Впервые я встретила его в кабинете генерала. Все были на казарменном положении и явились по вызову немедленно. Когда мы усаживались, неловко отодвигая стулья и ломая чинный порядок, царивший здесь, генерал сказал адъютанту:

—      И Петрова сюда!

Тотчас он вошел. В первую минуту мы заинтересовались им не более, чем любым новым человеком, введенным в нашу группу.

—      Петров по вашему приказанию явился! — отрапортовал он и по знаку генерала сел.

От удивления и любопытства мы даже не дышали. Только Бельчик жарко прошептал мне в затылок:

—      Видела «Петрова»? Это же фриц!

Я кивнула. Мне и следовало догадаться раньше всех, ведь я знала немецкий язык почти как родной. И это раскатывающееся «роллендес эр» и твердое, как бы сдвоенное «п»... Они могли обмануть кого угодно, но не меня. Впрочем, не обманули никого. Еще бы! Тут сидели пронзительные парни, мастера высшего класса, асы.

Что-то пронеслось в воздухе совсем неприметно. Как будто в тишине кто-то перевел дыхание.

Но генерал уловил это и, кажется, был недоволен. Не знаю, чего он ожидал. При всей своей профессиональной выдержке мы были живые люди. Нахмурясь, генерал начал объяснять обстановку. Все это мы слышали сто раз от наших начальников. И этот зеленый «опрокинутый кувшин» на карте, обозначавший поле ваших действий, мы видели просто с закрытыми глазами.

Поэтому, вежливо таращась на десятикилометровку, мы слушали вполуха.

Во всяком случае, я, Тима и Бельчик. Я знала, о чем думают Тима и Бельчик. Мы хотели улизнуть с вечерних стрельб и сбегать в «Метрополь» на французскую картину «Три мушкетера». Это было очень важно. Какие-то мелочи, в обычное время не имевшие никакой цены, вдруг стали важными — во всяком случае, для нас троих.

Было неслыханным везением, что нас отправляли всех вместе: вполне могли раскидать по разным группам. Правда, мы одновременно подали рапорты и с фронта нас вызвали всех вместе. Но это ровно ничего не значило. Нам повезло, а это большое дело, когда с самого начала везёт.

Повезло еще в одном: линию фронта мы будем переходить «ножками». Для Тимы и Бельчика это было все равно: они много раз прыгали. Но для меня — нет. Я тоже училась прыгать с парашютом, но это мне не понравилось. Я не думаю, чтобы это особенно нравилось кому-нибудь. Разве только инструкторам. И даже Тима говорил: «Всё бы ничего, прыгнул и прыгнул. Да там, между небом и землей, у тебя хлопот до черта. Смотри, куда ветер дует, перебирай стропы, не забудь ноги согнуть, а то переломаешь. Кляузное занятие!»

Что касается меня, то я просто боялась, что не управлюсь со всеми этими делами в воздухе. Конечно, своими опасениями я не могла поделиться даже с Тимой и Бельчиком.

Можно было бояться, это не было стыдно. Стыдно было в этом признаться.

Вдруг что-то произошло. По скучным лицам пробежала какая-то искра. Что-то такое генерал сказал... Я схватила самый хвостик: Дед в Москве, и мы будем ему представляться. Сегодня же. Это была настоящая новость.

Но даже она не могла отвлечь нас от Петрова. От этого странного «Петрова» через «роллендес эр». Мы старались не смотреть в его сторону и абсолютно ничем не выдавали своего интереса к нему. Я бы сказала, даже некоторого беспокойства, вдруг возникшего у каждого из нас. Но невольно беглые взгляды на мгновение скрещивались на его невысокой фигуре с широкими прямыми плечами. Этот наклон головы, выставлявший напоказ большой лоб и жесткие рыжеватые завитки над ним, вероятно, был для него характерен. А может быть, он сидел так, набычившись, от смущения.

Но если смущение и было, то оно умело скрывалось: Петров слушал начальство, и никаких.

—      Слушай, это фриц, и мы с ним хлебнём горя! — опять зашептал позади меня Бельчик. Я отмахнулась.

Когда генерал обратился к нему, Петров вскочил и вытянулся. У меня мурашки побежали по спине. Мне померещилось, что сейчас он вскинет голову, высоко вздернув подбородок, и выбросит правую руку... Нет, он стоял как надо. По нашему уставу. Ну, разумеется. А у меня всегда было чересчур живое воображение.

Генерал положил руку на плечо Петрову и сказал мягко:

—      Здесь ваши товарищи. Вы вместе идете на задание. Дружите. Выручайте друг друга. Как полагается.

Наш генерал был не ахти речист, и можно было полагать, что на этом все кончится и мы перейдем к «Трем мушкетерам».

Но генерал обратился к нам:

—      Николай Петров — немецкий коммунист. Он будет нам хорошим помощником.

Насчет первого мы, конечно, ничего другого и не предполагали. Что касается помощи, то Бельчик тут же зловещим шепотом сообщил мне, что ждет ее от Петрова как от козла молока.

Сказанное генералом было слишком скудным, чтобы приблизить к нам этого человека. Мы все здесь были фронтовики, и нам не просто было подружиться с этим Петровым.

Наконец прозвучало желанное «можете быть свободны», и все, сдерживая нетерпение, стали медленно выходить из кабинета.

В адъютантской мы оказывались в другом мире. Можно было почти свободно, хотя не очень громко, обсудить свои дела. «Мушкетеры», кажется, провалились. Но, по всей видимости, полетели и вечерние стрельбы. Все зависело от того, когда и где будем представляться Деду.

Все сразу закурили, заговорили. И как будто забыли о Петрове, но он все же был среди нас, и каждый ощущал его присутствие.

И он это чувствовал. Я отметила движение, каким он вытащил из кармана и стал набивать трубку: взгляд, с которым он передал Бельчику спичку. В нем не было уверенности и, пожалуй, была просьба. Может быть, он напрасно курил эту коротенькую трубку, делавшую его похожим на обычного фрица. Зато он молодец, что выбрал себе русское имя. До победы над фашизмом он будет Николаем Петровым — это хорошо.

Но трубка пригодилась. Тима подергал себя за редкую, недавно отпущенную бородку и спросил, словно о чем-то значительном:

—      Ты всегда курил трубку?

—      Н-нет, — ответил Петров, — с начала войны, а раньше — цигареты.

Его лицо было бы приятным, если бы не странная форма носа: можно было подумать, что он перебит.

И Бельчик уже без церемоний, как будто бы то, что они вместе курили и стряхивали пепел в громадную мраморную пепельницу, прозванную почему-то «лебединым озером», сблизило их, — осведомился:

—      Это тебе по носу ваши нацисты навернули?

—      Н-нет, это был бокс. Шпорт.

—      Ты боксёр?

—      Да, в среднем весе.

Просто удивительно, что мужчины до такой степени остаются мальчишками! Ну что из того, что он боксёр? Что тут интересного? Мы все занимаемся спортом. Я, например, гребчиха и стрелок первого класса. Так нет же! Начался оживленный разговор о боксе. Я не могла в нем участвовать, обо мне забыли.

Петров не обратил на меня внимания. Я к этому не привыкла. Все-таки на фоне среднемужской серости я была заметна. Готовясь к отправке, мы уже поснимали знаки различия, и, конечно, на мне не было написано, что я лейтенант. Но хорошо пригнанное офицерское обмундирование, да и само мое присутствие здесь, в этом узком кругу, показывало, что я принадлежу к нему на равных. Я привыкла вызывать интерес, но здесь его не было. Даже нисколько.

Раздался звонок из кабинета. Адъютант пошел туда и тотчас же вышел.

—      Товарищ Чернова — к генералу! — Он запнулся, потому что еще не привык к моей фамилии, придуманной совсем недавно именно для этой переброски. Мог бы запомнить. Ведь все меня звали «Черныш» и до этого.

Я швырнула сигарету в «лебединое озеро» и, оправляя гимнастерку, успела заметить обращенные на меня взгляды: большинства — с удивлением, Тимы и Бельчика — с беспокойством.

Я завела было: «По вашему приказанию...», но генерал показал пальцем на кресло у стола.

Он стоял вполоборота ко мне и смотрел на карту — подумать только! — опять на «опрокинутый кувшин». Я подождала, пока он сядет, и села тоже. Зачем я ему понадобилась?

—      Как тебе понравился ваш новый товарищ?

Вопрос застал меня врасплох. Мне страшно захотелось ответить: «Фриц, он и есть фриц». Мучительно соображая, чего от меня ждут, я промямлила:

—      Не знаю, Захар Иванович. Не придумаю, зачем он нам.

—      Вам он затем, что такого радиста, как он, дай бог в каждую группу. Это первое. А второе подскажет ситуация.

Я молчала: в конце концов не моего ума это дело.

—      И потому я тебя позвал, что ты должна быть ближе всех этому парню.

Рот мой сам собой открылся и тут же закрылся. Захар Иванович любил оглушить какой-нибудь идеей, а затем уже ее развивать. Я подумала, что если б он сделал наоборот: сначала изложил бы свои соображения — у меня не был бы такой дурацкий вид.

—      Ты говоришь на его родном языке. Ты жила на его родине, вы ровесники. И ты женщина, должна же ты быть помягче, поотзывчивее, что ли, чем мы, или как?

Я посчитала вопрос риторическим и промолчала.

Он сказал с нажимом:

—      Я хочу, понимаешь, чтобы этот молодой человек, у которого никого на свете нет, кроме нас, чтобы он себя чувствовал не фрицем, а коммунистом. И я очень в этом заинтересован.

—      Захар Иванович! Мы, конечно, примем этого человека по-братски, — этим «мы» я осторожно снимала «женскую отзывчивость». — Если бы наша группа оставалась изолированной... Но мы идем на партизанскую базу. Как отнесутся к этому человеку партизаны, люди, которые потеряли всё...

—      Он тоже потерял всё.

—      Позволит ли обстановка разъяснять это?

—      Не понадобится, — сухо заметил генерал и добавил: — Я не сказал главного. Может быть, возникнет необходимость работы вдвоем: ты и он. Я сказал: может быть. И об этом пока знаешь только ты.

Он поднялся.

—      Вот так. — Он произнес это таким неуставным, задумчивым голосом, что я уже готова была задать хотя бы один из тысячи вопросов, вертевшихся у меня на языке, но сдержалась.

—      Гранаты побросала? — вспомнил Захар Иванович.

—      Побросаю, — пообещала я.

—      Обя-за-тельно. Теперь всё.

Я повернулась кругом и пошла к двери. Пока я шла через кабинет, все мои опасения улетучились. Мало ли какие планы строит начальство! Строит и отбрасывает. Уйдем с глаз, и план забыт! Опыт мне говорил, что план, пока он в голове начальства, а не на бумаге, это так, игра ума. И во всяком случае, это еще не завтра. Соображение насчет того, что «не завтра», уже давно служило мне верную службу. Раз не завтра, то не о чем думать! Я привыкла заботиться только о том, что завтра.

Я вышла из кабинета отнюдь не растерянной, а на безмолвный вопрос Тимы и Бельчика беспечно ответила:

—      Насчет Петрова, чтобы мы его не обижали.

Кроме них двоих, меня никто не слышал. Бельчик, удивившись, спросил:

—      А на кой хрен он нам сдался?

—      Не по существу, — холодно заметил Тима,

Его опять начинало трясти. Каждый вечер его лихорадило. Наверное, это была малярия. Он глотал хину, но обратиться к медицине было опасно: могли отвести от переброски.

Пока я отсутствовала, выяснилось, что Дед приедет к нам сразу после полуночи и до этого мы обязаны быть в тире на стрельбах. «Да, еще граната», — с досадой вспомнила я.

На каждого из нас была заведена карточка, и в ней отмечалось прохождение «наук». В графе «Метание гранаты» у меня значился пропуск: первый раз я бросить не сумела, во второй — не пошла.

Но поскольку нас отправляли еще не завтра, можно было не беспокоиться. Тима объявил, что в кино не пойдет, а будет спать в дежурке.

—      Возьмем еще кого-нибудь? — спросила я у Бельчика.

—      Нам и вдвоем не кисло, — резонно ответил он, надевая пилотку сильно набекрень.

На это нечего было возразить.

Я пошла добывать ночной пропуск по городу. Бельчик сказал, что будет ждать меня на площади у выхода.

Дежурный лейтенант Мышкин метался от телефона к телефону, бегая вокруг письменного стола с трубками в обеих руках.

—      Третью можно взять в зубы, — посоветовала я.

—      Дежурный на проводе! — надрывался Мышкин.

На клеенчатом диване лежал Тима, с головой укрывшись шинелью.

Я попросила ночной пропуск.

—      Пароль — «Затвор». Одну минуточку! — Мышкин быстро поменял трубки.

—      А отзыв?

—      Зануда, — глухо сказал Тима из-под шинели.

—      Кажется, «Загорск». Подожди... Да, «Загорск».

Все было в порядке. Можно было поручиться, что нас никто не хватится до самой полуночи. Я предъявила сержанту свой пропуск «в развернутом виде», как предписывалось, и шагнула, словно в тоннель, в затемненную улицу. Даже после тускло освещенного синей лампой подъезда мрак казался густым, плотным, осязаемым. Я сделала шаг, наткнулась на кого-то, ощутила холодный приклад винтовки.

—      Тихо! — сказал простуженный баритон: я налетела на наружный пост.

—      Неужели ты ни черта не видишь? — спросил Бельчик и подхватил меня под руку.

—      А я что, кошка?

Ко мне привязалась какая-то куриная слепота. Это началось еще на фронте. Как только заходило солнце, я почти ничего не видела. К врачу идти я боялась по тем же соображениям, что Тима со своей малярией. Мне сказали, что помогает сырая печёнка, но в пайке ее не выдавали.

Под руку с Бельчиком я бойко шагала по хорошо известной мне улице. Но в абсолютной тьме путь казался незнакомым и вдвое длиннее обычного. Мы, кажется, опаздывали, но Бельчик сказал, что там еще будет хроника.

Мы спустились со ступенек, которых, по-моему, никогда раньше здесь не было, и вдруг я прозрела. Во всяком случае, я увидела небо серо-зеленого степного цвета, по которому черными мотками перекати-поля неслись тучи. Из разрывов между ними лился зыбкий сиреневый свет, словно там, вверху, тоже светили синие маскировочные лампы. На горизонте поднялась растопыренная пятерня прожектора. Бледные пальцы удлинились, торопливо обшаривали небо нервными движениями слепого. Где-то редко застрочили зенитки.

Мы побежали и через минуту были у «Метрополя»,

Швейцар, высокий старик с бакенбардами, похожий на Николая Первого, в каске, с противогазом на боку, стоял в подъезде и смотрел на небо.

—      Сеанс начался? — с ходу закричал Бельчик.

—      Воздушная тревога началась, — флегматично ответил швейцар.

Мы растерянно переглянулись: как это мы не слышали сирены?

—      Молодость, — констатировал старик. И вдруг завопил: — Нашли, схватили, держат!

Лучи сцепились вместе. Зенитки заработали как бешеные.

—      Осколки! Осколки! — закричал Николай Первый.

Внезапно все кончилось. Небо погасло. Совсем близко послышался двойной взрыв фугаса.

—      Килограммов пятьдесят, — определил на слух Бельчик.

—      Ушел, — огорченно произнес швейцар и снял каску, обнажив большую лысину. — «Мушкетеров» до завтра не будет. Поскольку отбоя нет, а через час хождение по городу прекращается.

—      Я как чувствовала, — сказала я, хотя ничего не чувствовала насчет «Мушкетеров», а просто мне почему-то расхотелось идти в кино.

—      Мы пойдем к нашим в тир, — решила я, — как раз стрельнем из личного оружия.

Тир помещался в подвале, похожем на скрипичный футляр. В широкой его части, за старинной конторкой, инструктор в валенках и телогрейке, с заткнутыми ватой ушами, отсчитывал патроны.

Наши все были здесь и, как выяснилось, получили приказание стрелять не из личного оружия, а из казенных наганов.

На линии огня стояло четверо, среди них — Петров. Правофланговый Нефёдов оглянулся и увидел меня.

—      Пустить вас? — спросил он, зная, что я люблю стрелять с правого края.

—      Давайте! — Привычное азартное чувство охватило меня.

Дух соревнования витал в пахнущем порохом скрипичном футляре. Я стала рядом с Нефёдовым. Он передал мне, не опуская, наган, уже на взводе. Я начала целиться, немного волнуясь, потому что те трое ждали меня. Петров стоял левофланговым.

Мушка плавала в прорези, скатываясь то вправо, то влево, и я никак не могла водворить ее на место. Нижний обрез черного яблока виделся мне в легком тумане, но я знала, что это не мешает меткости. Наконец я поймала мушку. Спуск поддался эластично, плавно. Под низким сводом выстрел прозвучал громоподобно. Раз, два, три... — отстрелялись остальные.

Мы выпустили еще по два патрона. Инструктор нажал кнопку, и четыре мишени подъехали к нам.

—      Браво, Чернова! — сказал позади меня Нефёдов. — Вот это кучность!

Три десятки влепились одна в другую. Я искоса глянула на мишень Петрова. У него были девятки и двойка. Он сокрушённо рассматривал одинокую дырку на дальней орбите.

Мельком я подумала, что разговор с начальством поставил меня в странное положение в отношении Петрова. Как в игре «Я тебя вижу, ты меня — нет».

Мне хотелось пострелять из своего «вальтера», но не было места. Я отдала наган Нефёдову и вышла во двор. В подвале было чертовски холодно, да и здесь не теплее. Мне следовало пойти привести себя в порядок: в кабинете, где я спала, было зеркало и все что надо. Но я опять ничего не видела и ждала, чтобы кто-нибудь пошел со мной. Ощупью я нашла скамейку и села, чувствуя резь в ушах, как при посадке самолета. Наверно, я угорела в тире, там что-то не ладилось с вытяжной вентиляцией.

Я и раньше хорошо стреляла. Однажды в Берлине Стёпа Усмешкин повел меня ужинать в кафе «Фатерлянд». Там был маленький тир со смешными мишенями. Какой-то тип с корпорантскими шрамами на лице присох к мелкокалиберке, палил и палил, но никак не мог выстрелять приз: голую куклу с модной прической.

Я взяла свободную «франкотту» и с третьего выстрела забрала куклу. Я ее честно выстреляла, но Стёпа стал на меня шипеть, что я себя веду вызывающе, что нельзя с ними заводиться, у нас договор! И пошел, и пошел!

Я рассердилась и отдала голую куклу корпоранту, сказав, что для меня такой приз не подходит. Он расцвёл и что-то проблеял насчет скромности истинно германских девушек. Стёпка успокоился, и мы пошли пить кофе в «Турецкий зал»...

Дверь хлопнула, кто-то поднимался по ступенькам. На меня пахну́ло одеколоном и пороховой гарью.

—      Это вы, Нефёдов? — спросила я, совсем не видя его, хотя он опустился рядом со мной на скамейку.

—      Хотите закурить? — Он щелкнул зажигалкой, на миг осветив только полоску рта со светлыми усиками над верхней губой.

—      Свет! — закричал часовой от ворот.

—      Всё, всё! — Нефёдов сунул сигарету в рукав. Я почти не затягивалась, у меня все еще кружилась голова, но сигарета как-то согревала.

—      Как стреляли? — спросила я.

—      На вас равнялся. — Нефёдов опять говорил не то всерьез, не то иронически, и я ревниво уточнила:

—      Тридцать из тридцати?

—      Нет. Сорок из сорока.

Я сразу не нашла, что ответить.

—      Готов снизить личные показатели, если это мешает нашей дружбе, — с комической торжественностью объявил он.

Я засмеялась.

Олег Нефёдов всегда говорил о нашей дружбе. Я не была уверена, что мы с ним дружим. Хотя дружить с ним было лестно. Он выделялся даже среди наших отборных парней, очень собранных и целеустремленных. Как бегун перед стартом, готовый сделать бросок вперед. Раньше других. Дальше других.

—      Стрелять лучше вас всех — это не предел моего честолюбия, — сказала я, покривив душой.

—      А что предел вашего честолюбия?

В самом деле, что? Подвиг? Но об этом не принято было говорить.

Так как я молчала, Олег сказал:

—      Вот я, например, не скрываю: хочу носить вот здесь золотую звездочку.

«Носить звездочку»? Я как-то не думала именно о том, чтобы ее «носить». Вдруг меня озарило:

—      Олег, вы потому просились с нами, что тут скорее, чем на фронте?..

Он что-то уловил в моем тоне и ответил вопросом же:

—      Разве в этом есть что-нибудь дурное? Идти туда, где полнее можешь проявить себя?

Нет, конечно. Но мы, Бельчик, Тима и я, не задумывались над тем, где нам себя проявить полнее. Во всяком случае, в наших мыслях не было той точности и определенности, что у Олега. Шумела громкая слава Деда, и мы обрадовались, что идем к нему. Но никто из нас не думал, тем более не говорил о том, что у Деда можно себя проявить.

«Мы вообще слишком мало думаем, — сокрушенно решила я. — А вот Олег, он думающий, и это очень хорошо».

Тут как раз я стала видеть и словно впервые рассмотрела Олега. В общих чертах, потому что было все-таки ужасно темно. Мне всегда нравилась его подтянутость. Даже сейчас, без пилотки, в плаще, наброшенном на плечи, он выглядел щеголевато. Я почему-то подумала, что рядом с ним Петров показался бы неуклюжим и неказистым, как молодой бычок.

Дверь подвала заскрипела на блоке. «Свет!» — закричал часовой. Наши поднимались гурьбой, беззлобно переругиваясь из-за того, что кто-то влепил пулю в чужую мишень и испортил тому картину.

—      Зря ты сбежала, — сказал Бельчик. — Петров показывал, как фрицы стреляют, с упором на левую руку. Это, знаешь, целесообразно.

—      А откуда он знает? Разве он служил в армии?

—      Ну, вряд ли. Ему двадцать два, и он уже два года у нас.

—      У них призывают, по-моему, в восемнадцать. По новому закону о воинской повинности...

—      Почему это тебя интересует? — сердито оборвал меня Бельчик. — Ты что — отдел кадров?

Он был прав. Какое мне дело, служил Петров в вермахте или нет.

На улице нас обогнала Зина. Она быстро шла, шурша модным шелковым плащом, из-под которого облаком выбивался какой-то удивительный шарф. Наши поздоровались с ней сдержанно. Для них она была секретарь генерала и только. Не то что для меня.

Зина небрежно кивнула мужчинам и задержала меня.

—      Черныш! Я тебя искала. После работы поедем ко мне. Будешь у меня ночевать. Я договорилась с Захаром Ивановичем.

Я замялась, и она толкнула меня в бок:

—      Да что ты? Хоть поспишь в человеческой обстановке! Еще належишься на соломе!

Мы, правда, пока не спали на соломе, но продавленные диваны в кабинетах эвакуированных сотрудников, «на казарменном положении», это тоже не прельщало. И я согласилась.

—Так ты смотри не удирай, когда все закончится. Я возьму машину Захара Ивановича.

Я пошла к себе. Мы не запирали свои комнаты на случай воздушной тревоги, но, уходя, я притворила дверь. Теперь она была полуоткрыта, в кабинете горел свет. Я рывком распахнула дверь и удивилась еще больше. На диване сидела Таня и ревела в три ручья. То, что у нее глаза на мокром месте, я заметила еще в тот вечер, когда Тима нас познакомил.

Над диваном висела карта под занавеской, в рамке, а рамка запиралась. Это было хорошо, потому что ушлая Танька, увидев «опрокинутый кувшин», отчёркнутый и перечёркнутый красными стрелами, вмиг сообразила бы, в чем дело, а Тима заливал ей, что мы отправляемся на Западный фронт.

Все-таки он подложил мне свинью, подбросив плачущую Таньку.

Сквозь слёзы она рассказала, что ее муж вернулся. В тот вечер, когда мы познакомились, она плакала потому, что его убили. Теперь она разливалась оттого, что он жив. Я и тогда ее не утешала, тем более неуместно было бы утешать ее сейчас. Но я поняла, что она не хочет расставаться с Тимой. Я предложила его позвать.

—      Он сейчас сам придет. Он мне заказал пропуск и велел сидеть у тебя, а то у него неудобно.

Еще бы! Правда, до сих пор Татьяна была вроде не посторонняя, но возвращение мужа меняло дело.

«Только этого ему не хватало, — посочувствовала я Тиме, — его и так трясёт».

Я все-таки пошла за ним, чтобы только не сидеть здесь и не смотреть, как плачет Татьяна. Тима поддежуривал за Мышкина и маневрировал трубками. Одну из них он сунул мне. Из бюро пропусков звонили, что пришел человек, который называет себя капитаном Дзитиевым. При нем портфель, как он говорит, с секретными документами. А личных документов не имеется, и сам он — в пижаме.

—      Что? — переспросила я.

—      В пижаме, в пижаме, в том, в чем спят! — кричал дежурный.

—      А как он объясняет?..

—      Пижаму? Говорит, что ехал в поезде. Стали бомбить. Он выскочил с портфелем, а китель с личными документами сгорел в вагоне. Чего делать?

— Подождите, — сказала я.

В это время вошел Мышкин. Услыхав про Дзитиева, он стал хохотать.

—      Если бы ты даже не назвала его фамилии, я бы догадался, что это Дзитиев. С ним всегда происходят разные истории. Пойду приведу его.

Тима мог бы уже уйти, но он медлил и ёжился, я видела, что ему не хочется разговаривать с Татьяной. Но я безжалостно сказала:

—      Иди, иди, распутывайся.

Он ушел своей совсем не военной походкой, чуть сутуловатый, и с носом, как у Буратино.

Телефоны звонили беспрерывно, я бегала вокруг стола. Вдруг в комнату пулей влетел молодой человек, маленький и черный как жук. Он, видимо, дней пять не брился, а ему, наверное, надо было бриться два раза в день. И он был в пижаме. Толстенный, с оборванной ручкой портфель он прижимал к груди.

Разумеется, он не ожидал увидеть именно меня. На лице его отразился ужас.

— Прошу прощения. Виноват. Привет!

—      Ничего. На войне все бывает, — сказала я невпопад, с трудом сдерживая смех. — Садитесь.

Дзитиев присел на краешек кресла и грустно сказал:

—      За эти четыре дня, с тех пор как я остался в пижаме, я столько пережил. И вот теперь, под конец, я еще попался на глаза женщине. Это кошмар.

То, что он говорил так серьезно и грустно, было невероятно смешно. Я больше уже не могла и начала смеяться.

— Вот видите, — с укором сказал Дзитиев. — Всю дорогу надо мной смеялись. Никогда не забуду этих ужасных дней. Напишу книгу воспоминаний: «Моя жизнь в пижаме».

Вошедший Мышкин, хохоча, потащил его одеваться. Капитан в обнимку с портфелем пятился к двери, отвешивая мне поклоны, как будто он был одет как следует.

Я опять осталась одна с телефонами, но тут неожиданно быстро явился Тима. Он выглядел очень бодро, я не знаю, оттого ли, что его перестало трясти, или оттого, что он объяснился с Татьяной. Он мне ничего не сказал, и я поскорее ушла.

В моем кабинете пахло Таниными духами «Свежее сено». На столе лежало недоеденное яблоко со следами губной помады. Другой огрызок валялся на подоконнике. «Раз они нашли у меня в столе яблоки и ели их, значит они как-то договорились», — решила я.

Мои часы показывали половину двенадцатого. Я забыла спросить, надо ли ждать вызова или самим явиться для встречи с Дедом.

В дверь постучали. Стук был очень нежный, так не мог стучать никто из наших. Я не удивилась, когда увидела Дзитиева. Со свойственной ему распорядительностью Мышкин успел его побрить и облачить в новенькое обмундирование. Я обратила внимание на то, что петлицы на нем были с двумя шпалами. На мой удивленный взгляд Дзитиев скромно сообщил:

—      Да, пока я бегал в пижаме, мне присвоили следующее звание.

Хотя теперь он был в полном порядке, майор Дзитиев все-таки выглядел ужасно смешно. Он был очень важен, даже торжествен. В руке у него был флакон «Свежего сена». С начала войны это были самые модные духи.

—      Примите вместе с моими извинениями, — сказал Дзитиев.

—      Спасибо, товарищ майор, но откуда вы взяли духи, если на вас даже рубашки не осталось?

Дзитиев уселся на диван и стал рассказывать про Северную Осетию. То, что он говорил, было общеизвестно, но почему-то трогательно.

Я прервала его, хотя мне хотелось слушать. Он совершенно отвлекся от своих недавних переживаний, от обстановки, от войны. Чувствовалось, что вообще мало что может его вывести из душевного равновесия. Мне всегда нравились такие люди.

Но мне нужно было идти. Дзитиев сказал, что если я не против, то он еще зайдет ко мне и что его зовут Бечирбек, но для простоты я могу звать его Борей.