 1-го корпуса с левым флангом Донской армии, седлавшим железную дорогу Валуйки — Елец. Ожидался одновременный удар этих группировок, грозивших охватить 1-ю дивизию с обоих флангов. Это и вызвало отправку 4-го батальона к Борисовке. С прибытием его на фронт, 1-й батальон выделил одну роту к станции Томаровка, где стояла Марковская инженерная рота, для усиления заслона Белгороду.

В ближайший день обеим ротам с помощью двух бронепоездов приказано было произвести глубокий налет в сторону Готни. Роты были погружены в товарный поезд, впереди которого пошел легкий бронепоезд, а сзади тяжелый. Определенной линии фронта не было, и бронепоезда с ротами выдвинулись более чем на 10 верст, когда только их встретил бронепоезд красных. Но продвижение составов продолжалось.

Вдруг задний тяжелый бронепоезд начал обстреливаться батареей красных от леса к югу от железной дороги, и оттуда показалась цепь красной пехоты, направляющаяся, чтобы пересечь путь сзади составов. Составы дали полный ход назад, но… снаряд попадает в поезд с ротами; один вагон, а за ним и несколько других сходят с рельс. Потрясение сильное. В ротах убитые, раненые, контуженые.

Пехота красных стремительно бежала к железной дороге; их батарея и бронепоезд бегло обстреливали составы. Положение создавалось критическое. Марковцы, оправившись от удара, выдвинулись навстречу цепям противника. Бронепоезда стреляли всей мощью своих орудий и пулеметов, поддерживая их. Весь день шел бой, но сопротивление потерпевших катастрофу сломлено не было. И только ночь, когда ослаб артиллерийский огонь красных, дала возможность подобрать жертвы крушения и боя и очистить путь. К утру было вывезено около 120 человеческих жертв, из них 80 человек инженерной роты. К счастью, само полотно оказалось неповрежденным.

Стало известно, что красные готовятся перейти в наступление на флангах 1-й дивизии в первых числах августа. Командир корпуса, генерал Кутепов, решил безотлагательно разбить Готненскую их группу. Для выполнения этой задачи предназначался отряд генерала Третьякова, в который вошли стоящие на фронте: 1-й и 4-й батальоны марковцев, Марковская инженерная рота, 10-й гусарский Ингерманландский полк, 10 орудий, 3 бронепоезда и прибывший из тыла, только что сформированный 2-й Корниловский Ударный полк. Корниловцы должны наступать вправо от железной дороги Белгород — Готня; вдоль нее Марковская инженерная рота; далее влево 1-й батальон марковцев и вдоль железной дороги Харьков — Готня 4-й их батальон.

23 июля отряд начал наступление. Тяжелые бои выпали на долю 1-го батальона в лесистой местности. Ему пришлось, действуя поротно, выбивать противника из деревень, лесов, хуторов. Красные переходили в смелые контратаки, местами налетали на роты во фланг и тыл; едва не захватили два орудия, отбившиеся картечью и пулеметами. Особенно жестоко дрался Грайворонский коммунистический полк. Но батальон неуклонно продвигался вперед. Успешному продвижению батальона помогала его команда конных разведчиков во главе с поручиком Ершовым. Отважен, смел, смекалист был поручик Ершов, человек уже пожилой. Он слыл в батальоне за «генштабиста», имевшего большое влияние на командира батальона. И вот он убит. Потеря, которую остро почувствовали все.

24 июля отряд берет станцию Готня. 1-й и 4-й батальоны берут село Красная Яруга в 9 верстах к западу от станции. В последующие дни, продолжая теснить красных уже в северном направлении, батальоны занимают станцию Юсупове, в 20 верстах к северу от Готни. Ими взяты были за наступление тысячи пленных. За 38 дней боев у Готни 1-м батальоном и 13 дней 4-м батальоном в общей сложности было потеряно до 350 человек. Инженерная рота потеряла до 100 человек.

29 июля батальоны марковцев, смененные частями 3-й дивизии, ушли: 1-й в резерв в село Ракитное близ станции Готня, где простоял до 5 августа; 4-й батальон в Белгород.

Еще в начале июля красные перешли в наступление на слабый Корочанский отряд полковника Морозова, состоявший из батальона корниловцев и полуконного 17-го гусарского Черниговского полка. Для него создалась угроза быть отрезанным от Белгорода, так как стоявший влево от него 1-й конный генерала Алексеева полк, растянутый на 30 верст, не мог сдержать противника. На помощь посылаются 2-й и 3-й батальоны.

6 июля ночью они тронулись на подводах. Днем ехали под палящими лучами солнца, в густой пыли. Особенно страдал взвод «мальчиков» 5-й роты. Приходилось в каждом селе поить их молоком и оттягивать от воды. До Корочи 50 верст, куда доехала только 5-я рота, а остальные остановились, не доезжая до нее 12 верст.

7 июля 2-й батальон перешел в наступление на села Самойлово и Кащеево и хутора к югу: 5-й ротой со стороны Корочи, 8-й с запада; остальные с юга. В первый раз молодая рота вступала в бой. Ее направление хутор Холодный и село Самойлово. По крутому скату лощины у хутора Холодного видны свежевырытые окопы. Все наступление роты на виду у противника. Она сразу же взяла быстрый шаг. «Мальчики» на правом фланге; за ними Офицерский взвод и два пулемета. Красные открыли огонь, когда рота подошла шагов на тысячу. Атака. Через голову первой цепи, спускавшейся в лощину, стреляют пулеметы. «Мальчики» выдыхаются; цепь их расстраивается. Офицерский взвод спешит поддержать их. Красные не выдерживают атаки и бегут. Перед ротой они быстро отходят от хуторов южнее. В Самойлове их уже не оказалось: с противоположной стороны в него вошла 8-я рота, которая, преследуя противника, заняла село Кащеево.

Задача выполнена быстро и решительно, и, в сущности, двумя ротами. Другие две роты, пройдя оставленные красными хутора, были направлены на помощь корниловцам, отходившим под давлением к Короче. Совместно они опрокинули красных и заняли село Плотавец. Потери незначительные: в 5-й роте убито четыре «мальчика» и ранено шесть; ранены и два солдата. Оказалось, столкнуться пришлось с полком немцев. 5-я рота была отведена в Корочу, где ее поблагодарил полковник Морозов, наблюдавший наступление.

8 июля отряд перешел в наступление двумя колоннами: сводной из корниловцев и марковцев на село Толстое и далее на село Скородное и другой 3-й батальон марковцев, западнее, на село Холодное. Интервал между колоннами до 10 верст, охраняемый 8-й ротой в село Кащеево. Но едва началось наступление, как красные выбили роту из Кащеева и стали продвигаться к Самойлову, угрожая флангам обеих колонн. Приказание: 8-й и 5-й ротам восстановить положение. И опять 5-я рота быстрым маршем шла к Самойлову. Прежняя позиция красных еще не была занята ими. Рота подходила к Самойлову, в которое с другой стороны входил противник.

На этот раз в резерве у нее взвод «мальчиков». И вдруг справа из лощины появляется цепь красных. Опасность огромная, и устранить ее можно лишь этим взводом и только решительной атакой. Но… «мальчики». Все же: «Вперед!» Вызываются пулеметы, часть Офицерского взвода. Пулеметы остановили красных. Подбегают офицеры. «Мальчики» летят на огромную цепь красных, встречающую их огнем, но не выдерживающую атаки. Рота занимает Самойлово, два хутора и на выгоне перед Кащеевом нарывается на пулемет. Падают убитыми два офицера и раненым солдат. Но село взято. Взято одной лишь ротой: 8-я рота, отошедшая от села к востоку, за лощину, не могла перейти ее под огнем. 5-я рота сдала ей село, по приказанию возвратилась опять в Корочу и снова получила благодарность начальника отряда. Между тем обе колонны отряда, сбивая красных с ряда позиций, выполнили свою задачу и на следующий день были отведены в Плотавец и Кащеево. Батальон корниловцев ушел на присоединение к своему полку.

Боевое крещение 5-й роты, молодой по составу, выдержано блестяще. Оба дня она имела дело с немцами, их полком, имевшим свыше 500 человек, и дравшимися гораздо лучше красноармейских. Он оставил на поле боя своих раненых и убитых, но ни одного пленного. Вот как описывает свои впечатления сестра Ксения, первопоходница, «видавшая виды»: «Когда я увидела цепи красных, так уверенно идущие во фланг, пришла в трепет, какого никогда не переживала. А увидев, как мальчики смело и решительно побежали навстречу красным тридцать против сотни, я растерялась, не знала, что делать. Упала на колени, моля Бога о спасении их роты. И совершилось чудо!» Неоднократно она потом повторяла: «Когда вспоминаю те два дня, дрожу и благодарю Бога!»

А «мальчики»? Они возбуждены до крайности, делятся впечатлениями, спорят, в чем-то упрекают друг друга. На них как будто не произвела впечатления смерть четырех их товарищей. Вышло так, что им не пришлось участвовать на похоронах погибших. Их, как и двух убитых офицеров, хоронила сестра с санитарами: первых у церкви в Самойлове, вторых в Кащееве. Стояла отчаянная жара. Через несколько дней за убитыми приехали родные из Волчанска. Отец одного юноши в кармане сына нашел револьвер «бульдог», взятый им из дома.

До конца июля простояли марковцы со слабым Черниговским гусарским полком^{128} в районе Корочи, не тревожимые противником. И это несмотря на то, что занимали положение на фланге дивизии, имели разрыв с донцами, стоявшими в 30 верстах к востоку, в районе города Н. Оскол, и находились под угрозой охвата и обхода флангов. Исключение два дня. Первое — удачный налет трех рот на село Толстое, из которого красные были выбиты с серьезными для них и ничтожными для рот потерями. Второе через несколько дней, как бы в отместку, налет красных на село Плотавец, кончившийся для их полка полной неудачей. Их налет был в полдень, когда марковцы только что проснулись и ожидали приезда кухонь с обедом. В охранении стояли посты гусар и… проворонили подошедшего к селу по лощинам противника. В ротах переполох. Бойцы раздеты, разуты, сонные.

Героиней дня оказалась опять 5-я рота. Ее взводы один за другим выскакивали из села на северную окраину, разворачивались фронтом на восток, откуда наступал противник, и без задержки шли вперед. Рота наступала, имея взводы уступом кзади слева. Так получилось: Офицерский взвод, слева уступом шагов сто взвод «мальчиков», затем солдатские. Красные были моментально смяты и обратились в бегство, спасаясь в лощину с голыми краями. Лощина их не спасла: подъехавшие пулеметы косили их. Спасла от огня глубокая промоина на дне лощины, но… не спасла от плена: свыше 200 человек было вытащено из этой промоины. Несколько затяжной бой был лишь на восточной окраине села у других рот. Но в общем, через час все было кончено. 5-я рота потеряла только двух человек, а другие около 20-ти.

С ликующими лицами «мальчики» вели в село пленных. И опять среди них громкие разговоры, шутки, смех: ведь они выбегали строиться кто в чем был без рубашек, фуражек, один без ботинок, а один даже без патронов, не найдя их в поднявшейся кутерьме. Почему-то особенно смеялись над тем, кто оказался босым, и здорово разозлили его. Командиру роты пришлось на вечерней молитве выделить его среди других: «Без ботинок не важно, но без патронов хуже».

Спокойное стояние на месте стало сильно надоедать марковцам. Недоумевали, «почему стоим, когда противник явно слаб?». А «мальчики» ставили твердый вопрос: «Когда же в наступление?» От возвращающихся в часть узнавали о наступлении на других фронтах: взята Полтава, Екатеринослав; от Царицына Кавказская армия наступает на север; даже у Готни 1-й и 4-й батальоны наступают и взяли ее.

Узнали, что генералом Деникиным отдана директива о наступлении на Москву. Но она отдана давно, 20 июня, месяц назад. «Скорей на Москву!» — стремление всех. Но… 30 и 31 июля батальоны, смененные частями Партизанского генерала Алексеева полка, на подводах отправились обратно в Белгород.

Трехнедельная стоянка у Корочи не оставила никаких впечатлений: пришли, постояли и ушли, потеряв едва 100 человек. Расположились по старым квартирам и занялись своим делом. 1-го батальона в городе не было, а про прибывших забыли: даже пополнений не дали, и остались они в составе 400–500 штыков (в 1-м до 700 штыков). Роты не видели и даже мало чувствовали присутствие командиров батальонов и тем более командира полка. Штаб полка жил обособленной жизнью с несколькими командами, никуда не выступавшими. Такая отчужденность была неприятна для офицеров в ротах. Командир полка не знал даже лично своих командиров рот; не знал нужды и духовных запросов своей части. Батальоны, роты шли в отдел, что-то делали, выносили какой-то опыт и в боевом отношении, и в других, и их об этом не спрашивали. Обмена опытом не было.

В Белгороде говорили, что начинается формирование 2-го полка^{129}. Конечно, все рады, но удивлялись, почему так поздно, когда на фронте уже действует 2-й Корниловский. Еще в Купянске узнали, что начнется формирование 2-го и 3-го полков, офицерским кадром которых будут 7-я и 9-я Офицерские роты, а роты эти до сего времени в боях, несут потери. Кто-то об этом не думал. Запасный батальон? Он был, в сущности, этапной инстанцией, через которую проходило пополнение без того, чтобы там должным образом велась его подготовка. Его командиры менялись, пока в конце концов командиром его не стал офицер, ни дня не прослуживший в полку. Должной связи между начальниками в полку не было. Она начиналась лишь с командиров рот и ниже. И надо сказать, что штаб дивизии и генерал Тимановский были более доступны и там знали лучше и глубже мысли и настроения марковцев.

Приказ по 1-му корпусу от 25 июля 1919 года положил начало новому полку марковцев, но формирование началось в начале августа. Его командиром назначался первопоходник, полковник Морозов; помощником первопоходник, капитан Образцов; оба прошедшие школу под личным руководством генерала Маркова. Оба офицеры «без страха и упрека».

1-м батальоном нового полка стал 4-й батальон 1-го полка, прошедший практически боевую подготовку в боях у станции Готня. Одна из его рот была Офицерской. 2-м батальоном стал запасной батальон. 3-й полностью формировался. Офицерский кадр дали 7-я рота и возвращающиеся по выздоровлению офицеры. Кадр младших командиров — учебная команда при запасном батальоне. Пулеметные команды: из выделенных от 1-го полка пяти пулеметных взводов; из учебнозапасной команды и две формировались полностью. Пулеметов было получено достаточно, но не хватало лошадей. Полковой командой пеших разведчиков стала команда, сформированная одновременно с 1-м батальоном. Прочие команды и обозы формировались, но из-за отсутствия лошадей не могла быть создана даже команда конных разведчиков. Место формирования — Харьков, но 1-й батальон и команда пеших разведчиков оставались в Белгороде. Днем полкового праздника был выбран ближайший двунадесятый праздник Преображение Господне. Форма одежды черная, марковская, с добавлением белого канта вдоль нижнего края воротника гимнастерки. Полковой значок — черное полотнище с белым Георгиевским крестом посредине.

В Харькове полк получил в пополнение мобилизованных офицеров и солдат, а также и из пленных. Значительное число влитых офицеров позволило сформировать из них отдельную Офицерскую роту в 100 штыков. В остальных ротах было по 150 штыков при 10–15 офицерах. Пулеметов по 12–15 на каждую из четырех команд.

Формирование шло в спешном порядке. Полковник Морозов и капитан Образцов с большим напряжением сколачивали полк, обращая главное внимание не на строевую подготовку, а на «формирование духа». Все начальники в полку собирались ежедневно и с командиром полка устанавливали единство взглядов, духа, тактики, общность воли. Полк становился единой крепкой семьей.

Несмотря на то что планы, поставленные командованием Красной армии на начало августа, были серьезно расстроены поражением его Готненской группы, от выполнения их оно не отказалось. Главная задача 13-й красной армии — удар по левому флангу Донской, прорыв в тыл и поворот удара на Харьков — оставалась в силе. На 14-ю же армию, стоявшую против 1-го корпуса, теперь падала задача — не столько прорыв на Харьков через Готню, сколько наступление всем фронтом, с целью сковать силы «цветного» корпуса, чтобы он не мог перебросить части к месту главного удара.

Ожидаемое наступление красных прежде всего угрожало 1-й дивизии глубоким обходом с тыла. И чтобы ослабить давление противника с севера и иметь свободные резервы к моменту назначенного на 6 августа общего наступления двух красных армий, генерал Кутепов решил заблаговременно ослабить 14-ю красную армию нанесением ей серьезных потерь.

1 августа корпус перешел в наступление, направив в него максимум своих сил. В резерве оставались лишь 1-й генерала Маркова полк и батальон 2-го. Вся артиллерийская бригада, восемь батарей, повзводно была придана наступавшим частям; в Белгороде оставалась лишь запасная батарея в два орудия.

Наступление корпуса развивалось успешно и с нанесением больших потерь противнику. 1-я дивизия, по приказанию, остановилась на линии река Сейм — станция Ржава — город Обоянь, и левый ее фланг, марковская инженерная рота, на реке Псел. Правый фланг — Алексеевский полк — из района Корочи выдвинулся на север почти на 50 верст, таким образом еще более подставив под удар свой фланг, в обеспечение которого стояли в районе Корочи формирующиеся Черноморский^{130} и Изюмский гусарские полки и далее, до фланга алексеевцев, Черноморский конный полк, сменивший здесь Алексеевский конный.

Черноморский конный полк с этого времени действовал с 1-й дивизией, а в 1920 году он вошел нераздельной частью в Марковскую дивизию.

Его история такова. В Донбассе из 2-го конного Дроздовского полка был выделен кадр на формирование партизанского отряда под именем Херсонского. Формировал его полковник Главче^{131}. Отряд действовал смело и успешно. В Харькове в отряд поступило немало добровольцев, часть которых пошла на укомплектование эскадронов, а другая, из молодежи, не умевшей не только обращаться с оружием, но и сидеть на конях, составила учебный эскадрон. Находясь все время в боях при 3-й дивизии, отряд пополнялся забираемыми у красных конями и вскоре имел уже четыре действующих эскадрона. По ходатайству начальника отряда и офицеров, ранее служивших в Черноморском конном полку, сформированном в 1915 году для охраны побережья в районе Херсона, отряд был переименован в Черноморский конный полк и в конце июля 1919 года передан из 3-й дивизии в 1-ю.

Как и ожидалось, красные перешли в наступление 6 августа. Их 13-я армия сбила фланг Донской армии и прорвалась в тыл. Через несколько дней ею уже заняты Валуйки, Купянск, в тылу Белгорода Волчанск и ее части устремились на Харьков. Кроме того, наступление днем раньше велось на Корочу, которая ими была взята. Создалась угроза 1-й дивизии непосредственно от Корочи и глубокая от Волчанска; наступление на Харьков создавало угрозу тылу всего 1-го корпуса.

Остановить наступление красных у 1-го корпуса нет достаточно сил. Для ликвидации прорыва бросаются: стоящий в резерве 1-й Марковский, формирующийся 2-й; а по железной дороге срочно перебрасываются Сводно-Стрелковый, боровшийся на внутреннем фронте против Махно, и конный корпус генерала Шкуро, Кубанская и Терская казачьи дивизии с Терско-Астраханским пластунским полком из Екатеринославской губернии; из 3-й дивизии часть Самурского полка.

Из Белгорода уже шел к Короче 1-й Марковский полк, а 10 августа уходит и последний резерв дивизии — батальон 2-го полка с командой разведчиков и бронепоездом, на юг на станцию Разумная.

12 августа батальон пошел на сближение с противником по обе стороны реки Сев. Донец, а на станции высаживался Терско-Астраханский полк.

13 августа отряд под начальством командира этого полка переходит в наступление. Во встречном бою полк был разбит, потеряв половину своего состава и командира. Роты марковцев оказались охваченными слева и стали отходить. Бронепоезд, не разобравшись в положении, обстрелял одну роту и вывел из строя 13 человек; в их числе был убит ее командир, поручик Шумаковский. Отряд отошел к Разумной — 12 верст от Белгорода, где в это время выгружались два батальона Свод. — Стрелкового полка (3-й его батальон ушел к Короче). Отряд возглавил командир Стрелкового полка, полковник Гравицкий. На следующий день в отряд вошел батальон корниловцев, снятый с фронта к северу от Белгорода.

15 августа отряд полковника Гравицкого и три роты марковцев на западном берегу Донца перешли в наступление. С запада перешедших реку красных теснил батальон самурцев.

17 августа роты марковцев, бывшие на западном берегу реки, перешли на восточный берег; самурцы отогнали красных за реку против Волчанска, а 1-я бригада Кубанской казачьей дивизии бешеным порывом перескочила по мосту реку.

18 августа общим наступлением с севера и запада был взят Волчанск. Немедленно батальон корниловцев и три роты марковцев выехали на север от Белгорода, где красные теснили корниловцев. Самурцы еще накануне ушли к своей дивизии.

В этот день южнее по Донцу, у селений Сальтов и Хотомля, выступившие из Харькова молодые батальоны 2-го полка, проделав 40-верстный переход по тяжелым лесным дорогам, с марша атаковали и отбросили красных на восточный берег реки. Защищавший село Хотомля 1-й «железный конный тов. Троцкого» полк с двумя орудиями встретил марковцев в спешенном строю, но, сбитый с позиции, не смог ускакать через мост, а направился к югу. Офицерская рота, только что взявшая деревню Бабки, шла к селу Хотомля и неожиданно была атакована красными, находясь в низине; отбив атаки, все же оставалась под огнем пулеметов и спешившихся всадников. Отходу роты помог ст. унтер-офицер Рогов со своим пулеметом Льюиса. В какой-то тяжелый момент он замолк, а лава уже несется. Но молчание было минутное. Оказалось, выпала рукоять пулемета и Рогов не мог ее найти, но нашел большой гвоздь, который и заменил ему рукоять. Рота отбросила красных, и те поскакали к реке. Топкое русло затруднило им переправу, где они понесли немалые потери. Батальон взял весьма ценные для него трофеи: подводы и оседланных коней.

Но взятие Волчанска и успех южнее его еще не были поворотным моментом в ходе боя. Силы красных огромны, и они стали давить на оставшийся отряд из двух батальонов стрелков с двумя ротами марковцев и бригаду шкуринцев. И снова пришлось через день возвращать к Волчанску батальоны корниловцев и марковцев, которые только что отбросили красных, прорвавших было фронт на участке корниловцев.

20 августа два батальона стрелков и отряд полковника Данилова (батальон корниловцев и три роты марковцев с тремя орудиями) и вправо от них бригада шкуринцев и далее два батальона марковцев перешли в наступление. Оно развивалось успешно, и через несколько дней отряды подошли к линии Купянск — Елец. Красные быстро отходили. Отряд полковника Гравицкого — два батальона стрелков и батальон корниловцев со взводом Марковской артиллерии — продолжал наступление на север вдоль железной дороги на Новый Оскол. От Купянска красных преследовала Терская казачья дивизия.

2-й Марковский полк был выведен в резерв и собрался у станции Волконовка. Здесь в первый раз встретились все его батальоны; не было лишь двух рот, оставленных в Белгороде в резерве дивизии. Полк продолжал свое формирование, имея уже немало трофейных лошадей, подвод и другого военного имущества и, главное, имея и некоторый боевой опыт. Потери его — около 100 человек.

30 августа полк снова разъехался: 2-й и 3-й батальоны в Харьков, а 1-й с двумя орудиями, через Купянск и Белгород, на станцию Ржава.

2-й и 3-й батальоны полка в Белгороде. 1-й все еще у Готни в с. Ракитном. Отдыхают день, другой, третий, никаких сообщений, никаких приготовлений.

Но узнали — на фронте бои: дивизия перешла в наступление. На Москву? — возникала мысль, которую как будто подтверждал слух о провезенных на фронт танках. Однако оказались сомнительными предположения о наступлении на Москву: в этом случае полк не оставался бы в 30 верстах от фронта. Для проверки марковцы ходили на вокзал и видели там стоящие составы штабов корпуса и дивизии, связанные телефонными проводами; видели прибывший состав с ранеными и пленными; бронепоезд и вспомогатель к нему и ничего больше. Расспросили раненых корниловцев, и те говорили о простом наступлении с какой-то ограниченной целью. Это проводилась операция с целью ослабить ожидаемый удар 14-й красной армии, но обо всем этом марковцы не знали. А на четвертый день вечером во 2-м и 3-м батальонах объявлено: «Ночью выступление. Приготовиться!»

Часа в три ночи батальоны подняты, накормлены и погружены на подводы. С ними не было ни одного орудия. Куда тронулись? И только днем определили — на Корочу. Опять тряска в жару, пыль и в течение минут десяти под проливным дождем. Красиво выглядели все от смеси пыли и дождя. Ворчали: «Стоило нам возвращаться в Белгород, чтобы через четыре дня ехать обратно?» С наступлением ночи колонна втянулась в село Коренек и остановилась. Командиры рот и начальники пулеметных команд вызваны к начальнику колонны, полковнику Наумову. Обстановка: противник большими силами занял Корочу, Попово, Плотавец и ряд хуторов. Ожидается его наступление или в направлении на Белгород, или в тыл находящимся в бою частям 1-й дивизии. Задача батальонам восстановить положение: ночной атакой взять Корочу.

6 августа. Ночь тихая и темная. Батальоны, проехав на подводах еще 5–6 верст, разгрузились. Наступать: 3-му батальону вправо от дороги, 2-му влево, выделив одну роту для атаки хутора, находившегося в 2 верстах от города к западу; пулеметы на катках; выслать вперед редкие цепи, которые обозначат, остановившись перед городом, рубеж начала атаки; от каждого батальона одна рота в резерве.

Дозорные цепи не идут, а ползут. Они залегли, когда на темном фоне неба стали видны крылья мельниц. Окраина города и слившаяся с ним Погореловка близки. 600 шагов? 1000? Пошедшая влево рота идет смелее, она знает, что перед самым хутором будет балка. Вот и она. Видны очертания домов по ту сторону. Чтобы атаковать хутор, как сказано, в 3 часа (в роте условлено по первому выстрелу у города), нужно спуститься в балку и подползти к хутору. Балка оказалась глубокой, с топким дном, с густым на дне туманом; ничего не видно, глохли даже голоса. Конечно, цепь расстроилась, но каждый знал свою задачу.

3 часа… «Вперед!» Цепи батальонов идут быстро. Тишина. И только перед мельницами их встречает слабый огонь. «Бегом!» Роты вбегают в улицы; красные выскакивают из домов. Атака застигла их, как раз когда у них был объявлен подъем. Стрельба усиливается, а когда марковцы прошли два-три квартала, их уже встречают пулеметным огнем. Загремела красная батарея, освещая яркими вспышками, но снаряды рвались за городом. Наступление застопорилось. Справа красные атаковали во фланг, но в короткой схватке были отброшены. Около 20 марковцев пало в ней. Командир 11-й роты, капитан Ждановский, организует планомерное наступление.

Левее наступление рот продвинулось вперед настолько, что линия огня красных и их батарея остались несколько сзади. Они сворачивают вправо и попадают на церковную площадь, с которой стреляет четырехорудийная батарея. Они оказались в тылу тех красных, которые сдерживали роты 3-го батальона. На площади мечутся люди… Свои?.. Красные?.. Стрельба со всех сторон. И вдруг «Ура!» из кварталов за площадью. Атаковали резервы красных. На площади роты были мгновенно смяты.

Один взвод 8-й роты вышел на западную окраину Погореловки и встретил 5-ю роту, которая, взяв хутор и рассеяв за ним колонну кавалерии, теперь подошла к городу, чтобы выполнить данную ей задачу обеспечить атаку батальонов. Сестра милосердия 8-й роты, Ольга, бросается к командиру роты с мольбой: «Капитан. Спасите наших!» Командир взвода доложил о положении. Приказав взводу обеспечивать атаку с запада, командир направил свою роту по улицам, ведущим к площади. Первые для роты потери. Но стрельба скоро прекращается, а когда рота пришла на площадь, то ее уже прошли роты с капитаном Ждановским и преследовали противника по городу, спускающемуся по скату большой лощины к реке Корочка. Светало. И видно было, как красные в беспорядке бежали через мост и по дамбе за ним. Их поливали огнем пулеметы. 3-й батальон, как и было приказано, вышел на восточную окраину города, 2-й на северную. Увлеченный преследованием, 3-й батальон шел дальше и занял деревню Бехтеревку на противоположном скате лощины.

На рассвете ротам, остававшимся в резерве, пришлось отбить атаку дивизиона красной кавалерии, неожиданно выскочившего из леска справа на склоне лощины. Едва половина его спаслась. Среди убитых был командир эскадрона, бывший офицер. И сейчас же после этого 9-я рота спешно ушла в село Проходное, в 8 верстах к югу от города, на помощь пешему дивизиону Изюмского гусарского полка^{132}, отбивавшему наступление красных.

Ужасную картину представляла утром церковная площадь Погореловки. Свыше ста убитых и раненых марковцев и красных лежало на ней; около 30 убитых и раненых лошадей: четыре артиллерийские упряжки с двумя орудиями и двумя зарядными ящиками; лошади с пулеметными двуколками. Без преувеличения, площадь вся была залита кровью. И не только площадь, но и соседние дворы наполнены ранеными и убитыми. Полковник Наумов распорядился немедленно убрать площадь. Мобилизованы жители. Сестры и санитары перевязывают раненых и уносят убитых. Появился какой-то корреспондент с фотоаппаратом. «Запрещаю! Если и сняли, не опубликовывать», — сказал ему полковник Наумов.

На одном дворе лежало несколько раненых 8-й роты, и среди них тяжело раненный их командир, капитан Верещагин. На груди его белел орден Св. Георгия. Капитан Верещагин и раненые рассказывали о схватке 7-й и 8-й рот на площади с резервами красных. К раненому капитану Верещагину подошел красноармеец и сорвал орден, но тут оказался красный командир, который набросился на сорвавшего, напомнил ему о приказе и сам приколол обратно орден.

Взятые в плен красные сообщили: их трехполковая бригада, Симбирская стрелковая, имевшая полный состав свыше 1000 штыков на полк, только что прибыла с Сибирского фронта, где отлично воевала «против Колчака». Она ехала на «Деникинский» фронт с полной уверенностью снова одерживать победы. Накануне она сравнительно легко взяла Корочу, а в этот день готовилась победно наступать с двумя кавалерийскими полками. В пути на фронт бригаде был дан приказ, по которому строго запрещалось не только расстреливать или совершать насилия над белыми, но и отбирать у них что-либо, кроме оружия. Раненым белым приказывалось оказывать такую же помощь, как и своим. И в минувшем бою приказ был выполнен, но только в бою.

Вот что рассказывал через день один из чинов 8-й роты. Красные бежали из города, уведя с собой около 20 человек взятых в плен марковцев и его в том числе. Красноармейцы и их командиры не проявляли никакого озлобления против них, но подъехавший командир бригады приказал: «Чернопогонников расстрелять!» Уже темнело, когда пленных подвели к покрытой кустарником лощине. В самый последний момент он и несколько других бросились в лощину. Спасся лишь он, добравшись за ночь до «своих».

Атака Корочи стоила марковцам больших потерь: до 60 убитыми и около 200 ранеными. Красные понесли не меньшие потери и около 100 человек пленными; потеряли три орудия, два на площади и третье уже за городом, два зарядных ящика, несколько пулеметов, двуколок, немало лошадей. С запозданием в этот день в Погореловке и в Короче звонили церковные колокола, призывая к молитве по случаю Преображения Господня. Перепуганные ночным боем жители шли искать утешения и успокоения в божьих храмах, а после литургии помолиться за «в смуте убиенных». Шли и марковцы.

7 августа. Маловероятно было контрнаступление красных. Почти без потерь занято было село Попово. В этот день прибыл в район Корочи 1-й батальон полка и стал в Проходном, а за ним и штаб полка с запасным батальоном в 200 штыков, в селе Заячьем. В командах и запасном батальоне были удивлены, когда по приходе в Заячье части расположились как на боевых позициях, выставив охранение и выслав конные разъезды в юго-восточном направлении. Тогда никто еще не знал, что красные обходили дивизию, начав прорыв на Купянск.

В распоряжение командира полка вошли полки Изюмский и Черниговский. Его участок имел три фаса: южный — села Заячье — Проходное, 10 верст; восточный — села Проходное — Короча — Попово, 15 верст; и северный — Попово — Кощеево, до 10 верст. Общее протяжение фронта полка до 35 верст. До правого фланга алексеевцев, находившихся в 50 верстах к северу, занимал Черноморский конный полк. На полк генерала Маркова ложилась ответственная задача: обеспечивать фланг и тыл своей дивизии.

8–9–10 августа противник вел атаки на всем фронте полка. Перед Корочей, несмотря на успешное поражение атак, оставлены село Казанское и деревня Бехтеевка. Фронт теперь шел по реке Корочка. Контрнаступлением было занято село Плотавец. Полк удлинил свой фронт на 5–6 верст. Сильная атака на город, когда красным удалось перейти на западный берег реки Корочка, была отбита. Только в эти дни к полку подошли два орудия. Тревожная ночь, непрерывные стычки.

11 августа. Ночь. В селе Плотавец по тревоге выстраиваются три роты. Их задача: провести налет на Коломийцево, где красные сосредоточивают силы и создают угрозу обхода полка слева. Роты сбивают охранение противника вдоль лощины, рассеивают его в ближайших хуторах. Головная рота уже в 3 верстах от цели, но узнает — красные наступают на Кощеево. Она в тылу у них. Ей остается менять направление и наступать вслед за красными на Кощеево.

Светало. Красные, узнав, что у них в тылу белые, повернули назад. Рота встретила их огнем и атакой, взяла до 200 человек в плен, а оставшаяся масса быстро уходила в лощину к селу Коломийцеву. Пленные принадлежали к полку немцев, с которыми рота встречалась два раза. Но одержанный успех сорван: двум ротам приказано немедленно возвращаться в Плотавец, на которое ведется наступление, а 5-й роте идти в Самойлово для обеспечения фланга полка и поддержки дивизиона Черноморского гусарского полка в селе Кощееве.

Две роты подходили к Плотавцу, когда остававшаяся там рота уже оставила его и отступала под давлением противника. Роты оказались на фланге последнего, и общим ударом всех трех рот, с поддержкой взвода артиллерии, 27-й стрелковый полк красных был смят и с большими потерями отброшен за Плотавец. Отбиты атаки и на с. Проходное. Но у Корочи красные в этот день не наступали и только обстреливали позиции 3-го батальона и город, угрожая в любую минуту атакой.

В тяжелом положении оказались жители города, принужденные безвыходно оставаться в своих домах. Орудийный обстрел заставил их искать убежища в кирпичных зданиях и подвалах. Город замер. Положение горожан утяжелялось еще и отсутствием продуктов, так как в продолжение нескольких дней в город не было подвоза. Непрерывно марковские кухни готовили пищу и раздавали жителям.

Шесть дней непрерывного боевого напряжения и днем, и ночью уже сильно измотали всех. Отдыха не было. Сказывался недостаток сил для фронта в 40 верст. Мало облегчил перевод конной сотни полка из села Заячья в Поповку; команды разведчиков в 150 штыков в резерв в Корочу и комендантской команды в 28 штыков, ставшей заставой южнее города. И только сообщение, что в селе Ломове стоят части генерала Шкуро (2-я бригада Кубанской казачьей дивизии и Волчий дивизион) и что к полку направлен батальон Сводно-Стрелкового полка, несколько ободрило.

Первой увидела этот батальон 5-я рота в Самойлове. В наряде был взвод «мальчиков», и они подбежали к колонне.

— Какой части? — раздался их вопрос.

— Стрелки. А вы какой?

— Мы марковцы.

С непередаваемым любопытством обе стороны рассматривали друг друга. Было чем поражаться и даже восхищаться при виде стрелков. Колонна шла в образцовом порядке, пулеметы на двуколках казенного образца с людьми на своих местах. Людской состав весь призывного возраста, здоровый, подтянутый. Все в однообразном английском обмундировании со стальными касками французского образца на головах. Четыре роты по 150 штыков, с десяток пулеметов. От восторга «мальчики» кричали «Ура!».

Вероятно, было чем поражаться и стрелкам при виде марковцев в 18 лет и вряд ли восхищаться юношами без выправки, без внимания к проходившим офицерам в колонне, по-детски выражавшим свой восторг, разнообразно одетым и имеющим только один общий признак — черные погоны. «Ай да марковцы!» — слышались возгласы из колонны.

Командир 5-й роты представился идущему впереди командиру батальона, почтенному и бравому полковнику, который, как и все его люди, смотрел на командира роты с нескрываемым любопытством, сообщил, что стрелки идут на поддержку марковцев и направляются в село Плотавец. А через час и 5-я рота получила приказание направиться туда же.

Напряженность на фронте требовала принятия мер к ее ослаблению. Нужно было устранить угрозу со стороны с. Коломийцева, продолжавшую висеть над флангом полка, и по возможности ослабить намечавшийся удар на Корочу. Полковник Блейш рискует: три роты 1-го батальона из с. Проходного направляет на Коломийцево, а батальон стрелков на Б. Яблоново. Оба удара велись со стороны Плотавца утром на следующий день. Расчет на то, что противник в этот день не предпримет решительных действий.

12 августа. Тревожная ночь. Перестрелка. Три роты 1-го батальона проходят Корочу. Их задача: в течение дня рассеять сосредоточение красных в Коломийцеве и вернуться в Проходное. Рейд в 40 верст. В селе оставлены одна рота и батальонная команда разведчиков.

Командир оставшейся роты, капитан Большаков, учел все для обороны села, и как раз крестьянин сообщил: утром красные атакуют село с юга. Значит, надо ожидать одновременной атаки и с востока. Необходимо немедленно ночью разгромить готовящихся к нападению с юга. Капитан Большаков атакует тремя взводами, переходит глубокую лощину, врывается в один хутор, в другой. Красные, почти не оказав сопротивления, разбегаются, скрываются в темноте. Взято до 100 человек в плен, пулеметы, десятки подвод. Подошел момент остановить взводы и отойти в село, но ночью на это потребовалось много времени. Взводы нужно было не только отвести, но и занять ими позиции, теперь уже на восточной окраине села.

Начался рассвет. Три роты 1-го батальона идут от Корочи к Плотавцу. На линии села Поповки к батальону подскакивает верховой и сообщает: красные атаковали это село и находящиеся в нем части отходят. Командир батальона решает выслать на поддержку одну роту с тем, чтобы она, как только положение будет восстановлено, догоняла бы батальон. Красные из села были выбиты быстро, но рота далеко отстала от батальона, и нагонять его ей пришлось бегом. Не доходя до Плотавца, отправив взвод орудий в распоряжение стрелков, батальон взял направление на Коломийцево. Выбивая красных из хуторов и уже почти подойдя к Коломийцеву, батальон неожиданно получает распоряжение немедленно возвращаться в Проходное через села Кощеево, Самойлово: красные ведут наступление на Корочу и Проходное. Вторично рейд на Коломийцево сорван.

С приходом двух орудий стрелки от села Плотавец пошли в рейд на Б. Яблоново, взяли хутор Короткий и село, но получили приказание отойти в Плотавец: красные ведут наступление на Корочу, Плотавец и Поповку. И этот рейд сорван. Вернувшимся в село стрелкам пришлось обеспечивать село с юга, где красные уже заняли Поповку.

С утра красные вели наступление на Проходное, но только с востока. 3-я рота, мало опасаясь теперь за свой южный фас, отбила красных. Большую помощь ей оказало своевременно прибывшее орудие запасной батареи. Вскоре в село прискакала группа кубанцев во главе с генералом Шкуро.

— Как у вас? — спросил он у капитана Большакова. — Вот что! Мне нужно, чтобы вы заняли Сетненскую переправу, необходимую мне для завтрашней операции. Сейчас прибудут два орудия в ваше распоряжение.

— Слушаю, Ваше Превосходительство.

Под вечер, имея уже три орудия, рота атаковала красных, сидевших в окопах на восточном краю лощины. Огонь орудий и стрелявших через головы роты пулеметов облегчил ей переход через широкое топкое место и сбить противника, который поспешно отошел, оставив убитых, раненых и три пулемета. Мост был в исправности.

Темная ночь. Наутро пополз по лощине туман. Непрерывная перестрелка с партиями разведчиков. 3-й батальон тремя ротами стоит вдоль речки перед городом и немного севернее его. Южнее, на окраине села Пушкарного, примыкавшего к городу, застава изюмских гусар. Еще южнее комендантская команда, 28 человек. Туман такой, что в полуверсте уже не слышно звуков выстрелов. Отпадала слуховая связь, по которой определялось положение на соседних участках. Красные сбили заставу изюмцев, и никто ни вправо, ни влево ничего не слышал.

Для 3-го батальона было полной неожиданностью, когда на его правый фланг стремительно налетели красные. Немедленно началось и их наступление с фронта. Бой уже в городе. Светает. Красные давят своей массой, своим огнем. К командиру батальона подлетает ординарец: «Красные в Погореловке!» (то есть на западной окраине города). Батальон с боем отходит по городу.

План атаки красных был смел и дерзок. Сбив заставу изюмцев, они стали развивать свой успех не только вправо, но и направили силы вдоль южной окраины города, в тыл ему. Там, где дорога из Белгорода входила в город, расположен был обоз, и они обрушились на него, еще спящий и ничего не ожидающий.

В стоявшей несколько дальше команде пеших разведчиков поднята тревога. Она вступила в бой на улицах и с обходящими город красными, но смогла лишь сдержать напор их и дать возможность 3-му батальону выйти на западную окраину. Батальон не успел еще развернуться, как противник надавил на него из города и одновременно перешел своей массой в атаку на разведчиков. Батальон и команда принуждены отходить по открытому полю. Проведенная им контратака захлебнулась в огне. Потери огромны, нет санитаров, требуются патроны, но обоз захвачен красными. Полковник Наумов хочет снова атаковать, однако предупредили красные; и их атака была грозной для большинства марковцев, не бывавших в боях в степях Кубани. Загремели шесть орудий красных, поднялись густые цепи, и, обгоняя их, вылетели десятки пулеметных тачанок, запряженных парой лошадей. «Кавалерия!» — вырвались крики. Часть поддалась панике, часть, отстреливаясь, стала быстро отходить. Красных сдерживали пулеметы и взвод орудий. Батальон и команда отошли за лощину и остановились на краю ее, у хутора Холодного, в 4–5 верстах от города.

Наступила ночь. Ужасный бой. Раненые шли, бежали в тыл. «Наши отходят. Кавалерия!» За второй лощиной, в селе Архиерейская Слободка, полковой обоз и перевязочный пункт. Раненые без перевязок садятся на подводы и торопятся уехать. «На Сажное!» — кричат им, но часть гонит лошадей кратчайшей дорогой на Белгород. (Ввиду угрозы Белгороду с юга, приказано было направлять раненых на станцию Сажное.) Паника докатилась до станции, но в направлении на Белгород только до села Ломова. Там стояли шкуринцы, и генерал Шкуро спокойно сказал: «Ничего тревожного. Мы все же разобьем красных».

Положение на участке полка крайне тяжелое: фронт прорван; два батальона в Плотавце почти окружены; в Проходном только одна рота; в интервале в 10 верст между Плотавцом и Проходным понесшие большие потери 3-й батальон и команда разведчиков; три роты 1-го батальона, утомленные более чем 30-верстным рейдом, идут в село Проходное.

Пропала комендантская команда в 28 человек: три офицера, подпрапорщик, четыре куб. казака, остальные из пленных. Стоя в заставе южнее изюмцев, она не слышала начавшегося боя. Связь, посланная к изюмцам, едва не попала в руки красных. Явно что-то неблагополучно, и поручик Никульников ведет команду к западной окраине города, чтобы связаться со своими. На окраине видны цепи и видна батарея, которая стреляет куда-то в западном направлении. Ясно — это красные. Команда, не замеченная противником, спустилась в лес на склоне лощины и притаилась там. К югу слышен бой. Она попала в окружение. Что делать? Подпрапорщик Лосев предлагает атаковать батарею и ударить в тыл цепям противника. 28-ю человеками? Решено отсидеться до ночи, а ночью пробиться на запад. «Наши не должны быть далеко». И ночью команда выбралась.

Ночью приказ: с рассветом полку перейти в наступление и восстановить положение у Корочи 1-м батальоном с юга, 3-ми командой разведчиков с запада, 2-м с севера; батальону стрелков оставаться в селе Плотавец. В Проходное придут части генерала Шкуро.

13 августа. С жестоким боем продвигались 1-й и 3-й батальоны с двумя орудиями против шести по открытому пространству. 2-му батальону с двумя орудиями сначала пришлось брать Поповку, и он задержался с наступлением на город.

Красные переходили в контратаки, местами теснили батальоны. Первый успех: команда разведчиков, с капитаном Коломацким^{133} во главе, штыковым ударом берет хутор в 2 верстах от города и отбивает ряд контратак. Взятие хутора помогло 1-му и 3-му батальонам, но красные упорно держатся. Один за другим в 1-м батальоне падают убитыми командиры рот, капитан Большаков и штабс-капитан Александрович. А в это время с севера к городу подходит 2-й батальон. По красным уже бьют четыре орудия. Они отходят на окраину города и… неожиданно прекращают стрельбу.

Марковцы входят в город. Никакого сопротивления. А когда они спускались к реке, разнесся крик: «Шкуринцы обходят!» На противоположной стороне лощины видна лава, обходящая город с востока, и масса красных, отходящих в северо-восточном направлении. Их спасла лощина, остановившая движение лавы. Шкуринцы, их 2-я бригада Кубанской казачьей дивизии, сбив заслон против Сетненской переправы, продолжала наступление в восточном направлении, выслав дивизион в обход Корочи.

На следующий день утром в Корочу приехал генерал Шкуро. По его словам, его дивизии «крошат врага» и отрезают ему путь отступления из «Купянского мешка». Только теперь узнали все о глубоком прорыве красных. Во второй половине дня полк взял с. Б. Яблоново. Конная сотня, продолжая преследование, захватила до 150 пленных. 15 августа один батальон легко выбил противника из села Лохань.

Но не был еще окончательно ликвидирован «Купянский мешок», и в нем находились еще большие силы красных. В рейды, на пересечение путей их отхода, высылаются 17 августа один батальон и 20-го другой. Они едут на подводах в южном направлении, встречают красных, уже не оказывающих сопротивления. До 5000 человек было взято в плен. 27 августа вернулся из рейда последний батальон.

Грозный прорыв кончился полной неудачей. Если судить по взятым пленным, силы его были в 27 стрелковых полков и 4 кавалерийских полка, и то только на участке контрнаступления кубанцев, марковцев, стрелков, корниловцев. Полная неудача красных и в наступлении их 14-й армии.

Наступило время отдохнуть от тяжелых боев, огромного напряжения и залечить раны. А раны серьезные: с 6 августа 1-й полк потерял до 800 человек, добрую половину своего состава. Все устали так, что испытывали только тихое удовлетворение огромными успехами на фронте армии. Но какой успех у них, марковцев, пришедших к Короче и от нее не сдвинувшихся? Конечно, они сыграли какую-то роль на фланге дивизии, обеспечили его, помогли общему успеху… роль, не казавшаяся значительной.

Полк как был «в степи», так и остался один. Стрелки ушли к Новому Осколу на присоединение к полку. Ушли и кавалерийские полки. До Стрелкового полка 30 верст, до Алексеевского 20. (Он в критические дни был отведен на позиции по реке Сеймица.) В интервале влево Черноморский конный полк. Фланги полка оставались под ударом. Красные занимали линию сел: Лозное, Холань, Толстое, Коломийцево.

О полке будто забыли. Не присылали даже пополнения. Командиры рот сами заботились об этом, выбирая из пленных, чтобы довести роты до 50–60 штыков; в лучшем случае, если был достаточный в них кадр, до 100 штыков. Но хорошо пополнились пленными запасный батальон, с 200 штыков до 500, и комендантская команда, с 28 до 200, разделившаяся на комендантскую роту и команду.

Вопрос о пополнении стоял остро, и им занялся также и штаб полка. Пленным предпочитали мобилизованных, и штаб решил послать в тыл команды для вербовки. В разные города направлялись офицеры и солдаты, уроженцы этих городов. Они должны были «соблазнить» службой в Офицерском генерала Маркова полку своих земляков, убедить местные власти отпустить в полк мобилизованных, а в отношении офицеров освободить их от прохождения через «какие-то реабилитационные комиссии». В Александровске таких желающих набралось свыше 1000, но явилось на погрузку 400, а приехали в полк, не под Корочу, а позднее, 240. Из Екатеринослава 50–60. Офицеров в этих городах были многие сотни, но они предпочитали «реабилитироваться».

Боеспособность полка и его дух продолжали держаться на испытанном офицерском и солдатском кадре. Было что-то исключительное в этом кадре, понять чего нельзя иначе как в боях. Можно быть отличным офицером, пройти полный курс военного училища, получить боевую практику в Великую войну, быть храбрым, мужественным, дисциплинированным, даже отличным организатором и командиром, но в Гражданской войне все же не удовлетворять всем требуемым ею условиям. Еще в начале Добровольческой кампании генерал Марков это отлично понимал и выдвигал не по чинам, а по делам.

Что-то «отчаянное» было в психике кадра. Для него петровское «не придерживайтесь устава, яко слепой стены» и суворовское «я говорю направо, а ты видишь налево; меня не слушай» были недостаточны. Недостаточны, так как численная слабость требовала восполнения чем-то большим: инициативой, риском, быстрой формировкой задач, быстрым принятием решений, любовью к ответственности, отсутствием страха перед ней… «Налево — кап. А. он поддержит. Направо — пор. Б. он удержит. А потому… „В атаку!“»

Да и ответственность была не перед начальниками, а перед собой и своими подчиненными. Последние воспринимали «ответственность» своих начальников, чувствовали, что они избегают ошибки, промедления, небрежности, и доверяли им даже тогда, когда знали, что их начальники не получали приказаний свыше. И не любили «отчаянные» осторожных, безынициативных начальников, если те не принимали их предложений, если без оснований сдерживали. Такие «отчаянные» попадали в категорию «недисциплинированных», воински «невоспитанных». Но их оставляли в полку, а уходили, казалось бы, «столпы дисциплины». Не выдерживали еще, конечно, и требуемого от каждого огромного напряжения всех сил.

Минувшие бои ясно показали, что противник стал силен не только «числом», но и «уменьем». Уменье внесли в Красную армию десятки тысяч бывших генералов, офицеров, унтер-офицеров. Над этим приходилось серьезно думать и решать, как воевать еще лучше. Требовался разбор боев, выявление ошибок и упущений. Но только в ротах, отчасти в батальонах разбирались в деталях все мелочи хода исключительно тяжелых и сложных последних боев. Было огромное упущение, которое не могло не выявиться в будущем.

Выйдя из Екатеринодара под Армавир, марковцы втянулись в новые бои. Их осеняла Белая Идея, и они отдались всецело борьбе. Бои оказались жестокими, враг упорно и отчаянно сопротивлялся и часто сам переходил в наступление. Но непоколебим был дух белых бойцов.

Тем не менее, марковцам приходилось задумываться о причинах упорного сопротивления красных. Объяснять это численным превосходством, энергией и отчаянной волей красных командиров и комиссаров казалось далеко не полным. Мобилизация населения красной властью и строгие репрессии, применяемые ею, также не давали исчерпывающего ответа, как и пропаганда о благах, которые несет рабоче-крестьянская власть. Наличие в рядах Красной армии большого процента иногородних (не-казаков) Кубанской области дало первое объяснение упорному сопротивлению противника.

Вставал вопрос о земле: об этом говорили иногородние. В казачьих областях у них не было права иметь собственную землю, которая принадлежала, за редкими исключениями, казачьим станичным обществам, а могли лишь арендовать ее. Для земледельца важно, чтобы он был и землевладельцем, чтобы он работал на себя, чтобы урожай, добытый его трудом, был бы полностью его. Это требование марковцы считали совершенно справедливым. И думали они, как больно и досадно, что из-за этого льется кровь с обеих сторон. Неужели из-за земли только десятки тысяч иногородних вынуждены сражаться на стороне большевиков, бороться невольно за все, что несет с собой коммунистическая власть?

Положение иногородних заинтересовало марковцев, и они стали расспрашивать их об их жизни, хотели глубже понять ее. Один из начальников, взявший себе в качестве вестового 18–19-летнего из иногородних, будучи раненым, решил проехаться с ним к нему в станицу Костромскую, чтобы лично познакомиться с жизнью. И то, что он увидел, с чем познакомился, поразило его. О бедности не могло быть и речи: отец с семьей в пять душ жили богато, как не жили и «кулаки»-крестьяне в центре России. Большой дом в пять-шесть комнат, огромный двор с хозяйственными постройками, пара волов, лошади, свиньи, гуси, куры в десятках и… две тысячи овец.

— А где же овцы?

— В горах. Теперь они где-то далеко, а зимой их пригоняют в ближайший лес, где для них есть постройки и все приготовлено.

— А кто их пасет?

— Черкесы. Мы даже не знаем точного количества овец, а черкесам платим овцами же, — отвечал отец «вестача», пожилой крестьянин.

— Сколько платите?

— Да берут сколько хотят. Мы разве учтем? К тому же даем им немного денег.

Оказывается, каждый год этот иногородний отправлял в Москву два товарных вагона шерсти.

— Живем мы хорошо, как и все. С казаками дружим. Но вот разве справедливо, что мы не имеем права на землю? Пусть они правят, но землю нам надо свою собственную.

Так говорил крестьянин и добавил:

— Мы не большевики. Они много обещают, но у нас все есть. А власть? Мы и без нее хорошо живем.

Стало до очевидности ясно: требуется немногое — земля, и тогда они полные союзники Добрармии. Землю им должна дать кубанская власть, и генерал Деникин должен на этом настаивать. Марковцы верили, что это так и будет.

Бои продолжались. Иногородние массами сдавались в плен. В Ставропольской губернии марковцы уже столкнулись с крестьянским населением, имевшим свою землю. Вопрос о земле отпадал; не было вопроса и о материальной бедности. Они жили здесь не менее богато, чем иногородние на Кубани. Но тем не менее и здесь Белая армия встречала огромное сопротивление красных. Отчего? В чем дело?

В одном селе пытались разговориться со стариками. Ответ был такой:

— У нас в селе есть черква, а в черкви икона Егорий, поражающий змия-дракона. Так вот, народ подходит к ней прикладываться. Ну, кто целует Егория, кто коня под хвост… куда попало. Ну, а кто, конечно, и дракона. Да что ж? Ведь одну икону целовали? — И, подумав немного, добавил: — Ни к чему эта война, а нам только разорение и беспокойство.

Ответ старика поразил своим полным безразличием к белым и красным. Что ему не нужна «эта война», понятно; величайшим бедствием для России, для народа считали ее и марковцы. Но возникал вопрос, как убедить его, старика, и всех, что дело не в войне, а в причинах, ее вызвавших; дело в большевиках, которые несут зло ему, всем, России? Увы. Старик твердит одно: «Не нужна эта война».

Крестьяне не проявляли интереса к Добрармии, ее целям и задачам. Все высказывались против войны, но проскальзывало и иное: войну ведут будто бы «за свои интересы генералы и офицеры». Эта мысль не нова. Она исходила от большевиков и имела годичную давность. Приходилось возражать, но опять неубедительно для крестьян. То, что красноармейцы как саранча уничтожали все у крестьян, а белые были гораздо скромнее, крестьянам говорило лишь о человечности одних людей и свирепости других, но не убеждало в большем. И марковцы, в конце концов, приходили к заключению: только время заставит уразуметь правду Белой борьбы, а пока они, с ущемленным сердцем, должны продолжать свое дело.

Победа на Северном Кавказе подняла дух. Пусть борьба за Россию будет длительна и жестока, но в конечную победу они верили. С таким душевным подъемом они выходили на «широкую Московскую дорогу».

В Донецком бассейне марковцы попали в совершенно иную обстановку — из района сельскохозяйственного в район промышленный. Здесь живущие в сравнительно более скромных достатках крестьяне терялись среди массы рабочего населения, находившегося в зависимости от шахт, заводов, железных дорог. Рабочие здесь были почти сплошь проникнуты большевистским духом, борьбой с «капиталом» за «рабоче-крестьянскую власть». Революция здесь пустила глубокие корни. Здесь даже не поднимался вопрос об окончании войны. Отношение населения к Белой армии было таково, что чины ее чувствовали себя не как в районе освобожденном, а завоеванном. Четыре месяца находились части Добрармии там, а явных симпатий населения не приобрели, и приходилось все время принимать меры предосторожности, более того, вести борьбу со скрытыми здесь силами большевизма. Ничего подобного не было ни на Кубани, ни в Ставрополье.

Объяснить все это марковцы, вошедшие в тесный контакт с рабочими, однако, не имели возможности. То, что они увидели или узнали, никак не могло быть отнесено к причинам, увлекшим рабочих в большевистский лагерь. Уровень жизни рабочего нельзя было назвать низким и тяжелым. Рабочие жили, по крайней мере заводской или шахтерский кадр, в казенных квартирах в две-три комнаты с участком земли у квартир. Квартиры были обставлены со значительной степенью «культурности», и все необходимое для жизни семей было налицо. К услугам рабочих были заводские шахтные, железнодорожные магазины-кооперативы, в которых было все и за цену ниже, чем в городских лавках. Несмотря на то что революция и внутренние неурядицы нарушали нормальный ход жизни, в это время, в начале 1919 года, марковцы широко пользовались этими кооперативами, покупая там то, чего не могли достать в станицах и селах.

Конечно, у рабочих не было таких запасов продовольствия, как у крестьян, но сказать, что они жили впроголодь, никак нельзя. У каждой семьи на ее маленьком придомовом участке были и огород, и куры, и свиньи, и нередко коровы. Перед каждым домом был палисадник, на котором были разведены цветы, а не овощи.

Свои культурные запросы рабочие удовлетворяли широко и настолько, что марковцы с жадностью набросились на все предоставленные им хозяевами книги, журналы, несмотря на то что при заводах или шахтах были большие библиотеки и читальни. В иных домах были граммофоны. Всюду были клубы, где ставились киносеансы, устраивались спектакли и танцевальные вечера, читались доклады. Для художественной самодеятельности был полный простор. Дети рабочих бесплатно учились в благоустроенных школах, и им была открыта дорога к любой специальности, были бы способности.

Конечно, жизнь рабочей семьи была ограничена размером получаемого жалованья, отчего она находилась в зависимости от своих предприятий, или, как говорилось в то время, «от капитала», от «капиталистов». Про эту зависимость высказывания были часто злобными: говорилось о гнете, о рабстве, о бесправии. Спорить с рабочими было почти невозможно: их ничто не убеждало, ничто не удовлетворяло.

Да и что могли сказать или обещать им марковцы? В самом деле, рабочий вопрос для них было мало известен. Приходилось выслушивать и, ограничиваясь общими обнадеживающими фразами, делать упор на стремление добровольцев к скорейшей победе, установлению мира в стране, когда в спокойных условиях будут разрешены все вопросы к общему благополучию и удовлетворению. И в своем невольном столкновении с народной массой марковцы, узнавая ее настроение, не находили того, на что они надеялись, — сочувствия и помощи Белому делу. И это беспокоило.

О «государственно-мыслящем» слое народа и не думали. О нем просто забыли, и забыли потому, что не чувствовали и не видели его поддержки. Попадавшие на фронт газеты приносили им сведения лишь о каких-то трениях среди «государственно-мыслящих» людей, о критике командования, о недоразумениях на верхах, о разногласиях, о политической борьбе и т. п.

Бои в Донбассе были жестокими, и у армии там был уже и внутренний фронт. В течение пяти месяцев дух армии выдержал испытания, он разбил врага, и армия погнала его на север по «широкой Московской дороге».

Мелькали хутора, поселки, города. Донбасс остался позади, и снова развернулась земледельческая полоса Родины. При продвижении вперед, прочесывая большой район, марковцы убеждались в совершенно ином настроении населения, главным образом крестьян. Тут не было враждебности, не было и безразличия. Население, хотя и очень сдержанно, не скрывало свою радость приходу Добрармии. Однако вместе с этим бойцы чувствовали какое-то особенно пытливое к себе и армии отношение, как бы говорившее: «Вы нас освободили, но что вы принесли с собой?» Население не задавало прямых вопросов, а марковцы ограничивались общими фразами. Да и не было времени для более углубленных разговоров: вечером приходили в село, а утром уходили. Население оставалось без ответа на интересующие его темы, и, не получив ответа, оно оставалось в сильной степени под моральным влиянием пропаганды ушедших большевиков и оставленных ими агиток.

В районе Белгорода наступление приостановилось и жизнь столкнула марковцев вплотную со всеми вопросами, которые она ставила. Вот примеры:

I. В занятом Волчанске была оставлена одна рота марковцев численностью в 28 человек с задачей: обеспечить тыл наступающего на Белгород отряда; при этом командиру роты генералом Третьяковым было добавлено: «Вы вся власть в городе и уезде. Действуйте. Желаю успеха». В боевой обстановке каждое слово приказаний начальника остро запечатлевается в памяти и вызывает сугубое к себе внимание. Задача военная понятна, но… «вся власть»? Начальник отряда не оговорился и… не пошутил, а следовательно, нужно разрешить и этот вопрос.

«Вся власть», то есть не только военная, но и гражданская. Для офицера это необычно. Мысль у командира роты напряженно работает; он советуется со своим помощником. Положение ясно: с уходом большевиков город и уезд остались без власти, но оставаться без нее они не могут и не должны; большевистскую власть должна немедленно сменить белая власть, и вот она переходит в руки командира роты. Но как организовать ее? С чего начать? Пройденный в свое время курс «Законоведения», почерпнутые в свое время сведения из разговоров с городскими и земскими деятелями были весьма слабой базой для деятельности. Тем не менее, что-то необходимо предпринимать, и притом немедленно, завтра же с рассветом. Ночь проходит в мучительных поисках решений.

Прежде всего необходимо показать населению лик белой власти и целей Добрармии. Решено было сделать это при помощи расклеенных по городу оповещений. Но что писать? Что Добрармия несет мир, спокойствие и право на свободный труд: торговец торгуй, крестьянин распоряжайся плодами своего труда, ремесленник занимайся своим ремеслом? Явно недостаточно. А на руках никаких официальных материалов. Мало говорить, что Добрармия борется за освобождение Родины от власти большевиков. Но то, что у оповещений всегда толпились люди, доказывало жажду народа знать что-то большее. Население немедленно выполняло распоряжения о сдаче оружия, военного имущества и пр., но его интересовали и другие вопросы, которые и стали осторожно задаваться.

Командир роты и его помощник решили: они не могут не давать ответов на задаваемые вопросы, и поэтому поместили пункт со всеми вопросами обращаться туда-то. И вопросы посыпались; и касались они не только мелочей жизни, но и тем в масштабе города, и даже более широких. В частности, ставился вопрос о власти. «Вы вся власть в городе и уезде», — было сказано командиру роты, и теперь, когда люди говорят о власти, когда ясно видна необходимость ее проявления, требуется и этот вопрос разрешить. Но разрешить его без участия самого населения невозможно. Необходима наряду с военной властью и власть гражданская. Решение созвать «отцов города и уезда». Их пришло шесть человек, остальные «вне города».

Командир роты, капитан, носитель «всей власти», обратился к ним с просьбой наладить жизнь, чтобы возможно скорее она вошла в норму. Как наладить, им виднее. Со своей стороны он обещал всяческое содействие. Затем он обратился к представителям разных отделов управления с просьбой осветить состояние их в данный момент. Оказалось, что некоторые из них совершенно не представлены, организация разрушена. Сохранившимися можно было считать отделы здравоохранения и просвещения. Представители их сообщили, что эти отделы в Волчанском уезде до революции были широко развиты. Уезд стоял почти на первом месте в Империи, как в смысле развития медицинского обслуживания населения, так и учебного, приближавшегося уже к нормам всеобщего обучения. С волнением говорили они, что при большевиках в больницах, на санитарных пунктах в школах и т. д. произошли огромные хищения имущества — постельного белья, посуды, мебели, книг, инструментов, с помощью которых дети обучались ремеслам, и т. д.

Нужно сохранить эти ценности, говорили они. Капитан немедленно ответил своим решением оповестить население о строгих карах за грабеж, за присвоение чужого и общественного имущества и пр. И момент был очень удобным, чтобы сказать несколько слов о задачах и целях Добрармии, чем он и воспользовался. Казалось, все переговоры идут к благополучному разрешению, но неожиданно один из «отцов» заявил следующее: «Конечно, пустить в ход аппарат управления не так трудно, не так уж трудно восстановить и ущерб, нанесенный большевиками, и мы его, по мере возможности, обязаны сделать, но… но нам хотелось бы знать, на каких основах, базируясь на какие законы аппарат власти должен быть налажен? На законах дореволюционных, или учитывая изменения, внесенные Временным правительством, или на каких иных?»

Вопрос этот поставил капитана в тупик, но, вспомнив заявление генерала Деникина, что освобожденная Россия должна управляться на основах российских законов впредь до их изменения всероссийской властью, он им и ответил в этом смысле, что, казалось, и удовлетворило «отцов».

А ночью шло обсуждение, обмен мнений, тяжкие творческие раздумья над содержанием следующего оповещения в узкой группе офицеров. «Тяжела ты, шапка Мономаха». Но все убеждены, что взятое на себя бремя власти было актом правильно понятой ими миссии Добрармии. Это еще более усиливало их рвение к выполнению долга, долга теперь уже и на поприще гражданском.

Неожиданно выдвинулись и вопросы судебного характера, и их пришлось также взять на себя, так как никого из судей в городе не оказалось. Поступила жалоба от одного ремесленника на хозяина дома, который хотел силой выселить его с семьей на том основании, что он поселился в дом по ордеру горсовета. Другая жалоба на соседа, который убил двух куриц, залетевших в огород. Мотив в обоих случаях была месть за «коммунистические» убеждения пострадавших. Пришлось назначить следствие, которое выяснило, что, хотя оба «коммуниста» и были сторонниками советской власти, высказывались в ее пользу и даже в разговорах позволяли себе угрозы инакомыслящим, тем не менее в активных действиях уличены не были. Решение было объявлено в оповещениях в таком духе: сторонниками советской власти были многие. Это их ошибка. В указанных случаях «виновные» все же не выступали с активными действиями и в своей ошибке сознались, а потому их увлечение следует предать забвению. Добрармия не несет месть. В деле выселения из квартиры было постановлено: хозяин дома должен примириться с жильцом, пока тот не найдет себе другую квартиру. Что же касается дела о курицах, то убивший их должен возместить пострадавшему за понесенный ущерб.

Власть быстро распространяла свое влияние и на уезд не распоряжениями и приказами, а путем выявления своего лица. Началось с пустяка. Староста одного села заявил, что красные оставили две пары волов с телегами, и спросил, как быть с ними. Капитан просиял: ведь разрешается острый вопрос о мясном довольствии роты и, кроме того, можно произвести мену волов на разные продукты. Но он не сразу высказал свое решение, а когда в дальнейшем разговоре выяснилось, что в том же селе у некоторых крестьян красные увели лошадей и телеги, то ему пришла мысль передать все пострадавшим. Староста благодарил, и на следующий день из села прибыла подвода с продуктами, необходимыми для роты. И таких случаев было несколько. Ни один не уходил, чтобы с ним душевно не поговорили, не ответили бы на вопрос, так или иначе не помогли бы.

И вдруг такой случай, произведший впечатление разорвавшейся огромной бомбы. Приехало трое крестьян со старшиной села и рассказали: в их районе есть богатый помещик, который перед приходом большевиков оставил свою усадьбу и имущество. Общим сходом крестьяне решили использовать помещичью землю, его коней, машины и миром обработать ее, чтобы она не лежала зря. И вот теперь приехал помещик и заявил: урожай с его земли его, а он уплатит крестьянам за труд, причем учтет, что они пользовались его скотом, его машинами и проч. Они приехали, чтобы искать «правду и справедливость».

Впечатление было потрясающее. Офицер буквально дрожал от негодования, охватившего его.

— Вы не резали и не убивали его скот? Вы не ломали его машин? Вы не грабили и не жгли его постройки? Вы обрабатывали его землю, чтобы она не лежала пустой? Вы если и пользовались его землей, как разрешили большевики, то не считаете его землю своею, как и скот и машины?

— Нет. Нет. Нет, — отвечали крестьяне.

— Урожай полностью ваш! — твердо сказал капитан. — Вы правы, что использовали землю и скот. Урожай ваш!

— Господин начальник. И еще хотим мы вам сказать, он нам грозит: говорит, что если мы не дадим ему всего, что он требует, он приедет со стражниками. Он говорит: теперь власть не «ваша», а «наша». Новое! Свое неразумение, свое требование, свою несправедливость помещик подтверждает и утверждает, ссылаясь на белую власть.

Немедленно пишется письмо помещику с требованием явиться к нему для дачи показаний по его делу с крестьянами.

— Передайте это письмо помещику. Повторяю, урожай ваш. Сообщайте мне, как будут у вас дела. Идите.

А ночью капитан с помощником обсуждали происшедший возмутительный случай. Мнение было одно: помещик подрывает дело Добрармии, и решение также едино: помещик должен сознаться в своей грубой ошибке по части угроз и требований и должен разрешить все вопросы с крестьянами полюбовно. Но если он будет настаивать на своем и позволит себе не считаться с местной властью, то не остановиться перед применением в отношении его мер, вплоть до изгнания из района. Помещик не явился, а уехал из поместья, подтвердив крестьянам свои требования и свои угрозы.

Жизнь в городе и уезде налаживалась, и все уверенней чувствовали себя в новой роли неожиданно ставшие гражданской властью марковцы маленькой роты. Они видели, что выполняют дело Добрармии на мирном поприще, но связанное с боевым тесно и крепко. Они видели не только уважение к себе и к их роте, но и вообще к Белому делу. Показателями тому были, во-первых, сообщения крестьян о красных, блуждающих по уезду, благодаря которым рота была гарантирована от внезапного нападения, и, во-вторых, неожиданное пополнение роты добровольцами из крестьян, бывших солдат. До 60 человек поступило их, не считая офицеров и юных добровольцев. Рота с 28 штыков возросла до 180.

11 дней простояла рота в Волчанске и уехала, не сдав никому свою гражданскую роль: в город и уезд еще никто из назначенных высшей властью администраторов не прибыл. Не прибыл даже постоянный комендант города. Жаль. А так хотелось передать власть и поделиться богатым опытом.

II. Конная сотня полка стояла в селе Черная Поляна. Комендантом от сотни был назначен молодой офицер. Веселый, общительный, справедливый и внимательный к крестьянам, он быстро завоевал их симпатии и доверие, что давало ему нравственное удовлетворение: ведь он представительствовал перед населением власть Добрармии.

Однажды к нему пришло несколько крестьян поговорить о своих делах. Оказывается, их очень беспокоил вопрос об урожае с земли помещика, которую они обрабатывали два года. Комендант, не задумываясь, ответил, что урожай, конечно, их. Ответ успокоил крестьян. Через несколько дней приехал помещик с управляющим и потребовал от крестьян значительную часть урожая в свою пользу. Крестьяне пошли к коменданту. Последний немедленно отправился к помещику, чтобы отстоять «интерес» крестьян. Перед собой он увидел кавалерийского офицера и старшего в чине. Разговор был коротким и официальным. Помещик заявил о своих правах и о том, что военному коменданту не дано право выяснять и разбирать дела между помещиком и крестьянами.

Казалось, что помещик был прав в обоих случаях, но это не успокоило ни коменданта, ни офицеров конной сотни, которым он рассказал о разговоре. Решено было, что комендант поедет в Белгород, доложит генералу Тимановскому и получит указания, как быть.

Генерал Тимановский ответил коротко и твердо:

— Передайте крестьянам, пусть режут свою капусту (земля была засажена капустой) и не обращают внимания на требования всяких там помещиков.

Переданный крестьянам ответ их успокоил, а помещик пришел в бешенство.

— Я доложу об этом куда следует! — заявил он.

Крестьяне, собрав урожай капусты, постановили часть его сдать в пользу Добрармии.

III. Район Корочи. Село взято с жестоким боем. Перепуганные крестьяне встретили «белых» марковцев сумрачно, но с радушием, может быть, в данном случае не столь искренним, сколько из желания как-нибудь умилостивить неизвестных им победителей красных. В селе марковская часть стояла несколько дней, и за это время жители убедились, что «белые» добрее красных: они ничего не требовали, а просили и за все даваемое расплачивались и деньгами, и всякими «трофеями»: куском материи, рубашкой, платком, иногда ботинками и пр., чем были набиты мешки красноармейцев. Жители охотно шли на такую мену. «Красные у нас брали, а ничего не давали», — признавались они. Холодок взаимоотношений, к радости марковцев, проходил. Установилось и взаимопонимание. Но вот вопрос одного старика сильно их озадачил и даже ошеломил.

— А правда ли, как говорили красные, мы за то, что засеяли землю помещика, должны сдать ему каждый третий сноп урожая?

Ответа марковцы не нашли; некоторые пытались, но ответы еще больше приводили их же в смущение и растерянность. Так бывало в моменты паники во время боев, но с той разницей, что в боях паника быстро проходила, так как находились способы ее остановить; в данном случае их не было. О «третьем снопе» никто ничего не знал. Было три выхода: или согласиться с заявлением большевиков, или опровергнуть, или, наконец, отговориться незнанием. Пришлось что-то лепетать о справедливом решении этого вопроса белой властью и даже говорить об Учредительном собрании, которое решит этот вопрос в пользу крестьян. Крестьяне что-то пробурчали и ушли.

Настроение резко понизилось; такого не бывало даже после серьезных боевых неудач. Поднялись споры: обязаны ли они отвечать на такие вопросы или нет? Коли отвечать, то как?

С этого дня марковцы заметили большое охлаждение отношений крестьян к ним; крестьяне стали молчаливы, задумчивы, мрачны… Нарвались даже на такое возражение:

— Да что там говорить? Вы, баре, нас не понимаете, а большевики понимают…

А одна шустрая крестьянка, хотя и была удовлетворена меной сала на платок и рубаху, добавила:

— Ешьте на здоровье, да не все. Приберегите часть смазывать пятки.

Такие высказывания больно хлестали по настроению марковцев, и без того снизившемуся из-за их неведения, их беспомощности, их безоружности в подобных случаях.

IV. Вернулся в полк из Александровска после отпуска, связанного с особыми заданиями для полка, офицер. Соратники, конечно, засыпали вопросами. Ответы были весьма успокоительны и даже радостны. Банды махновцев? Но с ними будет покончено. Радовали рассказы об отсутствии «украинских» настроений, об исчезновении «щирых», о всеобщей радости по случаю освобождения и о том внимании, которое оказывалось ему, как представителю одной из известных частей Добрармии. Но офицер не скрыл того тупика, в который он попал в разговоре с инженерами.

— За что борется Добрармия?

— За Единую, Великую, Неделимую.

— Это общая фраза, ничего не говорящая, — возражали ему, — и большевики борются за это же. Но они в то же время разрешают так или иначе вопросы политические, социальные, экономические, чтобы улучшить жизнь народа. Так вот, как разрешает эти вопросы Добрармия?

Ответа от офицера не последовало. Он мог бы высказать свое мнение, но о мерах Добрармии он ничего не знал. Пришлось отговориться фразой правдивой и законной, но никого не удовлетворившей:

— Мы воюем, чтобы освободить Родину, а все остальное нас не касается. Армия вне политики!

Инженеры добродушно улыбнулись, и разговор перешел на другие темы.

V. Одна марковская рота заняла хутор дворов в пятьдесят. Хутор богатый. Бросилось в глаза обилие в нем гусей и вообще домашней птицы. Совершив фланговый переход в течение дня, имея столкновения с противником, утомленная, она ждала прибытия своей кухни. Впрочем, в некоторой степени голод утолили радушные хозяева хутора. Наутро к командиру роты приходят трое и возбужденными голосами, почти крича, говорят ему:

— Житья нет! Красные нас грабят, белые грабят…

— В чем дело?

— Да в том дело, что нас грабят. Житья нет.

Тон крестьян был такой, что давал повод просто выгнать их, но офицер сдержался. Выяснилось, что у одного украдены две курицы.

— Я произведу расследование и строго накажу грабителей. Идите!

Со злым ворчанием крестьяне ушли. Дознанием, проведенным сурово и твердо, удалось найти виновника, рядового солдата роты. Тогда были вызваны жалобщики и произошел такой разговор:

— В Добрармии грабежи и насилия строго караются. Пострадавший получит за кур деньги, сколько он потребует, а грабитель, вот этот солдат, сейчас же в вашем присутствии будет наказан. В Добрармии за грабеж полагается расстрел. Поручик Н., вызовите отделение!

Крестьяне были ошеломлены.

— Ваше благородие! Да за что его расстреливать?

— Да за грабеж.

— Ваше благородие, — выкрикивает один из крестьян и бросается на колени. — Простите его.

— За грабеж нет прощения.

Произошла драматическая сцена.

— Хорошо, — сказал, наконец, командир роты. — Не расстреляю, но наказание он должен понести. Всыпать ему 50 шомполов.

— Да за что?

— За кур.

— Ваше благородие. Да их у нас и счета нет. Прости его.

После мольб крестьян о прощении виновного, после извинений за грубый тон командир роты сказал:

— Ну хорошо. Но наказание виновный понести должен, и не просите больше о его прощении. Он будет стоять под ружьем на перекрестке хутора два раза в день, пока мы будем стоять здесь. Пусть все видят, что у нас наказывают строго.

Крестьяне успокоились, благодарили и отказались от возмещения убытков. А в центре хутора стал «под винтовку» провинившийся солдат.

Среди офицеров роты происшедший случай вызвал большие разговоры и споры. Не оспаривая решения командира, будучи удовлетворены результатом, некоторые все же находили, что командир роты проявил слабость. Тон жалобщиков считали «большевистским» и вызванным их сочувствием красным. Другие поражались, что, когда крестьян грабили красные, они, видимо, молчали, а тут им была показана слабость добровольцев. Поражались и «жадностью» крестьян — сотни кур и гусей у каждого, и такой «скандал».

Действительно, богатство крестьян было огромно. Помимо земли, дававшей здесь большой урожай, помимо скота, домашняя птица давала им большой доход: отправлялись не только в города, но и за границу живые гуси, яйца. Как бы то ни было, но вопрос с курами считался благополучно разрешенным. Но… через два часа последовало его продолжение.

— Господин капитан! К вам снова те же крестьяне, — доложили командиру роты.

Крестьяне вошли уже со снятыми шапками, тихо и почтительно. Один из них, староста хутора, сказал:

— Наши хуторяне просят рассказать им, что это за Белая армия и за что она идет?

Вопрос не удивил командира роты, он не нов. Условились, что часа через два крестьяне соберутся и… «мы поговорим».

Задача, взятая на себя командиром, оказалась чрезвычайно трудной. В самом деле: за что борется Добрармия? Было очевидно, что крестьян интересуют вопросы им близкие, для них жизненные: крестьянский и земельный. Но что он знал и что мог сказать по ним? Он знал нужды крестьян, так как сам происходил из крестьянского сословия, знал крестьянскую жизнь под Смоленском, знал жизнь братьев своего отца среди Муромских лесов Владимирской губернии. Там действительно была нужда, так как земля была неплодородная. Ну а здесь на черноземе и в богатстве во всем, что нужно для крестьян? А главное, что дает Добрармия? Что сказать, как удовлетворить крестьян?

Командир вызвал к себе нескольких офицеров, как ему казалось, более или менее сведущих в крестьянских делах, офицеров из крестьян, из студентов, народную учительницу — сестру роты, чтобы разобраться общими усилиями.

Первое заявление было таково:

— Это, в сущности, нас не касается, мы армия!

Другие возражали:

— Как не касается? Если нас спрашивают, то должны или не должны мы отвечать? Мы должны говорить это даже тогда, когда нас и не спрашивают. Мы боремся за освобождение народа от большевистской власти, следовательно, мы должны сказать, что ему даем.

Заспорили не по существу вопроса.

— Не ответить нельзя. Будем отвечать. Но что отвечать? — прервав спор, спросил командир и предложил высказаться каждому.

Офицер, сын крестьянский, братья которого помогали отцу, а он кончил среднюю школу и был на 1-м курсе высшей, подходил к ответу с критикой и недоверием ко всем обещаниям коммунистов, но каковы обещания Добрармии, он сказать не мог. Другие развили теорию о богатых и бедных, о трудолюбивых и лентяях и пьяницах и, наконец, о хорошей и плохой земле и сделали вывод: большевикам верить нельзя, а Добрармии можно и должно, так как она несет покой и мирный труд. Третий, из студентов 3-го курса, развил теорию о коммунизме вообще, упоминал Маркса и Энгельса, говорил об эксплуататорах и эксплуатируемых… Он бы долго и много говорил, если бы его не прервал командир роты.

— Господа! Я прошу вас ближе к цели. Что говорить и что отвечать на вопросы крестьян и другие, могущие быть ими поставленными?

Все разводили руками.

— Сестра. Что вы можете сказать?

— Я жила среди казаков и иногородних. Последним нужна была земля. Здесь земля есть у каждого; живут богато. Крестьянам нужно, чтобы они были спокойны за свое достояние и могли бы свободно распоряжаться плодами своего труда. Ведь это и несет Добрармия.

Время шло, а вопрос оставался открытым. Лист бумаги, лежавший перед командиром роты, оказался лишь изрисованным и слегка исписанным малоценными мыслями.

Пришел староста и сказал, что «собрались». Командир пошел с пустой головой и с беспокойным сердцем: ведь от его предстоящей беседы зависело, быть или не быть крестьянам на стороне Добрармии. Собралось до 150 человек — старики, женщины и одиночки призывного возраста.

— Здравствуйте! Давайте сядем и поговорим…

Офицер был захвачен тем вниманием, с которым слушали его. Речь была проста. Помнилась фраза: «Я не считаю вас бедными. В вашем районе бедных нет. Они есть там, у Москвы. Да откровенно говоря, признаете ли вы себя бедными?» И далее говорил о том, что, конечно, крестьянам что-то нужно, но прежде всего то, что они имеют в данное время и чтобы они могли распоряжаться им, как желают, чтобы их не грабили и не обижали. «А для этого нужен порядок. Когда он был, а было это при Царе, вы богатели, приобретали, готовили для своего потомства». И закончил офицер свои слова такой фразой: «Вот этот порядок и несет Добрармия, порядок, который вам не дадут большевики».

Час с лишним говорил он.

— Ну, теперь спрашивайте меня.

Но вопросов не было, а один за другим они стали подтверждать сказанное, стали говорить о насилиях и грабежах красных, об их «ненасытных желудках», о несправедливости и их злобе. Рассказывали, что красные «угнали» их хлопцев. Это вызвало рыдания женщин и слезы отцов.

— Да если бы мы знали, за что идет Белая армия, то не ушли бы наши хлопцы к красным, а остались бы дома и поступили бы к белым.

Пожелав крестьянам полного благополучия, напутствуемый благодарностями, офицер ушел к себе, пробеседовав с крестьянами около двух часов. На перекрестке улиц стоял под винтовкой виновник всего происшедшего.

На сходке командир роты был один, и, когда он вернулся к себе, его ждали несколько офицеров, горевших желанием узнать о результатах. Но, выпив кружку молока, он извинился, просил дать ему отдохнуть некоторое время: он устал от огромного морального напряжения. Минут через 15–20 он вскочил и, собрав офицеров от каждого взвода, сказал им приблизительно следующее:

— Знаете ли вы, какую роль я невольно и неожиданно выполнил? Роль пропагандиста и агитатора, только не красного, а белого. И выполнил роль недурно. Я был понят крестьянами и, скажу, одержал большую победу. Ставлю ее не ниже тех побед, что одерживались нашей ротой. Она не была прямо проведенным прорывом Красной армии, но косвенно — безусловно. Что мне врезалось в память и что встретило полное сочувствие крестьян — я высказался о Царе, при котором мы все были взаимно любящими и доброжелательными друг к другу.

— Говорили ли вы об Учредительном собрании? — спросил один.

— К черту его. Я не говорил, и меня не спрашивали.

— Была ли речь о земле?

— Что-то говорилось немного, но больше о спокойной и свободной работе на земле.

— Говорили о помещиках?

От этого вопроса командира роты бросило в жар и дрожь.

— Слава богу, об этом ни слова. Может быть, потому, что здесь крестьяне не имеют соприкосновения с помещиками. Такой вопрос был бы убийственным для меня.

Наступил вечер. Как всегда, чины роты, поужинав, строились повзводно в своих районах на вечернюю поверку, получение приказаний на ночь и на молитву. А после этого все должностные лица шли с докладом к командиру. В конце обычного рапорта все командиры взводов неожиданно добавляли:

— Взвод отказался брать пищу из ротной кухни.

Оказалось, во всех домах накормили чинов роты до отвала курами во всех видах, яичницей и т. д., да еще с покорной просьбой: «Ешьте на здоровье!» — таково было неожиданное послесловие к «делу о грабеже кур».

Веселый и радостный смех охватил всех. Все переживали какой-то праздник в душе по случаю необычной победы.

На следующий день после утреннего рапорта взводный командир виновника всех происшествий просил снять с того наказание. «Уж и жалеют его бабы».

— Нет! Пусть постоит.

В роту записались три молодых хуторянина.

Так сама жизнь в процессе вооруженной борьбы ставила перед марковцами политические вопросы и требовала от них ответа, решений и показательных примеров. Так Белая идея, в которую они верили и за которую боролись, наталкивала их на необходимость всестороннего ее понимания. Белая идея требовала умения и знания, как применять ее ко всем областям жизни и ко всем слоям населения. Она побуждала: 1. Знать, за что бороться, 2. Как бороться и 3. Против кого бороться, то есть знать сущность большевизма. Опыт жизни и сражений наглядно показал, что поле борьбы с большевиками не только на поле, но и в умах, сердцах и душах людей. Это в какой-то степени ощущалось бойцами, но продумать глубже у них не было времени; они в походах и боях. И, понятно, у них рождалось безразличное отношение: «Не наше дело!» Но когда дошел слух о каком-то осведомительном агентстве (Осваг), как раз занимающемся этими вопросами, они были удовлетворены. Однако его работы не видели.

19 июня генерал Деникин отдал директиву, получившую название «Московской», в которой говорилось: «Имея целью захват сердца России, Москвы, приказываю: (Опускаются пункты, касающиеся Кавк. Добровольческой и Донской армий.) Ген. Май-Маевскому наступать на Москву в направлении: Курск — Орел — Тула». Время перехода в наступление не указывалось.

Но вот уже конец августа, а Добровольческий корпус ведет бои на тех же местах, в то время как Кавказская Добрармия наступает на север от Царицына, а на левом фланге 10 августа взята Одесса, 17-го Киев, и фронт протянулся до польской границы. Правда, на участке Добровольческого корпуса задержан удар 13-й и 14-й красных армий. К концу августа фронт Добровольческого корпуса оказался значительно удлиненным не только к западу, но и к востоку: была добавлена полоса шириною до 50 верст по обе стороны линии Валуйки — Елец.

С ликвидацией Купянского прорыва, казалось, открылись возможности перейти в наступление. Так судили и марковцы: им достаточно было одной недели полного отдыха, чтобы загореться стремлением вперед. 1-й полк уже насчитывал до 1800 штыков. На фронте 1-й дивизии, от Корочи до Обояни, стояли теперь 1-й Марковский, Черноморский конный, 1-й Корниловский, Кабардинский, 2-й Корниловский, Марковская инженерная рота; в резерве 2-й Марковский. Сила! Почему не наступать? Вправо от дивизии стоял особый отряд со Сводно-Стрелковым полком; влево 3-я дивизия. Корпус генерала Шкуро ушел на Воронеж.

Были и другие основания для наступления: скоро зима, враг ослаблен и, главное, он укрепляется. Говорили о «красной крепости Курск» с окопами и проволокой. Конечно, марковцы не сомневались, что в штабах вырабатывается план наступления, хотя сами совершенно не ощущали влияния этой подготовки.

Начальник штаба 1-й дивизии, полковник Битенбиндер, пишет: «Когда мы разрабатывали план атаки укрепленной позиции у Курска, приехал генерал Кутепов, схватился за голову и категорически запретил атаку. Мы должны ждать, пока прибудет тяжелая артиллерия, ибо без нее нельзя и думать об атаке укреплений Курска. Тимановский решил взять Курск внезапной атакой на свою ответственность. Он не был высокого мнения о духе защитников Курска и надеялся на своих Корниловцев и Марковцев. „Я даже доволен, что атака будет проведена без согласия генерала Кутепова. По крайней мере Доставалов (нач. штаба корпуса) не будет знать времени начала атаки“, сказал генерала Тимановский».

И наступление началось 1 сентября; для марковцев 31 августа, когда 1-й полк неожиданно выступил на север, выбил красных из села Толстого и в длительном бою занял Холодное; команда пеших разведчиков выбила противника из села Холань. До 80 человек потерял полк в этот день. Его численность уменьшилась еще и на 40–50 офицеров, отправленных с полковником Наумовым во главе в Харьков на формирование 3-го Офицерского генерала Маркова полка.

На следующий день, когда перешла в наступление вся дивизия, на 1-й полк легла задача обеспечивать наступление с востока, где красные держали фронт у Нового Оскола. Задача как будто скромная, но ответственная.

До Курска дивизии предстояло пройти с боем 50 верст. Первый этап — отбросить противника с его передовых позиций на укрепленную полосу, находящуюся в 12–15 верстах впереди Курска; второй — взять эту полосу и третий — перейти текущие с востока на запад реки Рать (Щигор) и Сейм с их болотистыми руслами и возвышенным северным берегом.

Красные уже на первом этапе оказали серьезное сопротивление, и потребовалось четыре дня, даже с помощью танков, чтобы отбросить их на укрепленную полосу. Отлично действовали приданные корниловцам батареи марковцев, и не только своим огнем. Командир 1-й батареи, шт. — капитан Шперлинг, следуя с батареей за батальоном и увидев в стороне стреляющую четырехорудийную батарею красных, со своими конными разведчиками атакует ее, забирает и сразу же открывает из захваченных орудий и пулеметов огонь по красным, отходившим на эту батарею. Вечером, уже в темноте, тот же шт. — капитан Шперлинг сталкивается с группой конных, мгновенно атакует и берет пулемет и чинов комсостава. Через два дня он со своими и присоединившимися корниловскими разведчиками снова атакует, но на этот раз колонну пехоты: 400 пленных и два пулемета. На участке 2-го Корниловского полка конные разведчики запасной Марковской батареи захватили одно орудие в полной упряжке, которое тут же вошло в состав батареи, ставшей трехорудийной.

Сопротивление красных не ослабевало и требовало ввода резервов. В резерве был всего лишь батальон 2-го Марковского полка. (Другие батальоны заканчивали формирование в Харькове.)

4 сентября 1-й батальон 2-го полка высаживается на станции Обоянь и на следующий день, войдя в подчинение командиру 2-го Корниловского полка, под сильным огнем берет село Никольское и хутора Селиховские, захватив два шестидюймовых орудия, потеряв при этом до ста человек из шестисот.

6 сентября атака укрепленной позиции. Выданы ножницы для резки проволоки. Под сильным огнем батальон шел на сближение и залег, не доходя до проволоки несколько сот шагов. В это время по окопам красных открыли беглый огонь батареи. Пять, десять минут, может быть и больше, бьют они. Красные разбегаются. Атака батальона была встречена слабым огнем и стоила ему трех убитых и несколько раненых.

Артиллерия красных продолжала стрелять, когда батальон быстро шел вперед, преследуя в беспорядке бегущие толпы противника, оставляющие позади себя своих убитых и раненых. Нагонять противника поскакали командир батальона, капитан Перебейнос^{134}, начальник пулеметной команды, поручик Стаценко^{135}, с верховыми. Свернув на орудийные выстрелы в рощу, они взяли два тяжелых французских орудия Канэ.

Подойдя к железной дороге Воронеж — Киев, батальон столкнулся с красным бронепоездом «Черноморец» и его вспомогателем. Марковская запасная батарея подбила вспомогатель, который и был взят с восемью пулеметами. Для батареи особенно ценны найденные на нем пять панорам.

Продвинувшись дальше к северу вплоть до реки Сейм, батальон взял села Верхнее и Нижнее Гуторово и стоящие на позиции три тяжелых орудия. Среди пленных захвачен командир батареи и его помощник, которые сначала скрывали свое звание, но были выданы крестьянином. Им пришлось сознаться, что они не только бывшие офицеры, но и коммунисты.

Вот описание укреплений «красной крепости Курск», данное поручиком Стаценко: «Окопы были полной профили с проволочными заграждениями в три кола, с ходами сообщения, с арт. щелями, со скрытой под землей телефонной связью по фронту и в глубину, с землянками и убежищами. Почти каждый стрелок в окопах имел стальной щит. Неимоверное количество гранат валялось повсюду. Взяв такие окопы, мы ахнули. Просто не верилось, что с нашими силами и к тому же почти без потерь мы взяли так хорошо оборудованную позицию. Посади нас в такие окопы, нас пришлось бы дымом выкуривать, да и то вряд ли это удалось бы». Позиция двухорудийной батареи Канэ описана так: «Все было оборудовано на позиционный лад: хорошие землянки, убежища, погреба полные снарядов, беседки, клумбы цветов. Уют, да и только! По найденным тут же документам установили, что это была латышская батарея».

На правом фланге дивизии наступал отряд генерала Третьякова: Алексеевский полк (четыре батальона) и Черноморский конный. Отряд задержался, форсируя болотистое верховье Сейма. Ему помогли корниловцы от станции Солнцево. Впереди укрепленная позиция, и в помощь отряду высылается 3-й батальон марковцев 1-го полка. В ночь на 7 сентября отряд атакует и берет ее.

7 сентября. Атака Курска с форсированием рек Рать и Сейм. Решающую роль сыграл бронепоезд «Офицер» (полковник Лебедев^{136}) и его вспомогатель (поручик Залевский^{137}), за которыми шел «Единая Россия». Ночью, починив железнодорожное полотно, они ворвались на станцию со стрельбой из орудий и пулеметов. Среди красных поднялась такая паника, что команда их бронепоезда «Кронштадт» бросила состав. Без потерь «налетчики» с этим ценным трофеем отошли назад. Красные стали покидать город. Ускорил их отступление подход с востока дивизиона Черноморского конного полка.

Отряд генерала Третьякова, взяв ночью укрепленную позицию, быстро наступал тремя колоннами: на Щигры; через переправу на реке Рать у села Троицкого, на станцию Охочевка и через переправу и деревню Грачевку на станцию Отрешково и на Курск, всюду встречая слабое сопротивление.

К вечеру части корниловцев выдвинулись верст на десять к северу от Курска, где преследовали красных «Офицер», вспомогатель и дивизион черноморцев. Вернувшиеся в Курск поезда были набиты пленными. Были взяты и станции Отрешково и Охочевка и на них несколько железнодорожных составов с продовольствием.

В этот день 1-й батальон 2-го полка пришел в Курск. «Трудно передать словами, что представляло собою в этот день шоссе. Оно сплошь на всем протяжении до самого Курска было забито идущими нам навстречу красноармейцами. Это была целая армия здоровых людей, уроженцев юга России, с нескрываемой радостью возвращавшихся „к себе по домам“. Они шли к нам в тыл никем не сопровождаемые. Их была армия, нас горсточка…»

«После обеда мы вошли в Курск. Буквально все улицы, по которым мы проходили, были запружены народом, шумно и радостно нас встречавшим. То и дело раздавались возгласы: „Христос Воскресе!“ — и на это в толпе же отвечали: „Воистину Воскресе!“ У большинства, как у жителей, так и у нас, были на глазах слезы у них от радости и сознания спасения, а у нас от сознания выполняемой святой миссии освобождения Родины и народа».

8 сентября в Курске был парад, который принимал генерал Кутепов. Участвовали: батальон корниловцев и две Марковские батареи, получившие особую благодарность командира корпуса.

И вот, из записок полковника Битенбиндера: «Приехал генерал Кутепов и сделал выговор Тимановскому за ослушание. Это никакого отношения к неподготовленности тыла не имеет, а объясняется просто: Кутепов был человек железной силы воли. Лично храбрый, подвижной, энергичный и решительный, но он был властная натура, не переносившая самоволия и не терпевшая противоречия в какой бы то ни было форме. Тимановский испытал это на собственной персоне. Но так как оба генерала были друзья, то недоразумение было быстро улажено». Через некоторое время генерал Тимановский был произведен в генерал-лейтенанты.

«Красная крепость Курск» была взята 1-й дивизией в течение девяти дней. Честь победы принадлежит корниловцам, алексеевцам, кабардинцам (не вошедшим в город, а отправленным на другой участок фронта), черноморцам, бронепоездам, танкам и, в какой-то доле, марковцам — их батареям, двум батальонам и инженерной роте, обеспечивающей левый фланг дивизии. Долю победы марковцев можно определить по захваченным ими трофеям: 1-м батальоном 2-го полка шесть орудий, пулеметы, 1-й батареей четыре орудия, пулеметы, 2-й запасной одно орудие и вспомогатель, 3-м батальоном 1-го полка пулеметы, и всеми ими многие сотни пленных.

В этот день, 8 сентября, отряд генерала Третьякова продолжал наступление при возрастающем сопротивлении красных. Одна колонна пошла на север; другая — батальон алексеевцев и батальон марковцев 1-го полка — вдоль железной дороги на Щигры, на который с юга наступал и дивизион черноморцев. Батальон алексеевцев обходил город с севера, батальон марковцев шел по большой дороге; между ними взвод марковцев в 19 штыков при пулемете Льюиса. Командиру взвода, поручику Чеботкевичу, генерал Третьяков дал задачу: энергичным наступлением приковать к себе внимание и возможно большие силы противника. Задача несложная, но для 18 штыков?..

Взвод наступал, не имея зрительной связи с батальонами. Не доходя до города версты 2–3, он встретил красных, повел «энергичное» наступление, и ему сдалось 77 человек во главе с командиром роты, бывшим прапорщиком. Едва сдавшиеся отошли в тыл, как красные перешли в наступление подавляющими силами, а по взводу стали рваться тяжелые снаряды. Не сдержать их. Во взводе уже четверо раненых, один тяжело, ранен и командир взвода. Красные в 200 шагах. И вдруг они поворачивают назад и бегут.

Обходящие город с севера алексеевцы вышли в тыл красным и взяли два тяжелых и три легких орудия. Бывший с ними взвод Марковской батареи громил бегущих, а его конные разведчики в числе шести человек выскочили вперед, атаковали обоз, захватив часть его и несколько пулеметов. Взвод поручика Чеботкевича^{138} блестяще выполнил свою задачу. 3-й батальон марковцев атаковал город с запада, Черноморский конный дивизион с юго-востока. Среди пленных 40 бывших офицеров из запасных артиллерийских частей красных.

1 сентября, когда дивизия перешла в наступление на Курск, 1-й полк с четырьмя орудиями также тронулся в северном направлении. В селе Истобном он отбил наступление красных справа в его тыл и, преследуя, выбил их из села Мелового. В следующие два дня он снова отбил красных с востока и преследовал до села В. Олыпанец. Два дня полк довольно спокойно простоял в селе Юшкове, где от него ушел 3-й батальон. Затем он в селе Гущине, где уже побывали части Черноморского полка.

7 сентября в селе Кузькине. Сообщение о взятии Курска. У марковцев радость и досада.

8 сентября полк приходит в Тим, в котором тоже побывали черноморцы и даже корниловцы. Досада растет. «Приходим на готовое! Загнали в степь, и сиди в 60 верстах от Курска». А тут узнали, что взяты и Щигры, в 25 верстах к северу.

9 сентября полк выступил в северо-восточном направлении, отправив запасный батальон в Курск. Остановился в селе Кшень. Охранение в северном, восточном и южном направлениях.

10 сентября полк повел наступление на станцию Мармыжи, занимаемую значительными силами красных с двумя батареями и бронепоездом. Не рискуя атаковать в лоб, он стал обходить ее. Угроза пересечь железную дорогу на север заставила красный бронепоезд выйти со станции и, к удивлению, не продолжать поддерживать своих, а полным ходом скрыться. Станция была взята атакой; захвачено до семисот человек в плен, четырехорудийная батарея в упряжке, 14 пулеметов.

Выход из боя красного бронепоезда вскоре объяснился: севернее, у станции Долгая, к железной дороге подходил 3-й батальон полка с двумя орудиями и двумя эскадронами (Черноморского полка и полковой сотни). Но конные подрывники успели подорвать полотно, и бронепоезд, уже подбитый артиллерийским огнем, сошел с рельс и был захвачен. Вооружен он был тремя орудиями и несколькими пулеметами. Назывался он «III Интернационал». Наступавшая красная пехота была отбита батальоном.

11–12 сентября сильные бои перед станцией Мармыжи с наступавшим противником. Внезапным ночным налетом один из батальонов ворвался на станцию Долгая, захватив командира и штаб одного из полков 42-й стрелковой дивизии, но затем вынужден был оставить ее. Несмотря на тяжелое положение у Мармыжей, полку, уже занявшему станцию Кшень, приказано вести наступление на станцию Касторная. Ему в помощь придавались Офицерская рота 2-го полка в 200 штыков и бронепоезд «Слава Офицеру».

Оставив на станции Кшень Офицерскую роту, 1-й батальон взял станцию Лачиново. Он находился в тылу у красных и всего в 10 верстах от Касторкой. Силы слабые, чтобы атаковать Касторную, тем более что бронепоезд не мог продвинуться к ней из-за ненадежности железнодорожного мостика. (Он был подорван мамонтовцами и плохо починен красными.) В налет на станцию были посланы две роты — 100 штыков. Они дошли до станции Касторная-Старая; видели движение на станцию Касторная-Новая. Соблазн атаковать был большой, но за ротами подъехал состав: «Немедленно назад!»

Когда они вернулись на станцию Лачиново, там уже шел бой с наступающими с юга красными; две роты, два орудия и бронепоезд едва их сдерживали. Собравшийся батальон их отбросил. Бронепоезд был вызван на Мармыжи, но ему пришлось задержаться почти на всю ночь, так как красные подорвали железнодорожный путь.

13 сентября красные атаковали Мармыжи, два раза врывались на станцию и в конце концов были отброшены. Неудачны были их атаки и на станции Кшень и Лачиново. Ночью они оставили Касторную, которую занял Сводно-Стрелковый полк. 1-й Марковский полк выполнил за две недели большую задачу и стал на переднем фасе дивизии, удлинив ее фронт к востоку; четырехдневные бои у станции Мармыжи стоили ему свыше 400 человек потерь, восполненных тут же взятыми пленными.

Эти бои протекали уже в резко изменившейся обстановке. Во-первых, наступила осень с туманами, дождями и пониженной температурой. Во-вторых, изменились и очертания местности. Степная полоса осталась позади; местность стала более изрезанной, волнистой; широкие балки сменились оврагами; кончился и чернозем, который сменил суглинок; села и деревни стали более частыми, но значительно менее населенными; изменилось и население.

В истории Марковской артиллерийской бригады так описывается деревня Степановка у станции Кшень, уже на территории Орловской губернии: «Уныло выглядела первая истинно великорусская деревня: вместо опрятных малороссийских „мазанок“ или аккуратных хат зажиточных курян-„перевертней“, виднелись нагроможденные в хаотическом беспорядке, нештукатуренные, красного кирпича закопченные избы с бесформенными серого известкового плитняка крышами. Крестьяне ютятся вместе со скотом и домашней птицей в донельзя загрязненных избах. С большим трудом взводу удалось найти место для орудийного парка, так как обычный способ располагать его на широких улицах здесь был неприменим из-за отсутствия прямых и сколько-нибудь просторных. Много недоразумений вызвал прибывший наряд обывательского транспорта: большинство повозок было запряжено одиночными, невероятно изнуренными клячами, парные же телеги приводили в полное отчаяние, так как большей частью были запряжены коровами».

Но было и иное, что отличало здесь население от населения пройденных районов. Это доброта, отзывчивость, искренность к белым бойцам и… открытая ненависть к красной власти. Последующие боевые операции и отношение населения показали с полной наглядностью, и первый показатель — начавшееся добровольное поступление крестьян в ряды марковцев.

Только один день, 14 сентября, был для полка днем относительного отдыха. Красные не наступали, а полк провел перегруппировку своих частей: 1-й батальон, около 450 штыков при двух орудиях, сосредоточивался на станции Лачиново; 2-й батальон, около 450 штыков при двух орудиях, — на станции Кшень и 3-й батальон с командой разведчиков, всего до 550 штыков, при двух орудиях, — на станции Мармыжи; в резерве комендантская рота и бронепоезд «Слава Офицеру»; конная сотня и полковая пулеметная команда поровну придавались батальонам и резерву. Полк вошел в отряд генерала Третьякова вместе с Алексеевским. Отряду приказано на следующий день перейти в наступление: марковцам занять Ливны и выйти на рубеж реки Чернавка, а алексеевцам, наступающим левее, выйти на пересечение железной дороги Елец — Орел у станции Верховье. До Айвен около 60 верст.

Полк должен наступать тремя колоннами: 1-й батальон вдоль большой дороги на Ливны, но так как он на правом фланге, притом открытом, то до прихода 2-го Марковского полка ему держаться уступом кзади; 2-й батальон вдоль реки Кшень, что неизбежно обязывало его действовать по обоим берегам ее; 3-й батальон вдоль железной дороги, причем в полосу его наступления входило пространство влево до реки Тим, разграничительной линии с алексеевцами.

15 сентября полк перешел в наступление на фронте до 30 верст, сразу же 2-я и 3-я колонны встретили упорное сопротивление, и только на следующий день, 16 сентября, они вышли на линию станции Долгая. Обнаружились трудности: перед полком большие силы противника, стоящие сплошным фронтом, и сосредоточен сильный кулак между железной дорогой и рекой Тим. Генералу Третьякову пришлось первый выгрузившийся батальон 2-го полка с двумя орудиями направить на левый фланг 1-го, как 4-ю наступающую колонну.

Двухдневный бой вызвал большой расход снарядов. Во 2-м батальоне был наряжен транспорт под охраной 22 конных разведчиков от 1-й батареи и двух батальонных пулеметов. При переезде через реку Кшень ночью транспорт нарвался на заставу красных, но батарейцы смяли ее, взяли 15 пленных под носом недалеко от стоявшего их батальона. Возвращаться пришлось уже кружным путем с 250 снарядами и 20 тысячами патронов.

Всю ночь велась конная разведка. Во 2-м батальоне не хватало верховых, тем более потому, что правая колонна уже занимала уступное положение. Вызвался в разведку со своими верховыми шт. — капитан Шперлинг. Он никогда не ограничивал себя, как командира батареи, кругом обязанностей исключительно батарейных, но расширял их до задач целой части, которой батарея придана. Требовалась разведка в восточном направлении, и он ночью отправился. 10 верст никого. Светает. Нужно возвращаться; навстречу скачущая телега. Крестьянин ехал сообщить белым, что полк кавалерии красных в четыре эскадрона при пяти пулеметах направляется на село Воловое. Шт. — капитан Шперлинг нагнал батальон уже ведшим наступление. Его командир, капитан Марченко^{139}, развернул карту; фланг его батальона под ударом, но там должен быть в этот день 1-й батальон. Беспокоиться особенно не приходится.

17 сентября утром в наступление перешли все четыре колонны. 2-й колонне пришлось полностью и не раз по частям переходить реку Кшень и вести бой на обоих берегах. Едва не погиб взвод 1-й батареи, неожиданно атакованной красным эскадроном.

— С передков! Пулеметы! — кричит шт. — капитан Шперлинг.

Момент — и залились пулеметы, другой — раздались картечные выстрелы. Когда подбежала рота, батарейцы ловили оседланных лошадей, снимали седла с убитых; захватили значок 1-го эскадрона Ахтырского полка.

3-я и 4-я колонны теснили противника, поддерживаемого 2–3 батареями, имея четыре орудия и один бронепоезд. Но у 1-й колонны положение создалось крайне тяжелое. Батальон пришел в село Воловое, как раз когда полк красной кавалерии подошел к нему. Красные не атаковали, но охватили село. И в это время один крестьянин сообщает: большие силы красной пехоты идут на село В. Большое, в котором батальон ночевал. Угроза в тылу, и полковник Слоновский, командир батальона, ведет его обратно все время под угрозой конной атаки. Но село уже занято противником. Батальон атакует и берет его. Красные отошли недалеко. Наступила ночь. Весь батальон на позиции вокруг села. Стрельба. Атака противника неминуема и тогда… даже если атака будет отбита? Решение: выводить батальон и отходить за реку Кшень, к селу Урузову.

Противник следовал за батальоном и подошел к реке Кшень. Он был теперь в 15 верстах от станции Мармыжи, в 10 верстах от железной дороги на Ливны и в 10 верстах в тылу у 2-го батальона. Из резерва полка выдвигается комендантская рота. Но противник может не только сорвать наступление на Ливны, но угрожать 2-му полку, разворачивающемуся на фронте вправо до станции Касторная. Генерал Третьяков требует немедленной высылки кавалерийских частей. Ему обещают Мусульманский (Горский) конный полк, дивизион Черноморского конного полка и затем конную сотню штаба корпуса.

18 сентября 1-й батальон (1-я колонна) переходит в распоряжение командира 2-го полка, полковника Морозова. Остальные три колонны продолжают наступление. 2-му батальону, у которого теперь противник с трех сторон, придаются два взвода пеших разведчиков из 3-го батальона и один взвод конной сотни. Наступление развивается успешно. Взято две станции, Прудки и Редьковская. Отчаянный бой у левой колонны батальона 2-го полка. Красные не только отбиваются, но и контратакуют, местами удачно; их прорывы доходят до 3 верст в глубину.

Но роты и взводы батальона маневрируют, бьют во фланги. Попадает в плен штаб 21-го полка. 3-й батальон, где противник уже сдавал, высылает на поддержку роту. Красные не выдерживают удара, отходят, теряя массу пленных. Пленные принадлежали к 19, 20, 21, 23, 60 и 2-му Симбирскому полкам 3-й стрелковой дивизии.

19 сентября. До Ливен оставалось 15 верст. Ожидалось сильное сопротивление на реке Сосна, протекавшей перед городом, имевшей возвышенный противоположный берег. Сопротивление красных слабело. Взята станция Коротыш. Уже впереди, в легком тумане, видны очертания города. Марковцев тянет вперед.

Довольно сильный бой у правофлангового батальона, и вдруг в сумерках красные быстро отходят и, к удивлению, даже не оказывают сопротивления на реке Сосна у деревни Лучи. Батальон идет к городу. Центральный батальон у реки и готов перейти ее вброд, но артиллерийская стрельба красных вдруг прекращается.

Левофланговый батальон, не встречая сопротивления, подходит к селу Крутому; там уже батальон алексеевцев, и им взята переправа через реку Сосна. Батальон обходит город с северо-запада, берет с. Моногорово, захватив при этом в плен два батальона красных, и подходит к железной дороге, по которой полным ходом на север проскакивает красный бронепоезд и вспомогатель. Севернее у станции Русский Брод, к которой уже подошел другой батальон алексеевцев, бронепоезд был подбит снарядом Марковской батареи, и он, «Стенька Разин», и вспомогатель с одним орудием были захвачены.

Обход города принудил красных поспешно оставить Ливны. Под самый вечер пришлось иметь легкое столкновение с полком кавалерии, 9-м Советским, причем совершенно очевидно сдались несколько красных всадников, и среди них командир этого полка, оказавшийся сыном известного всей России генерала Брусилова ротмистр Брусилов. 3-й батальон, пройдя город, остановился на его северной окраине. С востока пришел 2-й батальон. Батальон 2-го полка остался в Моногорове.

За пятидневное наступление на Ливны марковцы прошли до 60 верст, а с начала наступления от Корочи до 150. За три недели новый, второй «скачок» на север. Скачок, во-первых, значительно меньший, нежели из Донбасса до Корочи, а во-вторых, и с большими усилиями. Но настроение было отличное даже при большой усталости, даже видя свои тяжкие потери: в 1-м полку до 800 человек, в батальоне 2-го полка свыше 200 человек. Надежда их пополнить здесь, в городе полном офицерами, добровольцами среди явно расположенных к армии крестьян, затем отборными пленными, из взятых 3000 человек.

По взятии Курска туда сразу же из Харькова переехали все части 2-го полка и сразу же получили большое пополнение как офицерами, так и солдатами. Роты полка стали иметь до 250 штыков; рота генерала Маркова и отдельная офицерская рота по 200 с лишним офицеров. Сила теперь у полка огромная — до 3500 штыков при 40 пулеметах. Но был существенный недостаток — отсутствие не только конной сотни, но и команды конных разведчиков. Сорока всадников при штабе полка и при батальонах едва могло хватить для поддержания связи.

11 сентября внезапно выступила на фронт Офицерская рота. 14-го стали грузиться и все части полка, и на следующий день они уже выгружались на станции Кшень, где стояла Офицерская рота. Полку дана задача сменить на станции Касторная Сводно-Стрелковый полк, отзываемый на внутренний фронт против Махно, и обеспечить правый фланг наступающего на Ливны 1-го полка. Полк должен стать на фланге дивизии, имея вправо от себя в 35 верстах, в городе Землянске, отряд в 400 конных и 400 пеших при батарее, наблюдавшей 60-верстный разрыв между станцией Касторная и городом Воронежем, взятым корпусом генерала Шкуро.

16 сентября из полка выделяется один батальон на левый фланг наступающего 1-го полка. В Касторную приходит лишь один батальон с Офицерской ротой; другой с командой разведчиков останавливается на станции Лачиново.

17 сентября красные внезапно перешли в наступление к северу от Касторной в направлении на Мармыжи и по западному берегу реки Олым на Касторную и подошли на 15–20 верст к обеим станциям. Смена стрелков была отменена, а 2-му полку, которому был придан батальон 1-го полка, приказано отбросить красных.

18 сентября все части полка сталкиваются с противником, но, не имея орудий, не могут сбить его, имеющего несколько батарей. И только батальон 1-го полка, проделавший за минувший день до 30 верст и отдохнувший лишь четыре часа, сбил его передовые части на реке Кшень и с боем занял с. В. Большое, отбив несколько атак.

19 сентября он выбивает красных из села Волового и удерживает его. А в это время они снова занимают село В. Большое и южнее его деревню Екатериновку. Батальон 2-го полка с подошедшими к нему двумя орудиями выбивает красных из села Сергиевка и в течение дня отбивает их атаки. Остальные шесть рот едва сдерживают напор на Касторную.

Положение создается тяжелое: у противника подавляющие силы; давит его артиллерийский огонь; прорывы между батальонами до 10 верст; резерва нет; нет и кавалерии, которая наблюдала бы интервалы между батальонами; и главное, нет никакой части, чтобы обеспечить разрыв в 40 верст между селом Воловым и занятыми в этот день Ливнами.

Генерал Третьяков (в его отряд вошел 2-й полк) требует от 1-го полка немедленной отправки к месту прорыва красных возможно больших сил. Из трех батальонов назначаются: один батальон, команда пеших разведчиков, полусотня и взвод орудий под общей командой командира батальона, капитана Марченко. Отдохнув всего около пяти часов, отряд тронулся из Ливен по большой дороге на юг.

20 сентября. Красные атакуют 2-й полк, но он держится. Батальон из Сергиевки идет на запад и с жестоким боем занимает деревню Екатериновку. 1-й батальон 1-го полка вынужден был оставить с. Воловое.

Отряд капитана Марченко выступил ночью и шел в обратном своему вчерашнему наступлению на город направлении. С переходом реки Сосна он вступил в район совершенно не наблюдаемый. В пути брались обывательские подводы и на них сажались пехотинцы. Впереди отряда ехали конная полусотня и 20 батарейцев, всего 75 шашек со шт. — кап. Шперлингом во главе. Этот славный артиллерист, теперь командир конной группы. У хуторов Юрских замечен разъезд красных; ему устроили засаду, и батарейцы взяли восемь человек в плен и трех убили. Вскоре показалась группа коней в пятьдесят, оказавшаяся сотней Горского полка. От нее получили сведения о положении в южном направлении.

С наступлением ночи весь отряд, пройдя 35 верст, сосредоточился в с. Цурикове. Здесь были получены сведения о занятии противником с. Гатища. Отряд отрезается от Ливен. Положение ухудшается, и генерал Третьяков вынужден взять из Ливен еще один батальон. У Ливен остается один батальон. Связавшиеся ночью 1-й и 2-й батальоны 1-го полка составили отряд полковника Докукина^{140}, помощника командира полка.

21 сентября. Ночью приказание атаковать противника: 2-му полку с юга шестью ротами (подошло два орудия) и четырьмя ротами (1-м батальоном) с юго-запада; полковнику Докукину двумя батальонами с северо-запада и севера, выделив часть сил в обеспечение себя со стороны Гатища.

Наступление с юга сразу же было остановлено огнем артиллерии и густыми цепями противника, и в течение дня ни та, ни другая сторона не смогли сдвинуться с места. 1-й батальон 2-го полка, начав наступать от Екатериновки и вынужденный развернуть все свои четыре роты, наконец сбил красных и стал их преследовать, выведя Офицерскую роту в резерв. Взял села Верх, и Ниж. Большое. Местность пересеченная; наблюдение за флангами, из-за отсутствия верховых, отсутствует. Батальон увлекся и вот… в каких-нибудь 600–700 шагах вправо от резервной роты на складке появилась цепь противника. Рота с места перешла в атаку. Удар был стремителен, и офицеры мгновенно смяли красных и преследовали их на следующий гребень. В это время красные охватили с фланга цепи головных рот, которые стали менять направление под огнем с двух сторон. Одна за другой останавливаются пулеметные двуколки: перебиты лошади. Роты отбиваются, взвод орудий поддерживает. И вдруг, когда Офицерская рота, которая так успешно отбила обход красных справа, вышла уже на второй гребень, на нее справа налетела кавалерия. Рота приняла атаку «в штыки», но в каком положении? С правого фланга до левого взвод за взводом легли под ударами шашек и штыков подбежавшей пехоты.

Батальон стал отходить. Уже в редкие его цепи переданы последние 30 пулеметных лент; кончаются снаряды и у орудий, и стоят они на позициях «для вида». Противник, заняв село Н. Большое, остановился, остановился и батальон. В нем осталось только 250 человек из 800, начавших бой, и три пулемета; от Офицерской роты 21. Наступившей ночью со стороны противника подошло еще человек 20–30 раненых и здоровых. Они сообщили: красные поспешно отошли. Батальон теперь мог быть более или менее спокоен, а особенно потому, что с ним связались разъезды от дивизиона черноморцев, только что прибывшего на этот участок. Поздно, но все же не окончательно поздно. В сумерках их эскадрон налетел на маленький хутор, разметал в нем пехоту противника и спас от расстрела 16 уже раздетых офицеров. Неожиданный отход красных вызван был успешным наступлением отряда полковника Докукина и особенно батальона капитана Марченко.

Батальон полковника Слоновского в течение долгого и упорного боя взял село Воловое и здесь получил приказание «ждать дальнейших распоряжений». И он выполнял это приказание даже тогда, когда прискакал из села Н. Большое офицер, от попавшего в тяжелое положение батальона 2-го полка, с просьбой оказать поддержку. (Расстояние между батальонами не превышало 5 верст.)

Батальон капитана Марченко, ведший наступление в южном направлении, несмотря на опасность слева, с боем взял деревню Богдановку, а затем и село Липовчик, но не задержался в нем и, несмотря на ночь, продолжал наступление, когда получил приказание «оставаться в селе Липовчик и ждать приказаний». При этом сообщалось о неудаче 1-го батальона 2-го полка. Это приказание «ждать распоряжений» и спасло красных: они смогли отойти.

Ночью приказ: утром 2-му полку и отряду полковника Докукина перейти в наступление и отбросить красных за реку Олым; и добавлялось: на с. Гатище будет вести наступление батальон 2-го полка, вызванный от Ливен. Но затем другое приказание: 1-му батальону и команде разведчиков 1-го полка немедленно и в самый короткий срок быть в Ливнах, где противник повел наступление.

22 сентября. 2-й полк и батальон капитана Марченко пошли вперед. И опять 2-й полк не смог сбить противника на сокращенном фронте, теперь не более как в 10 верст у красных стреляло 12 орудий против четырех. Но батальон капитана Марченко берет село Кирилловское. Ему слышен бой впереди и вправо, и он идет на выстрелы, не обращая внимания на угрозу своим флангам и даже тылу. Шт. — кап. Шперлинг со своими конными ведет разведку. Два взвода, посаженные на подводы, и взвод орудий у капитана Марченко летучий резерв, переезжающий с фланга на фланг. Шт. — кап. Шперлинг замечает в низине колонну кавалерии, и летучий резерв рассеивает ее. Батальон приближается к району, где впереди и вправо идет бой. Летучий резерв перебрасывается в этом направлении. Еще немного — и видно село Языково и позиции красных на северо-западной его окраине. Батальон почти на их фланге. Артиллерийский взвод открывает огонь, красные не выдерживают и начинают отходить. В сумерках батальон входит в Языково с севера, а с запада слабый, пострадавший накануне батальон 2-го полка. Но южнее противник еще держится. До крайности утомленный дневным маневренным боем батальон, а в особенности артиллерийские лошади, преследовать не могут.

Дан отдых до утра, а утром опять в наступление, но уже не встретившее упорного сопротивления. Батальон капитана Марченко первым перешел переправу через реку Олым и остановился на станции Набережная. Преследование вели части 2-го полка, а батальон капитана Марченко, отдохнув часа два, на подводах уже ехал по срочному вызову в Ливны. Во взятом батальоном 2-го полка селе Гатище он заночевал.

2-й полк получил участок фронта от села Касторного включительно на север вдоль реки Олым, а затем с поворотом от нее в направлении на Ливны до реки Сосна, за которой начинался участок 1-го полка.

Участок в 50 верст, тянувшийся 30 верст прямо с юга на север; участок, на котором 2-й полк должен был обеспечивать не только фланг, но и тыл 1-й дивизии и всего корпуса. В его распоряжение были приданы дивизион черноморцев, сотня штаба корпуса и слабый Горский полк. Полк сразу же, как только был отброшен противник, расположился: два батальона на станции Касторная, приступив к смене стрелков; один батальон в трех пунктах в районе села Гатища на переправах и рота на переправе у станции Набережная; в промежутках конные части. Но участок был не по силам его занимавших.

Потери 2-го полка за пять дней боев огромны: до 1250 человек. Если прибавить потери батальона, наступавшего с 1-м полком на Ливны, то до 1500 человек. От 3500 штыков осталось до 2000. Влитое из пленных пополнение увеличило его численность всего на 200 человек. 1-я рота, в составе 35–40, была отправлена в Новодевицк на пополнение офицерами. Перед уходом она участвовала на похоронах своих убитых офицеров. До 50 гробов одних только офицеров стояло у церкви села Касторного.

Полк переживал тяжелое моральное состояние — огромные потери и никакого, в сущности, успеха. 500 человек, взятых в плен, утешение слабое; противник отошел, не будучи разбитым. На следующий день, 24 сентября, он уже атаковал две роты, стоявшие у деревни Козинки, занял деревню, но был отброшен. Пленные сообщили о готовящемся наступлении красных, по крайней мере силою двух бригад пехоты и двух полков кавалерии. А крестьяне сообщили, кроме того, что подошли и свежие коммунистические полки елецких и петроградских рабочих и Реввоенсовета 13-й армии. В это время красные вели наступление на 1-й полк.

25 сентября красные повели второе контрнаступление от слободы Чернава с востока на село Гатище и в южном направлении, вдоль западного берега реки Олым. Батальон, стоявший в районе с. Гатища, сразу же оказался разъединенным кавалерией красных. Две роты отошли в Гатище и здесь были окружены красными. Из села они пробились благодаря полному самопожертвованию пулеметчиков, но потеряв одно орудие. Они отошли за реку Кшень, утеряв связь даже с сотней штаба корпуса и Горским полком. С ближайшей станцией Студеная было сообщено о положении в штаб 1-го полка и отряда. Но был наготове резерв, Стрелковый полк, уже погруженный в эшелоны, и его два батальона немедленно отправляются через Мармыжи на станцию Студеная.

26 сентября они с батальоном 2-го полка, собравшимся за ночь в полном составе, сосредоточились на реке Кшень под общим командованием командира Стрелкового полка, полковника Гравицкого. В этот день 2-й полк перешел в наступление от станции Касторная по обе стороны реки Олым. На восточном берегу его части выдвинулись верст на 20 к северу, но на западном встретили жестокое сопротивление и вынуждены были отходить. Потребовалось еще три дня, чтобы полку, с подошедшим к нему 3-м батальоном стрелков, и отряду полковника Гравицкого сломить упорное сопротивление и принудить красных к поспешному отступлению.

30 сентября. Стрелки заняли слободу Чернава, а 2-й полк вел наступление по обе стороны железной дороги в направлении на Елец. У села Большие Плоты красные попытались оказать серьезное сопротивление, но были разбиты, потеряв при этом четырехорудийную батарею с зарядными ящиками и в полных упряжках. Атаковали батарею конные разведчики того артиллерийского взвода и ординарцы того батальона, которые в селе Готище были окружены, но пробились с потерей одного орудия.

1 октября полк остановился на линии станции Долгоруково. Кавалерийские части, приданные ему, были отозваны. И на этот раз прорыв красных кончился для них полным, главным образом моральным, поражением.

19 сентября 1-й полк взял город. Полное расстройство противника позволяло продолжать наступление, но обстановка в тылу требовала немедленной отправки туда трети сил, а через день и второй трети. В Ливнах остались лишь один батальон и комендантская рота с двумя орудиями.

22 сентября красные, подкрепленные свежими частями, перешли в наступление. На следующий день бой шел уже на окраине города, и только подход с юга 1-го батальона с командой разведчиков позволил удержать его. 24-го в критический момент подошел с юга и 2-й батальон.

25 сентября отбита сильнейшая атака красных, после чего они были отброшены несколько к северу. Этот день — день праздника 1-го полка. Полк провел его в бою. И только в городе собравшиеся чины штаба полка во главе с командиром полка, полковником Блейшом, и немногими представителями батальонов отметили его.

26 сентября полк перешел к активной обороне. Для него назревала опасность с юга. 1-й батальон переходит на южный берег реки Сосна и ведет наступление на восток, держа связь вправо с отрядом полковника Гравицкого.

30 сентября он, не доходя до слободы Чернава, снова переходит на северный берег реки, обходит Чернаву с запада и занимает село Троицкое, в 5 верстах от нее. Его команда разведчиков с капитаном Дубининым в 60 человек забирает два орудия. Красные, под угрозой обхода, оставляют слободу Чернава, которую и занимает Стрелковый полк. Но в то же время батальон оказывается в тылу у противника, стоявшего против Ливен. Один из красных полков торопится уйти на север за реку Чернавка, преследуемый 2-м батальоном, и у реки натыкается на две роты, уже подошедшие к переправе. Красный полк попадает между двух огней, ищет спасения вброд. С противоположной стороны его встречают огнем свои.

1 октября 1-й полк весь вышел на линию притока реки Сосна, Чернавка, заняв фронт в 25 верст от села Троицкого до села Медвежья, в 20 верстах к северу от Ливен. Потери его доходили до 300 человек. Успех был явный (одних пленных было взято 1500), и он одержал его благодаря подвижности всех своих частей и инициативе их начальников. Огромную помощь оказали крестьяне, дававшие в ходе боев сведения о силах и передвижениях противника.

Физическая усталость покрывалась отличным настроением. Не высказывали его лишь лошади. Им действительно пришлось очень тяжело поработать, таская пулеметы и орудия по размокавшим от дождей дорогам и полям. Для лошадей необходимо, чтобы их совершенно разамуничивали. Командиры артиллерийских взводов просили об отводе на отдых и получили ответ: «Боеспособность артиллерийской единицы зависит от исправности боевой части, и, пока пушки целы и не отказываются стрелять, не может быть никакой речи об отдыхе батарей».

1-й полк быстро пополнил свои потери. В Ливнах в его ряды стало около 100 офицеров из жителей этого города, немало добровольцев из крестьян и прибыла партия в 300 человек, навербованных в глубоком тылу, много было влито пленных. Полк стал снова большой силой: по 700 штыков в батальоне, по 5–6 пулеметных взводов в каждом; комендантская рота и команда разведчиков по 200 штыков, даже конная сотня полка возросла вдвое.

Иное положение было во 2-м полку. Ликвидация второго прорыва стоила ему также огромных потерь до тысячи человек. Огромный участок? Встреча с коммунистическими частями, с двумя бригадами, с двумя кавалерийскими полками? Да, конечно. Но только ли это? Стали разбираться в своих упущениях, и не только в своих, и не в группах младших и средних командиров, но с участием командира полка, полковника Морозова. В частности, по вопросу о взаимной поддержке. Полковник Морозов не мог оставить без последствий неоказание поддержки в бою 21 сентября со стороны 1-го батальона 1-го полка батальону 2-го, попавшему в тяжелое положение. Он и капитан Образцов непрерывно были в тесной связи со всеми частями полка, укрепляя в них дух.

Помимо того, даже в положении, в каком находился полк, выпускались приказы касательно всех сторон боевой службы; отмечались ошибки, упущения и проявления доблести офицеров и солдат. В приказах были фамилии пулеметчиков мл. унтер-офицера Папкова, ефрейторов Рогова и Плетнева. Общими усилиями полк решительно поднимал свой дух, совершенствовал руководство боя и разрабатывал тактику в бою. Он пополнялся пленными, а из тыла к нему пришло большое пополнение. Роты его стали по 120–150 штыков; пулеметов было достаточно, но оставалось сыгравшее уже роковую роль отсутствие в полку достаточной команды конных разведчиков.

Подъему настроения в обоих полках очень помогло сообщение, что 1 октября был взят Орел. Марковцы кричали «Ура!» корниловцам. Надежды на скорую победу крепли. Считали, сколько оставалось переходов до Москвы.

Но вот возвращавшиеся в полки говорили: газеты пишут и все говорят: «Корниловцами взят Курск. Корниловцами взят Орел». Генерал Май-Маевский сказал: «Орел орлам» и… ни слова о марковцах. Будто их и не существует. Раненые марковцы напрасно искали в газетах что-либо о своих полках. Впрочем, прочли сообщение: «Отряд капитана Коломацкого взял г. Ливны». Догадались, что говорится о них, марковцах, только по фамилии капитана Коломацкого и еще потому, что знали о наступлении своих частей от Корочи на Тим, Щигры, Мармыжи… Но кто другой догадается? Как-то было досадно. Стоят они где-то, и если назвать эти пункты, то они окажутся большинству неизвестными и даже не на всех географических картах отмеченными. Значит, и роль их незначительная.

1 октября оба Марковских полка вышли на линию станция Долгоруково, слобода Чернава и далее на север по реке Чернавка. Их общий фронт до 60 верст. Стрелковый полк ушел на погрузку для отправки на внутренний фронт. Его сменил батальон алексеевцев, вошедший в подчинение командиру 1-го полка. Фронт полков был почти прямой линией. Но на флангах?

Правый фланг 2-го полка «висел в воздухе». Правда, в 25 верстах к востоку с севера на юг протекал Дон. Но может ли это быть гарантией? Правда, вдоль Дона вели наблюдение кавалерийские части Землянского отряда, но центр отряда в Землянске, теперь в 45 верстах к югу. Может ли служить обеспечением его фланга и Марковская инженерная рота, ставшая в Касторной, в 50 верстах к югу? Может быть, железная дорога, на которой стоит полк, является гарантией: подъедут бронепоезда, резервы? Нет. Все мосты на ней основательно взорваны проходившими здесь мамонтовцами. Фланг «висит в воздухе».

Левый фланг 1-го полка. Между ним и Алексеевским полком, пересекшим линию железной дороги Елец — Орел у станции Верховье уже в Тульской губернии, разрыв в 20 верст. Фланги обоих полков могут быть подвержены удару противника, силы которого против них составляют две стрелковые дивизии, Симбирская бригада, кавалерийская бригада и другие части. Елец, находящийся в 25–30 верстах, является опорным пунктом красных; к нему с севера подходят две железнодорожные линии, по которым быстро могут быть подвезены резервы.

Можно ли сказать, что отряд генерала Третьякова из трех полков, растянувшийся на 100 верст, имеющий к тому же «на весу» левый фланг алексеевцев (более чем 30-верстный разрыв с корниловцами наблюдался лишь Черноморским конным полком), крепко стоит на месте? Но об этом марковцы не думали. Их цель — взятие Ельца, большого города, отмеченного на всех географических картах. «Вот только подойдет младший брат третий полк!»

Красные отходят. За ними следуют белые. На огороде работает старик крестьянин. Он подходит к дороге и, сняв шапку и низко поклонившись, говорит:

— Спасибо вам! Может быть, теперь мы вздохнем свободнее.

Жест. Слова… Их раньше на «широкой Московской дороге» не приходилось слышать, разве в городах.

Конная разведка марковцев в пять коней выехала далеко вперед. Деревня. Осторожный въезд в нее. Жителей не видно, но вот появились двое и направились к разведчикам.

Красных в деревне нет, сказали они и дали обстоятельные ответы на все вопросы. Сразу же между марковцами и крестьянами установились отношения взаимного доверия. Тут один из них пригласил к себе «откушать нашего хлеб-соли», уверив, что в случае появления красных им будет немедленно сообщено. Марковцы приняли приглашение. В доме старосты все оказалось готовым к встрече «дорогих гостей».

— Мы все вас ждали с нетерпением. Уж больно плоха стала наша жизнь, — говорили в один голос бывшие в комнате крестьяне.

Как ни хотелось марковцам задержаться у радушных хозяев, все время повторявших: «Вы наши освободители», но нужно было ехать. Сердечно поблагодарив, марковцы хотели уплатить за еду, но они отказались принять деньги, говоря: «Сход постановил встретить и угостить белых». Ликовали сердца…

В маленькой деревушке остановилась Марковская часть. Пулеметчикам досталась хата на краю, так как они должны были держать свои пулеметы в готовности к бою. Во дворе встретили рослого, здорового, лет 35, крестьянина, но очень мрачного, усталого и чем-то озабоченного.

— Ну что же?! Идите в хату. Место есть, — сказал он.

Хата, да и весь двор не бог весть какие. Но для марковцев нужно было тепло, чтобы согреться и обсушиться, это главное, а затем горячего чаю и хотя бы отварной картошки, чтобы утолить голод до прихода кухни. Опытный глаз пулеметчиков сразу же определил, что на хорошее питание здесь не приходится рассчитывать ни им, ни лошадям. Комната, в которую вошли пулеметчики, была в сильно запущенном виде. Двое малых ребят при их появлении скрылись в другой. Вошел хозяин.

— А где хозяйка? — спросили его.

— Больна она. Лежит уж который месяц. Беда. Все хозяйство на мне; да и дети… А тут красные угнали меня с подводой на пять дней, возить их. Что ни говорил им, кричат, ругаются, грозят… — сказал он со злобой.

Видя положение хозяина, пулеметчикам пришлось быть насколько возможно скромными и осторожными в своих просьбах.

— Нельзя ли вскипятить чайку, сварить картошку? Заплатим, — обратились они к нему.

— Можно. Все будет, что в доме водится. Вот только беден я стал, даже хлеба нет… Подождите малость. Зарежу курицу.

Пулеметчики ахнули и запротестовали, говоря о скором приезде кухни, но хозяина это не убедило.

— Знаю я солдата и что ему нужно. Сам был унтером в Царской армии. Воевал! — И вышел из хаты.

За ним бросились, продолжая отказываться от курицы. Хозяин быстро ходил по двору, вытащил охапку сена и понес ее пулеметным лошадям, принес дров, в момент поймал курицу и зарезал ее.

Общими силами принялись за хозяйство и скоро уселись за стол, притащив с пулеметной тачанки небольшой запас провизии, имевшийся всегда. На столе появились, помимо курицы, картошки, лука и других продуктов, предоставленных хозяином, хлеб, сало, сахар, чай на заварку, соль.

Разговорились.

— Жил небогато, но все было. Да вот, большевики. Давай им все, даже последнее, — говорил хозяин.

Много он рассказывал о красных и ничего не спросил о белых, будто ему, да и всем крестьянам всякая власть лучше большевистской. В общей трапезе принимали участие и дети хозяина, которые быстро освоились с незнакомыми людьми и безо всякого страха разговаривали с ними.

— Эх! А вот от красных они прятались, боялись их, — говорил унтер. — Уничтожить нужно большевиков.

Не забыли марковцы и больную жену унтера. Поропросили передать ей еду, отсыпали сахара, а затем один из них сбегал за сестрой милосердия, которая как-то позаботилась о ней. Немедленно после еды хозяину были предложены деньги за угощение, но тот решительно отказался от них.

— За что? Мы должны благодарить вас, что свободно вздохнули без красных. Вы же люди добрые, те…

Однако пулеметчики не хотели остаться в долгу. Они мобилизовали имевшиеся у них полотнище палатки, кусок кожи, рубахи, чай на заварку, кулек сахара и сала и еще что-то и предложили хозяину. От этих предметов он отказаться не мог.

Наутро марковцы уходили в дальнейший поход, сердечно расставшись с унтером. Последний на прощание сказал:

— Дай Бог вам удачи! Мы, крестьяне, с вами, а не с красными.

На охране железнодорожного моста у Айвен стояла марковская застава. Взаимоотношения с крестьянами были самые лучшие. Они радовались уходу красных и наступившему покою. Но вот на заставу пришли два-три крестьянина и сообщили, что в их дома вечерами заходят красные, требуют хлеба, мяса и насильно отбирают все, что им надо, и просили защиты. Было ясно, что в районе блуждают мелкие группы красноармейцев, отставшие от своих частей. Начальник заставы принял меры. По указаниям крестьян он произвел облавы и задержал несколько десятков человек. В благодарность крестьяне постановили снабжать заставу мясом (живыми баранами) и другими продуктами.

— Настрадались мы с большевиками да комбедами. Спасибо вам! — говорили они.

В Ливнах, уже через два-три дня после ухода большевиков, жизнь вошла в норму. На базаре крестьяне продавали свои продукты, а обрадованные горожане их покупали или, главным образом, выменивали на разные вещи. И те, и другие были довольны.

Любопытные к проявлениям народной жизни, марковцы тоже ходили на базар с целью узнать настроения населения и там слышали многое о жизни при большевиках. Горожане жаловались на недостаток продуктов, так как базары были запрещены, а крестьяне на то, что они ничего не могли продавать и из-за отсутствия денег что-либо покупать в городе. «В деревнях нас замучили продналогами, продразверстками, реквизициями и просто грабежами. А повезешь что-либо продавать, чтобы что-то купить, налетят милиционеры: „Что везешь? Спекулируешь“ и все отбирают, и перестали мы возить в город и остались без сахара, чая, соли, гвоздей; раздетые, босые. А то, что имели дома, приходилось прятать, чтобы не все ограбили. А теперь, слава Богу, свобода!»

Заметили марковцы и радостное настроение среди крестьян. Они встречались группами, разговаривали, смеялись и вместе на возах закусывали и попивали самогон. А в праздничные дни даже приезжали хорошо одетыми, чтобы пойти в церковь и праздновать со знакомыми.

— Как же нам не радоваться? При красных мы сидели дома, боясь куда-нибудь поехать; перестали знать, что с родней, родственниками, знакомыми, живущими в других деревнях. А теперь вот встречаемся. Хотя бы совсем сгинули эти большевики! — говорили они, а иные добавляли: — Не нужно нам советской власти. Была бы власть, которая дала бы нам свободу жить так, как раньше жили мы.

Было чему радоваться, но было и над чем глубоко задуматься. Наступала зима. Холодные дожди, чрезмерная сырость, а за ними придет и холод. Уже марковцы, совершив ли переход, или простояв часы на постах, или проведя день в горячем бою, быстро вбегали в отведенные им хаты, чтобы обсохнуть и согреться. Крестьяне это видели и понимали нужды бойцов.

В одной из хат хозяин и хозяйка готовы полностью обслужить, помочь своим постояльцам. Они видят, что те слабо одеты.

— Как же так? Ведь зима. А у вас ни рукавиц, ни теплой одежи?

— Ничего! Мы, марковцы, непромокаемы и непромерзаемы, — шутя отвечали им.

Хозяева пожимали плечами. На этом и закончился разговор о теплой одежде. Однако через несколько часов хозяин попросил старшего из них уделить ему время для разговора. Они уединились в другую комнату.

— Что бы вы ни говорили, — начал крестьянин (который, кстати, был старостой или старшиной, положение не признанное большевиками, но по-старому признаваемое крестьянами), — но у вас всех нет теплой одежды. Зимой пропадете. Большевики, так те насильно забирали у нас, что находили. А вы даже не просите.

Марковец сказал, что, конечно, теплые вещи им необходимы, но забирать насильно они не могут, а покупать денег нет.

— Не нужны нам деньги, — возразил крестьянин, — а вещи вам нужны, прикажите собрать, и они будут. Все охотно и с радостью дадут.

— Нет. Не можем мы отдать такой приказ.

Тогда староста объяснил, почему он, да и все остальные просят «отдать приказ»:

— Не дай бог, придут опять красные и узнают, что мы добровольно собрали белым вещи, не будет нам от них добра.

Но офицер не согласился и с этим доводом, оставив собеседника в полном недоумении. А через день, когда часть уходила, староста вынес два больших мешка и бросил их на подводу.

— Берите. Для вас это нужно. Не надо ничего. Спасибо вам. Это от наших сельчан. Только никому не говорите.

В мешках оказались рукавицы, теплые носки, телогрейки, даже полушубки и валенки.

— Эх! Что за народ в этом районе, — говорили между собой марковцы. — Он не только входит в наши нужды, он помогает нам и в борьбе. Смотрите, сколько уже записалось в полк. И сколько бы, да все охотно пошли бы с нами, будь объявлена мобилизация. Но почему медлят с мобилизацией?

— Да. Крестьяне, но не интеллигенция и даже не наш брат офицер, — говорил кто-то. — Интеллигенция это не народ, а…

— Народ, народ! А забыли 1917 год? — говорил третий.

— Ну, ну! Кто прошлое вспомянет, тому глаз вон.

Из разговоров с жителями выяснилось, что крестьяне уже в минувшем 1918 году поднимали восстание против красных. Восстание охватило большую полосу от Ливен, Ельца и дальше на восток до Волги. В рядах марковцев обоих полков были офицеры и солдаты, принимавшие участие в этом восстании.

Дело было так. В 50 верстах от Тамбова есть огромное село Мучкап с 30 тысячами жителей. В мае 1918 года жители села, возмущенные продналогами и разверстками, перебили прибывших для выколачивания дани красных. Сильный отряд красных с артиллерией произвел карательную экспедицию на село, расстрелял многих и увел с собою несколько тысяч мужчин. В Тамбове им было «предложено» поступить в Красную армию, и крестьяне согласились. Но когда им было выдано оружие, они восстали и захватили Тамбов. Вскоре восстание распространилось на большой район.

В Тамбове к восстанию присоединились офицеры во главе с генералом Богдановичем. Однако действия восставших были вялы. Красные стянули большие силы и рассеяли их. Часть разбежалась по домам, часть, преимущественно офицеры, небольшими отрядами ушли в леса, а часть была расстреляна. Причем особенно зверствовали те комиссары, которые были захвачены повстанцами и посажены в тюрьму.

Красные преследовали ушедшие отряды в лесах. Не всем, но все же немалому числу восставших удалось выйти на Донской фронт. Один отряд вышел в Саратовскую губернию и присоединился там к восставшим под командой капитана Копейкина, офицера из рядовых солдат. Но и эта группа была рассеяна, и часть ее вышла также на Донской фронт.

За два месяца до прихода марковцев в район Ливен через Елец прошел рейдом корпус генерала Мамонтова, к которому присоединились сотни горожан и селян из района Тамбова, Козлова и Ельца, принимавших участие в этом восстании. Конечно, осталось на своих местах громадное большинство, однако для марковцев было ясно, что крестьяне продолжали таить в себе живую ненависть к советской власти, интеллигенция же подчинилась ей полностью. В Ливнах продолжала стоять выстроенная красными триумфальная арка, знаменующая победу советской власти. Теперь она имела другое назначение. Видимо, она-то и давила на мораль интеллигенции, приводила ее в полную растерянность.

Марковцы вошли в Ливны. Немало народа встречало их с радостью. По крайней мере, так казалось. Обычное дело: в городах и больших населенных пунктах их встречали толпами, а в деревнях безлюдьем. Марковцев тянуло к жителям, чтобы узнать от них, как они жили при большевиках и как относятся они к своему освобождению. Невольно искали случая найти подкрепление той душевной радости, которую испытывали сами. Первое впечатление от разговоров: жители, и особенно интеллигентный слой, продолжали жить под влиянием страха. Не сразу они становились откровенными. Но вот в одной высококультурной семье разоткровенничались. Оказалось, что интеллигенция испытывает страх не только перед большевиками, но в некоторой степени от мысли о своей судьбе при белых.

— Что теперь будет с нами? Как мы будем жить? При красных мы кое-как устроились, служили, нам платили, ели скромно и не голодали. А теперь? Да допустите ли вы нас, служивших у красных, на службу в своих учреждениях? — говорили они.

Чем их утешить рядовым марковцам?

В Курске. В семье доктора; все почтенного возраста; рады освобождению; не знают, как благодарить. И в другой культурной же семье, где молодежь была на красной службе в разных учреждениях, беспокойство. Разговор не вяжется. Конечно, говорят о тяжелой жизни, а один из членов семьи передал то, что было сказано бывшим генералом, красным начдивом, стоявшим у них на квартире: «Все тяжести жизни в наше время вызваны Гражданской войной, и только по окончании ее жизнь может войти в норму». Но что же, в сущности, сказал генерал? Как его поняли эти люди? Он ушел с красными, следовательно… «Жизнь войдет в норму лишь с победой белых, и эта их победа принесет и конец войны», — заявили марковцы. Семья молчала. Интеллигенция. Что ей Россия?

Марковская часть расположилась в деревне в районе города Щигры. Один из командиров с помощником на квартире учителя народной школы. Их встретили холодно, но не без радушия. Пока хозяйка ставила самовар и что-то готовила, офицеры вели с учителем трудный разговор: он с ними был не весьма словоохотлив. Бросили взгляд на обстановку: чистая, уютно обставленная комната и квартира, на стенах портреты, литографии; этажерка с немалым числом книг; письменный и обеденный столы, стулья, два кресла…

О текущей войне офицеры не поднимали разговора, надеясь, что заговорит о ней учитель. Но он молчал. Говорили о местности, о болотистой реке Щигор (Рать), где должна быть отличная охота. Вспомнили о И. С. Тургеневе, который охотился в этих местах. Однако тянуло поговорить о войне, о положении при большевиках, расспросить учителя, который, безусловно, много мог бы рассказать. Начали с вопроса о народном образовании.

— Большевики, вероятно, решительно коснулись школы, провели ломку? — высказал мысль один офицер.

Учитель как-то сразу стал энергичным и твердым.

— Да. Реформы! Но школу и тем более народное образование они не ломают, а проводят улучшения. Я не вижу и не ожидаю ничего, что бы грозило народному образованию.

Офицеры стали задавать ему конкретные вопросы.

— Единственно, что может помешать школьному делу, это междоусобная война. Вообще, она расстроила жизнь всему народу, — твердо отчеканил он.

Офицеры насторожились и с трудом сдерживались от острых вопросов и своих высказываний. Наконец, один из них сказал:

— Но с войной ведь вам-то надо примириться, так как один из тех, кто предсказывал «бурю», висит у вас на стене (М. Горький), а другие вели к ней (Чернышевский, Белинский…).

Учитель больше не отвечал. Офицеры стали болтать с его женой. Морально тяжело чувствовали они себя у этого народного учителя.

С артиллеристами произошел такой случай. Их разведчики влетели в село, которое очищали красные. Пули свистели по улицам. Желая выяснить отношение к белым со стороны интеллигенции, они разыграли такую сцену: вбежали в дом, явно не крестьянский, и там встретили священника.

— Батюшка! Укройте нас. Спасите от красных.

И в ответ услышали грозное:

— Уходите, уходите, окаянные! Кровь проливаете, людей озлобляете, жизнь мирную нарушаете.

Ни слова не возразив, разведчики вышли из дома. Им было не до смеха, хотя он и вырвался в первый момент. Жалкое положение интеллигенции: из-за страха перед красными она гонит от себя и белых. Жаль стало священника, видимо много пережившего. Но вот тогда же, проходя по улице села, разведчики встретили крестьянку, сказавшую им:

— Родные. Вы, кажись, белые? У меня в доме два раненых казака. Укрыла я их, когда напали красные. Один из них умирает. Пришлите доктора, может, спасет его.

Глубокой благодарностью наполнились сердца разведчиков. Оказывается, что крестьянка не вызывала местного лекаря к раненым потому, что «он большевик».

Батальон марковцев за день боя, разбив красных, продвинулся вперед более чем на 15 верст. Была ночь сырая, холодная, когда один крестьянин сообщил, что в следующей деревне, верстах в пяти, скопились большие обозы красных, а части уже ушли. Немедленно был организован налет на эту деревню.

Отправились 12 человек верховых с пулеметом Льюиса, влетели в деревню, но, увы, обоз уже уехал. Было очень досадно. Обратили внимание на большой двухэтажный дом с освещенными окнами. Решили заехать. В дом вошли три человека и увидели в большой комнате много детей. К вошедшим подошли интеллигентного вида женщины и с радостью обратились к ним:

— Товарищи! Вы еще здесь? А мы-то беспокоились.

— А вы отчего беспокоились? — спросили их.

— Да как же? Придут белые, пропадем мы все, — твердо заявили женщины.

— А неужели белые такие злые? — добродушно спросили их офицеры.

— Конечно! Они все кровопийцы, какие-то чудовища. Об этом нас предупредили, отчего мы и уходим от них всем приютом.

Офицеры едва сдерживали свой смех, но, видя действительное беспокойство воспитательниц приюта и детей, которым передавалось их настроение, они поспешили их утешить:

— Не беспокойтесь до утра.

Воспитательницы тут же предложили своим «защитникам» горячего чая, от которого те не отказались. Быстро выпив чай, марковцы поблагодарили за доброе угощение и вдруг заявили: «А мы-то ведь самые настоящие белые!» — и показали свои черные погоны. Произошла немая сцена из «Ревизора». Она закончилась марковцами их добрым пожеланием всему приюту возвращаться на свое место. Хотелось смеяться, но побороло чувство досады и огорчения. Как это могло случиться, что интеллигентные воспитательницы приюта видели в белых зверей, а в красных и своих и детей защитников.

Марковцев вела Белая идея — идея освобождения Родины и устроения жизни так, чтобы всем жилось хорошо. Предыдущий период наступления ставил им вопрос: «За что идет Белая армия?» Теперь на новом рубеже он не ставился. Крестьяне получили освобождение от большевиков, главное, чего они хотели, а интеллигент озабочен был одним: а что теперь будет с ним? При большевиках люди как-то устроились; ну а теперь?

Белая идея — идея свободной жизни в освобожденной стране. Она не фраза, хотя бы и высокого смысла, а побуждение к должным действиям. Носителями ее должны быть все. Но все ли понимают это? Должна быть власть, которая ведет, руководит и карает. Начальной властью в каждом освобожденном населенном пункте, естественно, являлась власть военная. Народ смотрит на нее, узнает ее первые шаги и судит о новой власти по поведению воинских частей и их отдельных чинов.

В этом отношении в Ливнах было неблагополучно. Военная власть проявила себя с отрицательной стороны. Поступавшие жалобы на насилия оставались без последствий, виновные не несли наказаний, они покрывались властью. «Неужели это та святая Добрармия, которая несет мир и покой?!» — было такое восклицание. Горожане даже послали делегацию генералу Кутепову, и тот должен был вызвать к себе для объяснения командира полка.

О бесчинствах в тылу узнавали бойцы на позициях. Они возмущались и даже посылали офицеров в штаб полка, но их под разными предлогами не допускали к командиру. Возмущение дошло бы до крайнего накала, если бы не отвлекала боевая обстановка. В моральном отношении высоко стоял 2-й полк со своими безупречными командирами, полковником Морозовым и капитаном Образцовым. Жизнь в духе Белой идеи не налаживалась.

Еще в начале июня в Купянске было объявлено о формировании не только 2-го, но и 3-го полка и сказано, что основным кадром 3-го послужит 9-я Офицерская рота, но к формированию не приступали. 9-я рота продолжала участвовать в боях, неся потери. И только 1 сентября, в первый день наступления на Курск, кадр, пополненный чинами других рот, в составе 60–70 офицеров и солдат, выехал в Харьков.

Командиром полка назначен полковник Наумов, его помощником командир роты, капитан Урфалов^{141}. Форма одежды марковская с добавлением к таковой 2-го полка белого канта к верхнему обрезу рукавов гимнастерки. Полковой флажок — на черном фоне белый Андреевский крест, как и в 1-м полку, но с белой обшивкой по краям.

Полк начал свое формирование, в полном смысле, с азов. Ему не было дано ни одной готовой части, роты ли, пулеметного взвода, как это было со 2-м полком. Первое пополнение в 400 человек состояло сплошь из пленных, и все они были назначены в 1-й батальон. 12 сентября, когда формирование было перенесено в Курск, полк получил большое пополнение мобилизованными и пленными офицерами и солдатами, что позволило начать формирование 2-го и 3-го батальонов и команд.

Со снабжением полка необходимым снаряжением, обозом, лошадьми было еще хуже. В Харькове полковник Наумов напрасно пытался что-либо получить от штаба армии: все было, но отправлялось в другие формирующиеся части, и только с переездом в Курск полк начал получать необходимое. Но не хватало лошадей, двуколок, телег. Роты доведены были до 120–130 штыков; в каждом батальоне одна рота была офицерской. Кадр полка непрерывно пополнялся возвращающимися по выздоровлении от ран и болезней марковцами.

Но формировать полк не значит только создавать ему известную организацию, снабжать необходимым и даже готовить его части к бою, но и заниматься моральным его становлением: создавать дух, единство боевой доктрины, полное взаимопонимание и взаимное доверие. В этом отношении в полку было большое упущение. Занимались лишь в батальонах, а общего связующего руководства не было. Все, и то лишь в некоторой степени, решалось личными общениями среднего и младшего командного состава. Штаб полка был как-то мало чем связанной с полком единицей. В нем шла своя жизнь, отдаленная от готовящегося к боям полка. Один из чинов штаба, поручик, полуинвалид, доброволец-второпоходник, за совершенное им преступление был, по приказанию генерала Кутепова, расстрелян.

Самостоятельно шла жизнь и подготовка в батальонах, руководимых своими командирами. Занятия велись по их усмотрению добросовестно с расчетом закончить подготовку в кратчайший срок. Обращалось серьезное внимание на становление главного духа. Проводились беседы особенно с офицерами, почти поголовно из мобилизованных в Курске и его районе. В одном из батальонов командир на первом же занятии сказал приблизительно следующее:

— Господа офицеры! Мы ведем борьбу с большевиками, и не мне объяснять, почему и зачем. Вы лучше меня знаете, что такое большевизм, коммунизм, рабоче-крестьянская власть, «вся власть Советам» и так далее. Вы испытали их! О борьбе могу одно сказать — она должна быть доведена до полной победы.

Нас, как армию, должно прежде всего интересовать, как вести эту борьбу, как достичь победы. Вы знаете, она ведется с конца 1917 года. Вы знали, читали о гибели Корнилова, Маркова, Дроздовского, о смерти Алексеева; читали и о победах красных армий и пр. Но тем не менее, вот мы здесь, в Курске. Дело в том, что, как сказал наш шеф, генерал Марков: «Ис малыми силами можно делать большие дела», и Добрармия их делала.

Далее командир батальона приводил примеры из истории марковцев, говорил о понесенных жертвах и о долге, который они, офицеры, теперь призваны и обязаны выполнить. Затем было предложено задавать вопросы. И по этим вопросам можно было судить, насколько эти «новые» офицеры не могут постичь высоты духа старых добровольцев. Им казалось, что численной силе должна быть противопоставлена такая же или немного уступающая численно сила, чтобы добиться победы.

Закончил беседу командир так:

— Господа! От нас требуется решительно победить в себе все колебания и страхи. От офицеров без всякого снисхождения!

В конце сентября полк смотрел генерал Кутепов. Внешний вид был блестящий. Но красоты недостаточно для боя: нужны были пулеметы не на двуколках казенного образца, а на любых тачанках, подводах. Совершенно отсутствовала хотя бы маленькая команда ординарцев-разведчиков.

На фронте наступление шло успешно, и кадр молодого полка уже подумывал об участии в нем: в боях быстро пройдут и обучение, и внедрение должного духа, и, наконец, пополнение всем необходимым.

Фронт подходил уже к Орлу; на правом фланге дивизии к Ельцу. Скорей туда, к своим старшим братьям 1-му и 2-му полкам! И… неожиданно и срочно грузится 2-й батальон, едет на участок к корниловцам и выгружается на станции Становой Колодезь, в 20 верстах не доезжая Орла, где стоял штаб дивизии. На следующий день он выступил в западном направлении. 5 октября высаживается и 3-й батальон.

Что случилось? Почему полк побатальонно отправляется на фронт, и притом не на присоединение к своим полкам? Наступление Добровольческого корпуса не везде шло одинаково успешно. В то время, когда на правом фланге 1-й и 2-й Марковские полки подошли к Ельцу, левее алексеевцы пересекли железную дорогу Елец — Орел, далее влево корниловцы были у Орла на левом фланге, 3-я дивизия значительно отстала. Между корниловцами и 3-й дивизией образовался уступ верст в двадцать.

Штабу армии было известно, что к западу от Орла, в 60 верстах у города Карачева, сосредоточивается ударный кулак в составе Латышской дивизии и кавалерийских частей, но тем не менее он не сдерживал наступление корниловцев, а побуждал их взять поскорее Орел. Корниловцы, уже испытывавшие давление слева, продолжали наступление, 1 октября взяли Орел и сразу оказались под ударом не только слева, но и под угрозой обхода. Им в тыл устремились латыши. Из Курска навстречу им высылаются батальоны 3-го Марковского полка.

2 октября 2-й батальон столкнулся с латышами, уже перешедшими на восточный берег Оки южнее Орла. Во встречном бою он не удержался и, с потерей четверти своего состава, до 125 человек, отошел. На следующий день он, отбив латышей, перешел в наступление, но дошел лишь до вчерашнего места боя, где подобрал своих многочисленных убитых. Батальон вошел в подчинение командиру 2-го Корниловского полка. Латыши напирали. Положение становилось тяжелым. 5 октября оставлен был Орел. На фронт вызывается весь 3-й Марковский полк.

7 октября два батальона переезжают на станцию Дьячье. Полку (два батальона) дан участок от реки Ока до правого фланга 3-й дивизии.

9 октября им, без одного орудия, приказано перейти в наступление в направлении на город Кромы, во фланг обходящему корниловцев противнику.

Морозный день. Колонна шла в образцовом порядке, выслав вперед дозоры. Все шли в полном молчании. О чем думали офицеры и солдаты, идущие в первый для них бой с красными? «Старые» марковцы шли, пытливо присматриваясь к «молодым», волнуясь не за себя, а за них, им еще неизвестных. Они привыкли, что в старых марковских рядах шли с песнями, шутками, уверенно, смело. Образцовый порядок не был показателем надежности. Видно было, как впереди в версте как-то не по-«марковски» шли дозоры.

Там началась стрельба. Батальоны под артиллерийским огнем, развернувшись в боевой порядок, перешли в наступление, один на село Спасское, другой на село Добрыня. Атака была стремительной, и латышский полк их 1-й бригады стал отходить. Выдохлись пулеметчики, таща пулеметы в лямках, и поздно открыли огонь. В обоих батальонах выбыло из строя 128 человек. Отменно наступала 3-я рота; ее довел до штыкового удара старший унтер-офицер за выбытием офицеров. В ротах настроение повысилось. Продолжая преследование, полк остановился, не доходя 2 верст до Кром, так как у него оказался под ударом левый фланг.

10 октября батальоны перешли в наступление на хутора, расположенные по обоим берегам реки Кромы, один восточнее города, другой западнее; расстояние между ними превышало 3 версты. Части хуторов на южном берегу реки были взяты легко, но перейти речку смог лишь левый батальон. И опять дальнейшее наступление было остановлено. Кромы оставались не занятыми. Ночью латыши атаковали левый батальон и принудили его отойти на южный берег. Здесь выказала свою слабость Офицерская рота, но поплатилась лишь потерей подводы с вещами. «Не огорчайтесь! И без вещей можно воевать», — говорили в утешение «старые» марковцы.

11 октября. Приказ: взять город, причем слева обеспечивать фланг будет Конный полк. Переправы и город были взяты легко и почти без потерь, но удерживать их на фронте до 5 верст невозможно. К этому выводу пришли оба командира батальонов, о чем и сообщили в штаб полка, остававшийся в 3 верстах к югу. Никакие убеждения, доказательства и просьбы «приехать и убедиться» не подействовали. «Город удерживать!» Была установлена телефонная связь между штабом и батальонами. Командирам батальонов пришлось самим решить: город не удерживать, но удерживать переправы, однако перед городом держать по две роты в качестве охранения.

Шел мелкий холодный дождь. Наблюдение стало хуже. Почва размякла. Из рот тревожные сообщения в связи с приближавшейся ночью. Крестьянин сообщил о готовящемся ночном наступлении латышей. Из штаба полка приказание: усилить охранение, выслать разведку, полная бдительность и готовность.

Все уже сделано — был ответ.

Наступила ночь. На участке 3-го батальона захвачены два пулеметчика и пулемет. Пленные сообщили: наступают части 3-й Латышской бригады, а им было приказано выдвинуться с пулеметами насколько возможно вперед. О наступлении латышей сообщили в штаб, и оттуда приказание «немедленно прислать пленных». Донесение от командира 11-й роты, поручика Семенюшкина^{142}: «Латыши наступают. Взято 30 в плен. Роты отходят к переправе».

Внезапно телефонная связь с 1-м батальоном прерывается. Там глухо слышна стрельба, и на всем участке взвиваются светящиеся ракеты, тускло видимые сквозь пелену дождя. Неожиданно на переправу 3-го батальона прискакали подводы, пулеметные двуколки 1-го батальона с людьми на них. Они сообщили: красные атаковали переправу и взяли ее; куда отходит батальон, они не знают. Наконец подходят латыши; пулеметы открыли огонь. Батальон уходит за переправу. Разлетевшиеся на мост латыши скошены огнем Офицерской роты.

Командир батальона решает не задерживаться на хуторе у переправы, а отвести батальон на 2 версты в Закромский хутор. Сзади Офицерская рота. Настроение у всех нервное. И вдруг, когда латыши заняли хутор и осветили ракетами, роты увидели бегущих на них слева… Они в панике схлынули с дороги. Первой приведена была в порядок Офицерская рота, и крутыми мерами. Бегущие оказались не латышами, а чинами 1-го батальона, где-то перешедшими вброд неглубокую и неширокую речку и бежавшими «куда глаза глядят». Латыши не преследовали. 30 человек пленных латышей, конечно, скрылись.

12 октября. Всю ночь и утро собирался 1-й батальон, и, наконец, выяснилось, что потерял он не больше 50 человек; 3-й всего лишь трех ранеными. Потери ничтожны в обстановке, в которую были поставлены батальоны. Но моральное поражение они испытали огромное.

Из штаба полка проведен телефон в 3-й батальон. Командир полка вызывает к телефону командира батальона.

— Каково настроение в батальоне?

— Начиная с меня, у всех скверное, — был ответ.

— К вам выезжает батарея.

Четырехорудийная, запасная, 3-й дивизии. Ее командир, полковник Думбадзе^{143}, сам поехал на разведку местности.

Во второй половине дня вправо на участке 1-го батальона латыши перешли в наступление. Полковник Думбадзе это видел и уже установил на позиции свою батарею.

— Ерунда, а не наступление, — сказал он.

Но из штаба полка приказание отходить. Полковник Думбадзе по телефону передал в штаб: а зачем он здесь? И приказание было отменено; 1-й батальон остановил латышей, а подошедший эскадрон черноморцев атаковал и взял 10 человек в плен без того, чтобы батарея дала хотя бы один выстрел. Вечером батарея была отозвана из полка.

13 октября. Ночь прошла спокойно; с небольшой перестрелкой прошел и день. А вечером, в связи с общей обстановкой, батальоны были отведены к станции Дьячье, оставив перед ней, в деревне Зиновьеве, шесть рот. Подошедший к этому времени 2-й батальон, бывший с корниловцами, остановился в селе Карась кове. Оба пункта на северной стороне небольшого притока Оки.

14 октября. Холодно. Уже выпал снег. К станции Дьячье подошел 2-й Корниловский полк, который с 3-м Марковским составил отряд под командой помощника начальника Корниловской дивизии, полковника Пешни. Отряду дан участок от Оки, вдоль ее притока, до большой дороги из Фатежа на Орел включительно.

15 октября. С утра латыши перешли в наступление на деревню Зиновьеву и с. Караськово и заняли их. У Зиновьевы бой шел целый день. Отходить пришлось через речку в аршин глубиною и три шириной, так как мост был под обстрелом. Люди устали, проголодались, вымокли. Командир батальона распорядился, чтобы от каждой роты высылалось по взводу в ближайшие дома. Уже была ночь.

— Вас требует командир полка, — доложил ординарец командиру батальона.

Ординарец подвел капитана Павлова к группе.

— Явитесь начальнику отряда, полковник Пешня, — сказал полковник Наумов и указал на другую, стоявшую в стороне группу.

Небольшого роста… и это все, что можно было рассмотреть в темноте.

— Доложите о бое! — Голос звучал слабо, но сухо. Доклад был короткий, и сейчас же спокойным, твердым тоном последовало:

— Возьмите деревню обратно. Достаточно ваших четырех рот. Даю на подготовку два часа. О выступлении донесите. — И добавлено: — В деревне батальон обсушится, отдохнет и будет сыт. Идите.

Подойдя к полковнику Наумову, капитан Павлов не успел сказать слова, как услышал:

— Я не верю в успех атаки!

Круто повернувшись, он пошел к батальону. Это была единственная встреча за время боев командира батальона с командиром полка.

Подготовка к атаке растянулась на три часа. Она была проведена отчаянным налетом в лоб и обходом деревни и встречена короткими очередями двух-трех пулеметов и десятком-другим ружейных выстрелов. Деревня была взята. Через час раздались на окраине деревни еще несколько выстрелов. Привели двух бывших офицеров — командира красной батареи и его помощника, но не привели батарею: она, услышав выстрелы, ускакала назад. Батальону пришлось ограничиться слабыми трофеями: три пулемета, несколько подвод и десяток пленных. Но были и иные: десятки пар обуви, снаряжение и в каждом доме готовый ужин. Всю ночь по деревне выбегали и скрывались в темноте одиночные люди. Пленные говорили, что на деревню наступал батальон латышей и учебная рота, всего до 700 человек. Потери батальона при обороне до 30 человек, а в атаке всего лишь два, причем один из них был ранен штыком в схватке на улице своим же.

С 16 по 21 октября шли непрерывные бои на всем фронте отряда. Наступали латыши, наступал и отряд. Участок удерживался, и создавалось впечатление, что латыши выдыхались. Но что удивляло марковцев, их батальоны действовали вразбивку и входили в подчинение корниловским начальникам, а не своему командиру полка. Почему? Что случилось?

Узнали не сразу. Оказалось, командир полка отстранен начальником отряда от командования и вместо него назначен корниловец, поручик Левитов; более того, батальоны корниловцев и марковцев перемешаны, якобы ввиду небоеспособности 3-го полка; оказались сводными даже два батальона, состоящие из двух рот марковцев и двух корниловцев. На такую комбинацию капитан Павлов ответил: «При таком составе батальона я не могу быть в нем уверен!» И оказался прав: при выполнении одного ночного задания две роты корниловцев оставили батальон.

22 октября 3-й генерала Маркова полк отводится в резерв в Курск. Было многое, чем радоваться. Много самых разнообразных впечатлений осталось у чинов полка после трехнедельных первых испытаний. Дожди, сырость, слякоть, а потом снег и мороз… ночные и дневные бои; бессонные тревожные ночи, моменты крайней паники и радость удач… смелый и дерзкий враг латыши, но и некоторое ощущение своей силы… Однако как знать, что думают и как переживают «молодые» марковцы все это, в особенности отход и оставление Орла?

«Старые» отнеслись ко всему как к неизбежным на войне явлениям. Оставление Орла? Местный тактический неуспех, который может быть исправлен и, думали, будет исправлен. Но их беспокоило и волновало иное: упущения, недочеты и большие недостатки в руководстве действиями их полка, вскрыть и устранить которые нужно немедленно.

В первые дни эта задача была отвлечена подсчетом понесенных потерь и приемом пополнения. Потери огромны — до 500 человек. Треть полка. Потеряно два пулемета, но взято больше. Полученное пополнение в 400 человек позволило довести роты до 80 штыков. Начались занятия, но опять без какого бы то ни было участия штаба полка. Если его участие и не важно в подготовке рот, то оно крайне необходимо в подготовке руководством в бою. Грубые недостатки в минувших боях были совершенно очевидны, и, тем не менее, их не пытались объяснить и даже попытаться устранить. Вопросы ставились, но штабом они отводились. Прошедший опыт умышленно не учитывался. В результате между штабом и командирами батальонов не было ни взаимопонимания, ни доверия. Не было и должной связи, за исключением формальной. С тревогой смотрели вперед начальники, несущие на себе ответственность.

Первая дивизия Добровольческого корпуса после взятия Курска включала в себя уже три Корниловских, два Марковских, один Алексеевский и конный Черноморский полк; формировались 3-й Марковский и 2-й Алексеевский. Она уже действовала по двум отдаленным друг от друга направлениям через Орел и через Елец. Настало время раздела ее, как было решено раньше, на две дивизии — Корниловскую и Марковскую, и раздел был проведен со взятием Орла.

Генералу Тимановскому было предложено принять Корниловскую, как более сильную (три полка четырехбатальонного состава и большой численности). Он отказался, так как не хотел уходить от марковцев. Но ему не пришлось принять и Марковскую дивизию: два полка стояли под Ельцом, а 3-й на Орловском направлении. Он назначается временно начальником обороны Курска и получает в свое распоряжение 3-й Марковский полк, отведенный в резерв.

Однако обстановка последующих дней не только не позволила соединить 3-й полк с 1-м и 2-м, но и потребовала вывода на фронт отдельно от них. Дивизия не могла собраться воедино, и генерал Тимановский оказался без своих частей и без дела. Его желание принять командование над 1-м, 2-м и Алексеевским полками удовлетворено не было: ими, как отрядом, уже с середины сентября успешно командовал генерал Третьяков. Генерал Тимановский грузит в свой поезд раненых и больных марковцев, лежащих в Курске, едет в Белгород и там ждет.

Дивизии не скоро удалось собраться, хотя все ее составные части и были готовы: три полка, инженерная рота, артиллерийская бригада и даже была санитарная летучка имени генерала Маркова. Она могла быть веской силой, но по ряду причин, от нее независящих, собраться и стать ею не могла. Не могла она присоединить к себе и одну батарею, остававшуюся с корниловцами.

О ней нужно рассказать особо. При наступлении на Курск она, в составе двух орудий, была придана корниловцам. Ее разведчики захватили одно орудие и поставили в строй. В Курске она получила четвертое орудие. При наступлении в Орловском направлении опять атакой разведчиков взяли два орудия и тоже поставили в строй. Батарея стала шестиорудийной. При дальнейшем наступлении с корниловцами она своим огнем разметала красных, и в результате боя был взят в плен штаб 55-й стрелковой дивизии во главе с начальником, бывшим генералом Станкевичем, братом генерала Станкевича, начальника 1-й дивизии в Донбассе, умершего от тифа. Подбила бронепоезд красных. Затем однажды, по инициативе командира батареи, полковника Изенбека^{144}, разведчиками батареи и корниловскими был проведен налет и захвачена четырехорудийная батарея не только в полной упряжке, но и с полным составом чинов. Батарея стала десятиорудийной, однако через несколько дней передав два орудия в Корниловскую артиллерийскую бригаду.

Успешное действие батареи обязано и корниловским частям, и ее собственному составу. Среди марковцев батарея называлась «детским садом», потому что состояла исключительно из молодежи, частично из той юнкерской, которая прибыла в Добрармию в конце 1917 года в Новочеркасск, потом произведенной в офицеры. Молодежь была в этой запасной батарее для усовершенствования и расширения знаний, приобретения навыков в стрельбе. Насколько она усвоила необходимые для офицера-артиллериста знания, например «построение веера», неизвестно, но в бою «детский сад» показал себя отлично.

До марковцев не доходили сведения о положении на других фронтах и даже на отдельных участках дивизии. Оставление Орла и корпусом генерала Шкуро Воронежа им известно не было. Они знали лишь об усилении красных у Ельца и считали: если наступление их неизбежно, то лучше предупредить его контрнаступлением. Кроме того, недалек город и он тянет к себе.

И действительно, после четырехдневного затишья 5 октября 2-й полк переходит в наступление и 8 октября, после тяжелого боя (на одном из участков с отрядом матросов в 600 человек), отбрасывает красных на северный берег Сосны, правым своим флангом заняв станцию Талица Елецкая на линии Грязи — Елец. Полк растянулся вдоль реки, имея вправо и в тылу по реке Дон слабые кавалерийские части Землянского отряда, а влево разрыв до слободы Чернава в 10 верст, никем не занятый.

В эти же дни у 1-го полка…

5 октября генерал Третьяков собирает старших начальников и объявляет им о наступлении с целью разбить сосредоточивающихся перед полком красных и затем совместно со 2-м полком взять Елец. Объясняет план операции и назначает ее начало на следующий день, 6 октября. Но еще не закончилось собрание, как поступает сообщение: красные взяли слободу Чернава. Наступление откладывается на день, с тем чтобы батальон алексеевцев с поддержкой 1-го батальона марковцев восстановил положение.

6 октября Чернава взята, и с наступлением ночи 1-й полк стал занимать исходные для наступления положения под начавшимся дождем. 1-й батальон и батальон алексеевцев сосредоточились у Чернавы, 2-й батальон шел 12 верст из Преображенского в Рахманино к 3-му батальону. Частям выдается провизия на целый день; транспорт с огнеприпасами из Ливен растянулся, и несколько подвод безнадежно застряли. Дождь испортил дороги, хотя и перестал лить.

Задача: от Чернавы двум батальонам, при двух орудиях при каждом, разбить противника и занять села Афанасьевка и Хмелевое; двум другим с шестью орудиями от села Рахманина выдвинуться на север к железной дороге, затем, свернув на восток, прийти в Афанасьевку, которая к тому времени должна быть взята батальоном алексеевцев. Этим батальоном предстоял рейд по расположению красных не менее 35 верст. Команда пеших разведчиков переходит в Чернаву в резерв, а комендантская рота с конной сотней обеспечивает 30-верстный фронт, до сего занимаемый тремя батальонами.

7 октября приступили к выполнению задачи. 2-й и 3-й батальоны, под командой полковника Блейша, рассеивают охранение противника и вклиниваются в его расположение. Влево, в 3 верстах в деревне Лески, взят целиком батальон в 300 штыков. Донесения разведчиков серьезны: впереди село Троицкое занято большими силами; со станции Рассошная проехали к Ельцу два пустых состава, а от нее отправились к деревням по ту сторону железной дороги две колонны; по словам крестьянина, на станции Шатилово красные выгрузились из двух составов и ушли в направлении Чернавы.

Чтобы не ввязываться в серьезный бой у села Троицкого, батальоны сворачивают на восток. Они идут по тылу противника, встречая слабое сопротивление. Но село Черник им пришлось брать с боем. Взяты сотни в плен, которых отправили на юг с подъехавшими с линии реки Чернавка разъездами конной сотни.

Не задерживаясь в селе, пройдя версты три-четыре, батальоны вдруг остановились, а две роты пошли назад. Оказалось, красные отхватили отставшие подводы со снарядами и их прикрытие. Но возвращение рот было неожиданным для красных; снова было взято 300 пленных, 6 пулеметов, 20 повозок и 3 походные кухни с готовым обедом и освобождены свои подводы. Роты позволили себе короткий отдых. Потом их спрашивали, зачем они ходили назад? Отвечали: «Чтобы пообедать».

Батальоны, не ожидая возвращения рот, пошли дальше и встретили сильное сопротивление у деревни Баранове, но и здесь красные были сбиты: большая их часть стала отходить на юг, меньшая к северо-востоку на Афанасьевку, находящуюся всего в 10 верстах. Наступал вечер. Силы измотаны. Скорей к цели. Но в том направлении, куда отступила большая часть красных, слышна орудийная стрельба. Нужно идти на выстрелы.

Батальоны выходят на большую дорогу из Чернавы на Елец. Полная тишина. Ночь. Связываются с алексеевцами, стоящими южнее. Связываются с генералом Третьяковым. Приказано занять Афанасьевку. Дошли, не встретив противника, а через короткое время в село входила и колонна красных. Не потеряв еще инерции движения, марковцы в темноте смяли эту колонну, захватив еще до 300 пленных и несколько пулеметов. И только теперь настал час отдыха после 17 часов похода с боем.

Полк выполнил задачу, хотя и не вполне по плану. Батальон алексеевцев, занявший днем село Афанасьевка, атакованный пехотой и кавалерией, вынужден был отойти к Чернаве в очень тяжелых условиях, едва не потеряв два орудия, командир которых, поручик Плотников, спасая их, был убит.

Марковцы понесли небольшие потери до 150 человек; серьезны они были у алексеевцев. Обидные потери понесли артиллеристы: нагонявшие свою батарею капитан Князев и поручик Грачев с несколькими солдатами, за исключением одного, успевшего перескочить плетень, были зарублены наскочившей красной кавалерией. Ночью убитые были привезены в Чернаву спасшимся солдатом.

Казалось, красным нанесено серьезное поражение: одними пленными они потеряли свыше тысячи человек из частей 3-й и 42-й стр. дивизий, много пулеметов. Казалось, теперь будет занят и Елец. И 1-му полку дается приказ атаковать город; с востока на него будет наступать 2-й полк.

Батальон алексеевцев, заняв село Черник, будет обеспечивать наступление слева; два взвода команды разведчиков — обеспечивать тыл батальонов у села Афанасьевка.

8 октября. Выпал туман. Подъем до рассвета. 1-й батальон наступает из с. Хмелевого. На его пути глубокий овраг с речкой Варголь, за которой позиция красных. С большими усилиями овраг перейден. Красные атакуют справа из леска; атака отбита, лес занят. К востоку, может быть верстах в пяти, слышен сильный бой, там наступает 2-й полк. Батальон приближается к самому городу. До него 2–3 версты. По батальону бьют тяжелые и легкие батареи. Отбивается сильная контратака. Батальон на окраине, но справа угрожают красные, а влево нет связи с 3-м батальоном. Время идет…

3-й батальон выступил из Афанасьевки по дороге южнее железной; сбивает красных с позиций по речке Варголь. Город близко, но доносят: в тылу красные. Он поворачивает назад и во встречном бою наталкивается на крайне упорное сопротивление. Встречные контрудары. Взяты в плен матросы Балтийского флота из отряда в 500–600 штыков. Сбить не удается, тем более что красные на фланге и пули летят в тыл со стороны Ельца. Наступила ночь. При таком положении остается одно: отходить в единственном свободном направлении, к югу. 1-й батальон, не дождавшись у города 3-го, с наступлением ночи тоже стал отходить.

Наступление 2-го батальона. Ему дана задача: по большой дороге из Чернавы на Елец обойти город с северо-запада, чем содействовать 1-му и 3-му батальонам во взятии города. Задача рискованная: он углубится в расположение противника и при атаке города будет иметь его в тылу. Батальону придается четырехорудийная 1-я батарея.

В тумане батальон сбивает заставу противника на железнодорожном переезде у станции Казаки. Идет дальше. Туман быстро исчезает, и под лучами восходящего солнца открывается четкая панорама: хутора, волнистый рельеф, вправо виден Елец и всюду цепи противника, высыпавшие из хуторов и спешившие собраться у дороги. Но быстрое движение батальона мешает им. У села Казаки красные оказали первое сопротивление, были сбиты и отошли на север. А дорога уже круто свернула на восток, затем на юго-восток, на город. Оставив роту в селе Казаки, батальон шел дальше.

В сиянии яркого осеннего солнца перед батальоном представилась картина: Елец, железнодорожная станция, мечущиеся по ней, тревожно гудящие паровозы, уходящие на север составы, скачущие по полям подводы… Огонь батареи прекратил движение поездов. Цель близка. Путь батальону открыт. Но… прискакал ординарец с донесением: красные большими силами наступают на Казаки. Туда поскакала батарея. Остановить красных не удалось: село ими взято и дорога, по которой шел батальон, перерезана. Продолжать наступление на Елец, имея в тылу противника? Но кого можно встретить в городе? Связи с другими батальонами нет, и батальон начинает отходить, стремясь выйти на большую дорогу. Он идет, сдерживая красных справа; его обоз и батареи по полевым дорожкам и прямо по полю. Переход через овражистое русло реки Варголь. Выдержит ли мостик тяжелые орудия? Красные напирают. Потери растут; все подводы и даже пулеметные тачанки наполнены ранеными. Батальон отбился и вышел на большую дорогу. Пройдено 8 верст, когда казалось: «конец».

Справа идет колонна кавалерии красных, но что впереди? Видно полотно железной дороги, видна на нем цепь. Чья? Вперед скачут ординарцы, и… их встречают огнем. Но, может быть, «своя своих не познаша»? Цепь встает и идет навстречу батальону, огромная, густая. Две головные роты батальона рассыпаются в цепь, другие в арьергарде, за которым следует противник. А батарея? Она становится на позицию и открывает огонь бизантными гранатами. Четыре орудия по 12 снарядов на орудие — 48 гранат в течение 1–2 минут. Роты двинулись вперед. А на полотне другая цепь, и снова огонь батареи по узкому месту, чтобы пробить брешь. Красные разметаны. Роты на полотне железной дороги повернули свой фронт одна в одну сторону, другая в другую, прикрыв дорогу, по которой на рысях скакали подводы, батарея… под обстрелом с двух сторон. Раненые и убитые среди раненых; батарея теряет шесть лошадей, два человека убиты и четыре ранены. Переехав полотно, батарея снова открывает огонь. Бой прекращается уже ночью, когда отошли все роты.

До села Афанасьевка оставалось 3–4 версты. Но кто в нем? Посланные верховые сообщили: подходит чья-то колонна с запада. Батальон обходит село с востока. Сзади начался бой; вероятно, красные столкнулись друг с другом. В полночь батальон остановился в деревне Короткой, войдя, наконец, в связь с полком.

Ход событий минувшего дня стал ясен. Когда с утра батальоны полка перешли в наступление на город, резервы красных, стоявшие западнее, также перешли в наступление. Они у села Черник потеснили батальон алексеевцев, а у Афанасьевки обрушились на два взвода команды разведчиков, которые с потерей 60 человек из ста отошли к югу. Красные, оставив часть сил у села, потом встретивших отходивший 2-й батальон, отрядом матросов следовали за 3-м батальоном и ударили ему в тыл. Два дня боя и проделанные 60 верст изморили полк. Потери его доходили до 400 человек.

9 октября красные стремились развить свой успех. На с. Хмелевое наступали матросы, но, не взяв его, направились к Ельцу. К концу дня все батальоны полка отошли почти к самой слободе Чернава.

10 октября снова наступали красные. Их отбрасывали контратаками на версты. В эти дни ночами выпадал густой туман, державшийся долгие часы. Отчасти из-за него не замечались движения частей противника, но главным образом потому, что при полку не было его конной сотни, оставленной для наблюдения 30-верстного участка к западу. Полная неудача атаки Ельца объяснялась этим.

Но на Елец наступал и 2-й полк. Положение у него сложилось такое: он был в 20 верстах восточнее 1-го и должен держать две роты в обеспечение своего правого фланга на станции Талица и две роты в обеспечение левого. Наступать он мог лишь девятью ротами — силами слабыми.

8-го числа, когда 1-й полк наступал на город, 2-й отбросил перешедших в наступление красных с южного берега реки Сосна и подошел к городу на 4–5 верст.

9 октября, когда 1-й полк отбивался от красных, уже отойдя от города, 2-й с боем перешел реку Сосна. Левый его фланг южнее города встретил упорное сопротивление матросов; центр подошел к городу, но, оказавшись под ударом слева, остановился; правый фланг серьезного сопротивления не встретил. Но туман. Части полка растянулись веером; связь затруднительна. Пулеметный взвод подпрапорщика Сербинова^{145}, которому дана задача обеспечивать правый фланг, подъезжает к группе домов. Из дома выходит красноармеец и спрашивает: «Какого полка?» Ему отвечают: «Второго». — «Ничего не понимаю! Все бегут. Говорят, белые вышли в тыл», — говорит он и идет в дом, а за ним Сербинов с двумя своими. В комнате несколько человек. Выходивший из дома берет телефонную трубку, кому-то докладывает о положении, а затем, выслушав что-то и обернувшись, сказал: «Приказано сдерживать белых! На помощь приходит 61-я дивизия». Только теперь пулеметчики заявили, кто они, и, забрав телефон и пленных, вернулись в расположение своих частей.

Туман исчезал, и по мере того, как увеличивалась видимость, усиливалась пулеметная, ружейная и артиллерийская стрельба. Все яснее становилась угроза левому флангу полка со стороны матросов. Совершать перегруппировку рот нет возможности. Приказано: держаться до вечера и отойти за реку, удерживая за собой переправы.

10 октября, усилив свой левый фланг, полк снова перешел в наступление. На левом фланге под ударом «в штыки» матросы стали отходить и остановились на подготовленной и занятой их резервами позиции. (Подошел их отряд, бывший против 1-го полка.) Центр полка опять у города, который защищают два-три коммунистических полка; им взята товарная станция, но наталкивается на баррикады. На правом фланге, где теперь было меньше сил, цепи полка внезапно встретились с наступающей массой красных (бригада 42 стр. дивизии), которая с «Ура!» двинулась вперед, но залегла под огнем. Туман рассеивался. Гремели тяжелые и легкие батареи красных. Марковцы ожидают атаку противника. И, редкое явление, снимают свои пулеметы с тачанок и ставят на землю.

В наступление перешли матросы. Их теперь едва ли не 1000 штыков. Идут планомерно, перебежками с охватом левого фланга. Марковцы стали отбегать. Подлетевший на поддержку пулемет на тачанке замолк: два пулеметчика убито, перебиты и лошади. Приказ отходить за реку. Матросы на плечах полка перешли реку. Со станции Талица снимаются две роты на поддержку.

11–12–13 октября. Выпал первый снег; туман. Красные стремятся развить успех. Тяжелые бои у деревень Пушкарное, Козинка и с. Голубовка. Отчаянно отбиваются марковцы; бросаются в контратаки. Не выдерживают против матросов, грозные цепи которых шли с диким ревом, но быстро собираются, контратакуют и не выдерживают уже матросы, бегут, ища спасения за рекой. В полку большие потери. Ранены командир полка, полковник Морозов, полковник Кудревич. В командование полком вступает капитан Образцов. В это время подходит к полку в составе 150 офицеров сформировавшаяся 1-я Офицерская рота. Положение для полка создавалось угрожающим: красные уже в тылу, на пути к Касторной. Ночами полк побатальонно отводится в слободу Чернава, не к югу, а к западу.

А у Чернавы в эти дни, с утра в тумане, непрерывные стычки трех батальонов 1-го полка и батальона алексеевцев с наступающими красными, которых всегда к концу дня отбрасывали. 1-й батальон полка, получивший задачу провести рейд по ближайшему тылу противника, из-за густого тумана не выполнил приказания. Капитан Попов получил повторное приказание. Под утро батальон с двумя орудиями скрывается в тумане, рассеивает охранение противника и его части в хуторах. В деревне Баранове он разметывает строящиеся части противника, берет пленных, часть обоза, в полном составе оркестр музыки, флаг кавалерийской бригады. Батальону дается короткий отдых. Играет захваченный оркестр. Часа через два батальон выступает дальше, отправив трофеи и пленных в Чернаву. Он сворачивает направо, идет на Афанасьевку. Мелкие стычки, более серьезные с кавалерией. Только во второй половине дня несколько рассеялся туман. Из Афанасьевки красные бежали. Батальон в тылу у красных, почти в 10 верстах от их передовой линии.

Наступает ночь, и снова находит туман. Батальон расположен тесно: он сам весь в охранении на все четыре стороны. Всю ночь на него нарывались всадники, группы красных. Их запирали в сараи; их сотни. Говорят, их части разбегаются. А утром в тумане батальон тронулся назад приблизительно той же дорогой. Ему на этот раз пришлось столкнуться с развернувшейся в бою пехотой. Взятых в плен он оставил в сараях. Батальон благополучно присоединился к полку.

О моральном состоянии частей советской 42-й стрелковой дивизии дал интересные показания один из взятых в плен краскомов. Под Ельцом дивизия была укомплектована до полного состава и готовилась к переходу в наступление. Комиссары и краскомы в ежедневных беседах с красноармейцами убеждали их в скорой и неизбежной победе над белыми и близком конце войны. Один из доводов — малочисленность белых, несущих большие потери, восполнить которые они не могут, так как никто не хочет служить в Белой армии, в то время как силы Красной непрерывно растут. Настроение красных, казалось, становилось бодрее. Но стоило только «чернопогонникам» начать наступление, как моментально пропадала бодрость и охватывала паника. Белые, казалось, были всюду. Роты и батальоны быстро рассеивались или сдавались. Пополнение прибывало непрерывно, но и оно заражалось страхом. Начальство принуждено было принимать суровые меры и включать в полки свежие батальоны из тыла взамен рассеявшихся. Если начальству удавалось заставить свои части драться, то эти части несли всегда огромные потери. Быть раненым для красноармейца — желанный выход из бессмысленной для него войны. Сам пленный краском признавался, что воевал поневоле, чувствовал свою беспомощность, так как дерзкие по смелости действия «чернопогонников» парализовали его ум и волю.

Ну а марковцы? Они держались, несмотря на неделю отчаянных боев, несмотря на значительно уменьшившуюся численность, несмотря на сокращение часов, когда могли отдохнуть. Прошло теплое и сухое время, когда в боях и в охранении можно полежать на земле. Теперь на нее, мокрую и холодную, не ляжешь. Плохо стало и с подвозом пищи, части всегда в движении. Сутками до них не могли добраться кухни с хлебом, а когда добирались, бойцы были рады и месиву в кухне, и черствому, промокшему хлебу. Как отлично ни были расположены к белым крестьяне, но что они могли дать?

Моральное состояние? Оно уже не было прежним. О наступлении на Москву не говорили и не думали. Но настроение было крепко на том градусе, который требовался, чтобы сдерживать противника, не считаясь с его и своими силами.

Бои не прерывались ни на один день.

12 октября красные повели наступление на Ливны, на левый фланг 1-го полка, где стояла лишь комендантская рота в 250 штыков и отчасти конная сотня. Наступление велось большими силами, но вяло: сдерживал туман и, очевидно, угроза удара во фланг со стороны алексеевцев.

13 октября к комендантской роте спешила на помощь команда разведчиков и прискакал полковник Блейш. Он сказал: «Дальше ни шагу!» — и сам вступил в руководство боем. В этот день все батальоны полка вели бои у Чернавы, и только ночью был снят 2-й батальон, получивший приказание срочно идти вдоль реки Чернавка, для удара в левый фланг и тыл наступающему на Ливны противнику.

14 октября. Перед рассветом батальон проходит села Пречистенское и Гниловоды и у с. Преображенского встречается с колонной красных, отбрасывает ее на север за речку, но тотчас же вынужден вступить в бой с другой колонной, занявшей пройденные им Гниловоды. Положение на фронте полка грозное. Отбив на рассвете атаку красных перед Чернавой, 1-й батальон, по вызову, спешит теперь выполнить задачу 2-го. Но и он встречает третью колонну противника у Пречистенского и с боем занимает село.

15 октября на рассвете, когда красные начали наступление, он, не принимая боя, выступил под артиллерийским обстрелом для выполнения поставленной ему задачи и под огнем проходит у села Гниловоды, где вел бой 2-й батальон. После полудня он пришел к деревне Прилепы. Ему слышен бой в сторону Ливен; обстановка совершенно неизвестна. Но наступающие на город красные уже знают об угрозе их тылу и начинают отходить, принимают в сторону, теряют порядок, бегут. Их преследуют комендантская рота, команда разведчиков, конная сотня и частично 1-й батальон, начавший только разбираться в обстановке. До 600 человек из бригады 3-й стрелковой дивизии было взято в плен.

За три дня боя комендантская рота, под командой капитана Шваченко^{146} и руководством полковника Блейша, отошла на 12–15 верст, оказывая упорное сопротивление. Из 250 штыков она потеряла 117. Оставшийся один у Гниловод 2-й батальон с трудом отбивался, будучи охваченным кавалерией. Его выручил 3-й батальон, подошедший от Чернавы. Но оба они вынуждены были отходить под давлением трех колонн противника: 2-й в Козьмодемьяновское, 3-й в Хмелевое. Преследование 3-го батальона пехотой и кавалерией велось без перерыва; ночью он был окружен и атакован в деревне. Его выручил 2-й батальон. Едва 100 штыков перешли с ним в Козьмодемьяновское. Фронт марковцев прорван.

Батальоны 1-го полка уходили из Чернавы, когда туда стягивался 2-й полк. 14 октября в слободу пришел головной батальон и сразу же занял позицию на северной окраине. Батальон алексеевцев немедленно ушел на юг для обеспечения тыла: красные наступали на юг вдоль восточного берега реки Олым. Теперь снова фронт отряда генерала Третьякова шел от станции Касторная, на которой стояла Марковская инженерная рота с двумя орудиями, на север вдоль реки Олым до слободы Чернава, откуда сворачивал на запад до пересечения железной дороги от Ливен на Верховье. Фронт протяжением до 100 верст. Слобода Чернава делилась рекой Сосна на две части — восточную и западную; западная притоком Сосны, Чернавкой, на северную и южную. Позицию батальона 2-го полка пересекала Чернавка.

15 октября красные перешли из леса в наступление на правый фланг батальона. На ровном голом поле они, понеся большие потери, отхлынули назад. Усилив артиллерийский огонь, атаковали снова; пехота залегла, но из леса вынеслась лава кавалерии. Она достигла окраины слободы; за нею ринулась пехота. Стоявшая на правом фланге Офицерская рота оказалась отрезанной от моста. Часть ее пробилась, часть успела перейти топкую речку, но 50 офицеров были частью убиты, частью пропали без вести. Контратакой, проведенной вброд через речку, положение было восстановлено. Батальон потерял до 125 человек.

16 октября ожидалось снова наступление на батальон с охватом левого фланга, но его не было: красным пришлось бы идти по телам своих раненых и убитых, продолжавших лежать на поле. Они пошли с востока на два батальона, отошедших к слободе после ряда столкновений с противником, пытавшимся преградить им путь отхода. Красные ворвались в слободу, ее восточную часть, но им удалось захватить только часть ее и несколько рот оттеснить к югу верст на 5–6 к переправе у деревни Бутырки, которую роты удержали за собой.

17 октября, сверх ожиданий, противник оставался пассивен. «Затишье перед бурей», и ожидаемая буря сжимала сердца. С рвением поспешно все чистили винтовки, пулеметы, орудия, подковывали лошадей. Крестьяне говорили: красные обходят слободу с запада. Вывод: 1-й полк отошел. Очень тревожно. И только вечером приказание: с наступлением ночи полк оставляет слободу и в двое суток должен перейти на станцию Касторная. 60 верст!

Приказание потрясло всех. Что это? Отступление? Мысль отказывалась верить…

Весь период времени с 11 июня и по 1 августа происходили лишь бои местного значения. Генерала Маркова батарея с 14-го по 23-е вела бои в районе станции Сажное на Курском направлении и после стоянки в Белгороде с 24-го по 27-е с батальоном Офицерского генерала Маркова полка перешла в с. Томаровка, где после упорных боев была занята слобода Борисовка с 40 тысячами жителей и станция Ново-Борисовка, в районе которой батарея оставалась до 22 июля, имея бои с бронепоездами и пехотными частями красных, неоднократно пытавшимися прорваться в Белгород.

2-я батарея после боев в районе станции Сажное 14 и 15 июня вернулась в город Белгород. 19-го батарея и батальон корниловцев выступили в город Короча, куда и прибыли в тот же день. До 19 июля батарея с частями Корниловского Ударного полка, Офицерским генерала Маркова полком и 1-м Конным Г. А.[1] полком вели бои вокруг города Короча, с. Плотовец, с. Халань, где установили связь с частями Донской армии. 4 июля 2-я батарея приказом главнокомандующего была переименована в 4-ю той же бригады. 19 июля 2-й взвод батареи перешел в город Белгород, а 22-го придан 10-му гусарскому Ингерманландскому полку и перешел в с. Томаровка. После боев в этом районе взвод 25-го погрузился в эшелон на станции Готня и прибыл в Белгород, откуда двинут в город Короча, где собралась вся батарая.

2-й взвод 3-й батареи 15 июня был придан ингерманландцам в селе Томаровка, где и простоял до 22 июля. Противник особенной активности не проявлял. С 25 июля взвод принял участие в боях в районе станции Готня, а 27-го поддерживал наступление 13 пех. Белозерского полка^{149} (3 пех. дивизии) в районе станции Юсупово. 30-го взвод и белозерцы перешли в село Кошара. 1-й же взвод батареи находился в городе Белгороде с 10 июня по 5 июля, а 6-го с батальоном Офицерского генерала Маркова полка выступил в направлении на город Короча и с боем к вечеру 8-го занял село Холодное. 11 июля взвод и батальон перешли в деревню Кащеево, где и оставались до 31 июля.

1-й взвод 4-й батареи с ингерманландскими гусарами ликвидировал 12 и 13 июня отдельные банды в районе станций Болоховец и Казачья Лопань. 2-й взвод батареи с батальоном Офицерского генерала Маркова полка 15 июня выступили на станцию Сажное, где за поддержку контратак наших частей получили благодарность в приказе по бригаде. С 20 по 23 июня вся батарея находилась в Белгороде, а с 24-го по 27-е батарея повзводно перешла на станцию Тетеревино, где до 31 июля вела каждодневные бои с бронепоездами красных. 4 июля батарея была переименована во вторую, что было вызвано желанием первый дивизион сделать из батарей, сформированных из 1-й батареи ген. Маркова.

1-й взвод 7-й батареи с 10 по 13 июня стоял в городе Белгороде, 16-го спешно двинут на станцию Сажное, где шли упорные бои. 20-го взвод вернулся в Белгород, куда был вызван 2-й взвод, находившийся в городе Короча. С 24 июня по 11 июля батарея в Белгороде перевооружалась 45-лин. английскими гаубицами. 12 и 14 июля батарея повзводно переходит в село Томаровка.

К 23 июля в районе Томаровки сосредоточился отряд генерала Третьякова в составе 2-го Корниловского Ударного полка, двух батальонов Офицерского генерала Маркова полка, 10 гус. Ингерманландского полка и генерала Маркова, 5, 6 и 7-й батарей и 2-го взвода 3-й батареи, с задачей занять станцию Готня. Во время наступления 7-я батарея неожиданно из-за леса была атакована с дистанции 500 шагов Грайворонским коммунистическим полком, бросившимся на батарею с криками «пушки наши». Все перед батареей было окутано дымом от бомб с замедлителем и пылью своих пулеметов, а перед фронтом после двух-трех минут беглого огня остались лишь трупы коммунистов, подошедшая рота марковцев, преследуя противника от села Крюкова, заняла деревню Лаптево.

К 31 июля отряд занял линию станция Юсупово — деревня Святославовка-Кобылевка. Вечером 30 июля Г. М.[2] батарея перешла в Белгород, в распоряжение командира 1-го Корниловского Ударного полка.

29 июля было приступлено к формированию при 1 арт. бригаде запасного дивизиона, в составе двух запасных батарей: 1-й штабс-капитана Масленникова, а 2-й штабс-капитана Изенбека.

За недели сравнительного затишья большевики времени не теряли и приложили все усилия, чтобы привести в порядок остатки своих разбитых и деморализованных частей. Была объявлена мобилизация с 18- до 4 5-летнего возраста всего мужского населения всей прифронтовой полосы шириной в 50 верст и произведена переброска частей с Северного и Восточного фронтов. А для стойкости этих войск повсюду были вкраплены отряды матросов, курсантов и добровольцев коммунистов. Для борьбы с дезертирством организованы небольшие, но хорошо вооруженные специальные отряды. Результатом всех этих действий стало то, что перед фронтом 1-го корпуса вновь созданы крупные боевые единицы. Противник был готов к наступлению.

Желая вырвать инициативу из рук красных, генерал Кутепов 28 июля приказал «перейти в решительное наступление, сбить противника с занимаемых позиций и выйти на линию Ольховатка — Ржава — Сумы — Лебедин. Частям корпуса быть готовыми к переходу в наступление к утру 31 июля».

К этому времени батареи 1-й Арт. бригады оказались разбросанными на широком фронте, более ста верст, между селом Плотовец к северу от города Короча и до деревни Кошары, юго-западнее станции Юсупово, на железнодорожной линии Суджа — Льгов. 1-й Конный Алексеевский полк переброшен в район сосредоточения 5-го кавалерийского корпуса, и его место занял Партизанский Алексеевский полк с 1-м взводом 3-й батареи и 4-й батареей; 1-й Корниловский Ударный полк с Г. М. и 2-й батареями седлали железную дорогу Белгород — Курск в районе станции Тетеревино; западнее 80-й пехотный Кабардинский полк (кадры были выделены из Офицерского генерала Маркова полка) с 6-й батареей; 2-й Корниловский Ударный полк с 1-м взводом 7-й и 5-й батарей и со 2-й батареей 1-го Тяжелого арт. дивизиона в селе Дмитриевка; Харьковский Офицерский полк со 2-м взводом 7-й батареи в селе Ракитное и белозерцы со 2-м взводом 3-й батареи, в селе Кошара.

Части 1-го Офицерского генерала Маркова полка в резерве в городах Белгород и Короча. 25-го отдан приказ о формировании 2-го Офицерского генерала Маркова полка, куда был передан 4-й батальон 1-го полка и отдельные офицеры из других батальонов.

1 августа началось общее наступление, которое развивалось успешно. Лишь на линии рек Псел и Сейм было встречено серьезное сопротивление. А начавшееся наступление красных на Кавказскую Добрармию и в стык между Донской и Добровольческой заставило наши части перейти к активной обороне. Главный удар наносила группа 9-й и 10-й советских армий и конный корпус Буденного в направлении на Царицын и восточную часть Области войска Донского. Группа Селивачева (бывший генерал Генерального штаба), численностью до 20 тысяч человек, продвигалась на Валуйки — Купянск с задачей, повернув на запад, выйти в тыл 1-му корпусу.

В конце июля и начале августа прошли сильные дожди. Дороги в этой части центральной части России с сильно пересеченной местностью после дождей оказались труднопроходимыми. Особенно тяжело было передвигаться батареям. Несмотря на войну и мобилизацию, работы на полях продолжались и население торопилось собрать урожай.

4-я батарея с частями Партизанского полка и Черноморским конным дивизионом 1 августа с утра перешли в наступление из района села Плотовец на село Скородное и далее. Противник оказывал серьезное сопротивление при поддержке бронеавтомобилей (грузовики с поставленными пулеметами). 4-го заняли село Гущино, на реке Сейм, где оставались до 7-го, отражая все попытки красных переправиться через реку. 7-го, в связи с прорывом красных на город Купянск, отряд отошел в село Раевка, где стоял до 31-го и откуда совершал частые и удачные налеты на окрестные селения, где стоял противник.

1-й взвод 3-й батареи с 4-м батальоном Партизанского полка 1 августа выступили из села Кащеева на село Холодное, которое было занято после упорного боя, вместе со 2-м батальоном полка, который подошел из резерва. Это был первый бой 4-го батальона, только что сформированного из мобилизованных в городе Харькове и его окрестностях. Батальон имел всего двух конных: командира батальона и его ординарца. Всю службу связи и разведки в первых боях несли разведчики 3-й батареи. Никакого обмундирования, за исключением головных уборов, вновь мобилизованным выдано не было, и большинство оставалось в том же виде, в котором явилось на призывной пункт. 3-го отряд из двух батальонов и взвода выбил красных из с. Уколова и Троицкого и в темноте занял село Ильинское, где был неудачно атакован 9-м конным советским полком. 5-го взвод перешел в село Залесье, где занял позицию на левом берегу реки Сейм.

В ночь с 6-го на 7-е положение на Купянском направлении заставило отряд начать отход на село Вязовое, куда прибыли с темнотой, имея весь день бой с наседавшим противником. С 8 по 31 августа взвод с частями Партизанского Алексеевского полка активно обороняли район села Вязовое-Радьково. Орудия взвода часто действовали самостоятельно, поддерживая действия наших батальонов. Команда батареи разведчиков, ввиду отсутствия в полку конной сотни, часто содействовала пехоте при наступлении и обороне. Работа взвода неоднократно отмечалась в приказах по полку.

1-й Корниловский Ударный полк, сосредоточившийся на линии железной дороги Тетеревино — деревня Шахово, начал наступление двумя колоннами: левая 2-я батарея и батальон наступала западнее железнодорожной линии Белгород — Курск и правая генерала Маркова батарея и два батальона восточнее той же железнодорожной линии. Отряду были приданы три бронепоезда. Генерала Маркова батарея 31 июля выгрузилась на станции Сажное и поступила в распоряжение командира 1-го батальона. На рассвете 1 августа отряд выступил в направлении на станцию Прохоровка и у села Красного был встречен противником, перешедшим в контратаку. Красные были отбиты при поддержке резервного батальона, и, продолжая наступление, наши части к вечеру заняли село Признанное на столбовой дороге село Холодное — станция Прохоровка. 2 августа продвижение вперед продолжалось, и после окончательного разгрома 79-го советского стрелкового полка нами занято село Журавка.

3-го подошли к селу Колбасовка, близ железнодорожной линии, к северу от станции Ржава. Один из взводов занял позицию в направлении к железнодорожной линии, по которой отходил от станции Ржава бронепоезд красных в направлении на Курск. Несколькими снарядами взвод разбил орудийную и пулеметную площадки и повредил паровоз, но бронепоезду удалось укрыться в железнодорожной выемке, откуда подошедший паровоз оттянул его к разъезду Сараево. С рассветом 4-го один взвод батареи отбыл на станцию Ржава и далее к селу Нагольному, к северу от узкоколейной линии Ржава — Обоянь. До 8-го взводы батареи оставались на своих позициях.

В эти дни генерала Маркова батарея выполнила личное и секретное поручение генерала Деникина: способствовать нелегальному переходу через линию фронта Елизавете Алексеевне Байер. Появившийся в то же время в районе батареи вольноопределяющийся в форме одного из уланских полков, который пытался выяснить подробности предполагаемого перехода, был арестован, и при обыске обнаружено под подметкой сапога удостоверение военно-революционного комитета города Александровска. Военно-полевой суд, составленный из офицеров батареи, имевших в своем составе одного юриста, приговорил арестованного к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение, а на следующий день Е. А. Байер, переодетая в крестьянское платье, перешла линию фронта.

На рассвете 9-го отряд полковника Пешни в составе двух батальонов 1-го Корниловского Ударного полка, взводов генерала Маркова и 2-й батарей, двух легких и одного тяжелого танков перешел в наступление, с бронепоездом «Офицер» атаковали и взяли село Нагольное и, продолжая преследование, заняли село Пселецкое. 10-го утром отрядом был занят разъезд Сараево, где произошло соединение со взводом 1-й генерала Маркова батареи и батальоном 1-го Корниловского Ударного полка, стоявшими в селе Колбасовка.

К вечеру 12-го 2-й взвод погрузился на станции Ржава и вместе с 1-м батальоном корниловцев отбыли в город Белгород. 13-го отряд разгрузился, в то время как станция эвакуировалась, так как были получены сведения, что красные разъезды находятся верстах в 15 к югу от города. Отряд перешел на разъезд Крейда на железнодорожной линии Волчанск, а 14-го двинулся на город Волчанск и, почти не встречая сопротивления, вошел в город 17-го утром, одновременно с частями Кавказской казачьей дивизии генерала Шифнер-Маркевича. Через 2 часа взвод погрузился и отбыл на станцию Прохоровка, куда уже был переброшен на контрольных площадках бронепоезда «Офицер» батальон корниловцев.

18-го взвод занял позицию в районе станции Ржава, а 20-го приказано перейти на позицию, занимавшуюся до этого одним из взводов 2-й батареи, к северу от узкоколейной железной дороги, против села Нагольного. Едва только взвод стал на позицию, как батарея красных открыла огонь и сразу накрыла взвод. Начавший отвечать взвод должен был прекратить огонь и отвести номеров. Пехота противника перешла в атаку с целью захватить орудия. Взяв передки и несколько разведчиков, капитан Шперлинг карьером подошел к орудиям и под сильным ружейным и артиллерийским огнем вывел их за полотно узкоколейки.

Взвод понес большие потери: убиты: юнкер Петр Леонов и кадет Штубендорф; ранено четыре офицера, пять солдат и несколько лошадей. 23-го противник атаковал и прорвался в направлении на станцию Прохоровка, но ударом в тыл со станции Ржава, действиями наших бронепоездов и учебного батальона 1-го Офицерского генерала Маркова полка положение восстановлено. До 31-го батарея повзводно занимала позиции в районах села Колбасовка и станции Ржава, ведя бои с бронепоездами и батареями красных.

2-я батарея и батальон корниловцев выступили еще с рассвета 1 августа, быстро продвигались вперед вдоль линии железной дороги и только у разъезда Беленихино встретили первое сопротивление застигнутых врасплох красных. Станция и село Прохоровка заняты почти без боя. За селением противник перешел в контратаку и батарея, стреляя «на картечь», отбросила наступавших, которые не выдержали артиллерийского огня. Все поле было усеяно их трупами и ранеными. К вечеру занят хутор Вонючий и на следующий день станция Ельниково.

3-го батарея самостоятельно перешла в село Березовая, откуда с батальоном полка двинулась на село Нижняя Ольшанка и далее на Нагольное. Сильно пересеченная местность заставляла делать большие объезды. После взятия Нагольного отряд стал располагаться по квартирам, но внезапно был атакован красными, которые, ворвавшись в селение, разрезали батальон, едва насчитывавший 150 штыков, и батарею на две группы, из которых одна вышла на северо-западную, а другая на северо-восточную окраины селения. Во время тяжелого отхода напрямик, по огородам, пришлось бросить одно орудие, вынув из него замок. К ночи отошли в село Ниж. Ольшанка.

С 4-го по 8-е батарея стояла на позициях вдоль узкоколейки Ржава — Обоянь. 9 и 10 августа батарея находилась в отряде полковника Пешни и участвовала во взятии селений Нагольного, Пселецкого и Ст. Черемошного, а с 16-го по 19-е находилась в резерве в районе станции Ржава.

19-го 1-й взвод батареи и батальон 1-го Корниловского Ударного полка были переброшены в город Волчанск для окончательной ликвидации Купянского прорыва красных, 2-й взвод остался против Нагольного. Противник активности не проявлял за исключением попытки 23-го прорваться к станции Прохоровка, которая была ликвидирована.

1-й взвод батареи в городе Волчанске вошел в сводный отряд в составе: батальона 1-го Корниловского полка; батальона 2-го Марковского полка; Св. — Стрелкового полка; кубанских сотен корпуса генерала Шкуро; взвода 1-й запасной батареи и 1-й артиллерийской бригады; запасной батареи 3-й артиллерийской бригады и конных орудий кубанских батарей, всего 11 орудий, который 20 августа начал наступление на город Новый Оскол, через село Николаевка. 25-го город был взят, после незначительного дела. С 26-го по 30-е красные при поддержке бронепоезда, подбитого взводом 2-й батареи, пытались безрезультатно взять город обратно. 31-го батальон корниловцев и взвод батареи в эшелоне отбыли на станцию Ржава.

2-й Корниловский Ударный полк с 5-й и тяжелой батареями и 1-м взводом 7-й в ночь на 1 августа перешли в наступление двумя колоннами. Не встречая серьезного сопротивления, 3 августа заняли деревню Курасовку и 4-го с налета захватили село Павловка и переправу через реку Псел. На правом берегу реки противник начал оказывать сопротивление, и по мере приближения к городу Обоянь сопротивление усиливалось; было занято предместье, но дальше продвинуться не удалось. Начало обозначаться стремление красных отрезать отряд от переправы у Павловки. Ночью наши части начали отходить и к рассвету 5-го переправились на левый берег. Во взводе смертельно ранен прапорщик Колесников. 5-го и 6-го отряд оставался в Павловке, а в ночь на 7-е скрытно перешел в село Ольховатка, оставив для прикрытия переправы полуроту Инженерной Марковской роты и взвод 5-й батареи.

8 августа перешли в наступление на город Обоянь, через деревни Спасское и Горяиново. Перед городом красные пытались организовать сопротивление, но после обхода города с востока противник начал быстро отступать. Захватив неиспорченный мост через реку Псел и пройдя город, наши части расположились в предместье. 10-го продвижение продолжалось, и после упорного боя занято село Башкатово, где части пробыли 11 и 12 августа. 13-го красные снова атаковали, но были отбиты, главным образом артиллерийским огнем.

Утром 15 августа взвод с батальоном полка отошли за реку Псел в Павловку, куда прибыли остальные батальоны и 5-я батарея. Тяжелая батарея вследствие порчи орудий ушла в тыл. Как стало известно, красные потеснили 80-й пехотный Кабардинский полк с 6-й батареей и угрожали правому флангу 2-го Корниловского Ударного полка. С 16 по 28 августа отряд стоял в Павловке, наблюдал разъездами за возможными переправами через реку до ближайшей правофланговой части 3-й Пехотной дивизии (прорыв около 50 верст) и отражал артиллерийским и ружейным огнем все попытки противника переправиться на наш берег.

28-го с наступлением темноты перешли в село Шипы, а 29-го там собрался отряд в составе: 2-го Корниловского Ударного полка; двух батальонов кабардинцев 5-й батареи и взводов от 6, 7 и 8-й батарей (10 орудий).

Утром 30 августа отряд атаковал город Обоянь, орудия открыли огонь по деревне Красникова. Получилось эффектное зрелище массированного огня 10 орудий. Противник не выдержал огня батарей, обратился в бегство, преследуемый нашей пехотой. Город был взят. Одному батальону корниловцев со взводом 7-й батареи было приказано перейти в деревню Услонку через деревню Трубеж. Было совершенно темно. По дороге, в глубоком овраге, нашли батальон красных, который сразу сдался. Деревня Трубеж оказалась занятой красными, открывшими огонь. Взвод дал несколько очередей, и корниловцы начали очищать деревню. Латышская рота, оказавшая упорное сопротивление, вся переколота. За деревней найдены два легких орудия с передками, но лошади до того заморены были, что не могли сдвинуть орудия с места. Утром 31-го батальон и взвод перешли в деревню Услонку.

2-я запасная батарея 1-й артиллерийской бригады, к формированию которой было приступлено 29 июля, 24 августа выступила на фронт. Чувствовалось, что на фронте формирование пойдет быстрее, так как недостатки организаций тылов чрезвычайно затягивали формирование новых частей. Батарея имела одно орудие исправное и одно кое-как собранное. Командир 2-го Корниловского Ударного полка, куда должна была прибыть батарея, обещал содействовать снабжению всем необходимым и в первую голову лошадьми. 25-го батарея выгрузилась на станции Прохоровка. Орудия пришлось запрячь обывательскими лошадьми. 26-го она прибыла в расположение полка и в ночь на 17-е заняла позицию у деревни Горяиново с задачей охранять переправу через реку Псел. 27 и 28 августа батарея простояла на позиции, а в ночь на 29-е перешла в село Павловка с той же задачей. 30-го она переходит в город Обоянь, где получает одно захваченное орудие с запряжкой. 31 августа батарея с частями полка перешла в деревню Березовка.

Харьковский офицерский батальон со 2-м взводом 7-й батареи, которые подчинялись начальнику 3-й пехотной дивизии, 2 августа выступили из села Ракитного и 3-го подошли к переправе через реку Псел у деревни Ломаковки. Противник, занимавший противоположный берег, обстреливал подступы к ней. После артиллерийского обстрела противника батальон и взвод переправились вброд и к вечеру заняли село Будище. На следующий день с боем взяты деревни Солдатское и Киреевка (недалеко от станции Льгов), в которых и оставались до 7-го. За эти бои взвод получил благодарность 3-й пехотной дивизии. 7 августа к вечеру взвод самостоятельно выступил и через город Суджу 9 августа прибыл на станцию Готня, где погрузился в эшелон для следования в город Белгород. Немедленно после разгрузки взвод выступил в район города Корочи и к вечеру 10-го прибыл в село Проходное, где присоединился к 3-му батальону 1-го Офицерского генерала Маркова полка, сделав в один день переход более 50 верст.

Еще 8 августа в район города Корочи прибыл 2-й взвод 3-й батареи, который с белозерцами 2 августа выступил из села Кошара, заняв после упорного боя станцию Юсупово, а 3-го село Илек. 4-го взвод перешел на станцию Готня и 7-го эшелоном прибыл в город Белгород и тотчас же выступил в город Короча, присоединясь к 1-му батальону 1-го Офицерского генерала Маркова полка.

Обстановка у города Корочи была следующая: противник занимал правый берег реки Короча, отделявшей от города предместье его, называемое Бехтеевкой. Красные наступали крупными силами и 11 августа обстреливали сильным артиллерийским и ружейным огнем самый город, а также прилегающие к нему деревни: Погореловка и Проходное. Попытки переправиться через реку им не удавались. До прихода взводов 3-й и 7-й батарей 1-й Офицерский Марковский полк с 4 августа вел все тяжелые бои, совершенно не имея артиллерии. Противник, с налета заняв город, пытался выйти в тыл частям 1-й пехотной дивизии, перешедшим в наступление.

12-го, на рассвете, красные снова значительными силами атаковали и вновь ворвались в город и деревню Погореловку. Завязался бой уличный и упорный. Части полка медленно отходили, цепляясь за каждый дом, и, наконец, выйдя из города, заняли высоты, непосредственно примыкавшие к его северной окраине. В течение всего дня все атаки отбивались с огромными потерями артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем. 2-й батальон полка и взвод 3-й батареи разбили 27-й советский стрелковый полк и заняли село Плотовец. 12-го перешли в село Коломийцево, а 13-го в Бол. Яблоново, 14-го взяли с. Нощизловка и этим содействовали окончательному разгрому красных, бывших у города Корочи.

К этому времени в селе Ломове сосредоточилась 2-я бригада Кубанской казачьей дивизии 3-го Конного корпуса, которая начала продвигаться на север восточнее города и заставила красных начать отход. 16, 17 и 18-го взводы стоят в селе Бол. Яблоново. С 20-го взводы с батальонами в южном направлении ликвидируют отдельные отряды противника, которые не успели отойти на север. 29-го взводы с частями полка выступили из Б. Яблонова и 31-го с боем заняли село Истобное.

Жестокие бои на фронте 1-й пехотной дивизии у города Корочи, села Вязового, станции Ржава и города Обоянь закончились. Учитывая обстановку, командование ВСЮР перебросило на правый фланг 1-го Армейского корпуса, который висел в воздухе, 3-й Конный корпус генерала Шкуро. После боев под Волчанском и Корочей восточный левый фланг красных под Курском оказался обнаженным, 1-й корпус получил свободу маневрирования и, несмотря на 30-дневные бои, части корпуса снова устремились вперед.

1-я пехотная дивизия Добрармии не встретила того сопротивления, на которое можно было рассчитывать при взятии укрепленного района города Курска. Оборудование позиций впереди Курска, по масштабу Гражданской войны, носило довольно серьезный характер и представляло трудную преграду для бедной техническими средствами нашей армии. Но все укрепления должны защищаться людьми, а после недавних неудач красноармейцев, воодушевленных желанием победить, у большевиков не оказалось и «красная крепость» Курск пала. Советские войска, защищавшие Курск, бродили отдельными деморализованными группами и охотно сдавались в плен. Лишь только некоторые части оказали сопротивление. Для атаки курских укрепленных позиций были назначены: 1-й и 2-й Корниловский Ударный полки, имевшие в своем резерве по одному батальону 2-го Марковского полка, и Партизанский Алексеевский полк с Марковскими 2, 5, 6 и 2-й запасными батареями и 1-й взвод 7-й батареи 1-й Артиллерийской бригады, с несколькими танками и бронепоездами.

Для содействия обходом с востока и северо-востока была создана группа генерал-майора Третьякова в составе: Партизанского генерала Алексеева полка, 3-го батальона 1-го Офицерского генерала Маркова полка, Черноморского конного полка, 4-й батареи и взводов 3-й и 8-й батарей.

1-й Офицерский генерала Маркова полк со взводами 3-й и 7-й батарей должен был обеспечить операцию со стороны станции Касторная — город Новый Оскол, где еще находились значительные силы противника. Наступление началось 2 сентября.

2-й Корниловский Ударный полк наступал в полосе столбовой дороги Обоянь — Курск. Левая колонна противника в составе одного батальона и 1-го взвода 7-й батареи после небольших боев к вечеру заняла село Башкатово и на следующий день перешла в деревню Любач, где и оставалась до 5-го. 6-го занято село Дьяконово, где взвод имел артиллерийский бой с артиллерией противника; 7-го получено известие о взятии города Курска и батальон со взводом выступил в направлении на город Фатеж, минуя город Курск. Ночью было приказано самостоятельно перейти в Курск.

2-я запасная батарея, три орудия, с батальоном двинулись по столбовой дороге из деревни Березовки и 4-го взяли село Сафроновка, где команда разведчиков батареи конной атакой захватила одно орудие с запряжкой. В батарее стало четыре орудия. В селе захвачена исполнительница народных песен Н. В. Плевицкая. 6-го в районе села Медвенский Колодезь батареи, приданные 2-му Корниловскому полку, открыли огонь по окопам, занятым красными. После продолжительной артиллерийской подготовки пехотные части пошли в атаку, но красные бросили окопы и бежали к городу.

Взвод 2-й запасной батареи следовал за нашими цепями, которые приближались к переезду через железнодорожную линию Курск — Ворожба. Противнику удалось подвести резервы и организовать оборону на правом берегу реки Сейм, которая протекает за железной дорогой параллельно ей. Взвод встал на позицию у самого переезда, среди построек. В это время со стороны Курска показался бронепоезд красных, открывший огонь по нашим войскам, подходившим по столбовой дороге к переезду. Удачным попаданием бронепоезд был подбит и отошел к Курску. 5-я и 6-я батареи стали на позиции и открыли огонь по противнику, занимавшему позиции на берегу реки Сейм.

В это время, совершенно неожиданно, к переезду подошел бронепоезд красных со стороны Ворожбы. Гранатами, выпущенными в упор, с дистанции нескольких десятков шагов, разбит паровоз и пулеметная площадка. Команда стала выпрыгивать, спасаться бегством. Бронепоезд был взят номерами батареи и подбежавшими корниловцами. Разъезд назывался Рышково. 7-го около полудня батареи открыли огонь по западной окраине города, но противник отошел на север. 2-я запасная батарея стала на квартиры на северной окраине города.

1-й Корниловский Ударный полк наступал по обе стороны железной дороги Ржава — Курск, на узком фронте с генерала Маркова двумя батареями, при поддержке танков и бронепоездов. С утра 2 сентября на правом фланге противника, где были танки и взвод генерала Маркова батареи, шел упорный бой за село Зуевка, занятое значительными силами красных. К вечеру противник отошел. Левофланговые части полка вместе со взводом генерала Маркова и двумя батареями должны были продвинуться в направлении на Старо-Черемошное, с задачей выйти в тыл противнику, занимавшему район села Нагольного и которое должен был атаковать один из батальонов полка при поддержке танков.

Во время движения к западу от дороги была обнаружена батарея красных, которая вела огонь по батальону, наступавшему на Нагольное. Временно командовавший дивизионом штабс-капитан Шперлинг приказал взводу батареи поддержать конную атаку, рассыпал в лаву всех разведчиков Марковской батареи и управления дивизиона и рысью двинулся к позиции красной батареи. С близкой дистанции перешел в галоп. Прикрытие пыталось стрелять, но скоро побросали винтовки. В это время из лощины подскакали передки, но после удачного выстрела взвода, который выбил целую запряжку, оставив орудия, номера и ездовые бросились в ближайшую лощину. Из захваченных орудий был немедленно открыт огонь по отступавшим из Нагольного красным. Ближайший танк согласился доставить всю захваченную материальную часть, которую при помощи постромок соединили в непрерывную ленту, на станцию Ржава. Результат атаки: четыре орудия образца 1900 года, четыре зарядных ящика и два пулемета. На следующий день на станцию Ржава прибыл генерал Кутепов и благодарил штабс-капитана Шперлинга и разведчиков за блестящее дело. К вечеру части полка с батареями заняли деревню Качегуровку и станцию Солнцево. 4-го после незначительных перестрелок заняли станцию Полевая и село Букреево, а на правом фланге село Субботино и Лещинские Плота.

5-го дневка и рекогносцировка укрепленной полосы. 6-го, после артиллерийской подготовки батареями и бронепоездами, батальоны перешли в атаку, но красные бежали. Вечером вошли в села Лебяжье и Введенское. В ночь с 6-го на 7-е наши бронепоезда произвели «набег» на станцию Курск. Утром 7 сентября, после небольших столкновений с красными, части 1-го Корниловского Ударного полка с генерала Маркова и 2-й батареями заняли вокзал и слободу Ямская. Здесь же выбежала навстречу входящим Е. А. Байер. Большевики не успели эвакуировать город, нами захвачены запасы обмундирования и снаряжения.

8 сентября Марковская, 2-я запасная и взвод 2-й батарей участвовали на городской площади на смотру главнокомандующего ВСЮР. Генерала Маркова батарея получила особую благодарность от генерала Деникина.

Ударная группа генерала Третьякова начала свое движение к переправам через реку Сейм, 1 сентября из с. Вязового. Красные заранее отвели свои части за реку. К 6-му части ударной группы, после незначительных боев, заняли двумя батальонами Партизанского Алексеевского полка с 4-й батареей село Рождественское и батальон 1-го Офицерского генерала Маркова полка с Черноморским конным полком и взводом 3-й батареи село Добрый Колодезь и деревню Бунино. Укрепленная полоса Курска проходила около хутора Архангельского.

В ночь на 7-е 1-й Офицерский генерала Маркова полк, пользуясь темнотой, атаковал и взял окопы. После этого ударная группа повернула на север. Через село Троицкое к вечеру с боем заняла станцию Отрешково, на железнодорожной линии Курск — Касторная — Воронеж, а ночью перешла на станцию Охочевка. К вечеру получено известие, что город Курск взят. Третьякову приказано двигаться на город Щигры. 8-го отряд в составе одного батальона 1-го Офицерского Марковского полка, двух Партизанских генерала Алексеева и взводов 3-й и 4-й батарей выступили на город Щигры. Черноморцы наступали самостоятельно с юга, а один батальон партизан со взводом 4-й батареи вдоль железнодорожной узкоколейки от станций Охочевка — Колпны, к селу Косоржа. К вечеру после упорного боя город Щигры был взят. Во время последних наступательных операций на фронте дивизии чувствовался недостаток конных частей для преследования и окружения отходящего противника.

По собственной инициативе временно командующего 1-м дивизионом штабс-капитана Шперлинга и 2-го полковника Михайлова созданы конные отряды из разведчиков своих батарей и управлений дивизионов. Штабс-капитан Шперлинг в районе станции Солнцево окружил и взял в плен несколько сот красных и пулеметы, а полковник Михайлов, после содействия пехоты в районе станции Отрешково, 8 сентября ворвался в еще занятый противником город Щигры, но под натиском оправившихся большевиков, захватив обоз с боевыми припасами и несколько пулеметов, отошел к главным силам.

Части 1-го Офицерского генерала Маркова полка со взводами 3-й и 7-й батарей 4 сентября перешли в наступление в направлении на город Тим, но обошли город с востока и через село Кшень, с небольшими боями, 10-го подошли к станции Мармыжи, где были сосредоточены значительные силы красных с артиллерией и бронепоезд «III Интернационал». После упорного боя, длившегося весь день, станция была занята. 11 сентября взводы с батальонами перешли в с. Петровское на Ливенском направлении.

В Курске 1-я пехотная дивизия развернулась в Корниловскую Ударную и Офицерскую генерала Маркова дивизии с приказом наступать первой в полосе железной дороги на Орел, а второй, сосредоточившись в районе станция Мармыжи — станция Касторная, двинуться на города Ливны и Елец. В промежутке между ними должны были действовать Партизанские Алексеевские полки.

В связи с этими переменами намечалось и разворачивание 1-й Артиллерийской бригады в Артиллерийскую генерала Маркова бригаду и переброска ее в район действий своей дивизии. В состав бригады вошли: Г. М., 2, 3, 4 и 7-я батареи; 5, 6 и 8-я батареи передавались в формируемую Артиллерийскую генерала Корнилова бригаду, а 2-я запасная батарея оставалась временно при Корниловской Ударной дивизии, до замены ее будущими Корниловскими батареями. Для формирования 3-го дивизиона Артиллерийской генерала Маркова бригады личный состав должны были дать генерала Маркова и 3-я батареи, а 7-я батарея разворачивалась в 4-й гаубичный дивизион из 7-й и 8-й батарей. Однако батареи Артиллерийской генерала Маркова бригады должны были действовать и с Партизанской генерала Алексеева бригадой, так как своей артиллерии у нее не было.

Между 10 и 15 сентября, во время относительного затишья на фронте, все эти батареи были переброшены к двум Марковским и Алексеевскому (второй еще не подошел) полкам, на фронте от станции Охочевка до станции Касторная. Марковская батарея, которая выделила 8 сентября из своего состава 16 офицеров и 16 солдат для кадра одной из батарей 3-го дивизиона (материальной частью для этой батареи послужили четыре орудия, взятые во время конной атаки разведчиков Марковской батареи; батарея 6-я, шт. — капитана Михно), 9-го утром выступила из города Курска с батальоном Партизанского Алексеевского полка для следования в город Щигры, куда и прибыла 10-го. 12-я и 13-я батареи повзводно по железной дороге переброшены на станцию Мармыжи, где после боя батальон 1-го генерала Маркова полка и 2-й взвод батареи 13-го заняли село Долгое, к востоку от железнодорожной линии Мармыжи — Ливны. 1-й взвод остался в эшелоне на станции.

2-я батарея с батальоном 1-го Корниловского Ударного полка 9 сентября начала движение на город Орел, а 14-го батарея на станции Возы погрузилась и была переброшена через Курск на Щигры. 15-го 1-й взвод батареи походным порядком перешел на станцию Косоржа (на узкоколейке Охочевка — Колпы), где сменил взвод 4-й батареи. 2-й взвод 16 сентября прибыл на станцию Долгое и поступил в распоряжение командира 2-го батальона 1-го Офицерского генерала Маркова полка.

1-й взвод 3-й батареи и 3-й батальон Партизанского Алексеевского полка выступили 9 сентября из города Щигры по направлению к северу, где банды красных, отбившихся от своих частей, занимались грабежом. 10-го отряд занял село Нижняя Ольховатка.

10-го батальон 1-го Офицерского генерала Маркова полка, Черноморский конный полк и 1-й взвод 4-й батареи выступили из города Щигры по направлению на станцию Мармыжи, но от станции Чере-мисиново отряд свернул на север с целью перерезать железнодорожную линию Мармыжи — Ливны у хутора Петровского. К вечеру со стороны станции Мармыжи показался бронепоезд красных. Оба орудия с близкой дистанции открыли огонь. Сразу же попадания в паровоз и платформы. Команда бронепоезда начала выпрыгивать и убегать. Состав загорелся. Разбитый бронепоезд назывался «III Интернационал». Вооружен тремя легкими орудиями и 20 пулеметами.

1-й взвод 7-й батареи эшелоном из города Курска прибыл в город Щигры. 12 сентября взвод со 2-м батальоном Партизанского генерала Алексеева полка перешел в деревню Верхняя Замарайка, куда прибыл 14-го. Противника не было. 3-й взвод батареи с батальоном 1-го Офицерского генерала Маркова полка 12 сентября выступили на хутор Петровский, откуда вместе с 1-м взводом 4-й батареи отряд совершил налет на станцию Долгое, но красные перешли в контратаку с обходом наших флангов, и отряду пришлось отходить в тяжелых условиях. 13-го и 14-го оба взвода стояли на хуторе Петровском.

Во время боев в районе станции Мармыжи, 12 сентября, 1-му Офицерскому генерала Маркова полку сдалась сводная красная батарея (взвод батареи 7-й стрелковой дивизии и взвод Карачевских артиллерийских курсов), в составе четырех орудий образца 1902 года и двух зарядных ящиков. Временно батарея находилась при 2-м взводе 3-й батареи. 21 сентября батарея была переименована в 5-ю батарею Артиллерийской генерала Маркова бригады и ее принял старший офицер 3-й батареи штабс-капитан Стадницкий-Колен до^{150}.

2-я запасная батарея с батальоном 1-го Корниловского Ударного полка 9 сентября выступила из Курска вдоль железной дороги на Орел. Сопротивления не было. Было захвачено много должностных гражданских лиц, большие запасы фуража и другое имущество. 10-го утром батарея с 1-м батальоном заняли с. Николаевка, где и оставались до 20-го.

5, 6 и 8-я батареи бывшей 1-й Артиллерийской бригады, со 2-м Корниловским Ударным полком, наступали на Орел по столбовой дороге через город Фатеж. К 15 сентября перегруппировка частей Корниловской и Марковской дивизий с их артиллерией была закончена и все ожидали начала дальнейшего продвижения вперед. «…Ни массы красных войск, брошенных против 1-го Корпуса из ближайшего тыла, из глубоких резервов и с Восточного фронта, ни сила Курских укреплений не могли остановить ваш порыв, доблестные войска»… Так говорил приказ генерала Кутепова после окончания Курской операции.

15 сентября ударная группа в составе 1-го и 2-го Офицерского генерала Маркова, 1-го Партизанского и сводного стрелкового полков, генерала Маркова, 2, 3, 4 и 7-й батарей 1-й Артиллерийской бригады, перешли в наступление. Справа 3-й Конный корпус генерала Шкуро продвигался к городу Воронежу. Слева корниловцы временно оставались на месте. Стояла теплая и сухая погода. Кругом поля сжатых хлебов, кое-где подготовлялись к посеву озимых, иногда разоренные усадьбы и бедные деревни. С продовольствием было плохо. Население Орловской губернии дружелюбно встретило наши войска и оказывало всяческое содействие.

К западу от железной дороги Мармыжи — Ливны, на широком фронте, отдельными батальонами наступал 1-й Партизанский генерала Алексеева полк со взводами 2-й, 3-й и 7-й батарей. В прорыве между алексеевцами и корниловцами должен был действовать Черноморский конный полк, который постепенно перебрасывался сюда из района станции Касторная. Вдоль железной дороги и столбовой дороги на Ливны шел 1-й Офицерский генерала Маркова полк с генерала Маркова и взводами 3-й (шесть орудий) и 7-й батарей и от станции Касторная, уступом сзади выдвигались прибывавшие из Курска части 2-го Марковского полка и Сводного Стрелкового с 4-й батареей. По мере нашего продвижения сопротивление красных усиливалось и появились их конные части в виде отдельных полков и бригад.

Брошенный Троцким лозунг «Пролетарий, на коня» как будто начал давать результаты. Боеспособность этих полков была слабая, но им удавалось прерывать связь отдельно действующих батальонов со штабами полков, нападать на наши обозы и одиночных людей. Появление конницы, особенно на правом фланге 1-го Офицерского Марковского полка в районе реки Олым, задерживало наше наступление. Большинство наших полков не имело конных сотен, и поэтому создавали сводные конные отряды из батарейных разведчиков и батальонных ординарцев для сопровождения транспортов с боевыми припасами, восстановления связи и ликвидации местных рейдов красных по нашим тылам.

Левофланговый батальон партизан с 1-м взводом 2-й батареи выступили из села Косорож и 17 сентября заняли село Дросково, где оставались до 1-го октября. 3-й батальон с 1-м взводом 3-й батареи из села Н. Ольховатка, с небольшими столкновениями, быстро продвигались вперед, в ночь с 18-го на 19-е заняли село Пеньшино и после небольшого привала, на рассвете, с боем заняли станцию Русский Брод к северу от города Ливны и перерезали железную дорогу между городом и станцией Верховье. Были захвачены эшелоны с интендантским грузом и одно орудие, которое сразу же приняло участие в бою. На станции выяснилось, что между Ливнами и Русским Бродом застряли красные бронепоезда. После полудня красные начали наступление со стороны Ливен при поддержке бронепоезда и вооруженного орудием «вспомогателя». Взвод несколькими гранатами разбил бронепоезд «Стенька Разин», после чего пехота и «вспомогатель» быстро отступили.

Отцепив паровоз «вспомогателя» и нагрузив его снарядами, противник пустил его на разбитый бронепоезд. От столкновения снаряды начали взрываться, и железнодорожное полотно так исковеркали, что чинить его пришлось несколько дней. Бои в районе станции продолжались до вечера 24 сентября, когда в связи с общей обстановкой отряд отошел в село Пеньшино. Захваченное орудие (1902 года), расстрелявшее весь имевшийся запас снарядов, было отправлено в штаб полка.

2-й батальон с 1-м взводом 7-й батареи начали наступление из с. Верхняя Замарайка и в первый же день под деревней Урыпок встретили упорное сопротивление противника. Четырехорудийная батарея красных «накрыла» взвод, стоявший на открытой позиции на скате оврага, обращенном к противнику. С большим трудом и под сильным обстрелом удалось оттащить гаубицы на руках за гребень и открыть огонь с закрытой позиции. Только к вечеру деревня была занята. 19-го отряд взял село Крутое при реках Сосна и Тим, а 20-го занял село Н. Жерновец, где оставался до 23-го.

3-й батальон 1-го Офицерского генерала Маркова полка со 2-м взводом Г. М. и 2-м взводом 7-й батарей наступали вдоль железной дороги на Ливны и 16-го к вечеру, после упорного боя, заняли станцию Долгое, куда для поддержки прибыли батальон 2-го Марковского полка и 2-й взвод 2-й батареи, которые были выдвинуты к западу от железной дороги. 2-й батальон 1-го Офицерского генерала Маркова полка с 1-м взводом Марковской батареи двигались то правым, то левым берегом реки Кшень и имели еще задачу войти в связь с частями корпуса генерала Шкуро, который 17-го занял город Воронеж. Левый фланг корпуса находился в районе города Землянска. Сводный конный отряд батарейных разведчиков и батальонных ординарцев под командой штабс-капитана Шперлинга вошел в связь с отдельными казачьими постами, которые руководили местной самообороной у деревни Языково на реке Олым.

17-го наступление на Ливны продолжалось. 2-й взвод 2-й батареи с батальоном 2-го Офицерского Марковского полка после упорных боев с многочисленными частями красных у села Ревякина 19-го через станцию Коротыш прошли западнее города Ливны и к вечеру заняли село Моночарово, между станцией Русский Брод и Ливнами. 2-й и 3-й батальоны 1-го Офицерского генерала Маркова полка с батареей генерала Маркова и двумя взводами 7-й батареи 19-го подошли к городу, и после боев к вечеру город был взят.

1-й батальон 1-го Офицерского генерала Маркова полка со 2-м взводом 3-й батареи (шесть орудий) наступали от станции Лачиново вдоль столбовой дороги на Ливны, у села Волового встретили сильные конные и пешие части противника и отошли за реку Кшень к селу Уразову.

19 сентября на поддержку со станции Касторная прибыли части 2-го Офицерского генерала Маркова полка и взвод 4-й батареи, а из города Ливны в ночь на 20-е спешно выступил отряд капитана Марченко в составе 2-го батальона, команды пеших разведчиков и 1-го Офицерского генерала Маркова полка и 2-го взвода генерала Маркова батареи, для ликвидации этого прорыва красных. Батальон 2-го Офицерского генерала Маркова полка и 2-й взвод 2-й батареи 21-го через город Ливны перешли в деревню Козинку на реке Олым для охраны переправ на фронте около 25 верст, где и оставались до 24-го.

В течение трех дней в районе сел Языково и Воловое, к западу от станции Набережная, между реками Олым и Кшень, происходили упорные бои, и лишь к вечеру 23-го противник начал поспешно отходить за реку Олым. В этот же день нами была взята станция Набережная на железнодорожной линии Касторная — Елец. Огонь батарей часто останавливал попытки красной конницы переходить в атаки на Марковские роты и способствовал продвижению батальонов вперед.

В то же время происходили упорные оборонительные бои на северных подступах к городу Ливны. Противник прилагал все усилия взять город. 25-го бои шли на окраине города, и 2-й взвод 7-й батареи на близкой дистанции расстреливал красных «гранатой с замедлителем». Противник был отброшен с большими потерями.

После этого боя часть командного состава и строевого батареи, точнее взвода, отбыла в Курск для формирования 8-й гаубичной батареи капитана Песчанникова. Это были 13-я батарея бригады и 9-я батарея, которая формировалась путем выделения офицерского состава, главным образом из генерала Маркова батареи и других батарей, несколько месяцев тому назад составлявших 1-й Отдельный Легкий Артиллерийский дивизион Добровольческой армии.

Одна только 2-я запасная батарея штабс-капитана Изенбека, временно оставленная у корниловцев, на весь этот период оказалась вне дивизии и наступала с 1-м Корниловским Ударным полком вдоль железной дороги Курск — Орел. К 25 сентября на станции Куракино в нее приехало несколько офицеров из генерала Маркова батареи, и батарея стала называться 4-й Марковской, но в дальнейшем получились две четвертые батареи: Тишевского и Изенбека, стоящие на крайних флангах фронта. 1-й взвод Марковской батареи с 20-го по 24-е находился в селе Покровском, прикрывая город со стороны слободы Чернава, где были переправы через реку Сосна и впадающую в нее реку Чернавка.

Предстояло дальнейшее наше наступление на всем фронте, и в направлении на город Елец создавалась ударная группа, которая и приступила к перегруппировке своих частей. Бои приняли особенно тяжелый характер, и со стороны красных были нанесены два фланговых удара.

К половине сентября обе стороны, и красная и белая, находились в чрезвычайно опасном положении. Красным угрожал жестокий моральный кризис. Их части, прикрывавшие кратчайшие пути к Москве, то есть большинство дивизий 13-й и 8-й армий, между Орлом и Воронежем были совершенно расшатаны понесенными поражениями. Советская дивизия состояла из трех бригад трехполкового состава, одного кавалерийского полка, артиллерийского полка и технических частей.

9-я «сводная» и 55-я советские стрелковые дивизии отступали в совершенном беспорядке, несколько лучше дрались в районе Ливен 3-я и 42-я. Состояние дивизий 8-й армии под Воронежем было таково, что только быстрый увод их за реку Икорец (левый приток Дона, восточнее станции Лиски) спас их от полного разложения даже при довольно слабом нажиме на них кубанских и донских частей. Здесь сильно сказался и рейд генерала Мамонтова по глубоким тылам красных.

Опасность, угрожавшая белым, была скорее материального и организационного характера. К 15 сентября белые силы оказались разбросанными на огромном пространстве, около 1300 верст, от Киева через Воронеж до Царицына, отдельными группами, если не считать Донской армии, занимавшей сплошной фронт к юго-востоку от Воронежа. За вычетом этой армии в 50 000, силы белых, по советским сведениям, распределялись так: от Киева до Бахмача группа генерала Драгомирова около 8000, на Глуховском направлении конные части генерала Юзефовича около 4500 сабель, между Севском и Ельцом корпус генерала Кутепова около 21 000 и под Воронежем конные корпуса генерала Шкуро и Мамонтова около 6000 сабель. У Царицына армия генерала Врангеля около 25 000. В Новороссии части генерала Шиллинга вели бои с махновцами, петлюровцами и остатками красных частей; в предгорьях Кавказа волновались горские племена; на Черноморском побережье вели борьбу с зелеными и наблюдалась граница с Грузией, и, наконец, со стороны Астрахани пытались проникнуть в Ставропольскую губернию небольшие отряды красных, к которым присоединялись скрывавшиеся здесь большевики и бежавшие от мобилизации в Белую армию местные жители.

Рассчитывать в подобных условиях на достижение конечной цели можно было бы лишь при поголовном втягивании всего населения в борьбу против советской власти или при совершенном разложении красных как боевой силы.

Добровольческие части между Севском и Ельцом составляли, в сущности, наиболее активное ядро всей Белой армии. Именно эти части нанесли красным ряд тяжелых поражений и моральных ударов. Большевиками оценивались они как наиболее морально сильная часть противника. И вот не вследствие какого-либо особо задуманного и тщательно разработанного плана, но по самой жизненной и крайней необходимости красные решили сосредоточить все свои усилия против корпуса генерала Кутепова и конных корпусов генералов Шкуро и Мамонтова.

Сразу же после неудачного Купянского прорыва и перехода белых в наступление на Курск красные стали стягивать свои лучшие резервы к линии Брянск — Орел — Елец и образовывать ударную группу в районе города Карачева, куда вошли эстонская, латышская и червонного казачества дивизии. Пострадавшие части 13-й армии должны были быть быстро пополнены. Противник считал, что в предстоящей операции между Севском и Ельцом должно участвовать более 60 000 человек при 250 орудиях.

В район Воронежа был переброшен с Царицынского фронта Конный корпус Буденного, развернувшийся в 1-ю Конную армию в составе четырех конных и одной стрелковой дивизий, 7500 сабель. Они направляли свой удар против того, что составляло живую силу противника, против доблестных и стойких частей 1-го армейского корпуса генерала Кутепова.

Что же представлял из себя к этому времени «стан белых»? Успехи на фронте вскружили головы многим; забыв о настоящем, начали мечтать о будущем. А враг успешно продвигался на Восточном (адмирала Колчака) и Северном (генерала Миллера) фронтах. Освобождались уже «обстрелянные» и воодушевленные победами войска и перебрасывались все «на Деникина». Поляки заняли выжидательную позицию и поставили об этом в известность Ленина. Пилсудский заявил: «Меньшим злом для нас будет помочь красной России побить Белую». Большевики оставили на фронте против поляков лишь небольшой заслон, а остальные части направили к Орлу.

Наш тыл разложился совершенно. Никакие коменданты не могли справиться с происходившими безобразиями. Деньги потеряли всякую цену, и на месячное жалованье младшего офицера не всегда можно было пообедать в ресторане один раз. И несмотря на это, в Харькове все увеселительные заведения были переполнены. Все носили какую-нибудь форму и где-то числились. Воевали же лишь только действительно добровольцы. Все держалось на героизме и выносливости этих российских чудо-богатырей.

Отдельные батальоны и артиллерийские взводы, эти «белые дивизии», в составе 300–400 человек, а иногда и меньше, всегда «на подножном корму», часто находившиеся на расстоянии одного перехода друг от друга, атаковали, ликвидировали прорывы, бывали обойдены и вновь окружали и разбивали красных.

Формирование новых полков дивизий 1-го корпуса шло медленно. Из тыла не получали ничего. Снабжаться всем приходилось из захваченной у противника добычи. Из 13 батарей бригады лишь только 6 легких и 2 гаубичных получили английскую материальную часть.

Пять последних батарей были созданы из разновременно взятых у красных орудий 1900-го или 1902 года образцов. Все батарейные пулеметы захвачены в боях.

Зато в тылу, в многочисленных городах Юга, шли бесконечные формирования в виде восстановления старых частей Императорской армии, которые получали и вооружение, и обмундирование. Но в силу особых условий Гражданской войны, долгого пребывания в тылу и отсутствия достаточного количества офицеров, боевая стойкость этих частей была не на высоте и большая часть этих формирований, при начавшемся отходе, распылилась «не понюхав даже пороху». Лишь в 1-м корпусе, составленном из молодого армейского боевого офицерства и юношей добровольцев, вчерашние красноармейцы превращались в героических белых бойцов.

В глубоком тылу, почувствовав вновь твердую почву под ногами, из всех щелей повылезли обанкротившиеся политики. Начались совещания, составление программ. Особенно много и долго спорили по земельному вопросу. Помещики требовали возвращения им их имуществ и не могли понять, что это грозило еще большим усилением повстанческого движения против белых. Казалось, было над чем задуматься кому следовало.

После занятия ударной группой генерал-майора Третьякова города Ливны и упорных боев под станцией Русский Брод, на подступах к городу и в районе сел Волового и Языкова, части 1-го корпуса вновь перешли в общее наступление на города Орел и Елец. Корниловцы 1-м полком, с батареей 4-й и бронепоездами, вдоль железной дороги на Орел и 2-м полком вдоль столбовой дороги Кромы — Орел и 3-м полком, между 1-ми 2-м, с дивизионом полковника Роппонета и гаубичной батареей полковника Джаксона. Генерал Третьяков 25 сентября занимал фронт протяжением около 140–150 верст, от села Дроскова через станцию Русский Брод, село Здоровец, перед городом Ливны, села Козьмодемьянское и Навесное и далее по реке Олым до станции Касторная. Погода резко изменилась. Начались дожди, сильно похолодало. Проселочные дороги, пересеченные многочисленными оврагами, стали труднопроходимыми.

На правом фланге группы находился 2-й Офицерский генерала Маркова полк со 2-м взводом 2-й и 4-й батарей. 2-й батальон полка с 4-й батареей стояли в районе станции Касторная, а переправы на реке Олым наблюдались конными частями Горско-Мусульманского дивизиона и 2-м взводом 2-й батареи, у деревни Козинки. Еще с вечера 24-го красные начали переправляться через реку на участке батальона и наши части, под прикрытием огня взвода, начали отходить в село Гатище.

25 сентября отряд был атакован с фронта стрелковыми, а с тыла конными частями противника, и одному орудию, стоявшему на позиции в деревне, уходить уже было некуда; вся улица была забита брошенными повозками обоза. Красная кавалерия была близко, и все попытки спасти орудие не увенчались успехом. Часть номеров была зарублена. К вечеру взвод отошел на станцию Студенный Колодезь.

26-го на станцию прибыл Сводный Стрелковый полк с 1-м взводом батареи штабс-капитана Михно, только что закончившим свое формирование, и весь отряд сосредоточился на реке Кшень. В этот же день части 2-го генерала Маркова полка с 4-й батареей со станции Касторная перешли в наступление по обе стропы реки Олым и к вечеру заняли село Языково и станцию Набережная. 27-го 4-я батарея была передана Сводному Стрелковому полку и во время упорных встречных боев у села Захаровка одно орудие, вследствие больших потерь в конском составе, не могло быть вывезено и было оставлено в лощине между нашими и красными цепями. Узнав о потере орудия, командир батареи капитан Тишевский, взяв передок другого орудия, рысью выехал вперед цепей и привел орудие на батарею. Противник, пораженный неожиданностью, открыл сильный огонь, когда орудие уже уходило.

28 сентября отряд продолжал с боями наступление через село Ямское на село Чернава, которая была взята 30-го совместно с 1-м батальоном 1-го Офицерского генерала Маркова полка, 2-м взводом 3-й батареи и батареей штабс-капитана Стадницкого-Колендо, наступавшими на слободу со стороны села Троицкого, после переправы на левый берег Сосны между Ливнами и Чернавой, успешно закончив упорные бои в тылу у красных, в районе села Навесного.

После взятия Чернавы Сводный Стрелковый полк ушел в тыл для переброски на внутренний фронт против разбойничьих шаек Махно, одновременно с Терской казачьей дивизией III конного корпуса генерала Шкуро. Стрелков сменил батальон 1-го Партизанского генерала Алексеева полка с 1-м взводом батареи штабс-капитана Михно, которые активно обороняли слободу до 6 октября. 4-я батарея оставалась в селе Чернава до 4 октября и 5-го двинулась на село Богатое в распоряжение командира 2-го Офицерского генерала Маркова полка. 2-й взвод 2-й батареи со 2-м батальоном 2-го Офицерского генерала Маркова полка вновь перешел в наступление на село Гатище. После упорных боев в этом районе взвод и батальон переправились через реку Олым и 29-го заняли село Апухтино. 30-го у села Большие Плоты разведчики батареи и ординарцы батальона лихой атакой захватили четырехорудийную батарею красных. Одно орудие было взято во взвод вместо утерянного 25 сентября. Во взводе оказалось одно орудие английское, а другое наше образца 1902 года. Продолжая наступление, отряд занял 1 октября станцию Долгоруково на железной дороге Касторная — Елец и село Жуково, где оставался до 7 октября. Части 1-го Офицерского генерала Маркова полка с генерала Маркова и 5-й батареями и 2-м взводом 3-й 30-го вышли с боями на линию реки Чернавка от слободы и до села Преображенского и в этом районе вели упорные бои до 6 октября.

2 октября в город Ливны прибыл из города Курска 2-й взвод 6-й батареи, где встал по квартирам и заканчивал свое формирование. 1-й Партизанский генерала Алексеева полк тремя батальонами со взводами 2, 3 и 7-й батарей начали продвижение к железной дороге Орел — Елец.

4-й батальон оставался в резерве и 1 октября перешел в село Чернава, где сменил стрелков. Батальон с 1-м взводом 7-й батареи 24 сентября выступили из села Н. Жерновец на село Здоровец, чтобы содействовать отбитию атак красных на город Ливны. На ночь расположились на площади селения. Утром 25-го отряд был в селении атакован противником, но огнем гаубиц атака была отбита. 26-го и 27-го оставались в селении и 28-го выступили на деревню Ветчинкино, расположенную близ железной дороги Орел — Елец.

Под вечер была перейдена граница между Орловской и Тульской губерниями. 30-го перешли на станцию Хомутово, а 4 октября совместно с подошедшим 1-м взводом 3-й батареи с боем взяли село Раевка, у самого города Новосиль, где оба взвода оставались с 3-м батальоном 1-го генерала Алексеева полка до 9 октября, делая ежедневные набеги на соседние деревни с целью ликвидировать рассредоточенно размещавшиеся, из-за продовольствия, полки 3-й советской стрелковой дивизии.

В один из набегов был захвачен шатб 3-й бригады этой дивизии во главе с командиром бригады Константиновым (бывший полковник, награжденный Реввоенсоветом серебряными часами). По словам сдавшихся красноармейцев, Константинов исключительно жестоко обращался со своими подчиненными; он был расстрелян самими же взятыми вместе с ним в плен красноармейцами.

1-й взвод 3-й батареи 28 сентября перешел из села Пеныпина на станцию Русский Брод и оттуда с батальоном партизан и бронепоездом «Слава Офицеру» начали наступление на станцию Верховье, заняв ее утром 29 сентября. 4 октября взвод перешел в распоряжение командира 3-го батальона и совместно с 1-м взводом 7-й батареи с боем заняли Раевку.

Левофланговый батальон полка с 1-м взводом 2-й батареи 2 октября перешли в наступление из села Дроскова, перейдя линию железной дороги Орел — Елец у с. Туровка, 4 октября заняли переправу на реке Зуше и ворвались в город Новосиль, во время боя был смертельно ранен подпоручик Садовский. После ряда боев в районе города с переменным успехом 11 октября вновь, после упорного боя, в третий раз заняли город и продвинулись к северу верст на десять до деревни Подберезово. 12-го окончательно оставили город и отошли в село Дишня, где стояли до 15 октября.

6 октября находившийся в городе Ливны 2-й взвод 6-й батареи эшелоном был переброшен на станцию Верховье, 8-го на станцию Хомутово и в ночь на 10 октября на станцию Русский Брод, откуда с ротой 1-го Партизанского генерала Алексеева полка направился на северо-восток для установления связи с 1-м Офицерским генерала Маркова полком и к вечеру прибыл в село Медвежье.

К 7 октября части ударной группы заняли исходное положение для атаки города Ельца. Взятие города возлагалось на 2-й Офицерский генерала Маркова полк и 2-й взвод 2-й и 4-ю батареи. 1-й Офицерский генерала Маркова полк с генерала Маркова 5-й и 2-м взводом 3-й батарей должен был способствовать взятию города обходом с северо-запада и выдвижением к городу Ефремову в 60 верстах к северу от Ельца, на железной дороге на город Кашира. 1-й Партизанский генерала Алексеева полк с 1-м взводом 2-й, 1-м взводом 3-й и 2-м взводом 6-й батарей обеспечивали операцию со стороны Орла удержанием города Новосиль и с севера путем занятия железнодорожных станций между станцией Верховье и городом Ельцом. Слева Орел был оставлен корниловцами в ночь на 7-е, и в прорыв между железной дорогой Орел — Курск и город Новосиль начали продвигаться на юг красные части.

Справа до реки Дон около 25 верст и по западному берегу реки вели наблюдение части Землянского отряда, а юго-восточнее в 150 верстах, в районе Воронежа, — донские и кубанские конные части. В итоге против трех полков, семи батарей и конной сотни 1-го Офицерского генерала Маркова полка, ударной группы генерала Третьякова находилось 18 стрелковых полков, 3 и 42 советских стрелковых дивизий, Симбирская бригада, два полка рабочих-коммунистов, отряд матросов, несколько кавалерийских полков с бронепоездами и артчастями, вплоть до шестидюймовых гаубиц.

Погода портилась все больше и больше; проселочные дороги обратились в болота, на ночлеги располагались тесно, обмундирование не успевало просыхать, и личный состав и лошади батарей были измучены непрерывными боями и переходами с одного места на другое, по чрезвычайно пересеченной местности. Резервов не было. Формировавшийся в Курске 3-й Офицерский генерала Маркова полк был спешно, побатальонно переброшен для ликвидации прорыва у города Кромы, на участке корниловцев. Лишь в городе Ливны находилась на формировании батарея капитана Песчанникова^{151} и ожидался с участка 1-го Партизанского генерала Маркова полка и 1-й взвод 7-й батареи.

8-я батарея прибыла в Ливны 5 октября и имела два орудия 1902 года: одно с немецкой панорамой, а другое с прицельными приспособлениями 1900 года. В городе она осталась до 19-го. 1-й взвод 7-й перешел 10 октября на станцию Верховье, где погрузился в эшелон и прибыл в Ливны 13-го для распределения личного конского состава между взводами, но 2-й взвод еще 10-го был спешно отправлен в село Чернава, кое-как сколотившись, без многого того, что необходимо в боевой обстановке.

7 октября части 2-го Офицерского генерала Маркова полка начали наступление на Елец. 2-й взвод 2-й батареи перешел из села Жукова в село Нератовичи, а 4-я батарея на станцию Хитрово и деревню Чибисовка.

В этот же день утром на станцию Русский Брод прибыл из города Курска командир 2-й батареи капитан Князев и, узнав у находившегося на вокзале подпоручика Грачева, что 2-й взвод находится недалеко от села Чернава, куда направлялись несколько повозок обоза, принимает решение ехать к своему взводу. В пути, около села Казанцева, повозкам перерезал путь конный отряд, силою до двух эскадронов. Установив по нескольким приближавшимся конным, что они красные, капитан Князев схватил случайно оказавшуюся на подводе винтовку, заряженную одним патроном, и выстрелил в первого из подъезжавших. После чего был зарублен другими. Остальные с подпоручиком Грачевым пытались спастись бегством в ближайшие огороды, но были настигнуты и зарублены, за исключением одного солдата, которому удалось спрятаться в канаву. В командование батареей вступил первый старший офицер поручик Боголюбский 1-й Николай.

8 октября продолжали наступление на село Голубовку, занятое отрядом матросов, и после упорного боя, во время которого взвод следовал в цепях своей пехоты, противник был выбит из деревни. На плечах отступивших мы ворвались в деревню Пушкарное, к которой подходило орудие 4-й батареи с двумя ротами. За этот бой взвод 2-й батареи получил благодарность командира полка. Другое орудие 4-й батареи с двумя ротами заняло село Козинка, а взвод 4-й батареи с частями полка станцию Талица-Елецкая, на железнодорожной линии на станции Грязи.

9 октября начался штурм города и наши части заняли часть его, но были выбиты контратакой красных. 4-я батарея занимала позицию в 2–3 верстах от города и была сильно обстреляна шестидюймовой гаубичной батареей противника. Взвод 2-й батареи поддерживал атаку у Козинки.

10-го вторичная попытка взять город Елец была отбита.

11-го отряд матросов переправился через реку Сосна, но был отброшен обратно за реку. В это время конные части противника начали обходить правый фланг полка и заставили в ночь на 12-е начать отход на Чернаву, где в течение трех дней шли бои за переправу. Противник был отбит, 2-й взвод 2-й батареи отходил через Нератов и прибыл в Чернаву 14 октября.

В ночь на 7 октября на реке Чернавка сосредоточился группами отряд полковника Блейша. Правая группа — 1-й батальон 1-го Офицерского генерала Маркова полка со взводами 3-й и 5-й батарей и 2-й батальон 1-го Партизанского Г. АС[3] полка с 1-м взводом 6-й в сл. Чернава и левая — 2-й батальон 1-го Офицерского генерала Маркова полка с генерала Маркова батареей и 3-й батальон с 1-м взводом 5-й, в с. Рахманине.

С рассветом 1-й батальон со своей артиллерией начал наступление на село Хмелевое, занятое к вечеру. 8 октября при дальнейшем продвижении к городу батальон встретил упорное сопротивление и после боя в ночь на 9-е отошел обратно. Батальон партизан и взвод двигались на северо-восток от Чернавы в направлении к селу Афанасьевка и были атакованы красной кавалерией. Атака была отбита артиллерийским огнем: при преследовании противника убит поручик Сергеев. К вечеру Афанасьевка была занята нами, но красные вновь атаковали, и роты алексеевцев, неся потери, стали отходить. В это время начальник 2-го орудия поручик Плотников заменил убитого ротного командира одной из рот, привел роту в порядок и повел в контратаку. Во время контратаки поручик Плотников пал смертью храбрых. С 8 по 15 октября взвод с батальоном находился в заслоне к северо-востоку от села Чернава.

Левая группа выступила в направлении железной дороги Елец — Орел и по занятии села Черника должна была повернуть на восток для выхода на столбовую дорогу на Елец между селами Короткое и Афанасьевка. В районе Черники произошли серьезные бои, в результате которых красные были разбиты и отошли к железнодорожной линии. Весь этот район был заполнен подходящими резервами противника. К вечеру группа вышла на столбовую дорогу и расположилась на ночлег в Афанасьева, где находился уже батальон партизан и взвод 6-й батареи. Вечером селение атаковали красные, но были отбиты.

8 октября с утра наступление продолжалось. 2-й батальон с генерала Маркова батареей занял станцию и село Казаки. Противник отходил к станции Троена на железную дорогу на Ефремов. Батарея начала обстреливать поезда и многочисленные обозы, отходившие на север. 3-й батальон с 1-м взводом 5-й батареи продвигались от станции вдоль железной дороги на Елец и дошли до железнодорожного моста через реку Сосна, еще разрушенного во время рейда конницы генерала Мамонтова. Вдали был виден Елец, справа цепи 2-го генерала Маркова полка, подходившие к окраине города, расположенной на правом берегу реки.

После полудня было приказано спешно отходить обратно, так как противник крупными силами атаковал от железной дороги в направлении Афанасьевки. 2-й батальон с генерала Маркова батареей, находившиеся севернее, запоздали с отходом, и лишь «беглый огонь» батареи дал возможность перейти через железнодорожный переезд с большими потерями. Ночевали в селе Коротком, на следующий день продолжали отход через Хмелевое на Лемшево, где соединились с 3-м батальоном и взводом 3-й батареи.

Выпал первый снег, начались сильные туманы, ночами стало подмораживать. Одно орудие генерала Маркова батареи испортилось и было отправлено в город Ливны. Вечером 14 октября оба батальона с артиллерией перешли в село Чернава, где уже находились 1-й батальон полка со 2-м взводом 5-й батареи. 2-й взвод 3-й батареи направился в Ливны, а оттуда погружен для отправки в тыл, в ближайшие артиллерийские мастерские. 3-й батальон 1-го Партизанского Г. А. полка с 1-м взводом 3-й батареи 9 октября оставили село Раевка и 10-го заняли станцию Рассошное, где стояли до 12-го.

13 и 14 октября 1-й и 3-й батальоны партизан со своей артиллерией вели бои в районе станции Рассошное, имея задачей установить связь с отрядом полковника Блейш, а 14-го перешли на станцию Хомутовка, откуда со взводом 5-й батареи наступали в направлении на город Новосиль.

Приказом главнокомандующего ВСЮР за № 1469 от 15 октября 1-я Артиллерийская бригада переименовывалась в Артиллерийскую генерала Маркова бригаду, выделяя из своего состава для формирования Корниловской бригады 3-й дивизион полковника Роппонета в составе 5-й и 6-й батарей и 8-ю гаубичную. Нашу бригаду составили батареи: 1-й дивизион полковника Иванова: 1-я генерала Маркова — штабс-капитан Шперлинг, 2-я батарея — поручик Боголюбский 1-й; 2-й — полковника Михайлова: 3-я — полковник Лепилин, 4-я — капитан Тишевский; 3-й — 5-я штабс-капитан Стадницкий-Колен до, 6-я — штабс-капитан Михно; 4-й гаубичный: 7-я — полковник Девиков^{152}, 8-я — капитан Песчанников; Запасный дивизион полковника Шкурко:

1-я штабс-капитана Масленникова и 2-я — штабс-капитана Изенбека.

В дальнейшем батарея штабс-капитана Масленникова вышла из состава дивизии и погибла в селе Кабардинка под городом Новороссийском. 2-я же штабс-капитана Изенбека, сформированная из офицеров генерала Маркова батареи, должна была быть 4-й, а 4-я капитана Тишевского перейти к корниловцам, но при наступлении 2-я запасная осталась при 1-м Корниловском Ударном полку и наступала вдоль полотна железной дороги на Орел при 1-м батальоне полка.

1-й батальон корниловцев имел 1000 штыков и наступал на широком фронте правее полотна, против 55-й советской стр. дивизии. 27 сентября подбитый огнем 2-го взвода красный взвод был захвачен в плен и присоединен к батарее как третий взвод.

30 сентября с боя захвачена станция Золотарево, в 28 верстах от Орла на линии на Елец, с огромными трофеями и вместе с начальником дивизии, бывшим ген. — лейт. Станкевичем, родным братом нашего начальника дивизии в Донецком бассейне, умершим от тифа. В батарее убит кадет Костицын.

Противник стал сильно нажимать на город Орел, куда был двинут

2-й взвод с одной ротой и стал на позицию у разъезда Песочный, в 10 верстах от Орла на берегу реки Ока и у столба железной дороги с цифрой 352-й версты от Москвы. Красные, сосредоточив ударную группу на стыке корниловцев с дроздовцами, бросили ее по шоссе на город Кромы. Начались тяжелые упорные бои. Ночным налетом на село, лежащее впереди станции Золотарево, батарейными разведчиками была захвачена в плен батарея в четыре орудия образца 1902 года и присоединена к батарее: два орудия отправлены в тыл, а батарея стала восьмиорудийной.

В ночь с 6 на 7 октября по приказу оставлен город Орел. Сначала упорные и с большими потерями бои на линии станции Становой Колодезь — станции Золотарево, а затем новый приказ отхода на линию: станции Змиевка — Разбегаевка. В районе шоссе на Кромы назревали события, выразившиеся в захвате конницей противника станции Поныри и прорыва в наш тыл. Бои носили особенно напряженный характер и вызывали огромные потери обеих сторон. В сильный мороз все взводы со своими батальонами двинулись к городу Малоархангельску, куда прибыли 24 октября.

Не у меня одного, а у всех боевых товарищей есть это чувство; сквозь всю нашу явь проходят перед нами, перед нашим духовным взором, всегда и всюду, точно бы залитые ясным светом, люди, события, места, картины того, что уже стало воспоминанием.

Так вижу я всегда перед собою и капитана Иванова; вижу его черноволосую голову, влажную от утреннего умывания, его ослепительную улыбку, румяное лицо и слышу его приятно картавый говор.

Какой он молодой, ладный… От него веет свежестью. Я вижу, как он, невысокий, с травинкой в зубах, похлопывая стеком по пыльному сапогу, идет рядом со мной в походной колонне, я слышу звук его беззаботного смеха. Образ капитана Иванова неотделим для меня от русской утренней прохлады, воздуха наших походов.

Синие, растрепанные облака раннего утра перед боем, когда просыпаешься озябший в мокрой траве, — кто из нас не чувствовал тогда в каждой очерченной ветке, в росе, играющей на траве, в легких звуках утра, хотя бы в том, как отряхивается полковой песик, жизненного единства всего мира.

Я помню, мне кажется, каждый конский след, залитый водой, и запах зеленых хлебов после дождя, и как волокутся у дальнего леса легкие туманы, и как поют далеко за мной в строю. Поют лихо, а мне почему-то грустно, и я чувствую снова, что все едино на этом свете, но не умею сказать, в чем единство. Вероятно, в любви и страдании.

И капитан Иванов кажется мне теперь каким-то русским единством. Должен признаться, что отчество его я забыл. Его имя было Петр, но мы прозвали его Гришей. Вот кто был настоящим Ивановым-Седьмым, с ударением на «о», человеком из той великой толпы безымянных фигурантов, на фоне которых разыгрывают свои роли оперные или опереточные герои.

Особенного в нем не было ровно ничего, если не считать его свежей молодости, сияющей улыбки, сухих и смуглых рук и того, что он картавил совершенно классически, по «Войне и Миру», выговаривая вместо «р» «г».

Но именно этот армейский капитан, простой и скромный, с его совершенной правдой во всем, что он делал и думал, и есть настоящий «герой нашего времени». Его, можно сказать, предчувствовали даже писатели, и, например, капитан Тушин Толстого, босой, с трубочкой-носогрейкой, у шатра на Аустерлицком поле, несомненный предтеча капитана Иванова, так же как Максим Максимович, шагающий за скрипучей кавказской арбой, или поручик Гринев из «Капитанской дочки».

Армейский капитан Иванов — герой нашего времени. В то время как другие наши школы выпускали людей рыхлых, без какой-то внутренней оси, наша военная школа всегда давала людей точных, подобранных, знающих, что можно и чего нельзя, а главное, с верным, никогда не мутившимся чувством России. Это чувство было сознанием постоянной ей службы. Для русских военных служилых людей Россия была не только нагромождением земель и народов, одной шестой суши и прочее, но была для них отечеством духа. Россия была такой необычайной и прекрасной совокупностью духа, духовным строем, таким явлением русского гения в его величии, чести и правде, что для русских военных людей она была Россией-Святыней.

Капитан Иванов, как и все его боевые товарищи, именно потому и пошел в огонь Гражданской войны, что своими ли или чужими, это все равно, но кощунственно была поругана Россия-Святыня.

Как и все, Иванов был бедняком офицером из тех русских пехотинцев, никому не ведомых провинциальных штабс-капитанов, которые не только не имели поместий и фабрик, но часто не знали, как скрыть следы времени и непогоды на поношенной офицерской шинелишке да на что купить новые сапоги.

Капитан Иванов был до крайности далек и от петербургского общества, и от большого света, не говоря уже, разумеется, о придворных кругах, тоже, впрочем, не имевших ровно никакого отношения ни к провинциальной армейщине Иванову, ни ко всей Белой армии. В мирные времена, в медвежьем углу, черт знает в каких тартарарах, куда месяц скачи не доскачешь, в маленьком армейском гарнизоне провел бы свою простую армейскую жизнь неведомый капитан Иванов, так же как и тысячи его однофамильцев с ударением на «о».

Позволял бы себе иногда купить стек или одеколон где-нибудь в Слуцке или Ровно, в Варшаве сапоги с мягким лакированным верхом; зачитывался бы запоем до первых петухов всем, что попадается под руки в пыльной городской библиотеке, и также до петухов, а то и позже, просиживал бы ночи за пулькой по маленькой; иногда был бы весел и шумен сверх положенного в офицерском собрании, а вечера проводил бы в одиноких прогулках над городской речкой, не обозначенной ни на каких географических картах.

Над вечерней речной сыростью, с молодой жалостью к самому себе, думал бы, что одинок, что еще нет любимой, и с благодарностью вспоминал бы последний поцелуй, приключившийся на стоянке полка верст тысячи за полторы от этой неведомой речки.

Непритязательную жизнь капитана Иванова в мирное время потрясали бы, да и то отчасти, только лишь разносы начальства, а главное, сердечные и карточные дела. Он так бы и состарился вместе со старыми солдатами все той же четвертой роты бог весть какого, последнего по счету, 208-го Дорийского, пехотного полка нашей армии и мирно отдал бы Богу душу, твердо веруя в Святыню-Россию.

Иванов был из только что поднявшихся семей, которые своим горбом и беспорочной службой пробивались в люди. Все эти капитаны были, по большинству, детьми мелкого чиновничества и офицерства, военных и ветеринарных врачей, телеграфистов, старых солдат, земских фельдшеров, так же как и Кутепов был сыном чиновника провинциальной казенной палаты.

Для других народов отечество — тщеславная гордыня, да еще с позерством, или любование процветающей торговой факторией, а для русских капитанов Ивановых отечество было служением по всей правде Родине России даже и до последнего издыхания. Капитан Иванов бесхитростно знал, что Россия самая справедливая, самая добрая и прекрасная страна на свете, и верил так же бесхитростно, что если в ней что-нибудь и неустроено, неналажено, то все в ней в свое время устроится и наладится по справедливости.

Когда-нибудь все поймут, что между прежней «старорежимной» Россией, павшей в смуте, и большевистской тьмой, сместившей в России все божеское и человеческое, прошла видением необычайного света, в огне и в крови, Белая Россия капитанов Ивановых, Россия правды и справедливости.

Первое русское ополчение капитанов Ивановых было разбито. Так и в Смутное время было разбито первое ополчение Прокопия Ляпунова, хотя и стояло уже под самой Москвой. Но никто и ничто, как только то же русское ополчение, второе ополчение Минина и князя Пожарского, освободило Москву от смуты.

И на всем белом свете для армейского капитана Иванова его родная 4-я рота была живой частью, дышащим образом России-Святыни. Кто из молодых офицеров не любил своей роты или взвода, этих деревенских солдатских глаз, не знавших до революции ни добра ни зла, этих сильных и добрых рук молодых мужиков, солдатского запаха ржаного хлеба и влажных шинелей, чистых рубах и веников после бани.

Капитан же Иванов так любил своих земляков и так сжился с ними, что сам неприметно проникся простыми вкусами и обиходом старых служивых, хотя ему едва ли было за тридцать.

Он любил, как все наши сверхсрочные солдаты, попариться в бане, и чтобы потрясли над ним горячий веник. Я помню, как он радовался этому пеклу и смеялся, свесив с полки мокрую голову, и как на его груди поблескивал на мокром шнуре простой серебряный крест, истертый и тоненький, совершенно такой же, как и у старых солдат. Ценил он квасок, квашеную капусту и водки чарку, да еще с кряканьем.

В этом капитан Иванов повторял всех армейских Ивановых и ту нашу простецкую армейщину, с которой жила простая и вечно юная душа самого Александра Васильевича Суворова. Впрочем, в отличие от привычек славного фельдмаршала, Иванов, по одной, вероятно, молодости лет, был, как бы это сказать поосторожнее, порядочным бабником.

При случае любил он приволокнуться и в своих сердечных увлечениях был прост до крайности. Ему нравились бабы; я хочу сказать, что ему нравились настоящие деревенские бабы, да чтоб подебелей, рослые вдовы со смелой и сильной выступкой и с такой звонкой скороговоркой, под обстрелом которой не устоять не то что капитану, а и любому генералу со всем его штабом.

Бабы нравились капитану Иванову совершенно так же, как его солдатам, и вся 4-я рота уважала романы своего командира и оберегала их мирное течение от лишнего вмешательства. Займет капитан Иванов деревню. Его солдаты разместятся в отличных хатах, а сам капитан заберется в такую глухую избенку на трех ногах, что даже неловко. Зато можно быть уверенным, что в колченогих хоромах обитает какая-нибудь рослая вдова.

Чтобы найти в деревне капитана Иванова, надо разыскивать не дом, где он остановился, а подозвать первого встречного солдата и спросить:

— Где тут живет молодая вдова?

Сколько раз шел я к капитану Иванову, когда он был занят сердечными делами, и надо было видеть, как солдаты 4-й роты, чудаки, подмигивали друг другу и подавали другие испытанные сигналы, а дневальный сломя голову уже пер во весь дух по задворкам упредить капитана, чтобы, чего доброго, полковник Туркул не застал его в боевом расположении на рандеву.

Должен сказать, что я никогда не заставал капитана Иванова врасплох. Предупрежденный, он выходил ко мне на крыльцо с ослепительной улыбкой, со слегка растрепанными черными волосами, разве только ворот белой косоворотки иногда был отстегнут на шее, и картавил весело и лукаво:

— Здравия желаю, господин полковник.

А улыбка у него была, по правде, прелестной.

Особенно я любил наблюдать за ним, когда после удачного боя, на поле, только что вытоптанном атакой, разбирали и опрашивали пленных.

Среди земляков в поношенных серых шинелях, с темными или обломанными красными звездами на помятых фуражках, среди лиц русского простонародья, похожих одно на другое, часто скуластых, курносых и как бы сонных, мы сразу узнавали коммунистов, и всегда без ошибки. Мы узнавали их по глазам, по взгляду их белесых глаз, по какой-то непередаваемой складке у рта.

Это было вроде того, как по одному черному пятнышку угадала панночка в «Майской ночи» ведьму-мачеху среди русалок. Лицо у коммунистов было как у всех, солдатское, скуластое, но проступало на нем это черное пятно, нечто скрытое и вместе отвратительное, смесь подобострастия и подлости, наглости и жадной вседозволенности, скотство. Потому мы и узнавали партийцев без ошибки, что таких погасших и скотских лиц не было раньше у русских солдат. На коммунистов к тому же указывали и сами пленные.

Пленные красноармейцы стояли и сидели на изрытом поле, и дрожал над ними прозрачный пар дыхания. Капитан Иванов, со стеком, озабоченно поглаживая самый кончик острой черной бородки, ходил между ними. Он не спеша оглядывал их со всех сторон. Он обхаживал пленного так же внимательно и осторожно, как любитель на конской ярмарке обхаживает приглянувшегося ему жеребца.

Пленный, кое-кто и босой, в измятой шинели, поднимался с травы, со страхом, исподлобья, озираясь на белого офицера.

— Какой губернии?

Рослый парень, серый с лица, зябнущий от страха и ожидания своей участи, глухо отвечал. Капитан расспрашивал его вполголоса. Вероятно, это были самые простые вопросы, о деревне, земле, бабе, стариках. И вот менялось лицо красноармейца, светлело, на нем скользил тот же добрый свет, что на лице капитана, и пленный уже отвечал офицеру, улыбаясь во все свои белые, ровные зубы.

Капитан слегка касался стеком его плеча, точно посвящая пленного в достоинство честного солдата, и говорил:

— В четвертую, бгатец, готу…

И ни разу не ошибся он в своем отборе: из 4-й роты не было ни одного перебежчика. Он чуял и понимал русского человека, и солдат чуял и понимал его.

Не только в нашем Дроздовском полку, но, может быть, во всей Добровольческой армии 4-я рота капитана Иванова была настоящей солдатской. Он пополнял ее исключительно из пленных красноармейцев. В то время как у нас целые полки приходилось набирать из одних офицеров и в любой другой роте их было не менее полусотни, у капитана Иванова все до одного взводы были солдатские, и ротный командный состав тоже солдатский из тех же пленных. Все ребята молодцы, здоровенщина.

Я иногда посылал к капитану Иванову пополнение из кадет, гимназистов и реалистов наших удалых баклажек и студентов, но капитан Иванов каждый раз отказывался вежливо, но наотрез:

— Это какой же-с солдат, — говорил он не без раздражения. — Это-с не солдат, а, извините, гусская интеллигенция…

И в это слово «интеллигенция» вкладывал он столько уничижительного презрения, что за нее просто становилось совестно.

— Нет уж благодагю: я уж пополнюсь моим земляком…

А земляки в его роте вскоре же становились мордастыми сытюгами. Хорошим хозяином был капитан Иванов; он умудрялся кормить свою роту настоящим армейским пайком мирного времени. Ни у кого не было таких наваристых щей, играющих всеми цветами радуги, ни у кого солдат не был так ладно, опрятно и тепло одет, так крепко и сухо обут.

Капитан Иванов умел раздобывать своим землякам зимою даже варежки и какие-то ватные набрюшники, вроде потников-подседельников; ни у кого не было столько табаку и сахару, как в четвертой роте, и ни в одной роте не пахло так вкусно и так семейственно, как в большой солдатской семейке капитана Иванова. Народ у него все был плотный, ражий, во сне храпели, как битюги, а с чужими были заносчивы и горды. Орлы.

Дисциплина в четвертой была железная, блистательная. Солдаты чувствовали сильную руку своего командира и его прямую душу, знали, что нет в нем никакой несправедливости и неправды. Солдаты понимали его так же, как он их, и жили с ним душа в душу.

Капитан Иванов был русским простецом, и, несмотря на его деревенские прегрешения с рослыми вдовами, светился в его простоте свет русского праведника. Может быть, за праведную простоту мы его и прозвали Гришей. У него, впрочем, было и другое, довольно странное, прозвище Иисус Навин. И вот почему. При всей своей скромности капитан Иванов любил покрасоваться. Однако только в бою. В бою он всегда был верхом, впереди своей цепи. Пеший он никогда не ходил в атаку, и ему неукоснительно подавали нового Россинанта. Не сосчитано никем, сколько под ним было убито коней.

По-солдатски, если хотите по-лубочному, чувствовал он красоту боя; в огне храбрый командир должен красоваться впереди своих солдатушек верхом, вот и все. Ведь солдатская любовь к командиру по-детски жестока: уж таким храбрецом должен быть орел-командир, что и пуля его не берет, и от сабли он заговорен. Вероятно, потому и гарцевал капитан Иванов в огне перед цепями. Я думаю, позволь ему, он завел бы еще у себя по старине и барабанщиков, открывающих барабанным боем атаку в штыки, и тоже из-за одной красоты.

Вижу, как он скачет в цепях на коне, израненном пулями, залитом кровью. Верхом он был истинным Иисусом Навином. Уж очень дурны были все его кобылы и кони, старые, костлявые, вроде тех еврейских кляч, на которых тащатся на мужицкую ярмарку в расшатанных таратайках, обвязанных веревками, а то и верхом, местечковые Оськи и Шлемки.

Наши веселые замечания о его боевых конях капитан Иванов отражал с достоинством.

— Я быстгых коней не люблю, я не кавалегия-с, — говорил он и тут же добавлял с прелестной улыбкой: — Я пехотный офицег.

Особенно он запомнился мне в бою под Богодуховом. Это было в июле 1919 года. Я командовал тогда офицерским батальоном. Мы наступали на сахарный завод, кажется, Кенига; я был впереди батальона верхом.

Наступали под проливным дождем. Все смутно смешалось впереди в шумном ливне, как в мутном аквариуме. Дорогу мгновенно размыло, погнало глинистые потоки. У дороги блестели мокрые тополя. Земля дымилась, дышала влажным теплом; в ливне глуше стали команды, лязг движения, стоны раненых; точно отсыревшие удары выстрелов. С сахарного завода тупо и сыро стучала частая стрельба красных.

Вторая рота, с которой я был, промокшая до нитки, в отяжелевших сапогах, облепленных грязью, довольно неуклюже начала развертываться на дороге в цепь и по бурлящим водороинам пошла в атаку на завод. «Ура!» относило дождем.

Мы заняли завод. Я помню его маячащие строения, его отблескивающие крыши. Разгоряченные атакой, громко перекликаясь, не узнавая друг друга в тумане ливня, люди стали строиться на заводском дворе. В затылок второй роте, где-то в дожде, наступала с капитаном Ивановым четвертая, но ее еще не было видно.

Внезапно в тылу, за тополями у дороги, застучал частый огонь, все горячее. В дожде, близко, был противник. Я спрыгнул с коня в грязь и подозвал начальника пулеметной команды капитана Трофимова. Он подбежал ко мне, утирая рукавом лицо; его потемневший от воды френч блестел, как клеенка.

— Скачите в четвертую роту, передайте капитану Иванову мое приказание наступать на противника правее тополей.

Капитан Трофимов молча взял под козырек и побежал к коню.

Я был единственным, кто представлял собою штаб моего батальона; все были разосланы с приказаниями. Ординарец Макаренко, в дожде блестело его смуглое лицо, держал за мною на поводу мою Гальку. Молодая гнедая кобыла с белыми чулочками на ногах, с белой прозвездиной на лбу, от дождя стала глянцевитой и скользкой. Она танцевала на месте, она всегда танцевала и тревожно втягивала ноздрями влажный воздух. Стрельба гремела порывами. Но где же четвертая?

Ко мне подошел раненый пулеметчик второй роты, поручик Гамалея, с карабином через плечо. Рукав его кожаной куртки был разрезан, бинты просачивались кровью.

— Наседают, и довольно круто, господин полковник…

Гамалея улыбнулся, тут же поморщившись от боли.

— Куда девалась четвертая?

Огонь так силен, словно нас обстреливают и с дороги, где идти капитану Иванову. Я всматривался в бегущий дождь на шоссе. Наконец показалось, что вижу тянущуюся там, точно смутные привидения, длинную цепь и перед цепью тень всадника.

Вот он, Иисус Навин. Он не торопится, он прет прямиком по шоссе, несмотря на мое приказание наступать правее тополей. Меня разозлил его неуклюжий марш. Я набрал сколько мог воздуха и выкрикнул обидную команду:

— Шире шаг, четвертая, шире шаг… — и побежал им навстречу, за мною Гамалея.

Град застучал нам в спину. Я прыгнул через лужу и услышал над собою конское фырканье. Теперь и капитан Иванов услышит меня с полным удовольствием, я стал ото всей души крыть запоздавшую четвертую и увидел над собою в дожде незнакомое серое лицо в нахлобученной фуражке с темной пятиконечной звездой.

Брякнул выстрел, пуля пробила мне тулью, я содрогнулся от пулевого ветра, выхватил браунинг, но в стволе нет патрона, вестовой вчера чистил, вытащил патрон. Патрон, дослать патрон…

Всадник прицелился. Но у моей щеки прогремел выстрел. Лошадь со всадником откинуло в сторону, она покарачилась на задние ноги.

Около меня кто-то часто и сильно дышал. Я оглянулся: за мной стоит Гамалея, оскаленный, бледный. Это он успел одной рукой поднять карабин и выстрелить в коня. Я дослал патрон и сбил всадника выстрелом, он повис с седла вниз головой. Раненная лошадь тяжело прыгнула передними ногами с дороги в канаву. Увязла. Фуражка краскома, дном кверху, плывет в темной луже, по ней стучит град.

Цепь красных надвигалась на нас. Глухие голоса в тумане, кашель, звон манерок. Сбитый мной краском был перед цепью шагах в трехстах. В цепи нас заметили, открыли беспорядочную стрельбу.

По нас на ходу бьют пачками, а мы, онемевшие, оба стоим в луже перед всей красной цепью. Бежать под залпами вдоль наступающих, обогнать их, выскочить к нашим — верная смерть. Я понял, что получился «слоеный пирог», какой не раз получался на фронте: красная цепь втянулась между нашими второй и четвертой ротами. Я повернулся и со всех ног кинулся бежать обратно ко второй роте. Гамалея за мной. Никогда и никакой Нурми не давал такого хода, как мы с поручиком под этим ливнем, градом, пальбой.

Я помню, как Гамалея упал, помню, как вынырнуло из тумана блестящее лицо Макаренки:

— Господин полковник, в седло…

Он подводит Гальку, я прыгаю в седло, несусь без стремян от красной цепи. Вот наша вторая рота; вдоль роты я обскакал красную цепь и вынесся за нею в тыл на левом фланге. Я знал, что за красными наши.

Вскоре на дороге передо мною вырос всадник, за ним быстро идущая цепь, принимавшая на ходу правее тополей. На меня наскакал капитан Иванов, мокрый, за ним мокрый капитан Трофимов.

— Какого черта вы прете так медленно?

Я с таким удовольствием заорал на капитана Иванова, что тот от неожиданности заморгал.

— Это не я пгу медленно, — ответил он, пытаясь оттянуть поводья своего очередного коня.

Несмотря на весьма почтенный возраст, его конь положил голову на шею моей Гальке и уже нашептывал ей какие-то любезности, едва шевеля мягкими губами.

— Это втогая гота медленно пгет впегеди меня…

— Черта лысого там вторая рота! Там большевики.

— Большевики?

Капитан Иванов все мгновенно понял. Он приподнялся на стременах, оглянулся как-то по-соколиному, прелестная улыбка пронеслась по его лицу, и он скомандовал с радостной удалью:

— Четвегтая гота, с Богом, в атаку!

Мы поскакали с цепями вперед. Порывы сильного «Ура!» подгоняли коней. Четвертая рота одним ударом смяла красных. Сгрудившиеся в дожде стадами красноармейцы поднимали руки, вбивали винтовки прикладами вверх в мокрую землю. Как говорится, забрано все.

На шоссе, подкорчившись, сидел в луже поручик Гамалея. Мы окружили его, он нам кивал головой, залитой кровью. Удивительно сказать, но без улыбки мы не могли смотреть на стриженую голову Гамалеи, с торчащими во все стороны пулями. В гастрономических магазинах выставляют иногда такие фаянсовые головы, засеянные травой.

Цепь красных до нашей атаки дошла до упавшего Гамалеи, и кто-то стал в упор расстреливать его из самого дешевого револьвера Лефоше, из этой жестянки; пули, торчавшие теперь в его голове, едва только пробили ему кожу. По Лефоше, из опросов пленных, мы отыскали его владельца, кривоногого краскома, мальчишку-коммуниста. Краскома расстреляли.

Гамалея вскоре оправился от своих необычайных ран, о которых сам говорил с улыбкой. Но смерть ему была суждена на поле чести; поручик пулеметной команды первого батальона Дроздовского полка Гамалея был убит в Крыму. А после боя под Богодуховом унялся ливень, засветился прозрачный воздух. Сильно дышали мокрые травы, мята, тмин, и над дальними холмами и тополями, над которыми еще курился дождевой дым, стала в небе нежно-светлая радуга.

Капитан Иванов, постукивая стеком по мокрому сапогу, уже ходил между пленными. Его лицо и все лица кругом светились от радуги. От летнего боя под Богодуховом у меня навсегда останется вот именно это воспоминание.

Теперь я понимаю, что простота капитана Иванова была той суворовской простотой, которая преображала нашу армию в совершенно особенное и чудесное духовное существо, отмеченное чертами необычайной семейственности, в ту нашу великую армейскую семью, где немало было таких капитанов Ивановых, для которых солдаты — живая, дышащая Россия, и где было много таких солдат, для которых их капитаны Ивановы были самыми справедливыми и честными, самыми храбрыми и красивыми людьми на белом свете.

Светился суворовский свет в праведной русской простоте капитана Иванова. Суворовским светом залиты и его последние дни. Это было в самом конце октября 1919 года. Неслись мокрые метели. Мы отходили. Капитан Иванов и теперь, часто по гололедице, верхом водил в огонь свою четвертую роту.

29 октября под Дмитриевом он атаковал красную батарею. Четвертая рота попала под картечь. Очередная кобыла была убита под Иисусом Навином в атаке. Тогда он пеший повел цепь на картечь. Четвертая рота взяла восемь пушек.

В Дмитриеве четвертая рота стала в резерв. Ночью красные начали наступать от Севска. Полковник Петерс приказал четвертой роте подтянуться к батальону. Капитан Иванов повел роту к вокзалу. В холодных потемках большевики обстреливали нас шрапнелью. Вскоре и я, с моим штабом, прискакал к вокзалу.

На площади, в темноте, меня удивил тихий тягостный вой. Сгрудившаяся толпа солдат как будто бы выла с зажатыми ртами. Это была четвертая рота. Солдаты смотрели на меня из темноты не узнавая, не отдавая чести, опустевшими, дикими глазами. Этот невнятный звук, удививший меня, был подавленным плачем. Так плачут наши простолюдины, не разжимая рта. Четвертая рота плакала.

Капитан Иванов, верхом, стал уже выводить ее к вокзалу, когда над ним разорвалась шрапнель. Случайный снаряд десятками пуль мгновенно смел его и его последнего боевого коня. В ту ночь нашей единственной потерей был командир четвертой роты капитан Петр Иванов.

Ночью я приказал перейти в наступление. Безмолвной, страшной была ночная атака четвертой на красных в деревне, под самым Дмитриевом. Они перекололи всех, они не привели ни одного пленного.

В городе нашелся оцинкованный гроб; я приказал похоронить капитана Иванова с воинскими почестями. Все было готово к похоронам, когда мне доложили, что идет депутация от четвертой роты. Это были старые солдаты Иванова из пленных, с ними подпрапорщик Сорока.

Они шли по вокзальной площади тяжело и крепко, сивые от инея, с суровыми скуластыми лицами, угрюмо смотрели себе под ноги и с остервенением, как мне показалось, отмахивали руками.

— В чем, братцы, дело? — спросил я, когда они отгремели по плитам вокзала.

Мгновение они стояли молча, потом выдохнули все, разом заговорили смутно и гневно, их лица потемнели.

Я не понимал, о чем они гудят, остановил их:

— Говори ты, Сорока.

— Так что нельзя. Так что робята не хочут капитана тут оставлять. Этта, чтобы над ем красноже поругались. Робята не хочут никак. Этта сами уходим, а его оставлять, как же такое…

Сорока умолк. Я видел, как движется у него на скулах кожа, как изо всех сил он стискивает зубы, чтобы унять слезы, а они все же бегут по жестким, изъеденным оспинами щекам солдата.

— Хорошо, Сорока, я понял. Но, знаешь сам, мы отходим. Надо же капитана похоронить.

— Так точно. А когда отходим, и он с нами пойдет. Где остановимся, там и схороним его с почестью. Разрешите, господин полковник, взять нам командира с собой.

Я разрешил.

Дмитриев был нами оставлен 31 октября после упорного боя с четырнадцатью красными полками. При переходе через железную дорогу нам очень помог наш бронепоезд «Дроздовец» капитана Рипке^{215}.

Была жестокая и темная зима. Мне трудно это передать, но от того времени у меня осталось такое чувство, точно вечная тьма и вечный холод, самая бездыханность зла поднялись против России и нас. Кусками погружалась во тьму Россия, и отступали мы.

На отходе одну картину, героическую, страшную, никогда не забудут дроздовцы. В метели, когда гремит пустынный ветер и несет стадами снеговую мглу, в тяжелые оттепели, от которых все чернеет и влажно дымится, днем и ночью, всегда четыре часовых, солдаты четвертой роты, часто в обледенелых шинелях, шли по снегу и грязи, у мужицких розвален, на которых высился цинковый гроб капитана Иванова, полузаметенный снегом, обложенный кусками льда.

Мы отходили. Мы шли недели, месяцы, и ночью и днем двигался с нашей колонной запаянный гроб, окруженный четырьмя часовыми с примкнутыми штыками.

Я говорил подпрапорщику Сороке:

— Мы все отходим. Чего же везти гроб с собой? Следует похоронить его, хотя бы в поле.

Подпрапорщик каждый раз отвечал угрюмо:

— Разрешите доложить, господин полковник, как остановимся крепко, так и схороним…

Ночью, когда я видел у гроба четырех часовых, безмолвных, побелевших от снега, я понимал, так же как понимаю и теперь, что, если быть России, только такой России и быть: капитана Иванова и его солдат.

Почти два месяца, до самого Азова, несла четвертая рота караулы у гроба своего командира. Капитан Петр Иванов был убит в ночь с 30 на 31 октября, а похоронили мы его только в конце декабря 1919 года под прощальный салют четвертой роты.

Многие из его солдат остались в России, и я думаю, что перед ними, как и перед нами, всегда и всюду, пронизывая темную явь, проходят светлые видения нашей общей честной службы России. Проходит перед ними призрачный их командир, капитан Иванов, которому еще воплотиться снова на земле нашего общего отечества.

После Харькова наступление разрасталось. Мой батальон шел на Сумы. Мы заняли станцию Смородино, село Тростинец. Там, на сахарном заводе, я соблазнился ночью горячей ванной. В это время красные как раз налетели на сторожевое охранение. Я выскочил из ванной комнаты в одной гимнастерке на голые плечи. Сторожевое охранение и резервная рота налет отбили.

С утра батальон двинулся левее железной дороги к Сумам. По рельсам наступал 2-й Дроздовский офицерский стрелковый полк, сформированный после Харькова. Его наступление задерживали красные бронепоезда, а мы до вечера натыкались на одни разъезды.

На ночлег я стал на холмах, над железной дорогой. В ясном вечернем воздухе хорошо был виден, верстах в трех от нас, наступающий 2-й полк, перед ним бронепоезд красных. Мы оказались у него в тылу. Подрывники взорвали полотно. Бронепоезд полным ходом стал отступать от нас, но он должен был остановиться у взорванной стрелки. Наша первая батарея открыла беглый огонь, а мы пошли на него в атаку. Под огнем красные выскакивали под откос; многих перебили, кое-кому удалось бежать.

Мы подошли к бронепоезду. Его стенки были нагреты выстрелами, над железными площадками волоклась гарь. Помятые фуражки с красными звездами, тряпье, патронные гильзы были разбросаны по железному полу. Желтый мертвец, перегнувшись надвое, закостенел у пушки. Патронами мы завалили наши патронные двуколки. Я распорядился снять с бронепоезда пулеметы и замки с пушек, а командиру 2-го полка послать донесение с просьбой вывезти взятый трофей. От 2-го полка подошли разъезды, и я ушел к себе на холмы.

На рассвете, проснувшись, я первым делом посмотрел в окно, откуда были видны рельсы и станция. Курился низкий пар. Опрокинутая броневая площадка, румяная от пара, торчала у рельс. А бронепоезд исчез! Как наваждение; был и нет. Я даже протер глаза.

Вскоре у нас стояло свирепое цуканье. Оказывается, разъезды 2-го полка отошли ночью со станции, а туда с погашенными огнями бесшумно подошел вспомогательный поезд красных. Кое-как они починили стрелку, вывели бронепоезд, а нам на разбитой броневой площадке оставили на память размашистую надпись мелом:

«Москва Воронеж чорт догонишь».

Только вместо «чорт» словечко было покороче и покрепче.

Так мы прозевали целый бронепоезд. Зато на наши сторожевые охранения, занявшие оба моста перед Сумами, наехал в ту ночь чуть ли не со всем штабом командир батальона красных курсантов.

Он со звоном катил на тройке. Наш часовой окликнул:

— Стоп! Кто идет?

«Комбат», не вовсе трезвый, ответил бранью. На мост высыпал караул, тройку окружили. «Комбат», как и я на рассвете, долго протирал глаза; никак не верил, что на мосту белые. Там должны были стоять сумские красные курсанты.

Утром красные курсанты довольно слабо отбивали нашу атаку. Мы обошли Сумы на подводах, ударили с подвод на подходивший красный полк, и Сумы были взяты. Батальон переночевал в городе. Туда стянулся 2-й полк.

Мой батальон снова перешел в наступление. Мы заняли станцию Ворожба, село Искровщина. У села Терны 6 сентября красные прорвали фронт левее нас. Наш отряд с кавалерией остановил прорыв. В отряде был первый батальон, дивизион 2-го гусарского Изюмского полка, взвод 1-й батареи под командой капитана Гулевича^{216} и одна гаубица. Ударом в тыл мы захватили село, обоз, пленных и под Чемодановской уничтожили отряд красной конницы. Я получил приказ наступать на Севск.

С мая, когда мы поднялись на Бахмут, в то жаркое лето, в облаках пыли, иногда в пожарах, в облаках взрывов, засыпаемые сухой землей, теряя счет дням и ночам, мы вели как бы одну неотступную атаку. Иногда мы шатались от ударов в самую грудь, но, передохнувши, снова шли вперед, как одержимые. Мы и были одержимые Россией.

В Теткине сосредоточился весь батальон. На восемь утра я назначил наступление. В шесть утра под селом Я сгребенным на нас налетела красная конница. Мы смели ее пулеметным и пушечным огнем. Лавы умчались назад. Случайным единственным снарядом красных у нас по второй роте было выбито тридцать два человека: снаряд разорвался вдоль канавы, где была рота. Переправу у Теткина мы взяли артиллерийским огнем 1-й и 7-й батарей; последняя с ее пятью гаубицами: одна 48-мм Шнейдера и четыре 45-мм английских.

За конницей мы погнались на Севск. Приходили в деревни, ночевали и дальше. Красные всюду перед нами снимались. Для них пробил час отступления. Только под самым Севском упорство. Первый батальон выдержал там атаки в лоб, слева, справа и ворвался в темноте в город. На улице конной атакой мы захватили вереницу подвод, все местное большевистское казначейство.

В Севск мы вошли 17 сентября, в день Веры, Надежды и Любви. Таинственным показался нам этот старый город. Был слышен сквозь перекаты стрельбы длительный бой обительских часов. Древние монастыри. Кремль. Каменные кресты в дикой траве встречались нам и по лесным дорогам, под Севском, где начинаются славные преданиями Брянские леса. Уже попадался низкорослый, светлоглазый народ куряне. Пошли курские места. Запахло Москвой.

На улице, когда мы прошли атакой весь город, я с командиром роты, выставлявшей сторожевое охранение, рассматривал карту. Карманный электрический фонарик перегорел. Я послал ординарца в ближайший дом за огнем. Он принес свечу. Была такая бестрепетная ночь, что огонь свечи стоял в воздухе, как прямое копье, не шелохнувшись. На улицу вышел хозяин дома.

— Милости просим к нам, — сказал он, — не откажите откушать, чем Бог послал.

Стрельба откатывалась все дальше в темноту. Мы поблагодарили хозяина и, можно сказать, прямо с боя вошли в зальце, полное разряженных домашних и гостей. Горели все лампы, стол стоял полный яств, солений, варений, с горой кулебяки посредине. Бог, как видно, посылал этому русскому дому полную чашу.

Странно мне стало; на улице еще ходит перекатами затихающая стрельба, в темноте, на подводах, кашляют и стонут раненые, а здесь люди празднуют в довольстве мирные именины, как будто ровно ничего не случилось ни с ними, ни со всеми нами, ни с Россией.

В Севске, как всюду, куда мы приходили, нас встречали с радушием. Но кажется, только молодежь, самая зеленая, гимназисты и реалисты с горячими глазами, чувствовала, как и мы, что и тьма и смерть уже надвинулись со всех сторон на безмятежное житье, на старый дом отцов Россию. Русская молодежь всюду и поднималась с нами. Так и здесь: несколько сот севских добровольцев.

В Севске мы узнали, что правее нас 2-й полк тяжело пострадал от казачьей Червонной дивизии, собранной на Украине, что под Дмитриевом задержались самурцы. Передохнув два дня, 19 сентября я по приказу пошел по красным тылам, с задачей захватить Дмитриев. Не утихала наша атака. Мой отряд выступил с легкой и гаубичной батареями. Бодрое утро было для нас как свежее купание. Верст двенадцать шли спокойно. Под селом Доброводье разъезды донесли, что на нас движутся большие силы конницы.

Густые конные лавы уже маячили вдалеке. Вся степь закурилась пылью. Батальон неспешно развернулся в две шеренги. Я отдал приказание не открывать огня без моей команды. У всех сжаты зубы. Едва колеблет дыханием ряды малиновых фуражек, блещет солнце на пушечных дулах. Батальон стоит в молчанье, в том Дроздовском молчанье, которое хорошо было знакомо красным. Слышно только дыхание людей и тревожное конское пофыркивание.

Накатывает топот, вой. В косых столбах пыли на нас несутся лавы. На большаке в лавах поблескивает броневая машина. Мы стоим без звука, без выстрела. Молчание. Грохот копыт по сухой земле отдается в груди каменными ударами. В пыли высверкивают шашки. Конница перешла на галоп, мчится в карьер. В громадных столбах мглы колышутся огромные тени всадников. Я до того стиснул зубы, что перекусил свой янтарный мундштук.

— До нас не больше тысячи шагов, — говорит за мной адъютант.

Голос тусклый, чужой. Я обернулся, махнул фуражкой.

— Огонь!

Отряд содрогнулся от залпа, выблеснул огнем, закинулся дымом. От беглой артиллерийской стрельбы как будто обваливается кругом воздух. Залп за залпом. В пыли, в дыму тени коней бьют ногами, корчатся тени людей. Всадники носятся туда и сюда. Задние лавы давят передние. Кони сшибаются, падают грудами. Залп за залпом. Под ураганным огнем лавы отхлынули назад табунами. Степь курится быстрой пылью.

На подводах, рысью, мы погнались за разгромленной конницей. Во все стороны поскакали разъезды. Разведчики первой батареи под командой поручика Храмцова заскакали в село Доброводье. На них налетели красные кавалеристы. В быстрой сшибке поручик Храмцов убит. Разведчики с пулеметчиками моего батальона отбиваются. На подводах к ним прискакала в карьер первая рота батальона, рассыпалась в цепь. Первая батарея залпами в упор разбила красную броневую машину. Мы взяли Доброводье.

Со штабом мы поскакали в село. Над истоптанным полем еще ходила низкая пыль атаки. В душном воздухе пахло конским мылом и потом. Деревенская улица и высохшие канавы с выжженной травой были завалены убитыми. Под ржавым лопухом их и наши лежали так тесно, будто обнялись.

Раненый красный командир с обритой головой сидел в серой траве, скаля зубы от боли. Он был в ладной шинели и щегольских высоких сапогах. Вокруг него молча толпились наши стрелки; они стояли над ним и не могли решить, кому достанутся хорошие сапоги «краскома».

Раненый, кажется командир бригады, заметил нас, приподнялся с травы и стал звать высоким голосом:

— Доложите генералу Дроздову, доложите, я мобилизованный…

Видимо, он принял меня за самого генерала «Дроздова»… Его начали допрашивать, обыскали. В полевой сумке, мокрой от крови, нашли золотые полковничьи погоны с цифрой 52. В Императорской армии был 52-й Виленский пехотный полк. Но в сумке нашли и коммунистический партийный билет. Пленный оказался чекистом из командного состава Червонной дивизии.

Мы ненавидели Червонную дивизию смертельно. Мы ее ненавидели не за то, что она ходила по нашим тылам, что разметала недавно наш второй полк, но за то, что червонные обманывали мирное население; чтобы обнаружить противников советчины, червонные, каторжная сволочь, надевали наши погоны.

Только на днях конный отряд в золотых погонах занял местечко под Ворожбой. Жители встретили их гостеприимно. Вечером отряд устроил на площади поверку с пением «Отче наш». Уже тогда многим показалось странным и отвратительным, что всадники после «Отче наш» запели с присвистом какую-то непристойную мерзость, точно опричники.

Это были червонные. Третий батальон Манштейна атаковал местечко. Едва завязался бой, червонные спороли погоны и начали расправу с мирным населением; в два-три часа они расстреляли более двухсот человек. Мы ненавидели червонных. Им от нас, как и нам от них, не было пощады. Понятно, для чего погоны полковника 52-го Виленского полка были в сумке обритого чекиста. Его расстреляли на месте. Так никто и не взял его сапог, изорванных пулями.

Точно сильная буря гнала нас без отдыха вперед: от Доброводья мы пошли у красных по тылам, повернули на Дмитриев. Они пробовали пробиться сквозь отряд, потом начали отступать. Они шли туда же, куда и мы, к Дмитриеву. На спине противника мы, что называется, лезли в самое пекло; под Дмитриевом у них были большие силы, бронепоезда. Наше движение было до крайности опасным. Должен сказать, что, когда я скакал с командирами моего батальона по дороге, я, единственный раз за всю Гражданскую войну, услышал за собою разговоры, подбивающие меня остановить отряд. Один из моих командиров, начальник пулеметной команды, подскакал ко мне и, взяв под козырек, осведомился с ледяной вежливостью:

— Господин полковник, можно ли посылать квартирьеров?

Это был намек без околичностей остановить движение.

— Я отдам приказание, — ответил я очень холодно, — но не теперь. Это будет не раньше Дмитриева.

Он взял под козырек и придержал коня. Мой расчет был на то, что порыва, дыхания нашей победы под Доброводьем нам достанет до Дмитриева. Мы перли тараном. С двух сторон перли рядом с нами красные. Бои на ходу не утихали всю дорогу. Последние пятнадцать верст мои головные роты шли все время цепями.

С холмов, до которых мы дошли, уже был виден Дмитриев с его колокольнями и оконницами, блистающими на солнце. Командир первой батареи, осипший, пыльный, подскакал ко мне. С той же отчетливой вежливостью, как и командир пулеметной команды, он доложил, что артиллерийские кони больше идти не могут.

— Если так, вы можете остаться на ночлег здесь, — сказал я. — Но без пехоты. Пехота ночует сегодня в Дмитриеве.

Я еще верил, что нам хватит дыхания. Мы были от Дмитриева верстах в пяти. Верст шестьдесят мы прошли маршем от Севска. Под самым городом красные поднялись на нас атакой. Мой отряд, тяжело дыша, со злобным запалом, пошел в контратаку. Я слышал глухой шаг людей и коней. Над всеми от пота дрожал прозрачный пар.

Мы сшиблись жестоко. И как я удивился, когда во весь карьер, обгоняя цепи, промчалась вперед наша славная первая батарея с ее командиром, у которого только что отказывались идти кони. Красные не выдержали контратаки. Мы ворвались в город. Там мы так и полегли на улицах, под тачанками, у канав. Теперь мы могли отдышаться, напиться, окатить себя холодной водой. Дмитриев был наш.

Всю ночь сторожевое охранение на мостах брало в плен одиночек и отступающие роты. Красные толком не знали, кто в Дмитриеве, и принимали белых за красных. В полночь на нас наехал целый транспорт раненых красноармейцев. Его повернули в Дмитриевскую больницу. На рассвете в рессорной бричке вкатил на мост какой-то красный командир. Он заметил наши погоны, выпрыгнул из экипажа. Выстрел уложил его на бегу. Пуля, как раз над сердцем, пробила его бумажник, полный царских денег. Я помню, как стрелок жалел, что деньги порваны, обгорели от пули, в крови и не пойдут. А царские деньги ходили у нас и у них лучше всего.

Утром меня подняла сильная перестрелка. На Дмитриев наступали самурцы. Теперь белые приняли нас за красных. Самурцы наступали с таким жестоким упорством, что мне пришлось выкинуть белый флаг. Мы навязали на шест белую простыню, и к упорным самурцам поскакал разъезд из трех человек. Так я с почетом сдался самурцам сам и сдал им Дмитриев; к вечеру мой отряд повернул обратно на Севск.

В Севске я узнал о назначении меня командиром 2-го Дроздовского стрелкового полка, но получил приказ вступить во временное командование 1-м Дроздовским полком, с заданием взять станцию Комаричи.

29 сентября я передал Севск подошедшим частям 5-го кавалерийского корпуса, а 1-й полк под моим командованием перешел в наступление на Комаричи. Наша атака не обрывалась. Мы ночевали в какой-то деревне, оставшейся в памяти по чудовищным полчищам клопов. Я и теперь вижу полковника Соловьева, моего соночлежника, вооруженного свечой и сапогом с голенищем, напяленным на руку. Он хлопает клопов по стенам и присчитывает:

— Сто тридцать первый, сто тридцать второй. А, мерзавец…

Утром мы подошли к станции Комаричи. Далеко в тылу гремели пушки; по железной дороге наступал наш Второй полк. Его обстреливали четыре красных бронепоезда. А мы уже у Комаричей, у красных в тылу. Они заметили обход. Один бронепоезд на всех парах покатил к станции.

Я приказал взорвать полотно. Удалые мальчики — среди подрывников было много совсем юных — под пушечным и пулеметным огнем бронепоезда закипели на рельсах. Смельчаки подорвали полотно в нескольких местах. Они взорвали и железный мостик у станции. Бронепоезд, машинист которого растерялся, на всем ходу двумя броневыми площадками врезался в развороченное полотно. Теперь они сами загородили себе путь, точно заперли перед собой двойную железную дверь.

От Комаричей на Брянск путь одноколейный и проходит по насыпи: все под огнем. Конечно, бронепоезда не уйдут. Не уйдут. Через полчаса к месту взрыва, выкидывая огонь, подкатили с громом три других. Серые, узкие чудовища сбились у станции. Они точно совещались, отталкиваясь друг от друга, сближаясь. А мои подрывники уже пробрались в тыл, взорвали путь позади них. Им осталось всего версты полторы полотна. Выкидывая из топок огонь, дымясь от выстрелов, они со скрежетом катались взад и вперед, как звери в западне, то снова сбивались у станции.

Наши артиллеристы подкатили пушки к самой насыпи и под огнем, неся жестокие потери, расстреливали их в упор. Можно сказать, что мы любовались мужественной защитой команд. Их расстреливали беглым огнем, они отвечали залпами. От страшной пальбы все мы оглохли. На бронепоездах от разрывов гранат скоро начались пожары. Они казались насквозь накаленными. Огонь бежал по железным броням. Команды быстрыми тенями стали выскакивать на полотно. Их сбилось там сотни четыре. Они отвечали нам пулеметным огнем.

Внезапно от Брянска показался эшелон с красноармейцами. Он вкатил на взорванное полотно, застрял. Наша артиллерия покрыла его огнем. Толпы красноармейцев с завыванием прыгали на насыпь. Артиллерийский огонь ужасно крошил людей, калечил лошадей, которых вытаскивали из теплушек без настилов, кони ломали ноги. Ни дуновения в воздухе. Гарь, духота огня, железный грохот. С насыпи донеслись глухие взрывы «Ура!». Красный эшелон сошелся с командами бронепоездов. Темными толпами они бегут с насыпи. Они атакуют. Я вижу в толпе одного с винтовкой; он командует, сам голый по пояс, мокрый от пота, с рваной красной лентой через плечо.

Они кидаются на цепи второго батальона, сбивают их, теснят. Второй батальон отступает. Атака красных, оскаленных, обгорелых, ломает цепи моего полка. Полк отступает. Его девятая и десятая роты под командой доблестного бойца, поручика Рябоконя, кинулись в обход, в тыл атакующим, пересекли железную дорогу. У меня в резерве всего один взвод второго батальона. Я подошел к людям; все старые боевые товарищи, человек пятьдесят. Я повел их в контратаку.

Мы смешались с отступающими цепями первого полка. Люди останавливаются, поворачивают за нами, уже обгоняют нас, все снова ломит вперед в порывах «Ура!» из пересохших глоток. Точно нет воздуха, такая духота; точно нет дыхания, так стремительна атака. Внезапно вдали послышались раскаты «Ура!». Это Рябоконь с двумя ротами вышел у станции в тыл красных. Мы сомкнулись. Можно сказать, что мы раздавили между собой эти толпы красных. Все было кончено одним ударом. Победа. Сегодня они, завтра так же могло быть с нами. Среди убитых я заметил того красного, с зажатой в руках винтовкой, голого по пояс, с затрепанной красной лентой через грудь; на ней можно было разобрать белые буквы: «Да здра… сов…» Кто он, белокурый, с крепкими руками? Заводской ли мастер, солдат, матрос, сбитая с толку русская душа?

Мне сказали, что убит поручик Рябоконь. Он пал впереди своих цепей. Сегодня мы, завтра они. Ночь стояла глухая, душная. В воздухе сеялась тяжелая гарь. Всю ночь приводили пленных, остатки команд бронепоездов: матросы в кожаных куртках и в кожаных штанах. Сильный народ. На насыпи горели бронепоезда. Там рвались патроны и снаряды. Наши лица освещало колеблющимся заревом. Я не узнавал никого. Огонь и тени зловеще ходили по лицам. В ушах еще стоял тяжелый звон, как будто били в железные балки, и все еще слышались завывания, крики, грохот. У насыпи едва освещало огнем подкорченные руки убитых. Уже нельзя было узнать в темноте, кто красный, кто белый. Бронепоезда догорали, снаряды продолжали рваться всю ночь.

Два дня после боя под Комаричами мы стояли спокойно. Приехал командир 1-го полка полковник Руммель. Я передал ему полк, а сам отправился в штаб дивизии в Дмитриев. В штабе получил приказ выступить с особым отрядом по красным тылам. Красные сильно наседали на Дмитровск, занятый самурцами.

Штаб согласился, чтобы в отряд вошли славные первый батальон и первая и седьмая гаубичная батареи; я еще подтянул две роты из моего секретного нештатного батальона. Утром отряд сосредоточился у большака на Дмитровск. Утро было серое, тихое. Я подскакал к строю.

— Смирно, слушай, на-краул! — скомандовал внезапно командир батальона и довольно торжественно, от имени офицеров и солдат первого батальона, которым я имел честь командовать до Севска, поднес мне большую серебряную братину, превосходной работы, с шестью серебряными чашами, по числу рот батальона, его пулеметчиков и связи. Я поздоровался с отрядом, поблагодарил. Братина была полна шампанского. Сняв фуражку, я пил здоровье бойцов.

В Дмитровске мы были к сумеркам, хорошо выспались и рано утром, перед фронтом самурцев, пошли в наступление. Нас встретил жестокий огонь. Вторая рота, шедшая в голове, понесла большие потери; мы приостановились. Противник был сломлен только к вечеру. Раненых отправили в Дмитровск и выставили во все стороны сторожевое охранение. Последняя подвода с ранеными ушла, кольцо красных замкнулось за нами. По тылам большевиков я должен был идти более сорока верст, до села Чортовы Ямы на него наступали самурцы, а оттуда, описав петлю, вернуться в Дмитровск.

Пять дней и ночей, тесно сомкнувшись, без всякой связи со своими, мы шли, охваченные большевиками со всех сторон. Мы несли раненых с собой и пополняли патроны и снаряды только тем, что брали с боя. Тогда мы вовсе не думали, что нашему маршу по тылам суждено было задержать весь советский натиск.

Красное командование уже переходило в общее наступление двумя ударными армиями; конница Буденного пошла на стык Донской и Добровольческой армий, а на левый фланг Добровольческой армии двинулись войска товарища Уборевича. Там, на левом фланге, бессменно дрался славный 1-й Дроздовский полк. Только по советской «Истории Гражданской войны» я узнал, что Дроздовский марш по тылам остановил тогда советское наступление.

На четвертый день марша, как раз у села, где я должен был загнуть левым плечом и через Чортовы Ямы идти обратно в Дмитровск, мы столкнулись с Латышской дивизией. Часов в десять утра, когда в голове шла первая рота, слева в поле показались цепи противника. Рота повернула фронт налево и пошла в атаку, поднимая быструю пыль. Сильный огонь. Красные поднялись в контратаку. Наша артиллерия выкатила пушки так близко, что била почти в упор. Снаряды летели над самыми нашими головами. Красные дрогнули, откатились.

Стали приводить пленных; они были из только что подошедшей Латышской дивизии.

Мы подобрали убитых и раненых и лесом пошли к Чортовым Ямам. В лесу мы шли так тихо, что слышался щебет птиц. От Чортовых Ям доносился гул боя. Там уже могли быть самурцы. Внезапно на опушке замелькали серые солдатские шинели. Я рассыпал головную роту в цепь, и началась обычная в Гражданской войне перекличка: «Какого полка?» — «А вы какого?»

Я приказал приготовиться к огню, а капитан четвертой роты Иванов крикнул во весь голос:

— Здесь 1-й офицерский генерала Дроздовского стрелковый полк!

За опушкой серые шинели тотчас же рассыпались в цепь. Огонь. Мы ответили. Лес загудел. Над вершинами понеслись птицы. Атакой мы взяли пленных, опять Латышской дивизии. Две нечаянные встречи сильно потрепали ударные части советского наступления. Бой промчался, лес снова сомкнулся над нами, все так же играет роса на влажном вереске, щебечут птицы.

К Чортовым Ямам мы подошли с высокого обрыва. Село, с его разбросанными хатами, лежало под нами в овраге. Кое-где курился дым. Вилась по дну оврага песчаная дорога. Там тянулась конница. Без бинокля можно было узнать красных. За оврагом, на холмах, гудел бой, дым бежал столбами. Очевидно, самурцы наступали оттуда на Чортовы Ямы.

В боевом порядке, без выстрела, в полном молчании, мы стали пробираться по кустарникам в овраг. Красные нас не видели. Шорох песка под ногами, треск валежника, частое дыхание. Все притаились, ожидая команды. Казалось, что и кони, сползающие в овраг на корячках, чуяли немое напряжение. Мне вдруг показалось, что так уже было когда-то, в иной, древней, жизни, что мы так, затаив дыхание, крались в овраг. С коротким «Ура!» мы кинулись в атаку. Красные обомлели. Мы действительно грянули молнией. Мгновенно все было нашим. Одним ударом мы взяли Чортовы Ямы и тут же в овраге остановились. А самурцы так и не подошли к нам; с холмов они почему-то вернулись на свои позиции.

Утром из Чортовых Ям мы повернули назад, на Дмитровск. Замкнули петлю. Верстах в десяти от города нас встретили разъезды конницы генерала Барбовича^{217}. С бригадой Барбовича мы заночевали в селе, отослав раненых в Дмитровск. После обильного обеда все, кроме охранения, полегло мертвым сном.

Вечер, как бы оберегая наш сон, выдался необыкновенно тихий. А с утра снова загоготали пулеметы. Разъезды генерала Барбовича донесли, что на нас наступает красная конница и пехота. Четвертая рота, бывшая в охранении, встретила их залпами. Отряд сосредоточился на окраине села. Я со штабом поскакал в четвертую роту. Под ее контратакой редкие цепи красных стали отходить.

Я заметил, как на правом фланге от нашего взвода послали к лесу дозор из трех человек. Уже вся рота подтянулась у леса к холмам, когда из-за холмов вынеслись лавы красной конницы. Это было так внезапно, что рота не сомкнулась, только сгрудились взводы. Взводы били по коннице залпами. Пулеметы открыли огонь через наши головы. Артиллерия гремела беглыми очередями. Я вижу и теперь темное поле у леса, где теснятся наши взводы, сверкающие огнем залпов, и мечутся всадники; слышу и теперь смутный вопль их и наш.

Случайно я заметил, как на правом фланге те трое дозорных не успели прибежать к взводу и упали в траву. Над ними неслись красные всадники. «Пропали, — подумал я о троих. — Все порублены». Под нашим огнем конница шарахнулась назад, мы гнали ее беглыми очередями. Четвертая рота заняла холмы у леса. Я с конвоем поскакал к прогалине, где упал дозор. Из затоптанной, в клочьях конского мыла, травы внезапно поднялось трое солдат, серых от пыли, в поту, один в лопнувшей на плече гимнастерке, грудь в крови, лица дочерна закиданы землей из-под копыт.

— Смирно! — скомандовал своим старший дозорный.

— Братцы, да как же вы живы? — невольно вырвалось у меня; я от души поздоровался: — Здорово, орлы!

Все трое стояли передо мною во фронт. Теперь я увидел, что вокруг них грудами лежат в траве убитые лошади. Закостеневшие ноги всадников в зашпоренных сапогах торчат из стремян. Трава в черных бляхах крови. До десяти убитых было вокруг дозора на прогалине, где бесилась конная атака.

Трое дозорных сильно дышали. Пот смывал с их лиц грязь и кровь. Они уже улыбались мне во все белые солдатские зубы. Все были фронтовыми солдатами, из пленных. Когда поскакала конница, они кинулись в траву. Старший дозорный приказал лечь звездой, ноги вместе, и открыть огонь во все стороны. Все, что скакало перед ними, было или убито, или переранено. Потому-то во время боя многие заметили, как красная конница на прогалине обскакивала вправо и влево какое-то невидимое препятствие.

Я поблагодарил их за лихое дело, за изумительную удаль. Потом спросил:

— А не страшно было?

Орлы, утирая лица рукавами и явно красуясь перед конвоем, заговорили все вместе:

— Да разве упомнишь, когда над головами копыта сигают… А только, господин полковник, хорошую пехоту ни одна кавалерия ни в жисть не возьмет…

Мои конвойцы сошли с коней, удивлялись, качали головами; кавалерия прониклась, как говорится, уважением к пехоте.

— Что за чорт, — говорили между собой конвойцы. — Пехота что делает; трое, а сколько народу накрошили.

Наши отдельные люди, взводы, роты, попадая в беду, всегда были уверены, что полк их не оставит, вызволит обязательно. Верил в свой Дроздовский полк и этот дозор из трех бывших красноармейцев. Вера в полк творила в Гражданскую войну великие дела. Потому-то Дроздовский 1-й полк ни разу не был рублен красной конницей.

Барбович остался тогда в селе, а я пошел на соединение с полком и снова на станцию Комаричи. Уже бывали заморозки, тонкий лед затягивал лужи. В Комаричах меня ждала телеграмма; я назначался командиром 1-го полка, разбросанного здесь поротно, на большом фронте. Роты начали терять чувство единой силы полка, а батальоны, не ходившие со мной по тылам, были утомлены тяжелыми боями. Я заметил у всех усталость, подавленное настроение.

Тогда я решил собрать полк в один щит, чтобы люди снова почувствовали его боевую силу. Ночью я приказал оставить Комаричи и всем полком сосредоточиться у села Упорного. Полк собрался. На следующее утро я повел его атакой на станцию, уже занятую красными. В голове шел второй батальон, в первых цепях пятая и шестая роты под командой поручиков Давидовича^{218} и Дауэ^{219}. Я со штабом шел с головным батальоном. Атака была изумительна. Под сильным огнем, во весь рост, с ротными командирами впереди, мы бурно ворвались в Комаричи. Конный дивизион и архангелогородцы^{220} погнали красных. Мы взяли несколько сот пленных. У нас сильнее других пострадал штаб; был ранен в грудь навылет начальник службы связи капитан Сосновый^{221} и начальник пеших разведчиков.

Победный удар ободрил всех. Все глотнули силы полка, все почувствовали его единую боевую душу. В Комаричах мы стояли несколько дней спокойно. В тихом воздухе уже кружился сгоревший от заморозков лист, и не таял лед на лужах. Подходила зима. Взятый командой пеших разведчиков красноармеец сказал, что на нас готовят большое наступление, что начальник красной дивизии обещал, в виде подарка реввоенсовету к годовщине Октября, взять у белогвардейцев Комаричи. В утро этой годовщины берега Сейма потемнели от большевистских цепей. В тумане над густыми пехотными цепями рощами метались красные флаги. Доносился «Интернационал».

Первый батальон с артиллерией и пулеметной командой развернулся боевым строем на окраине Комаричей. Темные цепи с красными флагами быстро шли на нас. Мы не открывали огня. Гробовая тишина стала их смущать. Пение смолкло. Они стали топтаться на месте. Их застрашило наше безмолвие, совершенное молчание без выстрела. Цепи большевиков выслали к нам разведку. Мы подпустили ее до отказа и открыли ураганный огонь из всех наших пушек и сорока пулеметов. Первый батальон, под командой Петерса, пошел в атаку. Тут начался, прямо сказать, отчаянный «драп» большевиков. От нас все кинулось врассыпную, задирая на плечи полы шинелей. Архангелогородцы и конные разведчики далеко гнались за красными. В повальном бегстве взяли такой разгон, что бросили позиции, которые занимали до своего наступления с «Интернационалом». Мы в тот день подобрали груды брошенных красных флагов. Потери у нас: один легко раненный, и тот остался в строю.

Но все равно, в те дни наша судьба уже дрогнула. Части 5-го кавалерийского корпуса оставили Севск, красные повели оттуда наступление через Пробожье Поле на Дмитриев, глубоко нам к тыл. Я получил приказ оставить Комаричи. Мы отошли до Дмитриева, где разместились по старым квартирам. Хозяева стали теперь угрюмы, замкнуты, уже не верили в прочность нашей стоянки. Мы отдыхали в Дмитриеве один день и с кавалерийской бригадой генерала Олепича повели наступление на Севск.

Все шло у нас теперь обрывами. Мы брали то, что сами же оставляли. Наша боевая судьба клонилась к отходу. Упорно и безнадежно мы только метались в треугольнике Комаричи — Севск — Дмитриев, описывая петли, широкие восьмерки, возвращаясь туда, откуда уходили. Москва уже померкла для нас. Темная Россия с темным пространством гнала полчища большевиков. В глубине души у многих рождалось чувство обреченности.

Мы снова шли к Севску по звонкой дороге, схваченной заморозками. В воздухе реял снег. В полк, когда он выступал, приехал из отпуска поручик Петр Трошин, товарищ моего детства, добрый малый, легкая душа. Он воевал у меня в полку, получил должность взводного офицера, потом отпросился в отпуск. Я дал ему на месяц, а он проболтался по тылам целых три, в надежде, что я, по дружбе, посмотрю на это сквозь пальцы.

Петр был кругом виноват. В наказание я встретил его с ледяным безразличием и перевел в офицерскую роту рядовым. А через два дня, в бою, рядовой Трошин был смертельно ранен в живот. Я подскакал к нему, спрыгнул с седла.

— Задело сильно, голубчик?

Я не мог простить себе устроенной ему ледяной встречи. Теперь я придерживал его голову; по его лицу уже разлилась предсмертная бледность.

— Это меня Бог наказал, — шептал он. — Зачем в отпуску болтался, когда вы стояли в огне… Прости… Напиши родным, что умер честно… в бою.

Не наказанием была его смерть, а избранием за Россию, святыню, правду, за человека в России…

Мы гнали тогда красных до Пробожьего Поля и на другой день к обеду заняли Севск. Он все время переходил из рук в руки. Красные каждый раз вымещали на горожанах свои неудачи. Город стал глухим кладбищем. Проклятая Гражданская война.

Подошли разъезды 5-го кавалерийского корпуса, а мой отряд с бригадой Оленича выступил на станцию Комаричи, где уже стояли красные тылы. Петли, мертвые петли, все то же метание по треугольнику Дмитриев — Комаричи — Севск.

На вторые сутки марша, глубокой ночью, мы прорвали фронт красных и пошли по их тылам. На наш 2-й полк, у моста под селом Литижь, как раз наступали большевики. Мы вышли им в тыл. Артиллерия второго полка приняла нас за красных, открыла по колонне огонь. Только потому, что никто в колонне под огнем не разбежался, артиллеристы поняли, что бьют по дроздам. Атакой с тыла мы захватили все пушки большевиков и, в который раз, снова взяли Комаричи. Там мы точно бы легли, замерли. Наши люди были дурно одеты, терпели от ранних холодов. Уже ходили метели с мокрым снегом. Был самый конец октября 1919 года.

В оцепенении прошло три дня. Мы точно ждали чего-то в Комаричах. Как будто мы ждали, куда шатнет темную Россию, с ее ветрами и гулкими вьюгами. Движение исторического маятника, если так можно сказать, в те дни еще колебалось. Маятник колебался туда и сюда, то к нам, то к ним. В конце октября 1919 года он ушел от нас, качнулся против.

В холодный тихий день бывают такие первые дни русской зимы, когда серый туман стоит и не тронется и серое небо и серая земля кажутся опустошенными, замершими навсегда. Мы узнали, что Севск снова отбит красными, что они сильно наступают на Дмитриев.

Курск был оставлен. На Курском направлении, правее нас, разгорались упорные бои. Только что сформированный генералом Манштейном 3-й Дроздовский полк занял на правом фланге дивизии фронт в соседстве с корниловцами. В первом же бою полк был разгромлен.

Молодым дроздовцам не дали оглядеться в огне. Залитые кровью лохмотья полка пришлось свести в шесть рот.

Красные наступали громадными силами. Третий Дроздовский полк и самурцы отходили под их напором. В день отхода красные повели на Комаричи сильную атаку. В памяти о том дне у меня гул студеного ветра навсегда смешался с гулом боя. Контратакой Первый полк задержал красных, а ночью мы отступили.

В ту же ночь ударили морозы. Все побелело. Наш отход начался.

С грохотом орудий и шумом боев идут на север добровольческие полки. «Сегодня я отдал приказ наступать на Москву!» — говорит войскам после молебна на Николаевской площади в Харькове генерал Антон Иванович Деникин. Нет той силы, кажется, которая могла бы остановить этот порыв вперед. Вперед к освобождению Родины от красной неволи.

Взвод батареи придан 3-му Корниловскому полку. Что ни полк, то свои обычаи. Не нравятся эти обычаи Дроздовской батарее, привыкла, срослась, сжилась со своей Дроздовской пехотой.

К ночи заняли село Белозерки, или Копани, или Новоселки, столько их было, Большие, Малые, Верхние, что и в памяти не удержишь. Одним словом, российские солдаты заняли какое-то российское село для освобождения от интернациональных поработителей России, которые гнали против них тех же российских людей.

«У каждого барона своя фантазия». Командир Корниловского батальона не был бароном, но все же у него была своя фантазия. А заключалась она в следующем: на ночь в заставу, в направлении, откуда ожидался противник, поставить 45-линейную гаубицу при одном номере и одном пехотинце. Орудие поставили в лощине на дороге. Было приказано сделать выстрел, как только покажутся красные, и это должно было послужить сигналом тревоги для всей заставы, расположившейся в хатах, в двухстах шагах сзади в селе. Одним словом, гаубица в секрете. Командир артиллерийского взвода был искренне возмущен, но начальником боевого участка был командир батальона, и не оставалось ничего другого, как подчиниться.

Ночь спустилась тихая. Была неполная луна, при неясном свете которой ярко очерчивалась только верхняя часть дороги, гребень. Шагах в тридцати перед орудием, в глубине лощины, журчал обросший ольшиной ручеек, через который на дороге был перекинут бревенчатый мостик.

Компаньоном артиллериста, дежурившего при заряженном орудии, оказался весьма нервный вольноопределяющийся 3-го Корниловского полка, с эмблемами на черной гимнастерке и пехотной винтовкой с примкнутым штыком. Оба уселись на лафете орудия, откуда в колеблющемся лунном свете отчетливо обрисовывался гребень оврага. Сами же они вместе с орудием совершенно тонули в темноте и не могли быть видны никому, кто начал бы спускаться в долину.

В секрете не полагается ни курить, ни разговаривать, а надо смотреть в оба. Поэтому две пары зорких глаз внимательно обозревали гребень холма.

Прошло около часу. В селе где-то изредка тявкнет спросонья собака, как будто для того, чтобы лишний раз подчеркнуть спокойное молчание ночи. Даже сверчки, казалось, устав, прекратили свой вечерний концерт.

Вдруг на фоне неба на дороге ясно обрисовались фигуры двух людей.

— Видите? — прошептал вольноопределяющийся артиллеристу. — Дергайте за шнур!

— Да что вы, с ума сошли, их же двое, по двоим 48-линейной бомбой, — также шепотом, но возмущенно ответил артиллерист.

— Ведь это красные, дальше может быть больше!

— Оставайтесь здесь около орудия и, если нужно, дергайте за шнур, а с этими двумя я постараюсь покончить сам, иду вперед.

С этими словами артиллерист вынул из кобуры свой унтер-офицерский наган, взвел курок и направился к ольховым кустам и мостику. Его уверенность успокоила вольноопределяющегося.

Две фигуры продолжали некоторое время дальше стоять на вершине дороги. Все внизу было в тени, им не видно было ни орудие, ни движение людей. Потом они начали спускаться к мостику. Глаза артиллериста привыкли к темноте, и он следил за приближавшимися. Теперь он различал за плечами идущих винтовки. В случае столкновения перевес был всегда за винтовками, но на стороне добровольца была внезапность. До людей оставалось шагов десять. Может быть, пока у них винтовки за плечами, а у него револьвер на взводе, надо использовать преимущество неожиданности? Но, повинуясь внутреннему голосу, он не сделал этого. Подождал, когда они подошли еще ближе. Подняв револьвер, приглушенно, может быть, такой отзвук был в овраге, он остановил их со словами:

— Стой! Кто идет?

— Свои!

— Кто свои?

— Свои, товарищи, 116-го советского стрелкового! А вы какой части?

— Третьего Корниловского Ударного! — услышал он за спиной крик пехотинца.

— Бросай винтовки! — окриком прервал он его.

С металлическим лязгом, стукаясь одна о другую, почти к его ногам упали две винтовки.

— Ну, идем!

— Мы мобилизованные. Нас послали в связь, думали, что здесь наши.

— Не бойсь, земляки, идем! Ничего вам не будет!

И артиллерист спрятал в кобуру свой револьвер. Вольноопределяющийся забрал пленных и повел их к командиру заставы. Артиллерист вернулся к ручейку, взял обе винтовки и, принеся их, положил около лафета. Опять безмолвие ночи охватило овраг. Сидя на лафете, он пристально всматривался в гребень холма.

Сегодня получено приказание грузиться в эшелон. Генерал Деникин в речи, произнесенной после молебна на харьковской Николаевской площади, сказал: «Мною отдан приказ наступления на Москву». А мы и так уже задержались. Почти две недели стоим в Харькове. Пополнились новыми добровольцами. Это особенно важно для пехоты, она понесла потери в стремительном весеннем наступлении 19-го года. Сейчас полк доведен до такого состава, какого, кажется, еще никогда не было. Почистились, приоделись. Пехота наша вся в Дроздовских малиновых фуражках.

Хорошо в Харькове. Я, с разрешения начальства, почти не жил на батарее это время. Являлся на занятия и дежурства, а все время дома. Трудно наговориться. Пришлось и знакомым пересказывать бесчисленные эпизоды нашей боевой страды.

Только одно плохо. Говоришь и не замечаешь, как вставляешь в рассказ «французские» слова, особенно когда повествуешь о боях. Видишь только изумленно покрасневшие физиономии своих слушательниц. Дал себе слово не рассказывать о боях в женском обществе. Надо взять себя в руки и следить за своей «словесностью», а то нет да сорвется «с нарезов» какое-нибудь «словечко».

Надя, курсистка первого курса Бестужевских курсов, несмотря на всю ее дружбу со мной, сказала:

— Митя, а общество лошадей все же положило на вас свой отпечаток.

Было совестно и неприятно.

Теперь я опять на батарее. Странно, как ни хорошо было дома, как ни приветливы были знакомые и друзья, но только здесь, около боевых товарищей, чувствуешь себя на месте. Нежность Нади при прощании растрогала, но в голове крутится мотив довольно глупой песенки, которую напевали на батарее:

Казалось, что не только люди, но и кони встречали тебя с радостью. Конь Мишка ходит теперь в телефонной двуколке, а был еще моим «заводным». Когда я разговаривал с наводчиком второго орудия, стоя около коновязи, Мишка аккуратно стянул с меня фуражку своими нежными губами.

— Видишь, Мишка тебя не забыл и хочет, чтобы ты с ним поздоровался, — пошутил доброволец Браун.

У этого коня есть одна странная привычка. В походе он идет обыкновенно за нашим орудийным ящиком. И если ездовой не заметит, а идем по песчаной, сухой проселочной дороге, то конь положит свою верхнюю губу на колесо ящика, очевидно получая от этого какое-то удовольствие.

Эшелон двинулся. Куда нас везут? Станция Дергачи — значит, на север. Но кто-то уже сказал, что идем под Богодухов. Там якутцам, отряду полковника Главче и еще каким-то новым формированиям большевики «дали чесу». Идем поправлять положение с нашим Дроздовским полком. Красных, говорят, тьма-тьмущая, тысяч сорок, понагнали со всех сторон. Под угрозой наводится левый фланг корниловцев, идущих на Курск. Было ли действительно такое положение на фронте, не знаю, но так оно рисовалось нам тогда.

Подходим к какому-то полустанку. С севера доносится гул орудий, и на горизонте, как комки ваты, висят высокие разрывы шрапнелей. Всегда я испытывал то же неприятное чувство, пока не войдешь в линию огня. Когда уже снаряды ложатся близко, сами становимся на позицию, открываем огонь, тогда ни о чем не думается, да и некогда. Но пока входишь в эту полосу из тыла, с его спокойной жизнью, такой далекой от всего этого, испытываешь какое-то щемящее, неприятное чувство.

Разгружаемся. На станции стоит начальство, на площадке бронепоезда. Видим генерала Кутепова, с его характерной черной бородкой.

Если Кутепов здесь, то, очевидно, дело серьезно. Полковник Румель, полковник Туркул тоже с ним. У этих двух дроздовцев есть какое-то сходство. Румель выше ростом, оба горбоносые, напоминают больших хищных птиц, пожалуй, больше всего орлов, и не только по виду, но и по всей повадке, движениям, выражению глаз.

На путях опрокинутая площадка нашего тяжелого бронепоезда. Что случилось? Оказывается, выстрелил под слишком большим горизонтальным углом, и орудие откатом опрокинуло площадку, задавило двух человек орудийной прислуги. Это объясняет нам Ваня Прокопов, разведчик. Он все время мотается верхом кругом, и сведения у него самые точные. Мы связаны орудием и получаем информацию от него.

— Только бы нас не придали какой-нибудь другой пехотной части, — говорит Болотов, когда мы сгружаем орудия. — Хватит, уже намучились с белозерцами под Харьковом. Туркул, через Основу, на полдня раньше вошел в город.

Он высказывает то, что думают все, включая, наверно, и командира батареи.

Командир, полковник Соловьев, осматривает батарею последний раз перед тем, как выступить походным порядком. Он, как всегда и во все времена года, без фуражки. Ветер слегка треплет седые волосы. «Маленький полковник-артиллерист без фуражки» — так его знает вся Дроздовская пехота. Стального цвета глаза осматривают каждого, серые усы шевелятся, но говорить он не любит.

Выступаем. Набегает тучка. Начинается ливень. Промокаем. Потом опять солнце. Только дорога на этих плодородных землях Харьковской губернии сейчас же становится грязной. В гуле канонады впереди можно уже различить отдельные выстрелы и разрывы.

Нас перегоняет эскадрон кавалерии. Это архангелогородцы. Я меньше всего хотел бы обидеть этих жертвенно настроенных харьковских юношей, не совсем уверенно и твердо державшихся в седлах, но вид у них был аховый. Самое же нелепое — это были длинные пики, оружие, владеть которым не так легко, требуется большая сноровка и сила. Ни того ни другого эти вчерашние гимназисты не имели. В результате иногда задевали за ветви деревьев и оказывались на земле, без всякого вмешательства в это дело противника. Наша часть прошла уже кровавую боевую школу, начиная с похода Дроздовского, полей Кубани, степей Донецкого бассейна, и потому отношение к этим новосформиро-ванным частям было снисходительно-недоверчивое.

— Разгневался, видно, Господь на Добровольческую армию и послал ей на погибель «архангелов», — острили добровольцы, называя «архангелами» архангелогородцев.

— Час от часу не легче, — сообщает Прокопов, — будем действовать с пехотой якутцами (Якутский пехотный тоже новосформирован-ный полк^{224}).

— А где же наш первый батальон Туркула? — задают вопрос едущие на передке орудия номера.

— Не то на правом фланге, не то в резерве. А якутцев красные уже один раз из Богодухова выкинули.

— Теперь все равно попрем красных, — с уверенностью говорит Браун. — Видели, сколько войск разгружалось на полустанке, да и наши бронепоезда уже здесь.

Разговоры смолкают. Через час стоим близко от железнодорожного полотна около мелкой поросли орешника. Вдали, на возвышенности, виден Богодухов.

Приказ нам задержать бронепоезд противника. С нами взвод якутцев — прикрытие для батареи. Одеты они в новое английское обмундирование, но не чувствуется к ним доверия, и нет той уверенности, которую мы имели с нашими обтрепанными, малочисленными ротами дроздов в Донецком бассейне.

Красный бронепоезд подскочил как-то неожиданно быстро и обложил беглым огнем наше прикрытие. После наших нескольких выстрелов поспешно отошел в сторону Богодухова. «Гаубичный огонь великолепен и поразителен: вихри взрывов, громадные столбы земли, доски, камни, выбитые куски стен, а главное, адский грохот» — такую картину рисует Туркул в «Дроздовцах в огне», а Туркул никогда не отличался излишней «впечатлительностью».

Близится вечер. Впереди медленно наступают цепи якутцев. Мы снимаемся поорудийно и идем за ними, поддерживая их огнем. Заваривается впереди частая ружейная стрельба. Трескотня пулеметов, слышно «Ура!», и… мы видим бегущих на нас якутцев.

Полковник Соловьев, с револьвером в руке, останавливает бегущего офицера и что-то кричит ему. Мы, номера, задерживаем бегущих солдат и заставляем залечь около орудия. Но это не так легко. Некоторые из них побросали винтовки. Другие послушно ложатся, но, судя по бледным, перепуганным лицам, сомнительно, как они будут действовать своим оружием.

— Картечь! Трубка ноль! — подает команду Соловьев.

Заряжаем на картечь и ждем. Из редкой ольшины показывается красная цепь. За ней вторая. Это матросы. Слышно «Ура!» и матерщина по нашему адресу.

— Прямой наводкой! Переносить огонь, где гуще цепи. Десять патронов, беглый огонь!

— Белая сволочь! Так вас и так! Бросай винтовки! — долетают крики матросов.

— Огонь! Первое! — резко кричит Соловьев.

Оба наших орудия почти одновременно окутываются дымом. Выстрел за выстрелом следует сейчас же, как можем что-нибудь различить. Смотрю не в панораму, а, подняв голову, над щитом и туда, где гуще приближающиеся матросы, навстречу им несется дождь свинца. Работает и наш ручной пулемет.

В этот критический момент где-то справа слышно опять «Ура!», но уже с нашей стороны. Туркул ударил с фланга своим первым батальоном. В сумерках исчезают остатки атаковавшей нас красной пехоты, только продолжается редкий винтовочный обстрел. Перед олыпиной темными пятнами лежат убитые. Слышны стоны раненых.

Соловьев подает большую цифру прицела, красные на нашем участке быстро отходят. Туркул ворвался уже на окраины Богодухова.

Теперь наш огонь сосредоточился по вспышкам артиллерии красных. Бьем бомбами. По команде «Огонь!» дергаю за шнур, вдруг страшный взрыв, облако едкого желтого дыма, куда-то лечу, и, как молния, мелькает в сознании: их снаряд разорвался под нашим орудием.

Издалека слышу голоса:

— Наводчик убит.

Открываю глаза. Небо. Седые усы наклонившегося надо мной полковника Соловьева. Усы двигаются, он говорит, как будто издалека до слуха долетает:

— Ну, как Пронин?

Отвечаю что-то и пытаюсь подняться. Острая боль в левой ноге, но поднимаюсь.

— Преждевременный разрыв в теле орудия, — говорит, отходя, командир.

Как пьяный, шатаясь, подхожу к гаубице, открываю замок. Нарезы на конце ствола (тела орудия) сорваны, и ствол раздут. В голове шумит. По приказу командира батареи снимаемся с позиции.

На другой день в Богодухове. Голова болит меньше. Нога, ушибленная колесом откатившегося орудия, ноет. Встречаю полковника Соловьева.

— Ну как, отошли? Были у врача?

— Никак нет, господин полковник, совершенно здоров, только в голове немного шумит.

Он усмехается одними глазами.

— Молодцом, хоть не по уставу мне вчера ответили.

Уходит.

Спрашиваю ребят, что я ему такое ответил. Смеются.

— Да ты ему, как поднимался, говоришь: ни хрена, господин полковник, или что-то покороче.

— Вот если бы это приключилось с орудием, как на нас матросы перли, то был бы всем нам «каюк», а что насчет «словесности», то это ж тебя опять же матросы на этот лад настроили, — заключил разговор Болотов.

Володя попал в батарею недавно. Блондин с нежным румянцем, с большими, немного удивленно смотрящими на мир глазами и длинными ресницами, он был похож на девушку, переодетую в военную форму. Зеленый, не особенно хорошо пригнанный френч английского обмундирования как будто еще более оттенял его женственность.

Он не сразу привык к обстановке, в которой оказался. Войну он представлял себе иначе. Рассказы из эпохи Отечественной войны и обороны Севастополя увлекали его. Там были развевающиеся знамена, сомкнутые каре, лихие атаки, рыцарство по отношению к побежденному или раненому врагу, а здесь все это отсутствовало. Прежде всего грязь, пыль, вши. Руготня. Тяжелая, порой изнурительная работа по разгрузке и погрузке снарядов. Вечные наряды. Дневальства, когда хочется спать, в утренние предрассветные часы. Запах конского пота и махорки. А бои, раненые, стонущие на тряских подводах на соломе. Он видел трупы двух офицеров, захваченных красными. Ко лбу их были гвоздями прибиты кокарды. Убитые, с которых белые и красные с одинаковым рвением сдирали прежде всего сапоги, так как в обуви был острый недостаток. Кровь, грязь, пыль, усталость, когда человек валится с ног, — это все было так далеко и так мало вязалось с жаждой подвига и жертвенно-радостным настроением, с которым он записывался добровольцем в армию.

Особенно почему-то неприятно поразил его один случай. Около речной переправы красные оказывали упорное сопротивление. Наш батальон опрокинул их, и пехота гнала отступавших, а потом бежавших вдоль гати, поросшей лозняком. Батарея перегоняла роту, уже садившуюся опять на подводы. Своих раненых и убитых пехотинцы подобрали. На одной из пехотных подвод возницей сидел бородатый крестьянин в старом, вылинявшем картузе. Лицо смуглое, как точеное. Редко, но на Руси встречаются такие, прямо иконописные лица. Крестьянин передал вожжи сидевшему солдату, соскочил с подводы и побежал к убитому красноармейцу. Тот, очевидно, был убит почти в упор, в затылок, настигавшей его пехотой. Череп был наполовину снесен, а фуражка лежала впереди, так же как и винтовка, которую он выронил из рук при падении. Крестьянин наклонился, поднял фуражку, вытряхнул оттуда кровавую массу и побежал назад к подводе. Подводы уже тронулись. Крестьянин бежал мимо орудия, догоняя свою. На ходу он сбросил старый, вылинявший картуз и надел фуражку красноармейца. По щеке, лбу и седеющей бороде крестьянина текла кровь и сплывали белые сгустки мозга. Володя почувствовал приступ тошноты. Всего более поразило его, что это был мирный человек, не принимавший участия в войне и только случайно взятый с подводой. Старший орудия наводчик молчал. Второй номер, сидевший на передке, рядом с Володей, поправил свое пенсне и брезгливо сказал:

— Хорош-то наш богоносец!

— Озверел человек, — объясняюще заметил номер из хуторян, сидевший на лафете орудия.

«И ведь это наш народ, — думал Володя, — за который…»

Команда «Батарея рысью марш!» прервала его размышления.

Из старых добровольцев он сошелся с двумя. Один наводчик и старший орудия, бывший студент технического института одного из южных городов России. Другой, второй номер замковый, также студент, но петербургского политехникума. Оба вполне интеллигентные люди, но различные.

Петербуржец как-то всем своим существом, видом, даже пенсне в золотой оправе, которое носил из-за близорукости, выделялся из солдатской массы. Говорил он всегда интеллигентным языком. Избегал или просто не владел солдатским говором. Рассердившись, краснел, сыпал ругательствами, но и тогда это у него как-то не клеилось. Володя вспоминал в этих случаях долговязого баварского унтер-офицера, стоявшего на платформе Харьковского вокзала во время оккупации 1918 года и ругавшего напиравшую толпу: «Шорт! Мат! Шорт! Мат!» Делал немец это флегматично, с сознанием своего долга, и даже улыбался, очевидно сам очень довольный своими лингвистическими успехами. Петербуржец был человеком храбрым и хорошим товарищем, но солдаты его не любили и называли его «глюзатым». Было в этом определении, связанном с его пенсне, вложено какое-то недоброжелательство и пренебрежение.

Наводчик держался иначе. В службе он был почти педантом. К солдатам не подлаживался, но нигде не давал им почувствовать своего интеллигентского превосходства. Говорил с ними просто тем солдатским говором, на котором все они разговаривали. Он не опустился, но держался так, что новоприбывшие офицеры делали удивленные лица, когда узнавали, что он студент. Его принимали за кадрового фейерверкера старой армии. Ругательствами он не злоупотреблял, но когда они у него вырывались, то исходили из нутра, и солдаты знали, что тут шуток нет. Вспышки такие бывали у него редко. Повиновались старшему орудия беспрекословно. К Володе он относился дружественно-покровительственно, и за последние месяцы боев и тот к нему привязался.

Сегодня дневка в небольшом тихом селе. Дают отдохнуть коням и людям. Утром, правда, номера смазывали орудия и пополнили комплекты снарядов. После обеда спали в саду на копнах сена. А после ужина и вечерней поверки, когда уже спустились сумерки, Володя прошел в соседнюю хату, где также были расквартированы батарейцы другого орудия.

Хата состояла из двух комнат. В первой находилась большая русская печь. Около нее возилась хозяйка. Поздоровавшись с хозяйкой, Володя, открыв дверь, перешагнул через порог и вошел во вторую, большую комнату, где помещались солдаты. Сперва он не мог ничего различить. За столом сидело несколько человек. Дым от махорки сплошной серой завесой плавал в воздухе. На столе в бутылке стояла свеча. Пламя мигающим светом освещало небольшое пространство и позволяло различить потные лица, расстегнутые воротники гимнастерок и френчей, блестящие от возбуждения и азарта глаза. Рядом со свечой на столе солдатская фуражка. В ней банк. Чего там только нет. Царские ассигнации, «керенки», карбованци мелькнувшего на Украине гетмана Скоропадского, гривны еще быстрее промелькнувшего Петлюры, советские, цветом подделанные под царские, добровольческие «колокольчики». Все денежные знаки, имевшие какое-то «хождение» и не особенно высокую покупную способность.

Игра идет не в покер или девятку, а в «очко», двадцать одно, игру, родившуюся под заборами. Вместе с революцией, семечками, кипами бумажных керенок (20- и 40-рублевыми денежными знаками, наводнившими Россию при Керенском и продолжавшими наводнять при большевиках) очко, казалось, захватило всю страну. Был страшный 1919 год. Можно было подумать, что всю Россию проигрывают в карты. И карты-то засаленные, грязные. Не отличишь дамы от валета, ну скажем, у короля отличие есть — борода. Играли одинаково в стане белых и в стане красных.

Бородатые крестьяне-подводчики, молодые добровольцы, седые железнодорожники в вагонах и на полустанках, малыши на лужайке за станцией — одним словом, играла вся Россия, а банк все рос и рос. Казалось, вся страна превратилась в гигантскую ставку, а банкометы из Кремля кричат сиплым голосом:

— Даешь Честь России?

— Четыре с боку ваших нет!

В комнате, где шла игра, банк держал ездовой третьего орудия Селезнев. Рыжие волосы растрепались, и прядь свешивается на лоб. Изрытое оспой лицо, ярко-красного цвета, каким загорают рыжие. Узкие, раскосые, серые глаза смотрят холодно и пристально на каждого перед тем, как ловким движением снизу колоды бросить перед ним карту. Временами он задерживает карту, спрашивает игрока: «Насколько идешь?» или «У тебя какие?» — или, молча, берет измятую бумажку, расправляет ее, смотрит на свет, на свечу и решительно бросает в шапку.

Володя пересчитал свою наличность. В бумажнике и кошельке было пятьсот пятьдесят рублей. Положив деньги на стол и прикрывая левой ладонью ставку, он попросил банкомета вторую карту. У него вышло двадцать очков. Это был почти верный выигрыш. Только если у банкомета будет тоже 20 или 21 очко, тогда он проиграет. В комнате наступило молчание. Шеи игроков вытянулись. Селезнев открыл две свои карты, у него было одиннадцать. Быстрым движением бросил на них третью, рубашкой кверху. Взяв карты со стола, он поднес их к лицу, дунул на них и начал медленно, но так, чтобы все играющие видели, выдвигать боком взятую карту. Сбоку появились четыре бубна в ряд, значит, или девятка, или десятка.

— Четыре с боку ваших нет! — закричал он.

Игра шла дальше. Селезнев снял часть банка, побил подряд три руки, дал кому-то снять небольшую ставку и, когда очередь дошла до Володи, как бы нехотя спросил:

— Играешь?

Того совершенно захватил азарт игры. Расстегнув френч, он ножом распорол пояс брюк, где был зашит «петр» — 500-рублевая ассигнация царского времени, которую дали ему старики родители, провожая его в армию.

— На все? — как бы с недоверием спросил Селезнев.

— Давай карту! — И вместо ответа Володя подвинул в сторону шапки заветную ассигнацию.

Теперь у него, как прошлый раз у банкомета, было одиннадцать очков.

— Еще карту открой! — обратился он к Селезневу.

Быстрым движением Селезнев бросил на стол карту. Игроки приподнялись, чтобы лучше видеть. Со стола угрожающей чернотой смотрел туз пик.

— Перебор! (22 очка.) Ваших нет! На одиннадцати туза! — нарушил воцарившуюся тишину резкий крик Селезнева.

В глазах Володи потемнело. Сбоку он услышал смешок:

— Вынудили тебя, братишка!

Нелепое слово «вынудили», но значение вполне определенное. Из какой-то ночлежки, тюрьмы или этапа попало оно сюда и обозначает полный проигрыш зарвавшегося игрока.

Володя вышел из хаты. Свежая летняя ночь протрезвила его. Он не пил, а это какое-то обалдение, очумение — тяжелый картежный угар. Обеими руками он провел сверху вниз по карманам френча.

— Вынудили! — повторил босяцкое слово. — Еще до рассвета, может быть, посплю, а завтра идем в наступление. Если убьют и красные будут по карманам шарить, то найдут шиш с маслом!

Ему стало даже смешно из-за воображаемого разочарования красных мародеров. «А наши, наверно, спят на сеновале», — подумал он про номеров своего орудия. Двери сеновала широко раскрыты и чернеют своей темнотой. Развязав обмотки, снял у дверей английские ботинки, дар Великобритании своим верным союзникам или же, что вернее, торговая комбинация с залежавшимся на военных складах товаром. Ботинки эти величались в Добровольческой армии «танками», неизвестно почему, из-за их тяжести или прочности. Обоими этими качествами они отличались. Взяв в руки свои «танки» с вложенными в них обмотками и глубоко, по колено, погружаясь в свежее, душистое сено, попробовал возможно тише пробраться на свое место около стены, где он спал вчера. Старший орудия, наводчик, не спал или, по привычке, спал так чутко, что когда Володя поравнялся с ним, то окликнул его шепотом:

— Опять проигрался?

«И откуда он сразу все знает», — с досадой подумал Володя и также шепотом ответил неопределенно:

— Немного играли.

Ему было неприятно, как будто его уличили в чем-то нехорошем. Некоторое время лежали молча. Только стрекотали сверчки. Володе начало казаться, что они быстро, быстро, по-своему повторяют насмешливое слово «вынудили!».

— И охота тебе играть с этой шпаной, — шепотом заговорил наводчик. — Селезнев шулер, а Франкулеско, Атанасиу шакалы: убитых обирают и денег у них полно.

Володя лежал навзничь и слышал в соломе, которой была накрыта клуня, шуршание какого-то зверька.

— А почему они в батарее оказались, — спросил он наводчика, — да и вообще в армии?

Старший приподнялся на локте, обернулся к нему, подперев голову рукой.

— Ты знаешь, я слышал, что когда львы идут на добычу, то за ними увязываются всегда шакалы.

— Так это мы, значит, львами будем?

— Мы-то не мы, а что ты думаешь, покойного Михаила Гордеевича Дроздовского, Витковского, Туркула, Харжевского да и многих наших офицеров иначе как львами не назовешь. А эти с ними еще из Румынии увязались. Ну скажем, Першин, хоть и разбойник, но храбрый и жгуче ненавидит большевиков, а эти молдоване Франкулеско, Атанасиу настоящие шакалы.

— А почему их в батарее держат? — упрямо повторил Володя.

— Знаешь, в большом хозяйстве и дрянь пригодится. Франкулеско хороший кузнец. Мы с тобой коня не подкуем, а он почти на ходу кует. Селезнев и Атанасиу к лошадям хороши. Командир взвода знает им цену, но ездовые оба отличные, и кони у них всегда в порядке. Нет фуража, украдут, а коней накормят. А тебе охота с ними путаться, нашел себе клуб. Селезнев обещал мне со своими на батарее не играть. Слышал, пехоту обыгрывает. А теперь опять, видно, за свое принялся, — несколько раздраженно закончил наводчик. Видно было, что его рассердило, что Володя полез играть и что Селезнев обыгрывает своих батарейцев, не удовлетворяясь игрой на стороне.

Оба замолчали. Недалеко, где-то в пруду, ухал лягушечий хор. Володе казалось, что он проваливается в какой-то душистый глубокий колодезь. Над ним наклоняется рябое лицо рыжего Селезнева, кривится улыбкой и, зазывая, спрашивает:

— Ну как ты, идешь по банку?

Потом лицо Селезнева начало расплываться и Володя заснул крепким сном здорового 18-летнего юноши.

— Проснись! Побудка!

Старший орудия, уже совсем одетый, тряс его за плечо.

— Напьемся молока, а то сейчас выступаем.

Начинало светать, и в предутреннем сыроватом тумане слышно было ржание коней, говор солдат, позвякивание котелков и еще целая гамма звуков, когда восемь запряжек, конные разведчики, телефонисты, номера и весь прочий люд батареи, который, каждый по-своему, провел прошедшую ночь, опять превращаются в крепкую, спаянную боевую единицу, носившую название 7-й легкой гаубичной батареи Дроздовской артиллерийской бригады^{225}.

Наш взвод идет с батальоном Манштейна.

— Идем в рейд по тылам! — с гордой таинственностью сообщает разведчик.

И действительно, темп передвижения совсем необычный. Рысью идут подводы, на которых едет пехота. За ними переменным аллюром батарея. Около каких-то сел начинается стрельба. Снимается с предков только одно орудие. Рассыпается в цепь головная рота, остальные останавливаются и даже не слезают с подвод. Через четверть часа уже опять все едут рысью вперед. А там, у околицы деревни, на боку пыльной дороги, группа пленных красноармейцев. В селе уже большая группа пленных. Здесь приказано остановиться.

— Ездовые, слезай! Отпустить подпруги! Отстегнуть нашильники! Дать сено лошадям! — спереди передают команду по колонне.

Значит, привал. Да и не мешает, так можно и коней загнать.

— Откуда будете, земляки? — кричит с орудия пленным один из номеров.

— Воронежские, — почти весело отвечает русый бородач.

Полотняные, белые рубахи. Некоторые в лаптях. Через плечи холщовые сумки, вид артели, шедшей на заработки в город. Ничего воинственного.

— Они в нас и не стреляли, а все вверх, — рассказывает пехотинец, — только над головой жужжало, смотри, какие им большевики орудия повыдавали!

Номера с интересом рассматривают допотопную берданку, очевидно времен Турецкой кампании, совершенно невероятного калибра. Один из солдат вертит в руках патрон:

— Да это же, ребята, как снаряд из пушки Гочкиса.

— А как летит, — поясняет пехотинец, — гудет, что твой шмель.

— Когда же, воители, вас мобилизовали? — обращается петербуржец к бородачу.

— Да вот два месяца будет, как взяли, — отвечает тот, — косить пора, у нас в селе луга на пойме по реке, всегда в эту пору, после Ивана закашиваем, а вот тут…

— Скажи, хорошо, что живой, — перебивает его другой пленный, — а то комиссар все объяснял: белая гвардия кадеты, значит, это вы, выходит, сразу каждого в лоб, а тут тебе уже и закурить дали, а то я три дня без курежки.

— А вестимо, что ему скажешь, — отвечает другой пленный ездовому, — а он тебе это, значит, в рыло наган, кричит, так тебя и так, у меня мандат есть, что, ты ему ответишь?

— Да, — соглашается ездовой, — если он тебя мандатом да наганом, тут уже разговор плохой. Ну, теперь, Бог даст, мы им мандаты дадим.

— Уж бы кончалось это все, — уныло говорит худой загорелый пленный.

— Не робейте, ребята, кончим комиссаров, да и вы нам подмогу давайте! — говорит один из добровольцев.

— Да што, мы, мобилизованные, куда погонют, идем, — отвечает пленный.

В группе пленных и батарейцев слышен взрыв смеха. Босой, в полотняной рубахе парень, тоже с холщовой сумкой за плечом, без фуражки, с светлыми, растрепанными волосами, жестикулируя, рассказывает что-то, очевидно, смешное.

— А, как нас погрузили в ешелону, — слышит Володя, — то наши робята и напиши мелом на всех вагонах: «Хрен догонит! Еду в Ворониж!» Комиссар матершит, бегает…

Опять взрыв смеха…

Недолгая остановка, и снова пыльная проселочная дорога, а по ней рысью идет увеличившийся отряд Манштейна. Смотреть издали — только облако пыли движется между полей. Теперь он далеко, вырвался вперед. Посылать назад пленных и захваченные обозы нельзя, приходится брать с собой. Далеко сзади, в стороне Ворожбы, глухо слышна артиллерийская стрельба, там наступает первый батальон Туркула.

Было за полдень, когда цель движения третьего батальона была достигнута, это был железнодорожный путь на северо-запад от Ворожбы, около небольшой станции или даже полустанка Клепалы. Полотно железной дороги. Будка. Переезд. Манштейн с группой конных. Разведчики привязывают к рельсам пироксилиновые шашки. Дальше развинчивают рельсы. Перерезают телефонные и телеграфные провода.

Первый товарный состав со стороны Ворожбы. Гружен каким-то военным имуществом. С треском, грохотом, наталкиваясь друг на Друга и разбивая обшивку, скатываются с полотна вагоны. Теперь уже путь закрыт. Но надо ожидать красные боевые части и бронепоезда, так как очевидно, что это одна из главных артерий, по которой откатывается назад Красная армия, и она будет стараться прорвать окружение.

Оставив одну роту в резерве, Манштейн бросает навстречу подошедшим красным разгружающимся частям остальные две роты по сторонам полотна железной дороги.

Перегоняя свою пехоту, становимся на позицию в складке местности. Наблюдатели впереди на холме. Предоставив пехоте вести бой с выгрузившимися красными частями, пристреливаем железнодорожный путь. Получили нулевую вилку. Наступает некоторое затишье. Телефонист передает команду:

— Четвертое к бою!

— При той же установке и прицеле, по бронепоезду пять патронов беглый огонь! Четвертое огонь!

Подпрыгивает, окутывается дымом и пылью гаубица. Одна за другой посылаются фугасные бомбы.

Со свистом проносится над нашей головой очередь трехдюймовых гранат бронепоезда. Огонь усиливается.

Теперь уже со стороны красных беглым огнем бьет по крайней мере десять орудий. Бронепоезд не один, к нему подходит от Ворожбы другой. Красные решили прорваться во что бы то ни стало. Но, очевидно, наблюдение у них слабое, стреляют по поднимающейся пыли на авось, почти все перелеты. Зато в пехоте у нас большие потери. Проходит около орудия, опираясь на винтовку, раненый стрелок. Вся гимнастерка в крови, левая рука висит. Лицо землисто-серое. Около док, где перевязывают, дальше в лощине около полотна железной дороги. Присаживается на землю около орудия. Петербуржец только что открыл замок, левая рука на замке, правой отстегивает английскую флягу с водой и бросает раненому.

— Мы думали вин сдаеться, — говорит тот подошедшему ездовому, — а вин як чесанет с пулеметив нашего поручника забило, да с нашего взводу мало кто зоставься.

Наблюдатель меняет прицел, и опять навстречу красным несутся гаубичные снаряды. От Манштейна прискакал конный разведчик. Передает приказание открыть огонь по новому эшелону, который подошел вслед за бронепоездами и начал разгружаться. Телефонируем наблюдателю. Поворот угломера, новый прицел, подается и трубка шрапнели. Володя срывает колпак и ключом, напрягая все внимание, точно ставит шрапнельную трубку.

— Давай скорее! — торопит наводчик.

Дождь свинца на низком разрыве шрапнели заливает разгружающиеся красные части. Это уже не мобилизованные «дядьки», с которыми приходилось встречаться по пути к Клепалам. На прорыв брошены отборные части. Команды бронепоездов — матросы.

День клонится к вечеру. Решительного перевеса нет. Но и красным не удается прорваться. Гаубица стреляет реже. Снаряды на исходе. После одной из команд «огонь!» наводчик дергает за шнур, но вместо выстрела только сухой металлический звук. Открывают замок, на пистоне нет даже следа от бойка.

Проклятие! Боек сломался, а запасного нет!

От командира приказ оттянуться назад в лощину, вдоль железнодорожного полотна.

В лощине столпотворение. Сотни подвод. Какие-то сгруженные на землю мешки с сахаром. Обозы. Группы пленных. Подводы пехоты с патронными ящиками. Серые черкасские волы, скот, отбитый у красных. Раненые на подводах на соломе. Стоны и мычание. Над всем со зловещим шипением и свистом проносятся снаряды советских бронепоездов. Откуда-то вдоль полотна рысью подъезжает пролетка. На ней пожилой батюшка с крестом на георгиевской ленте и седобородый старик полковник Манштейн^{226}, отец Владимира Манштейна, командующего отрядом. Пролетка задержалась около орудия, и слышно, как старик Манштейн говорит своему собеседнику:

— Батюшка! Да какая же это война! Штыкового удара не вижу. Сойдутся, постреляют и отходят. Вот как в 77-м году под Плевной и на Шипкинском перевале… — Дальше не слышно слов, но знаем, что старый Манштейн был одним из славных защитников Орлиного Гнезда, увековеченного Верещагиным на его полотне.

«Хоть старому Манштейну и недостаточно, но с меня и этой войны вполне хватит», — думает Володя.

Пролетка отъехала шагов пятьдесят. В это время снаряд бронепоезда со свистом проносится над самыми головами и разрывается несколько впереди пролетки. Солдат-возница старается быстрее проскочить гиблое место, куда уже в продолжение нескольких минут ложится второй снаряд, и гонит коней карьером. Пролетка налетает колесом на какой-то столбик и опрокидывается. Оба — священник и старый Манштейн, один через другого, вылетают из пролетки на пыльную дорогу.

— Не побились, — успокоительно говорит наводчик.

Действительно, встает батюшка, поднимает из пыли слетевшую с головы шляпу, встает и старый полковник Манштейн. Слышно, что старик Манштейн ругается.

— Вот мастер старый чистить! — с некоторым восхищением говорит хоботовый номер Саломатин. Видно, он еще в Турецкую кампанию научился так складно выражаться.

— Он тебе бы и не так загнул, — с какой-то гордостью за старого полковника говорит ездовой корня. — Да он скиснается, потому с ним священная особа.

Володя не вмешивается в разговор знатоков руготни, но сам считает, что старый Манштейн стесняется довольно своеобразно.

Глупое состояние — стоять в бездействии и ждать, пока тебе на голову бронепоезд пошлет снаряд.

«А ведь это поражение», — думает Володя.

— Попросимся у командира в цепь с пехотой, — прерывает его невеселые мысли голос старшего орудия.

Командир сперва нахмурился, потом, посмотрев на своих людей, вооруженных пехотными винтовками с подсумками, решил:

— Идите, все равно орудие действовать не может. Наводчик идет за старшего, слушать его команду.

«Пехоте люди нужны, большие потери», — подумал он про себя.

Маленькая группа артиллеристов присоединилась к своей рассыпавшейся по склону холма пехотной цепи.

Почти сейчас же откуда-то справа по цепи передали команду:

— Цепь вперед!

Пехотная атака, да еще атака Дроздовской пехоты, — это было для Володи чем-то совершенно новым. Все его внимание и усилие воли было сосредоточено на том, чтобы не отстать от цепи. Сперва, поднявшись, они шли, потом бежали вперед. Шелест пулеметных очередей над головой, пыль от пуль, ложившихся впереди.

Цепи, хриплый крик «Ура!», свист снарядов — все смешалось в какой-то однородный шум. Когда он терял дыхание от бега, то останавливался на минуту, чтобы набрать воздух, и в это время стрелял вперед, в сторону полотна железной дороги, где перебегали темные фигурки людей и откуда пылью и вспышками обозначались места, с которых противник еще вел огонь. Но артиллерийский огонь красных как-то сразу замолк. Ослабел огонь пулеметов и винтовочной стрельбы. Когда это произошло, он не мог бы сказать, также каким образом очутился вблизи двух серых составов бронепоездов. На них временами взлетал к небу сноп огня от снарядов, рвавшихся на броневых площадках.

Прекратилась и винтовочная стрельба.

Красные бегут!

— Гайка у них отвинтилась! — слышал он, как кричали в цепи.

Теперь Володя уже совсем около полотна железной дороги. Между двумя броневыми площадками длинный вагон-пульман синего цвета.

«Что делает здесь среди этих броневых серо-зеленых площадок этот нарядный вагон?»

Руководимый движением, в котором главным стимулом, как ему потом казалось, было любопытство, он вскакивает на ступеньку классного вагона, вбегает в коридор. Это вагон 1-го класса с мягкими малиновыми плюшевыми диванами. Только сняты некоторые переборки между купе. На маленьких столиках стоят пишущие машинки, цветы в вазах, пахнет духами. Но вагон пуст. На полу лежат разбросанные груды каких-то бумаг. В обширном двойном купе на стене перед ним большой, написанный маслом портрет. Портрет как живой, видно, кисть большого мастера. Со стены смотрит на него лицо с характерной козлиной бородкой, живыми, сверкающими под пенсне глазами Мефистофеля — сам главковерх Красной армии Лев Троцкий.

Это продолжалось одно мгновение. Отстранив его в сторону, к стене подскочил доброволец-разведчик Першин.

— Вот тебе, с-сын! — И удар тяжелой шашки рассек портрет по диагонали. Скручиваясь, свесилось серое полотно, мираж исчез.

— Хоть бы живого! — обернулся он к Першину.

— Достанем и живого!

Першин бежит дальше по коридору.

— Не лезь на площадки! — кричит старший орудия, влезший сам на одну из них. — Снаряды здесь рвутся!

Через минуту в руках старшего большое шелковое, обшитое золотой бахромой знамя. «Харьковский Комунар. Памяти павших товарищей Хрулева…» — успевает прочесть Володя. Наводчик, скомкав, прячет знамя за пазуху и швыряет ему со смехом матросскую фуражку, на околыше которой написано «бронепоезд».

— Ребята, не задерживайся! — кричит он другим батарейцам. — Красные еще не все переправились через реку. Айда к реке! — и соскакивает с площадки.

Почти одновременно на другом ее конце раздается оглушительный взрыв и клубы черного и едкого желтого дыма, среди которого прорываются языки пламени, заставляют людей отбежать от полотна.

Наступившие быстро сумерки и усталость людей прерывают преследование красных. Какой-то крупный большевик, говорили, что Свердлов, бежал через реку с остатками команд бронепоездов и уцелевшими людьми красных частей.

— Вот видишь, как обернулось, а ты уже и нос повесил, — с улыбкой говорит старший орудия Володе, сидя около костра перед дымящимся котелком супа.

— Да, а тогда в долине выглядело, что нам всем крышка, — признался тот. — А вышло: красным четыре с боку ваших нет и товарища Свердлова вынудили, — пояснил он картежным жаргоном и рассмеялся.

Незначительным и глупым казалось ему теперь огорчение от проигрыша в карточной игре сравнительно с радостным возбуждением одержанной победы. К костру подошел Селезнев.

— У пехоты полмешка овса для коней стибрил, — деловито сказал он, усаживаясь на землю и поставив перед собой дымящийся котелок. — Очень кони притомились.

У другого костра высокий, чистый голос запевал:

подхватили сильные молодые голоса.

Появился он на батарее вскоре после занятия нами Сум. Был кадетом Полтавского корпуса и вместе со многими своими однокашниками присоединился к наступающей Добровольческой армии. Это было время подъема духа. Армия генерала Деникина неудержимо шла вперед, сметая на пути части, которыми красное командование старалось задержать наступление белых. Последний тяжелый бой, в котором участвовала батарея, был под Богодуховом, а теперь, добровольцам казалось, слышался уже вдали колокольный звон в еще далекой Москве. Корниловцы быстро продвигались вдоль магистрали Курск — Орел. Дроздовцы не отставали, идя западнее Сумы — Ворожба — Путивль.

Кадета звали Карпинский. Ему было лет тринадцать — четырнадцать. Это еще ничего, но ростом-то он был маленький и выглядел еще моложе своих лет. Батарея, очевидно, не была первой частью, куда он пытался поступить. Его отсылали домой, жалея и не желая принимать на себя ответственность и заботы о ребенке. Когда он появился у нас, то тщательно прятался от командира и офицеров. Не числился официально и не состоял на довольствии. Солдаты жалели мальчика и подкармливали из своих котелков. Объявился он перед очами начальства только тогда, когда наша Дроздовская батарея, приданная новосформирован-ному 3-му ударному Корниловскому полку, втянулась в бои в районе Льгова. Тогда уже начальство было бессильно сразу же отправить домой кадетика, и старший офицер оставил его при одном из орудий там, где малыш уже жил нелегально почти целую неделю.

— Вы, ребята, за ним досматривайте! — обратился он к рослым солдатам и добровольцам, которым кадет едва доставал ростом до плеча.

— Что же мы с ним будем делать в бою? — задумчиво спросил наводчик у номеров.

— Пусть подает заряды, — предложил один из добровольцев.

Тут необходима одна техническая подробность. Батарея была вооружена легкими гаубицами, которые имеют раздельное заряжение. Снаряд досылается в тело орудия отдельно, а заряд-гильза с порохом вставляется позже. Заряд легкий, и работа с ним не требует силы.

Карпинскому объяснили, в чем будет состоять его деятельность, когда батарея станет на позицию и откроет огонь.

Льгов — узловая станция на реке, и большевики решили его оборонять. Бронепоезда красных поддерживали огнем свою пехоту. Особенно бесстрашно действовал красный бронепоезд «Товарищ Свердлов», вся команда которого состояла из матросов Балтийского флота.

А. И. Деникин

Барон П. Н. Врангель

В. М. Савинский

М. Н. Левитов

В. А. Ларионов

В. М. Кравченко

А. В. Туркул

А. Г. Шкуро

Смотр генералом В. З. Май-Маевским 2-го Корниловского полка

Смотр конно-горной батареи

Кавалерийский разъезд

Генералы В. З. Май-Маевский, Н. Э. Бредов и Я. М. Юзефович принимают депутацию киевского самоуправления

Генерал А. М. Драгомиров и А. В. Кривошеин с представителями союзных держав на фронте

Морское орудие Канэ на железнодорожной платформе

Танк перед отправлением на фронт на ст. Лозовая

Захваченный красный агитпоезд

Генерал барон П. Н. Врангель на молебне в Таганроге

Парад в Царицыне 15 октября 1919 г.

Генерал барон П. Н. Врангель принимает рапорт начальника 7-й пехотной дивизии генерала Н. Э. Бредова

Генерал барон П. Н. Врангель выходит из собора после молебна в Царицыне

* * *

Пехота 3-го Корниловского полка, как часть новосформированного войска, хотя выглядела очень хорошо (даже была снабжена стальными шлемами) и имела хороший офицерский командный состав, значительно уступала нашей Дроздовской пехоте, особенно в смысле быстроты удара. В атаку шла медленнее и под огнем залегала. Потери также несла поэтому большие.

Перед Льговом бронепоезда красных заставили пехотные части залечь. Терять времени было нельзя. Наши орудия, выехав на открытую позицию, начали поединок с бронепоездом. Запряжки были отведены в лощину назад. Пристрелялись обе стороны почти одновременно. Наши снаряды ложились на нулевой вилке (на том же прицеле) под самое полотно железной дороги или, перелетая через площадки, осыпали их градом осколков. Позже, уже во Льгове, мы узнали, что на одной площадке было повреждено орудие, на другой перебита вся орудийная прислуга.

Однако у «Товарища Свердлова» было перед нами преимущество — подвижность, количество и скорострельность орудий на постоянной установке, и он буквально засыпал нас дождем шрапнели и трехдюймовых гранат. Одним из своих удачных попаданий он накрыл низким разрывом шрапнели нашу орудийную запряжку, выведя из строя убитыми и ранеными всю шестерку коней. Обрушился на орудие. Один из номеров, подносивший лотки со снарядами, неуклюже споткнулся и упал в крови почти под хобот нашей гаубицы. По щиту орудия как горох забарабанила шрапнель. Наводчик крикнул, чтобы оттащили в сторону раненого и скорее давали еще снаряды.

Как серый огнедышащий змей, окутываясь дымом и вспышками выстрелов, метался по рельсам в одну и другую сторону «Товарищ Свердлов», стараясь избежать попаданий батареи.

На батарее замковый номер, работая как автомат, открывал замок и выбрасывал простреленные гильзы. В некоторых из них еще догорал бездымный порох, что иногда случается (неполное сгорание при выстреле).

В момент кульминационного напряжения артиллерийской дуэли, когда обе стороны, несмотря на потери, искали окончательного результата ее, наводчик орудия почувствовал сильный ожог правого локтя. Обернувшись, он увидел Карпинского, который, совершенно оглушенный разрывами, выстрелами и всем адом, творившимся вокруг, вместо целого заряда совал к открытому замку простреленную гильзу, в которой еще догорал один из мешочков бездымного пороха.

— Заберите этого… — закричал наводчик и приказал другому номеру подавать снаряды.

Однако «Товарищу Свердлову» не удалось привести к молчанию Дроздовскую батарею, и, когда один из гаубичных снарядов лег около паровоза, ранив машиниста, бронепоезд дал полный ход назад.

Потрепанная батарея не могла в полном составе даже сопровождать пехоту дальше, а во Льгов, занятый несколькими часами позже, орудие въезжало на каких-то клячах, забранных во Льгове из пожарной команды.

Номера подсмеивались над кадетиком, как это он поджаривал наводчика в бою.

Обалдел, значит, паренек, но и немудрено, попал сразу в такой переплет, а тут тебя, братишка, с двух сторон обложили: и бронепоезд, и наводчик…

А наводчик потирал обожженный локоть и печально посматривал на свою прожженную гимнастерку. Но ему было неприятно за ту «словесность», с которой он, в пылу боя, обрушится на кадетика.

Таково было боевое крещение Карпинского.

На походе зайдут, бывало, номера в хату напиться молока. Наливает молоко сердобольная тетка, посмотрит на кадетика и начинает голосить:

— Да что вы с собой это дите таскаете! Мужиков вам мало!

— Он, тетка, по своей охоте, — смеются солдаты.

Краснеет кадетик и старается что-то сказать баском, а голос срывается на высокие нотки. А тетка не унимается:

— Вот воителя нашли! Оставайся, малой, у нас гусей пасти.

Прошел год беспрерывных, сначала наступательных, потом отступательных боев. Многих офицеров, добровольцев и солдат недосчитывалась батарея. Из состава орудия осенью в бою под Комаричами пал замковый номер, заменявший наводчика, и тяжко ранен был офицер, командовавший орудием. Потом отход. Зима. Бои под Ростовом и Азовом. Новороссийская эвакуация.

В Крыму Карпинский, выросший, возмужавший и уже привыкший к артиллерийскому огню, перешел в команду конных разведчиков.

Помню, взял его как-то с собой на разведку один из очень отважных офицеров дивизиона, полковник Абомеликов^{227}. Он отличался веселым характером, жизнерадостностью и полным отсутствием страха, что часто встречается среди кавказцев. Со смехом он рассказывал в компании офицеров о Карпинском:

— Отдал я ему моего коня и оставил за холмом. Сам пошел посмотреть с кургана. Представьте себе, их снаряд, перелетом через курган, разорвался около самых коней. Дым рассеялся. Смотрю, нет Карпинского. Думаю, вот досада — убило кадетика. Иду назад, Карпинский поднимается и, как будто ничего не случилось, садится на своего коня. Подхожу. «Ранило тебя?» — спрашиваю. «Никак нет, господин полковник, воздухом сшибло». Сделал вид, что поверил, воздухом так воздухом.

В бою против конного корпуса Жлобы Карпинский захватил пулемет и доброго коня. Помню «кадетика» во время Крымской эвакуации и в Галлиполи. Не хотел он никак оставлять батареи. Доучиваться стал только в гимназии одной из Балканских стран. Но когда вспоминаю его, то всегда всплывает в памяти побледневшее детское лицо, широко раскрытые, испуганные глаза и худенькая рука, сующая наводчику под локоть простреленную гильзу с горящим в ней порохом.

После недельного отдыха в Дергачах, около Харькова, наши обе батареи погрузили там же, в Дергачах, в поезд и отправили в Полтаву. Наш дивизион переводили из Терской дивизии в регулярную кавалерию. Мы очень жалели терцев, к которым успели привыкнуть и с которыми так хорошо сработались. Кто знает, какова регулярная кавалерия?

Наутро следующего дня я проснулся в товарном вагоне.

Приехали в Полтаву.

Но города нигде видно не было. Рядом протекала болотистая речка.

Это приток Ворсклы, а Полтава вон там в полверсте.

Я пошел посмотреть на Полтаву. Попал на площадь. Одноэтажные дома, посреди немощеной площади памятник. На площади бродят свиньи и гуси. Впечатление глубокой провинции. Никаких укреплений. Как Полтава могла выдержать осаду шведов? Очевидно, укрепления срыты.

Полтава — это самая Украина, воспетая Гоголем и знаменитая Полтавской битвой, происшедшей поблизости, между Карлом XII шведским и Петром Великим. Действительно, при походах приходилось встречать хорошо сохранившиеся земляные укрепления. Место Полтавского боя мне видеть не пришлось.

Я поспешил вернуться к нашему составу. Батареи выгружались. Приехал из обоза заведующий хозяйством полковник Лебедев и сообщил нам о производствах. Брат был представлен в штабс-капитаны, но чина этого не дождался. Я был представлен в поручики и со временем дождался. Многие были произведены в следующий чин. Обозненко^{247} был произведен в полковники в 23 года! Он назначен старшим офицером батареи, что все одобрили, так как он был прекрасный офицер. Мукалов стал командиром взвода, а брат получил командование нашим первым орудием. Собственно говоря, это все было подтверждением того, что сложилось уже раньше в батарее. Все осталось по-прежнему. Некоторые радовались производству. Меня это удивляло, военная карьера меня не прельщала.

Брат и Му калов поехали в отпуск в Екатеринодар. Брат взял у меня романовский пятисотрублевый билет, который я носил в мешочке на шее, как неприкосновенный запас на всякий случай. Отдал его с неудовольствием. Носил его я, потому что я был скорей в мать, бережлив, а брат транжир, в отца.

Батарея выгрузилась и пошла на сборный пункт, где собрался весь регулярный корпус. Мимо нас прошел эскадрон рысью. Драгуны были вооружены пиками и шли облегченной рысью. Это подпрыгивание эскадрона нас рассмешило. Мы отвыкли от классической посадки. Казаки, кубанцы и терцы, пик не носят и на рыси не облегчаются.

Пика очень неудобна на походе. Но кто хорошо ей владеет, тот обладает страшным оружием. В начале войны 1914 года донской казак Козьма Крючков^{248} получил первый Георгиевский крест за то, что переколол 11 немцев пикой. Наши либералы старались всячески его осмеять, им было непонятно, как один человек… Но это был факт, тщательно проверенный и не единственный. Дело в том, что работа пикой большое мастерство, и Крючков им обладал. Рана пикой почти всегда смертельна, во всяком случае выводит из строя.

Был уже целый корпус регулярной кавалерии и даже больше. Многие старые полки начали формироваться вновь. В этом были недостатки. Редко старый полк восстанавливался целиком. Но как только появлялся эскадрон, у него разрастался обоз. Думаю, что на каждого бойца приходилось два и больше тыловика. Полки же на фронте были сводные из разных эскадронов, что тоже было недостатком. Были интриги и конкуренция. Старались для своего полка, а не для общей пользы. Командовал корпусом, мне кажется, генерал-лейтенант Юзефович, которого мы прозвали «великим молчальником». Очень представительный по внешности, он всегда склонялся над картой и крутил свой длинный ус, но голоса его мы никогда не слыхали. Распоряжался за него юркий полковник или даже ротмистр. Фактически он руководил корпусом. К счастью для корпуса, некоторые начальники дивизий, бригад и полков были первоклассные. Вскоре Юзефович исчез и был заменен кем-то, тоже не оставившим по себе следа, и наконец командование сперва бригадой, потом дивизией, а затем всей регулярной кавалерией перешло к генералу Барбовичу, прекрасному начальнику. Кавалерия при нем стала грозной силой. Вся регулярная кавалерия в Добровольческой армии носила пики, даже гусары.

Наша батарея работала всегда со сводным полком 12-й дивизии^{249}. В него входили все полки с 12-м номером: стародубские драгуны^{250}, белогородские уланы^{251} и ахтырские гусары^{252}. Больше всего было улан, командовал полком наш старый знакомый еще из Полог полковник Псел^{253}, гусар. Некоторые офицеры носили форму мирного времени. Вначале мы не очень доверяли регулярным и вперед не совались. Но постепенно привыкли. Конечно, у них не было казачьей лихости, но было упорство в бою и дисциплина.

Было, насколько я их встречал, шесть конных батарей: первая и вторая гвардейские, две наши Дроздовские, седьмая и восьмая. В Полтаве мы не встретили других батарей, кроме наших двух. Но седьмая работала с особой группой кавалерии за Днепром (там служил Александров). Первую гвардейскую я встретил впервые в городе Нежине (в ней служили Кривошеины). Вторую конную, гвардейскую, встретил при отступлении и переходе через Дон. И с восьмой мы вместе шли на фронт из Брюховецкой. Очевидно, каждая действовала с разными частями, потому и редко встречались.

Тут, в Полтаве, мы впервые познакомились с нашим непосредственным начальником, инспектором конной артиллерии генералом князем Аваловым, и получили от него первый выговор из-за отсутствия зарядных ящиков.

Первая наша операция с регулярной кавалерией была направлена на город Кременчуг на Днепре. Мы прошли с малыми боями Сенжары, Лестиновку и Кобеляки. Вели огонь по возможности с закрытых позиций, издали. Ни пленных, ни вообще противника я за этот поход не видел. Нам казалось, что кавалерия действует вяло. Кончилось тем, что Кременчуг был захвачен другой кавалерийской группой, шедшей по той стороне, и мы вернулись в Полтаву, так и не повидав Днепра.

Походы были легкие. Был июль 1919 года, прекрасная погода, дождей было мало. Можно было спать снаружи, купаться, стирать белье. Мы были почти чисты. Летом походы напоминают прогулки, если быть победителем. А мы шли вперед. Какая разница с зимней кампанией — холод, вши, грязь. Плохие квартиры, невозможность раздеться и мыться. Развиваются болезни, и главная тиф, причинивший нам больше потерь, чем пули. Я ни одним из тифов не болел.

Из Полтавы корпус, очевидно, разделился по дивизиям и шел на северо-запад несколькими колоннами, потому что у нас больше не упоминали корпуса, а говорили про дивизию.

Из Полтавы мы пошли на север. Прошли мимо Диканьки и вспомнили Гоголя. У Будище и Опошни были легкие стычки с красными, но они тотчас же отошли. Первый упорный бой произошел у небольшого городка Зенькова. Мы уже уверовали в регулярных и выезжали на открытую позицию, и на этот раз хорошо видели красных. Бой достиг большого напряжения и вдруг сразу стих. Красные отступили. Оказалось, что наши зашли во фланг и ударили. На этот раз были и пленные и убитые на нашем пути.

Из Зенькова дивизия пошла на город Гадяч. Он находится на правом высоком берегу Псела. Река в этом месте широка и глубока. Взять город в лоб немыслимо. Дивизия пошла вправо и овладела селом Каменка. Тут река разделяется на несколько рукавов. Наша батарея оттеснила красных от берега, и части 12-го полка смогли переправиться на челноках и укрепиться. За ними полк мог переправиться уже на пароме, за полком наша батарея, а за нами вся дивизия. Был короткий жаркий бой, но красные отступили. В городе Гадяче красных не было.

На следующий день мы с боем заняли Липовую Долину. Перед нами находились Ромны, старинная столица казачества. Но город, как и Гадяч, находился на той стороне реки Сула, и, чтобы облегчить его взятие, послали один полк и нашу батарею влево переправиться через реку и взять город с той стороны. Вечерело, и мы шли рысью, чтобы переправиться еще засветло. У деревни Жуковцы оказался маленький паром. Эскадроны переправились через Сулу вплавь, а мы стали перевозить орудия по одному на малом пароме. Это заняло много времени, и когда вся батарея была на той стороне, то кавалерии уже и след простыл. С кавалерией ушел и командир батареи, полковник Шапиловский^{254}, да еще увел с собой всех разведчиков. Как тогда, в окружении, с терцами. Батарея оказалась совершенно одна на вражеском берегу реки. Быстро наступила темнота. Батарея пошла по шоссе по направлению к Ромнам, вел ее Обозненко. Мы были очень обеспокоены нашим положением, даже не было разведчиков, которых можно было бы послать патрулем перед батареей. Предупредили солдат не курить, не разговаривать и, главное, не называть офицеров по чину — это могло выдать нас красным, у них чинов не было. Батарея во время движения беззащитна.

Еще до полной темноты к нам сбоку подошел разъезд из десятка всадников. Мы ничем не выказали своего беспокойства и продолжали идти шагом, не ускоряя. Разъезд постоял шагах в ста от нас и пошел вбок, не заговорив с нами и не спросив, какой мы части.

Вскоре наступила кромешная темнота. Мы шли по шоссе, Обозненко и я впереди батареи, и тихо переговаривались о нашем незавидном положении. Нам навстречу едет пролетка. Мы ее не видели из-за темноты, но угадали по звукам. Мы с Обозненко посторонились и пролетку пропустили. За нашей спиной мы слышим следующий разговор. Незнакомый голос, вероятно кучера:

— Эй, вы, возьмите влево и пропустите нас.

Голос моего переднего ездового:

— Сворачивай сам, да поживей. Не то мы вас вывернем в канаву.

Другой голос, очень властный:

— Я комиссар фронта! Приказываю вам сейчас же освободить дорогу.

Короткое молчание, в котором, несмотря на темноту, чувствуется изумление.

Затем звук спрыгивающих ездовых и звук сапог, бегущих по шоссе.

Тот же голос, но удивленно:

— Товарищи, что вы делаете? Товарищи…

И больше ничего. Орудие даже не остановилось. Мы продолжали идти в темноте. Перед рассветом мы наконец догнали наш полк. Он остановился недалеко от города. Мы были очень рады к нему присоединиться. Я лег в гречиху, держа повод Дуры, которая в ней паслась. Маленькие розовые цветы так чудно пахли. Я сладко заснул.

Разбудил меня дальний орудийный выстрел. Где-то там начался бой. Люди вставали, отряхивались и поправляли седла. Я подошел к своему орудию. У ездовых были вещи, которые я видел впервые. У одного была на груди золотая звезда, и он ежеминутно вытаскивал из кармана золотые часы. Другой был одет в прекрасное кожаное пальто, а третий вытащил золотой портсигар и предложил мне папиросу.

— Это подарки покойного комиссара, — сказали мне ездовые, смеясь.

За батареей следовала элегантная пролетка. В ней нашли папку с документами. Там был приказ воспрепятствовать переправе белых (нас) через Сулу. Место было верно указано, но комиссар ошибся днем, и это все изменило и для нас, и для него.

Боя за Ромны не было. Как только мы услыхали, что с той стороны начался бой, мы дали две артиллерийские очереди шрапнелью. Этого оказалось достаточно, чтобы красные драпанули. Наша кавалерия, пошедшая вперед, уже красных не встретила. Чтобы войти в Ромны, мы надели синие штаны и белые рубашки, что было вознаграждено улыбкой барышень и цветами.

В мирное время в Ромнах стояли изюмские гусары и две конные батареи, номера 16 и 17. Мы нашли склады, в которых обнаружили серебряные трубы гусар и чудные каски мирного времени конных артиллеристов. К сожалению, прочее обмундирование было уже расхищено. Трубы мы, конечно, гусарам не отдали, а организовали собственный оркестр. Он играл в городском саду, и, понятно, играл плохо, не успел сыграться. Чтобы компенсировать плохую игру, музыкантов нарядили в синие штаны и каски. Это произвело фурор среди публики, и в нашу батарею явилось человек шесть добровольцев из буржуазных семей города.

Полковник Шапиловский позвал меня:

— К нам пришли волонтеры. Займитесь ими.

— Что я должен с ними делать, господин полковник?

— Как что? Сделайте из них солдат.

— Господин полковник, вы же знаете, что они пришли из-за касок и синих штанов. Когда они убедятся, что носить их не будут, то заболеют, попросятся в отпуск и не вернутся. То есть дезертируют и унесут еще наше обмундирование. Они будут только в обузу батарее, хороших солдат из них не получится. Лучше сразу их отослать по домам.

— Я это прекрасно знаю и тоже предпочитаю мужиков, которые знакомы с тяжелой жизнью… Но мы не можем отсылать волонтеров… Идите, сделайте, что можете.

Я стал заниматься волонтерами. Был я требователен и неприятен до крайности, чтобы разогнать их как можно скорей. Заставил их чистить лошадей. Вычистить лошадь, которую никогда не чистили, в один присест невозможно. Она кажется чистой, но стоит провести рукой против шерсти, и грязь опять появляется.

— Не чисто. Начинайте сначала.

Чисткой лошадей я довел волонтеров до отчаяния очень быстро.

Вечером второго дня один из них откашлялся и сказал:

— Господин поручик, я получил письмо (откуда? Почта ведь не ходила). Меня извещают, что моя мать заболела…

— И вы проситесь в отпуск? Не так ли?

— Да…

— Есть еще больные у других?

— Да, у меня… И у меня… И у меня тоже…

— Все матери сразу заболели, как по команде? Странная эпидемия.

— Нет, видите ли, это моя тетя… Моя кузина… Сестра…

— Ладно, ладно, не выдумывайте, не старайтесь. Вы еще не солдаты и можете уйти когда хотите.

— Мы вернемся через три дня.

— Идите. Держитесь крепче за подол вашей маменьки и не возвращайтесь… Не унесите щеток, сдайте их мне.

Все ушли поспешно, один остался.

— А ты, чего ты дожидаешься?

— Я не хочу уходить, господин поручик.

— Что?! Ты хочешь остаться в батарее?

— Так точно, господин поручик.

— Хм, хм… Как твое имя?

— Медведев, господин поручик.

— Слушай, Медведев, служба не состоит в том, чтобы гарцевать на красивом жеребце и пленять барышень. Есть усталость, работа, вши, грязь, страх, опасность.

— Я это знаю, господин поручик.

— И несмотря на это, ты хочешь остаться?

— Так точно, господин поручик.

— Хм… Хм… Тогда я тебе скажу, что жизнь солдата совсем не так тяжела. Иди отдыхай и отнеси каптенармусу щетки и скребницы.

Медведев оказался хорошим солдатом и остался в батарее до конца.

Я пошел доложить полковнику Шапиловскому о результате моей деятельности.

— Только один остался? Другие ушли? Результат не блестящий… Чем вы их разогнали?

— Я заставил их чистить никогда не чищенных лошадей.

— Ха, ха, ха. И потом проводили рукой против шерсти? Ха, ха, ха. Ну этот-то последний не убежит?

— Мне кажется, что не убежит.

Нам пришлось пройти через три главных левых притока Днепра: Ворскла, Псел и Сула, мы учили их в гимназии, и пройти с боем, о чем мы в гимназии не подозревали.

Во время этих походов почему-то не было красных бронепоездов, которые в других местах бывали часто. Не было, правда, и наших, но мы и без них обходились.

Мы не долго пробыли в Ромнах. Нашу батарею с полком послали вытеснять красных из окружающих деревень. Мы пошли по направлению к Прилукам, но до них не дошли. Вероятно, у Прилук действовала другая наша группа. Не помню теперь названия деревень и сел, через которые мы прошли. Тогда я их не записал, а потом ни на одной карте обнаружить не мог. Было несколько имений. Одно было сожжено, и торчали одни трубы и пирамидальные тополя, другое, наоборот, было так быстро нами занято, что товарищи не успели его разгромить. На радостях управляющий устроил нам хороший ужин. Жареные гуси и мороженое. В хороших конюшнях мы взяли двух лошадей. Бои были, но красные обыкновенно после жаркой стрельбы уходили.

В большом селе я сидел за столом и писал дневник. Вошел здоровенный парень, рыжий, пояс под пузом, нос картошкой. Он поздоровался, подошел к столу, оперся об него и спросил:

— Ты офицер?

В нем не было наглости, скорей непосредственность.

— Да, я офицер.

— Я хочу в артиллеристы.

— Почему ты хочешь поступить к нам? Пошел бы лучше к красным.

— Да я у них был.

— Ну и что же?

— Да нет, мне у них не понравилось, я дезертировал.

— Ты и от нас дезертируешь? У нас строго.

— Вот это-то мне и нравится. У меня на это глаз. Батарея мне сразу понравилась… У махновцев был полный бардак.

— Как, ты и у махновцев побывал?

— Ну конечно.

— А почему ты не хочешь остаться просто дома?

— Нет. Скучно. Мы не дружны в семье. Я хочу посмотреть белый свет.

— А ты о том подумал, что мы можем проиграть войну? Что ты тогда будешь делать? Мы-то, вероятно, покинем Россию.

— Куда же вы поедете?

— Я не знаю. За границу.

— Вот это здорово. Я всегда мечтал попасть в Америку… Когда вы едете? Смотрите, меня не забудьте.

— Мы еще не потеряли войны. Наоборот, все идет хорошо.

— Жаль…

— Как тебя звать?

— Байбарак. А тебя?

— Видишь ли, Байбарак, я возьму тебя на пробу в свое орудие. Теперь ты должен называть меня «господин поручик», потому что я твой начальник.

— Ладно. Я уже поспрошал у хлопцев. Они говорят, что ты не вредный.

— Байбарак, — сказал я строго. — Ты должен приучиться к более военной речи. И главное, ухаживай хорошо за лошадьми. Иначе я отошлю тебя… в деревню.

У него сделалось испуганное лицо, и он отдал мне честь (к пустой голове), да так нескладно, что я невольно рассмеялся.

Ни старший офицер Обозненко, ни командир батареи Шапиловский не были очарованы Байбараком, потому что он делал гафы, хоть и без намерения.

— Где вы откопали этого разбойника?

Я посадил Байбарака ездовым, и он исправно делал свое дело, и лошади у него были в порядке. Он не дезертировал. Он выехал с нами в Галлиполи и эмигрировал с другими в Бразилию. Там им не понравилось. Их повезли обратно в Галлиполи. Байбарак и поручик Казицкий спрыгнули с парохода и уплыли на Корсику. Пароход, конечно, не остановился и никаких мер к их спасению не принял. Люди говорили, что им удалось доплыть, будто бы их видели.

Разогнав красных из соседних деревень, мы вернулись в Ромны. Подходя к городу, мы заранее радовались отдыху в благоустроенной обстановке. Но не тут-то было. Войдя в город, мы увидели строящиеся полки и первую батарею, готовые к походу. Пришлось присоединиться к колонне и двинуться на север. Мы были очень разочарованы.

Было начало августа 1919 года, тепло и продовольствия сколько угодно. Наша дивизия пошла короткими переходами на север. Боев было мало. Красные уходили.

После небольшой перестрелки мы перешли громадное поле сахарной свеклы и остановились на улице деревни Рубанки. Невдалеке проходила стена с решеткой, и за ней виднелись липы и дубы большого парка.

— Чье это имение? — спросил я крестьянина.

— Рачинских.

Я пошел по парку. Он не успел еще зарасти. Пруды, еще видны дорожки. Вот и дом, в сравнительно хорошем состоянии. Конечно, разграблен, но остались двери, окна и даже кое-где стекла. Я вошел на второй этаж, там всегда бывали груды писем и фотографий. Наклонился, чтобы взять одну из них, и ахнул, потому что на меня смотрело лицо тетки. Встречал ее часто у тети Маши Якунчиковой. Так это было все далеко и неожиданно, что не сразу вспомнил ее имя. Стал рыться в фотографиях и нашел еще знакомые лица. Рачинские, Рачинские?.. Ведь у нас были родственники Рачинские.

В это время пулеметчик Костя Унгерн протянул мне письмо:

— Смотрите, письмо Мамонтовой.

Я был взволнован. Пошел в деревню и расспросами нашел управляющего. Он отнесся сперва хмуро и недоверчиво и устроил мне экзамен. Я должен был перечислить свою родословную. Убедившись, что я действительно Мамонтов, он бросился мне на шею и зарыдал.

— Вы идете в Москву. Расскажите там, что случилось. Я не виноват…

Я его успокоил. Все имения разграблены и даже сожжены. Это еще в сравнительно хорошем состоянии.

— Пойдемте, — сказал он таинственно.

Мы вернулись в дом. Он осмотрелся, убедился, что мы одни, и отодвинул тяжелый шкаф в конце коридора. За ним была дверь, он отпер ее ключом. Я ахнул. Там были две комнаты, наполненные вещами, картинами и мебелью.

— Мне удалось сохранить эти две комнаты и постепенно снести сюда ценные вещи. Войдите. — Он снова запер дверь.

Я себя чувствовал как в прошлом столетии, среди этих чудом сохранившихся предметов.

— Вот вы там в Москве расскажите, что я спас, что мог.

— До Москвы надо еще дойти и остаться в живых.

— Ну, Бог вам поможет… Что вы мне посоветуете делать с этими вещам?

Несмотря на свою молодость, я дал ему очень практический совет:

— Видите ли, вам не удастся сохранить эти вещи… Белые, как и красные, грабят и реквизируют. Подождите два-три дня, пока пройдут войска. Уложите все в ящики, отвезите в большой город, продайте и на вырученные деньги купите доллары или английские фунты.

Он был возмущен моим советом. Он управлял этим имением тридцать лет, а до него его отец, а до отца его дед. Он не мог поверить, что имения кончились и никогда не возродятся.

— Как можно продать эти вещи?! Каждая вещь дорога для вашей семьи. На кресле, на котором вы сидите, сидела обыкновенно ваша бабушка…

Он очень расстроился и холодно со мной простился. Особенно после того, как на правах родственника я снял со стены и взял себе большую и подробную карту Юга России. Карта мне очень пригодилась, хорошие карты были редки. Думаю, что управляющий едва ли последовал моему совету. Со своей точки зрения он был прав. Есть вещи, которые нельзя продать, не надломив сердца, может быть, даже лучше, чтобы они погибли. Так много потеряно, немного больше или меньше, все равно.

Я вернулся в батарею, колонна двинулась дальше.

Первый упорный бой произошел за город Бахмач. Во время этого боя наша батарея попала под обстрел красной батареи. Два недолета, два перелета, красная батарея взяла нас в вилку. Мы уже втянули головы, ожидая, что следующая очередь будет по батарее. Но ничего не произошло. Оказалось, что первая наша батарея очень вовремя пришла нам на выручку и заставила замолчать красную батарею. Эту услугу конно-горная нам оказывала неоднократно. Я вспоминаю три случая, а было, вероятно, больше. Отплатили ли мы ей тем же, не знаю. Могу припомнить только один случай. Когда неприятельская батарея начинает пристреливаться, нужно тотчас же уходить, и уходить вразброд, чтобы потом соединиться. Так уменьшаются потери. Но обыкновенно командир батареи увлечен стрельбой и хочет выпустить еще одну очередь. Тут-то и наступает трагедия, как с нами случилось под Ново-Корсункой полгода спустя.

Нам с братом удалось подобрать в нашем орудии прекрасных упряжных лошадей и хороших ездовых. Гордость всей батареи был наш игреневый коренник (пара), сильный и легкий. Ездовой был Юдин, старый опытный солдат. Он обожал своих лошадей и ни за что не хотел с ними расстаться и занять более легкую должность. Байбарак сидел на среднем выносе рослых рыжих лошадей. Передний вынос был пара вороных, чуть легче средних. А вот кто был ездовой, хоть убей, вспомнить не могу. Вороные подходили хорошо к Дуре, когда я ехал перед орудием.

Вспоминаю я упряжку не зря, а вот по какому случаю. Во время боя красные притиснули батарею к лесу. Обойти его было уже поздно.

— Придется отходить через лес, — сказал мне Обозненко. — Идите вперед и выбирайте дорогу, где батарея сможет пройти, не зацепившись.

Я поехал вперед, мое орудие следовало за мной невдалеке, а за ним вся батарея. Вначале было легко находить дорогу, но лес стал густеть, и наступил момент, когда я поднял руку и остановил батарею.

— Не пройдем, нужно искать в другом месте.

Но старый и опытный ездовой Юдин обратился ко мне:

— Ничего, господин поручик, пройдем. А ежели зацепим, то и повалим дерево.

— Ты уверен?

— Да, в Восточной Пруссии приходилось, и ничего, проходили. — Он обратился к ездовым: — Эй, ребята, когда зацепим, наддайте.

И действительно, Юдин ловко зацеплял дерево, в ногу толщиной, осью передка и командовал: «Наддай». Дерево скрипело и падало, вырванное с корнем. При этом он валил дерево в сторону, а не на лошадей. Это были сосны, у которых есть глубокий главный корень. Повалив несколько деревьев, мы вышли в мелколесье, где пошли, давя все кругом. Вскоре выбрались на лесную дорогу и смогли присоединиться к нашей кавалерии. Несмотря на все это, Бахмач мы все же взяли и расположились в нем на ночь.

Очевидно, наше охранение было недостаточным, потому что ночью раздалась стрельба в самом городе. Мы вскочили, спешно поседлали, заамуничили и выкатились из города под роем пуль.

Отойдя немного, дивизия собралась, дождалась рассвета и повела опять наступление на город. Красные не выдержали и отступили. Мы заняли город и расположились по старым квартирам. На площади мы нашли трупы нескольких захваченных наших. Трупы были сильно изуродованы. Очевидно, их пытали.

Но на следующую ночь случилось то же самое. Правда, на этот раз охранение не прозевало. Но красные появились ночью, и нам пришлось без паники, но уйти из города.

Тогда мы рассердились. Дивизия ушла в какую-то деревню, где простояла весь день. Ночью же мы совершили глубокий обход и на заре были севернее Бахмача в тылу у красных. Красные нас прозевали, и наше внезапное появление вызвало у них невероятную панику. Несмотря на большие силы, красные не смогли организовать сопротивление. Боя, собственно говоря, не было, а было страшное избиение.

Брат уговорил меня ехать в отпуск в Екатеринодар. Шапиловский меня отпустил. У меня было 800 рублей, и я считал себя богачом. Но цены так повысились, что через три дня я остался без копейки и был рад вернуться в батарею.

— Что скоро вернулись, господин поручик?

— Да, знаешь, денег не хватило. Там ведь за все надо платить и все очень дорого… И по вас соскучился, и по Дуре.

— Значит, в батарее-то лучше?

— И не сравнишь. Мы тут как у Христа за пазухой.

Дивизию регулярной кавалерии принял генерал Барбович, хороший начальник. Красные предприняли наступление от Путивля на Сумы. Наша дивизия двинулась из Конотопа и ударила им во фланг. Очень сильный бой разыгрался у Белополья. Красные несколько раз старались перейти в наступление. Обе наши батареи вели сильный огонь и с трудом сдержали красных. Пули летели роями. Бой был упорный и долгий. Тут был ранен Рыцарь. Брат его расседлал, думая, что лошадь погибла, но Рыцарь оправился, и через несколько дней брат мог опять на нем ездить. Стрельба была так сильна, что я взял у коновода Дуру и сел на нее, потому что я верил, что лошадь не будет ранена, пока я на ней сижу.

Тут пришлось увидеть ужасную рану. С позиции ехала рысью телега, на ней сидел молодой драгун-вольноопределяющийся. В обеих щеках его была дыра в кулак величиной, вероятно от осколка; нижняя челюсть перебита и отвисла, и левый глаз висел на длинной жиле снаружи. Тряска телеги была для него мучительна. Но он не мог лечь. Удивляюсь, как он не терял сознания. До сих пор как вспомню, так мороз пройдет по коже.

Вдруг один дом в Белополье загорелся. То ли от шрапнельного разрыва над сухой соломенной крышей (жара была сильная), то ли от зажигательного снаряда. Но мы не хотели поджигать деревню. Может быть, в пылу стрельбы перепутали снаряды. Как ни странно, но этот пожар в тылу красных сыграл роль перелома в бою. Красные стали отступать, и мы заняли Белополье, перешли речку и заняли хутор на той стороне, в котором батарея осталась ночевать.

Я был дежурным по батарее. Не спал, не снимал оружия и изредка выходил наружу, чтобы послушать, не стреляют ли. Вечером я вышел послушать. Выстрелы. У нас создался навык разбираться в значении стрельбы. Эта мне не понравилась. Хоть стрельба не была сильной, но направлена в нашу сторону. Я постоял. Опять выстрелы в нашу сторону. Я объявил тревогу.

— Седлать, заамуничивать.

Полковник Шапиловский появился на крыльце. А стрельба смолкла.

— Кто приказал седлать?

— Я, господин полковник. Стреляют.

Он прислушался, но ночь была спокойна.

— Вам почудилось. Прикажите расседлывать.

И он вернулся в свой дом.

Несколько минут поздней стрельба возобновилась и ближе.

— Седлать, заамуничивать.

Шапиловский появился опять и в плохом настроении. Как нарочно, раздались два-три выстрела и смолкли.

— В чем дело?

— Стрельба, господин полковник.

— Я не знал, что вы так нервны (понимай трусливы). Ничего же нет. Не нервируйте людей. Дайте им отдохнуть. Расседлывать.

И ушел.

Через несколько минут стрельба приблизилась. Тогда я поседлал Дуру, позвал номеров нашего орудия, брата. Приказал ездовым запрячь наше орудие, и мы стали ждать. Нам не пришлось долго ждать. Пулеметная очередь прошла над нашими головами, и одна пуля разбила окно в доме Шапиловского. После этого все бросились седлать и заамуничивать.

Эскадрон гусар, на рысях, чуть не раздавил Шапиловского.

— Что вы тут делаете! — заорал командир эскадрона. — Через минуту красные будут здесь, а вы еще только запрягаете, и вам нужно еще перейти мост. Удирайте, и живо.

Все же он остановил своих гусар. Мы же были готовы. Брат скомандовал:

— Садись. Шагом марш.

И мы пошли, не дожидаясь остальных, которые нас догнали в поле. Мы отошли от Белополья, уже занятого красными, и шли по полю. Красные долго преследовали нас залпами. Но, несмотря на луну, они нас не видели и стреляли на шум орудий при ходьбе. Мы ясно слышали команду: «Батальон! (Все нагибались к луке.) Огонь!» Залп — и все выпрямлялись. Не думаю, чтобы у нас были потери. Ночью пули безвредны. На следующий день мы легко без усилий заняли опять Белополье и тот хутор. Красное наступление не удалось. Мы вернулись в Конотоп.

Распространилась радостная весть: наша дивизия идет на Киев. Хотелось в большой город. Надоело ходить по деревням. Дивизия перешла в Бахмач.

Меня назначили квартирьером от наших двух батарей в Нежин. Квартирьерам предложили на выбор идти вперед дивизии верхами или ехать на товарном поезде. В Нежине стоял эскадрон конной гвардии и взвод гвардейской конной артиллерии. Кроме того, туда пошел наш бронепоезд. Так что Нежин был солидно занят нашими. Мы, конечно, выбрали единогласно поезд. Устроились с двумя десятками кавалерийских квартирьеров на открытой платформе и поехали. У меня было четыре солдата нашей и два первой батареи, кроме того, присоединились прапорщики Мильчев и Форберг. Нежин отстоял от Бахмача верст на 60, что было большим переходом для дивизии, она прибудет только вечером, а мы будем там через полтора часа.

Мы прибыли в Нежин. На главной площади около вокзала стояли гвардейцы и два орудия. Наш главный квартирьер распределил районы города между частями. Нашему дивизиону досталась большая площадь, поросшая травой, с уютными домиками. Распределили квартиры, и я послал солдат в соседние деревни за сеном. Одного, чтобы встретить батарею, на окраину города. На карте, которую я взял в Рубанке, было отмечено, что в Нежине есть оружейный завод. Мильчев и Форберг поехали на извозчике туда, надеясь найти револьверы. Я просил их взять там новое ложе для моего карабина. Кстати, карабин остался у брата. На мне была шашка, револьвер и переметные сумы, которые я снял с седла.

Все разошлись, и я остался один на площади. Меня окружили дамы.

— Господин офицер, пожалуйте к нам на чашку чая.

— Нет, идемте ко мне, у меня к чаю сладкий пирог.

— А у меня будет ваше любимое варенье…

Я не знал, к кому пойти, чтобы не обидеть других. Я ведь был первый доброволец, которого они видели. Но пожилой господин отстранил дам и авторитетно заявил:

— Вы должны идти ко мне.

— Но дамы пригласили меня раньше вас.

— Я майор Турецкой войны (1877 года), и потому у меня приоритет.

— В таком случае, конечно, господин майор. Простите меня, сударыни.

Чай у майора был брандахлыст и без варенья.

— Вы еще молодой человек и, вероятно, еще пороху-то не нюхали. А я в двух баталиях участвовал.

Чтобы его не огорчать, я промолчал о сотне боев, в которых бывал, и просил его рассказать, как это было в его время. Майор стал рассказывать, а я прислушиваться не столько к рассказу, как к отдельным выстрелам в городе. Выстрелы участились. Что за черт? — подумал я.

Вдруг бухнуло орудие и где-то в городе разорвался снаряд.

Э… Дело-то серьезно. Я встал.

— Что это такое? — спросил обеспокоенный майор.

— Кажется, начинает пахнуть порохом, как вы изволили выразиться. Надо пойти посмотреть. Сохраните, пожалуйста, мои переметные сумы.

Очевидно, красные вошли в город, а я разослал всех своих людей и остался совершенно один. Что же мне делать?.. Надо идти в центр города. Там есть наши, раз там стреляют.

В центре была сильная перестрелка, но отдельные выстрелы раздавались по всему городу. Я расстегнул кобуру револьвера, чтобы скорей его вытащить, если… и шел по пустынной улице, поглядывая на окна и на крыши, не затаился ли там стрелок. С одной стороны улицы была невысокая стена кладбища. Не перепрыгнуть ли стенку и затаиться среди могил, пока не подойдет наша дивизия? Нет, а вдруг дивизии не удастся занять город? Лучше пойду искать своих… Эх, была бы у меня Дура, было бы совсем другое дело. Кому пришла эта несчастная мысль ехать поездом? Без лошади как без рук.

Извозчик ехал мне навстречу. Я его остановил, попросил седока вылезти и сам сел на его место.

— Пошел к центру.

— Но там ведь стреляют.

— Поезжай все же.

На перекрестке встретил двух других извозчиков с кавалеристами-квартирьерами. Короткое совещание, и мы поехали к центру. Но летящие оттуда пули заставили нас свернуть в поперечную улицу. Мы решили выехать из города. Навстречу идут два воза с сеном.

— Эй! — закричал я. — Есть на возу солдаты?

Появились заспанные головы моих солдат.

— Поворачивайте и следуйте за нами.

На моего извозчика сел кавалерист. Он удержал меня, когда я хотел стрелять в типа в черном пальто с винтовкой в руках.

— Так это же наш гусар.

Успел стибрить пальто. А я принял его за махновца. Мы вышли из города и устроили военный совет. Нас было человек двадцать. Гусары хотели атаковать, но возобладало мое более благоразумное мнение: идти к вокзалу, установить связь с нашими и уяснить обстановку. Тут должен быть наш броневой поезд.

Мы рассыпались и пошли к железной дороге. По ней медленно отходил состав. Очевидно, база бронированного поезда. Увидев нашу жидкую цепь, он прибавил ходу. Мы стали кричать и махать руками. Наконец он остановился. Мы подошли. Они нам сообщили, что бронепоезд один пошел на Киев. Куда девался эскадрон конной гвардии, они не знали, а сами отказались к нам присоединиться, хотя их было человек 60, все высунулись с любопытством.

База, в отличие от храброго бронепоезда, который рискнул один, без наших войск идти за 120 верст на Киев (и с успехом), оказалась робкой и самостоятельно действовать не решалась.

— Ступайте тогда быстрей и предупредите нашу идущую дивизию о том, что случилось.

Но они и на это решиться не могли. Мы оставили этих трусов и пошли в город. Мы были храбры, потому что чувствовали за спиной идущую нашу дивизию. Стрельба между тем смолкла. Мы прошли по пригороду, никого не встретив. Дошли до моста, и я предложил тут остаться и дождаться прихода дивизии. Кавалеристы, видимо, устали, поэтому со мной согласились. Я лег у дороги и крепко заснул.

Проснулся я от шума прибывшей дивизии. Было совсем темно. Я услыхал голос прапорщика Мильчева^{255}, рапортующего полковнику Шапиловскому.

— А куда девались поручик Мамонтов и солдаты?

— Мы их больше не видели, они исчезли.

— Я тут, со своими солдатами. Это вы исчезли, — крикнул я в темноту.

— Ну и слава богу, значит, все в целости, — отозвался Шапиловский.

— Вот ты где, — сказал брат. — Ты знаешь, я пересел на Дуру, потому что Рыцарь еще не совсем оправился от раны.

Я похлопал Дуру по шее и засмеялся.

Спустя некоторое время мы узнали, что произошло. Нежин со стороны Сейма примыкает к болотам и кустам. Очевидно, гвардейцы поставили охрану по железной дороге и просмотрели болота. Банда, вроде махновцев, вошла именно с этой стороны. Охранение их прозевало, неожиданность была полная. У бандитов была даже 48-линейная мортира, из которой они пальнули лишь раз. Гвардейцы были захвачены врасплох и удирали на неоседланных лошадях. Артиллеристы не успели запрячь орудия. Но бандиты скрылись так же быстро, как появились, и даже не увезли с собой брошенные два орудия. С приходом нашей дивизии бандитов уже нигде не обнаружили.

Несмотря на довольно сильный огонь красных, потери гвардейцев были не так велики. Кажется, два убитых и несколько раненых, две или три лошади. Конечно, это было очень неприятное происшествие для гвардейцев, и в виде мести они стали утверждать, что еврейское население Нежина принимало участие в нападении. И устроили погром.

Вполне вероятно, что несколько агентов бандитов принимали участие, но ни в коем случае не все евреи. Не думаю, чтобы убивали, но, конечно, грабили. Нашу дивизию не ввели в город, а расположили в пригороде. Для того чтобы удержать солдат от грабежа, говорили одни. Для того чтобы облегчить грабеж, говорили другие. На самом деле поселенные солдаты не позволят грабить их дом. Понятно, что грабили зажиточных, то есть наименее склонных к коммунизму.

Многие офицеры протестовали против погрома, и генерал Барбович его прекратил энергичными мерами. Кого-то пороли, и даже кого-то повесили, и все сразу прекратилось. Дивизия вошла в город и расположилась по квартирам. Я пошел к майору за моими переметными сумами.

Объясняется погром, может быть, тем, что в то время значительный процент красных комиссаров составляли евреи и главнокомандующим был Троцкий-Бронштейн.

Киев был взят без нашего участия 30 августа 1919 года. Мы остались стоять в Нежине. Тут мы подверглись критике нашего начальника, инспектора конной артиллерии, генерала князя Авалова. Он потребовал коновязи. Вывели лошадей из прохладных конюшен и привязали на площади на коновязи. Солнце, жара, мухи, трудно поить и кормить. Но что поделаешь, воля начальства.

Мильчев и Форберг ничего интересного на заводе не нашли, но привезли мне новое деревянное ложе для моего карабина.

Постояв некоторое время в Нежине, дивизия перешла опять в Конотоп. Я отдал свою чудную шашку «отпустить», то есть наточить, и когда мы выступили, то не было времени за ней заехать. Мы часто возвращались в Конотоп, и я не волновался. Но в Конотоп мы больше не попали, и моя шашка пропала. Я заменил ее драгунской, но это все же было не то.

В начале сентября 1919 года наша регулярная кавалерийская дивизия под начальством генерала Барбовича двинулась из Конотопа на Белополье и у станции Ворожба перешла на северный берег Сейма. Красные не оказали нам сопротивления, и мы вошли в Путивль. Тут дивизия остановилась на два часа вдоль длинной белой стены. Очевидно, наша разведка пошла вперед, а мы ждали. Мы старались вспомнить «Слово о полку Игореве»: ведь Ярославна плакала на какой-то стене тут, в Путивле.

Вскоре дивизия пошла на север к городу Глухову, у которого завязался упорный бой. С переходом через реку Сейм местность заметно изменилась, приобрела холмистый характер, поля перемежались с лесами. Появилась береза и черный хлеб, крестьяне говорили по-русски. С Украины мы перешли в Россию. Вместо хат были избы из бревен. Но деревни были часто беднее, чем на Украине. Зато встречалось много местечек, почти города и даже индустрия, заводы.

Бой у Глухова был долгий и упорный. Красные несколько раз пытались наступать. Но в конце концов им пришлось отступить. Наша батарея много стреляла. Во время боя к батарее подошел великолепный серый в яблоках гунтер. Он был тяжело ранен и искал помощи у людей. Лошадь в страдании безмолвна, но в глазах отчаяние. Помочь ему было невозможно. Я его погладил. Он покачнулся, как пьяный, и упал. Пришлось пристрелить его в ухо. Мне было его жаль. Думаю, что у хозяина не хватило мужества пристрелить свою любимую лошадь.

Мы заняли местечко Воронеж (не путать с городом Воронежем). Тут было много мелких заводов. Я пошел по местечку, надеясь найти что-нибудь полезное для батареи. Ничего не нашел, но на маленьком заводе, принадлежавшем еврею, я встретил нашего пулеметчика, поручика Андиона. Он вовсе не обрадовался нашей встрече и по-французски, чтобы другие не поняли, просил меня не вмешиваться. После этого я присутствовал при следующем диалоге между Андионом и евреем:

— Купи у меня приводной ремень. Тебе он понадобится, — сказал Ан дион.

— Покажи его, как можно покупать заглазно, — отвечает еврей.

— Да вот же он перед тобой.

— Но ведь этот мой.

— Ты отстал от времени. Это при царе было твой и мой, а большевики нас учат, что теперь все общее. Так покупаешь?

Еврей сообразил, в чем дело, и почесал за ухом. Началась торговля, причем Андион расхваливал ремень, а еврей умалял его достоинства. Наконец сторговались. Андион засунул деньги в карман.

— Ну а теперь снимай приводной ремень, — сказал он.

— Послушай, Андион, это уж слишком, — вступился я.

— Вот ведь я так и знал, что ты мне все испортишь.

Кто-то из наших офицеров нашел на химическом заводе целую железную бочку спирта и привез ее на батарею. Вообразите нашу радость. Но радость была недолгая. Спирт отдавал эфиром, и пить его было невозможно. Даже солдаты отплевывались. Что делать? Нельзя же просто выкинуть. Спирт все же. Так и возили с собой и на каждой остановке пробовали, не исправился ли он. Ведь, говорят, мадера от качки судна улучшается. Может, и спирт от тряски на телеге… Нет, определенно пить нельзя.

Как-то дал выпить хозяину дома. И к моему удивлению, он выпил с удовольствием и даже крякнул.

— Как так? Почему?

— Мы этот спирт давно знаем. Вначале тоже плевались, но постепенно привыкли.

— И ваши соседи тоже его пить будут?

— С превеликим удовольствием.

— Тогда объявите всей улице, чтобы приходили с закуской.

Через двадцать минут вся улица была запружена очередью. А через полчаса все были пьяны, лезли целоваться и клялись в любви и верности. Мы им оставили бочку. Это было в большом селе Шастка.

Конечно, и за Воронеж и за Шастку были бои, но обыкновенные, ничем особым не отличающиеся, и я их забыл, сегодня не припомню.

Как я уже сказал, инспектор конной артиллерии князь Авалов принялся наводить порядок в наших двух батареях. Еще в Нежине он потребовал коновязей, а в Конотопе приказал запрячь зарядные ящики и чтобы они следовали в колонне за орудиями. Это удлинило колонны батарей в походе, и на мосту через Сейм из-за плохих лошадей и неопытных ездовых произошел затор, который мы с трудом распутали. А в первом бою у Глухова, когда надо было поставить ящики около орудий, произошла общая путаница.

— Увезти ящики в тыл, — приказал полковник Шапиловский и назначил меня ими командовать.

С этих пор ящики не ходили в колонне с батареей, а отдельно. Я становился во время боя где-нибудь в укрытии и в момент затишья ехал на батарею с одним из ящиков и пополнял снарядами передки. На моей обязанности было избегать встречи с красными и особенно с князем Аваловым. Это оказалось так неудобно, что через несколько дней мы вернулись к нашей испытанной системе с обывательскими подводами. А ящики отправили в обоз. При случайной встрече с князем Аваловым я должен был хитрить и рассказывать ему турусы на колесах, что я ездил с ящиками пополнять их снарядами или что еду поить лошадей. Это, конечно, не обманывало Авалова, опытного офицера, и он начинал меня разносить. Тогда я прикладывал руку к козырьку (громоотвод) и отмалчивался. Так произошло наше с ним знакомство, и далеко не в мою пользу, хоть я был ни при чем, исполнял приказание командира батареи. С первой батареей было то же самое.

При выступлении из местечка Шастка мы тотчас же наткнулись на красных. Произошел горячий бой, и красные отошли в лес. Мы за ними последовали, ежеминутно ожидая засады, но лес мы прошли благополучно и вышли на высокий берег реки Десны. Наверху было несколько дач. Город Новгород Северский был для нас невидим. Он находился где-то слева на той стороне реки. Внизу, у реки, проходила железная дорога. Бой стих, красных видно не было, стрельбы не слышно. Обе батареи и полки остановились наверху, около дач. Шапиловский послал брата и наше орудие вниз к железной дороге, на случай появления красного бронепоезда. В этот день наша батарея много стреляла, и я взял один ящик и поехал на батарею пополнять передки. Когда я подъехал к орудиям, снизу, с той стороны реки, заработал пулемет и ранил одну лошадь и ездового в моем ящике. Помню, пули грохотали по железной крыше дачи. Раны ездового и лошади были пустячные, а пулемет замолчал. Мы пополнили передки и поехали к орудию брата вниз. Но еще издали брат стал махать мне рукой, чтобы я не подходил. Я поставил свой ящик за домами и стал ждать.

Вот что произошло внизу у брата. Он поставил орудие за домиком у самой железной дороги, и все его внимание было притянуто ею. Когда заработал пулемет, который ранил у меня ездового и лошадь, брат повернул голову направо и обомлел. Всего в трехстах шагах от него на отмели на той стороне реки лежала рота красной пехоты в боевом порядке с четырьмя пулеметами. Но очевидно, они не видали орудия. Брат тотчас же приказал всем солдатам лечь, передок же стоял за домом. Ползком они притащили щит от снега из горбылей и поставили его перед орудием, чтобы скрыть его от глаз красных. В это-то время я и хотел к ним подъехать, хорошо, что я издали понял и остановился. Брат приготовил 15 шрапнелей, поставили трубки на нужную дистанцию, медленно повернули орудие, навели его через щель щита и, когда все было готово, опрокинули щит и открыли огонь. Семь выстрелов подряд, потом еще пять, и после этого ничего больше не двигалось на отмели.

Обождав немного, я подъехал к орудию и пополнил передок снарядами.

— Будь осторожен, не выглядывай. Может статься, что есть еще живые и они могут стрелять, — сказал брат.

Я все же выглянул. Боже! Никогда не думал, что орудие может произвести такое опустошение. Пулеметы исковерканы, перевернуты. Несколько кавалеристов переправились на лодке на ту сторону и привезли сильно попорченные пулеметы. Несколько дней спустя гусарский офицер протянул мне газету. В ней описывался этот бой, но описывался иначе: «Наша доблестная кавалерия, на реке Десне, в лихой атаке изрубила батальон красной пехоты и захватила 8 пулеметов». Следовали детали этой атаки. Ни слова про наше орудие и брата, которые одни сделали все дело. Не сказано, как кавалерия переправилась через реку, вплавь очевидно. Рота красных превратилась в батальон, четыре пулемета в восемь. Ненавижу корреспондентов, всегда должны переврать все с начала до конца.

Брату очень повезло, что красные его не заметили, что они открыли пулеметный огонь по моему ящику, когда я был наверху, и это привлекло внимание брата. Благодаря выдержке, которую он выказал, приготовив все, он достиг блестящих результатов (даже неловко говорить о блестящих результатах при этом побоище). Это был в некотором роде экзамен (ведь брат был пехотный офицер), может ли он командовать орудием. И он экзамен выдержал хорошо.

Мы не переправлялись через Десну, а повернулись и пошли на Михайловский хутор, там, где мы переходили границу Украины, когда бежали из Москвы. Дивизия остановилась в каком-то местечке. С несколькими солдатами я задержался в парке, пополняя снарядами передки. Ко мне подошли несколько евреев.

— Господин офицер, пожалуйте ко мне на квартиру.

— Нет, приходите ко мне, у меня для вас хорошая комната.

— А у меня вам приготовят ваше любимое кушанье.

— А я угощу вас хорошим вином.

Я недоумевал. Обыкновенно старались избежать постоя, а тут вдруг нарасхват. Ухмыляющиеся солдаты мне разъяснили:

— Они боятся, что ночью придут их грабить. Вот и хотят, чтобы вы их охраняли.

Я ночевал у евреев, и все прошло спокойно.

Конец сентября, по утрам морозит, у Севска выпал первый снег. Дивизия шла к северу, занимая с боями деревни и местечки. Было много лесов. Около Михайловского хутора нам пришлось идти часами по чудному лесу, принадлежавшему графу Игнатьеву. Дубы в два-три обхвата, липы, ясени и клены. Лес этот произвел большое впечатление на наших солдат, никогда такого не видевших. Я тоже им восхищался.

Бой у города Севска был долгий и упорный. Севск с одной стороны приткнулся к лесу, с другой к полю. Город небольшой и деревянный. Был мороз со снегом. На полях мы разбили красных, и они ушли в лес. Мы заняли город. На следующий день мы мылись всей батареей в чудной, просторной и чистой бане. Это было не только удовольствие, но и необходимость, с холодом у нас появились вши.

На следующий день дивизия выступила и пошла к северу в Брасово. Но как только мы ушли, красные вышли из леса и заняли Севск, посеяв панику в наших обозах. Дивизия вернулась и выбила красных из города. Они снова ушли в лес. Мы простояли два дня в городе. Красные не показывались. Но как только мы ушли на север, красные снова вышли из леса и заняли город. Дивизия снова пошла к Севску. Но на этот раз красные сосредоточили большие силы, и после целого дня боя мы их сдвинуть не смогли.

Получилось странное положение. Мы стояли фронтом с севера на юг, а красные с юга на север. Трудно было сказать, кто кого обошел. Пожалуй, они нас. Ситуация была довольно неприятная, но она резко изменилась, когда нам на помощь пришел, очевидно из Орла, Дроздовский полк, под начальством знаменитого полковника Туркула. Дроздовцы очень дельно, без суеты заняли фронт, а наша кавалерийская дивизия ушла куда-то в другое место. Но нашу, вторую конную батарею оставили при дроздовцах. Очевидно, они пришли без своей артиллерии. Бой разыгрался снова с утра. Наша батарея стояла на крайнем правом фланге дроздовцев. Вернее, даже на отлете, потому что около нас никаких наших войск не было. Мы увидали густую колонну красных и открыли по ней огонь. Красная колонна сразу куда-то исчезла. Мы развернули карту и увидали, что красные спустились в овраг и по нему должны были выйти на наш фланг, никем, кроме батареи, не охраняемый. Мы обеспокоились, выставили пулемет, полковник Шапиловский послал меня к Туркулу сообщить об обходной колонне. Я сел на Дуру, отыскал Туркула и доложил ему о ситуации.

— Можете показать по карте?

Я показал овраг, место, где мы видели красных, и позицию батареи. Туркул минуту подумал и затем стал отдавать распоряжения, к обходной колонне отношения не имеющие. Я подумал, что он забыл про меня, и осмелился его прервать:

— Господин полковник, что прикажете сказать командиру батареи?

— Ах да. Насчет обходной колонны… Скажите командиру вашей батареи, что мы сейчас так ударим их центр, что они забудут всякие обходы.

И он повернулся к другим с распоряжениями. Очень мало удовлетворенный этим ответом, я поспешил на батарею.

— Ну что? — встретил меня Шапиловский.

Я передал ответ Туркула.

— Да вы ему точно сказали об обходе?

— Даже показал на карте и показал, где стоит батарея.

Шапиловский да и все мы были мало удовлетворены ответом Туркула и приготовились драпать.

Но все случилось так, как сказал Туркул. Красный центр был прорван, и красные бежали. Наша обходная колонна просто исчезла, нигде не появилась.

Путь на юг был свободен, и наша дивизия пошла на юг. Это был наш первый отход. Хотя мы были победителями и считали отход временным, но отход начался. Мы еще не думали о катастрофе.

Стало очень холодно. Батарея выступала из маленькой бедной деревни, в овраге. Кругом редкий лес. Ко мне подошел Обозненко.

— Сдайте Дуру и поезжайте в обоз. Достаньте обмундирование. Стало холодно, а батарея плохо одета.

Я отдал карабин и Дуру брату и с неудовольствием смотрел, как батарея пошла куда-то. Потом сел в телегу и направился в тыл. Обоз меня не прельщал, и за брата я беспокоился.

Самым северным пунктом, куда дошла батарея, было село и имение Брасово, принадлежавшее жене великого князя Михаила Александровича (брата Государя).

Интендантских повозок для перевозки грузов не существовало или было недостаточно. Все грузы перевозились на частных повозках. Это называлось подводная повинность, и ложилась она на население тяжелым бременем. Постой солдат не был очень обременителен, потому что войска все время двигались и редко ночевали два раза в том же доме. Постой солдат гарантировал крестьян от грабежа. Если войска оставались дольше в деревне, то кормили из походной кухни и крестьяне ели вместе с солдатами. Крестьяне ныли, но больше по привычке ныть. А вот подводная повинность была очень тяжела.

В батарее было всего несколько казенных повозок: санитарная двуколка и четыре вещевые повозки, а все остальное перевозилось на обывательских подводах. Из-за недостаточной организованности интендантства получилось так, что каждый эскадрон и каждое орудие было отдельной хозяйственной частью и заботилось о себе, не отдавая отчета никому. Части реквизировали повозки в деревне и везли на них поклажу очень далеко. Сменить повозку и отпустить крестьянина домой было трудно — все повозки были уже взяты красными и нашими да и некогда. Когда наконец несчастного отпускали, почти наверняка его перехватывала другая часть и уводила его еще дальше. Случалось, доведенные до отчаяния крестьяне бросали повозку и лошадей и сами убегали.

При нашем приближении к деревне мы иногда видели крестьян, бегущих в лес прятать повозки и лошадей. Подводчику ничего не платили и редко заботились о корме для него и для лошадей. Это зависело от командира части. Только при Врангеле в Крыму стало лучше. Обязали платить подводчику поверстно, и это распоряжение сразу уменьшило обозы.

До этого обозы разрастались ужасно, несмотря на приказания сократить их. Тогда генерал Барбович останавливался около моста и инспектировал повозки, следующие за частями. Излишние грузы просто вываливались, и обрадованного подводчика отсылали домой. Но даже эти драконовы меры были ненадежны: вскоре обозы снова разрастались.

Если у крестьянина была хорошая лошадь, ее у него забирали или, в лучшем случае, обменивали на худшую. Бывало, что крестьяне сами приходили и просили обменять хорошую лошадь на раненую, эту они имели шансы сохранить. Но иногда это была хитрость: крестьянин обменивал лошадь, украденную в имении, чтобы ее не узнали.

При постоянном движении войск развивалась безнаказанность. Военные делали что хотели, и крестьяне фактически не имели возможности жаловаться. Конечно, если крестьянин тотчас же обращался к командиру части, то следовал приказ отдать взятое, но, если часть ушла, где искать виноватого?

Я попал в город Сумы, где были сосредоточены все обозы нашей кавалерийской дивизии. Город был благоустроенный, с хорошими домами и чистыми мощеными улицами. Здесь в мирное время стоял Нижегородский драгунский полк. Благодаря этому я смог купить солдатского шинельного сукна и у хорошего портного сшил себе необычайно тонную шинель, до пят, с острыми отворотами рукавов. Все ахали при виде моей шинели. А я был очень горд.

Зима была ранняя. Англичане отдали нам склады своего обмундирования, оставшегося после войны. Оно пришло в Новороссийск уже год назад, но до фронта еще не дошло. А все тыловики его носили, и оно уже продавалось на черном рынке.

Все наши многочисленные полковники, кроме Обозненко, который командовал батареей, собрались в Сумах. И порядочное число офицеров. Думаю, что полковники, более опытные, отдавали себе отчет в том, что надвигается катастрофа, а мы, молодежь, более глупые, были идеалистами, включая Обозненко. Кроме того, было холодно, неуютно, армия отступала, а это всегда притягивало большинство в обоз.

Я прочел «Историю Крестовых походов», написанную Груссэ. Меня поразило сходство того, что творилось в XIII веке у крестоносцев и у нас на Юге России, во время Гражданской войны. Эта смесь идеализма и меркантильного эгоизма, которая овладевает, видимо, обреченными обществами. Потому что, без всякого сомнения, наша Гражданская война была крестовым походом против большевиков. В батарее, на фронте был идеализм, а здесь, в Сумах, был самый неприкрытый эгоизм, который господствовал также в больших городах.

К стыду своему, сознаюсь, я дал себя убаюкать приятной жизнью в Сумах. Иногда Шапиловский приглашал нас, молодых офицеров, в хороший ресторан и угощал неподражаемым молочным поросенком с хреном и, конечно, с запотелой от холода водкой. До сих пор слюнки текут. Но меня мучила совесть. Они там в такой холод без теплой одежды меня ждут, а я тут блаженствую! Я шел к полковнику Лебедеву, заведующему хозяйством двух батарей. Он равнодушно меня выслушивал и зевал.

— Мы еще не получили английского обмундирования (он был во всем английском). Как только оно прибудет, я вас извещу… Для вас лично я могу дать хорошую кожаную куртку. У меня еще есть одна.

— Нет, спасибо. Я хочу обмундирование на всю батарею. Я возьму то, что мне полагается, но там, а не здесь.

Лебедев усмехался.

— Как знаете.

Взволнованный, я шел к полковнику Шапиловскому. Он тоже улыбался и зевал.

— Подождите немного, обмундирование в конце концов прибудет… И приходите вечером ужинать, будут дамы.

Конечно, я шел на ужин. Но я еще был застенчив и краснел, что очень забавляло женщин. Обоз обеих батарей устроил даже бал в хорошем зале и с собственным оркестром. Полковник Лукьянов, мой сожитель в Сумах, представил меня прелестной барышне, царице бала. На следующий день на улице, в новой шинели, я встретил ее и с трепетом сердечным встал перед ней во фронт. Но красавица подняла брови, смерила меня с удивлением (искренним? притворным?) и гордо проследовала. Я же, покраснев, скрылся.

Как-то, после ужина с водкой, я спал непробудно. Но меня растолкали. Был назначен смотр в Сумах. Цель его была показать тайно сочувствующим красным, что войска есть и будет оказано сопротивление в случае чего. Обоз каждой части выставлял для этой цели взвод солдат и офицера.

Из-за моей шинели командовать взводом артиллеристов нашего дивизиона назначили меня. На нас напялили каски, взятые в Ромнах, и тотчас же мои портные и сапожники превратились в Ахиллов, а я сам чувствовал себя не меньше Гектора. Каска чудная вещь, она мгновенно меняет человека и превращает его в героя. Публики собралось много, и все смотрели только на наши каски. Мы это сознавали и выпячивали грудь. Я заметил, что ремешок шпоры у меня отстегнулся. Я был так затянут новой шинелью, ремнями и каской, что мне трудно было нагнуться. Я поставил сапог на тумбу… И толпа устремилась ко мне: каждый добивался чести затянуть мне ремешок шпоры. Солидные господа, дамы, мальчишки и даже барышни. Однако всех оттеснил мастеровой, встал на колени и затянул ремешок. Вот какой эффект производит каска! Может быть, что мастеровой нам вовсе не сочувствовал, может даже, был коммунистом, но и он не мог противостоять шарму каски. Думаю, что не зря раньше одевали военных в красивые мундиры и каски. Один парад мог уладить всякие политические разногласия: нельзя было не подпасть под очарование.

Моя красавица была в публике, и на этот раз она соблаговолила меня узнать и мне мило улыбнулась. Все из-за каски… Мы были очень горды. Но когда мы проходили мимо офицера, принимавшего парад, он нам гаркнул:

— Здорово, пожарные!

Мы ответили плохо и были очень оскорблены. Думаю, что он это сделал нарочно из зависти.

Возвращаясь со смотра в обоз, я заметил вольноопределяющегося, который все на меня заглядывал. Тоже любуется каской, подумал я. Но он повернулся к солдату и спросил:

— Есть ли у вас поручик Мамонтов?

— Вот он, — ответил тот.

Тогда я внимательно в него вгляделся.

— Леня?! Какими судьбами?

Это был Александров, наш друг из Москвы. Я и не знал, что он в Добровольческой армии. Он служил в 7-й конной батарее. Мы хотели его сейчас же перевести к нам, но это случилось только в Крыму, много поздней.

Обмундирование наконец прибыло. Я тотчас же его погрузил в вагон и с двумя солдатами отправился искать батарею. Генерал Колзаков дал мне письмо к своей матери Волконской в Белгород и поручил мне ее эвакуировать. Но оказалось очень трудно найти все время движущуюся батарею, да еще двигаясь поездом и при отступлении. Никто не знал, где находится дивизия.

Позавчера дивизия была тут, но снова ушла.

Куда?

Комендант станции только пожимал плечами.

В городе Льгове я услыхал орудийную стрельбу, быть может нашей батареи. Но без повозок ничего не мог сделать и решил уходить отсюда, чтобы не попасть в руки к красным. Настоять на том, чтобы прицепили вагон к отходящему поезду, было трудно. Приходилось прибегать к подкупу, а раз к угрозе револьвером. Причем сам убеждался, что действительно прицепили, и ставил одного солдата сторожить, чтобы не отцепили. Я изъездил много дорог, и все впустую. Нужно ехать на подводах, в вагоне ничего не выйдет.

Однажды состав так рванул, что наша печка упала и вагон сразу наполнился дымом. Я испугался, что обмундирование загорится, и хотел уже выкинуть печку наружу. К счастью, солдаты мне этого сделать не дали, поставили печку, собрали рассыпавшиеся угли и подключили печку к трубе. Что бы мы делали без печки? На дворе был мороз.

Наконец я попал в Белгород и пошел разыскивать мать Колзакова. Нашел ее в маленьком уютном домике, с мебелью красного дерева, с фарфором в горке и гравюрами на стенах. Я передал письмо Колзакова и предложил свои услуги, чтобы вывести ее в Сумы к сыну. Но она мне объявила, что решила остаться и никуда не эвакуироваться. Я стал ее уговаривать и предупреждать об опасностях, которым она себя подвергает. Но она осталась тверда, и, сознаюсь, мне это импонировало. Осталась ли она жива? Шансов мало, не знаю. Она дала мне письмо к сыну. Я вернулся в свой вагон, и мы поехали обратно в Сумы. Мне было очень стыдно, что я не сумел исполнить задание и найти батарею, но без повозок это было невозможно.

Сумы как раз начали эвакуировать. Обозы уходили на юг. Я отдал письмо Колзакову и сказал ему, что мать его отказалась эвакуироваться. Но еще не поздно, он сможет поехать и ее уговорить.

Несколько офицеров присоединились ко мне, чтобы ехать в батарею. Среди них поручик Мальцев, которого я ценил за его энергию. Он был пехотным офицером, но старше нас и опытней. С ним я был уверен: мы найдем подводы и батарею. К моей большой радости, в мой вагон попросились моя сумская красавица и ее кузина. Я, конечно, был в восторге, и мы их довезли до Мерефы.

В Мерефе нам удалось достать несколько подвод, частью санных, частью на колесах. Лежал снег. Мы сгрузили на них обмундирование и пошли на север. Шли всю ночь, под утро услыхали орудийные выстрелы и пошли на них. И встретили отступающую нашу дивизию. Встреча произошла у Дергачей, там, где мы стояли с Терской дивизией. Брат ехал на Дуре, оба выглядели устало. Но были живы, и это было главное. Я двинулся со своими повозками за батареей. Шли весь день и всю следующую ночь и пришли опять в ту же Мерефу. Харьков отдали без боя. В эту ночь пошел дождь, снег сошел и дорога обратилась в сплошную грязь. Сани шли по лужам с трудом. Мне пришлось переложить поклажу с саней на колесные повозки. Сам я ехал на последних санях, которые едва тащились по грязи. Вдруг на краю дороги я увидел худого, изможденного, больного офицера-дроздовца.

— Ради Бога, не бросайте меня. Я болен тифом и идти больше не могу.

Что делать? Я положил его в свои сани и, чтобы их облегчить и самому не заразиться сыпняком, проделал всю дорогу от Харькова до Мерефы пешком, по грязи. Пришли в Мерефу с темнотой. Я ужасно устал. Два дня и две ночи мы только и делали, что шли. Посадил больного тифом в санитарный поезд. Он меня горячо благодарил.

Брат и несколько офицеров поехали поездом в обоз. Я же сел на Дуру, закинул карабин за плечи и принял команду над нашим первым орудием. Дура была в плохом состоянии, а запряжка, особенно корень, в хорошем виде. Солдаты встретили меня улыбками. На одной из следующих остановок распределили обмундирование и отпустили повозки.

Обозненко остался за командира батареи. Было начало ноября 1919 года. Часто лил дождь и было неуютно. Мы отходили с боями. Люди были хмуры. И все же я был рад снова очутиться в привычной батарейной обстановке среди своих людей и лошадей. Тут не было угрызений совести, которые меня мучили в Сумах из-за безделья. Тут я был на своем месте.

25 июня по 29 июля (до начала нового наступления) полк занимал то же положение: 1-й батальон на Днепре производил разведку, не допуская красных не только на наш левый берег, но даже в плавни, так что плавни были все время в наших руках. 2-й батальон был в резерве. В это время полк получил значительное пополнение из Крыма и роты были доведены почти до нормального состава. Почти исключительно из немцев-колонистов была сформирована 7-я рота. Из чинов, выделенных еще в декабре 1918 года на сформирование Татарского стрелкового полка в Ялте и теперь вернувшихся в полк, была сформирована 8-я рота, которая сразу же была отправлена в Голую Пристань на Днепре для несения сторожевой службы. Численность полка достигла 1225 человек при 33 пулеметах.

29 июля полку было приказано готовиться к форсированию Днепра, и во исполнение этого 2-й батальон перешел в Софиевку, где сосредоточился весь полк для переправы через Днепр. В ночь на 30 июля полку было приказано переправиться на правый берег Днепра, в районе деревни Старо-Шведской, причем для переправы штаб корпуса обещал прислать два парохода. В 1 час, однако, было получено приказание о переправе в районе Старо-Шведской только лишь 1-го батальона, остальной же части полка приказано к рассвету сосредоточиться в Каховке. 1-й батальон тотчас же начал переправляться от хутора Милей — ко по реке Быстрик на правый берег Днепра, имея в своем распоряжении лишь один годный баркас. К счастью, противник в эту же ночь отступил, и батальон к утру благополучно переправился и занял Старо-Шведскую и Клостендорф, где к 12 часам сосредоточился весь полк.

31 июля началось общее наступление. Штабу полка с 1-м батальоном и всеми командами было приказано наступать на хутор Ивановка; 2-му же батальону войти (без 8-й роты) в состав колонны генерала Ангуладзе, наступавшей левее нас; 6-я рота еще с вечера 30 июля была выслана вперед для захвата переправы у Снегиревки через реку Ингулец; 8-й роте приказано было форсировать Днепр у Голой Пристани. 1-й батальон имел задачей обеспечивать правый фланг корпуса, наступавшего на Николаев, и для связи со штабом корпуса ему была придана полевая радиостанция. К вечеру все части полка выполнили свои задачи: 1-й батальон занял Ивановку, 6-я рота после небольшого боя Снегиревку, 8-я рота форсировала Днепр, отбросив красных на Херсон.

1 августа 1-й батальон занял Давыдов Брод, 5, 6 и 7-я роты оставались в Снегиревке, 8-я рота заняла Херсон. Красные в беспорядке отходили на Николаев.

2 августа штаб полка никак не мог связаться по радио с командиром корпуса генералом Слащевым, так как радио из Николаева забивало нашу более слабую станцию, и командир полка около 14 часов, зная, что конечной целью 1-го батальона предполагалась Новая Одесса, по собственной инициативе решил двигаться дальше. 1-й батальон двинулся по дороге на Ямки и занял деревню между двором Белая Криница и Калужским, где и заночевал. Со стороны Калужского было произведено несколько артиллерийских выстрелов; 5, 6 и 7-я роты заняли деревню Заселье; 8-я рота оставлена в Херсоне для несения гарнизонной службы.

3 и 4 августа 1-й батальон продолжал свое движение, с целью занять Новую Одессу. В первый день батальон поздно ночью прибыл и остановился на ночлег в Явкине, пройдя из Калужского через Березнеговатое. В этом районе действовал Махно. Из Явкина на другой день батальон двинулся по дороге от еврейской колонии Добрая — Пески — Касперово — Николаевка в Рашковатое, куда прибыл около 24 часов и заночевал. По дороге батальон встречал еврейские обозы, бежавшие от Махно. Роты 2-го батальона (5, 6 и 7-я), после дневки 3 августа в Заселье, 4 августа продвинулись вперед и заняли деревню Ново-Данциг.

5 августа 1-й батальон достиг своей цели и около 12 часов занял Новую Одессу; 2-й же батальон поздно ночью в тот же день занял Гурьевку. Команда разведчиков заняла переправу через реку Южный Буг у Троицкое-Эрделево. Генерал Слащев благодарил командира полка за проявленную инициативу и форсированный марш.

6 августа 1-й батальон занял участок по реке Южный Буг от Троицкого до Ново-Петровского включительно, имея 2-ю роту выдвинутой в Эрделево (Андреевка) на правом берегу. 2-й батальон занял участок от Ново-Петровского до Константиновки включительно. Команда пеших разведчиков доходила на правом берегу Буга до Катериненталя и не обнаружила красных.

7–8 августа Махно начал угрожать тылу полка из Баштанки (Полтавки), отбив у полка в колонии Добрая порционный скот. Части полка 13-й пехотной дивизии, выдвинутые из Николаева, отбросили Махно на север.

10 августа красные, по-видимому, оправились и начали сосредоточиваться к реке Южный Буг. 2-я рота после боя вынуждена была отойти в Троицкое, потеряв три офицера и пять солдат. Красные понесли большие потери и остановились, оставив паром в наших руках.

14 августа полку было приказано форсировать реку Южный Буг у Эрделева, для чего сосредоточиться в Троицком в ночь на 15 августа. С рассветом 15 августа разведчики переправились на правый берег и обнаружили отход красных. Переправа производилась на пароме. Только к 16 часам полк с батареей переправился в Эрделево, немедленно двинулся по дороге на Покровское — Нововоскресенскую — Александровку и к рассвету 16 августа занял Василиново. Красные без боя отходили на Вознесенск. Разведчики заняли Мостовое-Ляхово.

18 августа полк перешел в город Вознесенск.

20 августа было получено сообщение, что отряд генерала Склярова^{293}, состоявший из 42-го Донского казачьего полка^{294} и 2-го Лабинского казачьего полка^{295}, потерпел неудачу у станции Помощная и оставил ее. Полку было приказано восстановить положение. К вечеру 20 августа, до выяснения обстановки, полк занял село Трикраты, где и расположился на ночлег. К утру следующего дня выяснилось, что 42-й Донской полк занимает район Арбузинки, а 2-й Лабинский полк отошел к Елисаветграду. Полк двинулся по дороге Новоселовка — Арбузинка — Екатериновка, и здесь у Михайловки-Жуково произошел бой. Махновцы были отброшены к Помощной, и полк расположился на ночлег.

22 августа в 8 часов утра полк выступил по дороге Орлово Поле — Николаевка. Пройдя Николаевку, авангард полка, обстрелянный артиллерийским огнем, развернулся в боевой порядок, и полк перешел в наступление на станцию Помощная, занятую силами Махно с двумя бронепоездами. 1-му батальону было приказано атаковать станцию, наступая вдоль железной дороги Вознесенск — Помощная, а 2-му батальону двигаться в резерве. 1-й батальон при поддержке батареи, несмотря на исключительно сильный пулеметный огонь махновцев, энергично наступал на станцию. В это время махновцы значительными силами из района деревни Помощной перешли в наступление во фланг 1-му батальону. 2-й батальон, выдвинутый из резерва, атаковал махновцев и после упорного боя, понеся значительные потери, при содействии полка 13-й пехотной дивизии, наступавшего справа, отбросил махновцев на Новоукраинку; к вечеру он занял деревню Помощную. 1-й батальон, несмотря на угрозу справа, продолжал наступление и в сумерках занял станцию, захватив массу имущества. Потери полка: убитыми 1 офицер и 5 солдат; ранеными 31 офицер и 51 солдат. Особенно пострадала в этом бою 7-я рота.

На рассвете 23 августа был захвачен махновский ординарец, везший приказание махновским войскам взять обратно во что бы то ни стало станцию Помощная, причем для атаки было назначено три бригады. К 9 часам утра весь полк сосредоточился на станции Помощная, а деревню Помощную занял полк 13-й пехотной дивизии^{296}. Начальником всей группы был назначен генерал Ангуладзе^{297}. В перехваченном приказании Махно назначал наступление в 12 часов, но благодаря перехвату оно началось лишь в 15–16 часов и по другому плану. В перехваченном приказании Махно говорил о наступлении с востока, севера и запада; теперь же его пехота при поддержке бронепоездов наступала главным образом между железнодорожными линиями Адобаш — Помощная и Новоукраинка — Помощная. Сам Махно с конницей бросился на наш тыл и атаковал наши обозы в Николаевке. Махновская пехота упорно наступала, сбиваясь все больше и больше в кучу по мере приближения к станции, где оба железнодорожных пути образуют как бы вершину треугольника. Нанеся противнику значительные потери огнем и подпустив его на 500–600 шагов, 1-й батальон перешел в контратаку, охватывая правый фланг махновцев. Махновцы не выдержали и бросились бежать на север. 2-й батальон в это время отразил попытки махновской конницы атаковать станцию со стороны Песчаного Брода. Часть нашего обоза Махно все же захватил. Выяснилось, что махновцы испытывают большую нужду в патронах, чем и объясняется их нападение на обозы. С наступлением темноты бой прекратился. Полк потерял убитыми 7 офицеров и 3 солдат, ранеными 11 офицеров и 17 солдат. Генерал Слащев в приказе по корпусу благодарил полк и писал, что полк своими самоотверженными действиями 22 и 23 августа спас положение 5-й пехотной дивизии^{298}, наступавшей из Елисаветградского района. Далее в приказе говорилось, что вся тяжесть боя легла исключительно на наш полк, тогда как остальные части лишь впоследствии в нем приняли участие.

24 августа группе генерала Ангуладзе было приказано наступать на Новоукраинку, но последний оттягивал наступление до подвоза из Вознесенска снарядов и патронов. В 14 часов полку было приказано начать наступление. В то время, когда 2-я и 4-я роты, наступавшие вдоль железной дороги Помощная — Новоукраинка, вышли на линию курганов, что севернее станции, было приказано наступление остановить, так как махновцы внезапно атаковали деревню Помощную и выбили оттуда части полка 13-й пехотной дивизии. Кроме того, высланные в направлении на Песчаный Брод две роты Литовского батальона были разбиты, остатки взяты в плен, и разведчики доносили о наступлении неприятельской пехоты со стороны Песчаного Брода. Одновременно же были атакованы 2-я и 4-я роты, выдвинувшиеся значительно вперед. Создалось весьма тяжелое положение: неприятельская пехота наступала на станцию с трех сторон; полк 13-й пехотной дивизии отходил на Николаевку; махновская конница опять атаковала обозы, которые при помощи пулеметов отбивали атаки. Тяжелая батарея снялась с позиции, и только легкая батарея полковника Немирова (7-я батарея) стояла на позиции и поддерживала полк, мужественно защищавший станцию. 2-я и 4-я роты, отступая, на плечах вели противника на станцию. Тогда командир 1-го батальона бросил вперед батальонную пулеметную команду, которая, под командой своего начальника поручика Мудровича^{299}, лихо вылетела с четырьмя пулеметами на тачанках сквозь цепи 2-й роты и открыла убийственный огонь по противнику. Махновцы остановились. Поручик Мудрович был убит.

2-й батальон, который в это время вел борьбу с махновцами, двигавшимися из района Песчаного Брода, ружейным и пулеметным огнем остановил их наступление. Командир полка, видя угрожающее положение справа, вследствие отхода полка 13-й пехотной дивизии, приказал капитану Гаттенбергеру^{300} двинуть 5-ю роту на поддержку 1-го батальона. Рота подходила к правому флангу батальона в момент действия батальонной пулеметной команды. 1-й батальон, увидев замешательство в рядах махновцев и подходящую 5-ю роту, бросился вперед с криком «Ура!» и опрокинул врага. Преследование продолжалось до наступления темноты. Махновцы бежали в панике на Новоукраинку. Только благодаря необыкновенному мужеству полка положение было вновь спасено. Махновцы превосходили нас в несколько раз; силы их определялись в несколько тысяч человек со 150 пулеметами и тремя бронепоездами. П. Аршинов, апологет махновского движения, в своей книге «История Махновского движения (1918–1921 гг.)» (издание Группы Русских анархистов в Германии, Берлин, 1923), на стр. 135 так определяет силы Махно к августу 1919 года: «Район Помощной, Елисаветграда и Вознесенска (под Одессой) был первым опорным пунктом, где Махно остановился и стал приводить в порядок стекавшиеся к нему с разных сторон боевые части. Здесь были сформированы четыре бригады пехотных и кавалерийских войск, отдельный артиллерийский дивизион и пулеметный полк — всего около 15 000 бойцов. Отдельная конная сотня в 150–200 сабель, находившаяся всегда с Махно, не входила в это число войск. Этими силами махновцы перешли затем в наступление на деникинцев».

Махно, по сведениям, наводил справки, какой это «железный» полк занимал станцию. Генерал Слащев благодарил полк в письме на имя командира полка полковника Гвоздакова^{301} и выражал свое восхищение всем чинам полка. Письмо это было объявлено в приказе по полку от 9 сентября 1919 года. Командир полка был представлен к производству в генерал-майоры, каковую награду и получил. Полк получил для солдат 109 Георгиевских крестов и 7 медалей. Потери полка: убитыми 10 офицеров и 8 солдат, ранеными 34 офицера и 40 солдат. Всего станция Помощная стоила полку 34 убитых и 184 раненых офицеров и солдат. Махно, потерпев неудачу, отходил на Умань.

25 августа полк без боя занял Новоукраинку и Фурманово и 27-го перешел в Добровеличковку.

30 августа отряду генерала Ангуладзе было приказано занять Новоархангельск. До Марьяновки отряд, имея в авангарде части полка 13-й пехотной дивизии и в главных силах наш полк, продвигался беспрепятственно.

Севернее Марьяновки мост через речку был сожжен. Поблизости моста был найден брод, по которому отряд стал переходить на правый берег речки. Как только авангард выдвинулся на высоту севернее речки, он был обстрелян артиллерийским огнем со стороны Новоархангельска. Авангард развернулся и начал наступать на Новоархангельск вдоль большой дороги. В это время разведка обнаружила махновские цепи у Ляхова леса, и 2-му батальону было приказано наступать на Ляхов лес и дальше на Новоархангельск. После упорного боя 2-й батальон выбил махновцев из леса и преследовал их на Ивановку, которую с наступлением темноты занял с боем, отбросив махновцев на северо-запад. Части полка 13-й пехотной дивизии наступали нерешительно и залегли. Махновцы воспользовались этим и энергично атаковали правый фланг полка 13-й пехотной дивизии, который спешно стал отходить. Командир 1-го батальона, по собственной инициативе, приказал 4-й роте атаковать махновцев, наступавших на правый фланг полка 13-й пехотной дивизии, стараясь охватить их левый фланг и войти в связь со 2-м батальоном. 4-я рота с криком «Ура!» бросилась на поддержку правому флангу полка 13-й пехотной дивизии и, увлекая его за собой, начала сильно теснить махновцев. Одновременно 1, 2 и 3-я роты двинулись вперед, чем заставили и остальные части полка 13-й пехотной дивизии перейти в наступление. Несмотря на сильный артиллерийский и пулеметный огонь махновцев, атака наша не могла быть остановлена, и махновцы стали быстро отходить на Умань. Отступали так быстро, что мост через реку Синюха остался цел. Полк 13-й пехотной дивизии остался в Новоархангельске, а 1-й батальон занял Торговицы, где и заночевал. 2-й батальон ночевал в Ивановке. В этом бою полк потерял убитыми 3 офицеров и 6 солдат, ранеными 13 офицеров и 11 солдат.

31 августа весь полк сосредоточился в Торговицах. Около 12 часов командиру 1-го батальона с двумя ротами и двумя орудиями было приказано содействовать атаке деревни Нерубаевки 2-м Таманским казачьим полком^{302}. Роты тотчас же выступили и нашли Таманский полк расположенным в лощине в 2 верстах восточнее деревни Нерубаевки и, по-видимому, еще не готовым к наступлению. Командир 1-го батальона выяснил у командира Таманского полка обстановку и сказал ему, что он сейчас с двумя ротами и двумя орудиями атакует Нерубаевку. Командир полка засуетился и заявил, что и он сейчас переходит в наступление. Командир батальона просил таманцев наступать левее, а вправо выслать какую-либо конную часть для наблюдения за лесом. Пока таманцы собирались, 1-я и 2-я роты при поддержке своих двух орудий, всего около 120–130 человек, перешли в наступление. Махновцы открыли сильный артиллерийский огонь и слабый ружейный и пулеметный. По-видимому, деревня была занята незначительными силами. При приближении наших рот к деревне махновцы ее очистили и огонь прекратился. Только тогда показались цепи таманцев. После того как таманцы втянулись в Нерубаевку, 1-я и 2-я роты с орудиями возвратились в Торговицы. Роты потеряли ранеными пять офицеров и девять солдат, получив огромное нравственное удовлетворение. Таманский полк в составе не менее 500–600 человек с пулеметами и батареей не решался, по-видимому, сделать то, что сделали 120 человек с двумя орудиями. Получилась картина, как будто Таманский полк содействовал нашим ротам, а не наши роты таманцам. Полковник Закрепа^{303}, командир Таманского полка, донес, что он с полком занял деревню Нерубаевку при содействии двух рот Симферопольского офицерского полка. Командир нашего полка, полковник Гвоздаков, донес об истинном положении дела. Таманцы за целый день не потеряли ни одного человека и ни одной лошади.

После боя рот 1-го батальона у деревни Нерубаевки весь полк сосредоточился в деревню Торговицы. Простояв там 1 и 2 сентября, утром 3 сентября он перешел в село Покотилово, где составил корпусный резерв.

Соседний район Дубово — Ольшанка — Островец был занят 42-м Донским казачьим полком. 6 сентября для обеспечения левого фланга донцов 1-му батальону полка с двумя орудиями было приказано занять деревню Перегоновку и деревню Крутенькое. Перегоновка оказалась свободной, тогда как Крутенькое было занято конницей Махно. Конница была выбита и отошла на деревню Текуча. 1-й батальон расположился в деревне Крутенькое.

7 сентября донцы внезапно отошли на Подвысокое. Махновцы заняли Рогово. 1-й батальон полка с боем отошел из Крутенького на Перегоновку и дальше, по приказанию, на Покотилово. Занимая Крутенькое, разведка 1-го батальона выяснила сосредоточение махновцев в районе Кленово — Семидубы — Вербовка. По показаниям жителей, Махно намерен был прорваться на Голованевск и далее на Екатеринославщину. К этому дню в полку вместе с 3-м батальоном, действовавшим в это время в отделе, состояло по списку 1475 человек (с командами).

8 сентября 2-й батальон занял Перегоновку.

9 сентября начались операции по ликвидации Махно. Генерал Слащев предполагал окружить Махно в районе города Умани. Полку было приказано наступать на Крутенькое — Текуча. Правее наступал отряд генерала Склярова из района Островец — Дубово на Умань. Левее из района Голованевска на Семидубы — Кленово — Сеньки наступали части полков 13-й и 34-й пехотных дивизий^{304} и 2-й Таманский казачий полк. Утром полк (1-й и 2-й батальоны) сосредоточился в Перегоновке. Махновцы занимали высоты восточнее Крутенького и Рогова, причем Рогово они заняли только утром, воспользовавшись движением отряда генерала Склярова на Умань. Связь с отрядом генерала Склярова, и без того с трудом поддерживаемая из-за дальности расстояния, теперь окончательно была потеряна. 1-й батальон полка наступал на Крутенькое, 2-й батальон двумя ротами по обоим берегам реки Ятрань (Бабинька), имея одну роту в резерве за правым флангом. Батарея заняла позицию на высоте восточное Перегоновки. Направление полка было на деревню Текуча. Поэтому 2-му батальону приказано было очистить деревню Рогово от махновцев (предполагалось, что там находится их разведка или, во всяком случае, только небольшая часть), после чего повернуть на запад по направлению на деревню Текуча и наступать правее 1-го батальона, уступом сзади, стремясь войти в связь с отрядом генерала Склярова.

1-й батальон лишь только подошел к мосту через реку у сахарного завода, сразу же попал под сильный артиллерийский огонь противника. Перейдя мост под огнем, батальон стал энергично наступать на Крутенькое, тесня махновскую пехоту. Махновцы были сбиты с высот и выбиты из леса, что между Перегоновкой и деревней Крутенькое. 1-я рота уже подходила к Крутенькому, когда махновцы большими силами обрушились на левый фланг батальона, пытаясь отрезать батальон от деревни Перегоновки и от южной переправы. 2-я рота, наступавшая уступом за левым флангом 1-й роты, стремительным движением вперед помешала махновцам и, несмотря на сильный артиллерийский и ружейный огонь и повторные атаки противника, удержала южную переправу. 2-й батальон, подходя к Рогово, неожиданно подвергся атаке махновцев на свой правый фланг. Вместо связи с отрядом генерала Склярова внезапная атака значительных сил махновцев. После упорного боя, понеся потери, батальон отошел к Перегоновке, южнее сахарного завода. Северная переправа оказалась в руках противника.

Командир 1-го батальона, видя отход 2-го батальона, остановил свои роты до выяснения обстановки. Около 16 часов командир полка приказал 1-му батальону отходить на высоты восточнее Перегоновки. Как только батальон стал отходить, махновская конница бросилась в атаку на 4-ю роту, наступавшую в центре. Поддержанная 3-й ротой и пулеметами, 4-я рота атаку отбила; в роте были раненые сабельными ударами. Батальон продолжал отходить в порядке к южной переправе. Наступила ночь. Батальон вошел в связь со штабом полка и по приказанию перешел по южной переправе на левый берег реки Ятрань. Оба батальона отошли к хуторам севернее деревни Покотилово. За этот день оба батальона потеряли убитыми 5 офицеров и 7 солдат, ранеными 38 офицеров и 27 солдат и без вести пропавшими 4 офицера и 5 солдат.

10 сентября полку, ввиду превосходства сил махновцев, было приказано занять Копеньковатое, имея охранение по реке Ятрань, и отражать все попытки противника пробиться на восток. К 12 часам 1-й и 2-й батальоны заняли указанную им линию.

В течение следующих двух дней полк отражает все попытки махновцев пробиться на восток. Противник особенно упорно атаковал 11 сентября у деревни Островец, но к вечеру с большими потерями отошел на запад. Мы потеряли убитыми 1 офицера и 4 солдат, ранеными 1 офицера и 3 солдат и без вести пропавшими 1 офицера и 1 солдата. Отряд генерала Склярова занял город Умань, и, таким образом, между ним и полком образовался прорыв около 40 верст от Рогова до Умани, никем не наблюдаемый. Этим воспользовались махновцы и произвели перегруппировку своих сил. Полк 13-й пехотной дивизии и полк 34-й пехотной дивизии наступали медленно, противник свободно сосредоточивал свои силы в районе Ольшанка — Островец — Рогово.

Командир полка доносил, что махновцы двигаются из района Семидубы — Текуча на Ольшанку, что против полка, особенно на его правом фланге, замечены большие силы противника, что полк изнемогает в неравной борьбе и что изолированное положение двух батальонов полка весьма опасно в случае массовой атаки махновцев.

Генерал Слащев благодарил полк за геройскую работу и за то, что тот своей упорной обороной дал ему возможность окружить Махно. Он просил полк продержаться еще сутки. Приказ этот был получен утром 13 сентября.

13 сентября около 13 часов вновь были замечены цепи махновцев, передвигавшиеся по опушке лесов (в районе деревни Крутенькое) в направлении на Ольшанку. По дорогам были видны обозы, двигавшиеся туда же. 4-й роте было приказано наступать на Рогово и далее на запад. Рота была встречена сильным ружейным и пулеметным огнем. Выяснилось, что Рогово занято значительными силами махновцев. С наступлением темноты махновцы атаковали 1-й батальон, занимавший высоты к северо-западу от Копеньковатого. Атака махновцев была отбита ружейным и пулеметным огнем и контратакой. Бой затих, но разведчики доносили о движении противника на Подвысокое. Командир полка опять донес об угрожающей обстановке.

Генерал Ангуладзе (командир полка 13-й пехотной дивизии) сообщил, что в деревне Небелевке должен быть Таганрогский батальон полка 34-й пехотной дивизии, но попытка наша связаться с ним не дала результатов (батальон этот почему-то из Голты двигался по железной дороге на Бобринскую — Тальное, а оттуда на подводах в Небелевку, что и было причиной его опоздания). Далее он сообщил, что Литовский батальон полка 13-й пехотной дивизии занимает деревню Полонистое и с рассветом будет наступать на Перегоновку — Крутенькое. Наш правый фланг оставался открытым, никаких частей там не было. Потери за день ранеными 15 офицеров и 25 солдат. Несмотря на тревожную обстановку, полку приказано оставаться на занимаемых позициях. В общем, ночь прошла спокойно.

На рассвете 14 сентября махновцы перешли в общее наступление. 1-я и 3-я роты, бывшие в охранении на участке 1-го батальона, остановили огнем и контратакой выступавшие цепи махновцев и тем дали возможность остальным ротам развернуться и войти в линию боя. Казачий разъезд, высланный командиром полка влево для связи с Литовским батальоном, поднявшись на высоты восточное Копеньковатого, стал знаками подавать тревогу и, бросившись назад, донес, что махновская конница уничтожила литовцев и двигается на Покотилово — Терновку. Командир 1-го батальона (капитан Стольников) успел выдвинуть южнее Копеньковатого 2-ю роту с пулеметами, которая и отразила махновцев. 2-й батальон (капитан Гаттенбергер), бывший правее 1-го батальона, будучи охвачен махновцами с правого фланга, стал отходить. Пехота махновцев наступала на полк с севера и запада, стараясь прижать наши роты к реке Синюха, а конница стремилась захватить переправу у Покотилова и Терновки. Штаб полка, 2-я рота, часть полковой пулеметной команды, батарея и обоз быстро отошли и успели захватить переправу у Терновки, но командир полка не стал удерживать ее до подхода других рот и поспешно отошел на Тышковку, а к вечеру очутился в селе Лысая Гора без полка.

1, 2, 4, 5, 6 и 7-я роты с пулеметами отходили под сильным давлением махновской пехоты справа и с фронта и под давлением непрерывных атак конницы на левый фланг. Артиллерия противника, очевидно боясь попадания по своим, обстреливала какие-то объекты впереди наших рот. Войдя в лес, что восточнее Копеньковатого, ротам пришлось бросить пулеметы и патронные двуколки, ибо лес был окопан широкой и глубокой канавой, которую коням преодолеть было невозможно. Выйдя из леса, роты взяли направление на Росзоховатое, но вынуждены были пройти севернее этой деревни, так как она уже была занята противником с артиллерией. Тщетно роты сигнализировали флагами, чтобы вызвать своих на помощь. Ответа не было. Кругом враг, впереди река Синюха. Впоследствии выяснилось, что на переправе в Терновке видали флаги и все-таки командир полка решил оставить переправу, не дождавшись подхода своих рот. Роты шли обреченные на гибель. Знали, что пощады не будет. Двигались без дорог, по крупной пахоте.

Солнце начало припекать. По пятам двигалась пехота махновцев, но цепи наши расстрелу не подвергала, так как, по-видимому, у нее кончились патроны, что мы тотчас же почувствовали. Но кончался и у нас носимый с собой запас патронов. Конница противника все время набрасывалась на нас на обоих флангах, пытаясь бросанием ручных гранат вызвать среди нас панику, чтобы затем действовать холодным оружием. Нужно было непрерывно останавливаться и залповым огнем отбивать конные атаки. Падали раненые и, чтобы не попасть живыми в руки врага, сами себя достреливали. Легко раненные продолжали отходить с ротами. Подходили к реке Синюха, но не знали, где находится переправа. Река глубокая и довольно широкая.

Наконец, подошли к самой реке в излучине севернее Терновки. Несколько человек бросилось вплавь, часть потонула, часть вернулась обратно. Пехота махновцев остановилась. Отстреливаясь от конницы, роты двинулись вдоль берега реки, в надежде найти переправу. К 15 часам роты подошли к Бураковке, откуда были встречены пулеметным огнем. Роты атаковали Бураковку и заняли ее, там им достался махновский пулемет. Только здесь, сделав без дорог по пахоте около двадцати верст, роты остановились и приготовились к последней обороне. К счастью, жители указали греблю, по которой можно было перейти на левый берег реки. Двинулись, нашли греблю и переправились через реку Синюха. В шести ротах осталось около ста человек. Куда идти? Предполагали, что штаб полка и команды находятся в Тышковке, и решили двинуться на Константиновку. Медлить было нельзя, махновцы уже подошли к берегу. На встречные подводы посадили раненых. Стали приближаться к Константиновке. Одновременно туда же подошли какие-то колонны со стороны Терновки. Думали, свои. Вдруг колонны стали разворачиваться и артиллерия открыла по нас огонь. Раненые на подводах сразу повернули на Чуровку и ускакали в направлении Водяное — Карбовка — Глодосы — Новоукраинка, куда и прибыли поздно ночью. Оставшиеся около 60 человек под командой командира 2-го батальона капитана Гаттенбергера повернули цепью на Чуровку и стремились добраться до леса, что восточнее этой деревни. Не суждено было им уйти. Конные атаки они отбили, но артиллерия махновцев, выезжая поорудийно перекатами, расстреливала цепь картечью. Патроны кончились. Оставшихся в живых конница перерубила. Капитан Гаттенбергер застрелился. Пленных не было ни одного. В этом бою 1-й и 2-й батальоны потеряли убитыми 60 офицеров и 88 солдат, ранеными 30 офицеров и 55 солдат.

Махно дал блестящую оценку работы полка и считал его погибшим. В своей газете «Путь к свободе» от 30 октября 1919 года за № 4 в статье «Разгром Деникинцев» он писал: «Понимая всю важность и опасность армии революционных повстанцев, деникинцы группировали против нее на линии Елисаветград — Вознесенск крупные силы численностью до 12–15 полков, среди которых был 1-й Симферопольский Офицерский полк, отличавшийся крайним упорством и стойкостью…» и далее: «…1-й Симферопольский Офицерский полк, несмотря на свою организованность и упорство, был настигнут на реке Синюха и полностью изрублен кавалерией». Махно ошибся. Полк не погиб. Благодаря лишь непонятной растерянности командира полка полковника Гвоздакова погибла часть лучших чинов полка. Враг ликовал, но преждевременно.

На этом закончились операции полка против Махно, длившиеся в общей сложности 26 дней с 20 августа по 14 сентября и причинившие полку очень тяжелые потери. В течение этих боев было убито 87 офицеров и 121 солдат, ранено 178 офицеров и 238 солдат, пропало без вести 5 офицеров и 6 солдат, или всего 635 убитых и раненых офицеров и солдат.

К вечеру 15 сентября весь полк (включая и 3-й батальон) сосредоточился в Голте (Ольвиополь), имея 1-й и 2-й батальоны в резерве командира корпуса. 3-й батальон прибыл из Бирзулы по железной дороге для участия в составе отряда генерала Черского в преследовании прорвавшегося Махно.

3-й батальон под командой полковника Робачевского, как было видно из предыдущего, не принимал участия в операциях полка против Махно, предшествовавших прорыву 14 сентября. Батальон этот с самого начала его формирования действовал отдельно от полка, а потому будет здесь уместно коротко осветить его деятельность до 14 сентября.

Начало 3-му батальону было положено 12 августа, когда 8-я рота полка после занятия города Херсона 1 августа, оставшись там для несения гарнизонной службы и сильно пополнившись, развернулась в четыре роты. Эти роты составили батальон, который стал именоваться 3-м батальоном Симферопольского Офицерского полка. 16 августа батальон перешел в город Николаев, откуда 3 сентября по железной дороге выступил для борьбы с войсками Петлюры и сосредоточился на станции Сырово, лежащей на железнодорожной линии Ольвиополь — Бирзула. С этого времени 3-й батальон вступил в район непосредственных боевых действий, но не в подчинении нашего командира полка, а самостоятельно в составе частей, ведших борьбу с войсками Петлюры. 4 сентября батальон занял с боем станцию Любашевка и на другой день, продвигаясь вперед, опять-таки с боем занял станцию Заплазы, деревни Гвоздавку и Ясеново. Продолжая наступление на станцию Бирзула, батальон в ночь на 7 сентября без боя занял станцию Жеребково, город Ананьев и с боем деревни Ново-Александровку и Познанку. 10 сентября батальон при содействии бронепоездов «Коршун» и «Генерал Марков», наступавших со стороны Одессы, занял с боем станцию Бирзула. После 11 сентября станцию Борщи, батальон 13 сентября был возвращен на станцию Бирзула, где и находился в момент прорыва Махно. 15 сентября батальон был спешно переброшен по железной дороге на станцию Голта, где впервые, как 3-й батальон, встретился со своим полком.

Командир полка, не зная, что батальон получил особое задание, и не видев его со времени формирования, воспользовался его присутствием в Голте, захотел с ним познакомиться и посмотреть его. Командир полка приказал полковнику Робачевскому, командиру батальона, построить батальон 16 сентября в 16 часов на станции Голта возле вагонов. Командир батальона, однако, просил отложить смотр до 17 часов, на что командир полка согласился. В 17 часов командир полка прибыл на вокзал, но батальона не нашел. Оказалось, что полковник Робачевский еще утром получил задачу; зная, что около 17 часов его батальон уйдет на станцию Помощная, и не желая показывать батальон командиру полка, он попросту обманул его. Командир полка подал по команде рапорт о происшедшем.

Здесь кстати уместно в связи с происшедшим несколько подробнее остановиться на личности полковника Робачевского, действия и характер которого были до известной степени причиной обособленности 3-го батальона не только в описываемый момент, но и впоследствии. Полковник Робачевский упорно желал развернуть свой батальон в полк и был очень недоволен, что до сих пор этого не стало; он явно не желал подчиняться командиру полка, стремясь все время к самостоятельным действиям. Как ни странно, по имевшимся сведениям, в этом ему весьма способствовал генкварм штаба войск Новороссийской области Генерального штаба полковник Коновалов. Позже, когда уже полк соединился, командир 3-го батальона, получая задания от командира полка, самостоятельно доносил в штаб войск об успехах, приписывая их всецело себе. Командир полка не в силах был бороться с этим явлением, ввиду такого странного отношения генкварма штаба войск. Дело, конечно, от этого страдало, так как часто под каким-либо предлогом приказания не исполнялись.

3-й батальон, поступивший в распоряжение командира Таганрогского полка генерала Черского, 16 сентября вечером выехал на станцию Помощная, где выгрузился и на подводах двинулся через Новоукраин-ку в Ровное, куда прибыл утром 17 сентября. Вечером того же дня батальон выступил на Бобринец, прибыл туда утром 18-го и простоял там весь день. Утром 19 сентября батальон выступил на Седневку — Израиловку и станцию Долинская, куда прибыл 20-го. На другой день батальон был передвинут по железной дороге на станцию Казанка, где, выгрузившись, перешел в наступление на саму Казанку. Махновцы отступили, и батальон к вечеру вернулся на станцию Долинская. 22 сентября по железной дороге батальон перешел на станцию Кривой Рог, где и заночевал; утром 23-го двинулся дальше по железной дороге до моста через реку Бузулук. Мост оказался взорванным, и батальон походным порядком 24 сентября прибыл в город Никополь на Днепре. Три роты батальона расположились в Никополе, а 12-я рота в Ново-Павловке.

1 октября, оставив в Никополе 11-ю роту для несения гарнизонной службы (о судьбе 11-й роты нам ничего неизвестно, она никогда не присоединилась к полку), остальные роты батальона по железной дороге через Знаменку — Бобринскую — Бирзулу были переброшены на станцию Слободка. На этом закончилось участие 3-го батальона в преследовании Махно. Действия его не были вполне удачными: Махно уходил безнаказанно. Как факт, офицеры батальона рассказывали, что батальон двигался только тогда, когда становилось известным, что махновцы пошли дальше. Батальон, благодаря интригам полковника Робачевского, свою задачу не выполнил. Подчинение его генералу Черскому^{305} ему не нравилось, он явно противился последнему, и результат был плачевный. Официально стал виновным генерал Черский, как начальник отряда.

Остатки 1-го и 2-го батальонов отдыхали в Голте, пополнялись и готовились к дальнейшим действиям против войск Петлюры.

5 октября, вследствие неудачи полка 13-й пехотной дивизии в районе Бершада, 1-й батальон был выдвинут в Гайворон, а 2-й батальон в Гайсин. До 15 октября батальоны несли сторожевую службу в районе Гайсин — Гайворон, тогда как 3-й батальон, наступая на север вдоль железной дороги, с боем занял станции Кодыма, Попелухи, Крыжополь, Вапнярка и Журавлевка.

16 октября полк сосредоточился на станции Губник, на железнодорожной линии Христиновка — Вапнярка, и до 21 октября нес сторожевое охранение и разведку в районе станций Демовка — Кирсановка — Анополь — Белоусовка — Клебань. 3-й батальон занял станцию Юрковка.

21 октября 3-й батальон присоединился к полку и его самостоятельная работа прекратилась. В этот день разведчики заняли город Тульчин.

22 октября полку было приказано занять линию Копиевка — Юлиямполь. 1-й и 2-й батальоны с батареей под командой командира 1-го батальона к вечеру заняли деревню Копиевку, двигаясь из Кирсановки через Тульчин. 3-й батальон занял Юлиямполь. Петлюровцы отошли на Торков. Полк вошел с этого дня в состав Жмеринской группы, начальником которой был назначен командир полка полковник Гвоздаков.

Петлюровцы для нанесения нам удара сосредоточивали свои силы на линии Шпиково — Рахны, а потому штабом войск было приказано полку овладеть местечком Шпиково и станцией Рахны.

Утром 23 октября 1-му и 2-му батальонам с батареей под общей командой командира 1-го батальона капитана Стольникова приказано было, наступая по дороге Лука Жабокрицкая — Сильница, овладеть Шпиково, 3-му батальону с бронепоездами занять станцию Рахны.

1-й и 2-й батальоны выступили в 8 часов, имея впереди пешую разведку. Колонна без всяких затруднений достигла Луки Жабокрицкой, но, когда голова колонны подошла к речке, поднялась сильная вьюга: кругом ничего не было видно. Разведчики заняли Сильницу; из-за вьюги дальше двигаться было невозможно, колонна остановилась. Начальник колонны послал донесение об обстановке. В 13 часов буря стала затихать, и части двинулись дальше. Впереди начался бой. Разведчики, подходя к фольварку, что севернее Сильницы по дороге на Шпиково, наткнулись на Наливайкинский полк 7-й Украинской дивизии, занимавший позицию вдоль дороги Сильница — Шпиково фронтом на юг. После непродолжительного боя разведчики отбросили петлюровцев на запад, и, когда колонна подошла, дорога уже была свободна. Колонна двинулась дальше и быстро втянулась в лес. Уже стемнело, когда колонна вышла на северную опушку леса, что южнее Шпикова. Встретившиеся по пути крестьяне говорили, что в местечке есть какие-то части петлюровцев, но охранения на дороге нет. Было что-то непонятное. Казалось, что, благодаря какому-то промаху петлюровцев, колонна очутилась в их тылу.

Начальник колонны решил немедленно атаковать местечко, для чего приказал: 2-му батальону наступать восточнее дороги с целью перерезать дорогу Торков — Шпиково и охватить местечко с востока; 1-му батальону (1-й и 2-й ротам) наступать вдоль дороги Сильница — Шпиково; команде разведчиков наступать влево от рот 1-го батальона с целью перерезать дорогу Шпиково — Рахны; резерву (3-я и 4-я роты) и всем остальным частям двигаться по дороге. Около 20 часов цепи двинулись вперед и без выстрела ворвались в местечко, где произошла небольшая борьба. Наша атака была настолько неожиданной, что захвачен был весь штаб 7-й Украинской дивизии, командиры полков, обозы и много имущества. По показаниям начальника штаба 7-й Украинской дивизии (бывший шт. капитан Русской армии), крайне пораженного нашим внезапным появлением, выяснилось, что в Торкове стоит бригада конницы, а на станции Рахны 10-я дивизия со штабом. Тотчас же были выставлены заставы с пулеметами на дорогах в Торков и Рахны. Далее выяснилось, что петлюровской коннице было приказано сделать набег на Копиевку и далее по пути движения нашей колонны. Сейчас же обозы наши были втянуты в южную часть Шпикова, и вся колонна сосредоточилась южнее реки Шпиковка в предместье. На мосту была выставлена застава с пулеметами, а у выхода из местечка на юг по дороге Шпиково — Сильница, откуда ожидалась конница, была выставлена застава с пулеметами и двумя орудиями, которым было приказано стрелять только на картечь. Затем верхом были посланы в Копиевку в штаб нашего отряда три охотника с донесением и предупреждением о набеге.

Около 24 часов опять началась вьюга, что, по-видимому, и помешало набегу конницы; благодаря этому и спасся штаб отряда, стоявший там без всякой охраны. Начальник штаба 7-й Украинской дивизии жаловался, что его так подвели украинские части. Оказалось, что в Луке Жабокрицкой должна была быть конная застава, но там ее не было. Наливайкинский полк занимал Сильницу фронтом на юг, и наше появление с востока было для него полной неожиданностью, вследствие чего полк в количестве более 200 человек, не выдержав нажима наших 30 разведчиков, бежал через Левковцы в Шпиково. Там он был задержан тем же начальником штаба и отправлен обратно в Левковцы и, таким образом, дорога Сильница — Шпиково осталась открытой. Далее выяснилось, что украинцы с утра перешли в наступление из района Мурафа — Джурин на Вапнярку — Бирзулу лучшими своими войсками — галичанами. 7-я и 10-я Украинские дивизии должны были обеспечивать левый фланг галичан. Занятие Шпикова нашим полком возымело свое действие: в эту же ночь 10-я дивизия очистила станцию Рахны и начался отход петлюровцев по всему фронту.

3-й батальон с утра также начал наступление, но вынужден был прекратить таковое на станции Рахны и, оставив заслон, двинулся на содействие сводному полку 14-й дивизии, отступавшему из района Джурина под натиском галичан. Натиском батальона на Звездановку и Попелевку со стороны Юлиямполя наступление галичан было остановлено.

Всю ночь наши заставы захватывали конных петлюровцев с донесениями: видно было, что кругом у петлюровцев была потеряна связь. Взятый в плен командир Дубенского полка (шт. ротмистр старого русского гусарского полка; весь полк был в старой русской форме) просил разрешения послать одного человека в Торков с тем, чтобы он привел остатки полка. Действительно, через некоторое время пришло несколько офицеров, остальным не удалось уйти. На рассвете петлюровская конница ушла на Жмеринку, а наливайкинцы разбежались во все стороны. Утром выяснился наш полный успех. С рассветом наши разведчики заняли станцию Рахны. Около 10 часов прибыл штаб Жмеринского отряда. Галичане отделились от Петлюры и прислали в штаб делегацию для переговоров о присоединении к нашим войскам. Переговоры вел с ними полковник Гвоздаков.

24 октября в 12 часов 3-й батальон занял станцию Рахны, и, таким образом, полк занимал линию Шпиково — Рахны.

25 октября в 2 часа петлюровцы пытались атаковать станцию Рахны, но были отброшены на деревню Следы. 1-му батальону было приказано, при содействии роты 3-го батальона со стороны станции Рахны, выбить петлюровцев из деревни Следы. Около 10 часов 1-й батальон двинулся по дороге Садки — Следы и, подойдя к деревне, атаковал ее с востока, охватывая с севера. Одновременно рота 3-го батальона наступала по дороге Рахны — Следы. После небольшой ружейной и пулеметной перестрелки петлюровцы (остатки 7-й Украинской дивизии) отступили на Бушинку и станцию Ярошенка. Батальон вернулся в Шпиково.

После дневки 26 октября в Шпикове полку было приказано продолжать наступление на Жмеринку, 1-му и 2-му батальонам с батареей, двигаясь по дороге Шпиково — Стояны — Пирогов — Красное, занять местечко Красное; 3-му батальону занять станцию Ярошенко.

В 9 часов 27 октября 1-й и 2-й батальоны под командой капитана Стольникова выступили, причем команда разведчиков была направлена по дороге Стояны — Уяринцы — Красное, а главные силы двинулись по указанной в приказе дороге. В деревне Стояны начальника колонны встретил верхом галицийский офицер с письмом начальника бригады на имя «командования русских войск». В письме была изложена просьба не переходить линию Печора — Рагозня — Пирогово — Красное, дабы не произошло столкновения с галичанами, начавшими переговоры с русским командованием. Штаб Галицийского корпуса, которым командовал генерал Краузе, находился в местечке Тыврово. Галичане носили австрийскую форму. Начальник колонны письменно ответил, что его колонне приказано наступать на Красное и что с галичанами приказано в бой не вступать, галичане пусть остаются на своих местах и не беспокоятся, а колонна будет продолжать свое движение. Письмо галичан было тотчас же послано в штаб нашего отряда. В 18 часов наша колонна прибыла в Пирогов, где остановилась на привал, тогда как команда разведчиков, двигавшаяся по кратчайшему пути, в это время уже занимала Красное.

В Красном находилась бригада галичан, и на дороге в Уяринцы стояла их застава. Команда разведчиков разоружила эту заставу, вопреки предупреждению начальника колонны избегать недоразумений с галичанами, и вошла в местечко. Среди галичан, которых было около 400 человек, поднялась тревога. Начальник команды, опасаясь, в свою очередь, чтобы его не разоружили, явился к командиру бригады, извинился, вернул оружие и сказал, что по дороге из Пирогова идет наша колонна в два батальона с батареей и 30 пулеметами. Это заявление подействовало на командира бригады, он перешел на примирительный тон и просил послать навстречу колонне разведчика с его офицером, чтобы опять не произошло недоразумения. Этот офицер и разведчик с донесением прибыли в Пирогов в момент, когда колонна остановилась на привал. Начальник колонны решил заночевать в Пирогове, а разведчикам приказал оставаться в Красном. В штаб отряда было послано донесение о занятии Красного командой разведчиков, об остановке колонны на ночь в Пирогове, вследствие позднего времени, о сильной усталости людей и лошадей и о выступлении колонны с рассветом на Красное, где она будет ждать распоряжений. 3-й батальон в тот же день занял станцию Ярошенко.

28 октября в 7 часов колонна капитана Стольникова выступила в Красное, куда и прибыла около 9 часов. Здесь было получено распоряжение из штаба отряда занять деревню Щучинцы. Командир галицийской бригады в объяснении с начальником колонны доказывал, что мы на основании приказа не имеем права переходить их линии, показал написанный на немецком языке приказ по Галицийскому корпусу. Начальник колонны, однако, объяснил ему, что он только что получил приказ двигаться на Щучинцы и что он ничего не может ответить командиру бригады на его заявление. Командир бригады был очень поражен, что мы двигаемся ему в тыл; сперва как будто не верил этому, но, когда увидел, что колонна тронулась на Щучинцы, тотчас же выступил со своими войсками из Красного на Тывров. В 13 часов колонна заняла Щучинцы. Полк занимал линию Щучинцы — Ярошенко.

У петлюровцев, по-видимому, царила огромная паника, и 29 октября наш бронепоезд «Коршун» с полуротой 3-го батальона ворвался на станцию Жмеринка и занял ее, внеся еще больше неразберихи в стан петлюровцев. Город был петлюровцами брошен, и к вечеру весь полк сосредоточился в Жмеринке, выполнив поставленную задачу.

По окончании операции в районе Царицына, в конце июля 1919 года, наш 3-й танковый отряд (пулеметный) был послан в город Таганрог на перевооружение. Здесь мы получили тяжелые пушечные танки и были направлены в распоряжение генерала Май-Маевского.

Всегда в авангарде армии, ведя тяжелые бои, танковый отряд неуклонно двигался к северу, имея конечной целью Москву.

Так взят был Харьков, затем было дано направление к Курску. Наступали на Льгов. Во Льгове в здании красного Революционного Трибунала обнаружили подлинник Рембрандта «Усекновение главы Иоанна Крестителя». Вскоре мы выяснили, что эта картина принадлежала князю Барятинскому. Много позже, уже за границей, в Константинополе, случайно узнав о местонахождении княгини Е. Барятинской, чинами нашего 3-го отряда танков полковником К. А. Юзефовичем³¹⁸ и поручиком Е. Тумановым^{319} эта картина была возвращена ее владельцу, то есть княгине Е. Барятинской. От семейства князей Барятинских наш отряд получил глубокую признательность и благодарность.

Закончив возложенную задачу на Курском направлении, 3-й отряд танков приказом по ВСЮР был переброшен на правый берег Днепра.

Выполняя боевые задания, мы освобождали от красных города нашей чудной Малороссии. Была взята Полтава, и, двигаясь далее в составе войск генерала Бредова, лихим ударом освободили от красных Киев.

При входе в город киевляне забрасывали танки цветами. Восторженная толпа приветствовала нас криками «Ура!», а на одной площади жители города встретили нас с бокалами шампанского. Затем я помню парад войск, как впереди танков я шел за командиром отряда полковником П. И. Мироновичем (в то время он был в чине штабс-капитана).

По случаю освобождения Киева от красных город приветствовал нас не только банкетами, но также и торжественным спектаклем оперы Глинки «Жизнь за Царя».

Мне помнится, как один из комитетов дам-патронесс города в знак благодарности оборудовал нашему отряду вагон — офицерское собрание. Нельзя не упомянуть, что в то время мы, танкисты, были самыми модными среди остальных частей войск.

Из Киева наш отряд был переброшен на станцию Фастов, где рядом боев мы нанесли красным тяжелые потери.

19 июня вечером прибыл в Царицын главнокомандующий. Приняв почетный караул, он пригласил меня и начальника штаба в вагон. Главнокомандующий благодарил нас и расспрашивал о подробностях дела.

«Ну что, как теперь настроение? Одно время было, кажется, неважным», — улыбаясь, спросил меня генерал Деникин.

«Так точно, ваше превосходительство, нам было очень тяжело».

«Ничего, ничего, теперь отдохнете».

К приезду главнокомандующего я с генералом Юзефовичем составили подробный доклад, предлагая дальнейший план действий. Впредь до завершения операции войск генерала Эрдели, овладение Астраханью и нижним плесом Волги, что дало бы возможность войти в реку нашей Каспийской флотилии, дальнейшее наступление на север, при отсутствии меридиональных дорог и необеспеченности тыла армии, представлялось трудновыполнимым.

Безостановочное, стремительное наступление Донской и Добровольческой армий, при чрезвычайной растяжке нашего фронта, при полном отсутствии резервов и совершенной неорганизованности тыла, представлялось опасным. Мы предлагали главнокомандующему временно закрепиться на сравнительно коротком и обеспеченном на флангах крупными водными преградами фронте Царицын — Екатеринослав и, выделив из Кавказской армии часть сил для действия в юго-восточном направлении, с целью содействия Астраханской операции, сосредоточить в районе Харькова крупную конную массу, три-четыре корпуса. В дальнейшем действовать конной массой по кратчайшим к Москве направлениям, нанося удары в тыл красным армиям. Одновременно организовывать тыл, укомплектовывать и разворачивать части, создавать свободные резервы, строить в тылу укрепленные узлы сопротивления. Все эти соображения мы изложили каждый в отдельном рапорте, которые и вручили главнокомандующему. Генерал Деникин, выслушав нас и принимая от нас рапорты, усмехнулся: «Ну конечно, первыми хотите попасть в Москву». Отпуская нас, главнокомандующий сказал, что завтра будет иметь случай с нами переговорить.

На следующее утро генерал Деникин присутствовал на торжественном богослужении и принял парад войскам. После парада он пригласил меня и генерала Юзефовича в вагон и здесь, в присутствии генерала Романовского, прочел нам свою директиву: «Вооруженные силы Юга России, разбив армии противника, овладели Царицыном, очистили Донскую область, Крым и значительную часть губерний Воронежской, Екатеринославской и Харьковской.

Имея конечной целью захват сердца России Москвы, приказываю:

1. Генералу Врангелю выйти на фронт Саратов — Ртищево — Балашов, сменить на этих направлениях донские части и продолжать наступление на Пензу, Рузаевку, Арзамас и далее Нижний Новгород, Владимир и Москву. Теперь же отправить отряды для связи с Уральской армией и для очищения нижнего плеса Волги.

2. Генералу Сидорину правым крылом, до выхода войск генерала Врангеля, продолжать выполнение прежней задачи по выходу на фронт Камышин — Балашов. Остальным частям развивать удар на Москву в направлениях: а) Воронеж, Козлов, Рязань и б) Новый Оскол, Елец, Волово, Кашира.

3. Генералу Май-Маевскому наступать на Москву в направлении Курск, Орел, Тула. Для обеспечения с запада выдвинуться на линию Днепра и Десны, заняв Киев и прочие переправы на участке Екатеринослав — Брянск.

4. Генералу Добророльскому выйти на Днепр от Александровска до устья, имея в виду в дальнейшем занятие Херсона и Николаева.

5. Генералам Тяжельникову^{329} и Эрдели продолжать выполнение ранее поставленных задач.

6. Черноморскому флоту содействовать выполнению боевых задач генералов Тяжельникова и Добророльского и блокировать порт Одессу.

7. Разграничительные линии: а) между группой генерала Эрдели и Кавказской армией прежняя; б) между Кавказской и Донской армиями Калач, граница Донской области, Балашов, Тамбов, Моршанск, все пункты для Донской армии; в) между Донской и Добровольческой армиями Славяносербск, Старобельск, Валуйки, Короча, Щигры, Верховье, Узловая, Кашира, все пункты для Донской армии; г) между Добровольческой армией и 3-м корпусом северная граница Таврической губернии, Александровск.

8. Железная дорога Царицын — Поворино — Балашов предоставляется в общее пользование Кавказской и Донской армиям.

9. О получении донести.

Царицын, 20 июня 1919 года. Нр. 08878. Генерал-лейтенант Деникин. Начальник штаба генерал-лейтенант Романовский».

Директива эта, получившая впоследствии название «Московской», являлась одновременно смертным приговором армиям Юга России. Все принципы стратегии предавались забвению. Выбор одного главного операционного направления, сосредоточение на этом направлении главной массы сил, маневр — все это отсутствовало. Каждому корпусу просто указывался маршрут на Москву.

Прослушав директиву, мы с генералом Юзефовичем буквально остолбенели. Сам генерал Деникин был «Московской директивой», видимо, очень доволен. Закончив чтение, он весело добавил: «Да, вот как мы стали шагать. Для этой директивы мне пришлось взять стоверстную карту». Мне и поныне непонятно, как мог этот документ выйти из-под пера генерала Деникина.

Я доложил главнокомандующему о том, что части мои после тяжелого трехсотверстного похода по пустыне и сорокадневных напряженных боев окончательно истомлены, и просил дать возможность армии хоть немного передохнуть. Главнокомандующий согласился: «Конечно, ведь до выхода донцов к Камышину в вашем распоряжении будет, вероятно, недели две. Вам только следует не задерживать переправы тех частей, которые вы пошлете на левый берег».

Тут же главнокомандующий отдал распоряжение о возвращении в Добровольческую армию 7-й пехотной дивизии^{330} и направлении туда 2-й Терской казачьей дивизии^{331}, Осетинского конного полка и пластунских Терских и Осетинского батальонов, взамен коих мне высылалась 2-я Кубанская пластунская бригада^{332}.

Наши части, преследуя разбитого противника, уже к вечеру 19 июня, сбив неприятеля с высот северного берега реки Пичуга, овладели посадом Дубовка. Я приостановил дальнейшее преследование, выслав для сохранения связи с противником небольшие конные части. На левый берег Волги я наметил переправить 3-ю Кубанскую казачью дивизию генерала Мамонова^{333}.

В тот же день генерал Деникин с чинами своего штаба обедал у меня. Во время обеда я провозгласил тост за здоровье главнокомандующего. Генерал Деникин, отвечая мне, подчеркнул значение сегодняшнего дня. «Сегодня мною отдан приказ армиям идти на Москву». Вечером главнокомандующий выехал из Царицына в Харьков.

За выделением из состава моей армии 7-й пехотной дивизии, терцев и осетин, численность моих войск становилась весьма незначительной. Вследствие больших потерь и отсутствия свежих пополнений, боевой состав казачьих полков не превосходил 500–600 человек. Пластунские части были также малочисленны, 6-я пехотная дивизия^{334}, жестоко пострадавшая под Котельниково, была окончательно небоеспособна, отведена в глубокий тыл и укомплектованная за счет пленных красноармейцев, только еще обучалась и приводилась в порядок. Несколько в лучшем положении находились артиллерия и технические войска, пополненные пленными и добровольцами.

Отсутствие на Кубани твердой власти и порядка на местах и непрекращающаяся политическая борьба давали возможность казакам уклоняться от выполнения воинского долга. Кубань перестала давать пополнения. Не только эвакуированные в тыл раненые, но и значительное число уволенных в отпуск и командировки казаков, пользуясь послаблением власти, уклонялись от возвращения в строй. Полевая рабочая страда особенно оттягивала казаков в тыл. Конский состав был сильно измотан; за беспрерывными боями ковка совсем запущена; материальная часть, оружие и снаряжение были в самом плачевном состоянии. Все это требовалось привести в порядок.

В боевом отношении части не оставляли желать лучшего. Казаки дрались отлично. Ощущался лишь недостаток в опытных офицерах. Вследствие тяжелых потерь в офицерском составе, кадровых офицеров почти не оставалось, большинство были произведенные за боевые отличия из простых казаков и зеленая молодежь. Состав командиров частей и старших начальников был подобран отлично. Между ними имелся целый ряд офицеров совершенно исключительной доблести, отлично разбиравшихся в обстановке: опытный, с большим военным кругозором, доблестный генерал Мамонов, совершенно исключительного порыва, отличные кавалерийские начальники, генералы Бабиев и Павличенко; выдающийся кавалерийский начальник кавалер ордена Святого Георгия 4-й и 3-й степеней, генерал Савельев^{335}.

В лице командиров корпусов я имел хороших помощников: генерал Шатилов^{336}, прекрасно подготовленный, с большим военным опытом, великолепно разбиравшийся в обстановке, отличался к тому же выдающейся личной храбростью и большой инициативой.

Генерал Улагай, с большим военным чутьем, высокой воинской доблести, пользующийся совершенно исключительным обаянием у своих подчиненных, был несомненно также выдающимся кавалерийским начальником. Полученные им несколько тяжелых ранений, в связи с прирожденной повышенной нервностью, отражались на его характере. Под влиянием тяжелой физической и моральной обстановки генералу Улагаю свойственно было подчас состояние полной апатии. Состояние это бывало чисто временное; стоило ему отдохнуть, как старый порыв к нему возвращался.

Генерал Покровский военным чутьем и боевым опытом, конечно, значительно уступал и генералу Шатилову, и генералу Улагаю. Его неоценимыми свойствами были совершенно исключительная непоколебимая твердость духа, редкая настойчивость в достижении поставленной цели и громадная выдержка. Это был человек незаурядного ума, очень хороший организатор.

Мой ближайший помощник генерал Юзефович давно уже стремился в строй. Формировавшиеся полки регулярной конницы намечалось свести в кавалерийский корпус, с присвоением ему наименования 5-го. Главнокомандующий предложил генералу Юзефовичу должность командира корпуса. Последний изъявил согласие. Потеря генерала Юзефовича была для меня очень чувствительна, однако я понимал его стремление идти в строй и не мог его отговаривать. Начальником штаба генерал Юзефович брал с собой генерала Кусонского^{337}, последний только что согласно моему ходатайству был произведен в этот чин. Я предложил должность начальника штаба армии генералу Шатилову. Последний долго отказывался, но наконец уступил моим настойчивым просьбам. На должность генерал-квартирмейстера генерал Шатилов рекомендовал мне генерала Зигеля^{338}. Выбор этот впоследствии оказался весьма удачным. Командиром 4-го Конного корпуса^{339} я просил главнокомандующего назначить генерала Топоркова, который и был в этой должности утвержден.

21 июня 3-я Кубанская дивизия переправилась через Волгу и уже на следующий день своими головными частями заняла село Средне-Ахтубинское, где была встречена населением колокольным звоном. 22 июня я получил телеграмму генерала Романовского: «Имея в виду окончательно ликвидировать остатки разгромленной Вами X советской армии, дабы не дать возможности ей оправиться, и принимая во внимание невозможность выполнения этой задачи одними частями корпуса генерала Мамонтова, сильно переутомленными непрерывными боями и большими переходами, главнокомандующий приказал теперь же частью сил Кавказской армии продолжать преследование красных. Что касается частей, подлежащих передаче в Добрармию, последние должны быть теперь же направлены в районы по указанию генерала Май-Маевского. Харьков 22/VI 3 часа 08911. Романовский».

Основываясь на данном мне главнокомандующим 20 июня обещании предоставить армии возможность отдохнуть, я отдал целый ряд соответствующих распоряжений командирам корпусов, начальнику снабжения и прочим. Теперь все приходилось отменять. Я решил продолжать преследование главных сил красных, отходящих по Саратовскому тракту вдоль Волги, наиболее свежим 1-м Кубанским корпусом^{340}, оставив 2-й и 4-й в моем резерве эшелонированными вглубь. Продолжая преследование врага, 1-й Кубанский корпус овладел 22 июня поселком Балыклея и, не давая противнику задерживаться, стремительно продолжал гнать его к Камышину. Однако 24 июня на линии остров Большой — Варкин корпус неожиданно встретил упорное сопротивление красных.

Потерпев поражение у Царицына, противник лихорадочно стал сосредоточивать к Камышину подкрепление для своей разбитой армии, сняв для этой цели даже несколько дивизий с Сибирского фронта, где за последнее время красные одержали некоторые успехи над армиями адмирала Колчака. Эти подкрепления, приняв на себя отступающие части противника, 24 июня стали на пути нашего наступления, преградив подход к Камышину. Противник, заняв сильную позицию, успел сосредоточить значительную массу артиллерии, опираясь, кроме того, на могучую огневую поддержку Волжской флотилии. Фронтальная атака Варкинской позиции успеха не имела. Не имела успеха и атака обходной колонны 1-го корпуса, двинутой в направлении на Щепкин.

Предпринятые в последующие дни также безуспешные атаки с фронта и фланга укрепленной красными позиции выяснили невозможность овладеть Камышином силами одного лишь 1-го корпуса. Я решил выдвинуть на поддержку генерала Покровского 4-й корпус.

27 июня армии была дана директива: «а) 1-му Кубанскому корпусу генерала Покровского, протянув свой левый фланг до реки Иловли, временно до выхода 4-го конного корпуса на указанную ему линию, перейти к активной обороне;

б) 4-му корпусу (1-я конная^{341} и Сводно-Горская дивизии^{342}) под командой генерала Успенского^{343} (генерал Топорков еще не прибыл из Добровольческой армии), выйдя через деревни Грязная Зензеватка к реке Ловля, развернуться между этой последней и рекой Медведицей, на фронте Гусевка — Даниловка, имея задачей в дальнейшем наступлении выйти на фронт Камышин — Красный Яр;

в) 2-му кубанскому корпусу (2-я Кубанская дивизия^{344} и 9-й пластунский батальон), под командой генерала Говорущенко, оставаясь в резерве командующего армией, перейти в район Дубовки».

Продвижение армии впредь при отсутствии меридиональных железных дорог в тылу армии чрезвычайно затрудняло снабжение. Для подвоза мы могли пользоваться лишь рекой Волгой. Для обеспечения движения нашей транспортной флотилии на восточный берег реки был выделен небольшой отряд 1-го Кубанского корпуса, который по переправе через Волгу 28 июня занял Балыклейские хутора.

Все эти дни мне пришлось работать не покладая рук; помимо оперативных распоряжений, у меня был целый ряд забот по гражданскому управлению части освобожденных Саратовской и Астраханской губерний. Под рукой не было никакого организованного аппарата. За продолжительное владычество красных была уничтожена подавляющая часть местных интеллигентных сил, все приходилось создавать сызнова. Исправляющим должность саратовского губернатора был назначен полковник Лачинов^{345}, бывший кавалергард, затем адъютант наместника Кавказа, одно время помощник военного губернатора Батумской области. Сообщая мне об этом назначении, генерал Деникин упомянул, что имел в виду сделать мне приятное, так как знает о близких моих с Лачиновым отношениях. Видимо, кто-то из лиц, выдвигавших Лачинова, ввел главнокомандующего в заблуждение. Я знал Лачинова лишь по непродолжительной совместной службе в одной бригаде молодыми офицерами. Он прибыл с несколькими лицами своего управления в Царицын на следующий день после отъезда главнокомандующего. Как показало дальнейшее, он оказался не в состоянии справиться со своим делом. Астраханским губернатором был назначен Б. Е. Крыштафович, по прежней своей службе хорошо знавший Астраханское войско. Подведомственная ему область пока ограничивалась лишь частью Черноярского уезда. В Царицын прибыл и Астраханский атаман Ляхов, честный и скромный человек. По приглашению его я посетил станицу Верхнецарицынскую, первой из астраханских станиц освобожденную от красного ига. Станичный сбор поднес мне звание почетного казака.

Город Царицын, «Красный Верден», как называли его большевики, оказался в ужасном состоянии. Все мало-мальски состоятельное или интеллигентное население было истреблено, магазинов и лавок не существовало. Зимой в городе свирепствовали страшные эпидемии, смертность была огромна, умерших не успевали хоронить, трупы сваливались в овраге у городской тюрьмы. По словам жителей, в овраге свалено было до 12 000 трупов. С весною трупы стали разлагаться, зловоние стояло на несколько верст кругом. Я отдал распоряжение сформировать рабочие команды из пленных и засыпать овраг. Работа длилась целую неделю. Улицы города представляли собой свалочное место. Одних конских трупов было вывезено из города и пригородов более 400. Уже через несколько дней по нашем приходе город стал оживать. Улицы наполнились народом. С левого берега Волги понавезли всякой живности и зелени. Продукты быстро падали в цене. Постепенно стали открываться магазины.

Первые дни не было отбоя от посетителей. Большинство обращалось с просьбами неисполнимыми. Были разные случаи. Какая-то дама настойчиво требовала от меня дать ей развод. Однажды доложили мне о том, что меня желает видеть отставной генерал-от-кавалерии Эйхгольц^{346}. Вошел крупный красивый старик в штатском костюме.

«Ваше Превосходительство, я знаю, как вы заняты, и не смею отнимать от вас времени. Я генерал Эйхгольц. В молодости служил ординарцем при Михаиле Дмитриевиче Скобелеве. По смерти последнего, его сестра княгиня Надежда Дмитриевна Белосельская передала мне академический знак покойного. Я хранил его как святыню. Большевики окончательно ограбили меня, однако знак мне удалось сохранить. Сам я уже одной ногой в могиле. Я хотел бы, чтобы этот дорогой мне знак украшал грудь его достойную. Прошу вас не отказать его принять». Он передал мне серебряный академический знак. Я благодарил и спросил, не могу ли быть чем-нибудь полезен. «Благодарю вас, я в настоящее время устроился и зарабатываю уроками достаточно для своего пропитания. Я привык служить, работая полным паром, теперь это особенно необходимо, однако здоровье и лета мне так работать уже не позволяют, а обременять собою армию я не хочу. Долг же свой перед родиной я выполнил, отправив в ряды армии трех сыновей. Двое из них уже погибли». Генерал откланялся. Я был глубоко тронут его посещением.

29 июня в Петров день был у меня официальный обед для епископа, начальников губерний, представителей администрации и города. В тот же день вечером я выехал в Екатеринодар. Я хотел добиться присылки мне наконец кубанских пополнений.

Главнокомандующий принял меня в присутствии генерала Романовского. Я доложил о ничтожном боевом составе полков, отсутствии необходимых пополнений, указал, что общая численность войск, входящих в состав армии, столь незначительна, что совершенно не оправдывает существование многочисленных штабов, и что если части не будут пополнены, то казалось бы необходимым свести некоторые из них вместе, расформировать ряд штабов и самую армию свести в корпус.

Главнокомандующий сослался на то, что «ничего не может поделать с казаками», что «самостийники помогать не хотят…». Присутствующий при разговоре генерал Романовский советовал мне самому «переговорить с казаками». Я довольно резко ответил, что мое дело командовать армией, вести же переговоры с казаками не входит в круг моей деятельности. Главнокомандующий, видимо желая прекратить разговор, предложил генералу Романовскому созвать совещание с участием моим, войскового и походного атаманов. Я просил генерала Деникина о замене полковника Лачинова более подходящим лицом. Главнокомандующий изъявил согласие, предложив мне переговорить с временно исправлявшим должность начальника управления внутренних дел А. И. Пильцем^{347}.

Мы вышли от главнокомандующего вместе с генералом Романовским. Неожиданно он обратился ко мне: «Я хотел переговорить с вами. Петр Николаевич, я замечаю за последнее время с вашей стороны какое-то недоброжелательное отношение, вы как будто нас в чем-то упрекаете, между тем мы всячески стараемся вам помочь». Я ответил, что никакого недоброжелательства с моей стороны нет, что если я подчас с излишней горячностью и высказываю мои мнения, то это исключительно от того, что я не могу не делить радостей и горестей моих войск и оставаться безучастным к тяжелому положению армии. «Я рад, что мы объяснились», — сказал генерал Романовский. Мы расцеловались.

На следующий день состоялось совещание с казаками. Совещание происходило на квартире генерала Науменко. Присутствовали генералы: Романовский, Плющевский-Плющик, атаман генерал Филимонов и генерал Науменко. Я изложил общую обстановку, дал сведения о боевом составе частей и данные о необходимом количестве пополнений. Генерал Филимонов, не касаясь вопроса по существу, стал говорить о том, что казаки глубоко обижены несправедливым к себе отношением, что давнишние чаяния их иметь собственную Кубанскую армию, несмотря на неоднократные обещания генерала Деникина, не получили удовлетворения, что, будь у казаков собственная армия, все от мала до велика сами стали бы в ее ряды. Генерал Романовский возражал, между прочим указав, что среди кубанцев нет даже подходящего лица, чтобы стать во главе армии. «Разве что Вячеслав Григорьевич мог быть командующим армией», — со скрытой иронией добавил начальник штаба. Генерал Науменко поспешил заявить, что он сам не считает себя подготовленным к этой должности, но что в замене командующего армией нет и надобности. Командующий Кавказской армией, которая состоит почти из одних кубанцев, хотя по рождению и не казак, но имя его достаточно популярно среди кубанского казачества, и оставление его во главе Кубанской армии удовлетворило бы и «правительство», и казаков. Войсковой атаман поддерживал генерала Науменко.

Я решил сразу покончить с делом и раз навсегда совершенно определенно выяснить взгляд мой на этот вопрос. «Пока я командующий Кавказской армией, я не ответственен за политику Кубани. С той минуты, как я явился бы командующим Кубанской армией, армией отдельного государственного образования, я стал бы ответственен за его политику. При настоящем же политическом направлении Кубани мне, ставши во главе Кубанской армии, осталось бы одно — скомандовать „взводами налево кругом“ и разогнать Законодательную Раду…» Наступило общее смущенное молчание. Генерал Романовский поспешил закончить совещание, прося атамана и генерала Науменко сделать все возможное для скорейшей высылки в мою армию пополнений. Ничего более определенного я добиться не мог.

Мне удалось получить согласие главнокомандующего на оставление в составе армии впредь до завершения Камышинской операции 2-й Терской дивизии и обещание присылки в ближайшее время формируемых на Кавказе Ингушской и Дагестанской конных бригад. Вместе с тем на время Камышинской операции ввиду общности задач, поставленных моей и Донской армиям, и тесно связанных операций правофланговых донских и моих частей, 1-й Донской отдельный корпус (3-я и 4-я донские пластунские и 10-я и 14-я конные бригады) был в оперативном отношении подчинен мне. 1-й Донской корпус занимал широкий фронт, имея ближайшей задачей занятие железнодорожного участка Красный Яр — Самойловка.

А. И. Пильц предложил мне на должность саратовского губернатора генерал-лейтенанта Ермолова^{348}, бывшего губернатора Дагестанской области. Не имея своего кандидата, я не возражал, и генерал Ермолов вскоре прибыл к месту службы.

Пробыв в Екатеринодаре четыре дня, я выехал в Царицын. Немедленно по занятии Царицына я приказал выбрать позицию к северу от города и начать ее укрепление. Последняя должна была преграждать подступы с севера к Царицыну и к станции Гумрак, позволяя использовать в течение боев кольцеобразную железнодорожную сеть Царицынского узла. Уже через несколько дней рекогносцировка позиции была закончена. Начинаясь у Волги, к северу от устья балки Мокрая Мечетка, позиция тянулась по северному берегу этой балки, подходила к железной дороге к северу от станции Гумрак и, пересекая дорогу, давала станции Гумрак еще некоторое обеспечение с северо-запада. Балка Грязная, впадающая в Мокрую Мечетку, с севера делила позицию на два естественных участка. Ближайший тыл позиции, балка Мокрая Мечетка с лежащими на дне балки селами Городище и Уваровка, давал надежное укрытие от огня, но не был удобен для маневрирования. Я назначил начальником работ инженерных войск генерала Глаголева. Из пленных сформирован был ряд рабочих дружин. Лесные материалы и огромные запасы проволоки, брошенные красными при отходе, имелись на месте.

5 июля, узнав от перебежчиков, что расположенные в районе деревень Николаевка — Романов красноармейские части готовы при нашем наступлении сдаться в плен, части 1-й Конной дивизии на рассвете зашли со стороны деревни Николаевки в тыл 12-му советскому полку, который действительно после небольшого сопротивления целиком сдался в плен. Части дивизии стремительно двинулись на Рыбинское, где захватили в плен весь штаб 2-й советской стрелковой бригады. Дивизия взяла в этот день свыше 1000 пленных, около 30 пулеметов и большой обоз.

Вплоть до 11 июля армия вела упорные бои, стремясь овладеть подступами к Камышину. 1-й корпус сдерживал врага на фронте остров Большой — Варкин — Щепкин — Липовка; 4-й, выйдя долиной реки Иловля во фланг и тыл неприятельской позиции, угрожал непосредственно Камышину. К противнику все время продолжали подходить свежие части. Я приказал 2-му корпусу выдвинуться из моего резерва на присоединение к 1-му. Части 2-го корпуса 6 июля начали сосредоточиваться в Балыклее.

К вечеру 11 июля части армии, произведя перегруппировку, заняли исходное для атаки противника положение. Атака была назначена на рассвете 12 июля. Войскам ставилась задача: атаковать и разбить противника, стремясь прижать его к реке Волге, и овладеть Камышином. Войска расположились: 1-й корпус против укрепленной позиции противника, тянувшейся от берега Волги через Варкин, Щепкин на Липовку; 2-й корпус у Балыклеи; 4-й корпус на правом берегу реки Иловля на фронте Рыбинское — Романов, уступом впереди левого фланга 1-го корпуса.

В то время как части армии готовились к нанесению решительного удара противнику под Камышином, отряд 1-го корпуса, занявший 28 июля на левом берегу Волги хутора Балыклейские, успешно продвинулся вперед. Однако 2 июля противник, перейдя в наступление, оттеснил отряд. Последний понес большие потери и, теснимый противником, вынужден был быстро отходить на юг. 6 июля он был уже у Водяного. Быстрый отход левобережного отряда 1-го корпуса обнажил фланг нашей Камышинской группы и создал угрозу тылу 3-й Кубанской дивизии, удачно продвигавшейся к юго-востоку и успевшей овладеть уже посадом Царев и Капустиным Яром. Разъезды 3-й дивизии уже подходили к железной дороге Саратов — Астрахань.

Для обеспечения тыла Камышинской группы и 3-й Кубанской дивизии на левый берег Волги в село Безродное спешно был переправлен отряд под командой полковника Львова, в составе батальона стрелкового полка 3-й Кубанской дивизии, двух конных дивизионов, сформированных из добровольцев Заволжья, и одной батареи. Отряд полковника Львова, перейдя в наступление, уже 8 июля занял деревню Широкое и погнал противника далее на север.

На рассвете 12 июля части армии атаковали красных. Группа генерала Покровского (1-й и 2-й Кубанские корпуса), стремительно атаковав противника с юга, сбила его на всем фронте его укрепленной позиции и погнала на север. Преследуя красных, части группы уже к 12 часам вышли на линию Караваинка — Романовка, 6 верст северо-западнее Ежовки, захватив при этом более 1000 пленных, орудия и пулеметы. 4-й Конный корпус, совместно с 10-й Донской конной бригадой, имевшей задачей, действуя долиной реки Иловля в обход Камышинской группы противника с севера, нанести главный удар своим правым флангом, в 3 часа утра атаковал красных, занимавших позицию на высотах левого берега ручья Березовый, сбил их и стал преследовать на Саломатино — Таловку, который и занял, захватив при этом более 2000 пленных, орудия и пулеметы.

13–14 июля бой под Камышином продолжался с тем же успехом. Части группы генерала Покровского, тесня упорно сопротивлявшегося и старавшегося задержаться на каждом рубеже врага, отбросили его за реку Сестренка. 2-я Терская дивизия овладела железнодорожным мостом через реку Иловля, заняла деревни Грязнуха и Ельховка, откуда продолжала преследование красных на Ельшанку. Бой отличался крайним ожесточением, красные дрались отчаянно, не сдаваясь в плен. Пленных захвачено было всего лишь около 500 человек.

В то же время 4-й Конный корпус, двигаясь из района Саломатино — Костарево, гнал перед собой противника долиною реки Иловля. 14 июля части корпуса заняли район Барановское — Кокушкин и продолжали движение на деревню Дубовку, стремясь перехватить все пути отхода противника к северу от Камышина. 10-я Донская конная бригада к тому же времени заняла деревню Моисеево.

15 июля под сокрушительными ударами группы генерала Покровского пал Камышин. Противник, окруженный со всех сторон и прижатый к Волге, искал спасения в бегстве. Многие его части были почти полностью уничтожены. В трехдневную операцию под Камышином было взято около 13 000 пленных, 43 орудия и много пулеметов. В Камышине было захвачено 12 паровозов, более 1000 вагонов, большое количество снарядов и патронов, три вагона шанцевого имущества и другие большие запасы.

Между тем на фронте 1-го Донского корпуса шла борьба с переменным успехом за обладание участком железной дороги Красный Яр — Самойловка. 14-я Конная бригада полковника Голубинцева^{349}, с трудом преодолевая упорное сопротивление врага, двигалась долиною реки Медведица, имея задачей овладение Красным Яром. Донские же пластуны действовали на широком 70-верстном фронте железной дороги.

На левом берегу Волги генерал Мамонов, успешно продвигаясь вперед, овладел Владимировкой и станцией Ахтуба, выйдя на железную дорогу. Его разъезды в районе станций Эльтон и Шунгай взорвали железнодорожную линию Саратов — Астрахань и захватили один эшелон следовавших к Астрахани пополнений.

К сожалению, Астраханская операция генерала Эрдели развивалась очень медленно. Пустынная, безводная местность чрезвычайно затрудняла движение наших войск, а болотистые русла многочисленных притоков Волги, представляя чрезвычайно труднопреодолимое препятствие, надежно прикрывали Астрахань.

В середине июля в районе Эльтонских озер части генерала Мамонова вошли в связь с уральцами. Разъезд уральских казаков, пересекший на пространстве ста с лишним верст пустынную степь, соединился с нашими частями. Уральцы много месяцев вели тяжелую борьбу, чрезвычайно страдали, почти не имея снабжения, и всячески просили им помочь. Хотя с февраля штаб главнокомандующего и находился с уральцами в связи, доставляя самое необходимое через Петровск, но непосредственной, войсковой связи доселе установить не удавалось. Я дал еще ранее указания, по овладении Камышином, 2-й Кубанской дивизии генерала Говорущенко^{350} переправиться на левый берег Волги с целью войти в соединение с уральцами. Однако почти в тот же день оперативная сводка штаба главнокомандующего принесла известие о тяжелых неудачах на фронте адмирала Колчака. Оренбуржцы были разбиты и частью положили оружие. Уральцы поспешно отходили на восток. Одновременно я получил телеграмму генерала Романовского: «Для доклада Главнокомандующему прошу спешно сообщить, чем вызвана переброска отряда генерала Говорущенко на левый берег Волги. Переброска столь крупного отряда в связи с необходимостью выделения Терской дивизии и возвращения донцам их 1-го корпуса слишком ослабит части армии на главном операционном направлении. Таганрог, 16 июля Нр 010276. Романовский».

Еще 14 июля генерал Шатилов телеграфировал генералу Плющевскому-Плющику: «Командарм просит срочных распоряжений Наштаглава Добрармии о скорейшем командировании Кавармию 2 пластунской бригады. Крайняя необходимость в ней вызывается как большими потерями, понесенными частями, действующими против Камышина, так и тем, что операция на правом берегу Волги против Камышина может получить полное развитие, а достигнутые успехи закреплены лишь при одновременных действиях на левом берегу реки, для чего необходимо усиление Кавармии новыми частями. 7 дивизия, перекинутая с фронта Кавармии, уже введена в бой под Константиноградом, а заменяемая ею 2 бригада до сего времени в Кавармию не прибыла. Царицын 14 июля 1919 года Нр 01513. Шатилов».

С выделением из состава армии терцев, изъятием донцов и неприбытием, несмотря на многократные напоминания, взамен 7-й дивизии, обещанной мне 2-й Кубанской пластунской бригады, состав моей армии остался столь малочисленным, что о переброске каких-либо частей на левый берег Волги думать уже не приходилось.

Я телеграфировал генералу Романовскому в Таганрог, куда только что перешла Ставка (штаб генерала Май-Маевского переходил в Харьков): «Переброска частей генерала Говорущенко на левый берег Волги имела целью скорейшее соединение с войсками Верховного правителя и намечалась в связи с передачей в состав Кавармии 1-го Донского корпуса и обещанным прибытием 2-й пластунской бригады, о начале переброски которой в Кавармию я был телеграфно уведомлен. Отход уральцев на восток и намечаемая передача донцам вновь 1-го корпуса, задержание Добрармией 2-й пластунской бригады и приказание направить туда же терцев, конечно, в корне меняют положение. При этих условиях не только перебросить что-либо на левый берег Волги в район Камышина не могу, но от всякой активности на северном направлении вынужден отказаться. Боевой состав армии (6-я дивизия в бой введена быть не может) таков, что при указании действовать одновременно и на Астраханском и на Саратовском направлениях последнее направление могу лишь наблюдать. Царицын 16 июля 1919 Нр 01549. Врангель».

На следующий день, 17 июля, по получении известий о взятии Добровольческой армией Полтавы, я телеграфировал генералу Романовскому: «2-я пластунская бригада была мне обещана взамен 7-й дивизии еще месяц тому назад. Нр 010275 Вы сообщаете, что она будет переброшена в Кавармию по взятии Полтавы. Ныне Полтава взята. Могу ли на сей раз рассчитывать на исполнение обещания. Переход противника в наступление значительными силами против генерала Мамонова при отсутствии в Царицыне резервов грозит свести на нет всю заволжскую операцию и прекратить всякий подвоз по Волге. Царицын 17 июля Нр 01559. Врангель».

В тот же день я получил телеграмму последнего: «Директива Главкома Нр 08878 остается без изменения. Главной задачей Кавармии этой директивой ставится выход на линию Саратов, Ртищево, Балашов и дальнейшее наступление на север. Связь с уральцами и очищение нижнего плеса Волги являются второстепенными задачами. 2-я Терская дивизия оставлена Кавармии до взятия Камышина, почему теперь подлежит немедленной переброске в Добрармию, откуда с переброской терцев немедленно пойдет в Кавармию 2-я пластунская бригада. Телеграммой 0145 1-й Донской корпус включен в состав Кавармии на время операции в районе Камышин — Балашов, что и надлежит иметь в виду. Отряд полковника Голубинцева Главком приказал вернуть Донармии в первую очередь при первой к тому возможности. Таганрог 17 июля 1919 года Нр 010306. Романовский».

Лично данное мне 20 июля главнокомандующим обещание выслать мне, взамен передаваемой в Добровольческую армию 7-й пехотной дивизии, 2-ю Кубанскую пластунскую бригаду опять не выполнялось. Сперва бригада, о начале переброске которой на мой фронт я был уже Ставкой телеграфно уведомлен, была задержана впредь до овладения войсками генерала Май-Маевского Полтавой. Ныне Полтава была взята, а генерал Романовский уведомлял меня, что пластуны задерживаются до прибытия из состава моей армии 2-й Терской казачьей дивизии. Я по-прежнему не мог рассчитывать на данные мне главнокомандующим обещания.

Кубань все еще пополнений не присылала. Некомплект в полках достиг громадных размеров. Полки насчитывали не более 300–400 шашек. Некоторые и того меньше. Огромный некомплект был и в пластунских частях. 6-я дивизия не закончила формирование. Прибывшие ингуши и дагестанцы были совершенно небоеспособны. Люди необучены, не хватало седел, не было вовсе шашек. Лошади в коннице и артиллерии были окончательно измотаны. Некоторые четырехорудийные батареи пришлось свести в двухорудийные. Материальная часть пришла в полное расстройство. Между тем противник сосредоточивал к Саратову, на поддержку отступающим вдоль Волги красным частям, новые свежие силы. Последние брались частью из внутренних губерний, частью снимались с Сибирского фронта.

Ставка требовала продолжения нашего наступления, не желая считаться ни с какими доводами. По овладении Камышином генерал Романовский вызвал меня к аппарату и лично передал указания главнокомандующего преследование энергично продолжать. Я ясно отдавал себе отчет в том, что в ближайшее время, несмотря на всю доблесть частей, наступление наше захлебнется. Требуя от моих войск выполнения указания главнокомандующего, я в то же время принимал все меры на случай необходимости нашего отхода, всячески торопил работы по укреплению Царицынской позиции, требовал принятия мер по завершению формирования 6-й пехотной дивизии. Во главе последней был поставлен храбрый и деятельный генерал Писарев. Я неустанно телеграфировал Кубанскому войсковому и походному атаманам и председателю Законодательной Рады, требуя присылки подкреплений. По соглашению главнокомандующего с кубанским правительством, довольствие Кавказской армии приняло на себя последнее. Кубань взятое на себя обязательство выполняла самым недобросовестным образом. На мои жалобы кубанское правительство оправдывалось, ссылаясь на какие-то денежные расчеты свои с главным командованием. Обращения в Ставку оставались без ответа.

Из писем из Екатеринодара и от приезжающих оттуда лиц я знал, что в Ставке мною очень недовольны. Генерал Романовский громко обвинял меня в «оппозиции» главному командованию. Это служило камертоном и для прочих чинов штаба. Не сомневаюсь, что значительную роль играли здесь секретные сводки и «информации вверх» пресловутого Освага. Чья-то незримая рука искусно вела закулисную игру. Еще в бытность мою в Ростове мне попалась в руки одна из секретных информационных сводок донского штаба. Отмечая благожелательное ко мне отношение местного населения, она упоминала вскользь, «что среди обывателей ходят слухи, что в ближайшее время генерал Врангель явится преемником генерала Деникина». Я тогда же, показывая сводку генералу Юзефовичу, сказал ему, что фраза эта помещена неспроста, а несомненно с задней мыслью вселить в главнокомандующего предубеждение против ближайших помощников. Впоследствии я имел случай убедиться, что подозрения мои были вполне основательны и что чья-то злая воля удачно использовала слабые струны главнокомандующего.

В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни. В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе. Царицын ожил. Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши. Однако, учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров, во главе с астраханским есаулом, учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже. Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных к низшим наказаниям. Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий мой приказ расклеен во всех общественных и увеселительных местах города. После этого случая пьянство и разгул сразу прекратились.

Обеспокоенные действиями генерала Мамонова на левом берегу Волги красные, подвезя из Саратова свежие силы, перешли против него в наступление, однако ничего сделать с нашими доблестными частями не могли и сами понесли ряд тяжелых поражений, причем 3-я Кубанская дивизия захватила много пленных и пулеметов.

Между тем части армии, произведя после взятия Камышина перегруппировку, продолжали преследование разбитой армии красных. Согласно новой группировке 4-му конному корпусу ставилась задача наступать на север вдоль Саратовского тракта, а группе генерала Покровского действовать против конной группы «товарища» Буденного, сосредоточившейся в районе Красного Яра. Левобережный отряд полковника Львова занял слободу Николаевскую против города Камышина, выдвинув вперед на Ткачев — Потемкино сильную разведку.

Преследование красных, невзирая на усталость людей и лошадей, вследствие безостановочных походов и непрерывных боев, все еще велось с такой стремительностью, что уже 20 июля части армии, гоня перед собой противника, достигли линии: 4-й корпус деревни Лесной — Карамыш — Грязноватка — Грязнуха; группа генерала Покровского Веревкины хутора — Неткачево — Гречаная. Я продолжал бить тревогу, требуя подкреплений. 20 июля я телеграфировал генералу Науменко и генералу Романовскому: «Некомплект в полках достиг угрожающих размеров. Настоятельно прошу принять самые срочные меры присылки конных пополнений в противном случае сведение всех кубанцев в один корпус неминуемо. Царицын 20 июля 1919 года Нр 01613. Врангель».

20 июля противник перешел в контратаку. 4-й Конный корпус был атакован большими силами красной конницы «товарища» Думенко. После упорного боя, понеся большие потери в людях и конском составе и потеряв часть своей артиллерии (три орудия), генерал Топорков вынужден был отойти назад в район Пановка — Гнилушка. На следующий день генерал Топорков снова перешел в наступление и хотя и отбросил противника, но сам вновь понес большие потери. 22 июля я телеграфировал главнокомандующему и Кубанскому войсковому атаману: «Вчера генерал Топорков в районе Гнилушки принял удар обеих дивизий конницы Думенко. Генерал Топорков доносит, что хотя неизменной доблестью кубанских частей противник отражен, получив жестокий урок, но и кубанцы вновь понесли тягчайшие потери. Во избежание перехода всей армии вследствие истощения к обороне, не использовав успеха, необходим ряд самых срочных мер для высылки немедленно Кубанью конных пополнений. Царицын 22 июля 1919 года Нр 01664. Врангель».

Группа генерала Покровского, занявшая Красный Яр и выдвинувшаяся к 22 июля на линию деревень Тетеревятка — Грязнуха — В. Добринка, также столкнулась с превосходными силами красной конницы. В течение трехдневных, 22–24 июля, упорных боев генерал Покровский разбил конницу Буденного. К вечеру 24 июля части армии вышли на линию Ниже — Банное — Французская — Карамышевка — Верховье — Помедная — Добринка. Этот новый успех стоил нам очень дорого. Части понесли большие потери, и особенно значительные потери были среди командного состава. Силы армии были надломлены.

1-й Донской корпус продолжал вести борьбу с красными за обладание железной дорогой на участке Самойловка — Красный Яр. Борьба эта велась с переменным успехом. Однако 22–25 июля на Донском фронте обозначилось значительное усиление противника. Последний перешел в наступление и, обрушившись 22 июля на 3-ю Донскую пластунскую бригаду, оттеснил ее от железной дороги и отбросил ее затем на долину реки Бузулук. 25 июля красные, наступая долиною реки Медведица, атаковали 14-ю Конную бригаду^{351} полковника Голубинцева, овладевшую около 20 июля участком железной дороги станция Медведица — станция Ильменская и действовавшую весьма успешно севернее дороги.

На фронте адмирала Колчака противник продолжал одерживать крупные успехи, преследуя отступавшие по всему фронту войска Верховного правителя. Учитывая опасность, в случае занятия нами Саратова, противник, используя свои успехи на востоке, снимал с Сибирского фронта ряд дивизий, спешно перебрасывая их к Саратову. Из внутренних городов России беспрерывно подходили свежие пополнения. Спешно производилась мобилизация в прифронтовой полосе.

Напрягая крайнюю энергию, красные в середине июля успели сосредоточить в Саратове большую часть своей 11-й армии. Силы, коими располагал противник, достигали 40 000, превосходя численностью мою армию во много раз. Результаты ошибочной стратегии главного командования начинали сказываться. Предложенный мною по освобождении Северного Кавказа план освободившиеся по завершении Кавказской операции наши силы использовать на Царицынском направлении, дабы соединиться с силами адмирала Колчака, был главнокомандующим отвергнут. Вместо этого Кавказская армия была переброшена в Донецкий бассейн. Сложившаяся независимо от нас общая обстановка вынудила нас в конце апреля сосредоточить значительные силы на Царицынском направлении, но драгоценное время было уже потеряно, противник получил возможность, действуя по внутренним операционным линиям, сосредоточить свои силы на Восточном фронте, разбить армии Верховного правителя и освободившимися силами обратиться на нас.

25 июля я на автомобиле с начальником штаба выехал в Камышин. Чем далее продвигались мы на север от Царицына, тем более местность представляла собою характерные черты средней полосы России. Вид деревенских построек, характерный великорусский говор крестьян — все это резко отличалось от Кавказа и Задонья.

26-го вечером мы выехали из Камышина по железной дороге до станции Неткачево, откуда проехали в деревню Грязнуху, где находился штаб генерала Покровского. Осмотрев расположенные в резерве части, мы проехали с генералом Покровским в Каменный Овраг к генералу Топоркову. Я хотел совместно с начальником штаба и командирами корпусов обсудить общее положение. Последнее складывалось для нас весьма неблагоприятно. Значительно усилившийся, превосходящий нас во много раз численностью противник должен был ежечасно перейти в наступление, и наши части должны были неминуемо быть отброшены к югу. Единственный наш коммуникационный путь Волга был под ударами врага. Наша транспортная флотилия состояла всего из двух захваченных нами в Царицыне буксиров, весьма слабой силы. На своевременный подход подкреплений рассчитывать было нельзя. При значительном удалении от базы и отсутствии путей подвоза, артиллерийское снабжение пришло в расстройство. Вплоть до Царицына подготовленных узлов сопротивления не было. Войска, отброшенные к югу, неминуемо должны были сотни верст катиться назад. Имей мы силы продолжать наступление и атаковать противника в Саратове, не дав ему закончить сосредоточение, обстановка могла бы круто измениться в нашу пользу. Однако в настоящих условиях об этом нечего было и думать. Не только продолжать наступление, но и рассчитывать продолжительное время удержаться на настоящих позициях мы не могли. Надо было думать лишь о том, чтобы сберечь армию впредь до прибытия подкреплений и возможности с помощью их перейти в контрнаступление.

На военном совещании 27 июля было принято решение в случае перехода противника в общее наступление избегать решительных боев и медленно отходить, задерживаясь на каждом рубеже, лишь нанося короткие удары врагу, с целью выигрыша времени.

27 июля я вернулся в Камышин, откуда телеграфировал главнокомандующему: «Противник продолжает спешно сосредотачивать части к Саратову: с Уральского фронта переброшена 22-я стрелковая дивизия, из Нижнего Новгорода отряд волжских матросов, из Казани и Самары 16 легких и тяжелых батарей, прибыло из внутренних губерний шесть тысяч пополнения, за счет которых восстановлены вторая бригада второй дивизии и полностью 38-я дивизия, сформированы в Саратовском районе 2-я бригада 34-й дивизии, 5-я отдельная стрелковая бригада и Николаевский батальон.

Обстановка повелительно требует полного использования камышинской победы и неустанного продвижения на Саратов, дабы не дать красным закончить сосредоточение и вырвать у нас инициативу. Однако полное расстройство снабжения вследствие невозможности иметь впредь до падения Астрахани водный транспорт, крайнее истощение частей Кавармии, сделавшей за три месяца с непрерывными боями более тысячи верст, и огромный некомплект в единственно боеспособных кубанских частях исключает возможность дальнейшего продвижения Кавармии на Саратов. На военном совете комкоров, собранном мною вчера в Каменном Овраге, дальнейшее продвижение на север единогласно признано невозможным. С болью в сердце вынужден отказаться от дальнейшего наступления Кавармии и отдать директиву Нр 01226. На поддержку северной группы Кавармии выдвигаю три полка 6-й дивизии, прибытие которых на фронт могу ожидать не ранее 15 августа. Части с тяжестями следуют походом. Камышин 28 июля 1919 года Нр 193/ш. Врангель».

Горькое чувство овладело мною. Я ясно отдавал себе отчет, что ошибочная стратегия главнокомандующего неминуемо сведет на нет все наши военные успехи, достигнутые такой дорогой ценой. Второй уже раз успехи моей армии сводились на нет тем, что легшие в основу оперативного плана обещания главнокомандующего передачи мне сил, необходимых для успешного завершения операции, не выполнялись. Сосредоточив все внимание на казавшемся ему главнейшим «Московском» направлении, главное командование уделяло Добровольческой армии все свои заботы. Нелады между главнокомандующим и кубанским правительством тяжело отражались на снабжении моих частей. Низшие органы штаба главнокомандующего проявляли в отношении нужд далекой сердцу генерала Деникина Кавказской армии полную невнимательность.

29 июля я обратился к главнокомандующему с официальным письмом: «Милостивый Государь Антон Иванович. В минуту казавшейся неизбежной гибели Великой России, когда Армия развалилась, общество трусливо попряталось по углам и обезумевший народ грабил и жег Родную Землю, Вы подняли выпавшее из рук убитого генерала Корнилова знамя „спасения Родины“. Под сень этого знамени стекались те, кто не потерял еще веры в спасение России, кто, веря в Вас, шел за Вами на служение Родной Земле.

В числе их был и я. Скоро год, как я в рядах Армии иду за Вами, страдая душой при виде потоков русской крови, пролитых братской рукой, при виде мерзости запустения Родной Земли, но незыблемо веря в светлое будущее России. Служа с Вами одному великому делу, являясь ныне одним из Ваших ближайших помощников и прожив целый год в рядах водимых Вами войск, я связан с Вами, как солдат. Как человек, я обязан Вам тем неизменно сердечным отношением, которое особенно чувствовал во время перенесенной мною смертельной болезни.

Всю жизнь свою я честно и прямо высказывал свои убеждения и, будучи связан с Вами, и как служивший под Вашим начальством солдат, и как человек искренно Вам преданный, почитал бы бесчестным ныне затаить „камень за пазухой“ и не высказать Вам все, что наболело у меня на душе.

6 мая моя армия разбила противника под Великокняжеской и погнала его к Царицыну. Учитывая значение последнего, красные делали отчаянные усилия зацепиться за один из многочисленных естественных рубежей, спешно укрепляя их и одновременно лихорадочно перебрасывая к Царицыну подкрепления. Отходя, противник портил железную дорогу, взрывая железнодорожные сооружения и мосты, унося стрелки и т. д. Местность, и без того скудная средствами, противником при уходе опустошалась, скот угонялся и запасы сена сжигались. Передо мною стояла задача: или продвигаться по мере исправления железнодорожного пути и налаживания своего тыла, последовательно сбивая противника с ряда рубежей, или, полностью использовав успех, гнать врага безостановочно моей конницей, с тем чтобы под Царицыном свежими силами нанести ему сокрушительный удар.

Я принял последнее решение. 8 мая, докладывая Вам в Торговой мои соображения о предстоящей операции, я просил своевременно усилить меня техническими средствами, артиллерией и пехотой, что и было мне обещано. Трехнедельный поход с беспрерывными тяжелыми боями армия совершила по безлюдной и местами безводной степи. Так как я был переброшен на Великокняжеское направление накануне операции лишь с несколькими лицами оперативного отделения штаба Кавказской Добровольческой армии, весь же штаб этой армии, во главе коей я ранее стоял, и, в частности, отдел снабжения были переданы генералу Май-Маевскому, снабжение войск, действовавших на Царицынском направлении, особенно страдало. Сплошь и рядом батареи в разгар боя прекращали огонь за неимением снарядов; первая колонна генерала Улагая десять дней наступала, не имея ни одного сухаря; раненые отправлялись в тыл за 300 верст воловьими подводами… Невзирая на лишения и тяжелые потери, войска шли бестрепетно вперед. По мере продвижения моих войск я неустанно просил ускорить присылку обещанных мне подкреплений, болея душой за каждый утерянный день.

Мы овладели укрепленной позицией противника на реке Есауловский Аксай, и, донося Вам о новом успехе и вновь прося о подкреплениях, я писал: „то, что ныне может быть достигнуто ценою малой крови, в будущем потребует потоков ея и источник ея может иссякнуть“, „сегодняшний успех обратится в Пиррову победу“.

На следующий день я вновь телеграфировал: „за всю Северокавказскую операцию я не просил у Вас ни одного человека, ныне решаюсь на это в сознании полной необходимости…“ Я получил уклончивый ответ, что подкрепления мне могут быть даны лишь за счет войск, действовавших на Астраханском направлении, что приостановит „успешно развивающуюся операцию“, а вскоре генерал Романовский уведомил меня телеграфно, что мне высылаются танки, на артиллерию же и пехоту я рассчитывать не могу.

Железная дорога не была еще восстановлена, танки к подходу армии к Царицыну поспеть не могли, да и одной конницей, при отсутствии пехоты в армии, хотя бы с помощью танков, овладеть Царицыном я рассчитывать не мог. Весь поход к Царицыну я шел с моими частями, живя с ними одной жизнью и сплошь и рядом ночуя в поле среди войск. Я ясно видел, что лишь надежда на скорый конец страданий, лишь близость богатого Приволжья дает им силу, пренебрегая лишениями, бить врага… Сзади нас стояла 200-верстная пустыня, 75 верст впереди был обещанный войскам Царицын. Выхода не было, я с неизъяснимой болью в сердце продолжал вести мои войска через пустыню к могиле, остановиться у края которой уже не мог…

Ободранные, изголодавшиеся и обескровленные войска подошли к Царицыну. Двухдневные упорнейшие атаки разбились о сильнейшую технику и подавляющую численность врага, и армия, как ломовая лошадь, стала, с трудом переводя дыхание… Ударная группа генерала Шатилова из 4-го Конного корпуса и двух дивизий 1-го и 2-го Кубанских корпусов потеряла за первый лишь день атаки боле 1000 человек. К вечеру второго дня боя в 4-м Конном корпусе оставалось четыре снаряда. Полки рядом тяжелых боев обратились в сотни, большая часть офицеров выбыла из строя. За трехнедельный поход армия потеряла убитыми и ранеными 6 начальников дивизий, 2 командира бригад и 11 командиров полков… Только тогда, после кровавого урока, армия получила помощь: танки, 7-я пехотная дивизия, шесть батарей тяжелой и легкой артиллерии были направлены ко мне, и с помощью всех этих средств после двухдневного кровопролитнейшего боя Царицын пал.

На следующий день Вы приехали поздравить войска с победой и, выслушав мой доклад о состоянии армии, отдали директиву, коей донцам предписывалось протянуть правый фланг до Волги, Кавказской же армии составить Ваш резерв. Уже через сутки, отбыв в Ростов, Вы отменили свое решение, приказав армии продолжать неустанное преследование противника правым берегом Волги. Одна дивизия по Вашему приказанию переброшена на левый берег реки, имея задачей прервать сообщение Астрахани с Саратовом. Вместе с тем из состава Кавказской армии приказано направить в Добровольческую: 7-ю пехотную дивизию, 2-ю терскую пластунскую бригаду^{352}, осетинские конные полки и осетинский батальон; взамен 7-й пехотной дивизии мне обещана 2-я пластунская бригада, но и последняя не выслана, оставшись по просьбе генерала Май-Маевского у него для участия в Полтавской операции… Обещанный войскам армии отдых был отменен, и наступление возобновилось.

Противник решил во что бы то ни стало удерживать Камышин, объявленный красными „крепостным районом“ и усиленно укрепленный. Войскам X советской армии удалось на некоторое время задержать наше наступление на Балыклейских позициях, ряд наших атак успехом не увенчался. Новые потери еще более ослабили полки, многие из коих насчитывали лишь 200–150 шашек. Весь состав 4-го конного, 1-го и 2-го Кубанских корпусов, казаков и пластунов (6-я пехотная дивизия босая и необученная в счет принята быть не могла) составляли 5000 шашек и 4000 штыков. Численность многочисленных штабов равнялась почти численности войск. При этих условиях ни правильного управления, ни правильной организации быть не могло, и я прибыл в Екатеринодар лично просить Вас о сведении трех кубанских корпусов в один и о расформировании армии. Мой доклад сочувствия не встретил. Генералом Романовским, по соглашению с Атаманом, был намечен ряд мер по усилению частей. С тех пор прошел месяц, армия в ряде упорнейших боев понесла новые потери и не усилилась ни одним человеком.

Безмерной доблестью и последним напряжением сил армия в решительном бою разбила противника у Балыклеи, на плечах его овладела Камышинской позицией и блестящим маневром, прижав красных к Волге, уничтожила почти полностью Камышинскую группу противника. Невзирая на новые кровавые потери, все части армии были брошены для преследования врага. Последний, учитывая угрозу Саратову, сосредоточил против моей армии всю конницу IX и X своих армий и, спешно снимая части с Уральского и Астраханского фронтов, перебрасывает их к Саратову. Полки дошли до 60–100 шашек, материальная часть в полном расстройстве. Наступление армии захлебнулось, и противник сам перешел на всем фронте в наступление, с величайшим трудом пока сдерживаемое обескровленными войсками. Вместе с тем из состава Кавказской армии перебрасывается в Добровольческую новая часть — Терская казачья дивизия.

Представленные мною Вам соображения о необходимости скорейшего завершения Астраханской операции, дабы обеспечить тыл армии при движении ее на север, одобрения не получили, и генералом Романовским мне было телеграммою указано, что Астраханское направление имеет второстепенное значение. Между тем невозможность иметь впредь до падения Астрахани водный транспорт и необеспеченность единственной коммуникационной линии Волги ставит войска, действующие на северном направлении, в самое тяжелое положение. После боя 28 июля в 4-м Конном корпусе осталось двенадцать снарядов, а в головном артиллерийском армейском парке ни одного. Кроме почти полного отсутствия транспорта, есть и другие причины расстройства снабжения, причины, которые в достаточной степени видны из следующих трех телеграмм, полученных мною от начальников снабжения и артиллерии:

1) „ежедневно телеграфирую главначснаб и члену войскового правительства Верещака крайней нужде армии хлебе, доходящей до катастрофического положения. Последний день приказал выдать по фунту хлеба. Несмотря на это, не только нет подвоза, но даже не отвечают на запросы“,

2) „несмотря на неоднократные мои телеграммы главначснаб, интенюг и главному казначею об открытии кредита и о снабжении полевого казначейства Кавказской армии денежными знаками, не получаю никакого ответа. Для удовлетворения 1-го и 2-го корпусов по их требованиям даже пришлось за счет перечня расходов предписать полевому контролеру выдать на основании 592-й статьи положения о полевом управлении войск бескредитный расход“,

3) „несмотря на мои телеграммы начартснаб о высылке 3-дюймовых снарядов, ни высылки, ни ответа нет… армия более месяца не получает снарядов, расходуя трофейные“.

Вот горькая и неприкрашенная правда. Кавказская армия надорвана непосильной работой. Обескровленная, нищая и голодная, она сильна лишь своей доблестью, но и доблесть имеет свой предел, испытывать ее бесконечно нельзя.

До назначения меня командующим Кавказской армией я командовал теми войсками, которые ныне составляют армию Добровольческую, числящую в своих рядах бессмертных корниловцев, марковцев, дроздовцев. Борьба этих славных частей в Каменноугольном районе — блестящая страница настоящей великой войны. Бессмертными подвигами своими они стяжали себе заслуженную славу… Вместе со славой они приобрели любовь Вождя, связанного с ними первым „ледяным походом“. Эта любовь перенеслась и на армию, носящую название „Добровольческой“, название близкое Вашему сердцу, название, с которым связаны Ваши первые шаги на Великом крестном пути… Заботы Ваши и Ваших ближайших помощников отданы полностью родным Вам частям, которым принадлежит Ваше сердце. Для других ничего не осталось.

Разве это не так? В то время как Добровольческая армия, почти не встречая сопротивления в своем победоносном шествии к сердцу России, беспрерывно увеличивается потоком добровольно становящихся в ее ряды опамятавших русских людей, Кавказская армия, прошедшая за три последних месяца с непрерывными боями более тысячи верст и взявшая число пленных, в десять раз большее, нежели она сама, истекая кровью в неравной борьбе и умирая от истощения, посылает на Добровольческий фронт последние свои силы. В то время как в рядах Добровольческой армии сражаются части, имеющие в своих рядах до 70 % офицеров (7-я пехотная дивизия), полки Кавказской армии ведут в бой есаулы, а сотни и роты урядники и приказные. В то время как там, у Харькова, Екатеринослава и Полтавы войска одеты, обуты и сыты, в безводных калмыцких степях их братья сражаются за счастье одной Родины, оборванные, босые, простоволосые и голодные. Чем виновны они. Неужели тем, что кучка негодяев одного с ними края, укрывшись в тылу, отреклась от общей матери России. Неужели ответственны за них те, кто кровью своей оросил путь от Черного моря до Каспия и от Маныча до Волги.

Быть может, я ошибаюсь. Быть может, причина несчастий моей армии кроется в том, что я, а не другой, стою во главе ее. Благополучие части, к сожалению, сплошь и рядом зависит от того, насколько командир ее пользуется любовью старшего начальника. Расположения начальства я никогда не искал, служа Родине, а не начальникам. С Вами пошел и готов идти, пока не потеряю веры в возможность спасти Родину. Все силы и способности свои отдал ей и с Вашей стороны, как Ваш помощник, упрека заслужить не мог. В этом, полагаю, сомнения быть не может.

Мысля Россию, так же как и Вы, Единой, Великой и Неделимой, посколько мог боролся с „самостийными“ течениями Кубани, твердо ограждая армию свою от попыток самостийников сделать из нее орудие политической борьбы. В конце апреля под влиянием наших неудач вопрос о создании „Кубанской армии“ приобрел особенно острый характер. Генерал Романовский письмом от 24 апреля уведомил меня, что „мечты кубанцев иметь свою армию могут быть осуществлены. Это Главнокомандующий и наметил исполнить. Науменко, конечно, очень обрадовался“. Учитывая всю опасность подобной меры, я сделал все возможное и во время пребывания Войскового Атамана и генерала Науменко у меня в Ростове убедил их отказаться от создания Кубанской армии, о чем генерал Филимонов и сообщил Вам телеграммой. Наконец, когда в последний мой приезд в Екатеринодар на совещании у генерала Романовского по вопросу о создании Кубанской армии Атаман предложил мне таковую, я в присутствии генералов Романовского, Плющевского, Науменко и Филимонова заявил последнему, что, „пока я командующий Кавказской армией, я не ответствен за политику Кубани; с той минуты как я явлюсь командующим Кубанской армией, армией отдельного государственного образования, я буду ответствен за его политику, а при том направлении, которое взято ныне Кубанью, мне, ставши во главе Кубанской армии, останется одно: скомандовать `взводами налево кругом` и разогнать Законодательную Раду“.

Безмерно любя свою Родину, я не могу не принимать близко к сердцу все вопросы ее бытия; подчас, как человек, я могу посочувствовать тому или иному Вашему требованию, но, как солдат, раз пойдя за Вами, я первый подам пример беспрекословного повиновения. Моя жизнь на глазах у всех, я действую прямо и открыто, и мои сотрудники свидетели того, как пресекал я в корне малейшую попытку к интриге. Моя совесть чиста, и упрекнуть мне себя не в чем; но мысль, что я, оставаясь во главе моей армии, могу невольно явиться палачом ее, не дает мне покоя…

С открытым сердцем, не допуская недомолвок, я пишу Вам, рассчитывая на Ваш такой же откровенный ответ. Уважающий Вас и сердечно преданный П. Врангель».

Я собирался выехать в Царицын 30 июля, однако в ночь с 29-го на 30-е флотилия красных, прорвавшись с севера, на рассвете стала бомбардировать Камышин. В городе поднялась паника. Противник, выпустив несколько десятков снарядов, отошел на север. Потери от бомбардировки оказались незначительны. В городе было убито два и ранено несколько человек и повреждено несколько домов. Население вскоре успокоилось, однако я не счел возможным, во избежание толков, уехать в этот день и выехал лишь на следующий.

Немедленно по прибытии в Царицын я вновь телеграфировал походному атаману генералу Науменко: «Полки растаяли. Из предназначенных нам за июнь 131 вагонов интендантских грузов не прибыло ни одного. Полученный нами на Кубани взамен леса (царицынскими лесопромышленниками было пожертвовано армии большое количество леса, в последнем Кубань очень нуждалась, я заключил договоры с несколькими станицами о поставке мне взамен леса муки, договоры были заключены с ведома кубанского правительства) груз муки задержан Вашими заставами (Кубань вела с главным командованием таможенную войну) на границе. Ежели так будет продолжаться, то не только войска откажутся воевать, но и повернут в тыл против тех, кто заставляет их голодать».

Вместе с тем я решил проехать сам в Екатеринодар, дабы путем личных переговоров добиться у кубанского правительства срочной высылки мне подкреплений и наметить меры упорядочения снабжения.

Я отдал распоряжение, чтобы 6-я пехотная дивизия генерала Писарева была направлена в Царицын с целью выдвижения на поддержку 1-го корпуса. В связи с ожидаемым подходом 6-й пехотной дивизии, а в дальнейшем обещанной мне 2-й Кубанской пластунской бригады и малой численности конных частей, на совещании 27 июля была намечена некоторая перегруппировка: пехота, 6-я пехотная дивизия, Сводная дивизия стрелковых полков конных дивизий, 3-я пластунская бригада и имевшая прибыть 2-я Кубанская пластунская бригада должны были войти в состав 1-го корпуса. Как корпусная конница в корпусе оставалась 4-я Кубанская дивизия. Во главе корпуса оставался генерал Покровский. Вся конница сосредоточивалась на левом фланге. Во главе конной группы должен был стоять генерал Топорков.

Я приказал принять все меры для ускорения работ по укреплению Царицынской позиции.

1 августа с рассветом противник на всем фронте перешел в решительное наступление, нанося главный удар по обе стороны Саратовского тракта левофланговым частям 4-го корпуса и частям 3-й пластунской бригады, расположенной между деревнями Французская и Макаровка. После сильной артиллерийской подготовки красные настойчивыми атаками прорвали фронт пластунов и вынудили их к быстрому отходу, чем обнажился левый фланг 4-го корпуса; последний, будучи тесним с фронта и глубоко обойден с фланга, вынужден был также начать отход. Вследствие прорыва фронта группы на участке 3-й пластунской бригады генерал Покровский приказал войскам отойти на линию Меловое — Елыпанка — Копенка — Грязнуха — В. Добринка — Добринский. Дабы поддержать части генерала Покровского, Астраханский полк 6-й дивизии из состава отряда полковника Львова, находившегося все еще в слободе Николаевская, был переправлен в Камышин. Остальные части 6-й дивизии должны были спешно двигаться туда же. Донской корпус к 1 августа располагался: 3-я пластунская бригада^{353} в районе села Тростянка; 4-я пластунская бригада^{354} в районе хуторов Марьевский — Никаноров-ский — Уваровский; 14-я Конная бригада, оттесненная за реку Терса, в районе Терсинка, Разливка, Сосновка.

Одновременно с переходом в наступление против частей Кавказской армии обнаружилось и давление противника на фронте всего Донского корпуса. Положение последнего становилось тяжелым. 10-я Донская конная бригада^{355}, все время доблестно действовавшая на левом фланге нашей конной группы, поспешила на поддержку родного корпуса, отойдя за реку Медведица. Между правым флангом донцов и группой генерала Покровского образовался разрыв, которым поспешили воспользоваться красные, быстро заняв Красный Яр и поведя оттуда наступление на Неткачево и вдоль реки Медведица. Ввиду глубокого обхода своего левого фланга генерал Покровский приказал войскам группы начать отход. Весьма тяжелый бой пришлось выдержать нашим войскам 6 августа. Ввиду громадного превосходства сил противника (около четырех дивизий пехоты при 14 полках конницы, насчитывающих свыше 15 000 штыков, 7000 шашек при 70 орудиях), в целях сокращения фронта и дабы не подвергать правофланговые свои части риску быть отрезанными, генерал Покровский 5 августа приказал войскам группы с утра 6 августа начать отход на линию Н. Добринка — Новые Норки — Купцово.

Между тем противник предупредил наш отход и сам перешел в наступление, направляя главный удар на деревню Семеновку. В упорном бою, разыгравшемся здесь, Астраханский пехотный полк и пластуны 3-й бригады были сбиты со своих позиций и окружены конницей красных. 4-я Кубанская казачья дивизия под начальством полковника Скворцова^{356} бросилась на выручку своей пехоты, однако, будучи сама атакована, понесла большие потери и отошла в район Смородинное. Остатки пехоты (Астраханский полк, сплошь укомплектованный из пленных, почти полностью сдался в плен) были отведены в Дворянское, где и стали приводиться в порядок. В то же время противник, наступая вдоль железной дороги, продолжал теснить наши части, отходящие на Ременниково.

Продолжая отход на передовые позиции Камышина, войска одновременно перегруппировались, пехота сосредоточивалась к правому флангу, конница к левому, где объединялась генералом Топорковым.

Глубокое продвижение противника во фланг всей группы (разъезды противника по реке Иловля доходили до села Гусевка) и неудачные контратаки генерала Топоркова против наступавшей со стороны Коростина красной конницы вызвали необходимость оставления Камышина без боя и отхода на рубеж: река Сестренка — Белые Горки — Таловка — Саломатнино. Одновременно с оставлением нами Камышина начал отход из слободы Николаевская вдоль левого берега Волги отряд полковника Львова, все время отбивавшийся от наседавшего на него со всех сторон противника.

Несмотря на тяжелые бои на фронте армии, я решил проехать в Екатеринодар. Встреченный на вокзале генералом Науменко и чинами войскового штаба и приняв почетный караул Гвардейского дивизиона, я проехал к атаману. Обрисовав общее положение, я заявил, что, если срочно мне не будут высланы необходимые пополнения и армия моя не будет обеспечена продовольствием, я Царицына не удержу, войска будут отброшены в безводную степь, где неминуемо погибнут, и путь на Кубань будет противнику открыт. В тот же вечер я присутствовал на заседании кубанского правительства, где я повторил то же самое. Мои слова произвели желаемое впечатление. Члены правительства единодушно обещали мне полную помощь. Атаман просил меня на следующий день посетить Законодательную Раду и там повторить мой доклад. Я изъявил согласие. Мы условились, что я прибуду в раду к 11 часам. Соответствующее приглашение от председателя рады должно было быть доставлено мне утром. Отъезд в Царицын я назначил в 1 час дня.

Однако до 11½ часов я приглашения председателя рады не получил. Наконец, в половине двенадцатого прибыл на вокзал весьма смущенный генерал Науменко и с ним какой-то офицер, отрекомендовавшийся мне состоящим в распоряжении председателя рады. Офицер доложил мне, что председатель рады И. Макаренко «случайно узнал от атамана» о желании моем посетить раду, но, не имея от меня соответствующего заявления, не может прислать мне официального приглашения. «Передайте председателю рады, — ответил я, — что в качестве командующего Кавказской армией я готов был оказать раде честь посетить ее и сделать доклад о нуждах кубанских частей. Об этом я поставил в известность вчера атамана и членов правительства. С отдельными просьбами к господину Макаренко я обращаться не буду. На фронте идут жестокие бои. Мое присутствие там необходимо. Я выезжаю через полтора часа. По приезде в армию я поставлю в известность мои части о том отношении, которое встретил их командующий в лице председателя рады». Прибывшие уехали. Через час посланец И. Макаренко вернулся и доложил мне, что рада меня ждет. Почти одновременно прибыли несколько членов рады, между ними представители черкесов, прося меня прибыть на заседание рады. Я отказался, заявив, что назначенный час моего отъезда отложен быть не может. Через полчаса я выехал в Царицын.

9 августа закончилась перегруппировка армии. Части 6-й дивизии (Саратовский пехотный полк несколько времени тому назад был переброшен на левый берег Волги, в помощь отряду генерала Мамонова) выдвинулись в боевой порядок. Во главе 1-го Кубанского корпуса (остатки 3-й пластунской бригады^{357}, гренадерская бригада 6-й дивизии, 4-я Кубанская казачья дивизия, Сводно-Горская конная дивизия) стал генерал Писарев, сменивший заболевшего и эвакуированного генерала Покровского. 1-й корпус продолжал отходить вдоль Волги и Саратовского большака. 1-я конная дивизия, 1-я^{358} и 2-я Кубанские дивизии и Ингушская конная бригада сосредоточились на левом фланге армии. Объединенная генералом Топорковым конная группа отходила в общем направлении вдоль реки Иловля и далее на станцию Котлу бань. 9 августа начали прибывать первые эшелоны пластунов, переданной мне наконец 2-й Кубанской пластунской бригады.

Между тем противник, против генерала Мамонова значительно усилившись, продолжал наступление, и части генерала Мамонова были оттеснены к Пришибу и Цареву.

На прочих фронтах Вооруженных сил Юга продолжались наши успехи. На Астраханском направлении части генерала Эрдели, хотя и весьма медленно, все же продвигались вперед. Его передовые конные части подошли на 45 верст к Астрахани. Добровольцы подходили к Курску, Одессе и Киеву. Донская конница генерала Мамонтова, брошенная в глубокий тыл противника, была уже у Тамбова, разрушая железные дороги, взрывая артиллерийские склады и распуская мобилизованные красные части.

Работы по укреплению Царицынской позиции значительно подвигались. Стрелковые окопы были большей частью закончены, хотя ходы сообщения не были еще готовы. Проволочные заграждения в 3–4 кола имелись перед всем фронтом, за исключением крайнего правого фланга, ближайшего к Волге. В общем укрепленная позиция, при всей своей незаконченности, могла дать обороняющим ее войскам значительные преимущества и придать уверенность в их силах. Однако все же трудно было рассчитывать, что эту уверенность, необходимую для победы, могут найти в себе войска, хотя и доблестные, но перенесшие крайне тяжелое отступление, обескровленные и потерявшие значительную долю своего былого порыва. Укрепленная позиция, как бы сильна она ни была, не могла чудесно превратить отступающие войска в победоносные. Необходимо было поддержать отходящие части свежими силами, образовать хотя бы некоторый небольшой резерв из свежих войск.

Этот резерв должны были составлять прибывающая 2-я Кубанская пластунская бригада и части генерала Мамонова, которые я решил оттянуть, ко времени подхода армии к Царицыну, с левого берега Волги. К 25 августа ожидалось прибытие четырех танков (после взятия Царицына имевшиеся в армии шесть танков были переброшены в Добровольческую армию). 2-я Кубанская пластунская бригада (2, 4 и 8-й пластунские батальоны) заканчивала свое сосредоточение к Царицыну к середине августа. Прибыв с фронта Добровольческой армии, она имела в своем ближайшем боевом прошлом ряд сравнительно легких успехов и являлась единицей бесспорной боевой ценности. 3-я Кубанская казачья дивизия генерала Мамонова после ряда блестящих дел, не испытав ни разу расслабляющего влияния неудач, полностью сохранила свой боевой пыл. При том же, действуя в богатом, совершенно нетронутом районе, части не успели измотаться. Дивизия была сравнительно большой численности. К 20 августа в пяти полках и двух отдельных дивизионах было до 2000 шашек. Что же касается Саратовского полка, то, как и прочие полки 6-й дивизии (за исключением гренадер), пополненный главным образом пленными и с ничтожным количеством кадрового офицерского состава, он в боевом отношении существенной силы не представлял. Я вызвал в Царицын телеграммами всех находящихся в отпуску и командировках строевых начальников, в том числе генерала Улагая и успевшего поправиться после ранения генерала Бабиева.

Между тем армия, ведя арьергардные бои и неся тяжелые потери, продолжала отступать. Численный состав конных полков дошел до 100–150 шашек. Стрелковые полки конных дивизий почти полностью были выведены из строя. Астраханский полк 6-й пехотной дивизии был уничтожен вовсе. В двух гренадерских полках оставалось вместе 450 штыков, 3-я пластунская бригада была сведена в батальон. В артиллерии вследствие значительных потерь в материальной части, убыли и изнурения лошадей батареи сведены были в двух- и даже в одноорудийные.

Вместе с тем, учитывая тяжелое положение армии, я тогда же приказал начать эвакуацию города. Согласно выработанному начальником военных сообщений, генералом Махровым^{359}, плану ежедневной отправке с обоих вокзалов Царицына подлежали семь поездов. В первую очередь эвакуировались имеющие военную ценность грузы, затем правительственные, тыловые и армейские учреждения и, наконец, семьи служащих. Была предоставлена возможность выезжать и не служащему люду. Запись желающих была открыта в городской управе и у коменданта города. Отъезжавшим разрешалось брать лишь ручной багаж. По мере приближения красных армий к Царицыну беспокойство среди населения увеличивалось. Желающих выехать оказывалось множество. К тому же, несмотря на запрещение, отъезжающие стремились увезти с собой все движимое имущество. Поезда оказывались забитыми мебелью, мануфактурой и прочим.

Благодаря ли растерянности и нерадивости железнодорожной администрации, или вследствие злонамеренной скрытой работы агентов противника, эвакуация в первые дни шла весьма неуспешно. Вместо намеченных семи эшелонов в первый день удалось отправить лишь четыре, на третий ушло всего три поезда. Генерал Махров жаловался, что ничего сделать не может.

Взяв с собой несколько казаков моего конвоя, я лично отправился на вокзал, где застал готовый к отходу пассажирский эшелон. Большое число вагонов оказалось груженными пианино, зеркалами, мебелью и т. п. Я тут же приказал конвойцам выбрасывать все это на платформу, ломать и рубить, приказав освободившиеся вагоны отдать под казенные грузы. Осматривая далее грузившиеся на запасных путях эшелоны, я обнаружил ряд вагонов уже запломбированных, где, вместо того чтобы, как значилось по ведомостям, должны были находиться артиллерийские грузы, оказались частные пассажиры, главным образом евреи, торговцы, выезжавшие с принадлежавшими им товарами. Прижатые мною к стене, они признались, что вагоны куплены ими. Деньги поделили начальник станции, составитель поездов и сцепщик. Я тут же арестовал этих лиц и в тот же день предал военно-полевому суду по обвинению в содействии успеху противника. В ту же ночь они были повешены: двое на вокзалах города, один на городской площади. Соответствующий приказ мой был той же ночью отпечатан; я приказал расклеить его на всех станциях железной дороги. С этого дня эвакуация шла блестяще. Вместо намеченных семи удалось ежедневно отправлять восемь поездов. Ко времени подхода красных к Царицыну эвакуация была закончена.

12 августа я получил ответ генерала Деникина на письмо мое от 29 июля: «Милостивый Государь барон Петр Николаевич! Я в рядах Добровольческой армии почти с момента ее возникновения и с 31 марта 1918 года стою во главе этой армии, а затем Вооруженных сил Юга России.

Зарождалась Армия, не имея ничего: первые пушки были выкраденные, весь 1-й Кубанский поход, да в значительной степени и 2-й, Армии приходилось снабжать себя боевыми припасами от противника.

В момент, когда я принял командование Армией, в боевом комплекте имелось едва по 10–20 выстрелов на орудие, патронов в запасе не было совсем, собирали растерянные большевиками при отступлении их к Екатеринодару.

Вся история Добровольческой армии, а затем Вооруженных сил на Юге России, имеет характер напряженной, упорной, героической борьбы материально нищей, но богатой духом армии с значительно превосходным и гораздо лучше снабженным противником, борьбы, в которой, невзирая на превосходство сил и снабжения противника, подчиненные мне войска своей доблестью и верой в правоту своего дела неизменно побеждали.

Правда, эти победы давались не даром, и многим из подчиненных мне начальников задачи казались не по силам, и мне иногда бросались упреки и давались советы, следуя которым армии Юга России, вероятно, не достигли бы настоящих результатов. Но должен сказать, что я, несмотря на все трудности, переживаемые различными участками фронта, ни разу не слышал упрека в несправедливости и лицеприятии и впервые слышу его от Вас. Обвинение это тяжкое, но не с целью оправдаться я отвечаю Вам, а с целью восстановления истории вопроса, как она рисуется мне.

В конце марта обстановка в Каменноугольном районе складывалась чрезвычайно неблагоприятно для нас: Вы в своем письме генералу Юзефовичу, выдержку из которого он представил мне, при своем письме от 30 марта за № 04472, писали, что нам все равно не удержать Каменноугольного района; рекомендовали бросить его, и, оставив правый берег Дона на одних донцов, Кавказскую Добровольческую армию сосредоточить на Царицынском направлении. Эта же мысль была повторена в Вашем рапорте от 4 апреля за № 82.

Тогда же начальником моего штаба было отвечено генералу Юзефовичу (письмо от 3 апреля № 04767) о том, что, хотя Царицынское направление имеет очень серьезное значение, тем не менее, по целому ряду соображений, выполнить этот план в тот момент не представлялось возможным.

В половине апреля успешное наступление большевиков за Маныч и угроза Тихорецкой и Ростову вынудили меня усилить группу генерала Кутепова за счет Кавказской Добровольческой армии и войск Терско-Дагестанского края^{360}.

Как от Вас, так и от генерала Эрдели были взяты лучшие кубанские дивизии, и было взято столько, больше чего без ущерба для дела взять нельзя было.

Вы, находясь в то время во главе Кавказской Добровольческой армии, считали, что с наличными силами удержать Каменноугольный район невозможно. Я по совокупности всей обстановки считал, что бросить его нам нельзя.

21 апреля началось наше успешное наступление на Манычском фронте; положение в Каменноугольном районе продолжало ухудшаться, и, как ни нужна была пехота на Маныче, тем не менее ничего из Кавказской Добровольческой армии перевести было нельзя.

В начале мая Вы испросили разрешение приехать в Торговую и здесь доложили, что все пределы перейдены и что необходимо генералу Май-Маевскому дать разрешение на отход. Здесь же, ввиду неоднократно высказывавшегося Вами желания командовать армией на Царицынском направлении и ввиду сосредоточения здесь крупной массы лучшей нашей конницы, Вам предложено было объединить командование всей группой (Кавказской армией), на что Вы охотно согласились.

8 мая была взята Великокняжеская, образована Кавказская армия и я покинул Манычский фронт.

Приехав из Ростова, Вы мне докладывали, что 2-я Кубанская пластунская бригада стремится к своим кубанским частям, на что я Вам ответил, что мною намечено перебросить ее на Царицынский фронт, о том, когда это сделать, в то время не могло быть речи; Вы сами тогда только что приехали из Кавказской Добровольческой армии и, конечно, понимали, насколько ценен на том фронте каждый солдат. Во всяком случае, до постановки на фронт 7-й дивизии 2-я Кубанская пластунская бригада переброшена быть не могла.

Что касается технических средств, то артиллерии Вы имели вполне достаточно, так как сверх состоящей при Ваших дивизиях у Вас была одна, а затем направлена и другая, гаубичные батареи 2-й артиллерийской бригады, единственный тяжелый (с 6-ти дм. гаубицами) дивизион был в Вашей армии, к Вам же еще до Вашего приезда были направлены прибывший автоброневой дивизион и английский авиационный дивизион. Дальнейшее усиление могло произойти бронепоездами и танками, это усиление было обещано, но оно всецело зависело от восстановления жел. дороги. К моменту восстановления мостов через Сал и Есауловский Аксай эти средства были в Вашем распоряжении.

Операцию на Царицын можно было вести двояко: или идти на шее разбитого врага, не давая ему опомниться и приготовиться к встрече, или выждать технические средства, которые Вам были обещаны и ни на один день не запоздали.

Это можно было определить только на месте — не перегружена ли лошадь, везущая кладь.

Вы писали, что не двинетесь вперед ни на шаг, несмотря на все приказания. Но хотя Вас никто не заставлял и не стеснял во времени, Вы решили избрать первый способ действий — идти напролом — и это сделали, не ожидая технических средств, которые, Вы знали, будут, как только будет готова железная дорога.

Эти средства, равно как и 7-ю дивизию, Вы получили не после кровавого урока и не вследствие его, а как только была готова железная дорога и обоз и артиллерия 7-й дивизии были запряжены.

Усилить Вас не 7-й дивизией было нельзя, так как для этого надо было бы остановить успешное продвижение Добровольческой армии и вытягивать части из боя.

По взятии Царицына мне очень хотелось дать отдых доблестной Кавказской армии, но в резерве ее я не оставлял, а 20 июня отдал директиву № 08878, согласно которой Кавказская армия должна была выйти на фронт Саратов — Ртищево — Балашов.

По Вашему докладу предполагалось, что Вы дадите частям отдых в Царицыне и что донцы в состоянии будут гнать противника одни. Отдых Вы определяли в две недели. Я, не зная, в каком виде отошел противник, не возражал Вам, и на другой день я не отменил своего приказа, которого и не отдавал, а приказал в соответствии с общей обстановкой, частью сил преследовать противника (телеграмма от 22 июня № 08911), что Вы и сделали, как доносили, до получения моего приказания (донесение Ваше от 25 июня № 01068).

Также не верно, что я приказал одну дивизию перебросить на левый берег Волги. Я такого приказания не отдавал. В директиве № 08878 буквально сказало: „Теперь же направить отряды для связи с Уральской армией и для очищения нижнего плеса Волги“. Какие будут отряды, предоставлялось всецело Вашему усмотрению, и я был свидетелем Вашего разговора с генералом Мамоновым, когда Вы первоначально назначили один полк, но затем по его просьбе изменили Ваше решение.

Вы пишете, что у Вас взяли 7-ю дивизию, 2-ю Терскую пластунскую бригаду, Осетинские конные полки и взамен 7-й пехотной дивизии не выслали обещанной Вам 2-й Кубанской пластунской бригады.

Вы знали, что 7-я пехотная дивизия дана Вам временно и подлежит возвращению для замены 2-й Кубанской пластунской бригады. Вторую Терскую пластунскую бригаду Вы боевой силой не считали, и эта бригада, после боев у Великокняжеской, была сведена в один батальон, который насчитывал около 200 штыков. Также Вы не считали боевой силой Осетинский конный полк, насчитывавший 60 шашек, и Осетинский стрелковый батальон, который и сформирован не был.

Вы охотно согласились на замену этих частей двумя Ингушскими, двумя Кабардинскими и Инородческим полками, которые тогда же к Вам и прибыли.

А главное, Вы забыли, что все это делалось вследствие Вашего доклада.

Ведь Вы же и Ваш Начальник Штаба тогда поняли, что центр тяжести переносится на Курское и Киевское направление, и представили мне в Царицыне письма (от 18 июня №№ 0963 и 0964) с предложением образовать конную армию в районе Харькова и намечали на Царицынском направлении оставить Кавказскую армию, изъяв из ее состава один Кубанский корпус, 1-ю Конную дивизию и терцев. Ведь это значительно больше того, что взято и по количеству, а главное, по качеству. Взяты такие части, которые Вы за боевую силу не считали и которые компенсированы соответственными частями. Правда, что Вами увод всех перечисленных дивизий намечался и с Вашим уходом из Кавказской армии.

Вторая Кубанская пластунская бригада задержалась в боях в Добровольческой армии так же точно, как Вы до сего времени задержали 2-ю Терскую казачью дивизию.

Вы пишете, что „обещанный войскам отдых был отменен и наступление возобновилось“. Наступление возобновилось, но не по моему капризу, а потому, что этого требовала обстановка, и приказ начать наступление был отдан не мной, а Вами.

Мотивы, почему Ваш доклад о сведении всех Кубанских частей в один корпус не встретил сочувствия, Вам известны, но частично было предположено сократить число штабов, не формировать 4-й Кубанской дивизии, расформировать 4-й Конный корпус, Вы этого не сделали.

Далее Вы пишете, что после Камышина из состава Кавказской армии перебрасывается в Добровольческую новая часть — Терская казачья дивизия, упустив из вида, что это не новая часть, а все та же, о которой было отдано приказание 20 июня при моем посещении Царицына и которая Вами до сего времени была задержана.

Вы несколько раз пишете о том, что от Вас взято и что к Вам ни один человек не прибыл. Шестую пехотную дивизию Вы никогда в расчет не принимаете. Я не знаю, идут ли к Вам пополнения людьми с Кубани, но на замену осетин Вы получили два Кабардинских конных полка, и два еще придут, получили Инородческий полк и получаете два полка и один батальон дагестанцев; взамен 7-й пехотной дивизии идет 2-я Кубанская пластунская бригада; от генерала Эрдели прибыл 6-й Кубанский пластунский батальон.

Что касается 6-й дивизии, то она совершенно такого же типа, как почти все наши дивизии и в Добровольческой армии и в 3-м корпусе; ей посылается все то же, что и в другие дивизии, и если она не может сделаться боеспособной, то надо искать причины, и, может быть, они будут найдены.

Обмундирование специально назначалось для этой дивизии. Строевые офицеры, поступающие в Штаб Главнокомандующего, почти все назначаются в Кавказскую армию, и их там, по-видимому, достаточно, иначе я не могу объяснить, что Вами формируются стрелковые полки для 1-й, 2-й и 4-й Кубанских дивизий.

Вы не довольны, что Ваше предположение относительно Астраханской операции не получило одобрения. Можно ли было начинать операцию на Астрахань в то время, как с севера против Кавказской армии сосредоточены были крупные силы. Ведь поворот части наших сил на юг повел бы немедленно туда же и противника, и он ударил бы по нашим сообщениям, не только по Вашим, но и по донским. На мои по этому поводу соображения Вы ответили, что, понятно, эту операцию можно предпринимать только после разбития Камышинской группы. Камышинская операция кончилась, и теперь армия едва сдерживает фронт, можно ли при этих условиях серьезно говорить о повороте на Астрахань и что было бы теперь, если бы этот поворот состоялся раньше.

Вопросы снабжения, как я уже отметил в начале письма, действительно у нас хромают, и Вы знаете, что вполне наладить это дело при общей разрухе промышленности, при расстройстве транспорта, при самостийности Кубани выше моих сил. Все меры, какие возможно, принимаются. Но вместе с тем Вы смотрите на довольствие трофейными снарядами как на нечто ненормальное. Нет, это вполне нормальное явление, и мы бы не могли существовать уже давно, если бы не имели этого источника.

Местные средства Вы, по-видимому, считаете тоже чем-то, что в расчет идти не должно, так как с одной стороны пишете о продовольственных затруднениях, о том, что армия голодная, а с другой стороны телеграфируете, что личные силы и средства не достаточны, чтобы в полной мере использовать богатства района (телеграмма Ваша генералу Санникову^{361} № 1447).

Какие же основания были у Вас бросить мне обвинение в особом благоприятствовании Добровольческой армии, какие конкретные данные Вы можете привести. Разве не исключительно стратегические соображения все время руководили мной. Ведь, когда генерал Май-Маевский вел героическую, неравную борьбу в Донецком бассейне, у него взяли на Царицынское направление три дивизии, хотя Вы считали силы Добровольческой армии совершенно недостаточными. Была взята дивизия с Северного Кавказа, невзирая на протесты генерала Ляхова и Терекского атамана.

Неужели же теперь, когда перед нами огромные перспективы в виде Киева, Одессы, Курска, нам следует от них отказаться и гнать войска только к Саратову. Но Вы сами же писали, что теперь вопрос решается на Курском направлении (письмо от 18 июня с. г. № 0963).

Вы пишете, что в то время как Добровольческая армия, почти не встречая сопротивления, беспрерывно увеличивается притоком добровольно становящихся в ряды ее опомнившихся русских людей, Кавказская армия, истекая кровью в неравной борьбе и умирая от истощения, посылает на Добровольческий фронт последние свои силы.

Согласуется ли это хоть в малейшей степени с действительностью. Ведь под этими последними силами надлежит разуметь 2-ю Терскую дивизию, едва насчитывающую 520 шашек, сведенную в бригаду и по Вашему отзыву и по отзыву Атамана совершенно небоеспособную, по крайней мере в семь раз меньшую в сравнении с теми силами, которые Вы рекомендовали взять из Кавказской армии. И Вы знаете, что в это же время к Вам идут шесть пластунских и стрелковых батальонов, четыре конных полка (не считая двух калмыцких полков).

Вы меня вините в том, что в Добровольческую армию поступают добровольцы, а Вас не укомплектовывают. Вы прекрасно знаете условия пополнения. Русские люди на Вашем пути такие же, как и на пути Добровольческой армии; в свое время, оценивая Царицынское направление, Вы их настроение предполагали даже лучше, чем в Малороссии. Ну а воздействовать на Кубань, к сожалению, в большей мере, чем я это делаю, не могу, равно как не могу их заставить брать к себе в полки „солдатских“ офицеров.

Издали у других все кажется лучше. Вам кажется, что Добровольческая армия идет, не встречая сопротивления, но Вы не учитываете, что в то время как собственно Кавказская армия занимает фронт в 40 верст, в это же время фронт Добровольческой армии почти 800 верст; что спасать создавшееся трудное положение на Донском фронте будет все та же Добровольческая армия.

В свое время я от генерала Краснова получал упреки, что я добровольческие части разворачиваю где-то в Донецком бассейне, а не шлю к нему на фронт. Теперь я от Вас и от генерала Сидорина получаю требования Добровольческие части посылать в Кавказскую и Донскую армии. Не ирония ли в параллели тех упреков, которые я от Вас получил теперь и которые получил от Вашего начальника штаба в апреле, когда он представлял выдержки из Вашего письма, отстаивавшего Царицынское направление.

Вы пишете: „В то время как там у Харькова, Екатеринослава и Полтавы войска одеты, обуты и сыты, в безводных калмыцких степях их братья сражаются за счастье одной Родины, оборванные, босые, простоволосые и голодные“, а генерал Юзефович в письме от 30 марта № 04472 пишет о войсках, которым, по-Вашему, я особо благоприятствую (добровольцы): „Надо их пополнить, дать им отдохнуть, сохранить этих великих страстотерпцев, босых, раздетых, вшивых, нищих, великих духом, на своих плечах, своим потом и кровью закладывающих будущее нашей Родины, сохранить для будущего. Всему бывает предел. И эти бессмертные могут стать смертными“. И Вы знаете, что этим страстотерпцам ни одного дня отдыха не было дано.

В свое время надо было кому-то отстаивать Каменноугольный район и отстаивали безропотно добровольцы, теперь надо кому-то быть в безводных и голодных степях, которые к тому же, по Вашим же телеграммам, не так уж безводны и голодны, и куда Вы в свое время и просили сосредоточить кубанцев, считая это направление наиболее блестящим и победным.

Странно мне все это писать; ведь это так просто восстановить при малейшей объективности. Еще более странно входить в обсуждение личных отношений. Никто не вправе бросать мне обвинений в лицеприятии. Никакой любви ни мне не нужно, ни я не обязан питать. Есть долг, которым я руководствовался и руководствуюсь. Интрига и сплетня давно уже плетутся вокруг меня, но меня они не затрагивают, и я им значения не придаю и лишь скорблю, когда они до меня доходят. Уважающий Вас А. Деникин».

Ответ главнокомандующего произвел на меня самое тяжелое впечатление. В нем ярко отразились стратегические взгляды главнокомандующего: «Неужели же теперь, — писал генерал Деникин, — когда перед нами огромные перспективы в виде Киева, Одессы, Курска, нам следует от них отказаться и гнать войска только к Саратову». Как и в «Московской директиве», в стремлении овладеть пространством забывались основные принципы стратегии.

Главнокомандующий придал своему ответу полемический характер. Считая, что, «если бы он следовал советам подчиненных ему начальников, то армии Юга России, вероятно, не достигли бы настоящих результатов», генерал Деникин не останавливался перед недостойными намеками.

Упоминая о том, что из Кавказской армии взято «и по количеству и по качеству» много меньше того, что предлагал я сам, когда настаивал на необходимости, удерживая Царицын и выделив часть сил для содействия Астраханской операции, сосредоточить крупную конную массу в районе Харькова, генерал Деникин бросал мне обидный намек: «Правда, что Вами увод всех перечисленных дивизий намечался и с Вашим уходом из Кавказской Армии». Это была очевидная передержка: когда я предлагал переброску части сил из Кавказской армии, я имел в виду, что на остающиеся силы будет возложена задача удержания Царицына и действия на второстепенном Астраханском направлении; и я возражал против ослабления армии, когда ей было поставлено «Московской директивой» «выйти на фронт Саратов — Ртищево — Балашов, сменить на этих направлениях донские части и продолжать наступление на Пензу — Рузаевку — Арзамас и далее Нижний Новгород, Владимир, Москву!!!». Едва ли можно было допустить, что эта разница в стратегической обстановке ускользнула от главнокомандующего…

Упрекая меня в том, что я, указывая на взятые у меня части, не упоминал о тех, которые мне даны взамен, генерал Деникин указывал, что ко мне «придут» два конных Кабардинских полка, что я «получу» два полка и один батальон дагестанцев, что взамен 7-й дивизий «идет» 2-я Кубанская пластунская бригада.

Главнокомандующий не мог не знать, что 7-я дивизия взята у меня в конце июня, а обещанная взамен ее 2-я пластунская бригада полтора месяца спустя еще не прибыла, что большая часть обещанных частей и не может прибыть в ближайшее время.

Странно было читать в письме главнокомандующего: «Я не знаю, идут ли к Вам пополнения с Кубани». Возможно ли было, чтобы главнокомандующий не знал? Или, что «Кавказская Армия занимает фронт в 40 верст», когда, помимо сорокаверстного фронта на севере, войска Кавказской армии действовали по обоим берегам Волги на Астраханском направлении. Это не могло не быть известным главнокомандующему.

Не мог не знать генерал Деникин и того, что район действий Добровольческой армии по сравнению с пустынным Задоньем неизмеримо более богат местными средствами и населением, могущим поставить добровольцев в войска, и когда он писал, что я просил сосредоточить кубанцев в эти «не так уже безводные и голодные степи», «считая это направление наиболее блестящим и победным», он не только бросал мне недостойный намек, но и грешил против истины.

Если доселе вера моя в генерала Деникина как главнокомандующего и успела поколебаться, то после этого письма и личное отношение мое к нему не могло остаться прежним. Хотя письмо и вызвало раздражение против меня главнокомандующего, но оно несомненно имело и благоприятные последствия. Штаб главнокомандующего, получив, вероятно, соответствующие указания свыше, стал относиться к нуждам моей армии с полным вниманием.

В ночь на 20 августа отряд генерала Мамонова благополучно переправился через Волгу и сосредоточился в Царицыне. Я произвел смотр славным полкам 3-й дивизии. После смотра дивизия выступила на присоединение к нашей конной группе. Командование над последней принял генерал Улагай. 2-я Кубанская пластунская бригада и саратовцы были выдвинуты на позицию и должны были принять на себя отходящие войска. К 20 августа стали, наконец, подходить и пополнения с Кубани.

22 августа части 1-го Кубанского корпуса вели бой на линии Пичуга выс. 471, а конная группа в районе хуторов Варламов и Араканцев. К вечеру конная группа, оставив передовые части на линии Древнего Вала, сосредоточилась у станции Котлубань, где к ней подошла 3-я Кубанская дивизия.

Части 1-го Кубанского корпуса в течение дня 22 августа удержали свое расположение, но около 9 часов вечера 4-я Кубанская казачья дивизия была вытеснена из района выс. 392. Вследствие этого генерал Писарев решил отвести войска 1-го Кубанского корпуса на укрепленную позицию. Это и было выполнено в течение ночи на 23 августа и утра 23 августа без помехи со стороны противника.

Таким образом, в 9 часов 23 августа главные силы Кавказской армии заняли следующее расположение: жидкие цепи 1-го Кубанского корпуса, в состав которого вошли Саратовский пехотный полк и 2-я Кубанская пластунская бригада, заняли укрепленную Царицынскую позицию; конная группа генерала Улагая расположилась уступом впереди у станции Котлубань. Расположение конной группы не позволяло противнику маневрировать в полосе между железной дорогой Царицын — Поворино и Доном в обход укрепленной позиции и составляло угрозу для наступления красных против 1-го корпуса.

Между тем X советская армия, преследуя наши отходящие части, тоже разбилась на две группы; наиболее сильная, 28-я стрелковая дивизия, усиленная матросским полком и конной бригадой «товарища» Городовикова, должна была продолжать движение на юг вдоль Саратовского большака, а 37, 38 и 39-я стрелковые дивизии приняли на запад, имея общее направление на станцию Котлубань. Конница противника, ослабленная переброской корпуса Буденного к Воронежу, по невыясненным причинам к 23 августа оставалась несколько в тылу и не могла оказать достаточно полного содействия 37, 38 и 39-й дивизиям.

На 23 августа, как это выяснилось из захваченных нами документов, красный командующий армией, Егоров, поставил своим войскам задачей «овладеть Царицыном». Совет народных комиссаров и «главковерх» Каменев придавали овладению «Красным Верденом» исключительное значение.

Первый участок укрепленной позиции от Волги до балки Грязная занимался Саратовским пехотным полком, левый от балки Грязная до железной дороги 2-м и 8-м пластунскими батальонами. В резерве корпуса остатки гренадер и 3-й пластунской бригады были расположены в восточной части села Городища и 4-й пластунский батальон в селе Уваровка. Наблюдение за рекой Волгой возложено на Саратовский конный дивизион. Что касается двух конных дивизий, подчиненных генералу Писареву, то 4-я Кубанская дивизия должна была перейти в корпусной резерв южнее станции Разгуляевка, а Сводно-Горская дивизия получила приказание идти в резерв командующего армией в село Ивановка (25 верст южнее Царицына), обе дивизии вследствие большого утомления людей и лошадей задержались с выполнением указанных передвижений и временно оставались в непосредственной близости укрепленной позиции (4-я Кубанская дивизия в селе Городище, а Сводно-Горская в селе Уваровка). Считая себя в совершенной безопасности, дивизии стояли расседланными и люди отдыхали.

Эвакуация Царицына к подходу армии закончилась. Мой штаб перешел в поезд, который стоял наготове на городском вокзале. Я с генералом Шатиловым и несколькими офицерами штаба оставался в городе. Последний казался вымершим.

Выполняя поставленное красным командованием задание, 28-я советская дивизия, наступая вдоль большой дороги, около полудня заняла село Орловка и, развернувшись, после полудня повела наступление на фронт река Волга — балка Грязная. Атака поддерживалась чрезвычайно напряженным огнем наземной артиллерии и Волжской флотилией красных.

Главный удар красные направили по дороге Прудки — Городище. Наступление велось густыми цепями и весьма решительно. Атакованный по всему фронту Саратовский пехотный полк, пополненный пленными, не выдержал и при приближении красных цепей к проволоке прекратил огонь и начал сдаваться. Благодаря измене Саратовского пехотного полка, весь атакованный участок укрепленной позиции перешел в руки красных.

Выдвинутый генералом Писаревым из своего резерва из села Уваровка 4-й пластунский батальон повел контратаку через западную часть села Городища, но почти сейчас же остановился, не будучи в силах сдержать превосходного по силе противника. Восточнее Городища гренадеры не могли выдвинуться из балки Мокрая Мечетка и держались с трудом. Взвод 3-й Кубанской пластунской батареи, став на открытую позицию к северу от городищенской церкви, с величайшим самоотвержением расстреливал в упор наступающие цепи красных, которые уже начинали спускаться в село Городище. К этому времени 4-я Кубанская и Сводно-Горская дивизии, отдыхавшие в тылу и лишенные, по условиям местности, возможности видеть бой, но беспокоимые общей обстановкой тревоги, поседлали лошадей и начали строиться на скатах балки Мокрая Мечетка, откуда им открывалась картина боя. Дивизии не успели получить приказаний, но положение было настолько ясно и необходимость немедленного вступления в бой конницы представлялась настолько очевидной, что как командующий 4-й Кубанской дивизией полковник Скворцов, так и командующий Горской дивизией полковник Шинкаренко^{362}, не сговорившись между собой, решили ударить на врага.

4-я Кубанская дивизия атаковала между Саратовским большаком и селом Городищем, а Сводно-Горская дивизия в общем направлении дороги к Прудки — Городище. Конная атака была настолько для противника неожиданной и велась настолько стремительно, что победоносная до того пехота красных не могла выдержать удара и обратилась в беспорядочное бегство. Наша конница, понесшая во время атаки значительные потери, гнала противника за проволочные заграждения, на которых красные, не находя выхода, или гибли, или сдавались. Преследование продолжалось почти до села Орловка и было остановлено лишь развертыванием резервов красных и сильным артиллерийским огнем. По окончании атаки обе дивизии начали собираться внутри нашей укрепленной позиции, к северу от села Городища. В этой первой атаке конницы были совершенно разгромлены все прорвавшиеся части 28-й стрелковой дивизии, потерявшие помимо большого числа убитых 800 пленных и много пулеметов.

Оставленные саратовцами окопы занял 4-й пластунский батальон. Таким образом, положение на наиболее угрожаемом направлении было восстановлено, а противнику нанесен тяжкий удар. Войска окрылились, уверовали в победу.

С началом сражения я выехал из Царицына на поле боя, к станции Разгуляевка, куда прибыл во время первой атаки нашей конницы. Я только что разыскал генерала Писарева, как последний получил донесение от командира Саратовского конного дивизиона, наблюдавшего берег Волги: приданный к 28-й советской стрелковой дивизий, матросский полк под прикрытием сильнейшего артиллерийского огня с судов речной флотилии вел наступление между Волгой и Саратовским большаком, где наши оборонительные работы были еще не закончены и проволочные заграждения местами еще отсутствовали. Почти не встречая сопротивления, устремившись главным образом через участок, сданный саратовцами, матросский полк овладел всем правым флангом нашей позиции и, распространяясь далее на юг, занял на окраине города орудийный и французский заводы; отдельные группы красных, пройдя французский завод, приближались уже к домам города Царицына. Я приказал генералу Писареву атаковать прорвавшегося противника во фланг гренадерами и послал по телефону приказание генералу Шатилову спешно выдвинуть на северную окраину города мой конвой. Генерал Шатилов сам уже отдал это приказание, дивизион конвойцев уже двинулся на рысях. Сев в автомобиль, я помчался к 4-й Кубанской дивизии, которая только что после своей атаки отошла в лощину к югу от деревни Разгуляевки и едва успела спешиться. Я приказал полковнику Скворцову атаковать матросов во фланг в общем направлении на орудийный завод, стремясь отрезать прорвавшихся.

Отдав приказание полковнику Скворцову, я помчался в город. По улицам тянулись отходящие обозы, шли длинные транспорты раненых, обгоняя повозки, спешили кучки тянувшихся в тыл солдат, бежали испуганные, растерянные обыватели, с узлами домашнего скарба… У помещения штаба стояли два грузовика, грузились последние телефонные и телеграфные аппараты. Тут же стояли поседланные, мои и начальника штаба, кони и несколько конвойных казаков. Генерал Шатилов отдавал распоряжения последним остававшимся еще в городе офицерам штаба; офицеры спешили на вокзал, где стоял еще, готовый к отходу, поезд штаба.

Приказав отправить штабной поезд на станцию Сарепта, а автомобилям штаба, проехав мост через реку Царица, ожидать за мостом приказаний, мы с генералом Шатиловым сели на коней и в сопровождении нескольких ординарцев и конвойных казаков рысью направились к северной окраине города. Я решил в случае необходимости оставить город, отходить с войсками. Мы подъезжали к вокзалу, когда над городом прогудел снаряд. Снаряд ударил в один из железнодорожных пакгаузов, раздался взрыв, черный клуб дыма взвился над вокзалом. Пыхтя отходил со станции поезд штаба. Другой снаряд ударил недалеко от нас в какой-то дом, деревянная постройка пылала… Стреляла прорвавшаяся с севера неприятельская флотилия. Нам встретился конвоец с донесением. Конвойцы, спешившись, наступали на орудийный завод, противник отходил.

Мы выехали за город, направляясь к хутору Лежневу, где я оставил генерала Писарева. Стало темнеть. Бой впереди затих, изредка гремели артиллерийские выстрелы. «Отходящих частей не видно. Вероятно, войска удержались», — заметил генерал Шатилов. «Наша контратака во фланг должна была остановить противника. Я не дождался самой атаки, но думаю, что противник отброшен», — согласился я.

Мы подъехали к хутору Лежневу, когда стало совсем темно. Во дворе усадьбы стояли кони, в окнах светился огонь. «Положение полностью восстановлено», — доложил генерал Писарев. Он только что получил подробное донесение с нашего правого фланга.

Полковник Скворцов с тремя полками 4-й Кубанской дивизии и 3-м Кабардинским полком, получив от меня приказание, атаковал красных. Полки, окрыленные своим первым успехом, стремительно бросились в атаку и, несмотря на жестокий огонь с судов, смяли матросов. Красные матросы, оборонявшиеся ожесточенно, были почти полностью уничтожены. Одновременно подошедший на рысях, спешившийся на окраине города конвой вытеснил передовые части красных с французского завода. В наши руки попало много пулеметов. Пленных, благодаря упорству боя, было взято всего около 500 человек. Остатки красных бежали за линию Рыков — Орловка.

Двинутая из села Городища наша пехота (гренадеры) беспрепятственно заняла правофланговый участок укрепленной позиции, полностью восстановив положение. Напряженность боя стала падать. Противник ограничивался сильным артиллерийским огнем по всему фронту от Волги до балки Грязная. Только на участке к северу от села Городища красные около 6 часов вечера произвели еще одну попытку наступления и овладели было частью наших окопов, но были отброшены нашей контратакой и отошли к Орловке. Мы в полной темноте вернулись в Царицын. На вокзале я нашел переданные по телеграфу донесения генерала Улагая и Савельева.

Бой нашей конницы у Котлу бани был также для нас успешен. Как упоминалось выше, здесь к вечеру 22 августа сосредоточилась вся конная группа генерала Улагая (1-я Конная, 2-я и 3-я Кубанские дивизии, Ингушская конная бригада), оставившая передовые части по линии Древнего Вала. С утра 23 августа части 37, 38 и 39-й стрелковых советских дивизий перешли в наступление на станцию Котлубань и потеснили наши передовые части.

Сохраняя сосредоточенное расположение, генерал Улагай умышленно допустил наступлению красных развиться, дал им подойти к участку железной дороги — мост через реку Котлубань — ст. Котлубань, после чего сразу же перешел в стремительное контрнаступление, атакуя всей массой конницы, поддержанной огнем нескольких бронепоездов. Пехота красных не выдержала удара и бросилась бежать. Наша конница преследовала противника примерно до линии выс. 471 — хутор Варламов — хутор Араканцев, после чего согласно приказанию генерала Улагая снова собралась к станции Котлубань. В бою под Котлубанью нами было захвачено 4 орудия, 60 пулеметов и более 4000 пленных.

Генерал Савельев, против которого противник с утра также перешел в наступление, заслонившись частью сил с фронта, обрушился своей конницей на левый фланг красных, разбил врага и, обратив в бегство, захватил 7 орудий, 30 пулеметов и 1370 пленных. За весь день мы взяли всего 11 орудий, 104 пулемета и около 7000 пленных. Но самое важное было то, что этот успех вернул войскам веру в победу, вдохнул новые силы истомленным и подавленным 250-верстным отступлением полкам. Мы ночевали на вокзале. Я спал в служебном кабинете начальника станции, положив на диван свою бурку и подложив под голову седельную подушку.

Красное командование, понесшее жестокое поражение, не отказывалось, однако, от продолжения борьбы. С рассветом 24-го противник возобновил свои атаки на всем фронте между Волгой и Доном. Части генерала Писарева в течение дня неоднократно переходили в контратаки.

К вечеру 24-го мы удержали все свои позиции. На левом фланге генерал Улагай вновь одержал крупный успех, захватив 1590 пленных и пулеметы. В то же время генерал Савельев, преследуя разбитого накануне противника, довершил его поражение, вновь захватив пленных и пулеметы.

Ночью противник сделал налет аэропланов на город, сбросил несколько бомб, не причинив вреда. Мы с генералом Шатиловым и нашим небольшим оперативным штабом вернулись на жительство в город. Штаб армии оставался в поезде на станции Сарепта. 25-го противник, видимо выдохшийся, ограничился артиллерийской стрельбой. К вечеру прибыли в Царицын танки и я наметил 26-го перейти в общее наступление.

После сражения 23 августа группировка красных оставалась неизменной: 1) 28-я стрелковая дивизия с приданными ей частями к северу от укрепленной Царицынской позиции в районе села Орловка; 2) разбитые 37, 38 и 39-я дивизии, несколько усилившиеся подошедшими с севера конными частями к северу и северо-востоку от станции Котлубань в районе хуторов правого берега реки Сакарка и станции Качалинская. Две эти группы не имели непосредственной связи по фронту, что позволяло нам бить врага по частям.

Утром 24 августа в район разъезд Конный — хутор Безродненский была переброшена Сводно-Горская дивизия, разведка которой в течение 24 и 25 августа выяснила, что красные занимают лишь сравнительно узкий фронт от Волги по северной стороне Орловской балки; правый фланг их определился у верховьев этой балки и обеспечивался сравнительно слабыми силами конницы, 28-м конным полком, или даже частью его. Красные настолько мало опасались за свой фронт, что к северо-западу от верховьев балки Орловская в районе балок Забазная и Грачи нигде не было даже их разведывательных частей и наши разъезды, не встречая противника, проходили на высоту 471. Только к вечеру 25 августа здесь появились мелкие разъезды красных.

В общем же правый фланг 28-й стрелковой дивизии оставался совершенно неприкрытым и между ним и ближайшими к нему частями Качалинской группы имелся абсолютно никем не занятый промежуток около 20 верст.

Я решил вести главную атаку против Орловской группы красных именно со стороны хутора Безродненского, охватывая ее висящий в воздухе правый фланг и выходя в тыл противнику. Для этого в районе хутора Безродненского должна была быть сосредоточена ударная группа с прибывшими танками. Одновременно части 1-го Кубанского корпуса должны были перейти в наступление на Орловку с фронта. Для сформирования ударной конной группы приходилось извлечь часть конницы из состава конной группы генерала Улагая. Бои последнего у станции Котлубань не позволили сделать это ранее 26-го, и наступление пришлось отложить на один день, назначив его на 27 августа.

Ближайшее руководство всей операцией было возложено на временно командующего 1-м Кубанским корпусом генерала Писарева. Конная группа генерала Бабиева в составе 3-й Кубанской и Сводно-Горской дивизий с танками должна была, сосредоточившись в районе хутора Безродненского, на рассвете 27 августа атаковать противника с севера от Орловской балки, нанося ему удар во фланг и тыл. Одновременно гренадеры и части 2-й Кубанской пластунской бригады, имея за собой 4-ю Кубанскую дивизию, должны были, перейдя в наступление на участке река Волга — балка Грязная, атаковать Орловку с фронта.

Около 7 часов конная группа генерала Бабиева сосредоточилась у хутора Безродненского и, перейдя главными силами балку, приступила к выполнению охватывающего маневра. Танки с одним конным полком двигались несколько правее главных сил конной группы от Безымянного хутора, что в одной версте южнее хутора Безродненского, прямо к верховьям Орловской балки. В своем движении танки натолкнулись на сторожевое охранение 28-го советского конного полка, которое крайне поспешно отошло, после чего по всему фронту красных распространилось известие о появлении наших боевых машин.

Эффект, произведенный на противника этим известием, был так велик, что пехотные части 28-й стрелковой дивизии, не ожидая не только атаки, но даже и появления наших танков, начали поспешный отход на север, бросив почти без сопротивления свои позиции к северу от Орловской балки, которые и были очень легко заняты пехотой генерала Писарева.

Между тем конница генерала Бабиева, имея впереди части Сводно-Горской дивизии, успела выйти к северу от верховьев Орловской балки и, тесня 28-й советский конный полк, подходила к запруженному отступающей пехотой, артиллерией и обозами Саратовскому большаку. Атака частей Сводно-Горской дивизии обратила отступление противника в беспорядочное бегство. Весь участок большой дороги от Орловки до высот южнее Пичуги включительно был усеян брошенными орудиями, повозками и различного рода имуществом. 28-я стрелковая дивизия избегла полного уничтожения только благодаря появлению со стороны села Орловка красной конной бригады «товарища» Городовикова, прикрывавшей с юга отход своей пехоты и сохранившей полный порядок. Бригада эта оттеснила на запад малочисленные полки Горской дивизии, причем был убит герой Кабарды полковник Заур-Бек Серебряков. Подоспевшая 3-я Кубанская дивизия отбросила конницу красных. Преследуемый Сводно-Горской и 4-й Кубанской дивизиями противник в большом расстройстве отошел за Пичугу и, хотя здесь наше преследование за утомлением коней приостановилось, продолжал безостановочно отступать к Дубовке. Некоторые пехотные части красных бежали за Дубовку.

Наша пехота и 3-я Кубанская дивизия остановились в районе Орловки. Я проехал к ним и поздравил войска с новой победой. К вечеру в Орловку была оттянута 4-я Кубанская дивизия. Там собралась вся группа генерала Писарева. Впереди, у Пичуги, оставалась Сводно-Горская дивизия, ведшая разведку на Пичужинскую, Дубовку и Прудки. В результате дня 27 августа, хотя Орловская группа красных и избегла полного уничтожения, тем не менее ей был нанесен жестокий удар. Красные потеряли 13 орудий, много пулеметов и около 2000 пленных. 28-я советская дивизия была почти полностью уничтожена. В боях 23–27 августа II и X красные армии были жестоко разгромлены, оставив в наших руках около 18 000 пленных, 31 орудие и 160 пулеметов. Окрыленная победой, Кавказская армия вновь обрела свои силы. Войска с верою смотрели вперед.

Поездка моя в Екатеринодар и переговоры с атаманом и членами правительства оказались не бесплодными. Пополнения с Кубани стали подходить. Укрывавшиеся в станицах казаки массами возвращались на фронт. Полки быстро пополнялись. После письма моего генералу Деникину штаб главнокомандующего стал весьма внимателен, просьбы моего штаба быстро исполнялись. Армия получила часть уже давно обещанного обмундирования, и пехотные и пластунские части оделись в английские френчи, шинели и прекрасные, прочные ботинки.

Захваченной у противника артиллерией укомплектовывались наши батареи, число орудий в большинстве батарей стало нормальным. Огромные, попавшие в наши руки неприятельские обозы давали возможность сформировать войсковые и армейские транспорты. Работы по дальнейшему укреплению позиций неустанно продолжались. К 5–6 сентября весь фронт позиции до самой Волги затянулся проволокой. Строились блиндажи для позиционной артиллерии. Наши аэропланы ежедневно совершали налеты в тыл красных, бомбардировали неприятельские резервы, отыскивали и забрасывали бомбами красные батареи. Английским отрядом летчиков было потоплено несколько вооруженных неприятельских пароходов.

Город, хотя и опустевший, понемногу возвращался к нормальной жизни. Ввиду эвакуации всего гражданского управления все заботы о занятой войсками местности перешли к моему штабу. Я назначил состоящего в моем распоряжении графа Гендрикова^{363}, бывшего орловского губернатора, начальником города; последний с помощью оставшихся в Царицыне двух членов управы принял на себя заботы о городском благоустройстве.

Между тем на Черноярском направлении упорные бои не прекращались. Подтянув к Черному Яру части, взятые из состава IV и XI красных армий, противник перешел в наступление против частей генерала Савельева (Астраханская конная дивизия^{364}, вновь сформированные стрелковые полки 2-й Кубанской и Горской дивизий), стремясь выйти к Сарепте на сообщения Кавказской армии. В ряде упорных боев наши части понесли тяжелые потери. Особенно тяжела была потеря тяжко раненного ружейной пулей в голову начальника Астраханской дивизии генерала Савельева. Блестящий кавалерийский начальник, прекрасно разбиравшийся в обстановке, храбрый и решительный, он весьма удачно в течение двух месяцев действовал со своей дивизией, обеспечивая тыл армии с юга. К 27 августа красные заняли Райгород. Дальнейшее их продвижение угрожало общему положению Кавказской армии.

Я решил после победы 27 августа перебросить на Черноярское направление 3-ю Кубанскую дивизию, объединив командование всеми войсками на этом направлении в руках начальника последней генерала Бабиева. С возвращением в строй генерала Бабиева временно командовавший 3-й дивизией генерал Мамонов был назначен начальником вакантной 2-й дивизии. Ему ставилось задачей разбить противника и в дальнейшем овладеть Черным Яром, чтобы раз навсегда покончить с Черноярской группой красных.

Рядом успешных боев генерал Бабиев отбросил противника в укрепленный Черноярский лагерь. Часть его конницы, обойдя Черный Яр с юга, вышла к Волге на участке Грачевская — Соленое — Займище. С 1 по 10 сентября части генерала Бабиева захватили около 3000 пленных, 9 орудий и 15 пулеметов. Черноярская группа красных потеряла свою активность.

На Северном фронте Кавказской армии красные спешно пополняли и приводили в порядок свои разбитые в конце августа армии. 7 сентября противник повел второе наступление на Царицын, избегая прежнего дробления на две изолированных, одна от другой, группы и направляя главный удар на Котлубань.

Наша группировка в общем оставалась прежней: 1-й Кубанский корпус на укрепленной Царицынской позиции, имея конницу и пластунов на передовой позиции, к северу от Орловской балки, и Саратовский конный дивизион в хуторе Безродненском; конница генерала Улагая, усиленная 4-м пластунским батальоном и танками, у станции Котлубань.

8 сентября завязался бой передовых частей на линии балка Сухая Мечетка — высота 392 — балка Грачи — хутор Грачевский. 9 сентября противник повел энергичное наступление на станцию Котлубань со стороны хуторов Варламов и Араканцев, направляя в то же время крупные силы конницы корпуса Жлобы западнее реки Котлубань во фланг и тыл генералу Улагаю. Движение это сперва имело успех, и передовые части красных проникли почти до хуторов Рассошинских. Удар 1-й Конной дивизии, угрожавшей отрезать противника, вынудил конницу Жлобы поспешно отойти на север, положение к западу от железной дороги было восстановлено. В районе, непосредственно прилегающем к железной дороге, 4-й пластунский батальон удержал свое расположение. Далее на восток генерал Мамонов со 2-й Кубанской дивизией, поддержанной танками, не допустил противника перейти линию Древнего Вала.

В общем день прошел для нас успешно. Однако силы противника далеко не были исчерпаны. Я предвидел повторение атак на группу генерала Улагая и поспешил усилить ее за счет 1-го Кубанского корпуса, перебросив к Котлубани сначала Кабардинскую дивизию (бывшая Сводно-Горская), а затем и бригаду 1-й Кубанской дивизии. 10 сентября бой возобновился. Считая наиболее угрожаемым свой правый фланг, генерал Улагай сосредоточил к востоку от железной дороги между станцией Котлубань и хутором Грачи, под общим начальством генерала Мамонова, 2-ю Кубанскую дивизию, Кабардинскую дивизию и бригаду 1-й Кубанской дивизии со всеми танками; непосредственные подступы к станции Котлубань оборонял 4-й пластунский батальон, поддерживаемый бронепоездами; к западу от железной дороги оставался 4-й Конный корпус генерала Топоркова, в составе 1-й Конной и 4-й Кубанской дивизии и Ингушской конной бригады. Группировка эта оставалась неизменной во все время последующих боев.

С утра 11 сентября красные возобновили наступление против группы генерала Улагая, ведя главную атаку значительными силами пехоты и конницы восточнее железной дороги. Остановив сосредоточенным огнем многочисленных батарей и выдвижением танков пехоту красных, генерал Мамонов перешел в решительное наступление через хутор Грачи и далее на север и северо-восток. Опрокинув врага и неотступно преследуя его до села Прудки, он почти полностью уничтожил красную пехоту, взяв несколько тысяч пленных и много трофеев. Одновременно 4-й Конный корпус отбросил конницу Жлобы к хуторам Араканцев и Заховаев. На ночь группа генерала Улагая вновь сосредоточилась в районе хутор Грачи — станция Котлубань — хутор Котлубанский.

Одновременно с успешным боем конницы генерала Улагая 1-й Кубанский корпус 11 сентября тоже перешел в наступление по всему фронту, сбил противника и отбросил его в район Дубовки, заняв передовыми частями Пичугу.

В боях 9–11 сентября красные понесли значительные потери убитыми, ранеными и пленными. Пехотные части противника, пришедшие в полное расстройство, были отведены на север от линии Пинчужинская — Прудки, и только конница Жлобы оставалась выдвинутой вперед перед правым флангом своей разбитой армии. Конница эта предпринимала еще раз частичную попытку атаковать группу генерала Улагая 13 сентября, но попытка эта была сравнительно легко отбита нами, и части «товарища» Жлобы поспешно отошли на север.

После боя 13 сентября на Северном фронте армии вновь наступило затишье. Я поспешил воспользоваться этим, дабы завершить операции на южном направлении. Закончившая укомплектование 3-я Кубанская пластунская бригада и часть снятой с Северного фронта артиллерии были направлены к генералу Бабиеву. Последнему ставилась задача овладеть Черным Яром. К сожалению, генерал Бабиев, прекрасный кавалерийский начальник, плохо умел пользоваться пехотой и с поставленной ему задачей не сумел справиться. Начатая им без достаточной артиллерийской подготовки 24 сентября атака укрепленной Черноярской позиции не удалась. 3-я пластунская бригада понесла громадные потери и к дальнейшим активным действиям оказалась уже неспособной. Противник, оставаясь за проволокой, продолжал удерживать Черный Яр.

27 сентября противник на севере по всему фронту между Волгой и Доном вновь перешел в наступление, нанося главный удар своей конницей «товарищей» Думенко и Жлобы. Конница красных, сосредоточенная в станице Качалинской, направлялась вдоль Дона через хутор Вертячий с задачей выйти в тыл Кавказской армии.

Настойчивые атаки, веденные красными в полосе между Волгой и железной дорогой, к вечеру 27 сентября были всюду отбиты нами. Наши части захватили много пленных. В этот день в бою у хутора Грачи был убит командовавший правофланговой группой конницы генерала Улагая генерал Мамонов. Это была для армии невознаградимая потеря. К западу от железной дороги коннице красных, наступавшей в подавляющих силах, удалось занять хутор Вертячий.

28 сентября напряженность боев к востоку от железной дороги значительно ослабела. Жестокая неудача, понесенная красными накануне, исчерпала их порыв. Между тем конница Думенко и Жлобы с утра двинулась на юг через хутор Песковатский и далее по Песковатской балке в общем направлении на станцию Карповка. Около 11 часов конница эта вступила в бой с двумя слабыми полками 1-й Конной дивизии на высотах к западу от хуторов Бабуркин — Алексеевский. Встретив сопротивление, красная конница приостановила свое наступление и около 12 часов, не достигнув станции Карповка и опасаясь за свой тыл, повернула назад на хутор Вертячий, где и заночевала.

Я послал приказание генералу Улагаю перейти в наступление, нанося удар в тыл коннице противника, стремясь прижать ее к Дону. К сожалению, генерал Улагай после ряда тяжелых боев замешкался и дал возможность противнику 29 сентября, потеснив части 4-го Конного корпуса, выйти в глубокий тыл армии. После полудня красные заняли станцию Карповка, захватив линию железной дороги Лихая — Царицын.

Армия еще раз переживала часы крайнего напряжения. В распоряжении моем почти не было свободных сил. Утром в этот день я выехал на станцию Чир, условившись встретиться с командующим Донской армией. Мы хотели сговориться о совместных дальнейших действиях. Поезд генерала Сидорина уже стоял на станции Чир. В поезде командующего армией застал я недавно вернувшегося после продолжительного рейда в тыл красных генерала Мамонтова. Имя генерала Мамонтова было у всех на устах. Донской войсковой круг торжественно чествовал его, газеты были наполнены подробностями рейда.

Я считал действия генерала Мамонтова не только неудачными, но явно преступными. Проникнув в тыл врага, имея в руках крупную массу прекрасной конницы, он не только не использовал выгодности своего положения для разгрома войск противника, но явно избегал боя, все время уклоняясь от столкновений.

Полки генерала Мамонтова вернулись обремененные огромной добычей в виде гуртов племенного скота, возов мануфактуры и бакалеи, столового и церковного серебра. Выйдя на фронт наших частей, генерал Мамонтов передал по радио привет «родному Дону» и сообщал, что везет «Тихому Дону» и «родным и знакомым» «богатые подарки». Дальше шел перечень «подарков», включительно до церковной утвари и риз. Радиотелеграмма эта была принята всеми радиостанциями. Она не могла не быть известна и штабу главнокомандующего. Однако генерал Мамонтов не только не был отрешен от должности и предан суду, но Ставка явно его выдвигала…

Мы только что сели завтракать, как генерал Шатилов вызвал меня к телеграфному аппарату. Он успел передать мне, что станция Карповка красными занята, как ток прервался… Я оказался отрезанным от своей армии.

Я решил во что бы то ни стало вернуться к своим войскам. Условившись с генералом Сидориным о последующих действиях, причем он обещал мне отдать распоряжение своим правофланговым частям перейти в наступление, и приказав поезду своему следовать в Царицын через Ростов и Торговую, я выехал автомобилем на хутор Верхнецарицынский. Со мною ехал адъютант. На случай встречи красной конницы мы вооружились пулеметом. Сумерки быстро спускались. Мы мчались, напряженно вглядываясь в даль. В полную темноту прибыли мы в хутор Верхнецарицынский, забитый многочисленными обозами. Передавались слухи о том, что конница противника уже в Царицыне, что поезд мой захвачен красными. Не останавливаясь, я проехал на станцию Тингуту и отсюда на паровозе помчался в Царицын. В час ночи я был уже в Сарепте, откуда по аппарату связался с начальником штаба. Генерал Шатилов находился по-прежнему на станции Воропоново, куда я с началом операции перенес свой оперативный штаб, так как противник последние дни беспрерывно обстреливал город с левого берега своей артиллерией.

Красные, заняв станцию Карповка, дальше не продвигались. Генерал Шатилов отдал распоряжение срочно перебросить к Карповке из Царицына единственный, бывший в его распоряжении, 2-й Манычский полк (Астраханской дивизии).

Оправившийся 4-й Конный корпус перешел в наступление со стороны высоты 444, а генерал Улагай двинул наконец в тыл красным через хутор Котлубанский группу полковника Муравьева^{365} в составе Кабардинской дивизии, Ингушской и Дагестанской конной бригады, а затем и части 2-й Кубанской дивизии.

Чувствительные к угрозе своим сообщениям красные начали оттягивать свои силы от станции Карповка, вступив в бой с полковником Муравьевым в районе хуторов Рассошинских. К рассвету подошел Манычский полк, вскоре занявший станцию Карповка.

30 сентября красная конница, теснимая нашей, отошла к хутору Вертячему, где в течение всего дня вела бой с частями полковника Муравьева, объединившего командование и над 4-м Конным корпусом.

1 октября Думенко и Жлоба очистили хутор Вертячий и отошли сперва к станции Качалинская, а затем и дальше на север к станции Иловлинская. Продвижение донцов на север заставило красное командование вскоре оттянуть с моего фронта свою конницу. Это позволяло моей армии самой перейти в наступление.

1 октября я вернулся из Воропонова в Царицын. Противник продолжал изредка обстреливать город. Один осколок попал в крышу моего вагона. Однако вскоре наша воздушная разведка обнаружила батарею врага. Замеченные две шестидюймовые гаубицы были атакованы нашей эскадрильей. Удачными попаданиями метательных снарядов неприятельская артиллерия была приведена к молчанию.

Проездом из Пятигорска в Таганрог приехал навестить меня главноначальствующий Северного Кавказа генерал Эрдели. Он, между прочим, сообщил мне о дошедших до него слухах, будто бы между мною и генералом Деникиным за последнее время «нелады». Говорили, что я разошелся с главнокомандующим не только в вопросах военных, но и политических. Имя мое будто бы противопоставлялось генералу Деникину правыми общественными кругами, недовольными политикой главного командования. Все это, конечно, не имело оснований. Сидя безвыездно в Царицыне, я был далек от политической жизни. Из крупных общественных деятелей я мало кого знал. Однако в нездоровой атмосфере тыла чья-то незримая рука продолжала вести недостойную игру.

4 октября все части Северного фронта Кавказской армии перешли в наступление. Сломив в ряде боев ослабленного предыдущими неудачами противника, взяв несколько тысяч пленных, большое число орудий и пулеметов, наши части к 10 октября вышли главными силами на линию Дубовка — хутор Шишкин, где и остановились, выдвинув передовые части на высоту села Лозного.

Третье наступление красных окончилось так же неудачно, как и первые два. В шестинедельных упорных боях Царицынская группа противника, в состав которой вошли части II, IV, X и XI красных армий, была жестоко разгромлена. Дух противника был сломлен. Между тем успевшая отдохнуть и значительно пополниться Кавказская армия после ряда одержанных побед успела совершенно окрепнуть. Опасность Царицыну можно было считать на долгое время устраненной. Главнокомандующий поздравил армию с победой, отметив в телеграмме, что «талантливое руководство командующего армией и доблесть войск обеспечили победу».

6 октября я отдал армии приказ: «Славные войска Кавказской армии! Два месяца тому назад противник, собрав многотысячные полчища, бросил их на Царицын. Истомленные четырехсотверстным походом через безводную Калмыцкую степь, с рядами, поредевшими в кровавых боях под Великокняжеской, Царицыном и Камышином, Вы были сильны одной лишь доблестью. Бестрепетно приняли Вы удар во много раз сильнейшего врага.

Отходя шаг за шагом, с безмерным мужеством отбивая жестокие удары противника, Вы дали мне время укрепить Царицын и собрать на помощь Вам войска. В решительном сражении 23–26 августа Вы разгромили II и X неприятельские армии и десятитысячную конницу врага, наступавшие на Царицын с севера. 18 000 пленных, 31 орудие и 160 пулеметов стали Вашей добычей.

Обратясь на юг, Вы в боях с 1 по 10 сентября нанесли полное поражение обходившим Вас с тыла частям IV и XI неприятельских армий, вновь захватив 3000 пленных, 9 орудий и 15 пулеметов. Выдвинув подкрепления, враг с мужеством отчаяния через 15 дней пытался повторить удар. В боях с 28 сентября по 3 октября все бешеные атаки его отбиты, и 4 октября армия перешла в наступление.

Ныне противник отброшен к северу от города на 50 верст, и Царицыну в настоящее время опасность не угрожает. Блестящая разработка операции штабом армии, во главе с генералом Шатиловым, прекрасное руководство боем старших начальников, генералов Улагая, Писарева, Топоркова, Бабиева, Савельева и Мамонова, доблесть начальников всех степеней и беззаветная храбрость войск обеспечили победу. Ура Вам, славные Орлы Кавказской армии. Генерал Врангель».

Работа моего штаба в течение всего периода летней кампании действительно достойна была благодарности. Генерал Шатилов в должности начальника штаба армии оказался для меня совершенно незаменимым помощником. Блестящего ума, выдающихся способностей, обладая большим военным опытом и знаниями, он при огромной работоспособности умел работать с минимальной затратой времени. Дело у него буквально горело. Избавляя меня от многочисленных второстепенных вопросов и принимая на себя, когда того требовали обстоятельства, ответственные решения, он в то же время не посягал на свободу моих, составляя в этом случае редкое исключение среди наиболее способных офицеров нашего Генерального штаба. Помимо служебных, я был связан с Шатиловым и старыми дружескими отношениями.

Состав ближайших сотрудников моего штаба был так же весьма удачен. Часть из этих сотрудников, как то дежурный генерал Петров, начальник артиллерии генерал Макеев, начальник военных сообщений генерал Махров, состояли в штабе еще в бытность начальником штаба генерала Юзефовича, другие, как генерал-квартирмейстер генерал Зигель и начальник снабжений генерал Вильчевский^{366}, начали работу свою уже при генерале Шатилове. Работа начальника снабжений требовала от последнего в настоящих условиях особенных способностей. Несмотря на огромные богатства местными средствами занятой войсками Юга России территории и крупную материальную помощь в военном снабжении, оказываемую нам англичанами, войска во всем нуждались. Главные органы снабжения Ставки не справлялись со своей задачей и не умели должным образом использовать ресурсы страны. Доставляемое англичанами имущество большей частью растрачивалось, и в то время, как не только все тыловые управления и учреждения, но и значительное число обывателей были одеты в свежее английское обмундирование, войска получали самое ничтожное количество вещей.

Еще 7 сентября я писал генералу Романовскому: «Глубокоуважаемый Иван Павлович! Месяц тому назад я обратился с письмом к Главнокомандующему, в коем с полной откровенностью изложил печальное состояние моей армии, явившееся следствием целого ряда возложенных на нее непосильных задач. Я получил ответ, наполненный оскорбительными намеками, где мне бросался упрек, что я руководствуюсь не благом дела и армии, а желанием победных успехов. Есть обвинения, которые опровергать нельзя и на которые единственный достойный ответ молчание. Служа только Родине, я становлюсь выше личных нападок и вновь через Вас обращаюсь за помощью моей армии. Армия раздета; полученных мною 15 000 разрозненных комплектов английского обмундирования, конечно, далеко не достаточно, раненые уходят одетыми и заменяются людьми пополнения, приходящими голыми. Тыловые войска из военнопленных раздеты совершенно. Второй день по утрам морозы, простудные заболевания приобрели массовый характер, и армии грозит гибель. Как Вы знаете, тыловой район армии безлюдная степь. Своим попечением ни одежды, ни обуви мне заготовить нельзя и без помощи свыше не обойтись. Прошу Вас помочь мне. Время не терпит. С громадным трудом мне удалось, наконец, побудить Кубань дать пополнения, но армия растает от болезней или разбежится, если в ближайшее же время ее не оденут… Горячо прошу Вас помочь мне для пользы общего дела. Жму Вашу руку и одновременно официальной телеграммой прошу Вас о том же. П. Врангель».

Через несколько дней я получил очень любезный ответ: «Глубокоуважаемый Петр Николаевич! Ваш вопрос о снабжении опять затрагивает наше больное место. У Вас впечатление, что Вам не хотят помогать, между тем уверяю Вас, что Главнокомандующий и штаб делают все, чтобы удовлетворить Вас в первую очередь, так как мы, конечно, прекрасно понимаем, что у Вас зима будет и суровее, чем у других, и тыл Ваш беднее тылов Донской и Добровольческой армий; но, очевидно, возможности наши меньше потребностей. Быть может, не хватает у нас самодеятельности, но и в этом смысле делается все возможное. В настоящее время образован особый комитет из представителей различных учреждений (земских, городских и пр.) под председательством генерала Лукомского, которому даны очень большие полномочия, они производят большие закупки и, вероятно, этот вопрос наладят, но когда, боюсь сказать. Английское обмундирование, как обещает Хольман, будет все время поступать, и, как Вы знаете, что сверх тех 15 т., которые Вы получили, наряжено еще Ют. Кавказской армии. Теплое белье и куртки приказано все выбросить на фронт. Затем, конечно, надо с Кубани достать полушубков, там они есть. По этому поводу я переговорю с генералом Лукомским, а Вы со своей стороны на кубанцев нажмите. Во всяком случае сейчас телеграфирую г. Санникову от имени Главнокомандующего, что им делается в смысле удовлетворения Вашей острой нужды в отношении теплой одежды. Да, трудный Ваш фронт вышел, ну да даст Бог справимся. Желаю Вам всего наилучшего. Искренно уважающий Вас И. Романовский.

Только что Главнокомандующий сказал, что в субботу 7 сентября он утвердил распределение теплых вещей (белья и курток) и увеличил Вам за счет Добр. Армии. Завтра увижу г. Санникова и спрошу его, как идет отправка. И. Р.».

Действительно, за последнее время штаб главнокомандующего весьма внимательно стал относиться к нашим нуждам, однако сам начальник штаба главнокомандующего, видимо, не мог справиться с плохо налаженным аппаратом штаба.

Тыловой район армии был ограничен с юга рекой Маныч; с востока и запада Волгой и Доном. Район был весьма беден средствами, крупные населенные пункты отсутствовали. Тем не менее генерал Вильчевский, преодолев все трудности, сумел оборудовать в Котельникове и Великокняжеской целый ряд мастерских и наладить производство некоторого числа необходимых войскам предметов. Материалы приходилось большей частью закупать через частных предпринимателей, частью в Ставропольской губернии (войлок, овчина), частью на Кубани и Тереке (смазочные вещества, дерево для поделки седел, пеньку). К концу октября у нас были налажены швальные, седельные, столярные, слесарные и жестяные мастерские и приехавшему из Англии для ознакомления с вопросом снабжения наших армий генералу Бриггсу я имел возможность показать образцы построенных средствами армии седел, походных котелков, столовой посуды и предметов обмундирования. По словам генерала Бриггса, ни в одной из других армий он ничего подобного не нашел.

Остававшийся против меня разбитый и морально потрясенный противник временно потерял всякую активность. Вместе с тем обескровленная, слабая численностью моя армия не могла сама начать новую наступательную операцию.

Астраханская операция генерала Эрдели закончилась неудачей. Противник крепко держал Астрахань, и, имея даже много более значительные силы, его наступление в этих условиях на север, как показал опыт минувшего лета, было обречено на неуспех.

Все эти соображения я в разговоре по аппарату изложил генералу Романовскому, испрашивая соответствующих указаний главнокомандующего, в отмену предписанного оставшейся все еще в силе «Московской директивой» наступления на Москву через Пензу, Рузаевку, Арзамас и далее Нижний Новгород, Владимир. Генерал Романовский со своей стороны настаивал на новой наступательной операции. Я пытался возражать, однако доводы мои, видимо, на него не действовали. Он продолжал стоять на своем. По-видимому, в Ставке все еще не отдавали себе отчета в обстановке. Я просил разрешения главнокомандующего лично прибыть для доклада в Таганрог.

Мой отъезд несколько задержался приездом в Царицын начальника английской миссии генерала Хольмана, прибывшего для вручения мне знаков пожалованного мне английским королем ордена Св. Михаила и Георгия. Я был с генералом Хольманом в хороших отношениях. Это был весьма доброжелательный и милый человек. Он страстно интересовался авиацией и в прежние свои приезды не раз лично участвовал в воздушных разведках, на аппаратах работавшего в моей армии английского авиационного отряда. Генерал Хольман просил меня возможно торжественнее обставить церемонию вручения им мне ордена. Я назначил парад местного гарнизона. Генерал Хольман, отлично владевший русским языком, возлагая на меня орден, приветствовал меня перед фронтом войск речью. Я отвечал ему, воспользовавшись случаем, чтобы отметить блестящую работу в рядах армии присутствующих на параде английских авиационных команд. Вечером я давал в честь генерала Хольмана и английских офицеров большой обед. На память о пребывании в Кавказской армии я просил генерала Хольмана принять от меня в подарок старинную кавказскую шашку.

Мне приходилось принимать главнокомандующего, командируемых им разного рода лиц, представителей союзного командования. Все это стоило значительных денег. Средств, отпускаемых на это в распоряжение командующего армией, конечно, не хватало. Обратить же на этот предмет деньги, жертвуемые «на нужды армии» (такие пожертвования поступали в большом количестве), я не считал себя вправе. Я возбудил ходатайство о разрешении производить подобные расходы из казенных большевистских сумм, являвшихся нашей военной добычей, на что последовало согласие главнокомандующего. При возвращении мне соответствующей переписки я прочел на моем рапорте заключение помощника главнокомандующего генерала Лукомского: «Полагаю разрешить. Хорошо и то, что деньги не разошлись по рукам». Надпись эта ярко характеризовала сложившиеся понятия и существовавший порядок. Проводив генерала Хольмана, я выехал в Таганрог.

Наши армии продолжали неудержимо стремиться на север. К октябрю месяцу были заняты Киев, Курск, Орел. Наша конница стояла под самым Воронежем, а казаки генерала Шкуро даже занимали город несколько дней. Весь богатый Юг с его неисчерпаемыми запасами был занят войсками генерала Деникина. Ежедневно сводки штаба главнокомандующего сообщали о новых наших успехах. Генерал Деникин в благодарственном приказе на имя командующего Добровольческой армией говорил о том, как добровольцы «вгоняют» в вражеский фронт «клин к Москве».

Вместе с тем для меня было ясно, что чудесно воздвигнутое генералом Деникиным здание зиждется на песке. Мы захватили огромное пространство, но не имели сил для удержания его за собой. На огромном изогнутом дугой к северу фронте вытянулись жидким кордоном наши войска. Сзади ничего не было, резервы отсутствовали. В тылу не было ни одного укрепленного узла сопротивления. Между тем противник твердо придерживался принципа сосредоточения сил на главном направлении и действий против живой силы врага. Отбросив сибирские армии адмирала Колчака на восток, он спокойно смотрел на продвижение наших войск к Курску и Орлу, сосредоточивая освободившиеся на Сибирском фронте дивизии против моих войск, угрожавших сообщениям сибирской Красной армии. Теперь, отбросив мою армию к Царицыну, ясно отдавая себе отчет в том, что обескровленная трехмесячными боями Кавказская армия не может начать новой наступательной операции, красное командование стало лихорадочно сосредоточивать свои войска на стыке Донской и Добровольческой армий. Сосредоточивающейся новой крупной массе красных войск главнокомандующему нечего было противопоставить.

В глубоком тылу Екатеринославской губернии вспыхнули крестьянские восстания. Шайки разбойника Махно беспрепятственно захватывали города, грабили и убивали жителей, уничтожали интендантские и артиллерийские склады.

В стране отсутствовал минимальный порядок. Слабая власть не умела заставить себе повиноваться. Подбор администрации на местах был совершенно не удовлетворителен. Произвол и злоупотребления чинов государственной стражи, многочисленных органов контрразведки и уголовно-розыскного дела стали обычным явлением. Сложный вопрос нарушенного смутой землепользования многочисленными, подчас противоречивыми, приказами главнокомандующего не был хоть сколько-нибудь удовлетворительно разрешен. Изданными в июне правилами о сборе урожая трав правительством была обещана половина помещику, половина посевщику, из урожая хлебов ²/₃, а корнеплодов ⁵⁄₆ посевщику, а остальное помещику. Уже через два месяца этот расчет был изменен и помещичья доля понижена до ¹/₅ для хлебов и ¹/₁₀ для корнеплодов. И тут в земельном вопросе, как и в других, не было ясного, реального и определенного плана правительства. Несмотря на то что правительство обладало огромными, не поддающимися учету естественными богатствами страны, курс денег беспрерывно падал и ценность жизни быстро возрастала. По сравнению со стоимостью жизни, оклады военных и гражданских служащих были нищенскими, следствием чего явились многочисленные злоупотребления должностных лиц.

Взаимоотношения с казачьими новообразованиями не наладились. Так называемая Южно-Русская конференция все еще ни до чего не договорилась. Хуже всего обстояли дела с Кубанью. По уходе Ставки из Екатеринодара левые группы казачества особенно подняли головы. В Законодательной Раде все чаще раздавались демагогические речи, ярко напоминавшие выступления «революционной демократии» первых дней смуты. Местная пресса, органы кубанского осведомительного бюро, «Коб», и кубанский отдел пропаганды, «Коп», вели против «добровольческой» политики главнокомандующего бешеную травлю.

Все это, несмотря на видимые наши успехи, заставляло беспокойно смотреть на будущее.