В оправдание добавим, что поведение Марго по нормам окружающего ее общества не было чем-то вопиющим, из ряда вон выходящим. При французском дворе той – равно как и до, и после – поры царила сама куртуазность. И даже гривуазность. Обращение с женщиной здесь было смесью старинного галльского рыцарства и тосканских сладострастных нравов (откуда Екатерина, кроме привычек, вывезла и множество самой разнообразной челяди, ныне смело занимающей при французском королевском дворе лучшие места, бесцеремонно отпихивая высшую знать). Однако деспотизм красоты, как писала об этом периоде графиня Жанлис, начинал уступать могуществу обольстительности. Любовники, будучи менее нежны, чем в царствование отца Маргариты – Франциска I, были не менее покорны. Они менее искали средств заслужить свою красавицу, но более старались ей понравиться.

Такова была общая атмосфера, где взрослела, цвела и шалила Марго. Но не надо забывать о ее матери: Екатерине Медичи, прошедшей к этому времени колоссальную школу ожидания, ненависти и власти, сейчас редко были свойственны иные чувства, кроме мстительности и гнева, ее достоинство – проницательность, ее слабость – вероломство. И хотя вероломство само по себе все же сила, поясним сию мысль. Оно сила, когда применяется либо по наитию, либо по холодному расчету. Когда же оно становится рутинной привычкой, как в случае с Екатериной, тогда оно – слабость. Она не ощущала более ни любви, ни сострадания, ни материнской нежности, поэтому даже не сочла нужным известить дочь о начале приготовлений к ее свадьбе. Маргарита узнала об этом стороной.

– Вы с моим братом и государем намереваетесь переменить мою судьбу? – прямо обратилась она к матери.

Та, не удивившись ни смелости дочери, ни ее осведомленности, ни умению держать в себе все чувства, подтвердила:

– Надеюсь. что брачный контракт будет подписан в ближайшее время.

– С принцем Наваррским?

– Брак вполне приличный, – холодно возразила мать на невысказанный вопрос дочери.

– Не слишком ли молод мой будущий супруг?

– Он уже опасен.

– Я слышу всеобщие похвалы его уму и сердцу.

– Да он многих может привлечь на свою сторону.

– Так он искал моей руки?

– Он чувствует выгоду брака на дочери французского короля.

В общем, разговор оставлял сомнения в счастливом исходе предстоящего брака. Негативное впечатление от него вскоре несколько рассеял сам Генрих, допущенный до разговора с Маргаритой. Правда, последовавшая свадьба вновь настроила Марго на меланхоличный лад: она была католичкой, муж – протестант, так что благословение каждый получал у своего алтаря, что было весьма непривычным. Не вдохновило Маргариту, предвкушавшую законные радости брака, и напутственное слово Екатерины:

– Дочь моя, помни, что ты – принцесса и поэтому должна прежде всего быть не рабой любви, а служанкой политика. Супружеское счастье – лишь для тех, кто зависит от самих себя. Но для тех, кому надлежит прежде всего блюсти славу Божию и выгоды государства, существуют иные добродетели. Помни об этом!

Екатерина как будто вылила на дочь ушат холодной воды, и та согрелась лишь уже в страстных объятиях юного супруга.

Идиллию прервала Варфоломеевская ночь. Генрих пытался бежать, к Маргарите же в спальню в надежде спастись забежал раненый гугенот Лейрас. Отдадим принцессе должное – она его спасла, укрыв в самом надежном (по собственному опыту) месте – в своей постели. Ворвавшиеся тут же преследователи-католики жертву свою в столь деликатном месте искать не осмелились.

С этого дня Генрих избегал свою официальную жену, которая находила забвение со спасенным ею дворянином. Ведь всегда испытываешь теплые чувства к облагодетельствованному тобой – он как бы живое напоминание твоей добродетели, твой прижизненный памятник. Другой вопрос – испытывает ли облагодетельствованный всегда ответные чувства подобного знака и накала. Недаром же существует пословица, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Здесь, к счастью, все было не так. Дворянин испытывал к принцессе не менее теплые чувства, чем она к нему, что, по крайней мере, частично компенсировало холодность законного супруга.

Несколько позже начинает разворачиваться первая яркая страница Маргариты в качестве взрослой замужней дамы. Речь идет о ее трагическом романе с явным привкусом политики с графом де Ла Молем, графом, которому – увы – к этому моменту было уже 45 лет и который состоял в свите герцога Алансонского, перейдя туда из приближенных короля, так как надеялся превратить совсем еще юного герцога в покорное орудие своих крайне честолюбивых проектов.

Граф к этому времени уже успел приобрести звонкую разнообразную известность. Карл IX издавна относился к нему очень благосклонно, и по королевскому поручению де Ла Моль ездил в Лондон сватать королеву за Франца Алансонского. Миссия завершилась ничем, но тем не менее граф произвел впечатление на Елизавету, и – кто знает? – не бойся граф промозглого английского климата, у «королевы-девственницы» могло быть одним морганатическим браком больше. Однако эта неудачная с точки зрения большой политики поездка в чем-то все же оказалась удачной – для графа, ибо герцог Алансонский узнал, что есть человек, который умело защищал при английском дворе его интересы (чем и объясняется переход графа в свиту герцога).

И другая черта личности графа способствовала его славе – молва шла о нем, как об опытном сердцееде, который иногда перебегает дорогу и сильным мира сего. Особенно не в восторге от де Ла Моля был Генрих Анжуйский, будущий Генрих III.

Когда же начался его роман с Маргаритой, то и остальные два брата Валуа – король и герцог Алансонский – начали ревновать резвого не по годам графа. Эти двое последних даже решили пойти на крайние меры и попросту придушить счастливого любовника прямо на дворцовой лестнице. (О, благословенные патриархальные, старые добрые времена! Только представим себе: абсолютный монарх крупного государства и его брат – почти бесконтрольный повелитель обширнейших провинций – как обычные люди подстерегают удачливого любовника. В наши времена достаточно было бы, уверены, одного молчаливого кивка, – короче, цивилизация не стоит на месте.)

Ла Моль благодаря приятелю графу де Кокконасу и его пассии герцогини де Невер счастливо избегнул столь печального конца. Его любовь, перемешенная с интригой самого высшего порядка, продолжалась: Маргарита под влиянием своего друга также ударилась в политику и даже принимала посильное участие в делах партии, к которой примыкал граф, – партии «политиков», по-прежнему видевших решение всех вопросов в войне с Испанией.

В это время Маргарите удалось помирить графа с его господином – герцогом Алансонским – и все трое начали с увлечением работать над новой интригой, предусматривавшей восстание против Карла IX и фактическую передачу власти в руки, правда, как выяснилось немного позднее, крайне ненадежные, Франца Алансонского.

В осуществление этих проектов Франсуа, блокировавшийся с находившимся на положении полупленника Генрихом Наваррским, вместе с ним попытался бежать. Но их выдала общая любовница Шарлотта де Сов, по совместительству с приятной светской обязанностью обслуживания особ королевской крови, бывшей еще и шпионкой Екатерины Медичи.

Франсуа от греха рассказал сразу все. Де Ла Моль был тут же арестован, но молчал даже под пыткой и 30 апреля 1574 года был казнен. Вместе с Кокконасом, который на допросах пошел по стопам герцога Алансонского.

Маргарита весьма убивалась по графу и, чтобы хоть как-то утешить свое горе, приказала набальзамировать сердце человека, открывшего ей последние тайны любви и первые тайны политики. В дальнейшем она еще не раз будет замешана во множестве политических авантюр, но не личной корысти ради, а волею своих очередных любовников, дабы доставить им удовольствие. А поскольку почти все ее избранники были людьми предприимчивыми, рисковыми, то они весьма часто умирали, так что Маргарита, по аналогии с графом, завела привычку бальзамировать сердца своих усопших интимных друзей. В дальнейшем она носила большие фижмы со множеством карманчиков, в каждом из которых находилась коробочка с сердцем умершего. Эти фижмы она каждый вечер вешала на крючок за спинкой кровати и запирала на замок.

Ровно месяц спустя после казни Ла Моля и Кокконаса умер Карл IX. На престол взошел Генрих III. Казалось, он по наследству вместе с троном принял на себя обязательства Карла ревновать сестру. Благо поводов было достаточно. А она продолжала в окружении своих новых любимцев интриги против нового монарха. Уже Генриха III, против которого, казалось, интригуют все. В результате одной из этих интриг Генрих Наваррский и Франсуа Алансонский бегут из Парижа. Генрих послал письмо Маргарите: «Не смертный приговор, но брачное условие хотел я подписать; друзья мои также не думали скреплять столь их недостойного и чести противного договора. Поскольку я должен быть вашим супругом только ценой крови моих добрых подданных, то я и отрекаюсь совершенно от нашего союза».

Генрих, развязавшись с Маргаритой сам, развязал руки и ей. Так казалось им, но не церкви, перед лицом которой они по-прежнему были мужем и женой. Но сами муж и жена не особенно об этом задумывались. Маргарита еще на несколько долгих лет остается в Париже. Она, вкусив раз запретный плод, уже не хочет и не может остановиться – любовники, партии, под знаменами которых она выступает, и интриги, которые она с ними пытается осуществить, меняются, как в калейдоскопе.

31 октября 1575 года один из ее почти в буквальном смысле одноразовых друзей, нечто мимолетное, почти как бабочка-однодневка, убивает по ее приказу королевского фаворита де Гаста, который ратовал за решительную борьбу против Испании. Вскоре в результате тонко разыгранной многовариантной интриги, проведенной Генрихом III, муж графини Монсоро, страшный ревнивец, вместе со слугами резал очередного любовника Маргариты, «жемчужины Валуа», «волшебницы», «новой Миневры», как льстиво называли ее при дворе.

Пока Маргарита боролась и любила в Париже, ее законный супруг Генрих Наваррский в провинции воевал на всех фронтах. Он боролся с вооруженными отрядами католиков и продолжал счет своим победам на любовном фронте. Он имел всегдашнюю привычку, сохранившуюся у него до самой смерти, даже не привычку, а скорее правило не пропускать ни одной красивой женщины из тех, с кем сталкивала его судьба. Но, естественно, были и проходные эпизоды, были и постоянные привязанности. В конце концов список его любовниц составит внушительный список в пятьдесят семь человек, не считая мимолетных увлечений.

Однако любовь не заслоняла ему дела, и он всегда готов был поступиться – особенно в молодости – флиртом во имя политики. Он известил Маргариту, что ее законный супруг ждет, когда же его жена наконец удосужится воссоединиться с ним. Марго удивилась, но поскольку последнее время она запуталась в сетях собственных интриг и ежеминутно ожидала монаршьего (в лице Генриха III и Екатерины Медичи) гнева, то поняла, что здесь перед ней открывается выход начать все как бы заново. И в 1578 году она приезжает к мужу. Причем в его лагерь она пробралась закутанной в плащ, раскрыв свое инкогнито лишь одному офицеру, который и привел ее в палатку Генриха. Тот, привыкнув к подобным визитам, повел дело решительно, по-солдатски и был умилен, что прекрасная незнакомка нимало не препятствует, дабы он снял с нее платье, но никак не хочет откинуть покрывало. Так что смелый воитель некоторое время даже терялся: кто она, его новая любовница, столь искусная и страстная, ибо за четыре года забылось многое. Наконец Маргарита решила покончить с таинственностью и явила себя глазам ошарашенного мужа.

Но подобная идиллия продлилась сравнительно недолго. Верная своей благоприобретенной привычке, она вновь начала интриговать. И теперь, естественно, против Генриха Наваррского, склоняясь, также естественно, на сторону Католической лиги, возглавляемой ее старинной любовью герцогом Гизом. Поэтому она покинула мужа и теперь уже навсегда зажила отдельной от него жизнью. Своей привычной жизнью, чередуя любовь с посильным участием в делах государственных.

Именно к этому времени относится одна из ее проделок, которая характеризует как нравы эпохи, так и личность самой Маргариты, порядком уже огрубевшей от бурной жизни. Один дворянин, барон де Салиньяк, на двадцать лет старше Маргариты, внезапно почувствовал приступ безумной любви к ней. Она же, как правило не оставлявшая без ответа подобные чувства, на сей раз была крайне холодна. Он бесконечно объяснялся ей в любви, перемежая клятвы укорами за ее бессердечие. И однажды это ей надоело. Прервав его на полуслове, она спросила:

– А чем могли бы вы доказать мне вашу любовь?

– Нет ничего такого, чего бы я не сделал!

– Даже приняли бы яду? – спросила Марго вкрадчиво.

Барон слегка побледнел, но ответил почти мгновенно:

– Да, лишь бы вы позволили мне умереть у ваших ног!

– Я согласна!

Барон еще больше побледнел, но от своих слов не отказался. Был назначен день. По ее приказу приготовили сильное слабительное, и она из своих рук вручила его барону. Тот мужественно выпил чашу и был заперт Маргаритой в комнате, куда она поклялась вернуться ранее чем начнет действовать яд. Через два часа, когда дверь была отперта, рядом с незадачливым претендентом на любовь прекрасной дамы находиться было ну никак невозможно. Правда, как положительный момент стоит отметить, что после этого он как-то разом избавился от своей любви к Маргарите.

В июле 1585 года Маргарита Наваррская окончательно порвала с мужем, дабы теперь уже не только душой, но и телом присоединиться к католическому лагерю, аргументируя редким желающим выслушать ее объяснения полуслучайным слушателям сей свой поступок наконец-то проснувшимся чувством к истинной религии, в которой ей выпало счастье родиться и воспитываться, чувством, которое она долгие годы столь тщательно глушила, надеясь свои подвижническим примером подать супругу своему Генриху пример веротерпимости и наглядно доказать, насколько вера, освященная римским первосвященником, лучше гугенотской ереси. Но всему есть предел, добавляла она со слезами на своих все еще прекрасных глазах, даже ее ангельскому терпению. И поэтому летом 85‐го года она вместе с вновь обретенными братьями по вере заперлась в крепости Ажан в центре протестантского Юго-Запада и обратилась за помощью к Гизам и Филиппу II.

Но помощь, как почти всегда бывает в уже давно тянущихся гражданских войнах, запоздала, и потрепанные в бесконечных баталиях, но все еще бодрые войска Генриха Наваррского штурмом взяли крепость. Маргарита была заключена в крепость Юсон, но поскольку Генрих никогда не воспринимал всерьез политические амбиции своей супруги и вообще органически не мог воевать с женщинами, то Маргарите довольно скоро и без особых трудностей удалось бежать оттуда с помощью агента герцогов Гизов, которые почему-то еще неким образом надеялись получить на Марго политический капитал.

Но рыцарство рыцарством, а дело делом. Наваррский, быстро сориентировавшись, отдал все же приказ схватить беглую супругу, и в скором времени она была водворена обратно в узилище. В это же время развернулась большая склока между Филиппом II и Генрихом III. Испанский король открыто обвинял французского, что тот помогал Генриху Наваррскому в захвате Ажана, что могло соответствовать действительности, так как король Франции, напуганный размахом, активностью и силой Католической лиги, возглавляемой Гизами, начинал опасаться за свою власть, к которой Лига, созданная по идее во имя защиты этой самой власти и веры, начинала относиться все более критически. И энергичные Гизы подумывали – не стоит ли им взять все дело в свои руки, отстранив Генриха III и посадив на французский престол старшего из своего рода.

Вид на руины замки Юссон

В свою очередь в ответ на обвинение Филиппа Генрих III обвинял испанцев в помощи Маргарите, причем не только деньгами, но и солдатами-арагонцами. Что также соответствовало действительности, ибо одним ударом Филипп II решал две задачи – вредил люто ненавидимым им протестантам и гадил не менее нелюбимой Франции, ибо, как известно, внутренние смуты в государстве отнюдь не способствуют его усилению и укреплению его внешнего престижа и возможности реального влияния на международные дела.

Посреди всех этих раздоров и разборов сама Маргарита была благополучно позабыта, чем она не преминула воспользоваться, снова бежав. На этот раз безо всякой поддержки извне, исключительно самостоятельно: соблазнила тюремщика и он, одурев, как всякий влюбленный, открыл перед птичкой дверцы ее клетки.

Но, как вскоре выяснилось, бежала она из огня да в полымя, предварительно сменяв шило на мыло. Ибо Екатерина Медичи, ее мать, также как и Генрих III напуганная размахом активности Католической лиги, снова пыталась найти ей противовес в гугенотах, для чего начала предпринимать попытку нового сближения с Генрихом Наваррским.

Но Генрих к этому времени уже не то что не хотел, но даже не мог слышать о Маргарите, так что в подобных планах сближения она становилась камнем преткновения. Екатерина поступила с дочерью со всегдашней решительностью – Маргарита была арестована и посажена под арест, а королева-мать начала продумывать проект убийства дочери, дабы развязать руки Генриху Наваррскому. Для дальнейшего бракосочетания его с одной из внучек Екатерины.

На счастье Марго, опять начался новый тур смены политических партнеров у Екатерины и Генриха III. Маргарита вновь очутилась на свободе и вновь повела активную борьбу против мужа. Вновь и вновь она обращалась к Филиппу II с просьбами о субсидиях. Помимо финансовых вопросов, ее интересуют кадровые, и дабы привлекать под свои знамена молодых и пылких героев, она усиленно поощряет их своими прелестями.

Те, одурев от подобных щедрот, вместо ожидаемой консолидации, начинают склочные выяснения отношений между собой: кто более любим Маргаритой. Один из таких разборов закончился смертью – более ловкий ловелас заколол своего противника на глазах Марго, которую сей инцидент неприятно поразил. И поэтому, когда вскоре произошел идентичный случай, то счастливому дуэлянту по указанию королевы тут же отрубили голову (что пополнило фижмы Маргариты двумя забальзамированными сердцами).

К этому времени ее дорога разошлась с путем Генриха Наваррского – имеется в виду интимный аспект вопроса, ибо с точки зрения политики соприкосновения в виде военных действий сторон были постоянные. Генрих в это время уже давно и счастливо любил Диану д’Андуен, виконтессу де Лувиньи, графиню де Гиш, которую современники прозывали «Прекрасной Коризандой». Будучи вдовой одного из знатнейших вельмож королевства – графа Гиша – и являясь обладательницей огромного состояния, Диана из любви к Генриху отдала значительную часть своих богатств на рекрутирование войска для своего возлюбленного. Его было набрано для Генриха двадцать четыре тысячи солдат, для чего закладывала свои поместья и продавала бриллианты. У нее был от Генриха сын Антуан, которого отец собирался признать своим отпрыском. Но юноша заявил, что он желает остаться простым дворянином, нежели побочным сыном короля (много позднее этот мальчик станет герцогом Граммоном, вице-королем Наварры – вот она, опосредованная связь с отцом! – и зятем Ришелье).

Генрих любил Диану не менее страстно, что доказывает лучше всего случай при Кутра. Здесь протестантская армия под его началом одержала первую крупную победу над войсками Лиги. Но вместо того чтобы воспользоваться преимуществами сей победы и закрепить успех, победитель был взят в плен Дианой, обвинившей его в том, что он совсем ее забыл, и дабы смягчить ее гнев, он устроил графине парад захваченных у врага знамен. И Гиш простила его.

Диана д’Андуен. Художник Х. Пантоха де ла Крус

Коренастый, могучий, с густой шевелюрой, не подвластной времени, с кривым носом и сверкающим взором, окладистой бородой, не скрывавшей все же его живого лица, с звучным голосом и хитроватой усмешкой он не мог не нравиться. А ведь он еще и король, и полководец. Так что он был прощен. Хотя и безо всякой вины. Потом были и вины, но и прощения, а потом прощения перестало хватать… Прекрасная Диана отошла в сторону, уступив место Габриеле д’Эстре, сначала маркизе де Монко, затем герцогине де Бофор, одной из тех немногих, кого Генрих по-настоящему любил и на которой он даже хотел жениться, устав от своих мелких побед и громких скандалов Маргариты. Да и возраст начинал брать свое.

Генрих познакомился с Габриелью д’Эстре, будущей герцогиней, в самый разгар гражданской войны – при осаде Парижа. В разговоре с герцогом Бельгардом он начал восхвалять достоинства и прелести своей любовницы Марии де Бовильер, говоря, что он предпочитает ее всем женщинам. На что герцог, задетый за живое, горячо возразил:

– Вы бы переменили свои мысли, если бы увидели девицу д’Эстре!

После чего подробно начал расписывать ее достоинства и совершенства. Генриху не много надо было, и он скоро пожелал познакомиться со столь неотразимой красавицей. Герцог прикусил язык, поняв, что теряет любовницу, но было уже поздно. Впервые он увидел ее на балу и тут же был сражен. Уступив его пылу, новая пассия Генриха поначалу приводила его в отчаяние своей холодностью, но, как впоследствии выяснил осчастливленный любовник, это было лишь милое кокетство, предназначенное для еще большего его воспламенения и выработке в нем постоянства по отношению к столь прелестному объекту. Холодность эта частично объяснялась и тем, что она все еще не могла расстаться с Бельгардом. И продолжала его принимать в свободное от Генриха время. Как-то раз он почти застал любовников, но д’Эстре успела спрятать герцога в маленькой комнате, и пока Генрих пытался ногами выломать ведущую в нее дверь, Бельгард удачно спрыгнул с приличной высоты и тихо ускользнул. Мадемуазель, увидев, что теперь ей сложно что-либо инкриминировать, перешла в атаку:

– Я довольно вижу, – со слезами в голосе, срываясь на трагический шепот, начала она свою обличительную речь, – что вы и со мной также хотите обходиться, как с другими, которых вы любили прежде. Ваш непостоянный нрав всегда ищет какой-нибудь причины прервать знакомство со мной… Признаюсь, что чрезмерная горячность меня к вам заставила меня забыть и должность, и честь мою. Но вы, однако же, платите мне за это непостоянством и подозрением, к которому я даже мыслью не подавала вам никогда причины.

Генрих был покорен, он чувствовал себя мерзавцем, ибо только подобный тип может подозревать это заливающееся невинными слезами чудное создание. Он бессчетно просил у своей дамы прощения, каялся в своих подозрениях и после этого долго ее не ревновал.

Влюбленный – всегда глупый. А если умудренный годами мужчина полюбит молоденькую… Ведь король, напомним, был одногодок Маргариты – дата его рождения 1553, Габриель же на целых двадцать лет моложе (упомянем, что графиня де Гиш была моложе Генриха всего на год, после чего воздержимся от дальнейших намеков и объяснений). В данном случае перед нами нечто подобное современной ситуации под условным обозначением «Вторая жена великого человека». Так что неудивительно, что Габриель почти всегда вила из своего Генриха веревки, что он с радостью и восторгом ей позволял. Он засыпал ее знаками внимания, подарками, письмами. И сейчас, и позднее, когда стал уже королем Франции.

Как-то раз он писал Бофор из Фонтенбло: «Любезная моя! Спустя два часа по приезде подателя сего письма, вы увидите того рыцаря, который весьма вас любит и которого называют королем Французским и Наваррским. Титул, конечно, почтенный, но весьма мучительный. Название любовника вашего несравненно приятнее для меня. Все три вместе хороши, куда их не обороти, и я намерен никому их не уступать».

Подобное любовно-куртуазное отношение Генриха к Габриеле разительно отличалось от отношения к ней подавляющего количества знати. У всех на устах был ответ Сьера де Санси Генриху. Когда король начал с ним советоваться относительно возможности женитьбы его на д’Эстре, то Санси ответил:

– Если уж говорить, государь, о шлюхах, то я предпочитаю дочь Генриха II, а не дочь госпожи д’Эстре, умершей в борделе.

Подобный ответ имел право на существование, ибо происхождение Габриели никто бы не рискнул назвать блестящим. Род ее матери славился прекрасными женщинами, которые, не чинясь, дарили свою благосклонность. В гербе рода была рука, сеющая вику, и про него стали говорить «виково семя». По его же поводу ходило широко и четверостишие:

          Благословенна будь рука,           Что вику сеять не устала,           Даруя нам, щедра, легка,           В посеве сем и шлюх немало.

У матери Габриели было двое сыновей и шесть дочерей. Старший сын был убит при осаде Лиона. Младший, ставший священником, добился сана кардинала, но потом вернулся в мир, где в конце жизни стал маршалом. Вот его-то и шесть его сестер, среди которых была и будущая герцогиня Бофор, прозвали «семью смертными грехами».

Естественно, Генрих не мог не знать всего этого, да кое-что к тому же настолько бросалось в глаза, что увидел бы даже и слепой. Во всяком случае, когда Габриель родила королю старшего сына, он осторожности ради назвал его не Александром (так он позднее назовет второго сына от д’Эстре), а Сезаром, ибо Бельгарда называли при дворе Великим или Главным, и Генрих не хотел, чтобы его сына по этой причине звали Александром «Великим».

Генрих IV и Габриэль д’Эстре. Неизвестный художник

И позднее, когда у Генриха уже крепко засела в голове мысль жениться на Бофор, герцогиня по-прежнему продолжала поддерживать нежную дружбу с Бельгардом. Все об этом знали, и тогда капитан лейб-гвардии де Прален, дабы пресечь подобные поползновения монарха раз и навсегда, предложил Генриху застать ему свою избранницу в постели с Бельгардом. Король согласился, и однажды ночью капитан повел его закоулками Фонтенбло. Но, когда они уже приблизились к апартаментам Габриели, король остановился, вздохнул и произнес:

– Ах! Как бы это ее не рассердило!

Двор подобного чувства не понимал, как и того, что Бельгард еще жив. И, действительно, чтобы быть честными, сознаемся, что король был десятки раз близок к тому, чтобы отдать приказ об убийстве герцога, и каждый раз чуть не в последний момент спохватывался, что по идее виноват-то он, ибо это он отбил у Бельгарда его возлюбленную. Так что нарушитель королевского спокойствия дожил до почтенного возраста и умер аж в 1646 году восьмидесяти четырех лет от роду…

Общая оппозиция не смущала Габриелу, вертевшую самим королем. Но был один человек, которого она опасалась. Это был господин де Рони, герцог Сюлли. Поначалу он ухаживал за ней, но весьма осторожно, стараясь издалека обожать повелительницу своего государя. Она протежировала ему. Именно с ее подачи он стал суперинтендантом финансов, что в государстве, где по случаю перманентных войн хронически не хватает денег, весьма важно. Кроме этого, он стал генерал-инспектором артиллерии, коему виду оружия широко мыслящий Генрих придавал большое значение. Так что Сюлли стал любимцем и фаворитом короля, наперсником всех его тайн.

Генрих выбирал себе фаворитов не по принципу породы, не по внешнему виду или умению лихо вызвать по пустяку на дуэль. Он отбирал людей по умению делать дело. Сюлли умел, и поэтому на многие годы он станет правой рукой короля, который привык ему доверять и советоваться с ним.

Посоветовался он и на этот раз, когда решил жениться. Сюлли холодно отсоветовал, объяснив причины, по которым сие делать не стоит. При этом он не особенно щадил ни короля, ни герцогиню – времена ухаживаний давно прошли, осталась одна реальная опасность ошибки, могущей иметь весьма печальные последствия.

Король, огорченный подобной отповедью, повел его к Габриеле, дабы там герцог, плененный и очарованный грацией королевской метрессы, стал более сговорчив. Герцогиня, наслышанная о мнении Сюлли, встретила его весьма холодно. Но тут вспылил король:

– Дорогая, истинной причиной моей привязанности к вам была кротость, замеченная мною в вашем характере. Но сейчас я вижу свою ошибку, но вы, сударыня, также весьма ошибаетесь, если думаете, будто бы я в состоянии пожертвовать ради вас другом столь верным, и что напротив того, я приказываю вам преодолеть свою ненависть и вести себя впредь только по моим советам.

Габриель опять разразилась гневной филлиникой, основным героем которой был все тот же Сюлли, с застывшим лицом стоявший тут же. Когда же она, задохнувшись, выговорилась, Генрих, слушавший ее не прерывая, холодно произнес:

– Вижу, сударыня, что вас научили всему этому для испытания, не прогоню ли я от себя слугу, без которого не могу обойтись. Вы совсем меня не знаете. Объявляю вам, что если бы я был доведен до необходимости выбирать, кого из двух вас лишиться, то я бы обошелся скорее без десяти любимец, подобных вам, нежели без слуги такого, как герцог.

Эти слова и этот холод смяли герцогиню. Увидев, что Генрих собирается уходить и, может быть, навсегда, она заплакала, упала перед ним на колени, обещая, что отныне не будет иметь иной воли, кроме королевской, и просила Сюлли простить ее. Король растроганно поднял Габриель, обещал все забыть, после чего вышел с Сюлли из комнаты. За дверью он спросил герцога лихо:

– Что, мой друг? Не устоял ли я?

Но тут же лихость сошла с его лица, и оно стало задумчивым.

В этот раз ночная кукушка не перекуковала дневную, однако, говорят, вода камень точит: герцогиня с этого дня стала сама нежность. И спустя некоторое время, уединившись с Сюлли в саду, открыл ему душу:

– Друг мой, ты видишь, что я делаю все, что в силах человеческих, для блага Франции. Одно печалит и гнетет меня – я не имею детей от супруги моей, королевы Маргариты. И тогда я начинаю бояться, что все мои труды, направленные на то, чтобы дать государству спокойное правление, будут бесполезными, ибо по моей смерти принцы крови, среди которых царит лютое несогласие, вновь погрузят Францию в те бедствия, кои она только что претерпела.

– Государь, вам надлежит уничтожить ваш брак с Маргаритой Валуа и немедленно вступить во вторичный!

– Да, но кто она, моя будущая супруга?

После чего он раскритиковал всех иностранных и французских принцесс.

– Я же желаю, – с жаром восклицал Генрих, а Сюлли все с большим беспокойством смотрел на него, – иметь жену прекрасную, молодую, кроткую, умную. Жену, которая бы привязала меня к себе и сделала бы счастливым. И мой выбор уже решен! Угадайте ее имя!

– Нет, государь, я никогда ее не назову…

– Не нет, а да – это герцогиня де Бофор!

Сюлли молчал, король потребовал ответа. И тогда герцог заговорил. Он повторил практически то же самое, что и раньше, но, должно быть, с большей страстью, ибо король обнял его и тихим, каким-то пустым голосом произнес:

– Наверное, ты прав. Я обещаю, что раз и навсегда отказываюсь от этого помысла.

И грустно вздохнул. И добавил:

– В котором счастье моей жизни.

Эти слова, да и само отношение, стали широко известны. И вскоре последовали практические шаги партии, не желавшей видеть на королевском троне гугенотку: 12 апреля 1599 года Габриель, гуляя по саду, умерла от апоплексического удара. Официальной причиной смерти стала ее беременность. Будучи на четвертом месяце и не пустив кровь, когда это было нужно, она якобы умерла от ее прилива. Но тем не менее ходили упорные слухи, что она была отравлена итальянским финансистом Себастьяном Заме, выполнявшим волю католических верхов.

Король рвался повидаться с умирающей матерью своих детей, но опоздал: на полдороге ему сказали, что она уже отошла и отговорили видеться с ней мертвой, поскольку это-де недостойно короля.

Почти тут же пришел ответ от Маргариты. До этого она не соглашалась на развод, теперь же была на него согласна. При дворе пользовалась успехом эпиграмма, написанная на смерть герцогини госпожой де Невик:

         Я вижу явь страшнее снов:          Ведомы пасторским ублюдком,          Шесть смертных, но живых грехов          Идут к погосту строем жутким          И, голося «за упокой»,          Оплакивают грех седьмой.

Пасторский ублюдок – это один из приближенных Генриха IV сьер де Баланьи князь де Камбре, маршал Франции. Остальные нам уже известны.

В это столь трагическое для Генриха время Маргарита, как видим, не теряла головы. Она отдалась давней своей склонности создавать нечто вроде артистического салона, окружив себя людьми искусства, некоторые из которых становились попутно и любовниками. Так, например, известный поэт Депорт. Любила балет. Словом, наскучив политикой, она решила посвятить вторую половину, как она надеялась, жизни опосредованному служению музам.

Первые годы после развода с Генрихом она продолжала жить в Юссоне, без права особо его покидать. Но в 1605 году она оказала королю ряд важных услуг в его противостоянии – уже кальвинистам, ибо он при коронации был вынужден принять католичество (и даже уцелела в истории его знаменитая фраза – «Париж стоит мессы»), и ей разрешили вернуться ко двору.

Поначалу она поселилась в Булонском лесу, где Генрих навестил ее с новой женой. После этого Марго всегда ласково принимали при дворе. В конце концов она поселилась в предместье Сен-Жермен на улице, которая позднее получила название Малых Августинов, ибо Маргарита основала здесь для этих монахов их некое заведение, которому по завещанию позднее отошел ее дворец.

Особняк де Санс в Париже

С годами она сильно растолстела, и при этом приказывала делать себе лиф и юбки гораздо шире, чем следовало. Она постоянно носила белокурый шиньон цвета отбеленного льна с легкой желтизной, ибо рано облысела. Чтобы придать себе большую статность, она вставляла себе в платье по бокам жестяные пленки, расширявшие лиф, и поэтому не могла проходить через некоторые двери.

Ближе к старости она любила музыканта Виллара, которого поэтому прозвали «Король Марго». Музыканту, по капризу подруги, приходилось все время носить засученные штаны и привязанные чулки, хотя это уже давным-давно вышло из моды.

У нее было двое детей – один от сьера де Шанвалона, который принял монашество, и от сьера д’Обиака.

И тем не менее она удостоилась проникновенной эпитафии, восхвалявшей ее высокую – воистину королевскую – нравственность.

Почти такую же, какую имела многолетняя официальная подруга ее мужа – Габриель Д’Эстре (1671—10.04.1599). Истории Франции старинный дворянский род Д’Эстре дал много славных имен. Род дал государству выдающихся фельдцейхмейстеров, маршалов, талантливых ученых, кардиналов. Многие представители рода делали карьеру быстро, другие медленно продвигались к известности. На военном поприще отличился Франсуа Аннибал, родившийся в 1573 году. Сначала он выбрал путь священнослужителя и достиг сана епископа, но затем круто изменил намерения и перешел на военную службу с титулом маркиза де Кевр. Он стал маршалом Франции, когда ему было уже за пятьдесят лет, и, продолжая службу, еще раз отличился при взятии города Трир в 1632 году. Карьеру он завершил, будучи посланником Франции в Риме, и титул герцога получил при восшествии на престол Людовика XIV. Его сын, Жан, тоже стал военным. Жан Д’Эстре сражался на море, командуя объединенным англо-французским флотом в битвах с флотом Голландии в 1672 году. Как и его отец, он достиг звания маршала, а в 1686 году стал вице-королем французских колоний в Америке. Маршалом Франции стал и сын Жана Д’Эстре, герцог Виктор Мари. Военную службу он начал под командованием отца, приняв участие в морских экспедициях. В 1697 году Виктор Мари руководил бомбардировкой Барселоны и Аликанте. Затем он храбро сражался в морской битве при Малаге в 1704 году, а в 1715 году он был назначен председателем морского суда. Последним представителем рода Д’Эстре стал знаменитый де Лувуа, который также стал маршалом Франции в 1756 году. В следующем году он возглавил войска, действующие против Германии, и нанес немцам поражение у Гастенбека. Из-за дворцовых интриг он был смещен с должности командующего – его место занял менее способный герцог Ришелье. Когда в 1762 году Лувуа снова встал во главе войск, то критическое положение, в которое попали французские войска из-за бездарного командования, исправить было невозможно.

Но более всего прославила род Д’Эстре женщина. Ей, Габриель Д’Эстре, удалось покорить сердце короля Франции Генриха IV, который вошел в историю не только своими государственными деяниями, но и «любвеобильностью», имея огромное число возлюбленных (по некоторым данным, 56). Но Габриель Д’Эстре, прозванная «прекрасной», занимала в их ряду особое место. Ее часто обвиняли в излишнем легкомыслии и даже распущенности, но она была дитя своего времени, не более легкомысленной или распущенной, чем другие дамы эпохи, начавшейся во времена Франциска I и закончившейся со смертью Генриха IV. Она стала одной из самых знаменитых королевских фавориток в истории Франции и почти стала королевой этой страны.

Ее отец, Антуан Д’Эстре – губернатор-сенешаль и первый барон Боллоннэ, виконт Суассон и Берси, маркиз де Кевр – был хорошим воином и большую часть своей жизни провел в походах. Он был губернатором Ла-Фера и дослужился до чина генерал-фельдцейхмейстера. Антуан Д’Эстре был добрым католиком и убежденным монархистом, верил и поддерживал законные права монарха, хотя тот – Генрих IV – был гугенотом.

Матерью Габриель была Франсуаза Бабу де ла Бурдезьер, которая, как и многие женщины ее рода, отличалась свободой нравов. Муж имел о ней реальное представление и не заблуждался относительно ее верности и непорочности. Он даже гордился тем, что его супруга раньше была любовницей двух королей и римского папы. Такое поведение в то время не осуждалось и, можно сказать, даже приветствовалось, а королевская семья была окружена многочисленными детьми, появившимися на свет вследствие таких связей.

Франсуаза и Антуан Д’Эстре поженились 14 февраля 1559 года в День святого Валентина и вместе прожили долгую и счастливую жизнь. Брак принес им двоих сыновей и шесть дочерей. Старший сын погиб при осаде Лана, а о младшем – Франсуа Аннибале – было рассказано выше. Дочери были выгодно отданы замуж – все, за исключением самой младшей, Габриель. О ней злые языки говорили, что прекрасная внешность заменила ей образованность и глубокий ум, но не будем обращать внимания на эти сплетни.

Девушка была действительно хороша собой, и когда она достигла «нужного» возраста, мать, используя свои связи при дворе, решила «пристроить» ее (за 6 тысяч экю) к королю Генриху III. Правда, этот монарх обращал большее внимание на красивых молодых юношей, нежели на прекрасных дам, что, переводя на современный язык, называется иметь нетрадиционную сексуальную ориентацию. Связь с Габриель длилась лишь три месяца, а затем король с ней расстался, сказав, что «худобой и белизной кожи» молодая любовница сильно напоминает ему собственную жену.

Затем предприимчивая мать предложила свою дочь богатому финансисту итальянцу Себастиану Замету, а когда они «не сошлись в цене», то прекрасная Габриель досталась герцогу Гизу, который не был скуп. Герцог был очарован молодой девушкой и, не торгуясь, уплатил требуемую сумму.

Так и жила Габриель Д’Эстре, переходя от одного любовника к другому, пока не стала возлюбленной красавца герцога Роже де Бельгарда. Сей молодой человек был в фаворе у короля Генриха III, и монарх осыпал молодых людей всевозможными милостями. Роже и Габриель не остались равнодушными друг к другу, их взаимные чувства были искренними и даже на ум приходили мысли о браке, но все закончилось с кончиной Генриха III.

На престол вступил Генрих IV. Габриель по настоянию матери и родных стала жить в родовом замке Кевр, покинув столицу и двор, где разгорелась борьба за власть. Герцог Бельгард все время находился при короле и почти не имел возможности навещать Габриель. Та, живя с родителями и сестрами, не скучала и оказывала знаки внимания соседям и гостям замка.

Так вышло, что однажды Роже де Бельгарду пришло в голову рассказать о Габриель Генриху IV. Он так красочно описывал ее, что король заочно влюбился в красавицу и пожелал сопутствовать герцогу во время поездки в Кевр. Герцог поздно осознал, что совершил ошибку, посвящая короля в свои сердечные дела, но исправить уже ничего не мог.

Семейство Д’Эстре было польщено неожиданным визитом короля Франции, а Габриель не разочаровала монарха. Герцогу оставалось лишь смириться. Но Габриель не пожелала оставить Бельгарда и стать любовницей короля. Она страстно любила Роже и не хотела с ним расставаться. Генриху IV пришлось ждать еще год и несколько месяцев, приложить немало усилий, чтобы Габриель Д’Эстре стала его официальной фавориткой. А пока, по настоянию монарха, семья Д’Эстре переехала в Мант, где и обитал король, так как ворота Парижа для него были закрыты. В то время между ним, королем-гугенотом, и Католической лигой шла война. Д’Эстре также пострадали от Лиги – отец Габриель потерял пост губернатора Ла-Фера, и ее дядя, де Сурди, тоже был лишен губернаторства в Шартре. Семья прибывала не в лучшем материальном положении, поэтому все подталкивали Габриель уступить настояниям монарха. Но на сей раз дочь проявила характер и не пожелала расстаться с Бельгардом. Даже перебравшись в Мант, молодые люди продолжали встречаться. Но вскоре королю надоело видеть, что Габриель, пренебрегая им, оказывает внимание другому. И Генрих IV, пригласив к себе герцога, строго запретил ему встречаться с возлюбленной. Герцог уступил, а Габриель в знак протеста тайно покинула Мант и вернулась в Кевр. Семья, получавшая от короля различные милости, не пожелала терять их, и очень скоро отец заставил Габриель вернуться в Мант, что весьма обрадовало короля.

Габриедь д’Эстре. Художник Ш. де Бюсси-Рабутан

Антуан Д’Эстре, чтобы снять с себя груз ответственности за дочь, решил выдать ее замуж. Супругом дочери должен был стать человек родовитый и богатый, но в то же время он не должен был возбуждать ревности у короля. И такой вскоре нашелся. Это был Никола д’Амерваль де Лианкур. Он был богат и имел титул, но также был глуп и уродлив. Король одобрил эту партию, надеясь получить благосклонность Габриель за разрешение на развод с таким мужем. Габриель, все еще надеясь на возможность стать женой Бельгарда, отказывалась от этого брака. Но ее уговорили родные, да и король обещал, что брак будет фиктивным. И в феврале 1591 года Габриель Д’Эстре стала госпожой де Лианкур. Свадьба состоялась в Манте, а Генрих IV на бракосочетание даже не явился. Затем, к ужасу Габриель, законный супруг и не собирался оставить жену и требовал от нее исполнения супружеского долга. Первое время Габриель находила всевозможные поводы избегать общения с мужем, и через несколько дней, к ее величайшей радости, король вызвал чету де Лианкур для официального представления к себе. В то время его войска осаждали Шартр, и молодожены явились туда. Генрих IV оставил у себя Габриель, а де Лианкуру было велено возвращаться обратно без нее, что, естественно, вызвало у него законное недовольство.

Любовницей короля Габриель стала в день взятия Шартра, так что можно сказать, в один день королю удалось покорить сразу две крепости. Вскоре последовал формальный развод супругов де Лианкур по причине неспособности мужа к брачной жизни. Суд не принял во внимание то обстоятельство, что от первого брака сир де Лианкур имел четырнадцать детей, явное свидетельство его крепкого здоровья. Без внимания суд оставил и попытки супруга обвинить Габриель в нежелании исполнять супружеский долг. Его никто не слушал, и развод был утвержден.

Семья Д’Эстре сразу упрочила свое положение – Антуан Д’Эстре стал губернатором Шартра, родная тетка Габриель, маркиза де Сурди, была назначена ее статс-дамой, заняв при дворе короля видное место, другие члены семьи тоже не были забыты.

Но сама Габриель при немногочисленном дворе Генриха IV была встречена не очень любезно. Двор, привыкший к тому, что король быстро менял сердечные привязанности, был несколько удивлен такой долгой связью. Этот затянувшийся роман вызывал у приближенных короля обеспокоенность, что новая фаворитка станет оказывать на монарха влияние, которое приведет к негативным последствиям для государства. И пример тому был – ведь именно Габриель заставила короля предпринять осаду города Нейя, чтобы сделать его губернатором члена семьи Д’Эстре. А осада этого города не входила в план военной кампании против Католической лиги. Женщины не взлюбили новую фаворитку, так как сами стремились занять (хоть не надолго) ее место. Генриху не раз пытались открыть глаза на «истинное лицо» его новой возлюбленной, ему постоянно твердили о ее неверности и многочисленных связях, но король оставался равнодушным к этим сплетням. Он осыпал Габриель дорогими подарками, хотя герцог Сюлли постоянно твердил ему, что финансы страны давно исчерпаны и следует быть экономнее.

Став официальной фавориткой, Габриель вскоре родила королю сына, которого назвали Цезарем. Законная супруга короля, Маргарита Валуа, не могла иметь детей и уже несколько лет жила вдали от двора. Генрих был счастлив, и хотя дети у него уже были от других женщин, этого ребенка он ожидал с особенным чувством. А Габриель… Короля она не любила, с Бельгардом пришлось расстаться навсегда, а о будущем следовало задуматься. И она задумала стать королевой Франции, да и не так уж это было невозможно. Прецедентов, когда король женился на фаворитке, к концу XVI века в Европе было немного, но они все-таки были. Повод для развода с законной супругой у короля тоже имелся – королева была бесплодной. То, что король все еще влюблен в нее, сомнений не вызывало – он исполнял любые ее капризы, а, узнав о ее беременности, не выдал ее срочно замуж, как поступал с остальными своими любовницами. Все это говорило о том, что вероятность стать королевой была довольно высока.

Генрих IV и сам подумывал о том, чтобы развестись с Маргаритой Валуа и жениться на Габриель Д’Эстре, которая подарила ему наследника. Но для достижения этого было несколько препятствий. Французский двор не принимал Габриель, да и в Европе новый возможный брак французского короля не вызывал симпатии. Кроме того, Маргарита Валуа, как «добрая католичка», не считала возможным расторгнуть брак, освященный церковью. В этом случае брак мог расторгнуть только папа, но у Генриха IV отношения с Римом были сложные. Принявши при рождении протестантскую веру, он стал католиком наутро после Варфоломеевской ночи, но затем, бежав в Голландию, он снова стал гугенотом. Верные его подданные давно уговаривали короля снова изменить веру, что было выгодно с политической позиции. Народ Франции скорее воспримет короля-католика, а религиозная борьба утомила всех. И если раньше Генрих не желал слушать об этом, то теперь он понял, что переход в католичество – путь к достижению цели: это и примирение с папой, и возможность получения развода, и женитьба на Габриель Д’Эстре. «Париж стоит мессы», – сказал король. Но, возможно, под словом «Париж» он подразумевал слово «любовь». А 25 июня 1593 года в церкви Сен-Дени король покаялся в своих заблуждениях и принес торжественную клятву вернуться в лоно истинной римско-католической церкви.

Став католиком, Генрих сумел одержать сразу множество побед над Лигой. В марте 1594 года Париж открыл перед ним ворота, а летом того же года Генрих одержал целый ряд военных побед – Пуатье, Амьен, Бовэ, Камбрэ Сен-Мало и многие другие города и провинции переходили в руки короля. Генрих не раз говорил, что военные удачи приносит ему сын Цезарь. Примирение с папой состоялось, и король стал хлопотать о разводе.

Отречение Генриха IV 25 июня 1593 г. Художник Н. Бойери

Положение Габриель при королевском дворе не улучшилось. Открытой вражды к ней никто не проявлял, все старались быть с ней любезными, но она чувствовала, что все хотят увидеть ее падение. Она знала, что вокруг нее плетутся интриги. Сплетни, самые гнусные наветы, даже поддельные письма от ее «любовников» – все было пущено в ход. Но цели не достигало – король был непреклонен в своем желании жениться на Габриель, и сразу после примирения с папой в Рим был отправлен государственный канцлер Силлери для решения всех необходимых вопросов.

А пока, в ожидании решения, Генрих готовил будущей королеве достойное приданое. Он пожаловал Габриель титул маркизы де Монсо и узаконил их сына, наименовав его герцогом Вандомским. (Парламент Парижа без колебания признал королевскую волю.) Затем маркизе де Монсо достались графства Вандейль и Креси, герцогство Жуань, чуть позже Бофор. Став герцогиней де Бофор, Габриель присоединила к своим владениям еще Лонкур и Луазинкур, Монтретон, Сен-Жан и герцогство Д’Этамп.

В 1596 году Габриель подарила королю второго ребенка – девочку, названную Екатериной-Генриеттой. Крестили ее в Руане с торжественностью, подобающей настоящей дофине, да и самой герцогине де Бофор стали оказывать почести как законной королеве Франции. В том же году Генриху IV снова пришлось воевать – против Франции и ее законного короля выступили кардинал Австрийский и испанский король, к которым присоединились члены Католической лиги, не признавшие Генриха королем. Борьба закончилась подписанием в 1598 году Нантского эдикта, по которому была объявлена для гугенотов свобода вероисповедания и выделены им места для поселения, самым известным из которых стал город-крепость Ла-Рошель. По мнению ряда историков, Габриель имела к подписанию Нантского эдикта самое прямое отношение и именно «ей удалось смягчить чрезмерные требования как одной, так и другой стороны».

В это же время Габриель подарила Генриху второго сына, которого назвали Александром. Генрих понимал, что эти дети, хотя и узаконенные им, все-таки являются внебрачными и вряд ли смогут наследовать ему. Желание жениться на Габриель стало чуть меньше. Но он очень хотел иметь законных наследников. О женитьбе он говорил часто и желал иметь супругу красивую, уравновешенную и способную рожать здоровых сыновей. Габриель идеально подходила под это описание, но король в тайне от нее рассматривал и другие кандидатуры – испанскую инфанту, английскую принцессу, и даже особ не королевских кровей, среди которых были герцогиня де Гиз и Мария Медичи. Да и верный королю герцог Сюлли в присутствии Габриель называл предполагаемый брак короля с ней «глупостью из глупостей» и призывал Генриха хорошо все обдумать. Когда же Габриель потребовала от короля выгнать нахального министра, тот, исполнявший до этого все прихоти фаворитки, сказал: «Мадам, я скорее выгоню двадцать таких любовниц, как вы, чем одного слугу, как он». Но отношения между королем и Д’Эстре оставались хорошими, и Габриель торопила Генриха с венчанием. Наконец 2 марта 1599 года Генрих IV официально объявил о своем решении жениться на герцогине де Бофор и надел ей на палец кольцо с королевским вензелем. Габриель была счастлива… и снова беременна. Она чувствовала себя не очень хорошо и отказалась ехать в Фонтенбло для празднования Пасхи (11 апреля). Сам светлый праздник она решила провести в доме флорентийского банкира Замета, с которым король был в давних приятельских отношениях и рекомендовал ей пожить у Замета и отметить праздник там.

За два дня до праздника, после ужина в доме банкира, она почувствовала себя очень плохо, и на следующее утро потребовала, чтобы ее отвезли в дом госпожи де Сурди, что и было исполнено. Состояние Габриель становилось все хуже и хуже. Она стала подозревать, что была отравлена, ведь флорентийцы славились умением использовать яд. Узнав, что Габриель умирает, Генрих хотел немедленно ехать к ней, но Сюлли и другие приближенные отговорили короля, сказав, что помочь ей уже нельзя, что она изменилась внешне и лучше королю ее не видеть, чтобы в его памяти она всегда оставалась прекрасной. А Габриель до последней минуты ждала его.

Габриель д’Эстре скончалась накануне праздника Пасхи, 10 апреля 1599 года. Король даже не присутствовал на ее похоронах. Он переживал ее смерть и даже слег в нервной горячке, но очень скоро утешился. И уже в декабре 1599 года Генрих Наваррский официально посватался к Марии Медичи (1573–1642).

После смерти герцогини Бофор и развода Генриха IV с Маргаритой король на несколько месяцев очутился холостым. Если можно так выразиться, наступило междуцарствие, ибо женщины прекрасной Франции – благородных, естественно, кровей – почувствовали, что недоступный веками королевский трон как бы приблизился к ним. Достаточно быть решительной, кокетливой, обаятельной и не отступать при первых неудачах. Цель уж воистину оправдывала средства. Да и средства-то не характерные для той жесткой эпохи, а самые что ни на есть мирные, находящиеся всегда, так сказать, под рукой, если так можно выразиться, и, прямо скажем, довольно-таки приятные в употреблении.

Прощание Генриха IV и Габриель д’Эстре. Художник Ф.-А. Венсан

В этой гонке более всех преуспела одна мадемуазель – Генриетта де Бальзак д’Антраг, имевшая по праву своего рождения некоторую прикосновенность к трону, ибо ее мать, в девичестве Мария Туше, была любовницей короля Карла IX и имела от него сына – Карла Валуа, графа Овернского. Подобные отличия при дворах монархов не забываются. К тому же Генриетта была моложе герцогини де Бофор, умна, бойка, расчетливость ловко выдавала за откровенность, целомудренность и сентиментальную чувствительность, честолюбива и беспощадна в достижении своих целей.

Первое время внучка овернского булочника Туше не уступала домогательствам короля, уже давно обремененного делами и считавшего, что королевский титул обеспечивает ему утехи согласно афоризму Цезаря: «Пришел, увидел, победил». Но тут столкнулся с такой стойкой защитой бастионов своей добродетели, что даже почувствовал странное умиление, правда, пополам с раздражением. Наконец, не выдержав, он начал дотошно и с пристрастием выспрашивать, какую же награду она хочет за свою небольшую любезность. Девица со слезами на глазах прошептала, что их семейство бедно. Обрадованный Генрих, найдя путеводную нить, щедро пообещал за ночь любви 10 тысяч экю. И хотя на глазах прелестной девушки еще дрожали жемчужины слез, она пленительно-несмело и в то же время доверчиво улыбнулась монарху. Тот же, довольный, что сумел одной умело сказанной фразой растопить лед сердца красавицы, бодро подхватил ее на руки и понес в опочивальню.

Ранним утром он приказал Сюлли выплатить Генриетте обещанную сумму. И скоро герцог принес ему ее в кабинет и начал демонстративно пересчитывать груду золота:

– Кому эти деньги?

– Госпоже д’Антраг… – ответил финансист скупо, не поднимая головы.

Екатерина Генриетта де Бальзак д’Антраг. Неизвестный художник

– Черт возьми! Эта ночь мне дорого стоит!

Однако скоро последовали другие ночи, и цены еще более возросли. Генриетта стала маркизой де Верней и весьма состоятельной женщиной. Равно как и ее семейство, которому она лихорадочно добивалась различных благ. Наконец она вошла в силу настолько, что почувствовала возможность заговорить с королем об их грядущем браке, ну, если не браке, то хотя бы о письменном обязательстве на брак с нею. Нежно ластясь к королю, как играющий котенок, маркиза мурлыкала ему в ухо, обдавая его жарким воспламеняющим дыханием и изредка страстно покусывая (согласимся, что для почти пятидесятилетнего мужчины подобные аргументы молодой красавицы неотразимы):

– О мой король, верьте мне, что я желаю сего единственно для удовлетворения гордости моих родителей, которые в противном случае навсегда разлучат меня с вами, если не получат сего залога истинной ко мне признательности. Вы ведь знаете, что у меня нет никакого честолюбия и я не чувствую желания воспользоваться когда-либо этим документом. Он мне необходим, дабы я могла показать его родителям, потом же я вручу мою судьбу в руки моего короля, который один будет иметь право располагать ею.

Генрих, размякнув, написал подобное обязательство и по привычке во всем советоваться с Сюлли показал ему его. Тот, прочтя, порвал его.

– Как? Что ты делаешь? – вскричал пораженный король. – Не дурак ли ты?

– Так, государь, – последовал спокойный и печальный ответ, – я дурак, и дай бог, чтобы лишь я один во Франции был дурак!

Генрих молча отвернулся и вошел в кабинет. Через четверть часа, переписав обязательство, он вышел оттуда и, издалека показав Сюлли бумагу, гордо прошел мимо. Герцог уже начал ждать опалы, но через два дня его сделали главным начальником артиллерии. Однако бумага уже попала в руки маркизе, о чем король вскоре и пожалел больше всех, вспоминая свой диалог с Сюлли.

В бумаге говорилось, что брак будет заключен, если маркиза в течение года принесет ребенка королю, но Генриетта уже была беременна (по случаю чего и получила свой титул). Однако, видимо, небо было благожелательно пока настроено к французскому царствующему дому – во время грозы у маркизы случился выкидыш, и, хотя это и сняло немного остроту ситуации с обязательством, до конца ее еще не решило, ибо Верней цепко держала бумагу в руках, предлагая королю попробовать еще раз.

Однако у того уже прошла любовная горячка, и он начал задумываться о браке, как о политической акции. После долгих раздумий его выбор остановился на племяннице великого герцога Тосканского Марии Медичи. За это было несколько факторов: папский престол сейчас занимал один из Медичи, да и вообще эта семья постоянно давала высших иерархов церкви, что Генриху, теперь католическому монарху, представлялось немаловажным. К тому же Тосканские герцоги – одни из самых сильных государей в Италии, вблизи опять от того же престола римского первосвященника; богатства Медичи ни для кого не были тайной в Европе; да и род этот уже поставлял женщин в королевский дом Франции – так что в данном случае налицо была преемственность действий власти – от дома Валуа к первому из дома Бурбонов.

Генрих, заручившись одобрением Рима, отправил во Флоренцию своих доверенных лиц – для урегулирования всего комплекса дел, для подготовки невесты к столь радостному и торжественному событию et cetera.

Когда все вопросы, сопутствующие браку столь высоких особ, естественно, политического характера, были решены, причем весьма скоро, Сюлли, друг и ближайший сподвижник Генриха IV, нечто вроде французского Меншикова, только не вороватый, отвечавший как раз за урегулирование всех предбрачных дел, пришел к королю. Генрих изумился:

– Что вы пришли?

– Государь, мы пришли вас женить!

Мария Медичи. Художник П. Факетти

Король на несколько минут замер, как пораженный громом. Потом начал нервно расхаживать по комнате и молчал. Но вот решился и отчаянно махнул рукой:

– Ну хорошо! Быть так, коли нельзя иначе! Вы говорите, что для блага моего государства мне нужно жениться – так женюсь. Единственного, чего я опасаюсь, по правде говоря, так это того, что мой второй брак будет слишком похож на первый.

– Государь! – вскричал Сюлли. – Вы странный человек: монарх, который с успехом и со славой сумел прекратить тысячу жестоких раздоров, причиненных ему войной и политикой, не должен, не смеет трепетать при одном напоминании домашних ссор и несогласий.

Генрих пытался ответить на сию речь мудрой улыбкой, но она получилась скорее грустной.

– Ах, Рони, война – это политика. Она худо-бедно поддается все же какой-то логике. Женщины же – это стихия!

Он имел право говорить так, ибо именно сейчас вел изнурительную войну с маркизой Верней по поводу все того же обязательства.

Маркиза, узнав, что ведутся переговоры о браке короля с Марией Медичи, потребовала от Генриха, чтобы он прекратил их, ибо он должен и может жениться лишь на ней – у нее об этом имеется документ. Король пробовал возразить, что там была и приписка о ребенке, на что ему было резонно замечено, что он сам не захотел второй попытки, она же, маркиза, готова в любой момент доказать, что ее способность к деторождению сохраняется в полную силу, а если король сомневается в собственных возможностях, то у него при дворе множество дворян, кои будут счастливы оказать своему возлюбленному монарху сию столь незначительную услугу. Что-де в данном случае до нее, то она – во имя блага Франции – стиснув зубы, перенесет сию подмену и даже готова (из любви к монарху, естественно) оказать выбранному на замену дворянину не меньшее почтение и усердие, чем она обычно оказывает королю.

Генрих, проглотив все слова, что рвались у него с языка, отступил. Первый его наскок был отбит. Он всегда говорил, что Генриетта необычайно умна, но сейчас он впервые убедился в этом на собственной шкуре.

Тогда он попробовал другой заход и предложил своей любовнице временно отдать документ, столь драгоценный для них обоих, на сохранение их законному капуцину отцу Илеру, который-де перешлет бумагу папе римскому. (Хотя в действительности король надеялся как раз на противоположный результат и надеялся добиться через своего посла в Риме, чтобы отца Илера арестовали у ворот Святого города и отобрали эту ужасную, как он теперь понял, бумагу.) Однако маркиза еще раз продемонстрировала свой незаурядный ум, возразив, что в этой бумаге ее честь, а кто же рискнет доверить монаху женскую добродетель? Нет, ее единственная защита – королевское слово и церковный алтарь, от которого ее любовник столь малодушно уклоняется.

Генрих IV. Старинная гравюра

Но, поскольку Генрих так долго расхваливал отца Илера, уверяя подругу в его честности и непреклонности, то по зрелом размышлении Верней поступила именно так, как ей и советовал король, – отдала бумагу капуцину и послала его в Рим. Правда, не предупредив – дабы не волновать, как она объясняла позднее, пленительно улыбаясь, – Генриха. И французскому послу, предупрежденному из Парижа в последний момент, с величайшим трудом удалось добиться, чтобы гордого приобщением к большому богоугодному делу капуцина упрятали в монастырь. Отныне браку короля с Марией Медичи ничто не препятствовало.

Он и состоялся в 1600 году. Во время бракосочетания утонченные придворные Генриха с сочувствием посматривали на своего сюзерена. Действительно, после всех подруг короля, отличавшихся завидной миловидностью и пикантностью, в королеве лишь с трудом – да и то в основном из уважения к ее титулу, – можно было заметить нечто подобное.

Крупная, белотелая, почти тучная женщина с круглыми невыразительными глазами, она уже успела показать всем и свой характер – грубый, взбалмошный, сварливый. Лень и вульгарность, мнительность и скупость. Короче, все дворяне хотят заменить короля на троне, но весьма малое количество пожелало бы заменить Генриха в королевской опочивальне.

Но король не нуждался в сочувствии и помощи – он знал свой долг перед Францией, и через девять месяцев после брака королева родила наследника престола – будущего короля Людовика XIII. Генрих был счастлив, он писал ежедневные письма Сюлли о здоровье наследника, возился с ним и даже почти спокойно сносил придирки, капризы и скопидомство Марии Медичи. Но был живым человеком и продолжал пользоваться прелестями маркизы де Верней.

И даже не веря, что весь род д’Антрагов исповедует столь прямой эгоизм, познакомился весьма близко с сестрой Генриетты – Мари Шарлоттой. Но, к сожалению, опытным путем он установил, что все д’Антраги отличались стойкостью характера, язвительностью ума, холодностью сердца и обнаженной меркантильностью. Кроме того, Мари-Шарлотта, девушка молодая и горячая, не удовлетворялась редкими, хотя, признаем, и весьма почетными, посещениями его величества и начала, шокируя влюбленное сердце монарха, открыто симпатизировать молодому господину Бассомпьеру, в скором времени – маршалу.

Прибытие Марии Медичи в Марсель. Художник П.-П. Рубенс

Как-то раз, когда м-ль д’Антраг в своей опочивальне разговаривала с Бассомпьером о стихосложении, раздался стук. Мари Шарлотта спрятала друга за стенным ковром и распорядилась принять господина Тэтю, начальника дворцовой стражи, которого король послал к ней, дабы его устами высказать упрек, что она более сурова по отношению к монарху, чем к его подданному. В ответ на это Мари Шарлотта разразилась пространной речью, суть которой сводилась к тому, что к Бассомпьеру она абсолютно равнодушна и, как бы забывшись, в это же время она, развлекаясь, хлестала хлыстом по ковру в том месте, где стоял ее любовник. Наконец, Тэтю, удовлетворенный, ушел отчитаться перед королем, а Мари Шарлотта не отпустила Бассомпьера, пока он с пылом не доказал, что ничуть не сердится на забавницу из-за ее порки и с радостью примет от нее еще сотню таких же полновесных ударов. Когда же м-ль д’Антраг предложила, не откладывая, тут же попробовать, друг ее все же уклонился от подобной чести, и вскоре столь пылкая страсть Мари Шарлотты потихоньку отвратила его от нее. Впрочем, как и Генриха, который по зрелом размышлении понял, что ему с избытком хватает одной из д’Антраг.

Он поселил маркизу де Верней у самого Лувра, дабы она, как привычная и в силу этого даже любимая потрава, всегда была под рукой. (Раньше тут же жила Габриель д’Эстра, что послужило появлению пословицы: «Капитанова девка у замковых ворот».) Двор потихоньку кололся на два лагеря – лагерь маркизы и лагерь королевы. И неизвестно, какой был лучше. Ибо королева привезла из Италии целую армию слуг и служанок, вплоть до низкопробных авантюристов – астрологов, соглядатаев и даже брави (наемных убийц). И вся эта гвардия намеревалась – и делала – быструю карьеру при дворе.

Среди всего этого медичевского паноптикума наибольшим влиянием пользовалась молочная сестра Медичи карлица Леонора Галичан, с которой, по слухам, королеву связывала завезенная с острова Лесбоса любовь. Но как бы то там ни было, влияние Галичан, обезображенной пятнами морщинистой истерички, было на Марию огромным. В ближайшие друзья Медичи карлица приспособила и своего мужа – проходимца с темной биографией, но красавца Кончини, вместе со всей сворой приехавшего в Париж пытать счастье. Достойные супруги практически не расставались с королевой, значение которой резко возросло после рождения наследника, и выкачивали у нее почти все золото, которое та вытряхивала у короля-супруга. (Еще она, например, умудрялась задерживать у себя некоторые из традиционных рождественских подарков – кошельков короля своим придворным.)

Короля подобная скупость, равно как и мелкий характер, досады, ревность, наглость ее любимцев, повергала в уныние. А с другой стороны – происки, прихоти, честолюбие, дурной нрав, высокомерие и желание уязвить его побольней от маркизы. Что тоже не улучшало его настроения.

Обе его главные женщины отличались какой-то неизвестной ему доселе жадностью – в этом, как и в честолюбии, они были сходны. Маркиза устраивала душераздирающие сцены, требуя денег, обещая в противном случае уйти навсегда в монастырь. Королева же, однажды не получив денег, с досады заложила все свои кольца и драгоценности, и Сюлли был вынужден их поспешно выкупать.

Между дамами – маркизой и королевой – шла уже к тому времени открытая война. И как положено во всякой войне, каждая из сторон начинала скликать под свои знамена соратников, искать союзников. Иногда за рубежом.

Маркиза первой пустилась в политические авантюры. Вместе с отцом и сводным братом (сыном Карла IX) она приняла активное участие в заговоре Карла де Гонто, герцога Бирона, маршала и сына маршала, герцога Савойского и испанского короля. В результате с Испанией отношения ухудшились, герцог Савойский был изгнан, Бирон обезглавлен, а д’Антрагам же Генрих все простил – Генриетта сумела защитить свое семейство. И самое себя.

В перерывах между государственными делами, ублажениями жены и политическими баталиями с дочерью Марии Туше Генрих не забывал по-прежнему о скромных радостях жизни. Как-то Сюлли пришел к королю с докладом и хотел, как обычно, безо всякого доклада пройти в его личные покои. Но король как раз в это время уединился там с одной из своих минутных симпатий, и поэтому бдительная прислуга тормознула герцога на пороге, объяснив ему, что теперь королю недосуг. Сюлли заподозрил обман и, желая узнать причину, стал смотреть в окно, располагавшееся как раз напротив небольшой лестницы, ведущей из королевского кабинета. Его прилежность была вознаграждена – он увидел, как по лестнице спустилась незнакомая ему дама в зеленом. Спустя минуты к Сюлли вышел Генрих.

Герцог де Сюлли. Неизвестный художник

– Все ли в порядке, Сюлли? – встревоженно спросил он.

– Всегда покорнейший слуга Вашего величества, но мне кажется, что вы, государь не совсем здоровы?

– Да, все утро меня била лихорадка, но теперь она уже прошла.

– Это правда, государь, и я видел, как она проходила. Она вся в зеленом, – серьезно ответил герцог.

– Черт возьми! Да тебя не обманешь – ты видишь очень далеко!

И король с приближенным рассмеялись.

Эта прекрасная незнакомка в зеленом не единственная, кому щедрый Генрих на время отдал свое сердце. Он был урожденный гасконец, а, стало быть, должен был, поддерживая сие отличие, идти от победы к победе.

Госпоже де Монтегю король посвятил стихи:

         Не знаю, с чего начать          Хвалить великую вашу красоту;          Нет и не было ничего такого,          Чего бы она не могла помрачить.          Я не вижу ничего любезнее,          Ничего восхитительнее для сердец;          Как сии прекрасные глаза,          Которые столь вожделенны для меня,          Что умираю, любя их.          Из всего сотворенного          Нет ничего подобного вам;          Вам столь совершенным          В рассуждении всего смертного.

Но он умел выражаться и по-другому. Еще одной своей пассии, опасаясь, что она может не прийти на свидание, он решительно писал: «…берегись не быть там. В противном случае я тебе покажу, что я король, а больше гасконец».

Однако жизнь все меньше времени отводит Генриху на подобные буколические радости. В 1604 году неугомонная маркиза, вкупе со своим беспокойным семейством и Испанией, всегда готовой услужить лицам, дестабилизирующим обстановку в доме сильного соседа, составила новый, более решительный заговор. Планировалось убийство Генриха и возведение на французский престол сына его и маркизы – Генриха Гастона, которого испанцы тайно признали наследником трона Франции.

Для этого граф Овернский вновь начал секретную переписку с Испанией, с которой начала поддерживать теплые отношения и секретная служба маркизы. Но почти в то же время, как эти планы выпестовывались, контрразведка короля перехватила агентов, посланных графом в Испанию. Таким образом все нити заговора были раскрыты.

Генрих передал на рассмотрение Парламента это дело, и тот приговорил отца маркизы и ее брата к смертной казни, а ее саму к заточению в Бомон-Летурском аббатстве. Однако король не захотел таким способом заканчивать взаимоотношения со своей многолетней возлюбленной. И хотя после этого в их отношениях произошло заметное охлаждение, тем не менее маркиза была полностью помилована (даже в ходе следствия она была не в тюрьме, а под домашним арестом), ее отец некоторое время просидел в Бастилии и был выпущен, брат же провел в тюрьме десять лет, был выпущен уже в годы регентства Марии Медичи и назначен в 1617 г. главнокомандующим королевской армией.

После этого маркиза окончательно закусила удила, усиленно создавая собственную группировку, в которой в качестве знамени выдвигала своего сына от короля и вербуя туда всех вельмож, недовольных окончанием аристократических вольниц и все более усиливающейся рукой короля.

Что король почти переболел своей любовью к маркизе, видно из его ответа одному дворянину, который сказал Генриху, что Карл I герцог де Гиз, сын убитого Генрихом III Генриха I Меченого, добился благосклонности маркизы де Верней. Король добродушно ответил:

– Надо же оставить им хоть хлеба краюху да добрую шлюху: и без того у них много чего отняли!

Столь философический подход к старинной пассии, без сомнения, обрадовал королеву, тем более что фаворитка обзывала Медичи в разговорах с королем «Ваша толстая баржа». Но Мария не могла радоваться малому, ибо, женщина с удивительно тяжелым характером, она постоянно умела найти повод для недовольства.

В это время она была матерью – кроме дофина – еще и нескольких дочерей, которые воспитывались Генрихом вместе с дочерьми маркизы от короля. Девочки доставляли ей мало хлопот, но юный Людовик, ребенок довольно строптивый и жестокий, был дважды выпорот отцом – раз за то, что, рассердившись на одного дворянина, он добился, дабы в него выстрелили из незаряженного пистолета, т. е. якобы убили, и второй раз – за то, что он размозжил голову воробью. Мария закатила мужу истерику:

– С вашими ублюдками вы бы так не поступили! – кричала она, выкатив глаза и побагровев.

– Что до моих ублюдков, – отвечал король, методично взмахивая розгой, – мой сын всегда сможет их высечь, ежели они начнут валять дурака. А вот его-то уже никто не выпорет.

И прекратив экзекуцию, добавил серьезно, глядя королеве в самые зрачки:

– Сударыня, молите Бога, чтобы я еще пожил. Если меня не станет, он будет дурно обращаться с вами.

Подобное предостережение было не простыми словами. Король чувствовал, что вокруг него постоянно крутятся какие-то подземные вихри, – позднее историки насчитают 18 неудачных покушений на его жизнь и 19‐е – удачное. Но это будет через несколько лет, пока же его противники пребывали в полосе неудач. Генрих же, понимая, что в этих случаях прежде всего надлежит отвечать на вопрос «Кому выгодно?» – и ясно видел, что и недавней любовнице, и вельможам, и собственной жене, которая вполне может стать регентшей при малолетнем принце, – всем его смерть выгодна. Всем, кроме государства.

Он тоже понемногу, как и супруга, становился мнительным – окружающие супругу всевозможные астрологи и провидцы, возраст и, прямо скажем, персты судьбы, – все вместе ввергало его в легкий мистицизм. Да и как быть спокойным, когда паром, на котором он переправлялся через Сену, начал почему-то вдруг тонуть (дело было в 1606 году). Карета, в которой были Генрих, Мария и его сын от герцогини Бофор, также шла ко дну. Придворные с берега прыгали в воду спасать короля. Его вынесли на берег, но он кинулся в реку – за женой и сыном. Спасли всех, королеву вытащил один дворянин, схватил ее за волосы, за что был награжден подарком и пенсией.

Маркиза де Верней была поставлена в известность о сем происшествии самим королем, который спросил ее:

– Что бы вы делали, сударыня, окажись вы в этот день на переправе?

В вопросе скрывался подвох, но Верней не отказалась от «баржи».

– Я бы стала кричать, Ваше величество, – ответила она скромно, приседая перед королем.

– Что же? – добродушно поинтересовался Генрих, купившись на ее почтительность.

– Я бы стала кричать: королева идет ко дну! – задорно ответила мать его детей, и глаза ее холодно-остро блеснули.

Последовало очередное охлаждение, а ведь Генрих даже не спросил, что бы она могла крикнуть по поводу его сына от Габриели. Он лишь покинул ее на время.

Когда в это время она изредка попадалась на глаза царственной четы, Мария смотрела на нее с чувством удовлетворенной мести, ибо ее проиграла самая сильная ее соперница (хотя та еще и не думала сдаваться, но все равно в глазах французской знати и европейских государей Людовик значил более, чем Генрих-Гастон), Генрих IV – грустно, ибо маркиза была его прошлым, забывать о котором он не хотел. Но он быстро утешался, ибо новые привязанности заставляли в это время уже трепетать его сердце.

К ним Медичи была более терпима и равнодушна, чем к маркизе, ибо уважала право монарха быть мужем всех хорошеньких женщин двора. Она была против лишь их возможного влияния. Чем же их больше, тем они незаметнее. Да, и если бы она начала ему устраивать частые сцены (от редких она по инерции все никак не могла отказаться), то супруг мог бы поставить ребром вопрос о ее дружбе с Кончини. Все же король не удержался и как-то бросил в сторону любимца жены:

– Умри я, этот человек погубит мое государство.

Пока же король был жив, придерживаясь молчаливого уговора – он не трогал чету Кончини, жена же не мешала разыгрывать ему при дворе роль престарелого фавна, не пропускающего ни одной юбки, если она обвивается вокруг неизвестных ему еще ножек. Этому не противодействовала и Верней, с которой Генрих опять помирился и которая придерживалась в отношении его однодневных пассий той же тактики, что и королева.

Однако данная тактика вооруженного нейтралитета королевы и маркизы в отношении куртуазных изысков короля рассыпалась прахом, когда на горизонте появилась Шарлотта Монморанси. Дочь коннетабля, представительница одного из богатейших и влиятельнейших родов королевства, удивительно красивая и обаятельная, она могла стать реальной угрозой для обеих женщин.

Она появилась при дворе в январе 1609 года и должна была в ближайшее время составить счастье одного из приближенных Генриха, но король расстроил этот брак, просто и по-дружески разъяснив вельможе:

– Если ты женишься и она тебя полюбит, то я тебя возненавижу. Если же она полюбит меня, тогда ты меня возненавидишь. Поэтому я решил выдать ее замуж за моего племянника Конде и сделать приближенной моей жены. Моему племяннику, который молод и предпочитает женщинам охоту, я буду выдавать сто тысяч ливров на развлечение.

Шарлотте в эту пору было всего шестнадцать лет, королю ровно на сорок лет больше, так что поймем и оценим прямоту его выкладок.

Первоначально принц Конде согласился на этот брак, но потом начал раздумывать и колебаться – как донесли королю – не убежать ли ему в Испанию. Но посулы Генриха, а затем и угрозы сломили колебания принца. Состоялось торжественное бракосочетание, по случаю чего король дал великолепные празднества, на которых он, среди молодых вельмож, помолодевший от желания нравиться, в одежде, усыпанной драгоценными камнями, показывал чудеса ловкости и силы и собрал все награды, даваемые за это.

Это не прошло незамеченным, и Мария, подогреваемая Кончини, начала закатывать королю истерики такой интенсивности, что слезы из ее глаз не просто лились, а, по замечаниям современников, имевших честь присутствовать при этих монарших разборах, аж брызгали. Маркиза в злости сохраняла больше спокойствия, но ее остроумие стало ледяным, а голос – хрустальным от холода.

Но Генриху было не до эмоций своих привычных женщин. Он любил. И тем сильнее, чем боль препятствий вырастала на его пути. А их вырастало даже больше, чем нужно для такого хрупкого чувства, как большая симпатия немолодого короля.

Ибо Конде, подогретый разговорами и посулами, насмешками и туманными угрозами Марии Медичи, вдруг решил пересмотреть все планы короля в отношении его супруги и поднял форменный бунт. Так, сначала он окружил молодую жену столь плотным надзором, что король – ежели он только не желал брать чужую спальню приступом по всем правилам военной науки – должен был временно оставить свои мечты. А когда Генрих с помощью золота только-только протоптал тайную тропку в его дом, Конде вдруг увозит Шарлотту из Парижа. Сначала в Амьен, а затем и во Фландрию, в чем ему помогла испанская разведка.

Генрих потребовал их выдачи, но к испанскому наместнику Фландрии эрцгерцогу Альберту потоком шли тайные просьбы-мольбы Медичи и Верней (каждой – по своим каналам) ни в коем случае не ломать счастье людей, отдавших себя под покровительство всем известного испанского благородства. Генрих обвинил Испанию в заговорщицких связях с принцем – отношения между Мадридом и Парижем резко ухудшились.

Шарлотта де Монморанси. Художник П.-П. Рубенс

Тогда безутешный король шлет в Брюссель специального уполномоченного, который, еще раз попробовав договориться с Альбертом, просто предлагает Генриху выкрасть принцессу, которая вроде бы и не особенно возражает против подобной романтической перспективы. Уже назначена точная дата похищения, но накануне супруга предупреждают о побеге, и он принимает чрезвычайные меры предосторожности, организовав засаду. Похищение срывается, Генрих громогласно заявляет:

– Шарлотта – это новая прекрасная Елена, из-за которой может начаться война…

Собственно, предстоящая война, на которую нацеливался Генрих еще даже до знакомства с принцессой, должна была начаться из-за продолжающейся гегемонии Габсбургов в Европе, так что Генрих, никогда не жертвовавший делом ради увлечений – вспомним Габриель де Бофор и Сюлли – просто воспользовался чудесным поводом подорвать влияние Испании в европейских делах – что не может нравиться Риму, ибо тогда в Европе поднимет голову протестантизм. Соответственно, это не нравится и Медичи с Кончини.

Они вместе с Верней уже давно плели кружево заговора против Генриха, и приближающаяся война, и Шарлотта заставили их лишь энергичнее двигать спицами. Король не устраивал ныне ни ту, ни другую – что делает честь их эмоциям, но отнюдь не разуму, ибо Генрих был фактически ныне гарантом не только государственного спокойствия, где люди, устав от смут, вновь воспылали, несмотря на различия в вероисповедальном вопросе, горячими роялистскими чувствами, но и залогом привилегированного, безволнительного существования, ибо король, в силу привычки или осознанной им необходимости, мирился с капризами и амбициями этих своих женщин, во всякой же иной ситуации им пришлось бы заново отстаивать свои права. И будущее показало, что справиться успешно с этим они так и не смогли – Верней практически мгновенно уйдет в политическое небытие. Уход туда же Марии Медичи будет более долгим и более мучительным, зато и кончится более фатально. Но пока они обе были преисполнены радужных надежд и с великолепной уверенностью планировали свое блестящее будущее. Равно как и гибель короля.

Особенно тесным стали отношения семейства Верней с семейством Кончини. Кроме этого, маркиза заслала в окружение королевы своего эмиссара – пожилую даму, подвизавшуюся при дворе, Шарлотту дю Типле, бывшую некогда любовницей герцога д’Эпернона, а ныне продолжавшую оставаться его хорошим другом. Герцог, всесильный при Генрихе III, вовремя перекинулся к очередному Генриху-королю и сохранил богатство, губернаторства и должность начальника пехоты (что в отсутствие главнокомандующего – должность сия, в силу ее значимости, была вакантна – еще более увеличивало его вес). Д’Эпернон был третьим углом треугольника заговора. Все группировки были связаны с тайными службами Испании и прекрасно координировали свои усилия. Все в результате заговора хотели власти – каждый мечтал о регентстве, но свои разборы пока отложили до конца акции.

Мария Медичи и супруги Кончини. Книжная гравюра

Первой подставилась маркиза, и Генриху доложили, что ее ненависть и жажда власти начинают приобретать практические формы. Замученный делами и не желавший начинать новую склоку с многолетней пассией, король лишь мимоходом, вручая Генриетте очередные драгоценности, упрекнул устало за бесполезные интриги. Верней горячо отперлась, и заговорщики удвоили бдительность.

Но шила в мешке не утаишь – маркиза, герцог и на этот раз и Кончини вновь подставились, – свои письма в Мадрид они доверили женщине, которая решила предупредить цареубийство и, не зная о роли королевы, обратилась к жене Генриха. Но хотя она и сообщила осторожно о цели своего визита, у Марии Медичи в течение нескольких дней не нашлось для нее времени. Доверенный духовник королевы, иезуит отец Коттон, был более прямодушен и, угрожая, велел молчать той, кто хотела выступить в качестве спасительницы Отечества.

Между тем надвигалась война, и Мария переходит в отношении мужа в атаку – впервые за последнее время она прилюдно и демонстративно обвиняет его в супружеской неверности, инкриминируя ему Шарлотту, и требует, дабы он, уходя в поход, короновал ее и оставил официальной правительницей государства на время своего отсутствия. Генрих не знал, что человек, найденный враждебным ему треугольником, отложил покушение лишь в ожидании этого действа, но тем не менее пророчески произнес: «коронация будет причиной моей смерти». Он был умный человек, веселый король Анри.

Медичи же официально выдвигала довод, что ее коронация помешает королю развестись с ней и жениться на Шарлотте, хотя про себя добавляла: «И поможет стать регентшей при моем сыне». Акт коронации состоялся 13 мая 1610 года, а на следующий день Генрих IV был заколот кинжалом на парижской улице. Разгорелась молниеносная битва за власть. Герцог и маркиза были отброшены. Победила королева, с Кончини за спиной. В ее пользу сыграло даже то, что муж Шарлотты – первый принц крови Конде, реальный претендент на регентство, был вне пределов Франции. Медичи и ее клика верно разыграли партию и победили.

Герцог временно ушел в тень, маркиза – навсегда. Взбешенная, но и испытывающая некоторое облегчение, ибо теперь она могла жить так, как ей хочется, не рискуя из-за мелочи во внешности разонравиться королю, она начала молниеносно менять любовников и устраивать постоянные обеды, в результате чего так сильно растолстела, что стала просто безобразна.

Убийца Генриха вошел на эшафот как террорист-одиночка, все концы первые люди королевства отрубили. Единственный свидетель – женщина, которая в свое время предупреждала короля и пыталась предупредить королеву – через год предприняла последнюю попытку раскрыть правду. Она обратилась к первой жене Генриха – к Маргарите Валуа. Но та уже была не молодой бойкой авантюристкой, а женщиной в возрасте, мечтавшей о спокойной, благополучной старости. Поэтому она, слушая свидетельницу, спрятала за портьеру д’Эпернона и нескольких доверенных лиц. По словам разоблачительницы, убийца короля задолго до покушения частенько встречался с бывшей подругой герцога – дю Типле; маркиза Верней надеялась сделать своего сына королем и выйти замуж за своего друга герцога Гиза; д’Эпернон намеревался сделаться коннетаблем Франции, т. е. главнокомандующим всех вооруженных сил в государстве. При этих словах герцог не выдержал и, выскочив из-за портьеры, обрушился на правдолюбицу с площадной бранью. И из-за ее разоблачений, из-за не утихнувшего еще чувства разочарования, что такие блестящие планы сорвались и что королева-итальянка вместе со своей сворой обыграла так легко и изящно его, разделявшего власть и славу еще с прошлыми монархами. Остается только добавить, что через шесть лет, когда подросший король Людовик XIII отстранил свою мать от регентства – фактически это было подлинное падение правления Марии Медичи, что сопровождалось убийством Кончини (и, добавим, казнью его жены), то эту достойную семейную пару прямо обвиняли в соучастии в убийстве Генриха IV. А дыма без огня, как известно, не бывает. Даже в таком мутном, грязном и кровавом деле, как большая политика.

Убийство Генриха IV и арест Равайяка 14 мая 1610 г. Художник Ш.-Г. Узе

Но до падения режима регентши Марии Медичи, королевы-матери, как ее стали называть, было еще очень далеко. И далеко даже не столько по годам, а по тем событиям, что суждено было им вместить. Ибо со смертью Генриха IV для Франции вновь наступили смутные времена. Затихшая было в последние годы его царствования оппозиция знати, и прежде всего принцев – своих и иноплеменных, держащихся при французском дворе на первых ролях, религиозные распри, в разбросе от догматических диспутов до вооруженных столкновений, – все это вновь реанимировалось, встряхнулось и заново начало набирать силу и обороты.

Регентша, естественно, не могла удержать в рамках все эти центробежные силы. Для этого она была слишком слаба. Единственное, для чего ей хватало цепкости, – это самой усидеть на этой грозной волне. Управлять же этой стихией, как это всю жизнь пытался делать ее муж, об этом она даже и не мечтала. Так что в ходе всех своих скорых перипетий она еще не раз в отчаянии вспомнит его добрым словом и будет проклинать себя, решившую, что она сама может править. Она, рожденная лишь интриговать и подчиняться.

Пока же суетная и тщеславная женщина, захватив власть, поспешила ею воспользоваться, как она понимала этот процесс, и нимало не задумываясь над тем, чем же в действительности должны заниматься люди, взвалившие на себя нелегкое бремя управлять другими. Естественно, если они хотят усидеть на этом месте. Медичи же, за широкой спиной Генриха, о подобной прозе никогда и не размышляла.

И сейчас она лихорадочно начала удовлетворять свою страсть к веселью, блеску, пышности, нарядам, драгоценным каменьям. Не задумываясь, откуда берутся деньги, и уверенная, что из королевской сокровищницы можно без конца черпать полными горстями, она, не считая, тратила золото на содержание своего резко выросшего и засиявшего новым блеском двора, на собственные удовольствия, и столь же щедрой рукой раздавала крупные суммы своим приверженцам и фаворитам; пенсии и должности вельможам посыпались как из рога изобилия. Женщина недалекая, бесхарактерная, мало что понимающая в государственных делах, Медичи очень быстро спустила все сэкономленное ее в общем-то бережливым супругом и развалила все то, что он с таким тщанием создавал.

Но так продолжалось недолго. Конде, вернувшийся во Францию и после смерти своего дяди графа Суассона, второго принца крови, ставший и формально, и фактически главой оппозиции, как первый принц крови, и объединивший вокруг себя всю высшую знать, включая губернаторов важнейших провинций королевства, от лица вельмож потребовал своей доли государственного пирога. Поначалу к ним примкнул даже Кончини, ставший к этому времени маркизом д’Анкром (вскоре он получил и звание маршала Франции), т. к. Медичи в первый период своего регентства опиралась на старых министров Генриха IV, пытавшихся проводить его политику во внешних делах и делах внутренних, отстаивая сильную государственную власть. Королеву это удовлетворяло; д’Анкра, ворвавшегося в круг высшей знати, но не подпускаемого пока вплотную к управлению всем государством (его позиции укреплялись, несмотря на всю симпатию к нему королевы, постепенно – ибо еще сильны были позиции аппарата Генриха, лишь поэтапно разрушаемые), удовлетворяло это гораздо меньше. Но, поскольку оппозиционное выступление знати в начале 1619 года на правительство кончилось временной неудачей, то к д’Анкру со стороны грандов наступило охлаждение: еще бы, выскочка обещал помощь, из-за чего был принят в их круг как равный, он же не делал ничего.

Да и маркиз потихоньку начал отходить от оппозиции принцев, так как уже начинал себя чувствовать в силах, сблокировавшись с министрами Генриха, приструнить знать, а затем разобраться и с самими министрами.

Однако до этого было еще далековато, ибо оппозиция решилась на блок с гугенотской партией, благо в рядах грандов были многие вожди протестантов. Это разом ухудшило ситуацию, так что один из министров – ранее Генриха, а ныне Марии – государственный секретарь Вильруа писал: «Ее величество боится, что, одарив одних, она все равно не приобретет их верности, а только потеряет других». Ибо католики недвусмысленно заявили, что, совершая послабление гугенотам, Марии будет нечего рассчитывать на их поддержку. И снова тот же Вильруа: «Желание королевы заключается в том, чтобы удовлетворить тех, кто ей здесь служит, и поддерживать их в добрых намерениях, но этого можно достичь лишь дорогой ценой. Надо будет им отдавать новые места, и таким способом мы скоро разделим провинции (между грандами. – Примеч. авт.). Подумайте сами, к чему это может привести и в каком положении останутся король и королева после такого раздела верховной власти, которая, будучи презираема подданными, падет еще ниже в глазах иностранных государств». Собственно, здесь видна стратегическая линия оппозиции – или вооруженной рукой отнять власть у регентши, или добиться того, чтобы все губернаторские посты были отданы им, и тогда власть короля будет лишь декоративной и эфемерной.

Мария Медичи. Художник П.-П. Рубенс

Вильруа отмечал лишь начало Фронды, т. е. схватки за власть между оппозиций первейшей знати Франции и короны. К этой борьбе подверстывалась и борьба католиков с протестантами, хотя это противостояние и потеряло остроту схваток XVI столетия, и все более на первый план в религиозном противостоянии выходит политика. Как говорилось в одном широко распространенном памфлете первой четверти XVII века: «Предлог религии – это ветхий плащ на подкладке. Наружу выставлена забота об общем благе христианского мира, подкрепленная мнимым религиозным рвением, а сквозь все это просвечивает лицемерие и честолюбие».

Так что в этой борьбе Марии Медичи приходилось использовать всю свою флорентийскую хватку и хитроумие и даже ознакомиться до некоторой степени с вопросами проведения некоторых реальных политических шагов.

Как безвозвратно утерянное прошлое вспоминались пикирующие диалоги с одним из приближенных ее мужа – маршалом де Бассомпьером:

– Маршал, теперь вы комендант замка Монсо?

– Да, ваше величество, исключительно для того, чтобы иметь честь принимать там королевский двор.

– А я вот уверена, что по другой причине – вы станете туда возить шлюх.

– Ручаюсь, государыня, что вы станете возить их туда чаще, чем я!

– Ну что же, ловкий ответ. А скажите, маршал, много ли вы знаете шлюх?

– О, ваше величество, мало кого из женщин нельзя так назвать.

– А меня?

– Что до вас, государыня, то ведь вы – королева!

Ах, эти фривольные остроты минувших дней! А теперь изволь вот думать, что армия правительства ныне уступает армии принцев. Проклятый Конде сплотил под своими знаменами почти всю дворянскую кавалерию. И этим так называемым дворянам, в ярости думала королева, абсолютно наплевать, что еще полтора года назад – в 1614 году – она объявила своего сына совершеннолетним (хотя ему и было всего тринадцать лет). Но сделано это было для того, чтобы Франция вспомнила, кто ее король. Речь, естественно, идет о дворянстве – становом хребте государства. Чтобы эти надутые провинциалы служили ее сыну и ей, а не бежали табуном под мятежные знамена; но все пока бесполезно.

Хорошо хоть ее д’Анкр с ней. Ужасный Конде вырвал у нее значительные уступки, но ее маршал не дремал – и 1 сентября 1616 года принц был арестован. С этого момента власть в стране почти полностью перешла к некоронованному королю Франции – маршалу д’Анкру. Это удалось ему по двум причинам – полное подчинение королевы его влиянию, и второе – то, что Конде, незадолго до этого ставший председателем королевского совета, стал для маршала своего рода тараном в деле смешения всех министров (не забудет державшихся на своих постах в это время почти исключительно по наследству).

Так, финансы маршал доверил человеку от него полностью зависимому – Барбену, маклеру итальянского банкира Гонди, еще при Генрихе IV ставшему крупным откупщиком. Барбен был тесно связан с семьей Кончини, особенно с Элеонорой, у которой был личным банкиром. Вторым государственным секретарем, отвечающим за внешнюю политику и оборону (позднее он получит повышение и станет хранителем печати – повышение формальное, ибо меньше реальной власти), стал Манго, связанный с маршалом рядом сомнительных дел. Третьим (он и сменит Манго на его ответственном посту) – Ришелье. Главнокомандующим стал Карл Овернский – брат маркизы Верней (Мария и Кончини решили вспомнить о старых союзниках – так их допекло: вся высшая знать консолидировалась против них).

В ответ на это гранды начали строить планы в свою очередь полного захвата власти путем убийства или высылки Кончини и заточения Марии Медичи в монастыре. Но, как это ни парадоксально, подобные планы существовали и в противоположном лагере – лагере самой королевы. Речь идет о Людовике XIII, ее сыне. Ибо с ним нисколько не считались, а он был королем!

Правительство маршала не пользовалось никакой популярностью – с торопливостью временщика, не имеющего почвы под ногами, он грабил страну, развязав руки сомнительного рода финансистам и откупщикам. Королева, во всем доверившаяся ему, ни во что особенно не вмешивалась, тем самым разделяя ненависть всех к д’Анкру. К тому же понимающий, что он может действовать лишь нахрапом, он со всеми был резок. Включая и короля. Это послужило последней каплей – любимец Людовика герцог Люинь составил, с ведома и при горячем одобрении монарха, заговор – и 24 апреля 1617 года маршал был в упор застрелен в Лувре. Жена его скоро была казнена. Тем самым из рук знати вырвали знамя – лозунг защиты королевской власти и спасения короля, так что гражданская война закончилась сама собой: народ устал и рад был приветствовать своего короля. Мария Медичи была подвергнута домашнему аресту.

Вскоре ее сослали в Блуа, Ришелье – в Авиньон (как самого деятельного и реального политика из кабинета д’Анкра), дабы они друг с другом не поддерживали никаких контактов, могущих повлечь за собой перемену ситуации – ведь после убийства д’Анкра Людовик XIII недаром с восторгом воскликнул:

– Теперь я король!

Это, конечно, было не так – всем стал заправлять Люинь. Но грандам казалось, что Людовик недалек от истины, ибо они не получили той власти, на которую рассчитывали и ради которой прилагали столько усилий. И поэтому уже зимой следующего, 1618 года начинают зреть заговоры, ставящие целью освобождение принца Конде, по-прежнему заключенного в тюрьму, или освобождение королевы из-под ареста в Блуа. Однако первый этап заговоров провалился – кто-то попал на эшафот, кто-то – в Бастилию, а от Марии Медичи Люинь вместе с королем потребовали особого письменного обещания в том, что она не будет вступать ни в какие сношения с грандами.

Вскоре в оппозиционеры попал и д’Эпернон. Первое время его не трогали, но тут король почувствовал свою силу и решил лишить герцога власти, сведя его военную должность до чисто декоративной (до сих пор она была слишком сильна, ибо все пехотные офицеры лично ему приносили клятву в верности). Герцог позволил себе шокирующую короля выходку и отъехал в Мец, недалеко от Блуа. И весь 1618 год между ним и королевой шла оживленная тайная переписка. В январе следующего года герцог тайно уезжает в Ангулем, где он – губернатор, т. е. фактически полновластный хозяин, а через месяц туда бежит и королева.

Вскоре туда прибыл и Ришелье. Здесь у герцога в течение десяти дней он оспаривал симпатии Марии Медичи, которой отчаянно захотелось любви, ласки и хотя бы сколь-нибудь надежного мужского плеча, у аббата де Руччелаи, родом флорентийца. Королева была склонна к земляку, но д’Эпернон настоятельно порекомендовал ей Ришелье. Воля хозяина до некоторой степени закон, и королева взяла себе в любовники епископа (каковым в то время был Ришелье).

Епископ был красивым мужчиной, так что королева почти сразу примирилась с диктатом герцога и даже, от нахлынувших чувств, вновь начала играть на лютне. И убедила этим же заняться и Ришелье, так что тот, скрипя зубами и ради карьеры готовый и на большее, начал обучаться игре на сем инструменте.

Д’Эпернон начал от лица королевы набирать войска, к ним присоединились гранды, так что королю пришлось пойти на переговоры. В результате их весной 1619 года был заключен договор, согласно которому королева получала прощение, свободу действий, свои богатства и ряд губернаторств. Но почти тотчас же гранды, недовольные всевластием Люиня, начали заново группироваться вокруг королевы, которую они использовали как знамя, узаконивающее их мятеж. Однако города мятежных провинций остались верны королю, что вынудило королеву пойти вновь на мирные переговоры. Правда, она пыталась отстаивать интересы оппозиции, но король передал ей, что желает помириться лишь с ней, а не с ее сторонниками.

Кардина де Ришелье. Художник Ф. де Шампань

Мария согласилась – и вернулась ко двору. Вместе с Ришелье, который вновь начал политическую карьеру – сначала при Люине, а после смерти того в 1621 году – и вместо него. Постепенно он полностью подчинил своему влиянию короля и начал потихоньку тяготиться связью с королевой. К тому же он влюбился в жену Людовика, на что Медичи открыто устраивала кардиналу (Ришелье получил к этому времени кардинальскую шапку) сцены ревности. Потом она демонстративно порвала с ним и вновь с головой погрузилась в привычную и любимую ей пучину интриг.

Но теперь ей противостоял Ришелье, который был умнее и беспощаднее ее прежних противников. И в конце концов она начала это весьма явственно ощущать. В 1630 году она, вовлекши в заговор жену короля и своего младшего сына, пыталась дать кардиналу решительный бой, но король поддержал своего первого министра, и Мария Медичи проиграла уже навсегда. Ришелье приказал арестовать ее.

На следующий год она бежит из-под ареста в Брюссель, где продолжает – со все меньшим успехом – свои политические игры. И все больше ощущая ностальгию по Парижу. Этим решил воспользоваться Ришелье. Королеве передали, что если она порвет с испанцами (на деньги которых она жила в Брюсселе – 36 тысяч ливров в месяц), то ей разрешат вернуться во Францию.

Медичи порвала со своими союзниками и кормильцами, но Ришелье не захотел вновь запускать себе под подушку змею, и королеву во Францию не пустили. Начались годы скитания – Англия, затем Кельн. Здесь она и умерла почти в бедности. Она, жена и мать царствующего короля. А все интриги…

Как говорится в одной старой польской пословице: «Не играл бы ты, дружок, не остался б без порток». Впрочем, если бы она в результате своих интриг победила, все было бы для нее по-другому. И никто бы не вспомнил о ее многочисленных предшествующих неудачах. Ведь, как известно, победителей не судят, проигравший же платит за все.

Лавировать в житейском море, где бесконечными Сциллами и Харибдами были прежде всего прекрасные представительницы прекрасного пола прекрасной Франции, преемники Генриха учились у него. А он в свою очередь постигал эту науку у своих учителей и ближайшего дружеского круга, где у каждого был свой опыт, переплавлявшийся в ходе дружских пирушек и философских отходняков в общий катехизис гендерного выживания и преуспевания. Причем любовь и политика шли в едином флаконе. Воистину, два в одном.

Первым учителем будущего короля станет адмирал граф Колиньи Гаспар де Шатийон (16.II.1519—24.VIII.1572), знакомый всем читавшим Дюма и Генриха Манна. Гаспар Колиньи де Шатийон принадлежал к провинциальному дворянству. Предки его были известны еще с XII века. Выходцы из Франш-Конте (Савойя), они первоначально находились на службе Священной Римской империи. Первым из известных представителей этого рода был Юмбер II, который служил императору Конраду III. Род Колиньи не отличался знатностью, а возвышение его началось лишь с XVI века. Связано оно было с именем Жана III и заслугами его в ратном труде.

Дети Жана III, а их у него было семеро, традиционно посвятили себя военному поприщу. В период итальянских войн особенно отличились Жан и Гаспар. В дальнейшем Гаспар стал маршалом Франции и в 1514 году женился на дочери барона де Монморанси Луизе, что сразу ввело род Шатильонов в круг придворной знати.

Брат Луизы смог стать фаворитом королей Франциска I и Генриха II и получить должность коннетабля Франции. Его взлет имел огромное значение для судьбы его племянников – детей Луизы и Гаспара. Они воспитывались при королевском дворе и учились вместе с детьми короля. Вскоре семью постигло большое горе – умер Гаспар де Шатийон, оставив жену с малолетними детьми на руках. На формирование взглядов братьев Шатийон – Оде, Гаспара и Франциска – большое влияние оказала мать. Близкая к Маргарите Ангулемской и ее окружению, эта незаурядная женщина придерживалась неортодоксальных религиозных взглядов, что предопределило в дальнейшем переход к протестантизму и ее сыновей.

Гаспар Колиньи де Шатийон. Художник Я.-А. Ровенстейн

По традиции того времени средний сын в семье, а им был Гаспар Колиньи, посвящал себя служению церкви. Но судьба распорядилась иначе. Священником стал старший из братьев – Оде. Гаспар и Франциск посвятили себя военной службе.

Ближайшими друзьями детских лет у Гаспара были Строцци и особенно будущий герцог Гиз. Пройдет некоторое время, и друзья станут заклятыми врагами. А пока, по словам Пьера де Бурдея, будущего писателя Брантома и их компаньона, они были добрыми приятелями, старались даже «одеваться одинаково, сражались плечом к плечу на турнирах, состязались в кольцах, участвовали во всех развлечениях, оба наслаждались жизнью, совершая столь же невероятные безумства, что и другие.

Первой военной кампанией Гаспара де Колиньи стала итальянская кампания 1542 года. Приняв участие в военных действиях, он обратил на себя внимание короля своим мужеством и умением организовывать войска. Тот же Брантом пишет: «Он был отважен и храбр и должен был быть именно таким, ибо имел храбрых и отважных предков».

В 1546 году Колиньи совершил путешествие в Италию вместе со Строцци. С рекомендательными письмами от Екатерины Медичи он прибыл ко двору дочери Людовика XII Ренаты Феррарской, где и обосновался. При ее дворе нашли убежище многие протестанты, и даже сам Кальвин. Пробыв там почти год, Колиньи возвращается во Францию.

1547 год принес в жизнь Гаспара де Колиньи большие изменения. Печальным событием для него стала смерть матери. Занявший престол Франции Генрих II назначает Колиньи командующим пехотой, наградив при этом высшим орденом Св. Михаила. В этом же году Колиньи женился на дальней родственнице коннетабля Монморанси Шарлотте де Лаваль, которая воспитывалась в доме его матери. Супруги прожили вместе счастливую жизнь. Брак принес им трех сыновей и дочь Луизу. И этот же год положил начало длительной вражде между Колиньи и герцогом Франсуа Гизом, которая возникла из-за ссоры. Поводом к ссоре послужил вопрос Гиза о том, как Колиньи относится к возможности женить брата герцога на дочери королевской фаворитки Дианы де Пуатье. Колиньи высказал Гизу свое резко отрицательное мнение, сводящееся к тому, что лучше иметь меньше власти, чем потерять честь. Герцог был оскорблен, сочтя, что Колиньи его унизил и задел честь Лотарингского дома.

Но ссора с Гизом не стала препятствием для продвижения братьев Шатийон по карьерной лестнице – их еще активно поддерживал коннетабль Монморанси.

К этому времени Гаспар Колиньи уже считался способным полководцем. Во время войны с Карлом V и Генрихом VIII Английским он проявил свои способности и на дипломатическом поприще, сумев путем переговоров оставить за Францией Булонь. Один из английских посланников охарактеризовал Колиньи «сеньором величайших достоинств». В 1552 году Колиньи получил звание адмирала. Это звание стало для него почетным титулом, а не признанием его заслуг в морском деле, так как флотом Колиньи никогда не командовал. Но он проявлял большой интерес к колониальным завоеваниям и три раза снаряжал экспедиции в Америку.

В чине адмирала Колиньи принимал участие в войне с Лотарингией и много способствовал завоеванию трех епископств и победе при Ренти. Эта последняя победа и стала причиной открытого разрыва Колиньи, а затем и глубокой вражды с герцогом Гизом, пытавшимся приписать себе часть победы.

Особенно прославился Колиньи в этой же войне в 1597 году своей обороной Сен-Кантена, где он и был захвачен в плен испанцами.

В плену Колиньи пробыл около двух лет. За это время он благодаря уединению читал Библию, переписывался со своим братом, уже принадлежавшим к реформатской церкви. В эти годы Колиньи пришел к выводу о правоте кальвинизма и присоединился к нему вместе со своей женой. Возможно, что одной из причин перехода Колиньи в круг протестантов стало и молчание Генриха II. За освобождение адмирала был потребован выкуп в размере 150 тысяч золотых экю. За командующего, взятого в плен, выкуп платило государство, но в данном случае на требование выкупа корона ответила молчанием. Жена адмирала, продав более двадцати владений, внесла деньги за освобождение мужа из плена, но адмирал снова был арестован, уже по личному распоряжению Филиппа II Испанского, и провел в тюрьме еще два месяца в качестве заложника.

Вернувшись ко двору, Колиньи вначале не хотел афишировать смену религии. Но в 1560 году на съезде нотаблей Колиньи открыто объявил себя кальвинистом и подал от имени реформаторов записку королю с просьбой предоставить им несколько храмов для богослужения. Генрих II пришел в ярость, узнав о «предательстве» Колиньи, и в присутствии двора устроил неприглядную сцену, сорвавшись на крик и запустив в адмирала серебряным блюдом. Затем Колиньи был лишен всех должностей и арестован.

В начале войны между католиками и гугенотами Колиньи стал помощником принца Конде – мужа своей племянницы, а после сражения при Дре, когда Конде был взят в плен, принял на себя главное командование. Первый этап гражданской войны закончился заключением Амбуазского мира, выгодного для католиков.

Для адмирала наступило время тяжелых утрат. Он за короткое время потерял старшего сына, младшего брата, а через год и жену. Колиньи становился все более суровым, склонным к фатализму, а проводимые им военные действия становились более жестокими в отношении населения.

После убийства герцога Франсуа Гиза в 1563 году Колиньи обвинили в организации этого убийства. Семья герцога требовала для адмирала смертной казни, но король Карл IX объявил об оправдании Колиньи. Тогда Гизы, а вместе с ними и Монморанси, так и не простивший племяннику ухода от католицизма, поклялись отомстить адмиралу, покарав его смертью.

В 1567 году гугеноты вновь взялись за оружие и вели войну весьма успешно благодаря стратегическому искусству Конде и Колиньи. Им удалось быстро занять Париж и Сен-Дени. Необычайная активность Колиньи в этих войнах возбуждала к себе ненависть всех католиков во главе с Гизами. Они добились того, что адмирал был осужден Парижским парламентом за государственную измену, а приговор по делу Колиньи от 12 сентября 1569 года гласил: «Колиньи виновен в оскорблении величества, он – нарушитель и губитель мира, враг спокойствия, тишины и общественной безопасности, организатор и возмутитель вооруженного мятежа и заговора, направленных против короля и государства».

Адмирал уже несколько раз подвергался нападениям наемных убийц, но смог счастливо избегать трагического конца. В сражении при Жарнаке погиб принц Конде. Его сын и Генрих Наваррский были еще очень молоды, чтобы стать во главе протестантов. И адмирал Колиньи стал главой партии гугенотов – «более значительной фигуры в лагере протестантов не было». Его авторитет покоился не только на знатном происхождении и воинских заслугах, но и на личных нравственных качествах. Даже католик Брантом признавал Колиньи человеком достойным. Он писал: «…мы должны считать господина адмирала блестящим и совершенным полководцем, он был наделен мудростью и умением руководить».

Мир в Сен-Жермене, заключенный в июле 1570 года, на короткое время стабилизировал положение в стране, и протестанты были возвращены ко двору. Следующий год для адмирала стал годом потери второго брата и нового брака. Колиньи женился на Жаклин д’Апремон, которая была моложе адмирала на двадцать три года. И хотя брак оказался недолгим, но все-таки скрасил последние годы жизни Колиньи.

К этому времени относится и сближение Колиньи с королем Карлом IX, который мечтал с помощью адмирала присоединить к Франции Нидерланды. Колиньи был введен в королевский совет, получил 150 тысяч ливров и аббатство, приносящее более 20 тысяч ливров дохода.

Все это вызвало раздражение у католической знати во главе с Екатериной Медичи и Гизами, и 22 августа, когда поздно вечером адмирал проезжал мимо дома Гизов, наемный убийца Моревель выстрелил по нему из окна. Пуля только ранила Колиньи, но сам Моревель сумел скрыться. Раненого адмирала навестил король и обещал найти и наказать виновных.

24 августа 1572 года, во время знаменитой Варфоломеевской ночи, Колиньи погиб одним из первых. Его смерть во всех источниках описывается как мученическая. Королевская охрана, приставленная к нему после покушения, спокойно пропустила убийц. Колиньи сумел сохранить достоинство при виде ворвавшихся убийц. Нанеся адмиралу множество ран, его еще живого выбросили во двор к находившемуся там герцогу Генриху Гизу – сыну убитого в 1563 году Франсуа Гиза. Наступив на тело адмирала, он отдал приказ – и еще несколько дней труп адмирала провисел на цепях вниз головой. Страшная смерть Гаспара де Колиньи сделала его не только героем, но и мучеником в глазах современников. Один из них писал: «…ни Колиньи за всю свою жизнь не достиг более высокого часа, чем миг смерти, ни Гиз более низкого часа не изведал».

В память об адмирале Колиньи в 1972 году улица, где некогда стоял дом адмирала, была переименована в улицу Колиньи.

Генрих всегда помнил адмирала. Так же как и его друг Сюлли, которому с годами столь же трепетно придется вспоминать и самого короля. И их совместные похождения в политике и любви.

С детских лет, воспитываясь при дворе матери будущего Генриха IV, маленький Рони (Максимилиан де Бетюн, барон Рони, герцог Сюлли (1560–1651) подружился с ее сыном. С детских лет – и на всю жизнь: он всегда будет ближайшим сподвижником первого Бурбона и его правой рукой.

Убийство Колиньи в Варфоломеевскую ночь. Художник Ж.-Б. Сювэ

Сначала в качестве военного и брата по вере (авторитетный гугенот, именно он прежде всего убедит братьев-протестантов смириться с великой фразой их вождя и короля – «Париж стоит мессы»), в дальнейшем – в качестве государственного и финансового деятеля – с 1594 года, с момента вступления Генриха IV в Париж уже в качестве французского короля, Максимилиан становится постепенно, по сути дела, первым министром страны, оставив вне сферы своего приложения сил лишь внешнюю политику. Через три года он будет официально поставлен во главе финансового ведомства, а еще через два года его назначат и главным смотрителем над путями сообщений. С 1601 года Рони (пока еще не герцог, герцогом он станет в 1606 году) – еще и главный начальник артиллерии и инспектор всех крепостей.

Его кредо и идеей фикс было восстановление и развитие земледелия (по его мнению, состоящего из полеводства, виноделия и лесоводства) и скотоводства, зачастую – в ущерб промышленности. По его предложению земледельцы были освобождены от уплаты недоимок, общей суммой в 20 млн ливров, было запрещено продавать за долги их землю и орудия их труда; крестьянские подати были снижены на 4 млн ливров, а вскоре – и еще на два (за счет увеличения налогов на буржуа). Крестьянам снизили проценты по их кредитам и разрешили почти за символическую плату выкупать общинные земли. Разрешили свободную хлебную и винную торговлю, что и представителей обиженной буржуазии частично примирило с увеличением налогового пресса Рони. Все это привело к тому, что за пятнадцать лет уже Сюлли смог выплатить 100 млн ливров государственных долгов (почти треть от всех долгов короны).

В рамках своей должности главноуправляющего путей сообщений Сюлли обязал сборщиков дорожных пошлин вести контроль за исправностью дорог и мостовых, ежегодно выделяя на их поддержание 1 млн ливров. По его приказу строили мосты (вместо паромов), пассажирские и товарные станции, рыли каналы – прежде всего с целью торгового судоходства.

Заключая мирный договор с Испанией в 1604 году (к этому времени в сфере его компетенции – и внешние дела государства), Рони проследил, чтобы пошлины в 30 %, введенные Филиппом II на французские товары, были отменены. Через два года заключенный им с Англией договор провозглашал свободу и равноправие торговли, учреждались торговые компании и заводились колонии. То есть, в отличие от иных мирных трактатов и лиц, их готовящих, барон точно знал, что хочет для своего государства, подписывая столь значимые бумаги.

Из курьезов его экономической политики (иногда выглядящих как почти гениальное предвидение, опережающее свое время – иногда на века), вытекавшей из сформировавшейся системы взглядов, стоит упомянуть ряд фактов, прежде всего связанных с идеей соединения Средиземного моря с Северным – для увеличения транзитной торговли, начало работ по соединению Луары и Сены (на рытье канала было задействовано 6 тысяч солдат и израсходовано 1 млн ливров); был запрещен вывоз из страны наличных денег, делавшихся, как известно, в то время исключительно из драгоценных металлов; введены запреты на роскошь (здесь взыграла кальвинистская душа Бетюна), в том числе путем стеснения деятельности ряда промышленных предприятий. Особенно это касалось внедрения шелковых фабрик: здесь Рони был против и шелковичного дерева, утверждая, что шелк приучит французов к роскоши, но не сделает их богатыми – страна же потеряет хлебопашцев и солдат, приобретя лишь изнеженных подданных.

Он имел право на такого рода ошибки (да и не были ли они скорее предвидением будущего, проистекающего из умения наблюдать, делать выводы и просчитывать варианты – на года и десятилетия вперед?). В годы, которые Сюлли находился у власти, налоги простых французов уменьшались, их благосостояние росло. Этому способствовало и уменьшение долгового бремени государства, которое было достигнуто и за счет возврата части долгов, и за счет упорядочивания и упрощения налоговой системы и системы наследования должностей (осколка средневекового прошлого), и за счет пересмотра государственных долгов с точки зрения их легитимности, с устранением явно дутых, возникших как система фаворитных бенефиций прежних эпох и правителей.

Такая ситуация среди подданных Генриха IV наблюдалась до самой его смерти, поскольку с кончиной монарха фавор Сюлли и его деятельность естественным образом прекратились в единый миг – уж больно многим он за эти годы перешел дорогу и поприщемлял хвосты. Регентша и вдова Генриха Мария Медичи не любила соратника мужа и ярого протестанта Сюлли, и ее чувство разделяло и все ее окружение – герцог ушел в отставку, уже будучи в которой, как человек неравнодушный к делам государства, подавал советы министрам своего друга и кумира.

Советы принимались, но к делам Сюлли больше не подпускали – ни де Люиню, ни уж тем более Ришелье конкуренты такого уровня и авторитета были не нужны. Тем не менее, чтобы польстить старику, в 1634 году его делают маршалом, в каковом звании герцог проживет еще почти двадцать лет, видя, как многое из того, что он задумал, безвозвратно теряется, кое-что, наоборот, на удивление, претворяется в жизнь его вольными и невольными последователями. Прожил, не теряя памяти. Помня и о друзяьх, и о врагах. Среди которых первые почетные места всегда занимали Гизы…

Напомним, что во второй четверти XVI века во Франции обострились религиозные противоречия. Вместе с социальными и политическими они сплелись в единый клубок и, приняв обычные для того времени религиозные лозунги, положили начало религиозным войнам. Южные области страны, помнившие еще ересь альбигойцев, оставались центром оппозиции королевской власти, и в большинстве своем жители этих областей исповедовали протестантизм. Во Франции сторонники протестантизма стали называться гугенотами. Север и королевский двор оставались католическими. Борьбу за власть и свое влияние в стране развернули различные династические группировки. Во главе католиков встали представители династии Гизов.

Гизы по своему происхождению не принадлежали к родовой французской знати, поэтому их часто называли чужестранцами. Эта династия является боковой веткой Лотарингского дома, который в свою очередь берет начало от эльзасского графа Герхарда, ставшего в 1048 году герцогом Верхней Лотарингии. Герцогство принадлежало представителям Лотарингского дома до 1431 года, а затем оно перешло к принцу из боковой линии рода Валуа Рене I Доброму, герцогу Анжуйскому и графу Прованскому.

Но уже в следующем поколении оно было возвращено представителям Лотарингской династии благодаря браку дочери Рене I Иоланты с графом Фридрихом Водемоном из династии Лотарингов. Их романтическая история любви послужила сюжетом оперы П.И. Чайковского «Иоланта». Младший сын Фридриха и Иоланты, Рене II, получивший во владение графство Гиз и вошедший в историю как победитель Карла Смелого, герцога Бургундского в битве при Нанси, был отцом Клода Лотарингского (1496–1550), который и стал основателем династии Гизов. В 1506 году Клод принял французское подданство, и с этого времени Гизы находились на службе при французском дворе. В историю Франции представители этого рода вошли как знаменитые военачальники и как кардиналы. Своему возвышению при дворе они обязаны во многом Диане де Пуатье.

В 1512 году Клод Лотарингский женился на принцессе крови Антуанетте Бурбонской. К графству Гиз Клод приобрел во Франции Омаль, Жуанвиль, Эльбеф и Майенн, что значительно расширило территорию графства. Кроме того, Клод имел владения в Пикардии и Нормандии. Он был приближен ко двору Франциска I, который возложил на него миссию по охране и защите северных и восточных границ Франции. Во время крестьянских войн он разгромил восставших в Лотарингии, и его деятельность была высоко оценена королем. В 1527 году графство Гиз было возведено в герцогство, а сам Клод приобрел титулы герцога и пэра – привилегии, которые жаловались всего пять раз, причем в трех случаях их были удостоены члены королевской семьи. Брак Клода и Антуанетты был многодетным – пять дочерей и шестеро сыновей. Герцог и пэр Франции даже породнился с шотландским королевским домом, выдав старшую дочь Марию замуж за Якова V Стюарта. Брат Клода Жан (1498–1550) стал в 1518 году первым кардиналом Лотарингским и был влиятельным государственным деятелем при королях Франциске I и Генрихе II.

Сыновья Клода прославились при последних королях из династии Валуа. Род Гизов отличался удивительной сплоченностью, во многом способствовавшей их быстрому продвижению, хотя представители этой большой семьи выбрали разные пути – армию и церковь. Старший сын Франсуа Лотарингский (1519–1563) был известным военачальником. Он был назначен главнокомандующим войсками в Меце, важном стратегическом пункте, открывавшем путь в Германию и Нидерланды. Франсуа Гиз превратил город в неприступную крепость, что помогло ему противостоять с 20‐тысячным гарнизоном города 60‐тысячному войску Карла V, заставив последнего навсегда оставить идею о создании буферного государства между Германией и Францией. Следующим военным успехом Франсуа было взятие Кале – последнего владения англичан во Франции. После этой победы Франсуа с большим неудовольствием встретил известие о перемирии. Он резко осуждал такой поворот событий и не скрывал своих позиций от короля Генриха II, считая, что национальные интересы Франции требуют продолжения войны.

Брат Франсуа Карл, кардинал Лотарингский, был прямой ему противоположностью. Это был умный и тонкий политик, снискавший славу как знаток теологии, древних языков и меценат. Карл обладал даром красноречия и поддерживал самые добрые отношения с Эразмом Роттердамским и Франсуа Рабле. Он был одним из самых богатых иерархов – владел 30 архиепископствами, 9 епископствами и 5 аббатствами, получая ренту в 300 тысяч ливров. Он поддерживал связи с иезуитами, содействовал открытию католических университетов и колледжей, и как ярый защитник католицизма, он пользовался большой популярностью.

Могущество и авторитет братьев Гизов возрастал, а в период кратковременного царствования Франциска II они прибрали к рукам всю власть в стране. Король находился под большим влиянием не только братьев Гизов, но и своей супруги – Марии, их племянницы. Став ярыми католиками, они повели борьбу против гугенотов, в основном против их руководителей – представителей рода Бурбонов. Раскрытие заговора в Амбуазе в 1560 году, направленного против Гизов, дало им повод для ареста принца Конде – он даже был приговорен к смертной казни. Но со смертью Франциска II положение несколько пошатнулось, но не надолго. На престоле Франции оказался малолетний Карл IX, а регентшей при нем – его мать, Екатерина Медичи. В 1560 году Гиз по смерти короля устроил триумвират с коннетаблем Монморанси и маршалом Сент-Андре, к которому затем примкнул король Наваррский Антуан, отец будущего Генриха IV.

Католиков по-прежнему возглавляли Гизы, а гугенотов – Людовик Конде и адмирал Колиньи. Понимая, что и те и другие стремятся к королевской короне, Екатерина Медичи решила поддерживать вражду между двумя этими партиями, надеясь, что они взаимно уничтожат друг друга. Вначале она предоставила принцу Конде важный государственный пост, что вынудило оскорбленного этим Франсуа Гиза удалиться в Лотарингию. Но вскоре он был снова призван в Париж. По пути в столицу Франсуа Гиз организовал избиение протестантов в Васси, и эта резня положила начало непримиримой войны между католиками и гугенотами. Случилось это в марте 1562 года. Война кипела, войсками Гизов были взяты Руан, Бурж и ряд других городов. Гугеноты были разбиты при Дре, и Франсуа подошел к Орлеану. Тогда адмирал Гастон де Колиньи решил избавить своих приверженцев от фанатичного католика, их постоянного гонителя Гиза, посредством тайного убийства.

Когда Франсуа Гиз находился под Орлеаном, к нему в лагерь явился бедный дворянин-гугенот Польтро дю Мерэ, с предложением помощи в борьбе против своих бывших единоверцев. Гиз оставил его у себя на службе и всячески обласкал. Но через два дня, во время вечерней прогулки по лагерю, на Франсуа Гиза было совершено покушение – он был ранен пистолетным выстрелом из-за ближайших кустов. Пуля, попавшая в Гиза, была отравленной, и через девять дней он скончался. Дю Мерэ был схвачен и на допросе признался, что действовал по приказу Колиньи. После суда дю Мерэ был четвертован, но, что касается Колиньи, то он даже не был привлечен к судебному разбирательству по распоряжению Екатерины Медичи.

Но смерть Франсуа Гиза не прекратила войны. При взятии Жарнака в плен к католикам попал принц Конде, который, вопреки приказу, был убит гвардейским капитаном Монтескье.

В августе 1570 года в Сен-Жермене было заключено (третье) перемирие между враждующими сторонами. Дальновидный адмирал Колиньи подозревал, что заключение перемирия – это очередная уловка. Даже кардинал Лотарингский (Карл Гиз) выказывал необычайную уступчивость и кротость, хотя перевес партии Гизов был значительным. Да и королевский двор проявил необыкновенную веротерпимость – 14 октября 1571 года именным указом Карла IX гугенотам были подтверждены все прежние права с присоединением к ним новых льгот и привилегий. Для самого Колиньи в замке Блуа был устроен роскошный прием, на котором он был в центре внимания и особой заботы короля и его матери. Он был щедро одарен деньгами и имуществом, и ему было позволено всегда иметь при себе отряд телохранителей. Здесь, в Блуа, король и Гизы, заручившись поддержкой со стороны папы и проведя тайные переговоры с герцогом Альбой, приняли решение о подготовке массовой резни гугенотов, вошедшей в историю как Варфоломеевская ночь. Для того чтобы собрать все знатные протестантские семьи в Париже, было принято решение о женитьбе сестры Карла IX Маргариты и короля Наваррского Генриха (в дальнейшем стал французским королем Генрихом IV). Для получения разрешения папы Пия V на этот брак была предпринята переписка, а для личных переговоров в Рим был направлен кардинал Карл Лотарингский. Являясь одним из главных организаторов Варфоломеевской ночи, сам кардинал во время ее проведения отсутствовал в Париже, выехав в Рим в конце мая 1572 года. Прибывшие на свадьбу Генриха и Маргариты гугеноты веселились в Париже, не предполагая, что очень скоро станут жертвами ужасной кровавой резни.

Но в Париже в это время оставался сын убитого Франсуа Гиза Генрих, который вместе со своим дядей стоял во главе заговора против протестантов.

Он родился 31 декабря 1550 года и был, пожалуй, самым популярным не только в армии, но и в народе представителем династии Гизов. В историю он вошел под именем Генриха I le Balafre – «со шрамом». Воспитывался он при дворе французского короля Генриха II и с детства стремился к военной карьере. Воинскую науку Генрих изучал под руководством своего отца. Уже в 1563 году он принимал участие в осаде Орлеана, проявив, несмотря на ранний возраст, храбрость воина, закаленного в боях. Под стенами Орлеана был убит его отец, чему Генрих был свидетелем. С тех пор сделался непримиримым врагом протестантов.

По достижении шестнадцатилетнего возраста Генрих отправился в Венгрию воевать с турками. По возвращении из Венгрии отличился в сражении при Жарнаке, Монконтуре и победоносно защищал Пуатье против войск Колиньи. В то время ему было всего девятнадцать лет, но он стал знаменит во всей Франции.

В битве при Шато-Тьерри (Дормансе) Генрих сумел разгромить 30‐тысячный корпус немецких войск, шедший на помощь гугенотам. В этом сражении он был ранен ударом палаша в щеку, оставившем на его лице шрам, который и дал ему прозвание. Кстати сказать, такое же прозвание из-за шрама, полученного в сражении, имел и его отец.

Генрих Гиз был красивым мужчиной, обладал даром красноречия и умел произвести впечатление. Он мог быть простым и надменным, но всегда тактичным. Ему удалось покорить сердце и Маргариты Валуа, сестры Карла XI, что вызвало негодование как у короля, так и у его матери Екатерины Медичи. Чтобы как-то сгладить ситуацию и успокоить царствующих особ, Генрих женился на вдове принца Порсиена. Его семейная жизнь не была образцом супружеской верности, но очень скоро Генрих сумел отбить охоту ухаживать за своей женой у всех претендентов, убив одного из поклонников супруги – красавца Сен-Мегрена. Узнав о том, что Сен-Мегрен решил стать любовником его жены, Генрих Гиз при помощи подложного письма заманил его в западню, где наемные убийцы довершили дело. Даже король, чьим фаворитом был Сен-Мегрен, не мог ничего предъявить Гизу, так как по законам того времени герцог был совершенно прав, защищая семейный покой.

Шарль де Гиз, кардинал Лотарингский. Художник Ф. Клуэ

Гиз был одним из инициаторов Варфоломеевской ночи и, чтобы отомстить за своего отца, принял на себя убийство Колиньи. (За несколько дней до Варфоломеевской ночи на адмирала Колиньи было совершено покушение, но он был только ранен, а тот, кто нанес ему рану, спрятался в доме Гиза и его «никак не могли сыскать» для должного наказания.)

В ночь святого Варфоломея около одиннадцати часов вечера по распоряжению Генриха Гиза в Лувре были блокированы король Генрих Наваррский и принц Конде. Все дома, где в Париже располагались гугеноты, были помечены знаками. В зале городской ратуши собрались вооруженные католики, и перед ними выступил с проникновенной речью за истинную веру Христову сам герцог Гиз, призывая покончить с гугенотами. Затем Генрих Гиз и его приближенные отправились к дому Колиньи. В то же время удар колокола церкви Святого Германа известил о начале расправы над гугенотами. Подойдя к дому адмирала, Генрих Гиз потребовал, чтобы ему и его отряду открыли дверь. Ворвавшись в дом, капитан Аттен, Бем, Сарлабу и солдаты нанесли адмиралу Колиньи множественные раны, от которых тот скончался. По приказу Гиза его труп был выброшен из окна, а утром отвезен на живодерню и повешен на цепях головой вниз, где провисел еще несколько дней. Так Генрих отомстил за смерть своего отца.

Когда по восшествии на престол Генриха III протестантам были сделаны некоторые уступки, Гиз в 1576 году выступил ярым защитником истинной веры. Прикрываясь преданностью католической вере, Генрих Гиз строил далеко идущие планы – овладение французской короной. Именно к этому времени относится составленное для Гизов генеалогическое древо, где их род возводился практически к Карлу Великому и не уступал по знатности происхождения королевскому. По всей стране Гиз вербует своих союзников, создавая тайные общества защитников католицизма. Центром обществ, опутавших всю Францию, был Париж, в котором находился центральный комитет организации, получившей название Священной лиги. Генрих Гиз рассчитывал, что при помощи Лиги ему будет легче прийти к власти. Гизов поддерживал и римский папа, с которым велась постоянная переписка. Один из курьеров Гиза скончался по пути в Рим, и при нем были обнаружены письма для папы, из которых король Генрих III и узнал о существовании Лиги. Понимая, какую опасность представляла Лига для него лично, он сам вступил в нее и именным указом одобрил ее существование и встал во главе Священной лиги. После этого для Гиза Лига потеряла всякий смысл, и он великодушно предоставил королю заниматься борьбой с гугенотами, а сам занялся созданием нового союза. Затем началась новая междоусобная война, закончившаяся в 1580 году неблагоприятным для протестантов Перигорским миром.

Генрих де Гиз. Неизвестный художник

Слабость короля побудила герцога возобновить Лигу в надежде проложить себе дорогу к престолу. Смерть герцога Алансонского в 1584 году, последнего брата Генриха III, открывала Гизу прямой путь к короне, так как с кончиной бездетного короля род Валуа должен был прекратиться. Ближайшими наследниками были король Наваррский Генрих и принц Конде, но они были протестантами, и герцог Гиз, пользуясь этим обстоятельством, употребил все силы, чтобы их, как еретиков, удалить от наследования престола Франции. Он вступил в союз с Филиппом II Испанским и с папой и наводнил в 1585 году города Южной и Восточной Франции войсками своей партии. Король был вынужден заключить договор, по которому во Франции, кроме католического, не должно быть терпимо никакое другое вероисповедание. Это дало повод к так называемой войне трех Генрихов. В этой войне Генрих Наваррский возглавлял гугенотов, а Генрих Гиз – католиков.

В Париже вместо прежнего центрального комитета Лиги был учрежден Совет шестнадцати, в который кроме Генриха Гиза вошли и его братья – Карл, кардинал Лотарингский и Людовик, герцог Майенский. В планы Совета входило свержение короля Генриха III и заточение его в монастырь, а на место короля Франции была выдвинута единственная кандидатура – Генриха Гиза. Несколько раз заговорщики были готовы осуществить свой замысел, но каждый раз король узнавал о нем благодаря доносам одного из членов Совета шестнадцати, Николя Пулена, и был готов к обороне. Положение короля с каждым разом становилось все более шатким. Его распоряжения не выполнялись, приказы игнорировались. Так, в сентябре 1587 года был дан приказ для ареста приходских священников, являвшихся сторонниками Гиза и проводивших за него агитацию в своих приходах. Когда же по приказу короля солдаты пришли их арестовывать, прихожане с оружием в руках выступили на их защиту, и королю пришлось дать всем священникам прощение. В другой раз король приказал сестре Гизов госпоже Монпансье покинуть Париж в 24 часа, но она и не подумала этого делать, продолжая появляться открыто как в городе, так и на приемах.

В том же 1587 году произошли ряд сражений между войсками Гиза и короля Наваррского. Последнему удалось одержать победу над католиками в битве при Кутре, и Генрих Гиз направил все силы на борьбу с немецкими наемниками, прибывшими на помощь гугенотам. Окончательно разгромить их ему удалось в сражении при Оно (4 ноября 1587 года), после которого лишь небольшая часть немецких наемников смогла спастись бегством. За эту победу герцогу Гизу папа прислал в награду священный меч, и его специальным решением король Наваррский и принц Конде были лишены права на французскую корону.

В дальнейшем Гиз стал просить короля Генриха III о решительных действиях против гугенотов, вплоть до их полного истребления. Король на это не соглашался и даже запретил герцогу приезжать в Париж.

Все время король проводил в Лувре, окруженный телохранителями. Весной 1588 года он получил от Генриха Гиза очень любезное письмо с просьбой о разрешении приехать в Париж. Король снова отказал Гизу в его просьбе, но, несмотря на это, Генрих Гиз прибыл в Париж в мае 1588 года и был восторженно встречен горожанами. Обстановка в столице накалялась, и король отдал приказ подтянуть к Парижу все войска, расположенные в окрестностях. Екатерина Медичи взяла на себя роль примирительницы сына с Генрихом Гизом, а при личной встрече последний уверял короля в своей верности. Но это не разрядило обстановку. Вошедшие в столицу войска народ встретил оружием и камнями, а на улицах быстро устраивались завалы. День 12 мая вошел в историю Франции как день баррикад. Для усмирения волнений Гиз предложил королю свою помощь, на которую тот был вынужден согласиться.

Герцога Гиза парижане встречали ликованием, мятеж вскоре прекратился. Но Генрих III на следующий день выехал из столицы в Шартр. Затем под давлением Гиза был обнародован очень неблагоприятный эдикт для протестантов, а Гиз получил титул коннетабля Франции. Для упрочения такого положения дел в Блу были созваны Генеральные штаты, и теперь Гиз достиг полного могущества, но нерешительность герцога помешала ему сделать последний шаг к заветной короне. Все это побуждало короля Генриха III покончить с ненавистным временщиком.

Начальник королевской гасконской стражи Лоньяк принял на себя исполнение решения короля. Находясь в Блуа, герцог Гиз был предупрежден Маргаритой Наваррской о готовящемся на него покушении, но он был уверен, что его популярность в народе и высокое положение при дворе гарантируют ему полную безопасность. Утром 23 декабря 1588 года он отправился на королевский совет, и в приемной короля подвергся нападению королевской стражи. Он скончался на месте от множественных ран, нанесенных ему мечами и кинжалами. Его брат, кардинал Лотарингский, был убит на следующий день.

Встреча Генриха III с герцогом Гизом накануне убийства последнего. Художник П.-Ш. Конт

Весть о гибели братьев Гизов поразила не только Париж, но и всю Францию. На голову Генриха Валуа сыпались проклятья, и народ требовал мщения за убийство герцога и кардинала. Во главе Лиги встал брат убиенных герцог Майенский. Францию снова охватила война. В августе 1589 года был убит король Генрих III. Его убийцей стал Клеман, вызвавшийся отомстить королю за лишение церкви ее опоры в лице покойного герцога Гиза. Весть о смерти короля парижане встретили ликованием, отметив это событие пиршествами и иллюминацией.

Могущество династии Гизов еще некоторое время поддерживалось герцогом Майенским, но вскоре стало угасать. Карл Гиз, герцог Майенский (1554–1611), младший брат Генриха I Гиза, после убийства старшего брата стал во главе Лиги с целью овладения престолом (на который – по решению его старшего брата – в противовес Генриху Наваррскому, в соответствии с парадоксом истории, выдвигался еще один Бурбон, кардинал Карл, истинный католик и приверженец Гизов), но, разбитый Генрихом IV в 1696 году, подчинился ему и впоследствии стал губернатором Иль-де-Франса и верным союзником короля. Гиз Карл Лотарингский (20.VIII.1571—30.IX.1640) – старший сын Генриха I Гиза, после убийства отца был заключен в тюрьму, из которой бежал в 1591 году. Вначале вел борьбу с Генрихом IV, но скоро подчинился ему и стал губернатором Прованса. Впоследствии был изгнан Ришелье из Парижа и поселился во Флоренции.

Последней представительницей старшей ветви Лотарингского дома Гизов была Елизавета Орлеанская. Старшая ветвь Гизов пресеклась в 1696 году, а младшая дала начало династии Аркур-Арманьяков. Владения Гизов перешли к роду Конде, которые, как и Конти, вышли из Бурбонов, и их ближайшим родственникам.

За время пребывания на посту министра Мазарини превратился в одного из крупнейших землевладельцев Франции и сколотил огромное состояние. Он был страстным коллекционером книг, картин и других произведений искусства. При поддержке Мазарини была основана Королевская академия живописи и скульптуры, а во французский театр пришла итальянская опера. По завещанию Мазарини собранная им огромная библиотека перешла к государству (она носит его имя), а в его парижском дворце находится Национальная библиотека.

Людовик XIV восхищался умением Мазарини управлять государственными делами и его дипломатическими победами, и только после его смерти взял всю полноту власти в свои руки. Людовик XIV всегда прислушивался к советам кардинала. Например, когда молодой король влюбился в Марию Манчини, племянницу Мазарини, и попросил разрешения жениться на ней, Мазарини выступил против брака по политическим причинам. Такая женитьба могла нарушить межгосударственное соглашение о браке Людовика XIV и испанской инфанты, поэтому кардинал убедил своего воспитанника, что племянница кардинала – неподходящая для него жена. Этот случай также свидетельствует о государственном уме Мазарини. Государственные интересы он ставил превыше личных, а кроме того, ему доставляла удовольствие сама власть, а не родство с высшей знатью.

В 1660 году Мазарини исполнилось пятьдесят восемь лет, и после стольких потрясений, забот и усилий его здоровье сильно пошатнулось. В начале 1661 года он был вынужден покинуть Париж и перебраться в Венсенский замок. Жестоко страдая, Мазарини не забывал о своей племяннице Марии Манчини и готовил ее свадьбу с коннетаблем Колонна. 25 февраля брачный контракт был подписан, а 9 марта 1661 года Мазарини скончался, оставив Людовику XIV спокойную и могущественную Францию.

Как явственно видно, второй и последний первый министр Франции принадлежал не только эпохе Людовика ХIII, но и эпохе его сына, будущего «короля-солнца». Как и большинство видных фигур того времени…

Портрет Людовик XIV. Художник Ю. ван Эгмонт

Например, военные, которые зачастую более своих сюзеренов и статских начальников были склонны к образу жизни, напоминавшему по накалу любовных отношений и драм обрядовые праздники позднего матриархата или ранние цивилизации Востока с их культами матери-прародительницы. Одним словом, военные, которым сами боги заповедали снимать стресс в схожих с боями любовных битвах (даже терминология мало отличается). Такими они и были, генералы и маршалы первых Бурбонов. Поскольку эпоха не отличалась миролюбием, то на первые роли – за находящимися вне конкуренции первыми министрами, скромно пытавшимися заменить собой в глазах страны своих коронованных хозяев, – естественным образом выходили военные.

Как правило, большинство высших военачальников плавно перетекали из эпохи Генриха к периоду правления его сына, и далее – внука. Они отличались завидной жизненной энергией, завидным честолюбием, завидной толерантностью к власти и умением эту власть зачастую приспособить к своим нуждам и амбициям. Ну и – завидным долголетием, позволявшим им реализовывать максимальное количество собственных планов и действовать на стыке и переломе эпох…

Жак Номпар (1558–1652) Лафорс принадлежал к протестантской фамилии. Во время Варфоломеевской ночи потерял отца и многих родственников и сам спасся только благодаря тому, что притворился убитым.

Сражался под знаменами Генриха IV, защищал против Людовика XIII Монтобан и Сен-Фуа, но уступил королю эту крепость за двадцать тысяч экю и маршальский жезл.

Легендарный любовник своего времени Франсуа де Бассомпьер (1579–1646) происходил из старинной лотарингской дворянской фамилии. Двадцатилетним юношей Франсуа попал ко двору Генриха IV и скоро сделался любимцем короля, который уже в 1610 году произвел его в полковники. Именно при дворе начала создаваться его легендарная биография любителя женщин, «на всех пригодного».

Франсуа де Бассомпьер. Художник Ж. Ало

После смерти Генриха IV Бассомпьер приобрел расположение королевы Марии Медичи, которая в 1614 году сделала его главнокомандующим швейцарскими наемными войсками. Однако при несогласиях, возникших между Марией и ее сыном, Бассомпьер стал на сторону короля и сыграл большую роль в свержении королевы.

В награду за это он был произведен в маршалы, а затем был посланником: в 1621 году – в Испании, в 1625 году – в Швейцарии и в 1626 году – в Англии. На этом поприще Бассомпьер проявил себя отличным дипломатом.

После своего возвращения во Францию Бассомпьер покрыл себя славой при осаде Ла-Рошели и штурме горного прохода у Сузы.

Во время владычества Ришелье Бассомпьер навлек на себя его ненависть и был заключен в Бастилию, откуда вышел лишь после смерти всемогущего кардинала. В тюрьме он написал свои записки – «Журнал моей жизни».

Анри де Лоррен Аркур (Гаркур) (1601–1666), французский маршал, граф, участник Тридцатилетней войны (1618–1648) и войны с Фрондой (1648–1655), был сыном Карла Лотарингского (из знаменитого рода Гизов) и в девятнадцатилетнем возрасте в качестве волонтера участвовал в чешском войске в сражении при Белой Горе. Затем отличился при осаде Сен-д’Анжали, Монтобана и Ла-Рошели и при штурме Сузы в 1629 году.

В 1637–1638 годах Аркур блестяще действовал против испанцев на Средиземном море и в 1639 году был назначен главнокомандующим французскими войсками в Пьемонте. Здесь, имея в своем распоряжении значительно меньшие силы, он разбил войска маркиза Леганеса при Киари.

Узнав, какие силы действовали против него, маркиз написал Аркуру, что если б он был королем Франции, то непременно отрубил бы голову Аркуру за то, что он решился на сражение с армией гораздо более многочисленной, чем его. В ответном письме Аркур писал, что если б королем Испании был он, то непременно отрубил бы голову Леганесу за то, что он допустил разбить себя гораздо более слабой армии. И уже в следующем году Аркур вынудил Леганеса снять осаду Казале.

Прибыв с армией, чтобы заставить герцога Савойского снять осаду Турина, Аркур сам был осажден Леганесом, надеявшимся рассчитаться с ним за Киари и Казале. Несмотря на трудность своего положения, Аркур смог разбить по очереди обе армии.

В 1641 году Аркур одержал победу при Иври и взял Кони. Четыре года спустя он разбил испанские войска при их переходе через Сегуру. Но уже в следующем году Леганес смог отомстить Аркуру, заставив его снять осаду Лериды и отбив у него пушки и обозы.

Однако это не могло поколебать репутацию Аркура, и в 1649 г. он был назначен главнокомандующим армией в Нидерландах, где одержал победу при Валансьенне и овладел крепостями Конде и Мобежем.

В начале войны с Фрондой Аркур стоял на стороне придворной партии, но, поссорившись с кардиналом Мазарини, перешел на сторону Фронды и одержал несколько побед в Эльзасе.

Примирение его с королем произошло незадолго до кончины Аркура. Впоследствии ему был поставлен памятник в Шантильи.

Анри Аркур. Гравюра XVII в.

Гассион. Поступив волонтером в кавалерийский полк, действовавший в Пьемонте, Гиенне и Лангедоке, Жан Гассион (20.VIII.1609—2.X.1647) был ранен в сражении у Пон-де-Камерати. Командующий армией герцог де Роган, увидев раненого Гассиона, усомнился, что он сможет следовать за отходящими войсками. Однако Гассион в свою очередь ответил, что никто ему не сможет помешать следовать за армией, не привыкшей отступать слишком быстро. Этот ответ понравился герцогу, и он назначил Гассиона состоять при своей особе.

После заключения в 1629 году мира в Але Гассион вместе с ротой волонтеров отправился в Верхнюю Саксонию, где действовали войска под командованием Густава Адольфа, и предложил шведскому королю свои услуги.

Уже несколько дней спустя французы покрыли себя славой в битве при Лейпциге. Затем Гассион отличился в сражениях при Брейтенфельде, при переправе через Лех и осаде Ингольштадта. Затем, уже командуя шведским пехотным полком, Гассион сражался при осадах Бибераха, Донауверта и Аугсбурга, в сражении при Нюрнберге, в деле против имперцев при Фрейштадте. В сражении при Люцене под Гассионом было убито три лошади.

После гибели в Люценском сражении Густава Адольфа Гассион вернулся во Францию и поступил на королевскую службу.

В 1635 году он с 600 солдатами команды пробился через шеститысячный отряд генерала Верта, захватив при этом в плен до полутора тысяч человек. Он отличился в сражениях при Сен-Николе, осадах Доло и Гездана, взятии Турина и других боевых действиях.

В 1639 году Гассион за искусное выполнение дипломатического поручения – прекращение беспорядков в Руане – был возведен в звание маршала. 19 мая 1643 года в сражении при Рокруа Гассион командовал правым крылом французских войск под командованием принца Конде и много способствовал одержанной победе, что лично отметил сам главнокомандующий перед строем всей армии.

При взятии Тионвиля Гассион получил тяжелое ранение. По возвращении в строй он участвовал в походе во Францию под командованием герцога Орлеанского. Войска под его командованием овладели Гравелином, Бетюнем, Сен-Венаном и Армантьером.

В мае 1646 года Гассион разбил испанские войска между Дюнкирхеном и Брюгге и тем способствовал сдаче Фурне, Курте и Дюнкирхена.

Однако последняя кампания 1647 года стала последней для Гассиона. Войска эрцгерцога Леопольда взяли Ландреси до подхода к ним на помощь войск Гассиона, а во время осады Лана 26 сентября 1647 года Гассион, ведя войска на штурм одного палисада, получил смертельное ранение в голову и умер несколько дней спустя.

Своей карьерой Гассион был обязан исключительно собственным заслугам. Он был не только храбрым солдатом и полководцем, но и широко образованным человеком с исключительно разносторонним умом, в совершенстве владел испанским, английским и латинским языками.

Принц де Конде, Людовик II Бурбонский (8.IX.1621—11.XII.1688), был родственник царствующей династии и до смерти своего отца Людовик носил титул герцога Энгиенского. Первое боевое отличие выпало на долю девятнадцатилетнего принца в годы Тридцатилетней войны при взятии французами Арраса. В 1642 году Конде участвовал в Руссильонском походе и успел снискать себе известность и общее уважение за распорядительность и мужество настолько, что в 1643 году Людовик XIII вручил Конде, которому в это время был 21 год, оборону северных границ Франции.

Командуя армией (17 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы), Конде открыл кампанию в Нидерландах против армии испанского генерала де Мелоса (18 тыс. пехоты и 8 тыс. конницы).

15 мая 1643 года вице-король испанских Нидерландов дон Франциско де Мелос, намереваясь вторгнуться в Шампань, избрал для этого небольшой город Рокруа, в нескольких километрах от тогдашней испанской границы, на запад от реки Маас. Атакованный, город Рокруа храбро защищался, хотя там было всего 400 человек гарнизона.

Герцог Энгиенский находился в окрестностях Вербена, когда узнал об осаде Рокруа. На военном совете 17 мая он при поддержке Жана Гассиона (ученика Густава II Адольфа) настоял на том, чтобы было дано генеральное сражение.

У французов в центре находилось 15 батальонов пехоты, впереди стояла артиллерия, на обеих флангах – конница.

19 мая 1643 года началось сражение. Вначале левое крыло французов было прорвано эльзасской кавалерией, но герцог Энгиенский во главе кавалерии бросился на левое крыло противника, смял его и пронесся вихрем в противоположный конец поля сражения, опрокидывая все на своем пути. После прибытия резерва испанская пехота была окружена, и битва закончилась полной победой французов. Испанские войска потеряли 8 тысяч убитыми, 6 тысяч пленными, 24 пушки и около 200 знамен.

Принц де Конде в бою. Художник А.-Ф. Гейм

Победа при Рокруа избавила Францию от опасности вражеского нашествия, открыла французам путь в испанские Нидерланды, укрепила регентство Анны Австрийской и принесла 22‐летнему принцу великую славу.

Закончив кампанию покорением важной пограничной крепости Тионвиль, Конде вернулся в Париж.

В 1644 году принц принял командование над Рейнской армией (6 тыс. пехоты и 3 тыс. конницы) против баварского генерала Мерси, который овладел крепостью Фрейбург после успеха, одержанного над малочисленным корпусом Тюренна.

2 августа Конде соединился с Тюренном и 3 августа атаковал Мерси близ Фрейбурга с фронта, в то время как Тюренн обошел левый фланг противника. После жестокого двухдневного боя Мерси занял новую позицию, примкнув правым флангом к Фрейбургу. 5 августа здесь произошло сражение, которое, по плану действий Конде, должно было окончиться полным поражением Мерси, но вследствие неразумного, не соответствовавшего обстановке проявления инициативы генерала д’Эспенантона, повлекло за собой лишь излишние потери и не дало решительных результатов. Мерси отступил, слабо преследуемый французами, которые заняли имевшие огромное значение крепости Филипсбург и Майнц.

Кампания 1645 года застала Конде в Лотарингии, откуда он должен был поспешить на выручку Тюренну. Приняв главное командование над армией, Конде вынудил Мерси 13 августа принять бой при Аллергейме, где нанес баварцам полное поражение. Главнокомандующий баварцев генерал Мерси был убит.

После отбытия из армии во Фландрию герцога Орлеанского Конде вступил в командование ею и 11 октября 1646 года овладел Дюнкирхеном, преодолев величайшие затруднения, в виду испанской армии, которой Конде успел нанести поражение. Затем он в окружении противника сумел провести продовольственный транспорт в крепость Куртре.

В 1647 году Конде перешел из Фландрии в Каталонию, где он намеревался исполнить главную цель кампании – овладеть крепостью Леридой. Однако глава французского правительства Мазарини, сводя личные счеты с Конде, не позаботился о снабжении его армии продовольствием и нарушил все расчеты полководца. Лерида так и осталась в руках испанцев.

В следующем году Конде вновь действовал во Фландрии против имперских войск эрцгерцога Леопольда. 19 мая он взял Иперн, а 20 августа нанес поражение противнику при Лансе. Этой победой закончилось участие Франции и самого Конде в Тридцатилетней войне 1618–1648 годов.

Но уже в том же году началась междоусобная война Фронды с правительством кардинала Мазарини. Горячо отозвавшийся на призыв участников Фронды, Конде поспешил во Францию, блокировал Париж, где достиг решительного успеха, и потребовал возвращения Тюренна, отправленного правительством в изгнание. Однако успехи Фронды быстро сменились неудачами. Мазарини удалось захватить Конде и заточить его в Венсенский замок.

Получив свободу, Конде направился в Нидерланды и, присоединясь к испанцам, поднял оружие против своего отечества.

В 1651 году Конде быстро подчинил себе Южную Францию, где с наскоро сформированной армией выступил против королевских войск. Пока противниками его были граф Гаркур и маршал Гогенкур, Конде одерживал победы, но у Блено произошла его встреча с Тюренном, и принц должен был отступить. Взяв Сен-Дени, Конде направился к Шарантону, но Тюренн благодаря превосходству своих сил настиг его и, энергично атаковав, вогнал в Сен-Антуанское предместье Парижа. Здесь Конде ждала неминуемая гибель, но парижане пропустили его через город в предместье Св. Якова, где он на левом берегу Сены смог соединиться с испанским отрядом. Не рассчитывая на дальнейший успех, Конде удалился в Нидерланды.

Лишь в 1653 году принц вновь решился на предприятие против французского правительства, однако действия обеих сторон не отличались решительностью.

В 1654 году отряд Конде осадил Аррас, но Тюренн неожиданным нападением заставил его снять осаду. При отступлении отряд под командованием Конде прикрыл отход главных сил союзников.

В 1656 году Конде отомстил Тюренну за Аррас внезапным нападением у Валансьенна, что заставило Тюренна снять осаду этой крепости и отступить.

В 1657 году Конде удалось освободить от осады Камбре, но он был вынужден отказаться от намерения внезапным нападением овладеть Кале. С этого времени Конде, терзаемый тяжелой болезнью, бездействует до самого заключения Пиренейского мира 1659 года.

Прибыв во Францию после восьмилетнего отсутствия, Конде убедил Людовика XIV в необходимости завоевать Франш-Конте и в течение двух недель исполнил свой план кампании.

При начале 1‐й Нидерландской войны 1672–1678 годов Конде и Тюренн стали действительными организаторами блестящих побед.

С 1673 по 1675 год Конде командовал Рейнской армией, однако действия всей кампании велись недостаточно решительно.

Лишь 11 августа 1674 года Конде дал знаменитое сражение при Сенеффе союзному войску под командованием принца Вильгельма Оранского. Сражение кончилось отступлением обеих сторон, каждая из которых приписывала себе победу.

После этого Конде, снова терзаемый болезнью, вернулся во Францию и прибыл в армию в 1875 году после гибели Тюренна. Искусным маневрированием он расстроил план Монтекукко и блестяще завершил войну.

Последние годы жизни Конде провел в обществе Корнеля, Расина, Буало и Боссюэ.

Конде посвятил войне большую часть жизни, однако его военный гений никогда не мог раскрыться в полной мере, поскольку правительство, руководившее его действиями, нередко ставило ему препятствия на пути к достижению боевого успеха. Свое природное дарование полководца Конде развил серьезной теоретической подготовкой, даже в походе не расставаясь с книгами. Сочетая расчет с решительностью на войне, Конде всегда проявлял выдающуюся отвагу и беззаветную храбрость.

Тюренн. Анри де Ла Тур д’Овернь Тюренн (11.IX.1611— 27.VII.1675) родился в Седане и был вторым сыном герцога Бульонского и дочери принца Вильгельма I Оранского Елизаветы. А, следовательно, по линии матери он принадлежал к династии Оранских-Нассау, имя которой дало средневековое княжество Оранж в Провансе. Династия играла важную роль в истории Нидерландов и в настоящее время является правящей династией этой страны. Графы Оранские с XII века были вассалами Священной Римской империи с титулом имперских князей. Дед Тюренна получил этот титул после смерти своего дяди Рене в 1544 году.

Отец Тюренна был другом и сподвижником Генриха Наваррского (будущего Генриха IV) и в его армии всегда занимал пост главного лейтенанта – первого помощника командующего. Участвуя во всех войнах, которые вел Генрих, он прекрасно изучил практику военного дела, а со вступлением Генриха на престол он исполнял целый ряд ответственных поручений в Англии, Голландии и Нидерландах. После смерти Генриха герцог Бульонский не пожелал остаться правительственным чиновником и удалился в свои наследственные владения в Седане, отошел от политической борьбы и всецело ушел в личную жизнь.

Здесь же, в Седане, в небольшой крепости под надзором отца и прошло детство Анри Тюренна. Он и его старший брат получили соответствующее своему кругу воспитание, и как вся аристократическая молодежь того времени, предпочитали военную службу. В образование детей входили основы философии, древней и новой истории, знакомство с правилами поведения в высшем свете. Из военных навыков они приобретали умение владеть оружием, управлять лошадью, знакомились с основами фортификации и изучали историю войн прежних лет. Отец много рассказывал детям о войнах, в которых ему приходилось участвовать, и с детства Тюренн стремился к военной службе, с упоением читая описание жизни и походов Александра Македонского и Цезаря, часто цитируя по памяти целые куски этих произведений.

Отец говорил мальчику, что из него не выйдет хорошего воина по причине слабости здоровья, что сын вряд ли сможет выдержать тяготы военной службы. Уже с детства Анри проявлял твердость характера и уделял большое внимание физической подготовке и закаливанию организма. В возрасте четырнадцати лет он решил, что достаточно освоил теоретически и пора познакомиться на практике с военной службой.

Боевая служба Тюренна началась в 1625 году рядовым в войске принца Морица Оранского. Служба в вооруженных силах Нидерландской республики выработала в Тюренне опытного и знающего солдата. Его военные знания обгоняли уровень своего времени. В 1627 году Тюренн был произведен в капитаны и стал командовать ротой.

В продолжение службы в Нидерландской армии Тюренн проявил отвагу и выносливость, отличившись при осаде крепостей Клюмдерта, Виллендштадта и Буа-де-Дюка. Главнокомандующий нидерландскими войсками принц Генрих Нассауский считал, что «Тюренн имеет в себе все задатки сделаться великим полководцем».

В 1630 году Тюренн возвратился во Францию. Зимой он был представлен Людовику XIII и кардиналу Ришелье. Несмотря на свою молодость, Тюренн уже имел репутацию опытного офицера, прошедшего боевую школу в лучшей армии того времени, и потому он сразу смог получить чин полковника, с которым в 1634 году прибыл на поля сражений Тридцатилетней войны.

В первый период своей деятельности (1634–1643) Тюренн занимал невысокие посты во французской армии, но сумел показать себя опытным, знающим командиром, стоящим по своему уровню выше многих старших начальников. Его деятельность в этот период началась рядом блестящих осад (Ламот, Цаберн, Ландресси, Брейзах, Турин). Правильно нацеливая удар, отвергая кордонную систему, Тюренн сосредотачивал силы на решающем пункте крепости.

Анри де Ла Тур д’Овернь Тюренн. Неизвестный художник

В осадных работах Тюренн использовал знания и опыт, полученные в Нидерландах. В случае надобности он строил плотины (ландрасси). Его действия носили смелый, предприимчивый характер. Он широко применял факторы быстроты и внезапности (маневр, приведший к разгрому испанского генерала Галласа во Франш-Конте в 1636 году, внезапную атаку имперской армии под Брейзахом в 1638 году). Почти всегда Тюренн вел свои войска в бой лично. Он получил два ранения, но при первой возможности возвращался в строй.

Самостоятельное командование Тюренн начал с реорганизации вверенной ему Рейнской армии. В этой небольшой по численности армии он ввел строевое обучение, правильное снабжение и новый боевой порядок.

Характер деятельности Тюренна во второй период войны (1644–1648) стал значительно шире и глубже. С самого начала кампании Тюренн брал в свои руки инициативу на поле боя и только один раз за четыре года (при Мергентгейме в 1645 году) Мерси, пользуясь превосходством своих сил, удалось вырвать ее у него. Обход с целью выхода во фланг и тыл противника применялся под Фрейбургом в 1644-м и при Аллергейме в 1645 годах после прорыва неприятельской позиции, что в конечном счете приводило к сдаче главных сил баварцев.

В 1646 году, после многочисленных затруднений со стороны Мазарини, Тюренну удалось перенести войну в центр Баварии, где он разгромил главные силы противника при Цусмарсхаузене и создал угрозу Мюнхену, заставив курфюрста Баварского, главного союзника императора, просить мира. Второй, совместный со шведами, поход в 1648 году кончился глубоким проникновением Тюренна в Австрию, где он угрозой Вене принудил императора заключить Вестфальский мир, чем и закончил Тридцатилетнюю войну (1618–1648 гг.).

В войне против Фронды в 1648–1659 годах Тюренн, несмотря на то, что следовал принципам стратегии того времени, почти всегда разрешал стоящие перед ним стратегические задачи оригинальными приемами, поражавшими противника неожиданностью.

В бою за Сент-Антуанское предместье Тюренн исправлял ошибки своих подчиненных офицеров, которые неумело бросали кавалерию в узкие улицы и переулки, где она не могла действовать. Вместо этого Тюренн предложил сочетание действий артиллерии и пехоты в городских условиях, когда первая продольным огнем расчищала путь для второй. При снятии осады Арраса 25 августа 1654 года Тюренн использовал для наступления ночной бой, с трудностями которого он блестяще справился, что привело к главному – внезапности удара. Сочетая внезапность с быстротой и нанося удар сосредоточенными силами, Тюренн одержал победу над вдвое превосходящей его по численности армией, опиравшейся на укрепленный лагерь.

В сражении под Дюнкерком 14 июня 1658 года в полной мере проявился его накопленный годами опыт. Это и перенос обороны в поле, где есть возможность в открытом бою разгромить противника, и умелый расчет на отлив, и, главное, умелое использование Тюренном резерва, исключающегося в эпоху линейной тактики. Вначале он подавил успех Конде на правом фланге, войска которого сковываются до тех пор, пока обошедшие с фланга французские войска не окружат Конде.

Личное мужество, умение поднять моральное состояние солдат, подорванное поражением, Тюренн проявил, прежде всего, в момент отступления из-под Валансьенна в 1656 году. Он сумел спасти французскую армию от плена, а Францию от разгрома.

Тюренн вынес на своих плечах всю войну с испанской Фрондой. Изгнав врага из пределов Франции и перенеся войну на территорию противника, французский полководец вынудил его к миру. После заключения Пиренейского мира 1659 года приехавший в Париж испанский король встретил Тюренна словами: «Вот человек, который доставил мне не одну бессонную ночь».

В Нидерландской войне 1672–1678 годов стратегический талант Тюренна получил свое блестящее применение. Уже в кампании 1672 года он выступил с единым планом войны, имеющим целью уничтожение армии противника и занятие его территории без отвлечения на осаду крепостей. И только ограниченность Людовика XIV и его военного министра не позволили Анри Тюренну полностью реализовать этот план и довершить победу занятием вражеской столицы.

В 1674 году Тюренн с ограниченными силами вел активную оборону – нанося короткие удары Бурнонвилю, он все время держал свою армию сосредоточенно, не выпуская инициативы из рук. Тюренн фактически отказался от главной особенности линейной тактики – равномерного распределения сил по фронту. Все свои силы он делил на ударную и сковывающие группы. В сражении при Зинцгейме 16 июня 1674 года Тюренн, искусно используя местность, направил удар пехотой на оба фланга имперских войск, сковав их своим центром. В результате Тюренн добился полного окружения армии Капрары.

Однако положение самой Франции в это время было критическим. Союзники Людовика XIV один за другим покидали его, и все больше государств примыкало к вражеской коалиции. Тюренн был вынужден отступить за Рейн, предварительно опустошив пфальцграфство, а курфюрст Бранденбургский продвигался с целью соединиться с имперской армией под командованием Бурнонвиля.

При Эрцгейме Тюренну удалось остановить Бурнонвиля, и 4 октября 1674 года он нанес главный удар по левому флангу союзников, понимая, что именно здесь ключ сопротивления противника. Он смог разбить Бурнонвиля до соединения с ним курфюрста Бранденбургского. И все же Тюренн был вынужден отойти к Дудвейлеру. Союзники же, войдя в Эльзас, обосновались на зимних квартирах в населенных пунктах, расположенных между Страсбургом и Бельфором.

Тюренн решил начать кампанию в середине зимы 1675 года, чтобы достигнуть внезапности. Для ввода противника в заблуждение Тюренн подготовил крепости центральной части Эльзаса к обороне. Затем он тайно отвел целую полевую армию в Лотарингию. После этого под прикрытием Вогезских гор Тюренн совершил форсированный марш на юг, набирая по пути столько рекрутов из местного населения, сколько было возможно. На заключительном этапе марша, чтобы скрыть от шпионов противника свой замысел, Тюренн разделил свои силы на мелкие отряды. После ускоренного марша по холмистой местности в условиях метели Тюренн вновь собрал свои войска вблизи Бельфора и, не задерживаясь, вторгся в Эльзас не с севера, как предполагалось ранее, а с юга.

Бурнонвиль с имевшимися у него под рукой войсками пытался задержать Тюренна под Мюлдземом (29 декабря 1674 года), но был отброшен. Тюренн развернул мощное наступление вдоль долины между Рейном и Вогезами, отбрасывая разбитые отряды имперской армии на север и изолируя каждую часть, пытавшуюся оказать сопротивление. В Кольмаре, на полпути к Страсбургу, курфюрст Бранденбургский соорудил дамбу и оборонял ее при помощи войск, по численности равных войскам Тюренна. Но все преимущества были на стороне Тюренна. В сражении при Тюркгейме (5 января 1675 года) Тюренн сам повел главные силы в обход, используя неподвижность армии союзников, построенной в две линии на крепких оборонительных позициях. Тюренн не столько стремился к уничтожению противостоящей армии, сколько думал о подрыве ее морального духа. План его увенчался успехом, и скоро в Эльзасе не осталось ни одного вражеского солдата.

После этого французские войска возвратились на зимние квартиры в Страсбург, пополняя свои запасы непосредственно из районов на немецком берегу Рейна и даже из районов в бассейне реки Наккар. Курфюрст Бранденбургский с остатками своих войск отступил к Бранденбургу (60 км юго-западнее Берлина).

Весной главным противником Тюренна выступил имперский полководец Монтекукколи – лучший мастер маневра. Говоря о кампании 1675 года, Наполеон впоследствии писал: «Тюренн показал в этом походе свое несравненное превосходство над Монтекукколи: первое – он подчинял его своей инициативе; второе – он воспрепятствовал ему войти в Страсбург; третье – он перехватил Страсбургский мост; четвертое – он отрезал на Ренхене неприятельскую армию». И теперь Тюренн мог заставить своего главного противника принять бой в невыгодных для того условиях. Сражение должно было начаться 27 июля 1765 года у деревни Нижний Засбах. Уверенность Тюренна в грядущей победе показывают слова, сказанные им своим офицерам: «Наконец я поймал его».

Случайный выстрел оборвал жизнь Тюренна, вырвав из его рук верную победу. Сам Монтекукколи сказал о своем бывшем противнике: «Сошел со сцены мира человек, делающий честь человечеству». Людовик XIV отдал праху Тюренна поистине королевские почести, словно предчувствуя, какие неудачи обрушатся на его государство после гибели первого маршала Франции.

В историю войн XVII столетия Тюренн вошел как первый полководец не только Франции, но и всей Европы. В то время как до Тюренна полководцы маневрировали, опираясь на крепости, которые одновременно являлись защищенными складами для снабжения полевых армий, Тюренн совершенно отказался от системы операционных баз и в сочетании внезапности с подвижностью видел не только ключ к победе, но и обеспечение своей собственной безопасности.

Тюренн был достаточно осторожен в руководстве большими войсковыми массами, но с малым числом войск, к которым он испытывал доверие, он мог лично предпринять то, что многим казалось невозможным. Клаузевиц видел в Тюренне полководца, вооруженного не тяжелым рыцарским мечом, а тонкой придворной шпагой, поскольку бой у него не являлся главным средством ведения войны; он отдавал предпочтение маневру. Но маневр Тюренна был всегда проникнут уверенностью и решительностью, а тонкая придворная шпага была остро отточена и умела наносить смертельные удары.

Одной из характерных черт Тюренна была забота о солдате. В 1673 году он раздал все имеющиеся у него деньги и имущество, спасая свою армию от голода, который начался в ней по вине военного министерства.

Тюренн оставил мемуары, доведенные лишь до 1659 года, в которых просто и спокойно рассказал о своих походах, нисколько не стремясь приукрасить свою деятельность или скрыть свои ошибки. Он смело мог сказать о своем поражении «я разбит», но победу делил со всей армией – «мы победили».

Однако маркиза де Бельфон по своему характеру не годилась в наставницы: она была суха, горда, холодна. Но она дала Луизе бесценный совет, который надолго определит ее поведение в свете, совет сводился к мысли, что молчание есть золото.

Луиза последовала совету, что было не особенно трудно, ибо представленная двору, она там не знала никого. Девушка там всем понравилась своей молодостью, красотой, скромностью (которая находилась в резком противоречии с придворными нравами). Что же касается красоты де ла Вальер, то заметим – не в укор королю – что это первая из его официальных фавориток, судя по портретам, самая симпатичная. Большие голубые глаза, роскошные светлые волосы, свежая беспорочность лица – все привлекало к ней внимание. Даже ее легкая хромота не портила общей картины – с детства привыкнув скрывать ее, Луиза выработала особую, скромно-тихую плавную походку, которая делала ее недостаток практически невидимым.

Скромность же ее была чудом, отмечаемым всеми. Являясь сторонником классической монархии, герцог Сен-Симон (в силу чего ему особенно не был симпатичен Людовик XIV, своими действиями подрывающий основы монархизма), антипатично относившийся к королевским насилиям, для Луизы делал исключение, отмечая, что «она была скромна, бескорыстна, кротка, в высшей степени добра».

Именно за это и полюбит ее в те годы еще совсем молодой, 23‐летний, король Людовик.

Этот король – особая страница в истории Франции. В его долгое правление Франция, выбравшаяся из хаоса гражданских войн, станет одной из сильнейших держав Европы и уж, безусловно, законодательницей европейской моды.

В начале своего правления он еще будет оглядываться на годы своего детства, когда аристократическая Фронда едва не смела его с трона. Но ближе к концу своего царствования будет всерьез обсуждать вопрос, «не следует ли королю фактически взять в свои руки все земли и доход Франции» (т. е. в личную собственность. – Примеч. авт.).

На эту же тему он прикажет составить инструкцию для сына: «На том же основании все, что находится в пределах наших владений, принадлежит нам, что бы оно ни было. Вы должны быть убеждены в том, что короли от природы имеют право свободного и полного распоряжения имуществом клира и мирян и могут каждую минуту, подобно мудрым управляющим, им воспользоваться для нужд государства».

Словом, в правление этого короля во Франции укрепился и расцвел тот абсолютизм, к которому многие правители на протяжении веков стремились, как к недостижимой голубой мечте. Людовику это удалось. В этом сыграла свою роль и общая ситуация политического развития. Но и личность монарха во многом предопределила подобное развитие событий.

Незадолго до приезда ла Вальер ко двору там произошли значительные события: умер долголетний первый министр Людовика, человек, который от лица короля управлял долгие годы страной, тайный муж его матери кардинал Мазарини.

Долгие годы он вытаскивал Францию из той ямы, куда ее затолкали религиозные войны, сепаратизм и претензии аристократов. Он оставил Людовику дела, в общем-то, в хорошем состоянии. И он научил молодого короля, ненавидевшего его, но не имеющего сил бороться с ним в открытую, многому из того, что должен знать и уметь правитель.

В дальнейшем сам король признается: «Профессия короля – великая, благородная, восхитительная профессия!»

Профессия, требующая выдержки и такта. Слова его матери: «Он и нежен, и вместе с тем рассудителен». Он умеет слушать «лучше всех на свете». Сен-Симон пишет: «Никогда ничего больно задевающего в беседе и никакой фамильярности – его величественный вид делает ее невозможной». Росин, имея в виду его, скажет: «В какой бы неизвестности ни привелось ему родиться, мир, видя его, признал бы своего господина».

Кроме фамильярности, он не приемлет импровизаций. Имея в виду прежде всего самого себя. «Я посмотрю», – его любимые слова. Важные дела он долго и тщательно обдумывает, речи – заучивает. Однажды при одном важном процессе (дело Фуке) он забыл кусок речи. Свидетель этого записал: «Король на несколько времени остановился, чтобы поправиться, и потом еще довольно долго думал. Не припомнив того, что раньше у него было в мыслях, он говорит нам: “Неприятно, когда это с нами случается, ибо в таких делах лучше не говорить ничего, что раньше не продумано”».

Также как и вышколенный Мазарини, он относился и к иностранным делам. Кольберг рассказывает, что в первое время своего правления он принимал испанского посланника. Тот хотел формально засвидетельствоваться перед Людовиком, но король начал говорить о делах. Испанец пытался «пользоваться всякой паузой, которую ему представляла манера короля говорить размеренно», но эти паузы служили для лучшей отделки фраз и речь продолжалась. Испанец был удивлен – за 40 лет дипломатической службы он не видел, чтобы «государи говорили не иначе как односложно».

По натуре в делах король – реалист и скептик: «Во всем, что сомнительно, единственное средство с уверенностью действовать, это – рассчитывать на худшее». Он пишет для себя: «Остерегаться надежды, плохой руководительницы».

Он сетует на собственное незнание: «Испытываешь жгучую досаду, когда не знаешь вещей, которые все другие знают». Но он поначалу компенсировал это непрестанной работой, которая образовывала его день ото дня.

И все же на протяжении полувека он будет работать по много часов в день и ничто не помешает этому: изо дня в день, без выходных и праздников. Сен-Симон писал, что «с календарем и часами в руках можно было, находясь от него за триста лье, сказать, что он делает». Конечно, подобное напряжение не проходит даром. Венецианский посланник еще в 1665 году отмечал, что король кажется старше своих лет: «Он необыкновенно старательно занимается делами с живейшим волнением. Он страшно увлекается всеми своими предприятиями и особенно дрожит над теми, которые могли бы повредить славе его имени. Он утомляет свой ум и тогда страдает острыми головными болями».

Еще с 1662 года король, переработав, начинает испытывать «приступы головокружения, тошноты, слабости, подавленности».

Еще в 1658 году в ходе военных действий он заболевает, но скрывает болезнь, пока есть силы. Когда же их не остается, то он мужественно принимает причастие (в ночь с 6 на 7 июля) и говорит Мазарини: «Вы – человек решительный и лучше Вас у меня нет друга. Поэтому я Вас прошу предупредить меня, когда мне будет приходить конец».

Но ничто человеческое молодому королю не чуждо. Он страшный обжора. И через год после свадьбы начнется бесконечная череда его любовниц и фавориток, в ряду которых ла Вальер будет суждено занять особое место.

В самом начале его амурных похождений его мать, королева Анна Австрийская, всуе надеясь, что ее слова могут вернуть сына на стезю добродетели, обрушилась на него с упреками. Людовик отвечал ей «с горькими слезами, что он сознает свой грех, что он сделал все, что мог, чтобы удержаться, не гневить Бога и не предаваться своим страстям, но что он вынужден ей признаться, что они сильнее его рассудка, что он не может больше сопротивляться их пылу и что он не чувствует даже желания это делать».

Но тем не менее делал. И будет делать это всю жизнь. Имея, помимо жены, официальных фавориток и изменяя уже им, впутываясь во всякие мелкие интрижки, дабы не упустить случая испытать новые ощущения.

Таков был король к моменту встречи с ла Вальер (Лавальер), уже переживший любовную драму, – его любовь к Марии Манчини, племяннице Мазарини, любовь взаимная, кончилась расставанием, хотя Людовик также порывался на ней жениться. Теперь же он был уже женат – на испанской инфанте, которая стала его женой по династическим и политическим соображениям, но отнюдь не по любви.

Душа же ее страстно искала и ждала. Пока же в преддверии новой любви он дружит с женой своего брата – принцессой Генриеттой, просто дружит, безо всяких подтекстов, находя в остроумной и начитанной принцессе душевное сходство с Марией Манчини.

Принцесса при дворе почитаема и любима многими. Среди этих многих и ее новая фрейлина де ла Вальер, которая также попала под обаяние Генриетты.

Людовик частенько бывал у принцессы, где естественным порядком познакомился с ее новой фрейлиной, в которой не нашел ничего особенного. Но которая почти сразу же бесповоротно влюбилась в короля. Это начало замечаться многими и служило поводом для не всегда «добрых» подкалываний.

Вскоре Людовик устраивает в Фонтенбло праздник, в ходе которого все демонстрировали свое умение танцевать. После праздника фрейлины в тихом уединенном местечке, вдалеке от досужих ушей делились впечатлениями о танцорах. Все назвали наиболее понравившихся им. Все, кроме Луизы. Когда же к ней начали приставать с вопросами, она, запинаясь, ответила, что не понимает, как можно было обращать на кого-то внимание, – ведь там был король. В ответ же на реплики, что ей титул короля мешает видеть что-либо, кроме короля, она ответила: «Его корона немало не умножает прелестей его особы. Она даже уменьшает их опасность. Он был бы очень опасен, если бы не был королем. Но он – по крайней мере – предохраняет от всякого другого обольщения».

Конечно, Луиза невольно лукавила: корона всегда придает приятные штрихи любой, даже самой симпатичной фигуре. Но она говорила от чистого сердца – так ее воспитали. И уж тем более она не могла знать, что произносит свой монолог и для короля, укрытого ближайшими кустами. (Он увидел, как четверо девушек углубляются в аллеи, и не смог перебороть любопытства. Как оказалось, весьма своевременно.)

Фонтенбло. Современный вид

Итак, молодой властелин узнает, что его любят. Любят не титул, не власть, а его самого. Это всегда приятно. И особенно в молодости. Потом наступает разумное и спокойное понимание нерасчлененности многих событий и явлений. Но это потом.

Пока же Людовик начинает искать ту, кого он запомнил по голосу, и вскоре узнает в таинственной незнакомке Луизу. Обрадованный молодой король выбирает время и на одной из прогулок в Венсенском лесу признается уже в своей любви, которой он воспылал в ответ, умиленный тем, что любим молодой девушкой.

Но ла Вальер не совсем обычная придворная куртуазной эпохи. Любовь короля ее не столько радует, сколько страшит: она видит, что у этого чувства нет будущего – ведь король женат. И ее любовь, и любовь короля – греховные чувства.

Однако король не привык отступать. Да и не хочет. Он начинает классическое наступление влюбленного: пишет предмету своей страсти послание, в котором умоляет, требует свидания. Свидание, как он аргументирует с наивным лукавством любви, необходимо, дабы прийти к единому мнению в целесообразности дальнейших встреч (такой аргумент Людовик выдвигает в ответ на заявление Луизы в Венсенском лесу, что им более вообще не должно встречаться).

Сердцу не прикажешь: умом Луиза понимала, что ни к чему хорошему встречи не приведут; и все же согласилась. Свидание было организовано через смежные комнаты товарки ла Вальер – еще одной фрейлины принцессы Генриетты г-жи д’Артиньи.

Со стороны Людовика встреча прошла спокойно и почтительно, но со стороны Луизы только трепет и испуг. Но девица оказалась права в своем предчувствии. Ничего хорошего это рандеву не принесло. Ибо надзирающей за фрейлинами герцогини де Навайль доложили о том, что из окна д’Артиньи (из окон ла Вальер сообщение было затруднено из-за особенностей ландшафта, да и король не хотел ее подставлять впрямую, д’Артаньи же в ожидании грядущих королевских милостей решила поставить на карту свое девичье имя) ночью вылезал мужчина.

Предусмотрительная герцогиня решила поставить решетки на окна и д’Артиньи и ла Вальер (ибо, глядя на внешние данные д’Артаньи можно было засомневаться, что по ее душу найдется полуночный разбойник).

Людовику доложили о данном казусе. Он, дабы отвлечь подозрение от объекта своего сердца, приказал поставить решетки на окнах всех фрейлин. И пока они жаловались друг другу и окружающим на подобное монаршье недоверие, король, чтобы переменить тему придворных разговоров, устраивает праздник. Формально в честь принцессы Генриетты.

Но Луиза чутким любящим сердцем поняла причину всей этой кутерьмы и, убоявшись размахов страсти монарха и тех средств, которые он готов принести ей в жертву, она сбегает от двора и укрывается в доме своей родственницы-маршальши.

Людовик посылает своего доверенного – уговорить ее вернуться. Через него он обещает перестать ее любить – лишь бы она вернулась. Любовная тавтология – Луизе хотелось верить, и она поверила. Короче, она вернулась к своим обязанностям фрейлины.

По ее возвращении ее поселили в новые комнаты. В ее апартаментах была чрезвычайно ветхая передняя: стены были в трещинах. Одна из которых насквозь выходила в галерею, по которой ходили члены королевской фамилии.

Людовик XIV. Художник Ш. Лебрен

Дабы окончательно – как он объявил – поставить все точки над «i», Людовик попросил Луизу о встрече: она будет по одну сторону трещины – в передней; он – по другую, в галерее. И вновь девушка согласилась.

В ходе разговора король предложил разрубить гордиев узел: Луизу любит завидный жених герцог де Лонгвиль; он, король, может попротежировать этому браку.

Но ла Вальер отказалась, тем самым оставив королю надежду.

А тем временем двор все больше и больше находил подтверждений тому, что Луиза любит короля. Все было бы ничего, но вскоре стало известно и об обратном чувстве.

Мать Людовика – Анна Австрийская – любила проводить для родни беспроигрышную лотерею. На этот раз главный приз выиграл Людовик. Им оказались бриллиантовые браслеты, которые король подарил Луизе.

Принцесса Генриетта, которой последние события внушили ложную уверенность, что она завоевала сердце короля, поняла, что была всего лишь ширмой, и воспылала к Луизе откровенной ненавистью.

При дворе образовались две партии: первая – за Генриетту; вторая – за ла Вальер.

Все эти события произошли при дворе с Луизой в течение 7 месяцев с момента ее появления. Под влиянием приехавшей графини де Темин Луиза вдруг поняла, что это все – чересчур, и в пять утра уезжает из королевского замка в Шальотский монастырь.

Здесь ее находит Людовик (в то же утро) и уговаривает ее вернуться. Он проявил очень большую настойчивость, ибо его клевреты испугали его, сказав, что Луиза вообще уходит в монастырь.

Выполняя его желание, Луиза возвращается в услужение к ненавидящей ее Генриетте, тем самым как бы искупляя свою любовь.

Все уже знали об их любви и приходили в полное недоумение, видя, что до сих пор у них нет близости, и Луиза принимает короля лишь в компании с его окружением.

Прошла зима. Генриетта, ненавидя Луизу, специально взяла к себе в фрейлины удивительную красавицу де ла Мот Гуданчур. Расчет оказался правильным – Людовик увлекся ей. Но лишь на два месяца, а затем опять вернулся в платонические объятия Луизы.

В конце концов Людовик от всех этих взаимоотношений заболевает лихорадкой. Впав в беспамятство, он все время звал ее или думал, что говорит с ней.

Узнав о болезни короля, Луиза тоже заболела. Едва она оправилась, как пребывавший по-прежнему на ложе страданий король попросил ее о свидании. Ла Вальер боялась убить его отказом и поэтому пришла. И именно поэтому же она согласилась на ответный визит Людовика, когда тот оправится и когда уедет гостившая у девушки родственница.

Оба они понимали, чем будет подобное свидание. Король ждал его с нетерпеливым восторгом, Луиза с плохо скрываемой тревогой и ужасом. Но все уже было предопределено и не в ее власти было что-либо изменить.

В дни этого великого ожидания король дает праздник своему двору, на котором придворные – и в том числе сам Людовик – изображали средневековых рыцарей. Девизом короля была полураспустившаяся роза, скрытая до половины листьями, и слова: «Чем меньше показывается, тем прекраснее». Всем все было ясно.

Настало окончание празднеств. Настал день прихода короля в апартаменты Луизы (именно эти помещения, выделенные ей после того, как король привез ее из монастыря в 1661 году, первое явное свидетельство благосклонности монарха к придворной даме, доселе никому не известной). Произошло все, что давно должно было произойти между ними, то, что всегда происходит в подобных ситуациях между мужчиной и женщиной.

Ла Вальер забеременела. В положенное природой время она родит. Блюдя тайну Полишинеля, она ни разу не закричит, хотя роды будут трудные, многочасовые. Король будет умолять доктора: «Спасите ее, я прошу у Вас своей жизни; все, что имею, принадлежит Вам; спасите ее!»

У Людовика и Луизы родится девочка. Маленькая мадемуазель де Блуа положила собой начало череде королевских детей от фавориток.

Рождение дочери у ла Вальер окончательно подводило черту под тем фактом, что при дворе Людовика XIV появилась официальная фаворитка, которая, в отличие от множества других женщин всех времен и народов, находившихся в близкой ситуации, не особенно стремилась к данному отличию. Но которая тем не менее, не прилагая никаких усилий, за исключением негативных, стала ей, вопреки своей воле и обстоятельствам. Стала одной из самых необычных фавориток за всю историю данного явления.

Такой, например, факт. Еще не будучи ей официально, т. е. уж тем более не получая никаких выгод от этого двусмысленно-неустойчивого положения, она наотрез отказалась от 200 тыс. франков, которые ей хотел преподнести сюринтендант финансов Фуке, чувствующий, что его отношения с королем портятся. Кроме того, он привык иметь среди двора своих креатур и клевретов и не видел причин, почему бы женщине, которая вскоре может стать «политическим фактором», отказываться от такого подарка. Но ла Вальер отказалась, сказав, что никакие деньги не заставят ее сделать ложного шага. Она все рассказала королю, который еще больше укрепился в своей ненависти к Фуке.

Николая Фуке. Художник Ж.-Э. Лакретель

Фуке скоро пал. А Луиза потихоньку начала привыкать к своему положению. В 1663 году король перевозит ее во дворец, поближе к себе. Это уже было явное подтверждение их связи и явный признак благоволения – скрывать было нечего. На следующий год он уже будет открыто и демонстративно играть с ней в карты, подтверждая свою не утихающую венценосную дружбу у всех на глазах.

Однако это будет позже, когда ни у кого не останется никаких сомнений. Пока же сомнения были у многих. Равно как и надежды, что это королевская блажь – дело сугубо непрочное и временное. Так, необременительный монарший каприз.

Поэтому кружок принцессы Генриетты решил помочь своему лидеру, и его мозг – маркиз де Вард – предложил подделать письмо к жене Людовика: якобы от ее отца, испанского короля, в котором королеве (единственной, не знающей ничего) раскроют глаза и потребуют от нее приложить все силы к процессу удаления ла Вальер от двора.

Все сорвалось – как всегда в таких случаях – из-за пустяка. Служанка королевы, испанка родом, найдя письмо от короля Испании и не припомнив, чтобы от него была эстафета, показала письмо первым делом Людовику. Обман вскрылся почти сразу же. Король приказал одному из своих приближенных, графу де Гишу, провести расследование и узнать автора.

Граф, поскольку именно он с де Вардом замысливал эту комбинацию, указал на герцогиню де Навайм, помня гнев Людовика на нее из-за злополучных решеток. Людовик сразу поверил, и герцогиня с мужем уехала в ссылку. Вскоре вскрылась правда – и теперь в ссылку отправились Вард и Гиш, а герцогская чета была возвращена и обласкана.

Такие вот страсти начали было кипеть вокруг молодой женщины, но пример кружка принцессы тут же всех образумил: все поняли, что плетью обуха не перешибешь и надо строить свою придворную жизнь с учетом новых обстоятельств.

Тем временем король купил своей фаворитке дворец, в одной из комнат которого она нашла еще один подарок короля – ларец с драгоценностями. Она продает бриллианты и на вырученные деньги основывает два госпиталя: для бедных стариков и для воспитания бедных сирот.

Две недели она никуда не выходила из своего нового дворца, привыкая к своему новому состоянию. А когда вышла после этого добровольного заточения, двор был у ее ног. Ее признали своей новой повелительницей, и весь двор считал за честь раболепно ей прислуживать.

Началась официальная эпоха фаворитизма. Людовик любил ее, но, как король и мужчина, он все же ревнует ее к ее характеру (Сен-Симон писал: «Полюбив его первая, стыдилась своей любви, а еще более того, что плоды их любви были признаны и возвеличены против ее воли»), ее постоянным печалям, ее раздумьям о ее неизбывном грехе. О каком грехе она смела рассуждать, если он слышал постоянно от того же духовенства: «О короли, вы – как Боги!» А сам он сформулирует позднее (но чувствовал эту мысль в себе уже сейчас): «Бог бесконечно ревнив к своей славе. Он, может быть, нас сделал столь великими только затем, чтобы воздаваемое нами (т. е. им самим. – Примеч. авт.) ему почтение, оказывали Ему больше чести».

Поэтому он пребывал в твердой уверенности, что, любя его, ла Вальер должна отринуть все свои мрачные думы и предаваться беспечальному счастью. Луиза молчаливо сопротивлялась. Тем не менее, возвращаясь к словам Сен-Симона о плодах любви, их неофициальная семья неуклонно пополнялась. У Луизы и Людовика будет четверо детей, из которых выживут двое – дочь, мадемуазель Нант, будущая принцесса Конти (она будет первой, кто откроет собой традицию, согласно которой Людовик своих незаконных детей всеми силами сближал со всеми знатнейшими родами Франции, с принцами крови. В дальнейшем, любя своих незаконных детей больше, он даже уравняет их с законными родственниками, дав им право на возможность занятия французского престола). И ее младший брат – граф Вермандуа, который станет адмиралом Франции.

Луиза пребывала по-прежнему в плену своих дум. Собственно, это и понятно, ибо никаких других особых страстей и забот у нее не было. Политикой она не интересовалась, гипертрофированным честолюбием не страдала. Особым корыстолюбием тоже, всецело полагалась на щедрость Людовика, которая, надо сказать, ее не обманывала.

Деньги ей поступали через главного финансиста короля Людовика. Она получала от него крупные суммы, тратила их быстро и не особенно задумываясь. Видимо, в память о том ларце с бриллиантами, Луиза полюбила собирать драгоценные камни и скупала их в большом количестве у герцогини Мазарини.

Ее детьми также занимался Кольбер. Почти сразу же после рождения их отдавали ему, и он вместе с женой воспитывал их в строгости и послушании перед законами.

Такое положение дел объясняется еще и тем, что у Людовика не было опыта легитимации незаконнорожденных своих отпрысков, и что сама Луиза не желала признавать своих детей законными, чтобы впоследствии они не возгордились и им не пришлось в дальнейшем испытывать разочарований и уж тем более чтобы ее связь не приобрела уж слишком официального оттенка.

Но все же Людовик решительно не хотел менять свою точку зрения, и мадемуазель Нант, родившаяся в 1666 году, на следующий год была узаконена парламентом и получила патент на свое узаконенное происхождение: «Зная в точности высокие совершенства г-жи де ла Вальер и желая возблагодарить ее за ее совершенства и выказывая естественные родительские чувства к нашей натуральной дочери Марии Анне мы делаем г-жу ла Вальер герцогиней, а для дочери ее создаем имение, обладание которым связано с потомственным званием герцогини и перией».

Патент был довольно неудачно сформулирован – по точному смыслу слов герцогиней оказывалась лишь дочь, а король хотел и Луизу сделать герцогиней. Поэтому выпустили специальное разъяснение о том, что и Луиза де ла Вальер имеет отныне титул герцогини и права на перию. Ведь это именно ей Кольбер купил по поручению Людовика имение Вожур в Ренси в департаменте Сен-Сен-Дени за 800 тыс. ливров и дал ему статус герцогства. Поэтому отныне Луиза стала герцогиней Вожур.

Но состояние души новой герцогини не изменилось; как писала маркиза де Савиньи: «Эта маленькая фиалка, прятавшаяся под травой, стыдилась быть любовницей, быть матерью, быть герцогиней».

Луиза стыдилась, мучаясь оттого, что мужчина, которого она на свою судьбу полюбила – женат и к тому же король, а Людовику уже с трудом удавалось терпеть меланхолию своей возлюбленной.

Луиза де ла Вальер и её дети. Художник П. Миньяр

Впрочем, монарх давно уже воспитывал свою волю в отношении характера Луизы не в гордом одиночестве.

Он купил ла Вальер Вожур 13 мая 1667 года, в этом же году узаконил свою дочь, но еще с прошлого, 1666 года стали заметны его признаки охлаждения к Луизе, ибо на его любовном горизонте начала восходить новая звезда – маркиза Франсуаза Атенаис де Монтеспан.

Двор принял эту новость спокойно, ибо здесь Луизу не любили: она постоянно грустила, стало быть, никаких празднеств не хотела и не просила о них короля, вечно насупленная, она порождала своим видом всякие ненужные мысли у окружающих о бренности всего земного. И самое главное – она не слишком интенсивно протежировала своим друзьям и сторонникам. Фаворитам подобного не прощают, и ее партия при дворе свелась к нескольким ее платоническим поклонникам и преданным по-настоящему друзьям…

Началу романа короля с Монтеспан предшествовал пролог, в ходе которого умная, честолюбивая, проницательная Франсуаза сумела подружиться с ла Вальер, быстро определив ее характер и сделав вид, что разделяет все ее взгляды и воззрения.

Луиза, истомленная отсутствием родственной души, все доверчиво рассказывала новой подруге. Включая и всякие подробности о Людовике как о человеке. Тем самым Монтеспан, идя на завоевание королевской крепости, была вооружена знанием привычек и пристрастий Людовика и, исходя из этого, могла моделировать свое поведение.

К тому же поначалу Луиза хвалила королю Монтеспан. Как и принцесса Генриетта, вновь примирившаяся с королем. Именно на балу у принцессы и произошло объяснение Людовика и Франсуазы.

Умная женщина не стала особенно рассказывать подноготную своей начинающей уходить в тень соперницы. Она ее даже хвалила. Правда, сказала, что Луиза никогда не любила его по-настоящему, ибо сохранила угрызения совести, т. е. думала в данном случае не о нем, а прежде всего о себе. И что если бы ее чувство было полным, то она забыла бы обо всем. Как, например, сама Монтеспан, готовая ради короля бросить мужа.

Людовик запомнил данную аргументацию холодности Луизы и спустя некоторое время повторит ее матери своих детей и многолетней фаворитке. Повторит перед окончательным разрывом.

В оправдание, даже не в оправдание, а чтобы лучше понять характер преемницы Луизы, заметим, что поначалу Монтеспан, знакомясь с Луизой, не думала взлетать так высоко. Она хотела лишь воспользоваться дружбой с влиятельной любовницей короля, чтобы поправить свои дела, но аппетит приходит во время еды. И кто отказывается от удачи, которая сама идет в руки? Герцог Сен-Симон так писал в своих мемуарах: «Потом он (т. е. король. – Примеч. авт.) увлекся редкой красотой маркизы де Монтеспан (еще раз перебьем мемуариста – по сегодняшним канонам Луиза гораздо симпатичнее, у Франсуазы – избыток роскошной плоти, но на вкус и цвет… – Примеч. авт.), обратившей на себя его внимание еще во время царствования г-жи де ла Вальер. Г-жа де Монтеспан скоро это заметила. Напрасно убеждала она мужа увезти ее в Гиенну; в своем безумном доверии он не внял ей. Она говорила с ним тогда вполне чистосердечно. Наконец, король склонил ее к взаимности, похитил ее у мужа со страшным скандалом, который привел в ужас все народы, и явил миру невиданное зрелище двух любовниц одновременно. Он катал их обеих вместе в карете королевы вдоль границ, по лагерям, иногда посещая армии. Народ, сбегаясь со всех сторон, смотрел на трех королев, и всякий в простоте душевной спрашивал у соседа, видел ли он их?»

Портрет Франсуаза-Атенаис де Рошешуар де Мортемар. Неизвестный художник

Все это будет немного позднее. Пока же Людовик уехал на войну во Фландрию, и жена его как-то невольно сблизилась с Луизой, мучимая тем же страхом за жизнь короля. Вскоре Франция одержала победу, и дружба соперниц кончилась.

Весь двор поехал в Амьен навстречу победителям. Луиза, снедаемая нетерпением, обогнала всех, включая и королеву, поехав по боковой дороге. Ее карета опрокинулась, она поранилась, но ничего не замечая, женщина рвалась навстречу со своим возлюбленным. Но первые слова Людовика были не слова любви, не слова тревоги по поводу ее ран, а: «Как! Впереди королевы?»

Если монарх вспомнил об этикете, Луиза поняла, что любовь прошла. Скоро доброхоты сказали ей имя соперницы (которое не знали только она и королева). И Луиза вновь уезжает в Шальотский монастырь, надеясь, что вновь король приедет за ней сюда.

Но чуда дважды не бывает: только наутро за ней приехали. И не король, а принц Конде. Встретив его, Луиза сказала: «Прежде он сам приезжал за мной». Она поняла – к жизни ее звал не любовник, а всего лишь друг.

Она вернулась, пережив минуту триумфа чуть-чуть позднее: Людовик, встав на колени перед ней и поставив рядом дочь, сказал: «Не оставляйте нас более». Двор – чуткий барометр, к тому же раздраженный надменностью и гордыней Монтеспан, которые она пока только начала проявлять, переметнулся к Луизе.

Но король уже любил Франсуазу, а ла Вальер была лишь привычкой. И он обещал Монтеспан помирить ее с Луизой. Та согласилась принять обидчицу – из-за желания доставить удовольствие любимому, но король увидел в этом лишь ее слабость.

Франсуаза начала активно дружить, т. е. полностью осуществив свой план, заключавшийся в осуждении данного жеста, в конце концов и королем, и высшим светом. Но тонкость ее замыслов все оценили – и дискредитация соперницы, и использование ее в качестве прикрытия, ведь Франсуаза официально была замужем. Как говорил тот же Сен-Симон, «связь с ла Вальер – простое одностороннее прелюбодеяние, а связь с Монтеспан – двойное прелюбодеяние»! Итак, Луиза превращалась в ширму.

Тем временем Франсуаза завоевывала себе вновь сторонников. Но на этот раз страхом. Убедившись на своем примере в изменчивости придворной любви, она добивается гнева Людовика на друзей Луизы – Бенсерада и Лонгвиля.

Бенсерад покинул двор, и ла Вальер на шесть недель уезжает к нему в гости – в знак дружбы. А когда она вернулась, на принцип пошел уже король: приехав в гости к Луизе с Монтеспан, он весь вечер занимался только ей и также под руку ушел в конце вечера, не дав даже возможности своей прошлой пассии попрощаться с ним наедине.

Вскоре король поселяет обеих дам в замке Сен-Жермен-ан-Ле в смежных апартаментах с единой входной дверью. Он настоятельно просил, дабы они делали вид взаимной дружбы – вместе гуляли, обедали, играли в карты. После охоты король приходил к ла Вальер, переодевался у нее и, обменявшись с ней парой фраз, уходил на весь вечер к Монтеспан. Невестка Людовика писала: «Мадам Монтеспан издевалась над мадемуазель ла Вальер, обращалась с ней плохо и вынуждала короля поступать таким же образом. Он относился к ней жестоко и насмешливо, доходил до оскорблений. Когда король направлялся через комнату ла Вальер к Монтеспан, то, побуждаемый последней, оставлял свою маленькую собачку – красивого спаниеля по имени Малис – герцогине со словами: “Держите, мадам, вот ваша компания! Этого вам достаточно”».

Про эти смежные апартаменты при дворе говорили: «Король идет к дамам».

Но не все так относились к Луизе – многим Франсуаза уже была поперек горла своей властностью и гордостью. И не все желали скрывать свои чувства. Герцог Лозен предложил Луизе руку и сердце. Та отказала. Монтеспан, узнав об этом, решила публично посмеяться над соперницей, но просчиталась. Она спросила герцога:

Сен-Жермен-ан-Ле. Старый дворец. Гравюра XVII в.

– Почему Вы хотите жениться на ней?

И услышала ответ, на который уже больше не смогла задать вопроса:

– Чтобы получить предпочтение женщины, которую король только одну любил истинно.

Отказала Луиза и Лонгвилю, который после этого надолго уехал от двора. С Луизой начала демонстративно дружить принцесса Генриетта, понявшая, что в случае с Монтеспан она на своей роскошной груди пригрела подколодную змею, ныне с восторгом кусающую ее за сосок.

Тем временем Людовик завоевывает Франконию и устраивает по этому поводу праздник. Опять были рыцари и девицы. На щите короля был символ Франсуазы: на ее любимом – лазоревом – цвете прекрасная алмазная звезда, окруженная множеством других малых звезд и девиз «Блистательнейшей и прекраснейшей».

Девиз ставил все точки над «i». В это время жена маршала де Бельероне пригласила Луизу на постриг своей старшей дочери, решившей уйти в монастырь. И ла Вальер внезапно осознала, в чем ее спасение от мук не умолкающей преступной любви и ревности. Она тоже решает стать монахиней. Последней каплей ее чаши терпения было желание короля, чтобы она стала крестной матерью младшей дочери Монтеспан.

Она стала ей, а на следующий день приехала к настоятельнице строгого кармелитского монастыря на бульваре Сен-Жак. Настоятельница дала ей шесть месяцев на размышление.

Людовик, зная трудности жизни по уставу кармелитского монастыря, предложил ей в управление богатейшее игуменство Франции. Луиза отказалась: «Могу ли я управлять другими, когда я погубила себя?»

Тогда король взял с нее слово, что она еще год пробудет при дворе, в надежде, что она одумается. Луиза смиренно согласилась, но публично объявила о своем скором пострижении. Прошел год, 2 июня 1674 года она приехала в монастырь и встала на колени перед игуменьей: «Почтенная мать. Я всегда во зло употребляла свою волю. Теперь вручаю ее в Ваши руки, чтобы никогда уже не пользоваться ей».

День ее вхождения в искус, на котором присутствовал весь двор, кроме короля и Монтеспан, и в который Луиза была особенно красива, последний раз блистая придворным нарядом, пал на третье воскресенье после Троицына дня, когда читают Евангелие о пастыре, приносящем на раменах заблудшую овцу.

Заблудшая овца возвращалась на путь добродетели. Через год искус кончится, и она примет постриг. Не будет больше герцогини Вожур, осталась лишь Людовика, сестра Милосердия.

Перед уходом в монастырь Луиза упала на колени перед королевой и получила у нее прощение за все свои прегрешения. Детей она оставила на попечение отца. Она подводила все земные дела, дабы уйти с легким сердцем.

На ее постриге один из лучших проповедников и ораторов своего времени, архиепископ Боссюэ, произнесет речь: «Удалитесь же прочь от нас тщетные почести земные; весь блеск ваш худо скрывает слабости наши и недостатки; он утаивает их только от одних нас, а всем другим представляет во всей их полноте».

Сестра Людовика проведет в монастыре 36 лет. Королева, пока будет жива, часто будет навещать ее. Король, имя которого ла Вальер как последнее «прости» примет при постриге, не навестит ее никогда.

Луизу в сердце и у трона сменит Франсуаза Атенаис де Монтеспан (1641–1707). Пойдем и здесь – как и в случае с ла Вальер – от полной титулатуры нашей героини, разом вводящей в ту атмосферу, в которой она жила и царила.

Итак, Франсуаза Атенаис, урожденная герцогиня де Мортемар из рода Рошешуаров, маркиза де Монтеспан. То есть здесь, в отличие от первой фаворитки Людовика XIV, налицо высшая знать королевства, а не рядовое, по сути, провинциальное дворянство.

Когда Франсуаза впервые прибыла ко двору, ей было 22 года, и она уже была замужем. Ее внешний облик отвечал тогдашним идеалам красоты (некоему отблеску вкусов Возрождения) – она была полной, светловолосой, с голубыми глазами. (Лишь эпоха следующего царствования вплотную и успешно займется формированием эталона красоты, более отвечающего современным представлениям.)

Прибытие супругов Монтеспан ко двору было продиктовано денежной стесненностью – их поместья вблизи испанской границы, в провинции Гнеинь, были в долгах: маркиз и поначалу был не слишком богат, да и молодая жена, отпрыск высшей аристократии, уже и тогда отличалась мотовством, которым она будет в дальнейшем удивлять всю Европу. Так что состояние маркиза было с помощью его дражайшей половины сильно подорвано.

Мадам де Лавальер молит о прощении королеву перед отъездом в монастырь. Художник Л.-А. Деснос

Версаль, вместо того чтобы поправить финансовые дела маркиза, покусился – в лице короля – на его половину, на самое ценное, принадлежавшее гнеинскому аристократу.

В этой охоте на новую красавицу, которая поначалу выступала в роли испуганной лани, а потом, войдя во вкус, сама стала охотником, весь двор, естественно, был на стороне обожаемого монарха. Все удивлялись – как можно пожалеть любимому королю такую малость: жену и честь.

Двор уже жил по новой морали. Маркиз, доселе находившийся вдалеке от него, в провинции, придерживался морали классической, т. е. устаревшей.

Маркиз устраивал королю сцены ревности, в открытую жаловался на него придворным, вламывался в кабинет к Людовику, дабы застать его в интересном положении со своей Франсуазой. Так же он входил и в комнаты супруги, зная, что в это время ее навещает король.

Но самое неприятное – он грозился не отказываться от детей Людовика и Монтеспан, которые по закону принадлежали ему (первенец королевской крови Луи-Огюст, будущий герцог Мэнский, родится в 1670 г. Всего детей будет четверо: Луи-Огюст, которого король даст в мужья принцессе Конде, граф Тулузский и две дочери – одна выйдет замуж за принца Конде, вторая – за герцога Шартрского, будущего герцога Орлеанского. Таким образом, дети маркизы породнятся с самой высшей знатью. Кроме того, Людовик легитимирует всех четверых с правами принцев крови, а потом специальным эдиктом признает их право на престол). И даже хотел увезти их с собой в Гиень.

Неуступчивого маркиза все по-дружески уговаривали образумиться. Весь двор, весь Париж. Мольер в комедии «Амфитрион» устами своего персонажа давал Монтеспану совет: «Делить супругу с Юпитером не позорно». Но тот все никак не желал понимать, травмируя сердца влюбленной пары.

Мадам де Монтеспан. Неизвестный художник

В конце концов Людовику это надоело (и так он терпел не один год) – и он засадил маркиза в Бастилию. Правда, ненадолго, а чтобы только дать понять ему, что с богатым не судись и не рядись. И чтобы не особенно уж шокировать свет, который как-то весьма напрягся, увидя, что у каждого во Франции есть возможность получить в дополнение к рогам еще и тюремную баланду.

Вскоре маркиза выпустили из Бастилии и выслали в свои поместья. Там, вне себя от ярости и огорчений, обманутый муж устроил ей «похороны», символизирующие, что она для него отныне мертва.

Он собрал всех родных, друзей, прислугу и объявил им о кончине жены (в дальнейшем, навещая Париж, он будет там заказывать по ней заупокойные мессы; будет сам носить траур и оденет в него детей. Короче, до конца своей жизни – маркиз Луи-Анри де Монтеспан умрет в 1702 году, – он будет любить и ненавидеть бросившую его жену).

На следующий день пустой гроб, который сопровождали маркиз и двое его детей, понесли к часовне. Перед входом в нее маркиз приказал открыть двери настежь, прокомментировав свое распоряжение: «Мои рога слишком велики для узкого входа». Гроб опустили в землю и на надгробном камне высекли имя маркизы.

В своей мести маркиз проявлял немалую изобретательность. Марии Терезии, супруге короля, он отправил письмо с подробным изложением романа ее супруга. Периодически приезжал в столицу – пощекотать нервы жене и королю. Людовик опасался подобных наездов. Так, 17 мая 1679 года он писал Кольберу: «Господин Монтеспан в Париже, следовало бы наблюдать за его поведением. Этот сумасшедший способен на экстравагантные выходки». Кольберу предлагалось принять меры, дабы маркиз оставил Париж «как можно быстрее».

Король даже создал специальный отряд для охраны маркизы (в основном – от мужа, ну и других ее доброхотов) из представителей родовитейшего дворянства.

При наличии подобных отношений среди супругов их развод, что Католическая церковь и так весьма не приветствует, был весьма затруднителен. Хотя король на этом и настаивал (именно потому, что Монтеспан была замужем, она так и осталась маркизой, а не стала, например, герцогиней, как ла Вальер).

И его настойчивость в конце концов принесла свои плоды: после многочисленных проволочек и исполнения бесчисленных формальностей свобода неверной супруге (классический повод для развода), хоть и со скрипом, но была предоставлена. Генеральный прокурор Парижского парламента принял решение о прекращении брачного союза супругов де Монтеспан.

Развод, естественно, сопровождался разделом имущества (Франсуаза Атенаис, кроме страсти к мотовству, испытывала такую же страсть к стяжанию, а, кроме того, уж больно хотелось хоть как-то уколоть оставляемого мужа). Это потребовало продажи имущества маркиза, который очень умело защищал интересы своих детей, по сути дела разоряемых данным разделом. Агенты короля принуждены были согласиться с логикой маркиза, и он получил материальную компенсацию – для детей.

Отныне маркиза была свободна и могла спокойно предаваться восторгам любви. Собственно, и то и другое она уже и так делала давно, заслужив при дворе прозвище «султанши» всем своим поведением (прозвище, правда, произносилось шепотом, потому что ее боялись). Она была злопамятна, остроумна, любила славу и не прощала насмешек над собой, хотя сама любила высмеивать всех. Кроме того, она была человеком крайностей, признавая только два цвета: белый и черный; только любовь – или только ненависть. И тот, кто имел несчастье не глянуться ей, преследовался неутомимо. До полного своего падения – до разорения, ссылки, тюрьмы. Или должен был полностью смириться и раболепием войти в число ее не рассуждающих клевретов.

Правда, всем остальным, обожающим ее и живущим для наслаждения, она весьма нравилась. Ее красота, ум, изящество послужили фундаментом нового стиля, который будет в дальнейшем ассоциироваться с веком Людовика XIV. Король ей во всем потакал; женщины, бывшие поблизости от нее, усваивали невольно изящество ее тона, разговора, манер, сохранив до конца жизни особость, некий отпечаток необыкновенной привлекательности. Они (и их кавалеры) до глубокой старости будут с умилением вспоминать об изысканном образе жизни, полученным их средой в годы, когда при дворе господствовала маркиза.

Людовик XIV в период своего долгого царствования заложил краеугольные камни того сооружения, которое по праву называют галантным веком. Это громоздкое, но одновременно изящное здание существовало в довольно разработанных проектах и ранее, но строить его начал «король-солнце». Его преемник и правнук – Людовик XV – возвел его почти до последних стропил и покрыл позолотой. Но уже при следующем Людовике крыша, отягощенная покрывшими ее украшениями, заскрипела и рухнула, похоронив под собой все сооружение.

Но тем не менее целый век во Франции существовала феноменальная культура, основополагающим принципом которой было изящное наслаждение, к которой тянулась вся остальная Европа и которой она более-менее успешно пыталась подражать.

Одна из французских дам, вкушавших этот праздник жизни, госпожа де ла Варрю, довольно точно определила основной смысл всех усилий той эпохи: «Ради большей верности необходимо уже здесь, на земле, создать рай».

И рай создавался, естественно, не для всех, а для избранного общества, для которого единственно возможным стилем жизни стала повышенная общительность, балы, вечеринки и прочие сходные с ними увеселения. Все это в бесконечной сменяемой череде, в утонченно-рафинированном виде (форме придавалось едва ли не большее значение, чем содержанию, ибо она прежде всего отличала избранное общество ото всех прочих). Словом, бесконечный большой праздник, доселе имевший прецедент только во времена расцвета античной культуры.

Основой основ этого праздника была галантность, т. е. возможность всеобщего флирта, как главной цели не только всех этих праздников, но и всей жизни в целом. Индивидуальный флирт уже не казался лучшим развлечением-занятием, ибо в стиле жизни заняла первейшее место публичность, когда все принадлежали всем, и все хотели всеми и всем наслаждаться. Одна из светских красавиц пишет это недвусмысленно четко: «Принадлежать всем – вот высшее наслаждение». Это кредо она формулирует после бала, где дала определенные обещания трем кавалерам одновременно. И не в оправдание, а в разъяснение тем, кто еще почему-либо не усвоил этот стиль жизни, добавляет: «Таким образом, я не изменю ни одному из них, и угрызения совести не нарушат спокойствия моего сна…»

Талейран на склоне жизненного пути меланхолично обронит: «Кто не жил до 1789 года, тот вообще не жил». Ибо жившие в ту эпоху могли, сравнивая, наглядно убедиться, что рай на земле был. И ныне он утерян навсегда.

Действительно, тогда было все: красивые женщины и утонченно-галантные мужчины, изящные литература и искусство, прекрасная архитектура, пикантные наслаждения. Прописные истины одевались в парчовые одежды остроумия и от этого казались более глубокими. Порок потерял свой непрезентабельный вид, став даже в некотором роде домашним и уютным. Словом, неприятности покидали этот мир, и оставались одни приятности.

Казалось, даже смерть отступала, пораженная островком подобной жизни, ибо были десятки и десятки кавалеров и дам в весьма почтенном возрасте, на большом десятке лет весьма интенсивно предававшихся гривуазным развлечениям, которым они не изменяли с самого нежного отроческого возраста.

Приём Конде в Версале. Художник Ж.-Л. Жером

Жизнь проходила в сплошном потоке удовольствий и развлечений, которые менялись лишь в малом, и это было самое главное, ибо рай уже был достигнут, и менять что-либо уже не имело никакого смысла. Ведь главная цель – наслаждение – уже претворена, наслаждение от всей жизни, от всех ее проявлений, включая главнейшее – любовь.

Ей было подчинено все: сама маркиза де Монтеспан была ее олицетворением, ее идеалом, ее главной жрицей. Ибо именно любовь возвела ее на пьедестал почета и власти. Любовь абсолютного монарха, прихоть которого была законом, а желание – сильнее права.

Его новое, после ла Вальер, желание было более чем постоянным: де Монтеспан будет царствовать не менее чем ее предшественница. Безраздельный фавор начался, по сути, с 1668 года, когда Луиза уже почти целиком ушла со сцены. И целое десятилетие Франсуаза будет царствовать в сердце короля.

Царствовать будет деспотичная, капризная женщина, обладавшая язвительным умом, за что при дворе ее прозвали «кусающейся». Она была тщеславна и самовлюбленна. Королеве шлейф платья носил паж, маркизе – придворная герцогиня. В ее присутствии даже герцогини не имели право сидеть на стульях, а только лишь на табуретах. Королева в Версале имела в личном распоряжении 10 комнат, включая апартаменты для придворных дам, Франсуаза – 20. Де Монтеспан имела собственный двор, который посещали министры, послы, генералы.

Ее желания были законом для короля, а уж тем более – для всех остальных. То есть их надлежало выполнять быстро и точно. 12 января 1674 года Людовик писал все тому же Кольберу, ответственному за все: «Мадам Монтеспан очень хотела разбить сад уже этой осенью; сделайте все необходимое, чтобы удовлетворить ее просьбу, и сообщите мне о мерах, какие вы примите для этого». Это не единственное послание короля министру по подобному поводу. Кольбер имел счастье получать и подобные послания: «Госпожа де Монтеспан пишет мне, что Вы, Кольбер, спрашиваете ее, какие еще пожелания следует учесть в ходе строительных работ в Версале. Вы правильно сделали, поступив таким образом. Продолжайте угождать ей всегда».

Как советовал король, так это и осуществляли Кольбер и иные придворные, точно так же действовал и сам Людовик. Он был к ней очень привязан, что позволило Франсуазе, по выражению ее преемницы Ментенон, «словно подняться до небес». Ее прихоти, шалости и капризы были законом для всех, в том числе и для короля. Однажды она пожелала иметь свои корабли в морях Леванта – и за счет казны они были построены, оснащены и вооружены. Захотела фаворитка живых медведей – дабы они были не только в саду, но и в помещении, – медведи были доставлены. Правда, медведи с меньшим почтением отнеслись к Монтеспан – и в одну из ночей напрочь ободрали обои в комнатах версальского дворца, за что и были наказаны – их изгнали из сего Парадиза.

Фаворитка, в отличие от своей предшественницы, любила сыграть в картишки. По-крупному. Благо, выиграв, она имела выигрыш себе в карман, а за проигрыши расплачивался король. Второе случалось чаще. Монтеспан была чересчур азартна. Так, как-то раз под Новый год она проиграла одним махом 600 тыс. ливров, а через три месяца – еще 4 млн ливров. (Целесообразно отметить, что бюджет флота Франции в это время составлял 12,5 млн ливров. Недаром один из современников после ее отставки напишет: «Эта метресса стоила Франции втрое больше, чем все ученые Европы».)

Расходы на ее поместье составляли 405 тыс. ливров. Впрочем, здесь прослеживается не только страсть короля к Франсуазе, но и вообще к архитектуре, как наглядном и монументальном воплощении королевского величия. Как-то раз за один год он истратил 90 млн франков. Для королевы он купил дворец Сен-Клу за 18 млн ливров, для себя – замок Рамбульи за 14 млн. Дворец госпожи де Монтеспан, построенный по проекту знаменитого архитектора Мансаре, обошелся казне в 28 млн ливров. (Заметим, что когда она получит отставку, то король назначит ей ежегодную пенсию лишь в тысячу луидоров, т. е. в 24 тыс. ливров. Так проходит земная слава.)

И при всем при том Франсуаза отличалась большой набожностью – помня о своем грехе (как и ла Вальер, которую подобной дилеммой, поставленной перед королем, она, по сути дела, погубила), часто покидала Людовика, дабы погрузиться в молитвы и уединение (в данном случае король это прощал – любовь слепа). Монтеспан же, видимо, считала, что подобные отлучки с королевского ложа могут примирить ее с Богом: как писал Сен-Симон, «ничто не могло заставить ее оскоромиться; она соблюдала все посты, строго воздерживаясь от пищи, в течение всей своей незаконной связи; щедрые милостыни, уважение к добрым людям (по одной из версий, знакомство ла Вальер и Монтеспан произошло в одной из деревень в окрестностях Парижа, куда обе дамы независимо друг от друга приехали помочь бедному погорельцу. Этим и объясняется та любовь и то доверие, которые испытывала к Франсуазе ла Вальер, сразу увидя в ней родственную душу. – Примеч. авт.); никогда ничего такого, что приближалось бы к религиозному сомнению или нечестию».

Король и Кольбер. Художник Ш. Лебрен

Такова одна из ее ипостасей – официальная, но была и другая, о которой шептались по столице, да и по всей Франции кругами расходились слухи. Речь идет о ее связях с сектой дьяволопоклонников. Тот же Сен-Симон сквозь зубы проговаривается: «Не буду также говорить о тех случаях, не раз повторявшихся, когда страх перед дьяволом грозил ей удалением от двора».

Но другие говорили (и до сих пор дьяволопоклонники чтут госпожу де Монтеспан). Говорили, будто она вступила в тайные сношения с колдунами, пользовалась их «чарами», дабы вступать в сношения с дьяволом; совершала мрачные обряды поклонения Светозарному (дьяволу), т. н. «черную мессу», в ходе которой использовалась кровь убиваемых невинных младенцев (говорили, что число ее малолетних жертв простирается до тысячи). Что она заказывала зелья, дабы приворожить короля и удержать его любовь.

Косвенным подтверждением тому может служить ее любовь к козам, которые содержались поблизости от нее и которым она отдавала много времени и денег (на «черных мессах» дьявол выступает в образе козла). Она обожала играть с шестью своими белыми мышами, которых она всегда клала в сделанную из проволоки изящную карету и которым она разрешала кусать себя за руки. Так что, возможно, маркиза была не только законодательницей мод при дворе, ее морали и идеологии: недаром к моменту революции 1789 года большинство аристократии, отступив от Бога, будет предаваться разным оккультным мистериям, никак не совместимым с христианством.

А король был действительно как опоенный. Вряд ли какой другой монарх (а уж тем более с подобным решительным во всех других вопросах характером) выносил такое от своей любовницы. Она доставляла ему множество хлопот. Ее притязательность, гордость, себялюбие, жажда почета, капризы, непомерная требовательность; ее злоязычие и раздражительность, которые она все чаще срывала на самом Людовике, – воистину короля можно только пожалеть. Жизнь с подобной мегерой должна, как при боевых действиях, засчитываться день за три.

Ее гнева боялись самые высокопоставленные вельможи королевства (одним из них – преданным и покорным – она давала титулы, звания, состояния, дерзких же и непокорных ее деспотической воле разоряла и изгоняла от двора, от средоточия жизни придворного и от его кормушки). Даже члены королевской семьи опасались ее гнева. Даже сам король. Она умела хлестать словом как плетью, и уже никто не был защищен от ее нападок. Злоязычие и ночное кукование в монаршье ушко – эти два кита делали ее всемогущей.

Ее могущество определяло судьбы людей, формировало этикет и моду. Дадим слово Сен-Симону: «Беременности и роды не скрывались. Двор г-жи де Монтеспан сделался центром двора и развлечений, а также – карьер, надежд и опасений для министров и полководцев и унижением для всей Франции. Он же стал центром умственной жизни и совершенно особой манеры держать себя: деликатной, утонченной, но всегда естественной и приятной, сразу выделявшейся своеобразным своим характером… Еще и поныне с удовольствием узнаешь этот особый склад ума, прелестный и простой, в тех немногих людях, которые выросли при них (т. е. при самой Монтеспан и двух ее сестрах, которые заняли господствующее положение при дворе – маркизы де Тианж и аббатисы монастыря в Фонтевро, которая по приглашению сестры прибыла к ней и проживала в ее комнатах) и кого они приблизили к себе; их можно отличить среди тысячи других в самом обыденном разговоре».

И он же пишет далее: «Что касается госпожи де Монтеспан, то она была зла и капризна, часто раздражалась и держала себя чрезвычайно высокомерно, будто небожительница, по отношению ко всем, не исключая и короля. Придворные избегали проходить мимо ее окон, особенно когда король находился у нее. Они говорили, что это все равно, что пройти сквозь строй, и слова эти стали пословицей при дворе… Королева с трудом выносила ее высокомерие, резко отличавшееся от постоянно бережного отношения и знаков почтения, которые выказывала ей герцогиня де ла Вальер; последнюю она любила, между тем как об этой у нее не раз вырывались слова: “Эта потаскуха уморит меня!”

Во время ее (т. е. Монтеспан. – Примеч. авт.) царствования ей не раз случалось испытывать ревность. Мадемуазель де Фонтанж (герцогиня Мария Анжелика де Скорайль. – Примеч. авт.) так понравилась королю, что стала его признанной любовницей (разница в возрасте в 23 года никого не смутила. – Примеч. авт.). Как это ни странно, но это был уже не первый случай. То же самое произошло с г-жою ла Вальер и г-жою де Монтеспан, и г-жа де Фонтанж только заставила последнюю испытать то, что по ее милости переживала в свое время первая. Но г-же де Фонтанж не везло ни в пороке, ни в счастье, ни в покаянии. Красота поддерживала ее некоторое время, но ум ее не соответствовал наружности. А чтобы удержать короля и развлечь его, нужен был ум. Но король не успел совершенно охладеть к ней: неожиданная смерть, поразившая всех (она прожила всего 20 лет; подозревали, что она была отравлена и некоторые шепотом обвиняли Монтеспан. – Примеч. авт.), резко оборвала эту новую любовь. Почти все связи короля были мимолетны».

Единственная прочная – к Франсуазе. Это опьяняло ее, внушало уверенность в своем всемогуществе и вседозволенности, которые будут всегда. Она забыла, что в мире все преходяще. И как в свое время Луиза ла Вальер, себе на беду, познакомила ее с королем, так теперь и она познакомит Людовика со своей преемницей.

Ей окажется воспитательница ее старших детей от короля – герцога Мэнского и будущей принцессы Конде – госпожа Скаррон. Франсуаза познакомится с ней, еще будучи единой семьей со своим официальным мужем, маркизом: у друга маркиза – маршала д’Альбрэ (так рука мужа и его проклятия через годы настигнут Франсуазу). Пока же ничего не предвещало подобного печального конца – просто маркизе запомнились почтительное обращение, угодливость, ум и любезность Скаррон, и когда родятся ее первые дети (которых еще скрывали), то маркиза вспомнила о Скаррон. Той был куплен дом в Париже, даны деньги, и она занялась воспитанием королевских детей.

Мадемуазель де Фонтанж. Неизвестный художник

Постепенно предпринимались шаги к признанию детей королевскими отпрысками. В конце концов дети были привезены во дворец к Монтеспан, признаны королем и утвердились при дворе. Вместе с ними здесь утвердилась и их воспитательница. Воистину, когда боги хотят отомстить, они первым делом лишают человека разума. Сен-Симон пишет в своих записках: Скаррон «все более и более нравилась г-же де Монтеспан, которая неоднократно испрашивала для нее у короля подарки (упорная в лицемерии Скаррон и годы спустя, уже заняв место маркизы, будет твердить: “Мадам Монтеспан и я были самим близкими подругами в мире”. – Примеч. авт.). Король, напротив того, не терпел ее; когда он дарил ей что-нибудь (и всегда мало), то делал это в угоду г-же де Монтеспан и всегда с сожалением, которого не скрывал».

Когда Ментенонская земля поступила в продажу, близость ее к Версалю так соблазнила г-жу де Монтеспан, что она решила приобрести ее для г-жи Скаррон и не оставляла короля в покое, пока не добилась от него денег на покупку ее для этой женщины, которая тогда или немного позже приняла фамилию Ментенон (под этим именем она и войдет в историю, как очередная, после Франсуазы, и последняя фаворитка короля). Поместье же обошлось королю в 200 тыс. ливров. Пословица права: «Хочешь потерять мужа – познакомь его с подругой». Она (т. е. пока еще Монтеспан. – Примеч. авт.) также получила от короля средства на перестройку замка и приставала к нему, чтобы он дал средства на отделку сада, который был очень запущен прежними хозяевами.

Вновь читаем у Сен-Симона: «Разговор происходил во время туалета г-жи де Монтеспан, когда за королем следовал один дежурный начальник гвардии конвоя. Это был маршал де Лорж, правдивейший из людей, и он мне не раз передавал сцену, которой был свидетелем в тот день. Король сначала отмалчивался, потом отказал. Наконец, выведенный из терпения тем, что г-жа де Монтеспан не отступалась, а продолжала настаивать на своем, он рассердился и заявил, что и так уже много сделал для этой особы; он не понимает увлечения ею г-жи де Монтеспан и упорства, с которым та продолжает держать ее у себя, после того как он несколько раз просил ее отделаться от г-жи Скаррон; лично он ее не выносит, но если ему пообещают, что он больше не увидит и не услышит о ней, то он готов еще раз наделить ее, хотя, если сказать правду, он и так уже сделал чересчур много для такого рода особы… Г-жа де Монтеспан сразу умолкла и была очень огорчена, что так упрашивала короля».

Воспользуемся еще раз услугами Сен-Симона, который наиболее четко и лаконично передает историю противостояния двух женщин и переевшего свободы монарха: «Герцог Мэнский сильно хромал. Говорили, будто произошло это от того, что кормилица уронила его. Так как ничто не помогало, решено было отправить его к различным искусным врачам во Фландрию и в другие места королевства, потом на воды, между прочим в Бареж. Письма, которые гувернантка (т. е. Скаррон. – Примеч. авт.) отправляла г-же де Монтеспан с отчетами о путешествии, показывались королю (тут все же необходимо остановиться и сказать пару слов об этом странном ослеплении Франсуазы. Дело в том, что по общему мнению она была красива, Скаррон – не очень. Она была моложе короля на три года, а Скаррон на эти же три года старше; и она была любима Людовиком. Но пути любви неисповедимы – что еще раз докажет этот любовный треугольник. – Примеч. авт.). Он нашел, что они хорошо написаны; они ему понравились, и его недоброжелательство начало ослабевать.

Капризы и раздражительность г-жи де Монтеспан завершили дело. У нее был очень вздорный нрав, и она не привыкла сдерживаться. Король чаще других бывал жертвой ее капризов, он страдал от этого, хотя и был еще влюблен. Г-жа де Монтеспан упрекала его за это, а та оказала ей добрую услугу (рассказав королю об этих упреках). Со стороны до него тоже дошли сведения о ее стараниях укротить его возлюбленную. Король мало-помалу начал разговаривать с г-жою де Ментенон и привык сообщать ей, как бы ему хотелось, чтобы она воздействовала на г-жу де Монтеспан; он даже стал делиться с ней своими горестями и недовольством против той и даже советоваться с ней.

Выслушивая, таким образом, интимные и непосредственные признания любовника и любовницы, и притом выслушивая их от самого короля, искусная компаньонка ловко воспользовалась этим доверием и мало-помалу оттеснила г-жу де Монтеспан, которая слишком поздно заметила, что эта компаньонка стала ей необходима (во взаимоотношениях с королем). Достигнув такого положения, г-жа де Ментенон в свою очередь стала жаловаться королю на все, что ей приходится терпеть от госпожи, которая так мало щадит его самого, и в силу таких постоянных жалоб на г-жу де Монтеспан она окончательно заняла ее место и навсегда укрепила его за собой».

Король долго присматривался к Ментенон. Еще в 1674 году она получила место фрейлины при жене брата Людовика. Это было сделано не без доброго участия Монтеспан. Но уже следующий ход был личной инициативой короля: когда в 1678 году Франсуаза уехала на воды на курорт Бурбон-л’Аршамбо на несколько месяцев, то Ментенон – так с легкой руки короля ее называли – стала официальной пассией монарха. Вернувшаяся с вод Франсуаза была поставлена перед фактом – их теперь было трое, как некогда она делила короля с ла Вальер, так теперь делили с ней. «Надменная красавица, – отмечает Сен-Симон, – привыкшая к господству и обожанию, не смогла справиться с отчаянием, вечно терзавшим ее при виде падения своей власти, и – что окончательно выводило ее из себя – она не могла скрыть от себя самой наличие презренной соперницы, которую она кормила, которая и сейчас не имела никаких средств к существованию, которая ей была обязана привязанностью (короля), а теперь становилась ее палачом, которую раньше она так любила, что не могла решиться расстаться с ней, когда столько раз этого требовал сам король. В довершение всего соперница эта была гораздо менее красива, чем она, и была намного ее старше… Чувствовать, что король приходит к ней чаще всего именно ради этой компаньонки, чтобы не сказать – служанки, ищет только ее, не может скрыть своего огорчения, если не застает ее, что он чаще всего покидает ее (г-жу де Монтеспан) для разговоров с тою с глазу на глаз, наконец, что она сама нуждается в ней ежеминутно, чтобы привлечь короля, примириться с ним после ссоры, чтобы получить от него милости, которые та для нее испрашивает…»

Короче, король, устав от шума и энергии Франсуазы, входя в возраст, хотел тишины и покоя. Скаррон ему это дала. Как и представление о размеренной, нормальной жизни без излишеств и всевозможных выкрутасов.

Смерть жены Людовика еще более укрепила позиции Ментенон, привязанности короля к ней, «выросшей из отвращения к любовнице, нрав которой стал до того невыносим, что никакими хитростями нельзя было ее обуздать», окрепла еще более. Монтеспан начала стремительно уходить в тень.

Ее падение стало лишь вопросом времени. И тут ей был нанесен еще один – последний, завершающий удар. Она оказалась замешанной в «деле о ядах»! Расследование этого дела началось в 1677 году: тот же дьяволизм, но с практической точки зрения. Естественно, пока Монтеспан была в силе, никто не смел выдвигать против нее никаких обвинений. Хотя после ареста нескольких колдуний вскрылось, что она – вкупе с племянницами Мазарини, графиней Суассон, герцогиней Буйон, маршалом Люксембургом, многими придворными, крупными чиновниками – была весьма прикосновенна к подлинному сборищу убийц-отравителей (вспомним де Фонтанж. – Примеч. авт.). Во главе этого кружка любителей фармакологии стояла знаменитая отравительница Вуазен (ее сожгут 22 февраля 1680 года, еще 35 человек разделят ее судьбу). И вот теперь дочь Вуазен Маргарита обвиняла Монтеспан в том, что она хотела отравить короля. Время для обвинения было подобрано весьма своевременно. Равно как и обвинения знавших об увлечениях Монтеспан демонологией, легко могли представить, что свое увлечение она пожелает воплотить для практической пользы.

Звезда, некогда сиявшая на королевском девизе, стремительно закатывалась. Ментенон формальным образом выживала ее из дворца, в котором она появлялась, но в котором король уже не желал и боялся с ней встречаться.

Со временем боязнь прошла, но особенного желания общения уже не возникло. Хотя Людовик и встречался с Франсуазой почти ежедневно, но старался сделать эти визиты как можно короче.

Визиты были вызваны соблюдением приличий (ибо привычка порождает этикет). Ментенон же казалось, что каждое такое посещение отнимает у нее частичку влияния. К тому же она не могла уклониться от воздавания той если не прежних знаков почтения, то все же большого внимания и внешних признаков уважения. Помимо того, что это напоминало ей прежнее зависимое положение, она часто подвергалась со стороны не церемонившейся с ней г-жи де Монтеспан очень горьким и выразительным увещаниям.

Мадам де Ментенон. Гравюра XVII в.

В конце концов произошло то, что и должно было произойти: архиепископ Боссюэ, который и ранее добивался от короля периодического прекращения его связи с Франсуазой, на этот раз окончательно уговорил короля удалить Монтеспан от двора. Шел 1691 год.

Королевский приказ, который все боялись передать маркизе, взялся донести до нее ее сын – герцог Мэнский. Видя, что новая фаворитка побеждает его мать, он давно был на стороне Ментенон и теперь доказывал свою крайнюю лояльность. За это вдова Скаррон «усыновила его в своем сердце» и, поскольку своих детей у нее не было, относилась к нему как к сыну, всегда ему протежируя.

Герцогу перешли версальские помещения матери, и он поторопился выбросить из них всю прежнюю мебель, дабы ничего не напоминало ему о ней (мать и сын отныне будут питать друг к другу ненависть до самой смерти маркизы, которая ничуть не огорчит ее сына, в отличие от других ее детей, открыто горевавших и не боявшихся этим навлечь королевский гнев).

В свое время Монтеспан построила в Париже дом для сообщества Дев Св. Иосифа, которое она учредила для образования молодых девушек и обучения их различным рукоделиям. Теперь она поселилась здесь и спустя некоторое время предалась Богу.

Маркизе в годы покаяния всегда помогали бурбонские воды. В 1707 году она поехала сюда в очередной раз, с уверенностью в скорой смерти. Поэтому она раздала все свои деньги на пенсии и милостыни, дабы зависевшие от нее не пострадали бы в результате ее смерти.

В ночь на 27 мая она почувствовала себя плохо. Ее мучили ужасные приступы асфиксии. Доктора дали рвотное. Лекарство вызвало бурную реакцию, и стало ясно, что маркиза умирает. Страх смерти у нее рассеялся. Она приказала позвать всех своих слуг и публично покаялась перед ними во всех грехах. Потом она попросила у них прощения за то, что своей жизнью так долго подавала всем постыдный пример. Перед самой смертью она поблагодарила Бога, что умирает далеко от детей ее греха.

Ее тело долго оставалось у дверей дома, а затем его поставили на хранение в приходскую церковь, как будто речь шла о рядовой местной обывательнице. Лишь много позже его перевезли в Пуатье и опустили в фамильный склеп.

Король совершенно равнодушно отнесся к смерти маркизы. Когда же ему попытались выразить соболезнование и удивление, то он спокойно ответил, что с тех пор как расстался с ней, он надеялся с ней больше не увидеться никогда, так что уже тогда она для него умерла.

К тому же у него была уже Ментенон, которая, отдадим ей должное, узнав о смерти своей соперницы, соизволила заплакать. Теперь это было можно…

Франсуаза де Ментенон (1635–1719), будущая вторая (хоть и тайная) жена короля Людовика XIV, происходила из знаменитого некогда рода д’Обинье. Ее дед, Агриппа д’Обинье, был в годы гражданских войн во Франции ближайшим сподвижником и другом короля Генриха IV. О нем говорили – и не зря – поэт и разбойник, смелая шпага и быстрое перо. Он любил короля, но после знаменитого отречения последнего от своей веры (знаменитый постулат: «Париж стоит мессы») д’Обинье начинает испытывать к нему ненависть. Причем страстную, как и все, с чем он соприкасался – недаром четыре раза у католиков в Париже и у протестантов в Женеве его приговаривали к смертной казни.

Его сын, Констан, унаследовал характер отца. Застав свою благоверную с любовником, он, в общем-то, здраво рассудил, что вина супруги в данном случае больше, чем у ее друга, и поэтому он убил именно ее. Кроме этого, у него еще накопились противоречия с законом – он успел побывать фальшивомонетчиком. А, кроме того, мотовство и любовь к картам ввергли его в пучину финансового краха – отдать долги он был явно не в состоянии. Короче, оставался один способ решить сразу все накопившиеся противоречия – бежать. И Констан бежал далеко за море – в Америку, на остров Мартинику.

Спустя некоторое время, когда все подзабылось, он вернулся во Францию и женился во второй раз. Девочку, вскоре родившуюся в этом браке, назвали Франсуазой. Это и была наша героиня. Мать Франсуазы была католичкой, отец несколько раз за свою жизнь менял веру, но в момент рождения дочери был как раз католиком, поэтому – коли уж так все совпало – и маленькую Франсуазу окрестили как католичку.

Мать рано умерла, отец вернулся на Мартинику, еще более убежденный, что Франция не приносит ему счастья, и там, на острове, благодаря своей энергии, уму и происхождению вскоре добился звания губернатора. Дочь же свою он оставил во Франции, доверив ее воспитание тетке.

Тетка оказалась ярой католичкой и такой же пламенной адепткой не особенно поощряемой во Франции веры, пытаясь воспитать племянницу. Кроме того, готовя ее к будущим тяготам грешного земного существования, она усугубляла жизнь девочки уже сейчас, держа ее в черном теле: ее, урожденную д’Обинье, заставляли кормить индюшек и носить овес лошадям.

Спустя некоторое время ее воспитанием занялась другая родственница. Эта новая воспитательница, на беду Франсуазы, оказалась католичкой. Так что теперь из ребенка вытравляли протестантский дух, как и ранее не особенно при этом церемонясь.

Утомленная подобного рода сменами воспитательного вектора, вошедшая в подростковый возраст, Франсуаза начала с любовью и тоской думать, что где-то там, за морем, на прекрасном острове у нее есть отец, который – по воле короля – является там владыкой. Желание навестить его становилось все сильнее – и в конце концов она уговорила воспитательницу отпустить ее проведать родителя.

Как выяснилось, это случилось весьма своевременно, ибо вскоре после встречи с дочерью губернатор д’Обинье скончается на своем посту в далекой Америке.

Почти так же обернулась эта встреча и для Франсуазы – на обратной дороге на корабле она заболела и надолго потеряла сознание. Даже решили, что девушка умерла. Моряки уже подготовились к похоронам, как внезапно Франсуаза очнулась. Это было почти чудо. Спустя много лет она расскажет об этом случае епископу города Меца, который меланхолично заметит: «Из такой дали зря не возвращаются, возвращаются для свершений». Человек умный, он оказался прав. Пора свершений приближалась.

Пока же Франсуаза вернулась под крыло дальней родственницы – г-жи Луизы де Нейян, матери герцогини и маршальши де Ноайль. (История любит подшутить иногда довольно изысканно – и спустя годы ныне гордая и неприступная маршальша, вряд ли замечающая бедную приживалку, будет со всем пылом материнской любви добиваться брака ее сына с племянницей Франсуазы, видя в этом – из-за тетки невесты – чрезвычайно выгодную для себя партию.)

И у второй своей родственницы девушка вела образ жизни прислуги-домоправительницы. В этом качестве в свите г-жи де Нейян она прибыла в Париж.

Де Нейян была скупой дамой – на всю комнату имелась одна жаровня, вокруг которой все грелись стоя. Она обирала Франсуазу до нитки – тех денег, что посылал ей отец, она так никогда и не увидит. Теща маршала и герцога, она не желала жить в отдельном дворце и жила в доме, который с ней делили несколько семей. В том числе и известный писатель Поль Скаррон, вошедший в историю мировой литературы как автор шуточных стихотворений и «Комического романа».

Еще он по праву может занять место в ряду людей, чья воля торжествует под физической немощью тех, кто силой духа победил свою плоть.

Молодость Скаррона, чей отец был советником Главной палаты в Париже, поначалу не сильно отличалась от образа жизни иных обеспеченных молодых – и не особенно – парижан.

Посещение балов, танцы, увлечение поэзией. Случай переменил всю жизнь разом. Некий шарлатан – или доктор (их часто путают и еще по сию пору, а уж тогда и подавно было сложно разбирать) взялся лечить его от какой-то не очень серьезной хвори, по ошибке дал ему не того снадобья. Последствия лечения (хотя еще одна версия, что причина в перенесенном в детстве полиомиелите) оказались ужасными – Скаррона разбил почти полный паралич – он сохранил лишь речь и возможность еле-еле шевелить пальцами рук, которыми он писал с помощью специальных приспособлений. Его искривило буквой Z: колени были прижаты к животу, голова склонена к правому плечу. И почти постоянные нечеловеческие боли, которые не заглушал даже опиум, к коему Скаррон иногда прибегал. И при всем при этом он остался добрым человеком, сохранил чувство юмора и поскольку был не столько богат, сколько беден, то непрестанно трудился на ниве литературы.

Именно Скаррон первым обратил внимание на тяжкую жизнь Франсуазы и предложил вносить некие суммы г-же де Нейян, дабы девушка могла со временем уйти в монастырь (внесение при поступлении в монахини денежного вклада в монастырь гарантировало внимательное отношение и некоторые льготы адепту, без чего жизнь там могла оказаться чересчур тяжелой). Со временем, приглядываясь к Франсуазе, Скаррон увидел в ней не только затравленного человечка, но и характер: сдержанность, рассудительность. Кроме того, она была молода, симпатична (шатенка с черными глазами и смуглым лицом индианки), и больному просто было приятно находиться в ее обществе. К тому же он к ней привык и был уверен, что она оценит его благодеяние. Словом, он решил на ней жениться. И однажды он заявил ей: «Мадемуазель, я не желаю больше давать деньги на то, чтобы упрятать вас в монастырь». Франсуаза громко вскрикнула, не удержав, несмотря на всю свою сдержанность, отчаяние. «Да погодите же, – продолжил поспешно Скаррон, – я просто хочу на вас жениться: мои слуги выводят меня из терпения».

Итак, брачный союз был заключен. Шел 1652 год. Невесте было 16 лет, жениху – 42 года. Он говорил, что женился, дабы видеть людей, иначе, мол, никто бы его не навещал. Он шутил – его навещали охотно и без женитьбы. Франсуаза выразилась более прямо и более серьезно: «Я предпочла выйти за него, нежели уйти в монастырь». Монастырь был выходом из жизни с г-жой де Нейян, но девушке не особенно хотелось туда. Брак стал для нее наилучшим выходом.

Поль Скаррон. Неизвестный художник

В благодарность за предоставление подобного шанса остаться в миру и избегнуть гнета старухи Франсуаза стоически целых восемь лет – до смерти Скаррона в 1660 году – несла обязанности его сиделки, няньки, слуги, литературного секретаря. Она помогала его мыть, одевать, кормить, сидела с ним рядом целыми ночами, когда он испытывал приступы боли, принимала и развлекала его гостей.

Она жалела и уважала его за стойкость. Он ее уважал за ее терпение и любил. По-своему они были счастливы. И ни одна тучка за все годы брака не омрачила их небосвод. Скаррон лишь смеялся, когда доброхоты пытались раскрыть ему глаза на гипотетические вольности его супруги: он был уверен в Франсуазе. И не напрасно – все эти годы она была ему верна.

К ним приходили многие – здесь произошла первая встреча четы Скарронов с четой маркизов Монтенган.

Но все же, несмотря на все свои многочисленные знакомства, после смерти мужа ей пришлось удалиться в монастырь, ибо средств на существование у нее почти совсем не было: их приносила литературная деятельность Скаррона.

Правда, она не принимала никаких обетов, а лишь воспользовалась милостью церкви Св. Евстафия, к приходу которой она принадлежала. Ей дали комнату в Доме призрения женщин – не самую лучшую, под крышей, где и стала жить с одной-единственной служанкой. Первый период ее жизни кончился так же, как и начался – бедностью и практическим отсутствием всяких перспектив.

Осознание сего прискорбного факта заставило Франсуазу кардинально пересмотреть свою будущую жизненную дорогу. И хотя она отвергла любовь – дочь знаменитой мастерицы по части букетов Ла-Кардо, которая кошельком луидоров склоняла ее к прелестям лесбийской любви, – иные предложения в более привычном варианте она, замученная безденежьем и долголетним добровольным воздержанием, отвергнуть уже не имела сил.

Ее покровителями и дарителями стали маршал Пьер Виллар, трое братьев из рода маркиза Вилларю, маркиз Франсуа Беврон – старые знакомые по дому мужа, теперь явившие свои иные, также весьма приятные качества.

Эти знакомства ввели ее постепенно в двери дворцов маршала д’Альбрэ, герцога Ришелье и некоторых других. Правда, на правах младшей компаньонки, которой поручали передать приказ, принести дров, проверить, подали ли к столу, возвратилась ли карета такой-то, т. е. ей вменялось за право бывать здесь выполнение множества мелких поручений. И надо отдать ей должное: вдова Скаррон выполняла все эти задания быстро, четко, с радением, весело и чрезвычайно услужливо, не чинясь своим родом-званием, а четко осознавая свое место и не переступая грани, что знать весьма скоро оценила, видя в ней надежного исполнителя.

Маршал д’Альбрэ. Гравюра XVII в.

Именно во дворце маршала д’Альбрэ Франсуазу окончательно заметила маркиза де Монтенган, муж которой был двоюродным братом маршала. Это решит судьбу Скаррон, которой доверят воспитание детей короля.

Все решилось благодаря связям. Решилось для Франсуазы, но и те, кто познакомился с ней в этот период, в дальнейшем не могли сильно жаловаться на судьбу.

Вдова Скаррон, помня о тех, кто помог ей в трудную минуту, будет всегда помогать своим нынешним покровителям и друзьям. Виллар и его сын – тоже будущий маршал и к тому же герцог – будут пользоваться ее протекциями. Также как и сын Беврона – герцог д’Аркур и сестра Беврона герцогиня д’Арпажон, которой Франсуаза достанет место дворцовой дамы старшей невестки Людовика XIV.

Пока же Скаррон занялась воспитанием детей короля от Монтеспан. Со временем уставший от выкрутасов любовницы Людовик полюбит общение с серьезной, рассудительной, невспыльчивой, хорошо воспитанной и образованной женщиной, искренне любящей его, Людовика, детей.

Вскоре после подобных разговоров король подарит Франсуазе деньги на покупку поместья Ментенон, бывшего маркизатом, и как-то назовет ее госпожой Ментенон. Так новая маркиза начнет свое вхождение в Историю.

Вряд ли применительно к данному случаю, просто так высказывая свои мысли, одна из знаменитых мемуаристок эпохи мадам де Севинье напишет, что титул маркиза до крайней степени ныне захватан разными проходимцами, которые присваивают его себе, не имея на это никакого права. В данном случае, в случае с г-жой Скаррон, все делалось правильно. Так что замечание мемуаристки просто заметка на полях.

Рост влияния Ментенон на короля рос год от года. Решающим стал год 1683-й. В этом году 31 июля в возрасте 45 лет умерла жена Людовика королева Мария Терезия.

Король, уже начинавший чувствовать пресыщение от жизни и усталость от праздников и перемен в окружающей жизни (верный признак приближающегося старения), был подломлен этой смертью. Он обратился к религии. Версаль, привычно беззаботный, притих: сдержанность и осторожность воцарились в поведении всех. Естественно, перед глазами короля, ибо нормальная придворная жизнь ушла в некоторую тень, дабы не вызывать у короля никому не нужных раздражения и гнева.

После смерти жены король на несколько месяцев покинул Версаль, и здесь тоска по жене усугубила тяжесть разлуки с Ментенон. Он понял, что годы скрывал от себя, – он уже настолько сроднился с этой женщиной, настолько привык ее считать своим вторым «я», что отныне без нее уже не может представить своей жизни. Все это по возвращении в родные пенаты король высказал Франсуазе. Она, «дерзая испытать свою силу, ловко прикрывалась благочестием и целомудрием своей жизни в последние годы (Людовик до сих пор не был с ней, по сути дела, в интимных отношениях – редкие подобного рода свидания не были для него главным в этой связи: главным была близость душ. – Примеч. авт.); король не остывал; она стала проповедовать ему нравственность, пугала его дьяволом, искусно играла его любовью и его совестью, действуя ими взаимно одной на другую, и, наконец, добилась того, что мы видели воочию, почему потомство не захочет верить», – писал Сен-Симон.

Да, зимой того же года, когда умерла королева (есть еще версия, что дело происходило в начале 1684 г. – версии расходятся всего лишь на несколько месяцев. – Примеч. авт.), король обвенчался с Франсуазой, которая в противном случае не желала более разделять ложе короля. Мечта любой француженки для нее стала явью. А для Людовика стало явью предсказание гадалки, которое он услыхал еще в молодости. Он явился к знаменитой гадалке под гримом, та его не узнала, но заявила: «Ты женат, но ведешь распутную жизнь; ты скоро овдовеешь и опять женишься, тоже на вдове, немолодой и невысокого происхождения, к которой все будут испытывать отвращение, но ты воспылаешь к ней такой страстью и так будешь ослеплен ей, что она заберет тебя в руки и всю остальную жизнь будет водить тебя за нос». Последняя часть предсказания только начиналась, но дальнейшая жизнь показала, что гадалка и здесь была права.

«Прельщение излишествами, – замечает печально Сен-Симон, – обычно столь роковое для излишеств такого рода, только укрепило благосклонность короля по отношению к г-же де Ментенон. Вскоре потом благосклонность эта нашла себе яркое выражение в предоставлении ей апартамента в Версальском дворце, наверху парадной лестницы, прямо напротив апартамента короля и на том же этаже. С этого момента король стал бывать у нее ежедневно и проводил с ней по нескольку часов в Версале и всюду, где бы он ни жил, ее всегда помещали также близко к королю, а если было возможно, на том же этаже.

Вереница посетителей, успехи, полное доверие, редкое ощущение зависимости от нее короля, всемогущество, всеобщее поклонение; министры, полководцы, самые близкие к королю члены его семьи – словом, все были у ее ног; все одобрялось, что она признавала благом, все порицалось, что она порицала; люди, дела, вещи, назначения, суды, милости, религия, все без исключения было у нее в руках, Король же и государство стали ее жертвами».

Так продолжалось целых 32 года – «беспрерывно, беспрепятственно, без облачка, даже самого легкого» (конечно, если не считать того, что Людовик по-прежнему не мог удержаться от интрижек, на что мудрая Франсуаза закрывала глаза, понимая, что если болезнь загонять внутрь, то это чревато неожиданным нарывом. А так пусть перебесится – возраст свое возьмет. Она оказалась права и в этом).

Ей удавалось все. Кроме одного, пожалуй, для нее самого главного. Король так и не признает ее открыто супругой и королевой. Боясь общественного мнения – прежде всего при дворах Европы – он обидит любимую женщину, оставив их отношения в тайне. В ответ на это Франсуаза будет подчеркнуто вести себя на всех церемониях не как королева, а как придворная дама (ибо уже в 1674 году Людовик сделал ее фрейлиной жены своего брата – герцога Орлеанского). В ответ на это она, казалось, и в быту не претендовала на особые привилегии, живя в Версале, в отличие от Монтеспан, в четырех небольших комнатах.

Брак держался в тайне, и поэтому иностранцы спокойно изощрялись по отношению к Франсуазе в остроумии (чего бы никогда не позволили по отношению к законной королеве; у французов хватало по этому поводу благоразумия молчать). Вильгельм Оранский, глава Голландии, будущий король Англии, как-то высказался: «Французский король – противоположность другим государям: у него молодые министры и старая любовница».

Впрочем, и Франсуаза высказывалась об окружающем мире не очень лицеприятно: «Женщины нашего времени для меня непереносимы, их одежда – нескромна, их табак, их вино, их грубость, их леность – все это я не могу переносить…» О мужчинах же придворных история также сохранила ее характеристику: «Я вижу страсти самые различные, измены, низость, безмерные амбиции, с одной стороны, с другой – страшную зависть людей, у которых бешенство в сердце и которые думают только о том, чтобы уничтожить всех».

Современники догадывались, по всей видимости, о ее отношении, и нелюбовь была взаимной. Вот ее портрет, сделанный рукой одного мемуариста: «Это была женщина очень большого ума, приобретшая лоск и знание света под влиянием лучшего общества, которое сначала ее терпело, а потом стало находить в ней удовольствие: галантные приключения придали ей особую привлекательность. Различные положения, в которых ей пришлось побывать, выработали в ней льстивость, вкрадчивость, любезность, постоянное стремление угождать. Необходимость вести интриги и те разнообразные интриги, какие она наблюдала и в каких она участвовала сама, то в своих интересах, то чтобы быть полезной другим, сделали ее опытной в этих вещах, – и она привыкла к интриге, почувствовала к ней вкус и усвоила все искусные ее приемы. Уменье быть несравненно приятной во всем, непринужденная, но вместе с тем сдержанная и почтительная манера, которая стала для нее естественной в силу ее долгого униженного положения, чудесно помогли ее талантам. Говорила она мягко, правильно, хорошо подбирая выражения, была естественно красноречива и немногословна… Постоянство в чем бы то ни было требовало от нее особого напряжения и усилия. Больше всего любила она порхать по знакомым и приятелям, а также по различным развлечениям; исключение составляли несколько верных друзей прежнего времени… отношение к которым она не меняла, и несколько новых, приобретенных в последние годы и ставших для нее необходимыми. Что же касается развлечений, то с тех пор как она стала королевой, ей нельзя было их разнообразить. Поэтому непостоянство ее характера отразилось на более важных предметах и причинило тем самым больше беды. Легко увлекаясь, она доходила до крайностей; столь же легко разочаровываясь, она проникалась отвращением (к предмету недавнего увлечения), то и другое подчас без всякого основания.

Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон. Художник П. Миньяр

Унижение и нужда, в которых она жила так долго, сузили ее кругозор и принизили сердце и чувства. Она была столь мелочна в своих мыслях и чувствах, что на самом деле всегда оставалась г-жою Скаррон, даже меньше чем ей, и проявляла себя таковой во всем и везде. Ничто в ней так не отталкивало, как мелочность в соединении с блистательным положением; ничто не являлось такой уничтожающей помехой для всего доброго и ничто не было столь опасно, как легкость, с какой она меняла друзей…

Можно поэтому судить о терниях, которыми порос ее двор, впрочем, почти недоступный и по ее желанию и по вкусам короля и еще по распределению времени и часов при этом дворе; и тем не менее этот двор принимал весьма деятельное и близкое участие во всех делах и почти всегда оказывал на все влияние.

Она имела склонность к тем редким лицам, которым доверяла, и еще более к тем, кто изливал ей свою душу, и часто бывала обманута благодаря тому, что оградила себя от всего мира. Кроме того, она страдала любовью к управлению, и это захватило весь небольшой досуг, который у нее оставался. На это она убила невероятное количество времени в Сен-Сире (в пику маркизе Монтеспан и дабы перещеголять ее – та основала общину Св. Иосифа – Ментенон основала в Сен-Сире, местечке близ Версаля, большое учебное заведение полумонастырского типа для девочек бедных дворянских семей. – Примеч. авт.); не менее сил отняли у нее тысячи других монастырей. Она считала себя всеобщей настоятельницей, особенно в вопросах, касавшихся духовного руководства, и пыталась вмешиваться в это дело в различных епархиях. Это было ее любимым занятием. Она воображала себя как бы матерью церкви (гугенотство, таким образом, было прочно забыто, победила официальная религия ее тайного мужа. – Примеч. авт.). Она тяготела над высшим духовенством, а также над ректорами семинарий и благочинными, над женскими монастырями и их настоятельницами и влиятельными монахинями. Отсюда целое море мелочных занятий, призрачных, тяжелых, неизбежно обманчивых, бесконечное множество писем (ее эпистолярное наследие после смерти составило 80 томов писем. – Примеч. авт.), ответов на них, воспитание избранных душ и всякого рода ребяческие фантазии, обычно приводившие только к пустякам, но иногда имевшие и важные последствия и приводившие к печальным ошибкам в серьезных делах или в выборе лиц.

Благочестие, которое ее увенчало и благодаря которому ей удалось упрочить свое положение, направило в эту область ее искусство и склонность к администрированию, соединенные со страстью господствовать в такого рода делах. Ее огромное честолюбие, повсюду встречавшее лишь льстецов, питалось этим. Она нашла в короле человека, который верил в свое апостольское служение, потому что всю жизнь преследовал янсенизм (неортодоксальное течение в католицизме с мистическим оттенком, тяготеющее к протестантизму и, особенно, к кальвинизму. – Примеч. авт.) или то, что ему под таковым изображали. Здесь и для г-жи де Ментенон открылось поле деятельности, показавшееся ей вполне подходящим для того, чтобы глубоко тронуть государя своим рвением и вмешиваться решительно во все… В одном только она не изменяла себе – в страсти к господству и властвованию».

Такова была женщина, державшая королевство и короля твердой рукой целые десятилетия, где «царствование было полно постоянных ухищрений, а царствование короля – постоянных обманов».

Ухищрения были необходимым элементом ее жизни. Как из-за привычки прошлого, так и из-за сложностей настоящего. Известный французский историк Луи Бертран так описывал отношения, сложившиеся у молодых супругов вскоре после 1684 года: «Людовик XIV был разочарован. Новая супруга вступила в конфликт со всеми его вкусами, со всеми влечениями, со всем, что было свойственно его натуре. Невозможно представить себе супругов столь отличных друг от друга. У нее не было никакой женской нежности. И к тому же ее едва ли можно было считать настоящей женщиной (тем не менее именно таковой считал ее любовник маркиз Луи де Вилларю, даже написавший собственноручно портрет обнаженной Франсуазы. – Примеч. авт.)… Король должен был жестоко страдать от недостатков своей супруги, от этой буржуазной посредственности, которая, возможно, подходила директрисе Сен-Сира, но ни в коей мере королеве Франции. Несмотря на все, он так высоко ценил ее верность и преданность, что терпел ее до конца».

Его мучения, возможно, связаны и с тем, что, действительно, интимная жизнь с Франсуазой оставляла желать лучшего, он неоднократно жаловался ее духовнику на холодность Ментенон. Когда он вступал в брак, он хотел найти плечо, на которое можно было опереться. Он его нашел. Он искал грудь, на которой можно было отдохнуть в трудную минуту. Он нашел и это. Но его желание видеть эту грудь трепещущей от страсти к нему, увы, так и осталось мечтой. Идеал был недостижим: или друг, или пылкая и чувственная возлюбленная. Он предпочел в супруге первое, а второе искал на стороне.

Франсуазу это вполне устраивало, ибо то, чем король привык долгие годы почти повсеместно занимать свой досуг и свою жизнь, для нее носило эпизодический, скорее прикладной характер. Не это определяло ее натуру. Историк Топен писал: «Мадам Ментенон была женщиной не только суровой и жесткой: все в ней подчинялось приличиям и расчету. Ее набожность была не пылкой, порывистой, как у ла Вальер, а сдержанной, обдуманной. Ее щепетильность всегда была выгодной для ее материальных интересов. Не лживая, но очень осторожная; не вероломная, но всегда готовая если не пожертвовать друзьями, то, по крайней мере, покинуть их; скорее создающая видимость добра, чем творящая добро. Без воображения, без иллюзий, эта женщина превосходила других скорее рассудком, чем сердцем. Она была вооружена против всех соблазнов. Страх скомпрометировать свое доброе имя защищал ее от всех опасностей». Логика, а не чувства, ближе к арифмометру, чем к человеку. Людовик, снедаемый властолюбием, любовью, мучающийся под бременем власти и объевшийся ею, кажется на ее фоне трижды живым.

Один нюанс ее психологического портрета. Ее, по сути, родственница, герцогиня Орлеанская, сообщала о ней следующее: «Когда она увидела, что хлеб не уродился, она дала приказ скупать его на всех ярмарках. Люди умирали с голода, а она нажила массу денег». Испытав нужду в юности, она ныне уже не могла справиться со своей психологией накопителя, даже не отдавая себе отчета, даже не поставив перед собой вопрос, зачем ей, хоть некоронованной, но все же королеве, деньги, нажитые таким путем?

Кроме, пожалуй, этого подкожного ужаса и бедности, во всем остальном у нее преобладал железный расчет.

Ее благосостояние и положение зависят от короля. Тот же не очень крепок здоровьем. Стало быть, ее задача – найти докторов как можно более искусных. Она добивается изгнания главного врача д’Аксне, своим невежеством убившего Марию Терезию, и на его место ставит Фагоне, который, по словам Сен-Симона, «принадлежал к числу блестящих и сильных умов Европы; любознательный ко всем вопросам, имеющим отношение к его ремеслу, он был выдающийся ботаник, хороший химик, искусный и знающий хирург, отличный врач, замечательный практик…»

Как правило, тайны раскрываются друзьям в минуты душевной расслабленности. Поэтому «она не принимала у себя никого и сама никого не посещала. Исключения делались весьма редко». Чем меньше контактов – тем больше уважения: срабатывает холопский закон, почитающий прежде всего тех, кто тебя презирает…

Она старше короля, к любовным утехам относится весьма спокойно, и поэтому также спокойно, без изображения из себя жертвы, она смотрит на интрижки короля…

У короля причуды в быту и весьма обременительные – что ж, она их перенесет. И поэтому, вопреки своей нелюбви к балам, к многочисленным придворным поездкам, она – даже зачастую больная, с высокой температурой – стоически переносит эти королевские развлечения. Равно как и его привычку открывать настежь окна (он страдал головными болями от переутомления и перебарщивал в молодости с использованием духов), хотя сама страдает от сквозняков. Равно, как и его любовь к ночным разговорам (работая допоздна, он и ночью хотел иметь собеседника), хотя Франсуаза любила рано ложиться спать.

А в общем, они учились жить друг с другом, принимая и стараясь не осуждать привычки друг друга – оба уже были людьми не первой молодости. Переделывать в этом возрасте – только ломать. Притирание – единственный способ совместного проживания.

Единственное, в чем они были схожи, – в постоянной занятости, в решении вороха разнообразнейших дел. Король любил для работы ночные часы. Она – наоборот. «Утро ее, начинавшееся очень рано, было посвящено аудиенциям неизвестным лицам по вопросам благотворительности или духовного руководства; иногда министрам, очень редко кому-либо из командующих армиями, притом последним только в тех случаях, когда они хотели сделать ей специальный доклад… Довольно часто уже в восемь часов утра и даже раньше она сама отправлялась к кому-нибудь из министров. Изредка она обедала у них с их женами в очень избранном обществе… Чаще всего, встав утром, она отправлялась в Сен-Сир и там обедала в своих апартаментах одна или с какой-нибудь тамошней своей любимицей…

В Марли, в Трианоне, в Фонтенбло король приходил к ней по утрам в те дни, когда не было заседаний совета и когда она не ездила в Сен-Сир; в Фонтенбло он проводил с ней все время после мессы до обеда, если обед не устраивался тотчас же после мессы, чтобы потом отправиться на охоту за оленями, и оставался у нее часа полтора, иногда и больше. В Трианоне и Марли посещения короля были гораздо менее продолжительными, потому что, выходя от нее, он отправлялся на прогулку в парк. Посещения эти протекали почти всегда с глазу на глаз, без ущерба для ежедневных послеобеденных посещений, во время которых они оставались наедине очень редко и только на короткое время, потому что в эти часы министры являлись к ней в назначенные им для работы с королем дни. По пятницам, когда доклады министров обычно не назначались, присутствовали приближенные дамы, с которыми король играл в карты, или устраивалась музыка. К самому концу его жизни такие собрания стали устраиваться вдвое и втрое чаще».

Визит Людовика XIV в пансион Сен-Сир. Гравюра XVII в.

Большая политика Франции и Европы вершилась в гостиной маркизы. Она была в курсе всего и на все имела решающее влияние. Либо личным вмешательством, либо выдвижением на ключевые посты людей, ей лично преданных и обязанных ей, в которых она была уверена, что они будут поступать так, как это будет угодно, выгодно ей, как это будет отвечать ее представлениям о правильности данного решения. Другое дело, что, как женщина умная, она понимала, что вмешиваться стоит отнюдь не всегда, ибо частое ее вступление может разладить действие государственного механизма: вмешательство властительных дилетантов чревато как раз именно таким результатом.

Однако такую позицию невмешательства (почти как олимпийские боги) она проводила, когда дело ее непосредственно не касалось. Когда же были затрагиваемы ее интересы, от ее пассивности не оставалось и следа.

Так, она постоянно принимала участие в борьбе двух кланов – Кольберга и военного министра Лувуа, и всегда поддерживала финансиста. Это было вызвано тем, что именно Лувуа был тот человек, который взял с Людовика слово не разглашать тайну его брака с Ментенон и заставившего его сдержать ее, когда король под давлением Франсуазы спустя некоторое время все же попытался придать гласности свой брак.

Франсуаза возненавидела Лувуа и с тех пор преследовала его неустанно – когда в 1691 году министр в возрасте 50 лет внезапно умрет (удар – он чувствовал, как сгущаются над головой тучи), то, по сути, это спасет его, ибо именно в этот день король подпишет приказ о его заточении в Бастилию.

Ментенон, таким образом, отомстила ему за все – за тайну брака, за всегдашнюю поддержку Монтеспан (это он прикрыл ее, когда начало раскручиваться «дело о ядах»), за его выдержку, когда он, каждый день беседуя с королем в ее покоях о делах, находил в себе силу воли даже не смотреть на нее (сама Франсуаза по этому поводу писала: «Мое присутствие стесняет Лувуа. Я тем не менее никогда ему не противоречу. Король много раз говорил ему, что он может выражать свои мысли совершенно свободно»).

Она отринула свои надежды вернуться ко двору, когда смерть ненавистной Скаррон расчистит ей дорогу. Она пошла на покаянный жест – написала письмо мужу, умоляя его о прощении и прося позволения вернуться. Маркиз ей отказал.

Мало-помалу она раздала бедным почти все, что имела (а, кроме личных богатств, король после разрыва выплачивал помимо тысячи луидоровой пенсии и другие безделицы, общее количество которых выражалось в 1 млн 200 тыс. ливрах ежегодно). Она начала работать в общине – сама шить по нескольку часов в день рубашки для бедных. Строго постилась, носила железные вериги с гвоздями.

Ее терзал страх смерти, и она старалась совсем не спать, когда же забывалась ненадолго – у ее ложа бодрствовали несколько женщин.

И все же по-прежнему она в душе оставалась владычицей Франции – в ее комнате было единственное кресло (для нее). Все остальные обходились стульями, включая и ее детей. Лишь для брата короля и его дочери из соседнего помещения приносили кресла. Но сама маркиза своего кресла никогда не покидала – никого не встречала и не провожала.

И тем не менее почти вся знать Франции побывала у нее (почти все верили, что ей еще удастся вернуть благоволение короля).

С министрами вообще хлопот не было – они понимали ее значение и охотно откликались на ее приказ появиться у нее. Эта встреча давала министру установку, как ему вести себя на докладе у короля. Выполняя сценарий маркизы и опираясь – если это было необходимо – даже на ее явную поддержку в ходе доклада у Людовика, министр добивался решения, которого хотела Ментенон. При таком ее косвенном участии решалось до трех четвертей вопросов, рассматриваемых королем, который не подозревал об этом тайном сговоре.

И уже 100 % вопросов обсуждалось при Франсуазе, которая делала вид, что, занята вышиванием или чтением.

Она редко вмешивалась в работу короля: либо Людовик сам спрашивал ее мнения, либо надо было спасать дело, которое она сама затевала.

Ее внешнее смирение в делах короля никого не обманывало, также как и ее скромность в официальных церемониях, когда она, номинально вторая светская дама невестки короля – до старшей дофины, «держала себя как самая заурядная придворная дама, и всегда занимала последние места… она обязательно уступала место, отступала везде перед дамами герцогского звания, даже просто знатными дамами, никогда не соглашаясь занять место впереди дам герцогского звания, когда они предлагали ей это, только с видом неохоты и благовоспитанности уступая настояниям дам прочего звания и во всех таких случаях выказывая всегда чрезвычайную вежливость, приветливость, обходительность, как особа, ни на что не претендующая, ничего на себя не напускающая».

Но вместе с тем все прекрасно знали, что во внутренней жизни двора она пользовалась всеми преимуществами королевы: так все с ней обращались. Она имела право сидеть в кресле при короле, его брате, его сыне, при английском королевском дворе и при всех прочих.

Так продолжалось не год и не два. Размеренность придворной жизни контрастировала с бурной жизнью во всем мире, во всей Европе. Но до Версаля донеслись лишь глухие сполохи. Отфильтрованные, они доходили до короля и еще более урезанные – до маркизы де Ментенон.

Единственной ее заботой был король. С возрастом его эгоизм и себялюбие стали приобретать угрожающий характер и смахивать на манию величия. Смерть сына, внука, его жены и их старшего внука, затем еще одного его правнука – все это влияло на его психику, на его характер, на его здоровье.

Франсуаза начала тяготиться им: он чаще бывал у нее, замкнувшись малым кругом общения (финансовые неурядицы, помноженные старческой скупостью, и стариковская нелюдимость короля обезлюдили Версаль). А она не знала, что с ним делать и как его забавлять.

И, наконец, 10 августа 1715 года Людовик заболел. Болезнь сразу приобрела тяжелый характер, больной впал в беспамятство. Надежд не было. Ментенон, утомленная королем и его болезнью, уехала в Сен-Сир. Король звал ее в бреду и выходя из него. И она вновь объявилась в Версале, изредка навещая больного, бывшего тридцать лет ее мужем.

Как только он умер, она уехала в Сен-Сир. У нее хватило ума считать, что с этого момента она умерла для света. Она не стала вмешиваться в борьбу за регентство и власть над малолетним королем, которую повели между собой зять Монтеспан герцог Орлеанский и ее сын, любимец Ментенон герцог Мэнский.

Герцог Орлеанский победил. И даже приехал сам засвидетельствовать почтение Франсуазе и подтвердить, что королевская пенсия в четыре тысячи ливров в месяц ей будет выплачиваться. Маркиза поблагодарила, ничем не выдав своего разочарования поражением герцога Мэнского, для которого она добилась у Людовика XIV так многого.

Она уже смирилась, что ей остался один Сен-Сир, который герцог Орлеанский также взял под свое покровительство.

Здесь она и прожила те три с лишним года, что отпустила ей еще судьба. Жила как строгая хозяйка Сен-Сира, во все вникая и всем руководя. Мало кого принимая у себя и никуда не выезжая.

Ее смерть 15 апреля 1719 года всех оставила равнодушными – ее время кончилось еще при ее жизни. Но осталось в полной красе и полной силе окружение, живущее жизнью и привычками, установками и обычаями двора, искателями любви и карьеры. Окружение, «делающее короля»…

В эпоху воинственного короля (как и в предыдущие переломные эпохи потрясений в государстве) немудрено, что ближайшие сторонники и сподвижники – это прежде всего военные. Дополнительным резоном их присутствия может служить еще и то, что мир еще недалеко ушел от идеологии и философии индивидуальной доблести, прежде всего – военной, от тех рыцарских времен, когда лишь профессиональный воин имел право голоса и возможность влиять и определять жизнь окружающего его мира.

И начать стоит с военного министра и великого канцлера Лувуа Франсуа Мишель Летелье (18.I.1641—16.VII.1691). Маркиз Лувуа, сын государственного секретаря военного министерства (т. е. военного министра). Отец выхлопотал у короля право передачи своей должности сыну по наследству. С ранних лет Лувуа готовился к ее занятию под руководством своего отца и маршала Тюренна.

В 1666 году Лувуа фактически стал военным министром, хотя эта должность до 1677 года пока еще оставалась за его отцом.

В продолжение 27 лет, до самой своей кончины, Лувуа неутомимо работал над огромной задачей коренной реорганизации французской армии. Одной из первых мер, проведенных военным министром, было ограничение продажи офицерских чинов. Одновременно Лувуа принял ряд мер по улучшению состава офицерского корпуса. По отношению к офицерам установлена была строгая дисциплина, особенно к представителям знатных родов. Этих офицеров Лувуа обязал всегда находиться при армии, предложив им выбирать одно из двух: быть царедворцами или офицерами.

В высшем командном составе Лувуа уничтожил правило, согласно которому служившие в одной армии генералы командовали ею поочередно по одному дню. Вместо этого были назначены командующие, имеющие старшинство.

Была точно установлена военная иерархия и создан корпус офицеров. Это дало возможность централизовать армию и ее управление и подчинить отдельные полки, сформированные владельцами офицерских патентов, вместе с королевской армией под общей властью короля.

Лувуа Франсуа Мишель Летелье. Художник Я-Ф. Вут

Не менее важными были меры Лувуа в области военной администрации. Они касались увеличения числа военных комиссаров, которым было поручено наблюдение за складами съестных припасов, арсеналами, литейными заводами, транспортами, конскими заводами и ремонтом, походными госпиталями и военными больницами; учреждения в пограничных городах магазинов для обеспечения армии в военное время (этим было положено начало «магазинной системе» продовольствия, давшей французской армии большие преимущества); замены мушкета кремневым ружьем в пехоте и карабином в кавалерии, введения штыка и ручных гранат, обучения пехоты ходьбе в ногу. Все эти меры сплотили и дисциплинировали французскую армию и выдвинули ее на первое место в Европе.

Численность французской армии в 1672 году была доведена до 300 тысяч человек. Вместе с тем Лувуа заботился о том, чтобы сделать французскую армию национальной. На каждый приход была возложена обязанность доставлять и снабжать всем необходимым несколько милиционеров, из которых было составлено 30 полков (всего до 25 тыс. человек). В кавалерии Лувуа организовал отряды гусар, драгунов и карабинеров, а шпагу заменил саблей.

Артиллерия при Лувуа стала одним из главных родов войск. Артиллерийские офицеры, прежде считавшиеся простыми подрядчиками, поставлявшими заказанное им число батарей, были причислены к военной иерархии, а сама артиллерия включена в состав армии.

Кроме работы по реорганизации французской армии, Лувуа вырабатывал во время войны Людовика XIV планы военных операций. Он руководил ими либо посредством детальнейших инструкций, крайне стеснявших командующих армиями, либо лично сопровождая короля на театр военных действий. Нередко это приводило к конфликтам с командующими армиями.

При ведении войны Лувуа не признавал ни малейшей пощады по отношению к побежденному противнику и рекомендовал насильственные действия даже против мирного населения.

Современники нередко обвиняли Лувуа в деспотических наклонностях. Однако часть этих обвинений можно отнести на счет тех крутых мер, которые Лувуа пускал в ход для искоренения злоупотреблений и введения в армии строгой дисциплины.

Будучи военным министром, Лувуа заведовал в то же время почтовыми сообщениями, а в 1683 году сменил Кольбера на посту министра искусств и промышленности.

Под конец жизни Лувуа попал в опалу у Людовика XIV, был близок к Бастилии, и лишь неожиданная смерть избавила его от нее.

Рядом сЛувуа всегда стояла плеяда известных военачальников короля, отличавшихся во всех битвах, которых было угодно подбросить им судьбе – на полях сражений или в альковах роскошных дам.

Так, Франсуа Фельяд (1613–1691) – в будущем маршал Франции (1675), пэр, участник войны с Фрондой (1648–1653) и 1‐й Нидерландской войны (1672–1678) – уже в ранней молодости проявил свою доблесть на поле битвы. В 1651 году он был ранен при Ретеле. В 1653 году находился при осадах Валансьенна и Ландресс, где попал в плен. При Аррасе Фельяду вновь довелось отличиться. В 1664 году Фельяд находился в корпусе Колиньи, направленном в Венгрию на помощь императору. Здесь он сражался при Сен-Готарде и в отсутствие Колиньи командовал французскими войсками, за что был произведен в генерал-лейтенанты, а Людовик XIV возвел его владение Роанез в герцогство. В 1667 году Фельяд участвовал в сражениях при Берге, Фюрне и Куртре.

В 1668 году во главе французских войск он отправился в Кандию на помощь венецианцам против верховного визиря Ахмета Кеприлю, однако так и не смог помочь осажденному турками городу. В 1672 году Людовик XIV назначил Фельяда командиром полка Королевской гвардии. Во время 1‐й Нидерландской войны Фельяд отличился в военных действиях против Голландии и Испании и оказал важные услуги при занятии в 1674 году Фронш-Конте. Его войска штурмом взяли Безансонскую цитадель и вынудили капитулировать Салин и Доль. В 1675 году Фельяд был сделан маршалом, а на следующий год назначен командующим французскими войсками во Фландрии. В 1678 году он был послан в Сицилию в качестве вице-короля острова и начальника его морских сил. В 1681 году Фельяд был назначен губернатором провинции Дофинэ.

Фельяду Париж обязан устройством площади Побед, в середине которой им был поставлен памятник Людовику XIV.

Еще один Франсуа – Франсуа Креки (1624–1687), герцог, маркиз де Марин, французский маршал (1668), участник Тридцатилетней войны (1618–1648), войн Фронды (1648–1659) – был сыном французского генерала Карла Креки, участника еще Тридцатилетней войны. В шестнадцатилетнем возрасте участвовал в осаде Арраса. За отличие в войне против Фронды в 1656 году произведен в генерал-лейтенанты. Был ранен при осаде Валансьенна в 1656 году. В сражении при Дюнкирхене в 1698 году командовал правым крылом французских войск.

В 1661 году Креки было поручено командование галерным флотом, но вскоре он на несколько лет был изгнан из Франции и принял участие в англо-голландской войне (1664–1667), сражаясь под командованием Рюйтера против англичан.

Вернув себе расположение Людовика XIV, Креки сражался под командованием Тюренна в Деволюционной войне, где принимал участие в осаде крепостей Режеле, Конде и Валансьенна, а затем прикрывал осаду Лилля, где нанес поражение войскам принца де Лине, осаждавшим Брюгге.

В 1670 году войска (18 тыс.) под командованием маршала Креки произвели внезапное нападение на Лотарингию и взяли в ней несколько городов. В начале 1‐й Нидерландской войны Креки был назначен командующим Маасской армией. В некоторых отношениях был подчинен Тюренну. Креки считал, что он как маршал может быть подчинен только королю или принцу крови. Креки отказался от командования, снова попал в немилость и был изгнан, однако скоро возвращен и назначен командующим Маасской армией, действующей в Нидерландах.

Весной 1675 года войска Креки взяли Динан. Однако уже в августе войска Креки, прикрывавшие Трир, были наголову разбиты имперскими войсками герцога Лотарингского. Остатки армии Креки (400 чел.) во главе с самим командующим укрылись в Трире и мужественно защищались, однако вынуждены были сдаться. В 1676 году Креки был выкуплен за 50 тысяч ливров и вновь принял участие в военных операциях. Его войска взяли крепости Конде и Бульон и с отличием сражались при Бушене.

В 1677 году, после гибели Тюренна, Креки принял главное командование над Рейнской армией. Французский полководец, не давая герцогу Лотарингскому соединиться с принцем Оранским, оттеснил имперские войска к Рейну.

В 1678 году Креки одержал победу при Рейнфельдене и на реке Кинциге, овладел Ротгаузенским горным проходом и взял Закинген, Офенбург и Кель.

В 1679 году Креки во главе 20‐тысячной армии перешел Рейн и, взяв после осады Клеве, оттеснил бранденбургские войска за Везер, чем принудил бранденбургского курфюрста к миру.

Во 2‐й Нидерландской войне (1682–1684) Креки действовал в Люксембурге и в 1684 году принудил город Люксембург к капитуляции и взял Трир…

Свою боевую деятельность Франсуа Анри де Монморанси герцог Люксембург (1628–1695) начал под знаменами великого Конде в годы Тридцатилетней войны. В 1648 году за отличие при Ванси он был пожалован званием marechal de camp. Уже годы спустя, в 1‐й Нидерландской войне, Люксембург после отъезда Людовика XIV принял командование армией и в конце декабря 1672 года с 8‐тысячной армией совершил смелый переход по льду от Утрехта к Вердену, а затем к Сваммердаму, который взял приступом и сжег.

Маршал де Креки. Гравюра XVII в.

После этого Люксембург с согласия военного министра Лувуа опустошил Голландию. Опустошив осенью 1676 года Брейсгау, Люксембург принудил герцога Виртенбергского очистить Мемпельгард, однако вскоре и сам потерпел неудачу при Филиппсбурге.

В 1677 году Люксембург дважды разбил герцога Оранского при Монкасселе и Сен-Дени, вынудив его снять осаду Шарлеруа.

При начале 2‐й Нидерландской войны Люксембург был назначен главнокомандующим французскими войсками во Фландрии. Здесь он одержал ряд побед, обессмертивших его имя.

При Флерюсе (1 июля 1690 г.) им был разбит князь Вальдек. В 1691 году при Лезе конница Люксембурга, вопреки обычаю того времени, решительно атаковала противника без стрельбы с коня.

4 августа 1692 года Люксембург одержал победу над армией английского короля Вильгельма III при Штеенкеркене, а 29 июля 1693 года нанес ему новое решительное поражение при Неервиндене.

Закончив поход взятием Шарлеруа, Люксембург из-за болезни покинул армию и спустя два года скончался.

Люксембург прославился как один из лучших кавалерийских командиров эпохи Людовика XIV. Он мог искусно маневрировать большими войсковыми массами, отличался необыкновенной быстротой тактических соображений, солдаты питали к нему безграничное доверие. Ходили слухи о его союзе с дьяволом – так велика была слава побед герцога Люксембурга.

К эпохе «короля-солнца» относится и время службы до сих пор нарицательного имени среди военных фортификаторов – Себастьяна Вобана (15.V.1633—30.III.1707). Он родился в местечке Сен-Леже-де-Фушере (департамент Ниванна) в семье обедневшего дворянина. В возрасте десяти лет Себастьян потерял отца и остался без средств к существованию. Священник местного прихода взял мальчика к себе в качестве слуги и обучил его грамоте, математике и рисованию.

В восемнадцатилетнем возрасте Вобан с помощью одного дворянина поступил на службу в армию принца Конде. Здесь его начальники замечают в юноше способности к математике и фортификации и умение рисовать и начинают поручать ему инженерные работы. Скоро Вобан участвует в строительстве укреплений Клермона и в осаде некоторых крепостей.

В 1653 году в одной из стычек с королевскими войсками Вобан попал в плен, что сыграло позитивную роль в его жизни. Он был представлен кардиналу Мазарини, и тот уговорил Вобана оставить Конде и поступить на королевскую службу. Вобан получил назначение состоять при кавалере Клервиле, руководившем всеми инженерными работами государства.

Под руководством Клервиля Вобан в том же году участвует во второй осаде крепости Сан-Тепехульде. В 1654 году при осаде крепости Стеней Вобан был дважды ранен, однако остался в строю и принял участие в осаде Арраса, а затем Клермона, где руководил ведением траншейных работ почти самостоятельно.

В 1655 году Вобан, как королевский инженер, самостоятельно вел осаду Ландреси, Конде и Сен-Гислена, а затем остался в городе Конде для восстановления его укреплений. В 1656 году при осаде Валансьенна Вобан был снова ранен. Его отправили в город Конде, который был скоро осажден неприятелем. Вобан не в состоянии ходить, однако он приказывает носить себя всюду, где требуется его присутствие для руководства инженерными работами. Но и он не в силах удержать крепость, которая сдалась из-за голода.

Маршал де Вобан. Художник Ш.-Ф. Ларивьер

Вобан был послан в Гислен, также осажденный войсками Конде, и смог удержать ее. Через десять дней осада была снята.

В 1657 году Вобан руководил атакой крепости Монмеди, поскольку все инженеры были убиты. После Монмеди он берет Мардик и затем приступает к восстановлению его укреплений. В следующем году Вобан взял крепости Гривелину, Ипр и Оденар, за что кардинал Мазарини выразил ему личное благоволение, назначив денежное вознаграждение. Кардинал обещал Вобану скорое производство в чин лейтенанта гвардии. Но в том же году при осмотре укрепленных работ в Оденаре Вобан снова попал в плен, откуда был отпущен под честное слово, а затем обменян и назначен командиром роты полка де ла Ферта.

В 1661–1662 годах Вобан по личному приказу Людовика XIV разрушил укрепление Нанси, а в следующем году по королевскому приказу провел рекогносцировку Марселя и составил проект его атаки. За это король перевел Вобана из полка де ла Ферта в Пикардию с соответствующим денежным вознаграждением.

В 1665–1666 годах Вобан руководил проведением крепостных работ в Бризаке и по королевскому приказу совершил три путешествия в Германию и Голландию. Доверие Людовика XIV к Вобану росло, он получал солидное денежное вознаграждение и имел большие надежды на будущее.

В следующем году он в составе королевской свиты отправился во Фландрию, где руководил осадой крепостей Турне, Дуэ и Лиллен. Последнюю крепость Вобан взял за девять дней, чем окончательно завоевал себе репутацию блестящего военного инженера. Людовик XIV пожаловал его чином лейтенанта гвардии, пенсией в 2400 ливров в год и даже разрешил продать патент на командование ротой в Пикардии.

В 1668 году король послал своего военного инженера в Франш-Конте для составления проектов крепостей Безансон и Солень, а также замка Дежу. В качестве вознаграждения за проведение этих работ Вобан был назначен комендантом цитадели в Лилле.

В 1672 году Вобан снова сопровождал Людовика XIV в походе в Голландию, где лично руководил атаками д’Орселя и Дисбурга и затем составил проект перестройки 22 занятых крепостей. В следующем году при осаде Маастрихта Вобан впервые проявил свою последовательно-методическую атаку, которая принудила крепость капитулировать в течение 13 дней. Людовик XIV вновь выразил ему свое благоволение, наградил четырьмя тысячами луидоров и поручил составление проекта для укрепления Безансона.

В эти годы Вобана уже называли «великим», однако в свои сорок один год он все еще пребывал в чине капитана, так как, будучи инженером, не мог претендовать на более высокий чин согласно существующему положению. Но ввиду его исключительных заслуг военный министр Лувуа добился у Людовика XIV производства Вобана в чин бригадира.

В 1675 году Вобан руководил проведением укрепленных работ в Безансоне, Доле и других крепостей в Франш-Конте. На следующий год по его предложению были проведены атаки Конде и Бушена, после чего последовала их сдача. В том же году в течение нескольких дней были взяты Эра и другие крепости. За это Людовик XIV произвел Вобана в звание «marechal de camp». Но главной наградой Вобану было воплощение в жизнь его мечты – разрешение основать инженерный корпус.

В 1677 году за взятие Валансьенна король лично пожаловал Вобану 25 тысяч экю из собственных средств. Затем Людовик XIV вместе со своим «marechal de camp» направился к Камбрэ, который Вобан взял за шесть дней. За короткий срок были взяты Сен-Гюслин, Гент и Ипр. Скоро Вобан был назначен заведующим всеми инженерными работами королевства. Франция была окружена целым кольцом крепостей.

В 1683 году Вобан взял и затем укрепил Люксембург. В 1688 году под его руководством ведутся осады Филиппсбурга, Манстейма и Франкендола. Король предложил выбрать Вобану себе в награду четыре трофейных пушки из захваченных у противника, наградил бриллиантом в 1000 луидоров и пожаловал еще 2000 луидоров. В том же году Вобан был произведен в генерал-лейтенанты.

В 1691 году Вобан в кратчайший срок и без больших потерь овладел Монсом и немедленно составил проект его восстановления. В течение 1692–1693 годов он взял Намюр и Шарлеруа. В 1694 году он командовал в Нижней Бретани сухопутными и морскими силами, отражая попытку англичан высадиться в Бресте. В 1697 году Вобан взял сильную крепость Ат, потеряв всего 100 человек.

В 1698 году он занимался проектированием крепости Новый Бризак, на долгие годы завоевавшей репутацию сильнейшей крепости Европы. Он продолжал осматривать границы, составлять проекты для всех приморских крепостей Франции.

В 1703 году при перестройке Намюра Вобан получил известие о своем производстве в звание маршала Франции.

В течение всей своей жизни Вобан участвовал в осаде 53 крепостей, защищал две, построил 33 и перестроил более 900. В военную историю он вошел как непревзойденный мастер осад. «Пушки и бомбы – вот что покоряет крепости и сокращает время осады», – говорил он. Маршал Франции всегда берег жизнь солдата, считая, что «стремительность в осадах не ускоряет взятие крепости, но часто отдаляет и делает более кровопролитным».

Свои фортификационные идеи Вобан изложил в ряде сочинений. Однако его перу принадлежали труды не только по военно-инженерному искусству. Незадолго до своей кончины он выпустил сочинение, в котором подверг резкой критике финансовую систему Франции и предложил обложить податью в королевскую десятину доходы всех подданных короля безо всякого исключения. Это настроило против маршала Франции весь двор и даже самого Людовика XIV. Книга Вобана была конфискована, приговорена к сожжению, а сам маршал оказался в опале.

30 марта 1707 года Вобан скончался в Париже и был похоронен в Доме инвалидов.

Более запутанным был путь к военной славе у еще одной заковой фигуры той эпохи. Сын члена парижского парламента, будущий маршал Франции (1693), участник Деволюционной (1667–1668), 1‐й Нидерландской (1672–1678), 2‐й Нидерландской (1689–1697) войн и Войны за испанское наследство (1701–1714), Катина вначале и сам попытал счастья в судебной карьере, но, проиграв дело, в правоте которого был уверен, разочаровался в юриспруденции и перешел на военную службу. Боевая деятельность Николя Катины (1637–1712) началась в последний период Деволюционной войны (1667–1668). В 1667 году храбрость младшего офицера кавалерии Катины при осаде Лилля была отмечена королем, и молодой офицер был переведен в гвардию поручиком.

В 1‐й Нидерландской войне (1672–1678) Катина получил несколько ранений (при Маастрихте в 1673 г., Зенефе в 1674 г. и др.) и вновь проявил свои военные способности. В 1676 году он был переведен в штаб маршала Рошфора, армия которого стояла между Маасом и Мозелем. Катина назначался комендантом крепостей Сен-Килен, Като-Камбрези и Дюнкирхен. За отличия он был произведен в бригадиры и сделан генерал-инспектором. В 1681 году он занял крепость Виньероль и усилил ее укреплениями.

В 1685 году Катина был назначен командующим карательной экспедицией против возмутившихся савояров. В этом походе Катина усмирил возмущение не столько военными мерами, сколько гуманным отношением к восставшим.

В 1687 году произведенный в генерал-лейтенанты Катина отличился при осаде Филиппсбурга. Во время 2‐й Нидерландской войны (1689–1697) Катине было поручено командование 12‐тысячной армией, отправленной действовать против герцога Евгения Савойского, заключившего тайный договор с испанским королем. Искусным маневром Катина выманил союзников из неприступной позиции при Виллафранке и разбил превосходящие силы противника (18 тыс.) при Штаффарде. В следующем году Катина взял Ниццу, Карманьолу, замок Монмекиан и завоевал всю Савойю. В 1693 году Катина вторично разбил герцога Савойского Виктора Амадея и принца Евгения Савойского при Марсалии, заставив их отступить к Турину, где при его содействии был заключен мир с Савойей, за что Катина был удостоен звания маршала.

Вскоре он был назначен главнокомандующим во Фландрию, где овладел в 1697 году крепостью Ат.

В начале Войны за испанское наследство в 1701 году Катина получил назначение командовать армией в Италии, однако здесь счастье изменило маршалу. Потерпев поражение от Евгения Савойского при Карпе, Катина остался при армии волонтером и, помогая своему преемнику советами, участвовал в боях и при переходе реки Олио получил свое последнее ранение в руку.

В 1702 году Катина начал командовать войсками в Эльзасе, но скоро вышел в отставку и умер в 1712 году.

Николя Катина являлся олицетворением солдата в самом лучшем смысле этого слова. Он ненавидел придворную жизнь, предпочитая ей простоту солдатской жизни бок о бок со своими любимыми солдатами, которые отвечали ему взаимной любовью.

В отличие от него Гиш Арман де Грамон (1638–1673), сын маршала де Грамона, получил хорошее военное образование. В сочетании с красивой наружностью, приятными и изысканными манерами, а также ловкостью и остроумием это принесло ему большой успех среди дам легкомысленного двора Людовика XIV. Но в историю Франции он вошел не только благодаря своим любовным похождениям, но и благодаря военным подвигам.

Впервые Гиш отличился во Фландрии, при осаде Ландреси в 1655 году, а затем при осаде Валансьенна в 1656 году и при взятии Дюнкиллена в 1658 году.

Маршал Катина. Неизвестный художник

В 1660 году Гиш уехал в Польшу, где принял участие в войне с турками. Затем, по возвращении во Францию, он снова занял место среди приближенных короля и в 1663 году сопровождал его в походе в Лотарингию. В следующем году Гиш оказался замешанным в интриге против фаворитки короля герцогини Де-Лавольер и был изгнан из Франции. На этот раз он отправился в Голландию, где написал свои мемуары, изданные после его смерти Маршаном вместе с описанием некоторых сражений, в которых Гиш участвовал.

Поступив волонтером на службу к голландцам, он участвовал с ними в походе 1665 года против епископа Мюнстерского, а в 1666 году перешел во флот и под командованием адмирала Рюйтера принял участие в морском сражении с англичанами у острова Тексель. В 1669 году Гишу было разрешено вернуться во Францию.

В начале 1‐й Нидерландской войны (1672–1678) Гиш под командованием принца Конде совершил поход в Голландию и особенно отличился при переправе французских войск через Рейн. Не найдя брода, Гиш решил переправиться вплавь и во главе кирасир первым бросился в воду; за ним последовали остальные войска, которые, вызвав своим неожиданным появлением панику среди имперцев, легко одержали победу.

Осенью 1673 года Гишу было поручено сопровождать в Германию с особым отрядом большой обоз. 22 ноября на обоз напали войска австрийского фельдмаршала Монтекукколи. Большая часть сопровождения обоза погибла, а сам Гиш вместе с обозом попал в плен к имперцам. Событие это так подействовало на Гиша, что неделю спустя он умер в Крейцнахе.

Среди военных были и те, кто близко знал короля с младых ногтей. Правда, не всегда они были полководцами милостью Божией, но где взять столько гениев? А тут без лести предан, друг по детским играм и юношеским похождениям… Вот и маршал Франсуа де Виллеруа (1643–1730) с детских лет воспитывался вместе с Людовиком XIV. Король очень полюбил своего приятеля и считал его искусным полководцем. Благодаря такому вниманию короля Виллеруа быстро возвысился в чинах.

В 1695 году, после смерти маршала Люксембурга, Виллеруа был назначен командующим французской армией, действовавшей во Фландрии. Однако первая же война, в которой он участвовал, доказала полную его неспособность к военному искусству. По вине Виллеруа в том же году англо-голландские войска овладели крупнейшей крепостью Намюром.

Это, однако, не помешало Людовику XIV вновь назначить Виллеруа командующим французскими войсками в Италии во время Войны за испанское наследство.

Виллеруа потерпел поражение при Киаре, а в 1702 году при внезапном нападении войск Евгения Савойского на Кремону попал в плен к австрийцам. Это обстоятельство могло бы сыграть позитивную роль для французских войск, поскольку на пост командующего войсками был назначен маршал Вандом, нанесший ряд поражений противнику в Италии. Однако союзники учитывали это обстоятельство и скоро выпустили Виллеруа из плена. Людовик XIV вновь назначил своего любимца командующим войсками во Фландрию.

Здесь Виллеруа в 1705 году был разбит при Виньемоне, близ Гюи, а в сражении при Рамильи его войска были обращены в бегство, потеряв около 20 тысяч человек убитыми и пленными, все знамена и обозы. Последствием этого сражения была потеря французами Северной Фландрии и Брабанта.

Лишь после этого Людовик XIV перестал доверять своему любимцу, убедившись в его полной бездарности. Однако уже на смертном одре король вновь назначил Виллеруа наставником при юном наследнике престола. Но Виллеруа и тут не оправдал оказанного доверия и начал вести при дворе множество интриг. Это привело к изгнанию его из Парижа в собственное поместье, где он и скончался в 1730 году.

Но таких, как он, было меньшинство – иначе Франции было не выжить. Вот из других был и Клод Луи Эктор Виллар (8.V.1653—17.VII.1734), будущий маркиз (1705), будущий маршал Франции (1702), будущий маршал-генерал (1733), участник 1‐й Нидерландской войны (1672–1678), Войны за испанское наследство (1701–1714) и Войны за польское наследство (1733–1739), был одним из самых удачливых полководцев Людовика XIV и самым опасным противником герцога Мальборо и принца Евгения Савойского.

Людовик XIV во главе своей армии. Художник Г. Риго

Он родился 8 мая 1653 года в Мулене в семье армейского офицера, исполнявшего и некоторые дипломатические поручения. В шестнадцатилетнем возрасте Виллар вступил в армию, где во время 1‐й Нидерландской войны проявил незаурядную храбрость, сражаясь под знаменами маршала Тюренна и принца Конде. 11 августа 1674 года произошло сражение при Сенеффе, в котором наиболее ярко проявились военные способности Виллара. 21 года от роду Виллар был произведен в полковники и назначен командиром кавалерийского полка. Однако дальнейшая военная карьера Виллара замедлилась из-за недоброжелательства придворных генералов Людовика XIV.

После заключения мира Виллар был посланником в Мюнхене (1683), а затем и в Вене (1699). Лишь с началом Войны за испанское наследство Виллар вновь оказался в армии. Эта война принесла ему бессмертную славу спасителя Франции.

В 1702 году Виллар командовал отдельным корпусом в армии маршала Катины и в этой кампании наголову разгромил войска принца Баденского при Фридлингине. Войска, торжествуя победу, сами провозгласили Виллара маршалом, и Людовику XIV не оставалось ничего другого, как утвердить его в этом звании.

События показали, что Виллар в понимании военного дела шел по стопам своего великого учителя – Тюренна, далеко опережая своих современников.

В 1703 году Виллар переправился через Рейн с 30‐тысячной армией и 20 сентября 1703 года совместно с курфюрстом Баварским нанес поражение австрийским войскам в сражении при Гохштадте. Своей целью Виллар ставил наступление на Вену. При этом он учитывал и политическую обстановку, поскольку в это время Австрия боролась с восставшими венграми. Однако план Виллара не был исполнен из-за нерешительности его союзника курфюрста Баварского. Спустя сто лет план Виллара, направленный на наступление на Вену, был осуществлен Наполеоном, подтвердившим правоту замысла Виллара.

Он сумел усмирить восстание кальвинистов в Севеннах, причем не столько оружием, сколько благоразумными мерами, обещая восставшим амнистию и свободу вероисповедания.

В 1706 году французским войскам был нанесен ряд поражений (Рамильи, Турин), однако Виллару удалось восстановить положение.

В 1707 году его войска (4 тыс.) вторично перешли Рейн и овладели так называемыми Штольгофенскими укрепленными линиями, тянувшимися от Филипсбурга до Штольгофена. Эти линии оборонялись 30‐тысячным гарнизоном и считались неприступными. Однако Виллар не только овладел линией, но и продвинулся далее в глубь Германии.

В 1709 году Виллар был назначен главнокомандующим Северной армией французов (90–95 тыс.), действующей во Фландрии. Здесь положение французской армии после поражения при Уденаре было чрезвычайно тяжелым, войска были деморализованы, снабжение их поставлено плохо. Виллар в кратчайший срок восстановил в армии порядок, организовал тыл. Это позволило его армии выстоять в одном из самых кровавых сражений Войны за испанское наследство.

Двигаясь на выручку французским войскам, осажденным союзниками в крепости Монс, Виллар перешел к обороне, заняв укрепленную позицию к северу от Мальплака (Бленгейма), поскольку навстречу его войскам двигались объединенные силы союзников.

Английские войска герцога Мальборо и австрийские войска Евгения Савойского нанесли главный удар в обход левого фланга Виллара, что отвлекло их главные силы. Затем был атакован центр и правый фланг французских войск. В самом начале сражения Виллар получил тяжелое ранение и вынужден был удалиться с поля сражения. Союзники повели мощную атаку французского центра и прорвали его. Но из-за понесенных потерь они оказались не в состоянии разгромить французские войска. Французы отошли к Валансье в полном порядке, потеряв в сражении при Мальплаке 14 тысяч человек убитыми и пленными. Союзники потеряли 25–30 тысяч человек. Французы так и не смогли деблокировать Монс, однако им удалось выиграть время и затянуть войну на год.

После излечения Виллар был назначен на северо-восточный фронт в Германию. Здесь он преградил путь войскам герцога Мальборо, наступавшим на Францию, заняв хорошо укрепленные позиции на Мозеле. Затем его войска начали наступление в Эльзасе, где ими были захвачены большая часть обозов союзников и их артиллерийские резервы.

После удаления с войны войск герцога Мальборо принц Евгений Савойский отказался от решительного вторжения во Францию и ограничился осадами крепостей. 4 июля 1712 года он овладел Кенуа и 17 июля осадил Ландреси. Прикрывая осаду, Евгений примкнул правым флангом к Тиану, а левым к Фантену. Базу он имел в Маршьенне, а переправу в Денене. Эти пункты австрийцы усилили резервами и фортификационными укреплениями, а всю линию коммуникаций, находящуюся на фланге, усилили крепкими заслонами.

23 августа 1712 года Виллар начал искусно демонстрировать подготовку удара по Ландреси, чем вынудил Евгения Савойского стянуть основную часть австрийских войск к своему левому флангу. Главные силы Виллара перешли реку Шельду у Невиля и 24 августа восемью пехотными колоннами, имея в резерве кавалерию, овладели австрийскими позициями у Денена и Маршьенна. Потеряв свои базы, Евгений Савойский снял осаду крепостей и отошел со своей армией к Монсу и Турне. Этой победой Франция была спасена, что в скором времени привело к началу мирных переговоров в Утрехте и Раштадте.

В 1713 году Виллар вернулся на Рейн и захватил Фрейбург и Пандау. Вскоре он прибыл в Раштадт и был назначен главным уполномоченным Франции на мирных переговорах.

После заключения Утрехтского мирного договора Виллар стал главным советником короля Людовика XIV по военным и иностранным делам. «Пользуйтесь мною, государь, – не раз говорил Виллар королю, – я единственный генерал в Европе, которому военное счастие никогда не изменяло». Однако все его советы оставались тщетными – король не желал прислушиваться к советам своего маршала. Вскоре Виллар был назначен генерал-губернатором Прованса.

После смерти Людовика XIV Виллар был введен в регентский совет. Здесь он настойчиво противился принятию финансового закона Лоу и заключению четырехстороннего союза между Францией, Англией, Голландией и Австрийской империей, однако доводы Виллара не возымели действия.

В 1733 году вступивший на престол Людовик XV произвел Виллара в генерал-маршалы – звание, которое до него носил лишь один Тюренн.

В этом же году Виллару было поручено командование французскими войсками в Войне за польское наследство. Эта война доказала, что годы не властны над духом 80‐летнего маршала. В продолжение трех месяцев войска Виллара завоевали герцогство Миланское и Мантуанское, овладев всей долиной реки По. Эта кампания стала последним походом Виллара. На обратном пути во Францию он скончался в Турине 17 июня 1734 года.

Как прирожденный кавалерист, Виллар выше всего ставил наступление, говоря, что «гибнут только в обороне». Войска обожали Виллара за храбрость и за простоту в обращении, однако его остроумие, критика существующих порядков, самомнение, доходящее до хвастовства, и независимость вызывали постоянное раздражение версальского двора и королевских фаворитов. Они обвиняли Виллара в авантюризме и нередко ограничивали его активность на поле боя.

Клод Луи Эктор Виллар. Художник Г. Риго

Виллара также обвиняли в сребролюбии, хотя после смерти стало известно, что он часто и щедро помогал своим офицерам из собственных средств, никогда не заботясь об их возврате.

Среди военных героев эпохи была и королевская родня. Не всегда официальная… Вандом де Луи Жозеф (1654–1712)… Свое военное поприще потомок старинного герцогского рода, внук сына Генриха IV Цезаря от Габриели д’Эстре (отец сделает Цезаря герцогом Вандомским и передаст ему все те земли, которые сам незадолго до этого внес в королевскую казну, как свое родовое имущество) начал в годы 1‐й Нидерландской войны под командованием Тюренна на Рейне, а затем под командованием маршала Креки во Фландрии.

Во время 2‐й Нидерландской войны Вандом содействовал победе, которую Катина одержал в 1693 году в Марсалии.

В 1695 году Вандом впервые получил самостоятельное назначение на пост главнокомандующего французской армией в Каталонии (Испания). Здесь он предпринял осаду Барселоны, защищаемой принцем Гессен-Дармштадтским, разбил испанцев, спешивших ей на помощь, и принудил крепость к сдаче.

Действия Вандома в этой войне были настолько успешными, что в начале Войны за испанское наследство, когда неспособный Вилльруа был взят в плен в Кремоне, Вандом был назначен на пост главнокомандующего французскими войсками в Италии.

15 августа 1702 года Вандом дал Евгению Савойскому большое сражение при Луццаре, не имевшее решительного исхода.

Весной 1703 года войска Вандома вторглись через Тироль в Германию, чтобы соединиться с курфюрстом Баварским. Мужественная оборона тирольцев задержала его движение, и он дошел только до Триента.

Осенью 1703 года Вандом обезоружил войска отпавшего от Франции герцога Савойского, взял несколько укрепленных городов в Пьемонте и начал осаду Турина. Весной 1706 года, воспользовавшись отъездом Евгения Савойского в Вену, Вандом нанес поражение австрийским войскам. Развить достигнутый успех Вандому помешало новое назначение в Нидерланды, где ему пришлось исправлять ошибки Вилльруа, разбитого при Рамильи. Своими стратегическими движениями Вандом долго задерживал войска под командованием герцога Мальборо. В Нидерландах Вандом занял Гент, Брюгге и Плиссендаль.

Однако, несмотря на авторитет, приобретенный Вандомом в Италии, в Нидерландах он был подчинен герцогу Бурбонскому, который плохо слушался советов Вандома, что стало одной из главных причин поражения французских войск при Уденаре в 1708 году (11 июля).

После этого поражения и благодаря интригам фаворитки Людовика XIV госпожи Ментенон Вандом был уволен в отставку и два года оставался в бездействии. Но когда в 1710 году дела Франции в войне окончательно пришли в сильное расстройство, Людовик XIV послал Вандома с сильными подкреплениями за Пиренеи.

В Испании Вандом, несмотря на свои преклонные года и отягощенный тяжелой болезнью, добился полного успеха. Он возвратил Филиппу V Мадрид, принудил английского генерала Стенгопа к сдаче у Бригуэга, а 10 декабря разбил генерала Штаремберга при Вилла-Вигнозе. Победы Вандома лишили союзников плодов всех побед в Испании, и Филипп V был утвержден на испанском престоле.

Портрет Луи Жозефа, герцога Вандомского. Художник А. Шеффер

Вандом умер в Каталонии в 1712 году и по приказу Филиппа V был погребен в Эскориале. Он принадлежал к числу полководцев, прославивших царствование Людовика XIV и бывших могучим оружием его энергичной наступательной политики. Отличительными чертами характера Вандома были мужество и энергия в бою и лень и беспечность в дни мира.

Филипп де Вандом, младший брат герцога Луи Жозефа Вандома (1655–1727), подобно своему старшему брату отличился в войнах Людовика XIV в Нидерландах, на Рейне, в Италии и Испании.

В 1705 году он получил главное командование над войсками в Ломбардии, оттеснил австрийцев от Мантуи, и разбил их при Кастильоне.

Когда его старший брат вступил в сражение с принцем Евгением при Кассано, Вандом не подал ему помощи и за это был лишен звания и доходов.

После этого он отправился в Рим, где в течение четырех лет прожил в крайне стесненном положении. В 1710 году Людовик XIV разрешил ему вернуться через Швейцарию во Францию, но в Куре Вандом был задержан по распоряжению австрийских властей и только в 1714 году был освобожден и возвращен на родину. Со смертью Филиппа род герцогов Вандомов пресекся.

В Версале озабочены возможной смертью монарха, и по поручению королевы в лагерь прибывает внук Филиппа Орлеанского – герцог Шартрский. У постели больного он произнес речь: «Не пора ли перед лицом смерти оставить неприличное поведение и жизнь с отъявленной любовницей? Король должен возвратить свою нежность благочестивой королеве Марии Лещинской, призвать к себе дофина, окружить близкими родственниками, принцами, естественными защитниками короны, – примириться с Богом посредством таинств».

Король, чувствуя, что одной ногой стоит на пороге вечности, признал правоту родственника. Герцогиня была удалена.

Вскоре Людовик выздоровел, а спустя некоторое время де Шатору получила собственноручное письмо короля, в котором он извинялся за ее удаление, приписывая это козням, и звал ее назад к себе.

Но встреча не произошла – герцогиня скоропостижно скончалась. Полагали даже, что партия дофина столь радикальным путем решила вернуть короля и отца в лоно семьи. Но это могла быть и лихорадка, подхваченная герцогиней в военном лагере. Быстрый переход от печали к радости погубил ее.

Людовик, не переставая, плакал несколько дней. Его даже не отвлекла особенно от его печали женитьба дофина на испанской инфанте. Париж же ликовал. Что особенно было явственно видно по балу-маскараду, данному городом на Гревской площади.

Король посетил его и здесь нашел свою судьбу. Во время бала, на который монарх смотрел весьма рассеянно, вдруг он заметил прелестную женщину, выделявшуюся своим изяществом, красотой, грациозностью изо всей толпы.

Она была в маске, в костюме Дианы – охотницы, с колчаном за плечами и с длинными распущенными волосами в локонах.

Женщина заинтриговала короля. К тому же она на минуту сбросила с себя маску, перед тем как исчезнуть в толпе, и король почти сразу же узнал в ней ту даму, что не раз встречалась ему на лесных дорогах, когда он охотился.

Король попросил бывшего с ним в тот момент герцога де Ришелье собрать все сведения о прекрасной охотнице, не подозревая, что на этот раз охота идет на него.

Он лишь вспоминал, что видел ее в естественной для нее лесной стихии – в кавалькаде на резвых конях, ловко владеющую ружьем.

Но она еще более ловко владела искусством политической интриги: все ходы были намечены и проработаны заранее. Хорошо удается лишь тщательно подготовленная импровизация: когда дело идет о королях и королевствах, глупо пускать дело на самотек. Поэтому следует еще несколько совершенно случайных и, естественно, мимолетных встреч, ценных самим своим фактом и тем, что они фиксируются подсознанием как своего рода привычка.

А тем временем, пока король пребывает в меланхолии, которая лишь изредка рассеивается мимолетно от встреч с прекрасной незнакомкой, сия дама с почтением пишет королевскому камердинеру: «Благодарю Вас, любезный Бридж, за все попечения, которые Вы обо мне прилагаете. Место, занимаемое Вами при дворе, доставляет Вам много способов делать мне услуги, и я полагаюсь совершенно на нежную дружбу, Вами мне обещанную. Король вчера видел меня и удостоил своего внимания, когда я мимо него проходила: он приметил мое смущение, но не проник внутренности моей столь глубоко, как Вы, и не знаю, буду ли в том счастлива. Он беспрестанно окружен красавицами, однако же ни в одной из них не сыщет равного моему сердца: ах! для чего он его не знает!»

Вскоре в новых письмах – уже к иным, но столь же близким ей адресатам – опять звучат мотивы разочарований и неуверенности: «Что говорит король, поминает ли меня в своих разговорах? Не желает ли меня видеть?.. Увы, я начинаю чувствовать, что честолюбие есть величайшее наказание, наипаче в сердце женского пола». Но тут же – нежелание смириться с судьбой и возможным поражением: «Я почти готова о своем дурачестве (это, когда она, обрядясь Дианой, привлекла внимание Людовика. – Примеч. авт.), но не в силах еще в том раскаяться… Я хочу испросить у Вас совета о новом покушении, которое мне на ум пришло…»

Новое покушение было просто – камердинер короля привел ее в Версаль, и вскоре она его покорила.

«Его» – имеется в виду и король, и Версаль. Она поселена во дворце (т. е. в Версале) и признана официальной фавориткой короля (титул со времен Людовика XIV ценившийся высоко и много значивший). К ней прикреплен целый штат фрейлин из дам и девиц благородного происхождения, которые почитают за счастье прислуживать вчерашней выскочке, выполнять ее малейшие капризы и прихоти.

Муж Антуанетты, безумно любивший жену, попробовал было возражать на подобное бесцеремонное похищение своего сокровища. Но взаимоотношения с рогоносцами венценосцы во Франции отработали уже давно: для начала супругу пригрозили Бастилией, и он сник. Затем – после кнута, увидя, что дрессура удается хорошо, ему кинули пряник: успокоенному и смирившемуся ему дали доходное место. И он уже не возражал против окончательной потери жены – Антуанетта без излишних сложностей получила развод.

Бывшая же его жена получила от короля титул маркизы де Помпадур, звучный титул одной угасшей фамилии. Тем самым как бы подчеркивалось, что данная пассия – не выскочка, а прямая наследница и продолжательница дел и достоинств древнего рода.

Так началось царствование маркизы. Отныне, по сути дела, не король, а она будет управлять Францией на протяжении двух десятилетий.

Поначалу она взяла под свой контроль и покровительство изящные искусства, науку, литературу. Она созвала вокруг себя самых отличных артистов, которых любила и которым протежировала. Она, чувствуя характер короля, который не любил спокойных отдохновений будуара, но жаждал шумных развлечений и наслаждений, развлекала его музыкой, искусствами, театром, в постановках которого сама любила принимать участие, веря (и не без причин) в свой сценический талант – каждый раз в новом обличье, каждый раз по-новому прекрасная и желанная.

Почти сразу же накладывает она свою изящную, но тяжелую ручку и на государственные дела. Поначалу под ее пристальное внимание попадают финансы и замещение высших должностей, затем – и все остальное, все вопросы внутренней и внешней политики, все мелочи государственной жизни и державного устройства.

Уже вскоре маркиза делается всемогущей. В апреле 1747 года она уже со спокойной уверенностью отписывает голландскому посланнику: «Не ко мне, но к министру, долженствовали бы Ваше Превосходительство приносить свои жалобы. Однако я Вас благодарю за Вашу ко мне доверенность и постараюсь оной соделаться достойной…

Вы ныне приносите свои жалобы, что храбрый Мориц вступил в Ваши земли и берет ваши города. Сей поступок кажется мне справедливым и нужным: вас убеждали быть беспристрастными; вы на то не согласились; следственно вас принудить должно, а нас в сем извините».

Эта же сила и государственная мудрость чувствуется и в письме к генерал-лейтенанту Шеверту от следующего, 1748 года: «Я исходатайствовала для Вас, государь мой, губернию, которой Вы желали, что произвело довольно роптания между Вашими соперниками; я о Вас получила великое мнение от того, что маршал де Сакс (т. е. принц Морис Саксонский. – Примеч. авт.) говорил мне о Вас, как о наилучшем начальнике во всем войске. Противополагали, что Вы только счастливый воин и человек незнаменитого рода. Сие соделывает Вас достойнейшим почтения: достоинство Ваше есть личное, а у других оно заемное (как у самой Маркизы. Рыбак рыбака… – Примеч. авт.). Я всегда себе буду поставлять должностью служить Вам и тем, кои подобны Вам. Из сего увидят, что женщина, которую столько порицают отвращением и несправедливостью, умеет почитать достоинство и добродетель. Прежде отъезда Вашего приезжайте поблагодарить короля; я Вас также с удовольствием увижу, но с уговором, чтобы Вы меня не благодарили».

Маркиза де Помпадур. Художник Ф. Буше

В этом письме – помимо державности – проскальзывают, как мы только что сейчас отмечали, и обычные человеческие слабости. И хотя маркиза пытается завуалировать причины, перевернуть их с ног на голову и показаться в тоге эпического спокойствия, все же ясно, что она не в ладах с высшим светом. Естественно, не потому, что она – пассия короля, а потому, что монарх взял себе подругу не из знати, а так, откуда-то снизу и боку. Отсюда неприятие света маркизы и ее ответное чувство, которые обоюдно внешне сокрыты. О ней судачат втихоря, она высказывается или в частных письмах, или меланхолической скукой, которая разлита в ее взоре, когда она озирает придворную жизнь.

Свет отрывался от жизни, маркиза же, как реальный политик, не могла себе этого позволить, как и не могла (да и не хотела) не сделать определенный вывод о своем окружении и об окружении своего короля: «Я одна посреди ненавидящих меня вельмож, которых презираю. Что ж принадлежит до большей части дам, то их разговоры мне головную боль причиняют. Их тщеславие, величественный, но принужденный вид, их шалости и ухищрения делают их несносными: я им сего не сказываю; но тем не почитаю себя благополучнее.

Теперь-то я знаю, что короли так как и прочие люди слезам подвержены; что касается до меня, я часто проливаю слезы о приведшем меня сюда честолюбии и о тщеславии, которое меня здесь удерживает: пожалейте о моей слабости. Сказывают, будто король Мономотанский содержит при себе пятьсот шутов, которые для приведения в смех везде его препровождают. Людовик XV имеет пятьсот обезьян, которые ежедневно с утра до вечера безотступно при нем находятся; но редко случается, чтобы они его в смех приводили: он почти столь же скучает, как и я (почти, да не так: король скучал от пресыщения, маркиза – от безделия. – Примеч. авт.). Сколько я сожалею о сих земных Богах, которых столь благополучными считают! Единая дружба могла бы их больше утешить, нежели любовь: но короли друзей не имеют; да и не многие того достойны: они лишь изобилуют ласкателями».

В этом же 1747 году де Помпадур пишет другой своей подруге: «Отгадайте, что я сего дня сделала. Я, встав в шесть часов по утру, пошла в зверинец между соловьями плакать, которые нимало того не примечали. Я имею довольно причин к сетованию, и начинаю усматривать, что приездом своим во дворец великую ошибку сделала. Великолепие, достоинства и все забавы сей земли не приводят меня более в восторг: удовольствие кончилось, и я ничего не нахожу в своем сердце, кроме безмерной пустоты, которая ничем наполниться не может. Свет обманщик; он обещает благополучие, которого дать не в состоянии. Иногда мне кажется, что я другого мнения, и бываю довольно весела: мы машины проведения и можно сказать, что в сердце человеческом находятся две меры, одна радости, а другая – печали, которые попеременно опустошаются и наполняются».

Эта элегичность настроения – не только следствие быстрого пресыщения достигнутым, стремясь к которому думаешь, что стремишься к счастью, а, достигнув, понимаешь, что отныне тебе уже нечего желать и теперь тебя ожидает лишь Ее Величество Скука, но и того, что король к этому времени уже потихоньку начинает охладевать к ней. Охладевать как к любовнице, привыкшей к большей частью хоть и показной, но избыточной горячности своих прежних пассий (что не могло не льстить его мужскому самолюбию), он в Антуанетте не нашел достаточной, по его мнению, страсти. Она казалась ему уже скоро и весьма часто «ледяной статуей», о чем он с горечью не уставал твердить как ей, так и некоторым своим интимным друзьям.

Казалось, что дни маркизы при дворе в подобном фаворе сочтены. Но злорадно ждавшие этого и готовившиеся к смене власти не учли ее характера.

Она хочет быть – и является – не только игрушкой короля, но и его советником, а если нужно, то и руководителем. Это желание и возможность (как в силу благоприятного стечения обстоятельств, так и благодаря характеру и уму) практического руководства политикой страны четко просматривается в письме 1747 года (т. к., по сути дела, в начале ее карьеры фаворитки) к герцогу де Буфлеру: «Вы знаете, герцог, все мое к вам почтение: теперь оказался удобный случай к слабому засвидетельствованию оного, и я сего не упустила. Король Вас назначил главным начальником в Женеву, которой австрийцы угрожают снова, но они тщетно ей угрожать будут, если республика своим защитником Вас иметь будет: или бедные Панталоны сказывают, что сами собою не в состоянии обороняться.

Однако ж странное возмущение, с помощью которого женевцы восстановили свою вольность, изгнав тиранов, в истории достопамятностью служить будет, и удивительно, что Италия в униженном состоянии, в каком теперь она находится, еще сохранила несколько искр сего героического огня, оживлявшего некогда древних Римлян. Подите оный соблюсти.

Женевцы полезные приятели в настоящем замешательстве дел; они дону Филиппу открыли вход в Италию, утвердили в оной власть Бурбонского дома; не допустим их о том раскаиваться. Франция им природная союзница, что они очень чувствуют. Императоры, которые преемниками кесарей именуются, в силу сего мечтательного наименования, полагают на всякое владение в Италии, которое они покорить могут, считая их всех отчинами святой власти; следственно принцы Италии, которые беспрестанно имеют нужду в покровителях, не могут найти вернейших, ниже могущественнейших покровителей, как Бурбонский Дом.

Однако Вы скоро увидите, что женевцы возмутительны, беспокойны и мятежны: для того я советовала королю послать им человека, который бы в одно время был добрый воин и рассудительный политик, способный к примирению сердец самого необузданного на земле народа. Людовик XI очень хорошо их знал; они некогда отправили к нему посланников для предложения ему самодержавного правления над их республикой. “Вы себя препоручаете мне”, – сказал сей принц, – а я свою власть над вами уступаю черту. Вы, государь мой, не отдавайте их черту; но спешите их избавить, в знак благодарности и для пользы Вашего Отечества. Я увижусь с Вами прежде Вашего отправления, и не буду Вам желать для успеху в сем нужных дарований и мужества: Вы это все имеете, но надобно Вам будет вооружиться терпением; имеете ли Вы оное?»

Этот характер уже начинала чувствовать Франция, скоро почувствует и Европа. Король также начинал его постигать. Но и она хорошо изучила его вечно ненадежную, изменчивую натуру (надежную лишь в одном – в любви к новым острым наслаждениям, что позволяло ему бороться со всеобъемлющей скукой). Именно это знание натуры Людовика и ее находчивость удержат маркизу на плаву, дадут ей безграничную власть над страной и ее монархом на долгие годы.

Хотя не все было спокойно на личном фронте – король уже не раз пытался бунтовать. Пытались иногда бунтовать и прекрасные дамы Франции, не довольные тем, что они лишены ласк обожаемого венценосца и не желающие получать эти ласки при посредничестве маркизы. Эти самочинные, кустарные попытки не могли нравиться де Помпадур и получали резкий с ее стороны отпор. Так, в 1750 году, в ответ на одну подобную партизанскую вылазку, она пишет следующее письмо, адресованное некой госпоже де Пуллиннер: «Я никак не думала, сударыня, чтобы мы когда-нибудь имели о чем говорить друг с другом. Вы мне написали жестокое письмо, а я Вам сделаю умеренный ответ. Я знаю, что Вы с некоторого времени в числе пригожих женщин, имеющих намерение обладать королевским сердцем: Вы за ним везде следуете; он Вас всегда где-нибудь находит в засаде к его пленению, что нас приводит в смех, в чем прошу у Вас извинения, сударыня. Надлежало бы паче сожалеть о легкомыслии, нежели оному насмехаться; но Вы сами поступаете далеко, понося меня в письме, не имеющим ни смыслу, ниже справедливости, как будто бы Вашему честолюбию я была единым препятствием. Я не имею счастья, сударыня, знать все Ваши достоинства, и хотя Вы употребляли все меры к показанию оных христианнейшему королю, но он их не более меня знает.

Вы сожительница (т. е. жена. – Примеч. авт.) богатого и почтенного человека; старайтесь ему одному понравиться (каков совет от официальной фаворитки, держащей мужа в загоне! – Примеч. авт.): но если Вы тщитесь склонить к себе в любовь государя, то скромно исполняйте сие намерение, не сердясь на меня, которая не имеет чести Вас знать, ниже Вас почитать. Теперь в первый и последний раз я к Вам пишу. Одно сожаление внушило мне написать сие письмо, и если женская слабость неизлечимая болезнь, то желаю, чтобы оно возъимело счастливый успех».

Она не стала писать этой наивной дурочке, что той надлежало не бунтовать против маркизы, а прийти к ней с поклоном, засвидетельствовать свою лояльность и покорность, и тогда бы сама Помпадур попротежировала неугомонной и честолюбивой красотке. Ибо поняв, что собственными прелестями короля не удержать, маркиза решила подкрепить их чужими и постепенно начала приучать короля к такому положению дел, при котором своих новых любовниц, по сути – наложниц, не более – он стал получать из рук своей официальной фаворитки. Она начинает представлять ко двору молодых красавиц – весьма тщательно ей отобранных по принципу покорности ее воле, – из которых королю было предоставлено право выбирать себе очередных подружек. Отсюда родится его знаменитый «Олений Парк» – нечто вроде придворного гарема, где короля всегда с нетерпением ждали покорные и трепещущие гурии, которым не терпелось подвергнуться монаршьему насилию. И, соответственно, получить за это вознаграждение (этот гарем обойдется Людовику и казне в несколько сот миллионов ливров).

Впрочем, справедливости ради, одна маркиза не намного дешевле обошлась Франции – ее расходы к концу жизни составляли десятки миллионов. Ее косметика обошлась в 3,5 млн, драгоценности и лошади – по 3 млн, около 1,5 млн – наряды и почти столько же прислуга.

Ее увлечение театром обошлось налогоплательщикам в 4 млн ливров. Зато при ней артисты могли открыто обращаться к ней со всеми своими болячками и просьбами, и почти немедленно следовало заступничество монарха и самые щедрые пансионы.

Это же увлечение позволило ей стать почти профессионалом в этом виде искусства, что видно из письма 1748 года: «…сия комедия не есть комедия, потому что вместо смеха заставляет проливать слезы. Таковой же род комедии хотя смешон и удален вероподобно; однако входит в моду, поскольку гораздо легче изъяснять надутым словом сильные чувствования, нежели шутить вежливо: комический дух исчез вместе с Мольером.

Загородный дом маркизы де Помпадур в Менаре. Современный вид

Другой порок нашего театра есть тот, что в нем всегда представляют вельмож, как будто бы все люди были маркизами или князьями. Сочинители думают у нас, что получат свою славу, если представят мещан или купцов. Англичане поставляют на своих театрах даже сапожников, в чем я их одобряю: комедия есть изображение людей, а сапожник такой же человек, как и другие.

Третий недостаток состоит в том, что всегда берутся за смешное, а не за порочное, за которое надлежало бы прежде приняться. Смешной человек худого не делает, а в смех только приводит; но порочный обществу вреден, и для того подлежит народному осуждению…»

Подобные безудержные траты не могли не отражаться на бюджете государства и, соответственно, на его жителях. Что, естественно, не могло им нравиться. Оппозиция ей росла – и уже в 1747 году маркиза с горестью делится с подругой: «Я всегда имела довольно неприятелей: теперь имею их между набожными, а сии суть самые опаснейшие. Из них один имеющий вид, а может быть, и сердце дьявольское, вчера по возвращению короля от обедни стал на дороге и бросившись перед ним на колени, подал прошение, которое король, приняв по обыкновенному снисхождению, пришел читать в мой покой. Вот заключение оного: “ради Господа Бога не попустите, Ваше Величество, маркизе Помпадур долее обладать своим сердцем: в противном случае мстительная ее рука распространится на Ваше государство и накажет всех подданных за слабость их государя”. Сия предерзость достойна была казни или по крайней мере вечного заточения; но благий государь не наказал по строгости законов изверга, восприявшего на себя звание небесного вестника и удовольствовался ему сказать только: “Друг мой, вели пустить себе кровь, ибо уверяю тебя при здравом смысле, что ты рехнулся ума”.

С моей стороны, я его не поставляю безумным, но признаю опасным лицемером, посланным не от Бога, но от подобных ему супостатов, которых я презираю и не страшусь».

Бывали и более курьезные протесты, на которые маркиза реагировала не менее обостренно и наказание виновным грозило от нее при этом столь же суровое: «Кто этот предерзкий, который увидевши меня, как я с маршалом де Саксом прогуливалась, закричал вслух: “Вот королевская шпага и ножны”. Сия худая шутка уже разнеслась по всему Парижу, и я не сомневаюсь, чтобы Вы ее не знали, как и прочие. Я бы хотела ведать о выдумщике, не ради наказания его, ибо таковые дурачества не вредят моей чести, но для предложения ему просьбы, чтобы он в своих замысловатых речах употреблял более разума и благопристойности».

Маркиза не любила, когда о ней отзывались подобным образом, она любила, когда о ней говорили хорошо. Она, как и каждая женщина, была весьма уязвима для лести. Чем и пользовались покровительствуемые ею люди искусства (впрочем, как и все остальные). Выйдя из сословного небытия, она была даже более чувствительна к лести, чем многие из ее нынешнего круга.

Она любила, когда ее называли Венерой, богиней красоты, Миневрой, покровительницей изящных искусств. Всякий поэт с момента ее воцарения платил ей дань стихами. Вольтер (который после смерти маркизы поспешил облить ее память не совсем чистой водой) при жизни был первым курителем ей фимиама. Он настолько преуспел в этом, что Помпадур даже сделала его придворным (это место – если кто хотел его занять – по официальной таксе стоило 60 тыс. ливров. Он получил его даром, а потом ему разрешили продать его, сохранив себе титул).

Король, не любивший Вольтера, потакал Помпадур, пускал того в свою ложу. И как-то раз после спектакля «Храм Славы» Вольтер бросился на колени перед королем и закричал: «Траян! Траян! Узнаешь ли ты себя?» На что король улыбнулся весьма благосклонно.

Поэты же и прочие, не желавшие славить госпожу Помпадур, могли надеяться на ее стойкую неприязнь. Особенно, если они писали или говорили о ней какую-нибудь гадость. Это уже было показано выше. Но приведем еще один показательный пример.

Просвещенный монарх Пруссии Фридрих II, помимо своих военных и административных увлечений, баловался и поэзией. И как-то в минуту вдохновения (о чем он впоследствии не раз про себя жалел) у него написались довольно неприличные стихи, главной героиней которых была маркиза.

Данный образчик королевского творчества скоро стал известен и самой Помпадур, которая с тех пор воспылала к Фридриху сильной ненавистью. Что найдет свое практическое воплощение в скоро последовавшей Семилетней войне (1756–1762 гг.), где Франция заняла враждебную Пруссии позицию, встав на сторону Австрии, императрица которой Мария Терезия не ленилась оказывать Помпадур знаки внимания.

Союз с Австрией противоречил традиционным интересам Франции, но все, кто мог на эту тему подискутировать с маркизой (из государственных чинов), уже давно были не у дел. Ибо она, как человек умный, начала (и всегда продолжала заниматься этим с неослабевающим увлечением) укрепление своих позиций с кадровых рокировок. С ее подачи министром иностранных дел стал герцог Шуазель, государственным контролером Машо, военным министром – д’Аржансон. Правда, в добавление к нему (человеку способному, как и остальные выбранные ею министры) она сделала маршалами двух герцогов, которые не принесли военной славы Франции. Ришелье и Субиза (последний даже был виновником поражения от Пруссии при Ронбахе. Но ошибки допускает, по сути дела, каждый администратор. К тому же она им была признательна за начало своей карьеры. А им так хотелось иметь маршальский жезл!.. С другой стороны, зная достоинства реальных полководцев, она всегда протежирует им, включая и Морица Саксонского, с которым она всегда была по-дружески близка.

Все эти перестановки и рокировки кадров Помпадур предпринимала с двоякой целью. Во-первых, дать места людям, ей лично преданным, руками которых будет управлять она. И, во-вторых, привести к власти людей по большей части достойных, работоспособность и таланты которых позволят ей реально руководить королем. Ибо Людовик, как все ленивые умы, привязался к ней и потому, что она выполняла за него его обязанности по управлению государством, стараясь как можно меньше утруждать монарха. Даже самые сложные дела она представляла ему коротко и ясно, улучив благоприятную минуту хорошего настроения, так что королю работалось приятно и легко. Что давало дополнительную приятную иллюзию собственной талантливости.

Портрет императрицы Марии Терезии. Художник Ж.-Э. Лиотар

Вся же черновая работа оставалась за кадром и падала на хрупкие плечи прекрасной Антуанетты, которой приходилось поначалу одной, по сути, тянуть этот воз, именуемый Францией, ибо еще в 1747 году она с иронией и злостью пишет о своих впечатлениях о тех государственных мужах, которых она скоро переменит: «Между тем как сражаются, министры наши беспрестанно говорят о мире. Я частые имею переговоры с сими постоянными людьми, которые мне теперь не столь удивительны кажутся, как я себе их представляла прежде короткого с ними знакомства. Искусство политика состоит в том, чтобы благовременно для пользы государства обманывать и пременять правду в ложь: мне кажется, что это нетрудное искусство. Я вам сообщу некоторую глупость: я себе иногда воображаю, что пригожая женщина за своим туалетом употребляет более ума и глубокой политики, нежели во всех европейских кабинетах; ибо искусство нравиться гораздо труднее искусства обманывать. Ваше мнение, конечно, с моим не согласно; но я вас в сем деле посредником не избираю, поелику Вы стары».

Она быстро овладевала этим искусством, равно как и всеми остальными: так что здесь она не лгала. Король это видел и ценил (как поначалу ценил в ней все). Вскоре после титула маркизы она получает право на табурет герцогини, что давало ей право сидеть в присутствии короля и королевы (статс-дамой которой она станет лишь в 1756 году, в годы, когда ее влияние достигнет апогея). С этих пор она сидела рядом с королевой, ее целовали в лоб принцессы крови; кавалер св. Людовика носил шлейф ее платья; ей были присвоены все преимущества принцессы царственных домов.

Она не стесняется ими пользоваться и скоро становится средоточием всей придворной жизни. Она создаст моду своим умением роскошно и «небрежно» одеваться. Ее именем будут называть обстановку в квартирах (стиль «a la Reine»), постройки, костюмы. Она ввела в моду всевозможные изящные безделушки, составляющие богатство залы, стоящие дорого и скоро выходящие из моды, как и всякие причуды. Размножаются произведения искусства, фарфор, трюмо – все это достигает совершенства школы, получившей затем ее имя.

Она – законодательница нравов, вкусов, моды. Под ее влиянием уменьшается объем огромных фижм, заимствованных из Англии; корсет принял новую форму, подчеркивающую тонкость талии; кружева нашиваются во множестве, создаются удивительные веера из слоновой кости; в моду входит не слишком высокая прическа, волосы скрываются под пудрой, на них накалывают цветы, алмазные колосья или помпоны в виде розы; щеки обильно румянят, их украшают мушками (есть даже особый галантный разговор с их помощью – «Я сегодня жажду любви», или – «У меня сегодня настрой лишь на флирт», «Не подходи – я уже занята» и т. д.). Мужчины также пудрятся для усиления блеска глаз, носят также алмазные пряжки и пуговицы. Это разоряло многих придворных, ибо лишь кафтан из хорошего бархата стоил 1 тыс. ливров. К этому надлежало иметь английские манжеты, алмазные пуговицы, бриллиантовые пряжки. А платье немного более щегольское стоило уже полторы тысячи луидоров.

Кроме прочего – мебель. Трюмо украшают живописью и тысячами золотых цветов; туалеты покрыты кружевами и атласом; везде светло-голубой и нежно-розовый цвета (без плебейской яркости Возрождения); в ковры уходит ступня целиком; оттоманки, диваны с медальонами; люстры из хрусталя и фарфора; столы, обделанные медью, золотом и серебром; статуэтки – от безобразных уродов до нежных пастушек…

И все это создается ею и во имя ее, создается для ее наслаждения, для наслаждения короля, для наслаждения небольшого круга, который Помпадур хоть и не особенно любит, но с которым мирится. Хотя, конечно, в большей степени она старается для Людовика и себя, видя в себе олицетворение божества-женщины.

Она еще в 1747 году напишет Морицу Саксонскому послания, в которых военно-политические выкладки перемежаются гривуазной философией (маркиза может себе это позволить – она надо всеми): «Сказывают, господин маршал, будто посреди подвигов и воинских отягощений Вы еще находите время для Вашей любви. Я хотя женщина, но Вас не хулю: любовь производит героев, и соделывает их благоразумными. Карл XII Шведский может быть один никогда не любивший; однако за то и наказан был (политес: маркиза могла выбрать другой пример, но предпочла именно Карла, который бивал частенько Августа Сильного, отца Морица, который, как и отец, отличался в своих похождениях. Маркиза никогда не упустит сделать приятное нужному человечку – только тем и держится политика и ее делатели и рабы – политики. – Примеч. авт.), он скончался безумным и несчастным. Древние германцы говорили, будто прекрасные женщины имеют в себе нечто божественное: я почти их мнения и думаю, что Величество Божие с большим сиянием в пригожем лице, нежели в разуме Ньютона сияет».

Ради этого воплощения – в себе и тех, кого она найдет достойными для короля, – работает все и вся.

И она не стесняется (впрочем – кого? зачем?) подводить под этот сплошной праздник некую философскую базу: «Иные почитают глупостью строиться, но я весьма похваляю сие лечимое безумие, доставляющее пищу столь многим находящимся в бедности: я не поставляю в том удовольствия, чтобы алчными глазами обозревать злато в своих сундуках, но в том, чтобы оное издерживать».

И она строит – видя то, что Людовику начинает надоедать замок Шуези, где он познал немало сладостных минут, маркиза строит в Белльвю павилион, возникший внезапно как по волшебству. Знаменитый Буше расписал его стены античными мотивами. И жизнь переместилась сюда (ибо где король – там и жизнь для двора), где царила одна лишь Помпадур. Здесь – каждый день новые развлечения, новые театральные постановки, новые декорации, которые оттеняли каждодневно меняющееся очарование Помпадур, царившей на сцене под гром рукоплесканий естественно и грациозно. Здесь разыграли пьесу «Венера и Адонис», в которой все узнали хозяйку дворца и короля. Здесь король оживал, раздавал роли дамам двора маркизы, которых она специально подобрала, чтобы оживить Людовика и заставить его быть ей признательным за мимолетный амур.

Маркиза смотрела на женское дворцовое окружение сугубо утилитарно; или с плохо скрываемыми скукой и отвращением: «Я едва теперь избавилась от тягостной женщины, которая вскружила мне голову. При дворе редко случаются иные собеседования, хотя оный и называют обиталищем разума и учтивости. По моему мнению учтивость в том состоит, чтобы быть благоприятным, а всяк, кто мне скучен, груб: я всякий день испытываю, что нет худшего собрания, как подобные благородные беседы».

Мориц Саксонский. Неизвестный художник

Она так и не сумеет до самой своей смерти сблизиться с теми, кто окружал ее и ее коронованного любовника, кто охотно навещал ее празднества, кто охотно пресмыкался перед ней, тая камень за пазухой.

Маркиза это чувствовала, платя той же монетой всей этой гордящейся своей родословной аристократии, ныне подсиживающей друг друга из-за, по сути дела, должности королевского лакея. Чьи дочери и жены почитали за счастье попасть на глаза к маркизе и иметь возможность ей прислуживать, покорно выполняя все ее прихоти. Покорно следуя мановению ее пальца, дабы прыгнуть к королю в постель.

Но совершая все это, тем не менее они в своих глазах оставались избранным миром, отторгающим от себя всех не принадлежащих ему. Так что свет по-прежнему не хотел видеть в Помпадур свою ровню, периодически открыто давая ей это понять. Приведем два письма маркизы к герцогу Ришелье от 1752 года, которые лучше многих примеров засвидетельствуют эту истину:

«Я думаю, господин герцог, что время открыться Вам в одном намерении, которое давно имею в мыслях, и о котором Вам уже несколько знать дала. Герцог де Фронзак вступил в такой возраст, в котором Вы скоро будете помышлять о его супружестве. Дочь моя находится в равных также обстоятельствах. Если достаточное имение и великие надежды, благоприятство, разум, красота и добродетельные чувствования могут ее соделать достойной Вашего союза, то я хочу ее и себя осчастливить. Король, который Вас любит и почитает, вместо препятствия, воспользуется сим случаем излить на Ваш дом новые благодеяния. Вот моя тайна, которую я проговорила, господин герцог, и ожидаю Вашего ответа».

Скоро маркиза его получила: не сработала даже тяжелая артиллерия, привлеченная маркизой. Даже посулы королевских благодеяний и его одобрение подобных умыслов не смутили герцога, что видно из нового письма Помпадур: «Я получила, государь мой, Ваше письмо и извинение. Это есть честный отказ, который Вы старались умягчить с великим искусством; но я его понимаю. Вы сказываете, что Ваш сын по своей матери принадлежит светлейшему Лоренскому дому и что Вы без его согласия не можете к тому приступить. Простите мою дерзость и вспомните, что я Вас в сем деле не просила ни о какой милости, но хотела Вам ее оказать. Моя дочь имеет все, что только может удовольствовать честолюбие принца: невзирая на сие она недостойна союза светлейшего герцога де Ришелье; надлежит ей иметь терпение: ошибка моя заставляет меня почти стыдиться; я вижу, что мы один другого не знает».

Здесь все: и разочарование, и тщетная попытка сделать хорошую мину при плохой игре, и полуявная угроза. Так что герцог был прав, когда прилагал максимум искусства при отказе, но переоценивал свои силы, когда отказывал: маркиза подобного не прощала…

И все же этот мир, гнушающийся ею, был единственно возможным для нее – слишком много сил она приложила, дабы его завоевать. И теперь она не намерена была никому его уступать. И никому не собиралась спускать из тех, кто по глупости или злобе мог его порушить.

Маркиза чувствует поэтому себя обязанной стоять на страже монархических принципов, ибо видит, что эти принципы подвергаются дискредитации как раз со стороны тех, кто должен стоять на их страже – король и его ближайшее окружение. Всеобщее безверие, эскапада ради эскапады, наплевательство, злоупотребления, безделие возмущают маркизу. С королем она работает в особом режиме, остальным также не ленится выговаривать. Как в устной, так и в письменной форме. В 1751 году письменную выволочку получает морской министр граф Морена, который в перерывах между укреплением флота, для которого он действительно много сделал, сумел издать 29 томов острот и анекдотов, подвергнув рукописи сплошной собственноручной правке. Этому любителю изящных острот маркиза безо всякого юмора пишет: «Вы старейший королевский служащий, сударь мой, надобно Вам быть и благоразумнейшим. Благопристойно ли, чтобы женщина жаловалась на старика, которого она никогда не обижала. Я слышу, будто Вы всякий день при собрании за Вашим столом веселитесь не только на мой счет, что маловажно, но и на счет Вашего государя, которого Вы почитать долженствуете, и что Вы в то время сколь несправедливые, столь и неблагопристойные употребляете выражения, не соответствующие ни с Вашими летами, ниже с Вашим саном. Если бы Вы только меня обидели, я бы Вас извинила и презрела; но когда человек, забыв благопристойность, себя и законы своей должности, дерзает поносить язвительными словами наилучшего государя, который его возвысил и осыпал благодеяниями, сие значит, позвольте мне сказать, постыдное малодушие.

Не взирая на все Ваши поступки, государь мой, я не буду несправедливой и без труда признаю, что Вы добрый министр и королю усердно служили; но усердной для Вас службы не довольно: Ваша должность и признательность обязывают Вас его почитать. Если он имеет слабости, не Вы его судья, но паче он Вам. Удостойте сие мнение извинения, которое лучше учтивых объяснений».

Она понимала, что рыба начинает гнить с головы, и если те, кто призван в силу своего рождения охранять и укреплять, начинают осмеивать и разрушать основу государственного механизма и его идеи, то это может привести к скорому краху.

Как – столь же быстро и однозначно – может привести к краху дискредитация этого охраняющего основы слоя, тот самый стержень-опору, которым крепится-объединяется все.

К самой середине века – к 1750 году – маркиза уже прочно забывает, какого она роду-племени (а, может быть, наоборот, слишком хорошо помнит своего тайного отца – синдика). Во всяком случае она уже полностью адаптировала себя в высшем свете и не желает, чтобы там ей попадались всякие там выскочки и нувориши. Она хочет особости, которую по отношению к себе воспринимает как безусловную данность и естественное свое право. Отсюда ее письмо к министру маркизу де Сент-Контесту: «Я не похваляю поступка Вальбюра: надлежало его только поощрять, а не благодарить. Самый искусный купец превращен в последнего дворянина! Не взирая на все изрядные доказательства, приводимые для учинения купцов благородными, я не нахожу, чтобы сие было полезно в монархическом правлении. Купцу надлежало бы приводить себя в почтение своей честностью и услугами, оказываемыми Отечеству, без всякого искания отличностей бесплодными пергаментами, которые его только смешным соделывают. Вы знаете славного Бернарта: он также получил титул графа; но никто его не величал оным из почтения к собственной его особе. В монархическом правлении находятся два рода существенных чинов, отделенных и отличных, благородные и простолюдины: должности первых состоят в защищении сих, а вторых – в питании и обогащении оных, без всякого желания достигнуть до бесполезных честей, которые не для них определены. Я никогда короля не понуждала и никогда не буду понуждать его к пожалованию благородства какой-нибудь особе: но не всегда требуют моего совета.

Сие действие тщеславия, ничего само по себе не значащее, может быть опасным по своим следствиям; поскольку сие кажется клонится к учинению благородными всех отличающихся по торговле, что необходимо должно произвести замешательство во всех чинах государства. Монархическое правление утверждается на ином совсем основании, нежели республиканское, где занимающий последнее место может до первого достигнуть, и потому всегда находится существенное равенство между всеми членами общества: они все граждане по установлению, нет между ними никакого постоянного отличия: они тут благородны и законодавцы. Если во Франции все чины государства смешаются; если купец сделается благородным и будет продолжать свой торг, то все различия уничтожатся, и монархия постепенно превратится в республику. Вот чего надлежит опасаться и чего я боюсь».

Маркиза как в воду смотрела. Правда, превращение было не постепенным, а резким и кровавым, но было. Ибо тенденции были неостановимы. Сама королевская фамилия уже была затронута этим. Первый министр Конде за счет биржевой игры получил 7 млн ливров. Сам Людовик XV был членом акционерной компании Малиссэ, скупавшей хлеб. Недаром в реестрах придворных штатов встречается специальный казначей по части и хлебных спекуляций его величества; а торговля хлебом была монополизирована.

Но констатируем, что и сама маркиза невольно поддалась всеобщему безумию и так же, как и все прочие, способствовала порождению гидры революции, молоха, который пожрал своих детей – всех тех, кто его с таким энтузиазмом предсказывал и готовил.

Она, как и многие, не поняла опасности философского течения энциклопедистов, с их культом Разума, с их порицанием традиционной религии, с высмеиванием традиционной морали. Она не почувствовала, что революции сначала совершаются в умах, и лишь потом приходит время гильотин.

Она лишь видела в этих идеях удобное обоснование своего бытия – роскошного, безверного, вненравственного. Она думала, что просто использует для своего удобства и блага их логические софизмы, не поняв, что это именно они используют ее и что этим они добиваются того, что она, по сути дела, разрушает то, что с таким пылом и искренностью провозглашала.

Маркиза попала в сети ловкой лести «философов», куривших ей густой фимиам. Основным своим врагом энциклопедисты избрали религию, как основной духовный стержень любого государства. И свой первый удар обрушили на иезуитов, уже долгое время во Франции, как и во всей Европе, бывших основным препятствием распространения протестантизма, мистики и безверия.

Иезуиты держали в руках почти всю систему воспитания и обучения молодежи во Франции, и не разгромив их, нельзя было всерьез думать о победе над религией (прежде всего в среде широких масс и провинции, ибо двор был полностью безразличен к вере, здесь процветали оккультизм, показная (для народа) набожность и полное наплевательство в делах веры).

И поэтому философы посвящают Помпадур стихи (маркиза вслед за Шцаделем думала, вернее ей внушили, что уничтожение монастырей позволит присоединить их имущество к государственному – и тем самым поправит финансы страны):

В книге Судьбы, в главе «Великих царей», написано так:

         Из Франции Агнена изгонит англичан,          А Помпадур иезуитов.

Их изгнали, причем Людовик по своей слабости пытался было пойти на компромисс со всеми, но генерал ордена ответил ему: «Да будут как были, или вовсе не будут».

Пока же сама Помпадур чувствовала, что ее срок приближается к исходу. Долгие годы она забавляла короля, руководила им, работала за него, закрывала глаза на его холодность и не замечала его амурных дел. Ее грызли и искушали заботы.

Собственно, здоровье ее никогда не отличалось особой крепостью. Поэтому хвори к ней цеплялись почти сразу же, и переносила она их хоть и стоически, но тяжело. С годами здоровье ухудшалось.

Она все острее и пронзительнее начинала чувствовать свои годы – еще в 1752 году она уже ощущает себя долго жившим человеком (микробы королевской хандры, по-видимому, не миновали и ее): «…я имею старшую дочь, которую мне также скоро должно выдать, и сие мне предвещает, что я вхожу в лета, хотя тщеславие и мое зеркало противное мне показывает. Какая участь женщин! Они не более живут, то есть, они не более нравятся, как только пятнадцать лет: стоит труда, чтобы быть пригожей. Другой в женщинах признак старости, когда сердце в состоянии чувствовать дружбу к их собственному полу; ибо молодые, кроме себя самих, ничего не любят. Сей знак я также в себе нахожу: я Вас (письмо адресовано к герцогине де Буфлер. – Примеч. авт.) и несколько других люблю с такой нежностью, к которой никак не почитала себя способной. Дружба во все времена приносит удовольствие; но в старости она есть необходимость. Я чувствую сию потребность, что мне предвозвещает, что я недалеко от пределов своих нахожусь».

Предел наступил в 1764 году: Помпадур простудилась при поездке Людовика в Шуази, поездке традиционной, из которой и ей подобных и состоял королевский календарь. Не ехать было нельзя – не приглашенный в эти поездки автоматически выбывал из дворцовых игр. Неприсутствие здесь означало для маркизы, что она упустит руку с пульса придворной жизни. С другой же стороны, она не могла показать Людовику (который был таким же эгоистом, как и его предшественник), что она больна – ибо этим она бы могла наскучить ему. Поэтому оставалось положиться лишь на судьбу.

Судьба, так долго бывшая благосклонной к ней, на этот раз не смилостивилась: легкое простудное недомогание перешло в злокачественную лихорадку.

Уже зная, что умирает, Помпадур сохраняла присутствие духа и была эпически спокойна. За несколько часов перед смертью к ней пришел священник. Когда он прошелся с ней, маркиза сказала ему: «Подождите немного, и мы уйдем вместе…»

Сразу после ее смерти труп маркизы бросили обнаженным на носилки и накрыли простыней. Два носильщика унесли ее тело (ибо по закону нельзя было оставлять труп в королевском дворце, где ничто не должно напоминать там о конце жизни) и принесли в особое помещение.

Мадам Помпадур за вышивкой. Один из последних прижизненных портретов. Художник Ф.-Ю. Друэ

В день ее похорон свирепствовала буря, и под зловещий вой ветра кортеж ушел по парижскому тракту, ибо Помпадур уже давно высказала пожелание быть похороненной на Вандомской площади, в монастыре капуцинок.

Король не высказал по случаю ее смерти никакой печали. Лишь молча простоял на балконе, глядя на удаляющийся кортеж. Два вечера он соблюдал траур (т. е. уединение), затем жизнь покатилась как всегда. Двор же волновался вопросом – кто станет преемницей Помпадур? Народ ликовал…

Никто не помнил слов маркизы, написанных ею еще в 1747 году: «…Я твердо уверена, что царствование Людовика XV никогда не будет царствием побед: в нынешние времена французы весьма различествуют от минувшего столетия».

Столь же разительно отличалась от своей предшественницы и преемница маркизы – Мария Жанна Бекю, графиня Дюбарри (1746–1793). Происхождение графини Дюбарри, женщины, на которой Людовик XV всерьез подумывал жениться, почти так же, как и у маркизы Помпадур, только в большей степени обыденно, т. е. незнатно. И еще более смутно и загадочно, ибо она происходила из самых низов, а вот из каких – по этому поводу ходило множество версий.

Партия герцога Шуазеля – министра иностранных дел, ставленника Помпадур, который не сразу оценил силу новой фаворитки, за что поплатился отставкой и опалой, – придерживалась версии (которая, по-видимому, самая достоверная, хотя, может быть, и не без полемического задора), что будущая графиня родилась в Вокулере и прозывалась поначалу Жанна Вобернье (напомним, что Вокулер – местность, неразрывно связанная с жизнью Жанны Д’Арк, т. е. если одна девица из Вокулера когда-то спасла одного из французских королей, то нынешняя погубит другого).

Подросшая Жанна оказывается в Париже в модном магазине, где все вскоре оценили красоту новой модистки мадемуазель Л’Анж (т. е. ангел).

Портрет графини Дюбарри. Художник М.-Э.-Л. Виже-Лебрен

И, действительно, картина, написанная вскоре после этого последним из Ванлоо, будет изображать прелестную и грациозную пастушку: черные, продолговатые глаза под дугообразными бровями, маленький, изящно обрисованный нос, алые губы, прекрасные белые зубы, овал лица, напоминающий голову Стюартов ван Дейка, очаровательно-окугленная грудь, гибкий и стройный стан, огонь юности, брызжущий из всего ее естества.

Не удивительно, что встретившего ее как-то раз графа Жано Дюбарри она поразила своей красотой.

Граф этот был лицо в Париже оригинальное и известное. Первоначально он служил при министерстве иностранных дел, потом был подрядчиком при французских войсках, позднее занимался подрядами на Корсике. По натуре он был интриганом, двоедушным хвастуном и безмерным нахалом. Но отнюдь не бездарным, обладал изящной наружностью, острым умом, находчивостью, неисчерпаемой веселостью. Все эти совокупно взятые черты привели к тому, что, испробовав множество занятий, он, наконец, остановился на профессии сводничества, придав себе при этом дипломатический вид и держа себя вельможей. То есть он стал великосветским сводником.

Поэтому из красоты Л’Анж он почти сразу же сделал практические выводы и предложил ей и ее матери поселиться у него, «чтобы заведовать хозяйством и приемами». Подобные предложения в то время встречались довольно часто – для них даже существовал особый термин «склеенные браки».

Агенты начальника полиции Сартина отмечали 14 декабря 1764 года появление в театре «девятнадцатилетней девушки высокого роста, стройного телосложения, с благородной осанкой и очень красивой собою; это – девица Вобернье, любовница Дюбарри, который показывает ее в ложах итальянского театра». Те же отчеты простодушно добавляли: «Он, вероятно, желает перепродать ее повыгоднее; когда ему надоедает женщина, он всегда так поступает, но нужно признать, что он знаток и что его товар всегда в спросе».

Еще один знаток – принц де Линь – также позднее отмечал ее красоту: «Она высока и стройна, восхитительная блондинка с чистым лбом, прекрасными глазами и бровями; овал лица с двумя ямочками на щеках, придающих ему необыкновенную пикантность, носик орлиный, часто смеющийся ротик, тонкая кожа и красивый стан, с которым едва ли может выдержать сравнение какой-либо другой».

Жанна любила роскошь, ибо сама была роскошью, и поэтому сыпала деньгами, постоянно бывая (в том числе и по работе) в театре, на маскарадах. Поэтому ее видели часто и ею часто увлекались. Ее слава среди золотой молодежи была громкой и устойчивой. Сенак де Мельяк повествует, что «каждый должен был хоть раз поужинать с ней». Что предполагало и развитие событий далее. Словом, Жанна была в моде, была непременным атрибутом и условием изящества и разгула.

Одно время она жила на содержании чиновника морского министерства Сен-Фуа. Все тот же любознательный начальник полиции Сартин отмечал, что «девица Вобернье – сожительница, или вернее дойная корова Дюбарри. В настоящее время она вытягивает средства от казначея морского министерства де Сен-Фуа и доставляет их Дюбарри». Потом были другие (как и до этого).

Но Дюбарри жил не только с доходов Жанны – у него был пай в поставке продовольствия для оккупационной армии на Корсике, что приносило ему крупный доход. В 1768 году он теряет свой пай. Здесь ему приходит мысль отправить Жанну ходатаем по этому вопросу. Ей были вручены документы, и она пошла на прием к Шуазелю.

Она ходила к нему несколько раз, но министр ей отказал, хотя Жанна считала свою красоту неотразимой. Хотя за Шуазелем заслуженно укрепилась репутация женолюбца. То есть она ему не понравилась, что родило аналогичное чувство. (Жанна возненавидела Шуазеля навсегда – уже, будучи фавориткой, она постоянно нападала на него всеми способами. Так, даже отпуская своего повара за то, что Людовику не понравилось какое-либо блюдо, она говорила ему: «Государь, я отставила моего Шуазеля; когда вы также распорядитесь со своим?» – В конце концов ночная кукушка перекукует дневную и казавшийся всесильным министр падет.)

Пока же Жанна переживала свое поражение у министра и печально бродила по версальскому парку. И тут ей навстречу попалась ее блестящая судьба в образе короля, который был очень доступен для всех в этих садах.

А уже в 1753 году военный министр д’Аржансон писал: «Король ищет приключений: он бросает платок молодым девушкам и женщинам, на которых обратил внимание у обедни или во время открытых для публики ужинов. Старший камердинер его – Бателье, доставляет ему этих женщин».

А тут приключение само шло королю навстречу. «Ее стан, свежесть, смеющаяся физиономия и вид девственницы пленили монарха. Он велел следить за ней своему слуге Лебелю, обязанности которого достаточно известны» (комната Лебеля прозывалась «Западней». – Примеч. авт.).

Спустя несколько дней Жанна стала любовницей престарелого короля, старческая страсть которого стала скандалом для всей Франции (ибо он уже к этому времени женил своего внука).

Королю было известно ее прошлое, но он любил. Говоря о ней с Ноайлем, король как-то сказал:

– Я знаю, что я преемник Сен-Фуа.

– Да, – ответил, кланяясь, придворный, – также как Ваше величество преемник Фарамона.

(Фарамон – сын Маркошира, вождь одного из франкских племен в V веке – намек на длинный список любовников Жанны.)

Двор, видя новую звезду, раскололся на две партии: одни тотчас же упали к ногам новой временщицы, другие остались верны памяти Помпадур так рьяно, что королю нелегко было навязать двору девицу, распущенность которой двор со смаком обсуждал.

Тем временем положение Жанны было весьма ненадежно, ибо она не была представлена ко двору, т. е. не могла присутствовать во время ужинов короля в малых покоях, сопровождать его в прогулках в экипаже, быть допущенной в королевские резиденции и особенно в Версаль.

Для представления ко двору нужен был титул, которого Жанна не имела. Но она не была замужем – и решили, что титул может дать ей будущий муж. Жан Дюбарри был уже женат, но он порекомендовал для услуги королю своего брата Гильома, который пришел в восторг от выгодной сделки. Так что в пять часов утра 1 сентября 1768 года Жанна стала графиней.

Отныне ничто – кроме возможного скандала – не могло удерживать появление Жанны при дворе. Король колебался несколько месяцев. Жанна обратилась за помощью к герцогу Ришелье – одному из самых главных своих клиентов, начинавшего веселиться вместе с королем еще десятилетия назад.

Герцог заявил королю, что род Дюбарри знатен и что он, герцог, знаком с семейством Дюбарри. Все было решено. Надо было только найти теперь ту, кто представит Жанну ко двору, станет ее так называемой «крестной матерью». Обращались ко многим, но все отказывались, пока за это представление не согласилась взяться отчаянная картежница графиня де Бсари, отвергнутая уже сама своим кругом.

Вскоре уже представленная Дюбарри присутствовала на королевской обедне в дворцовой часовне, где занимала место, ранее забронированное за Помпадур. Свершилось.

В ответ на это в малых королевских покоях перестали бывать госпожи Бово, Шуазель и Трамон, – те дамы, что были дружны с Помпадур, что составляли ее кружок и с кем уже в течение многих лет любил общаться король. Людовик очень привязывался к друзьям, и то, что его сейчас оставили его старинные друзья, очень его огорчило.

Король решил собрать новый интимно-дружеский кружок – мужчины, смотревшие более спокойно на прошлое Дюбарри, согласились войти в ее круг. Женщины были более упрямы. Наконец, нашли сестру принца Бово, маршальшу Мирепуа, за которую король регулярно платил ее долги.

Дюбарри вскоре подружилась с маршальшей, про которую говорили, что она делит с Жанной должность фаворитки, передавая друг другу короля как живую мебель. Может и врали.

Тем не менее г-жу де Мирепуа отвергли все ее старые друзья, с ней порвали всякие отношения брат и невестка, но та не сдавалась, и вскоре вокруг Дюбарри был уже ее интимный кружок – сюда добавились г-жа Валентинуа, «очень красивая, стройная особа, но злая и дерзкая, а также слишком известная своими крайне вульгарными похождениями». Затем маршал принц Субиз, вошедший в кружок Жанны, по просьбе короля привел туда свою любовницу графиню Лопиталь. Туда же потом придет и принцесса Монморанси, в свое время не пожелавшая представить Дюбарри ко двору, но теперь смиренная королевским золотом.

В этом кружке Дюбарри, как писала Дюдеффан, царила прямо скажем недружная атмосфера – «…нет вертепа, где происходили бы более комические вещи, чем, вы понимаете, где; они все живут друг с другом как кошка с собакой; они соперничают в пренебрежении и презрении одна к другой и одна перед другой стараются заслужить презрение».

Более всех эпатировала Мирепуа – она дулась, ссорилась, мирилась. В том чине и с Дюбарри, которую это забавляло. Это видели все, Дюдеффан писала о маршальше, что та – «раба гнусной женщины», но роскошь и финансовый кризис многое заставляли забыть г-жу Мирепуа. Она дошла до того, что стала ревновать Жанну к ее новым знакомым, в особенности к герцогине Мазарен, против которой выступила и Монморанси…

Тем временем Жанна обживалась не только в своем узком кружке. На ее сторону открыто встал герцог д’Эгильон, также член ее интимного кружка, но, кроме того, еще и глава Тайного королевского совета. Он видел, что с появлением Дюбарри король опять почувствовал вкус к государственным делам, вкус к работе, что он полностью забросил после смерти Помпадур (при дворе многие правильно считали, что король привык, что рядом с ним находилась титулованная фаворитка, что ему мало лишь физиологии, которую ему мог предложить Олений Парк. Тут нужна была еще и духовная близость. Это все ему обеспечила Жанна). Так что король теперь каждый вечер два часа проводил у графини, где и работал. И эта ветреная женщина подавала ему решительные, умные советы по вопросам политики. И д’Эгильон стал самым верным союзником Жанны.

Обживалась Дюбарри и в армейской среде, где служил ее деверь – Николай Дюбарри. Она бывала на маневрах и смотрах. Дюмурье писал: «Здесь-то я с прискорбием увидел, как старый французский король унижал себя в глазах своей армии, стоя с непокрытой головой у великолепного фаэтона, в котором показывала себя его фаворитка».

Армия видела это. И делала выводы. Вплоть до того, что один из полков, беотийский, встретясь с Дюбарри, отдал ей воинскую честь, как королю. Шуазель пытался по этому поводу поднять скандал, чем вызвал недовольство короля, который ничего криминального в этом не увидел.

Герцог д’Эгильон. Неизвестный художник

Жанна не понимала ненависть Шуазеля – она даже готова была его временами простить, но герцог закусил удила. Хотя и мог еще спасти свою карьеру, ибо Дюбарри по своему характеру была мирна, уживчива, покладиста. Она не стремилась к политической роли и желала лишь спокойно и привольно жить в качестве фаворитки.

А этот титул уже очень много значил. Недаром, когда Жан Дюбарри по просьбе Жанны сделал последнюю попытку примириться с Шуазелем, то он сказал племяннику министра афористичную угрозу: «Шуазелю не следовало бы забывать, что не министры выгоняют любовниц, а любовницы выгоняют министров».

Это понимали другие. Недаром дочь Людовика XV принцесса Аделасуа периодически доходила до желания возвести Дюбарри на королевский престол.

Понимал это и король, отдавшийся своей любви со всем пылом юноши и пониманием старика, что это – его последняя страсть.

Он дарит Жанне прелестное имение Лувесцены, дабы она могла быть поближе к нему во время его пребывания в Марли. Этот замок-павильон обошелся королю всего в 500 тысяч франков. Недорого по королевским масштабам, но Дюбарри и не обладала страстью к беспредельному мотовству (каждый месяц 1‐го числа она получала всего по 5 тыс. луидоров, т. е. где-то порядка 120 тыс. франков для содержания своего дома и для приема короля). Тем не менее, обладая природным вкусом и фантазией, она превратила свой замок ценой не таких уж больших трат в изящную, прелестную бомбаньерку – с ломким фарфором, черными статуэтками с глазами из жемчуга, с алмазными кольцами; с залами, украшенными слоновой костью и черным деревом, с кашемировыми и индийскими коврами, персидскими тканями, зеркальными будуарами; с неграми с красными зонтиками, с огненными сенегальскими попугаями, с блеском драгоценных камней, льющих свой свет со всех сторон.

Здесь графиня изощряла свое безудержное воображение. Здесь она была у себя дома. Здесь она каждый вечер ожидала к себе на ужин короля, являвшегося с удовольствием и забывавшего при этом всяческий этикет.

Дюбарри приглашала сюда очень избранных – и на некоторых билетах собственноручно приписывала: «король почтит ужин своим присутствием». Эта фраза ломала барьер отчужденности раз от разу все успешнее – и в конце концов получить приглашение от графини станет немалой честью.

Здесь, у себя, она была наиболее естественной: веселой, гостеприимной, иногда немного злоязычной, что также нравилось королю. Впрочем, ему в ней нравилось все.

Нравилось, что сегодня она – в красивом наряде креолки, и маленький негр, весь в золоте, пурпуровым зонтиком защищает от непогоды; что завтра – она убирает лентами и всяческими безделушками своих любимых собачек; что ее радует крошечный попугай; что она является пастушкой, чтобы предложить ему букет цветов или чашку молока.

Его пример стал другим наукой. И вскоре уже принцы крови первые потянулись в ее замок, дабы повеселиться в свое удовольствие и на глазах у короля. А за ними – и остальные. Не все, но многие.

Шли годы. Людовик XV стремительно старел. Скука, снедавшая его с юности, разливалась зловещим половодьем. На истомленных чертах короля отпечатались опустошительные следы времени. Рассеянный образ жизни давал о себе знать – начали случаться припадки забытья, ослабевал ум, весь организм разрушался.

А вокруг умирали друзья юности, что еще более ввергало короля в неизбывную меланхолию. Враги советовали ему как можно больше бывать на воздухе, кататься. Но и это не доставляло радости – ранее прекрасный наездник, он теперь лишь по скамеечке мог взобраться на лошадь. Езда в карете его утомляла – его укачивало. Он говорил крайне мало. Глаза отказывали – он уже не видел на расстоянии в несколько шагов, подступала глухота – он стал плохо слышать. Ему запретили пить шампанское, советовали не общаться с дамами – даже словесно, если разговор будет наедине.

Его единственным развлечением осталась Дюбарри, ее остроумие и язвительность, и Жанна героически взяла на себя миссию привязывать собой старика к жизни.

А это было занятие непростое, ибо король почти ничего не говорил и почти все время сидел, опустив голову на грудь. Его черты приобрели признак близкой смерти.

Вход в Олений парк. Гравюра XIX в.

И, видимо, чувствуя ее приближение, король решил напоследок тряхнуть стариной: Олений парк поставил ему для развлечения новую курочку. Она оказалась дочерью столяра и доставила королю не только несколько волнительных мгновений, но сверх этого и одарила его оспой. Это был конец.

Дюбарри хотела ухаживать за умирающим королем (лекарства от оспы не было, и ежегодно десятая часть жителей Европы умирала от этой болезни), но ее удалили, и она не могла видеть его последних минут. Остальные могли видеть, но не хотели. Правда, в его комнату постоянно входили посмотреть, жив ли он.

Король умер 10 мая 1774 года. Почти сразу же приказом нового короля ей было назначено пристанищем уединенный монастырь. Она отправилась туда безропотно. Правда, вскоре ее освободили и вернули в ее замок. Людовик XVI назначил ей пенсию.

Дюбарри тихо жила до самой революции, в годы которой она оказывала поддержку тем, с кем связывала ее общность прошлого. Для королевской фамилии она заложила все свои бриллианты; она помогала эмигрантам и поддерживала контакты с приверженцами Брисю, что и привело ее сначала на суд, а потом – на гильотину. На эшафоте ее природа взяла верх – она не сумела умереть, как умирали в эти годы дворяне: твердо и стоически. Она умерла, как сумела. Равно, как и жила.

Не так, как это делали многие из тех аристократов, кого судьба и террор довели до гильотины. Из тех, кого называют опора трона. Общеизвестно, что короля делает свита, что лидер силен своей командой и что ни один самый гениальный правитель не может действовать желаемым образом, если не имеет «приводных ремней» своих планов в лице сторонников, соратников и заинтересованных в их исполнении союзников. В эту же эпоху картина иная – талантливые люди постепенно отходят от кормил власти (или – отстраняются по различным причинам), удерживаются же те, кто в силу природных качеств не всегда может соответствовать потребностям момента. И такая ситуация лишь будет усугубляться. И при следующем царствовании закончится крахом династии, строя и страны…

Вершителям Французской революции повезло, что многие из железной когорты предшествующего царствования не дожили до лет ее свершения. Иначе бы и для вождей, и для энтузиастов социального катаклизма дело бы закончилось быстро и печально. Ибо в эти десятилетия оставались еще люди, помнившие гегемонию своей страны в Европе, а значит – в реалиях тех лет и мира. Одним из этой когорты по праву считается Мориц Саксонский (28.10.1696—30.11.1750). Сын курфюрста Саксонского и короля Польского Августа II и графини Авроры Кёнигсмарк, Мориц двенадцатилетним мальчиком был зачислен в один из пехотных полков своего отца, в составе которого унтер-офицером совершил поход во Фландрию и уже там проявил свою храбрость.

Зиму 1709 года Мориц Саксонский провел в учебных занятиях с генералом Шуленбургом, после которых блестяще проявил себя в 1710 году при осадах нескольких крепостей.

В 1711 году Мориц, получивший титул графа Саксонского, сопровождал отца в походе против шведов, два года спустя был произведен в полковники и назначен командиром кирасирского полка, с которым принял участие в военных действиях, предпринятых с целью возвращения польской короны своему отцу – курфюрсту Саксонскому.

Во время этой войны в январе 1716 года с ним произошел исключительный случай. Застигнутый однажды врасплох большим польским отрядом в селе Краснецы, Мориц с пятью офицерами и двенадцатью людьми из прислуги в течение пяти часов отстреливался от поляков, а ночью, неожиданно выйдя из засады, ускользнул от растерявшихся врагов.

Но вместе со своей легендарной храбростью Мориц, ведший скандальную и развратную жизнь, оказался неисправным полковым командиром и был лишен этой должности.

После этого он отправился в армию принца Евгения Савойского, а затем решил попытать счастья во Франции. Здесь в 1720 году по обычаю того времени он купил патент на командование полком. В это же время в Париже Мориц познакомился с военным теоретиком Фоларом, который был поражен многими полезными нововведениями в полку Морица и в 1725 году печатно предсказал последнему блестящее будущее.

В июне 1726 года Мориц был избран на престол Герцогства Курляндского, но князь А.Д. Меншиков, сам мечтавший о нем, помешал ему его занять.

До 1732 году Мориц странствовал от Варшавы до Парижа, и лишь его подруга Адриенна Лекуврер отвлекла его от беспутного времяпровождения.

Когда началась Война за польское наследство, Мориц, вопреки кровной связи с Саксонией и лишь повинуясь требованиям чести, остался на стороне Франции, поддерживавшей кандидатуру Станислава Лещинского против брата Морица Фридриха Августа, и в двухлетней кампании (1733–1735) в чине генерала проявил себя с самой блестящей стороны.

Наиболее ярко Мориц выразил свои военные дарования в Войне за австрийское наследство, во время которой Франция была союзницей Пруссии.

В то время как Фридрих II захватил Силезию, Мориц в качестве начальника дивизии находился в составе армии, предводимой нерешительным, хотя и честолюбивым баварцем, будущим императором Карлом VII. Только благодаря настоятельным советам Морица Карл вместо долговременной осады Праги решился на ее штурм.

Но и это не спасло кампанию 1742 года, завершившуюся позорным отступлением к французским пределам, и лишь блестящие частные успехи Морица могли сколько-нибудь утешить национальную гордость Франции. Во французском обществе уже звучали призывы назначить Морица маршалом, несмотря на его протестантскую религию.

В 1743 году Морицу пришлось оборонять Эльзас от англичан, а в следующем году он составил план высадки корпуса войск в Англии с целью поднять там восстание в поддержку Стюартов. Однако из-за потерь, которые понес французский флот после бури, а главное, из-за господства на море британского флота план этот был оставлен.

В 1744 году Мориц был наконец назначен командующим Мозельской армией. В то время как Людовик XV и герцог Ноайль с другой армией занимались осадами крепостей, он обеспечивал их действия, преграждая путь войскам Англии и Голландии.

В начале 1745 года Мориц был назначен главнокомандующим и, несмотря на водянку, выступил с армией к Турнэ. На выручку Турнэ уже двигались объединенные союзные войска (Англии, Голландии и Ганновера) под командованием герцога Кумберлендского и генерала Кеннигсегга. Мориц вышел к ним навстречу и занял позицию, усиленную редутами и засеками, у деревни Фонтенуа. 11 мая союзники атаковали французов, но после нескольких частных успехов были остановлены встречным огнем. После этого французы перешли в наступление, в результате которого противник был опрокинут и обращен в бегство.

В сражении при Фонтенуа союзники потеряли до 14 тысяч человек убитыми и ранеными и 32 орудия. Урон французов составил около 5 тысяч человек.

Но вместо того, чтобы окончательно разгромить союзников преследованием, Мориц вновь вернулся к своим траншеям у Турнэ и тем обнаружил в своих действиях отсутствие решительности, что составляло одну из характерных черт почти всех операций того времени.

В последующие годы Мориц одержал еще две победы: в 1746 году – при Року и в 1747 году – при Лауфельде.

После заключения в 1748 году Аахенского мира он жил в пожалованном ему замке Шамбор и занимался составлением разных несбыточных проектов вроде создания израильского царства в Америке и т. п.

Несмотря на то, что Фридрих II Великий говорил о Морице Саксонском, что «этот маршал мог быть профессором всех генералов Европы», позднейшая военно-историческая наука характеризует Морица Саксонского как полководца в высшей, творческой части военного искусства, не выходящего за рамки генералов своего времени, для которых характерны были «медленное ведение кампании, страсть к бесконечным и бесчисленным операциям у крепости, нежелание искать в решительном бою конца войны, отсутствие преследования после победы» (А.К. Пузыревский).

Гораздо большее военно-историческое значение имеют передовые идеи Морица Саксонского, изложенные им в трактате «Мои мечтания». В нем немало мыслей, предупредивших наполеоновскую эпоху, в частности о необходимости всеобщей воинской повинности и необходимости подготовленных военных кадров. Мориц указал на целесообразность предварительной подготовки поля сражения на примере Петра Великого перед Полтавским сражением. Но особенно внимательно Мориц Саксонский подошел к решающей роли на войне нравственного элемента, во взглядах на который он далеко обогнал свое время.

Были иные полководцы, не столь талантливые на полях сражений, но цепкие в обыденной жизни, готовые драться за благосостояние своего слоя до конца. Такие, как Субиз и Ришелье-младший.

При начале Семилетней войны Шарль Роган Субиз (1715–1787) был генерал-лейтенантом и назначен командующим отдельным 30‐тысячным корпусом для освобождения Саксонии.

В 1757 году Субиз перешел Рейн у Дюссельдорфа, а в ноябре этого же года был разбит Фридрихом II у Росбаха. Во Франции на некоторое время имя Субиза сделалось предметом насмешек, однако ему удалось оправдать себя при дворе Людовика XV, свалив вину на вверенные ему войска.

Король Людовик XV приветствует победителя в битве при Фонтенуа Морица Саксонского. Художник П. Ленфан

В следующем году Субиз получил другой корпус для совместных действий с армией герцога Брольи, но только в июле, после удачного боя у Луттенберга, в котором Субиз своими превосходящими силами (37,2 тыс.) смог разгромить 16‐тысячный отряд союзников Пруссии под командованием генерала Оберта, французам удалось выполнить возложенную на них задачу и овладеть Гессеном. Субиз был награжден маршальским жезлом, но после взятия Франкфурта отозван.

В 1761 году Субиз получил корпус на Нижнем Рейне, однако из-за несогласий с Брольи оставался в бездействии, и лишь когда герцог понес поражение у Велингаузена, подкрепил его своими войсками. В ноябре оба маршала переправились через Рейн на зимние квартиры и отправились в Париж, чтобы там оправдать свои неудачи.

В 1762 году Субиз вновь получил корпус, на место же Брольи был назначен маршал д’Эстре. Но оба полководца не имели успеха, и мир, заключенный в Фонтенбло, положил конец дальнейшей деятельности.

Субиз возвратился во Францию и получил назначение состоять при военном министерстве.

Двоюродный внук кардинала Ришелье Луи Франсуа Арман дю Плесси (13.III.1696—8.VIII.1788) ввиду его любовных похождений в раннем возрасте попал в королевскую тюрьму. Его отец Ришелье в 1711 году сам добился от короля приказа о заключении своего сына в Бастилию, где тот провел четырнадцать месяцев. В 1716 году Ришелье вновь попал в Бастилию за убийство на дуэли графа Гасса. В 1719 году Ришелье участвовал в заговоре Селпамара против регентов, за что в третий раз оказался в Бастилии, а затем на некоторое время был сослан в Конфлан.

В 1725–1729 годах Ришелье был послом в Вене. Затем последовательно занимал посты губернатора города Коньяка (1722–1725), генерального наместника Лангедока (1738–1741), губернатора Гиени (1755–1756 и 1758).

Во время Семилетней войны 1756–1763 годов Ришелье руководил захватом у англичан Минорки.

В 1757 году он командовал армией в Ганновере, где вынудил командующего английскими войсками герцога Кумберленда подписать Клостер-Севенскую конвенцию, по которой английские войска капитулировали. В следующем году из-за производимых его армией грабежей в виде военных контрибуций Ришелье был отозван из Ганновера и не играл более никакой политической роли.

Любезный, ловкий, безнравственный Ришелье не имел никаких политических мнений и был начисто лишен образования, что не помешало ему благодаря дружбе с королевскими фаворитками быть избранным в 1720 году в члены Французской академии.

Великая французская революция, приведет представителей династии Бурбонов в лице ее следующего короля на эшафот. Но готовилась она непосредственно при Людовике ХV. Его фаворитки ощутили ее приближающееся огненное дыхание: де Помпадур, анализируя окружающую ее жизнь, а ее преемница Дюбарри, как говорилось выше, уже почувствует и огненно-леденящий холод ножа на своей изящной шейке.

В эту эпоху большое значение приобрели наука и образование. Ведь гуманисты эпохи Возрождения рассматривали в первую очередь человека в его земном предназначении. Таким образом, перед человеком стала задача в практическом применении приобретенных знаний. С начала XVIII века техника стала фактором, определяющим могущество государства. Наука на данном этапе все больше становилась производительной силой общества.

Развитие науки привело к созданию первых научных сообществ нового типа. К их числу, например, относится Лондонское королевское общество, созданное в 1662 году, и Французская королевская академия наук, созданная в 1666 году. Эти сообщества существуют и поныне. Сначала это были создания друзей, интересовавшихся наукой. Предприниматели, ученые часто общались между собой, обсуждая широкий круг вопросов – от технических усовершенствований на фабрике до социального обустройства общества. Успехи научного познания вели к размышлениям об относительности религиозного обоснования моральных ценностей. Начались поиски светских нравственных ценностей, стали развиваться идеи безрелигиозного просвещения общества как условия его благополучия. Деятельность просветителей стала идеологической базой Французской революции, основой развития современных наук о государстве и праве.

Именно при Людовике ХV года и десятилетия идеологически и философски будет готовиться крупнейший социальный взрыв новой истории. Король же и его окружение не желали ничего замечать, ориентируясь в своей жизни на изречение Дюбарри. Ей и многим и многим из тех, чьи предки были гордостью страны, Европы и всего цивилизованного мира, подобный жизненный подход аукнется жестоко и бескомпромиссно. Изобретение прогрессивно настроенного доктора будет работать, не зная сна и отдыха – благо оно железное. Но это будет не сейчас. Пока же – писатели и философы пописывали, читатели почитывали. Первые в общем-то знали, к чему сие приведет, поэтому и творили, вторые – фрондерствовали от скуки и подсунутой им моды. Они не знали – они почувствуют это на себе… Воистину, кого боги хотят наказать, того они лишают разума. Равно и королей, и их подданных.

Самый известный критик существующего строя Франсуа Вольтер родился в Париже в 1694 году. Он являлся одним из крупнейших деятелей французского буржуазного просвещения XVIII века.

Эпоха Просвещения – это термин, введенный для характеристики XVII–XVIII вв. в истории европейских стран. Просвещение – прежде всего это направленное против феодализма идейное движение буржуазии стран Европы в период подготовки буржуазных революций, когда идеологи буржуазии выступали за торжество разума, просвещения, науки и требовали установления нового общественного строя – «царства разума».

Значительного развития в XVIII веке достигла просветительская мысль и во Франции. Идеологи французской буржуазии критиковали феодальное государство и религию. Например, П. Бейль выступал против феодально-церковной идеологии. Вольтер требовал отмены сословных привилегий, освобождения человека от власти духовенства и беспощадно обличал католическую церковь. Тем не менее он отрицательно относился к революционности масс и возлагал надежды на «просвещенного» монарха, хотя его субъективные ощущения и предпочтения не мешали будущим революционерам делать надлежащие выводы.

В этот период – во многом благодаря деятельности и самого Вольтера – главными формами общественного сознания жителей Западной Европы становились наука, философия, религия, политическое сознание и правовое сознание. Церковь еще играла очень большую роль в жизни общества, как носитель определенного мировоззрения, не подлежащего критике. Поэтому деятели Просвещения относились к ней весьма враждебно, и полемика с церковными авторитетами занимала одно из важнейших мест в борьбе за новые идеалы, которую вели деятели Просвещения. Проповедовалась религиозная свобода, полное отделение церкви от государства. Происходит коренной перелом в развитии естествознания. В странах Западной Европы в упорной борьбе с феодально-церковным мировоззрением и схоластикой, все еще продолжавшими господствовать, начинают вырабатываться новые методы изучения материального мира и делаются новые открытия. Этот перелом в развитии науки был определенным образом связан с теми глубокими социальными сдвигами, которые происходили в то время в странах Западной Европы. Происходил подъем материального производства, и он вооружил ученых новыми орудиями и средствами для ведения научной работы. Например, совершенствование ремесленной техники подготовило изобретение многих инструментов и приборов.

Развитие науки происходило в тесной связи с развитием новой философии. Борьбой против средневековой схоластики представители философской мысли устраняли препятствия на пути развития науки и способствовали выработке наиболее правильных представлений о природе. Распространение новых научных взглядов на природу становится одним из средств борьбы передовых сил общества против феодальной идеологии, где господствуют суеверия. Наиболее важными достижениями эпохи Просвещения становились полная секуляризация культуры и научной мысли, утверждение идеи свободы личности и формирование сознания социального равенства, исходящего из нравственной природы человека. В то время пережитки старого, по мнению прогрессивных философов, в том числе и Вольтера, подлежали немедленному уничтожению, а само это уничтожение представлялось делом не особенно трудным.

Пока же в 1717 году он за эти вольнодумные мысли был заключен в тюрьму, а затем выслан в Англию. В 1733 году, после возвращения на родину, Вольтер опубликовал «Философские письма», где обличал феодальные порядки, религиозную нетерпимость. Затем писателем были созданы «Трактат о метафизике», «Основы философии Ньютона», поэма «Светский человек» и др.

До середины XVIII века Вольтер был самой крупной фигурой в борьбе против феодализма и католической церкви. По своим философским взглядам он являлся деистом. Пропагандируя идеи Локка, Ньютона и других, Вольтер тем не менее утверждал религию как средство обуздания народа. В своем труде «Опыт о всеобщей истории и о нравах и духе народов» Вольтер выдвинул на первый план изучение естественной среды, социальных отношений, истории, торговли. Исторические события Вольтер рассматривал как результат случайности, произвола или невежества, в чем проявился его исторический идеализм. Вольтер выступал также против сословного неравенства, но считал необходимым наличие социального неравенства и становился на сторону «образованных и богатых», утверждал идею «просвещенной монархии».

Вольтер. Художник Н. де Ларжильер

Вольтер являлся также драматургом, поэтом, прозаиком. Наибольшей остроты его сатира достигла в комедии о Жанне д’Арк, где автор высмеял короля, дворянство, церковь, аспекты католицизма; при этом подвиг Жанны Вольтер оценил высоко. Ирония Вольтера обличала церковь, суеверие, деспотизм, источники зла в жизни общества.

Важным орудием просветительской пропаганды Вольтера явилась драматургия и прежде всего жанр трагедии, которая предназначалась для трактовки проблем государства и общества.

Рядом с ним по силе разрушительного воздействия на людские умы стоит Жан Жак Руссо. Известный просветитель родился в 1712 году в Женеве. Он с детства был достаточно вдумчивым и любознательным, активно занимался философией и другими науками, оставив богатые труды. Руссо представил путь человечества от дикости до цивилизации включительно. На эту тему им было написано несколько проектов.

Руссо считал, что движущей силой цивилизации считается эгоизм. И среди эгоистов выделяется группа людей, которая богатеет и видит в этом смысл жизни, другая стремится получить большое количество титулов и привилегий.

Много места в работах Руссо отводится появлению неравенства. Первую ступень неравенства, по его мнению, обусловило появление частной собственности на землю. Неравенство усугубилось с возникновением государства – «заговора богатых». Наряду с имущественным неравенством образовалось политическое неравенство. Крайней его ступенью Руссо считал возникновение деспотизма, когда люди равны между собой, но подчиняются власти одного человека. Таким образом, Руссо решительно выступал против королевского абсолютизма.

Жан Жак Руссо был убежденным сторонником народного суверенитета. Он считал, что государственный закон является выражением общей воли. Идеалом для ученого была небольшая республика, где господствовал патриархат и где граждане могут сами принимать законы. Он мечтал превратить Европу в группу маленьких патриархальных республик.

Жан Жак Руссо мечтал установить такой общественный строй, где не было бы ни богатых, ни бедных, но частная собственность будет сохранена. По мнению Руссо, ни один гражданин не должен быть настолько богатым, чтобы он мог купить другого. Руссо не одобрял капиталистического развития, он пропагандировал мелкую частную собственность.

Руссо признавал право народа на восстание и пытался обосновать и оправдать буржуазную революцию. Он верил, что с установлением демократии совершенно исчезнет эксплуатация человека человеком. Частную собственность он объявил причиной общественного неравенства и выдвинул идеи демократической республики и полного равенства граждан. Его учение оказало большое влияние на политические взгляды революционеров. Как и воззрения т. н. энциклопедистов.

Энциклопедистами назвали группу философов, историков и публицистов, ставших идеологами предреволюционной французской буржуазии XVIII века и объединившихся вокруг издания «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». Во главе «Энциклопедии» стоял философ-материалист Д. Дидро, а его ближайшим помощником был математик и философ Д’Аламбер. В число энциклопедистов входили также Вольтер, Гельвеций, Гольбах, Руссо, Тюрго и другие. Фактическим секретарем «Энциклопедии» был де Жокур, автор многих статей и заметок. Кроме философов и ученых в «Энциклопедию» входили также инженеры, моряки, специалисты военного дела, врачи. Политические взгляды энциклопедистов носили различный характер: здесь были сторонники «просвещенного абсолютизма», республиканцы, сторонники буржуазной демократии. Философские взгляды энциклопедистов тоже не были одинаковыми: например, Вольтер и Руссо стояли на позиции деизма, а Дидро, Гельвеций и Гольбах были материалистами и атеистами. Но всех их объединяло нетерпимое отношение к феодальному строю, защита бедного населения, ненависть к схоластическому учению и католической церкви.

В первом томе «Энциклопедии» была опубликована программная статья «Предварительное рассуждение», где Д’Аламбер писал, что «Энциклопедия» должна раскрыть сущность всех человеческих знаний, дать детальное описание отдельных наук и отметить тесную связь между ними. Энциклопедисты противопоставляли естественное право божественному, опытный анализ природы и человека – слепой вере. Они считали, что разум человека должен подчинить себе природу.

Энциклопедисты выступали также против абсолютизма, в борьбе с религией критиковали фанатизм и суеверия, кровопролитие во время Крестовых походов, отстаивали подчинение церкви государству. Особое внимание уделялось технике, научным открытиям.

Выдающийся французский мыслитель Шарль-Луи де Секонда, Монтескьё барон де Ла Бред много сделал для подготовки революций в Европе. Его труды были популярны и у жирондистов, и у якобинцев, хотя он и отстаивал конституционную монархию.

Одной из важных социологических проблем в трудах Монтескьё является учение о происхождении и развитии государства. Монтескьё не верил в божественное происхождение государства и считал, что возвышение Бога оправдывает деспотизм в любых его проявлениях. Кроме того, он был убежден, что государство – плод человеческого разума, ибо люди осознают, что они не могут существовать вне государства. Он решительно выступил против теорий, провозглашающих власть государя как власть отца, то есть крестьяне не являются детьми своих господ, а феодалы не похожи на их родителей.

«Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремёсел». Титульный лист первого тома. 1751 г.

Монтескьё считал также, что государственная власть существует для народа и соответствует его характеру. Народ, по мнению ученого, не должен молчать. Он выделяет три основные формы государственной власти: республика, монархия и деспотия. С его точки зрения, республика – это когда верховная власть полностью или частично принадлежит народу. Монархия – это власть одного человека, который управляет страной с помощью специального законодательства. А деспотия – это когда все государство подчиняется одному человеку, игнорирующему законы.

Философ в своих трудах считает, что большую роль в республике играет всеобщее избирательное право. Он доказывает, что народ имеет право выбирать своих руководителей и контролировать их, но сначала ему необходимо выяснить прошлое избираемых людей. Главным недостатком республики, по его мнению, является тот факт, что народ «часто действует по велению страсти, а не разума». Таким образом, он считает, что в отдельных случаях монархия может оказаться полезней республики. Монтескьё пытался разделить монархический и деспотический режимы. Данная теория разделения властей играла во времена Монтескьё, по мнению его единомышленников, прогрессивную роль, так как ограничивала судебную и законодательную власть монарха.

Воззрения Монтескьё были тем показательнее, что сам он по происхождению принадлежал к высшему господствующему классу Франции XVIII столетия. В те времена французское дворянство подразделялось на «три сословия: церковь, шпага и мантия (плащ)». Дворянство шпаги, наиболее близкое к королю, составляли представители древних родов. Они занимали придворные и высшие воинские должности. Младшие сыновья дворянских семей выбирали духовную карьеру. По закону старшинства они не могли получить большую долю отцовского наследства и стремились занять прибыльные церковные должности. К дворянству плаща относились те, кто становился государственным чиновником. Они покупали должность и передавали ее по наследству, а при случае могли и продать должность, дававшую право на дворянский титул.

Семья Шарля Монтескьё принадлежала к дворянству плаща. Этот род относился к тем дворянским фамилиям во Франции, которые сохранили живую связь с провинцией. Еще дед Шарля, Жан Батист Гастон де Секонда, занимал должность президента парламента в Бордо. Он сам и его родственники предпочли блеск придворной жизни занятию хозяйством в своих поместьях и парламентскую службу. Младшие представители рода занимали должности в провинциальной магистратуре и администрации. В столице они проживали лишь временно. Должность президента парламента переходила к старшему в роду. Многие предки Монтескьё отличались независимостью взглядов и характера. Они исповедовали протестантскую веру, но вместе с Генрихом IV перешли в католичество, что позволило им выдвинуться по службе в годы правления этого монарха.

О родителях Шарля Монтескьё сохранились лишь отрывочные сведения. Его отец был младшим в семье, поэтому и не унаследовал родовых земель. Он женился на представительнице английской фамилии Пенель, предки которой остались жить во Франции после окончания Столетней войны. Мать Шарля была женщиной религиозной и даже склонной к мистицизму. В приданое за женой супруг получил замок Ла Бред, где 18 января 1689 года и родился Шарль Луи. Имя Шарль он получил от крестного отца, который был обыкновенным нищим. Обычай делать крестным отцом нищего и давать ребенку его имя был весьма распространен в то время, что должно было бы всю жизнь напоминать человеку о бедных людях.

Правда, семья Шарля не была богатой. Он был вторым ребенком в семье и провел детство в родовом замке. Мальчик воспитывался не как наследник знатного аристократического рода. Друзьями его были местные крестьянские мальчишки, а местный гасконский диалект он сохранил практически до конца жизни, нередко употребляя крепкое острое словцо. Сохранил он и любовь к сельской жизни, простоте манер и одежды.

Бездетный брат матери Монтескьё завещал племяннику свое имя, титул и состояние, а также должность президента парламента в Бордо. Это и предопределило жизненный путь Шарля Монтескьё.

Шарль лишился матери, когда ему исполнилось всего лишь семь лет. На отца легла забота о шестерых малолетних детях. Для получения образования Шарль был отдан отцом в духовное училище, основанное ораторианцами – членами ордена, не принимавшими монашеского обета. Здесь Монтескьё знакомится с античной литературой и философией. В училище он провел пять лет, а вернувшись в Бордо в 1705 году, занялся изучением права, как того требовала унаследованная им от дяди должность. Он сам разработал для себя систему занятий, так как изучение французского права было не легким делом. Кроме многочисленных законов ему предстояло ознакомиться с огромным количеством комментариев. Здесь следует отметить, что парламент тех времен совершенно отличался от современного законодательного органа. Он более походил на высшую судебную инстанцию, ведавшую гражданскими и уголовными делами. Изучение права поглощало много времени молодого Шарля, много, но не все. Бордо в те времена был одним из интеллектуальных центров Франции. Члены магистратуры и многие адвокаты интересовались литературой, наукой и искусством. Они организовали небольшой кружок интеллектуалов, который затем перерос в Бордоскую академию, открытую по разрешению короля в 1713 году. Монтескьё был радушно принят в члены этого кружка.

В 1713 году умер отец Шарля, и его опекуном становится дядя. Он определяет племянника на службу в парламент (пока в качестве члена парламента) и подыскивает ему жену с хорошим приданым. Свой выбор он остановил на Жанне де Латиг. Кроме того, что она не отличалась красотой, невеста была еще и ревностной протестанткой, а после отмены Нантского эдикта брак католика и кальвинистки считался незаконным. Переход Жанны в католичество был невозможен. Но все-таки обряд венчания был совершен в апреле 1715 года без всякой торжественности и всего при двух свидетелях.

Любви к жене Монтескьё никогда не испытывал. Взяв за ней в качестве приданого 100 тысяч ливров, он видел в ней только продолжательницу рода. Всю жизнь Жанна провела в родовом замке, никогда не выезжая ни в столицу, ни даже в Бордо. Супруг относился к ней с уважением, хотя и не хранил ей верность. Супруга примирилась со своим положением, и семейная жизнь шла тихо и спокойно. Надежды на потомство вскоре оправдались – через год после свадьбы у них родился сын, а затем еще две дочери. Своих детей Монтескьё воспитывал в строгости, и даже с младшей, любимицей Денизой, был весьма суров.

В 1716 году умирает дядя Монтескьё, и двадцатисемилетний Шарль становится президентом парламента Бордо. Он активно взялся за исполнение новых обязанностей, но скоро эта деятельность ему наскучила. Он жаловался на бесконечные и бесцельные парламентские процедуры, но добросовестно продолжал исполнять свои обязанности. И если возникало трудное дело, то оно поручалось парламентом своему президенту. Примером такого дела может служить дело о высокой пошлине на вино. В результате разбирательства парламентом было выявлено, что столь высокая пошлина может подорвать виноделие в подведомственной провинции. Тогда было решено воспользоваться древним правом на предъявление королю заявления о неудобствах. В Париж отправился сам Монтескьё, и, добившись аудиенции у регента, сумел доказать справедливость требований парламента. В результате пошлина на вино была значительно снижена.

Но Монтескьё искал другой деятельности. Он принимал живое участие в делах Бордоской академии, членом которой он был избран в том же 1716 году. Он занимался чуть ли не всеми отраслями естественных наук, написал для академии массу докладов, в которых выдвинул целый ряд гипотез. Он брался за любую тему, но ни на чем не мог остановиться. Вот ряд работ Монтескьё того времени: «Исследование о сущности болезней вообще», «О тяжести», «О приливах и отливах», «Рассуждение о системе идей», «О причинах эхо», «О прозрачности тел» и т. д. Работа над различными темами научила Монтескьё систематизировать факты, собирать данные, что в дальнейшем принесло ему огромную пользу. Наибольшее значение имеет работа того периода «О политике римлян в области религии», в которой уже тогда отразилась глубина понимания им римской истории. Эту небольшую работу можно считать первой попыткой Монтескьё в оценке политики Рима, что затем вылилось в знаменитый труд «Размышления о причинах величия и падения римлян».

Не все работы Монтескьё были одинаково оценены во Франции, однако три главных его труда – «Персидские письма», «Размышления о причинах величия и падения римлян» и «О духе законов» – получили наибольшую известность. «Персидские письма» появились в 1721 году без имени автора. Книга произвела сенсацию и, несмотря на запрещение, расходилась большим количеством экземпляров, возбуждая общий интерес и любопытство. Только за один год книга выдержала четыре авторских издания и четыре контрафакции (литературных подделок). «Персидские письма» были написаны в яркой форме и проникнуты остроумием. В них автор выступает от лица перса, путешествующего по Европе и критикующего французскую жизнь с позиций человека, привыкшего жить в условиях восточной деспотии, но который видит во Франции еще более жестокие порядки. В «Персидских письмах» Монтескьё беспощадно критикует абсолютистскую Францию, прежде всего за то, что в ней плохо живется крестьянам и ремесленникам. Он пишет: «Париж, может быть самый чувственный город на свете, где больше всего утончают удовольствия, но в то же время в нем, может быть живется тяжело. Чтобы один человек жил наслаждаясь, нужно, чтобы сотня других работала без отдыха». Спасение автор видел в ограничении власти короля, в создание во Франции конституционной монархии по английскому образцу.

Несмотря на предосторожности, имя автора книги стало неофициально всем известно. Сам Монтескьё относился к своему творению не особенно серьезно. Он неохотно признавал свое авторство, но успех книги льстил его самолюбию.

После выхода «Персидских писем» Монтескьё приезжает в Париж, где для него открываются двери самых известных литературных салонов. Он завел массу новых знакомств и своим умом и манерами раз от раза увеличивал число поклонников и поклонниц. Вскоре он стал членом клуба «Антресоль», основателями которого были член французской академии аббат Алари и английский эмигрант милорд Болингброк. В клубе собирались литераторы, ученые, дипломаты, члены магистратур. Каждую субботу был общий сбор всех членов клуба, который продолжался три часа. Первый час был посвящен обсуждению политических новостей, второй час был отдан вопросу событий текущего дня, а третий час посвящался чтению труда одного из членов клуба с последующим обсуждением.

Столичная жизнь привлекала Монтескьё. И он решил закончить дела в провинции (и в Бордоской академии, и в парламенте) и навсегда переселиться в Париж. Но Бордо не желал его отпускать. Академия избрала его своим президентом, и он должен был в ней выступить с речью и прочитать несколько новых трудов. Монтескьё возвращается в Бордо, где стремится как можно быстрее закончить все дела.

Освободившись от обязанностей в провинции, он переселяется в Париж, и с тех пор он половину года проводит в столице, а остальное время в своем родовом замке. В Париже он сразу принялся осуществлять свою давнюю мечту – стать членом Парижской академии. Дело это оказалось нелегким, и первые две попытки по ряду причин были неудачными. Но в конце концов двери академии перед ним были открыты, желание исполнилось, но посещением заседаний академии Монтескьё не стал себя обременять. Он уже мечтал о путешествии по Европе, чтобы познакомиться с законами и обычаями различных народов. И в апреле 1728 года Монтескьё выехал из Парижа.

За границей он провел три года, объехав почти все страны. Наиболее продолжительное время, около полугода, он провел в Англии. Его везде охотно принимали, как человека уже известного своими трудами, как члена Парижской академии. Он входил в контакты с придворными кругами благодаря рекомендациям старых и новых знакомых, знакомился с дипломатами, политическими деятелями, учеными. Монтескьё в каждой стране с увлечением осматривал все достопримечательности, интересовался обычаями и бытом и все свои впечатления и мысли ежедневно записывал. Однажды, уже после возвращения на родину, в дружеской беседе с приятелем он так охарактеризовал некоторые страны, которые посетил: «Германия создана, чтобы по ней путешествовать, Италия – чтобы временно проживать в ней, Англия – чтобы там мыслить, и Франция – чтобы жить в ней».

Шаль Луи де Монтескьё. Гравюра XVIII в.

Возвращение на родину вернуло Монтескьё и к прежнему образу жизни: полгода в Париже он подготавливал и обдумывал новые творения, а затем полгода работал над ними в тиши замка. Позднее в его работе ему стала помогать младшая дочь, читая вслух то, что написал отец. Но красивая, бойкая и даровитая девушка, хоть и была отцовской любимицей, не могла заменить ему обширные знакомства столичных салонов. У Монтескьё был еще один помощник – его секретарь Дорсе. Ему Монтескьё доверял классификацию материалов для своих трудов. Дорсе был умным и образованным человеком, и в дальнейшем благодаря связям Монтескьё он получил возможность общения с ученым миром. Со временем он стал известным химиком, академиком и достиг поста сенатора.

Много времени Монтескьё уделял и ведению хозяйства в своем поместье. Он вникал во все мелочи, давал подробнейшие инструкции и распоряжения, вплоть до указания места для посадки того или иного дерева или кустарника. Он также решил переоборудовать свой замок Ла Бред на английский манер и писал своим друзьям: «Для меня будет праздником поводить вас по моему имению Ла Бред, где вы найдете замок, прекрасно украшенный по идее, заимствованной мною в Англии». Монтескьё был рачительным хозяином и хорошим администратором своих земель. Ему удалось довести доходы до 60 тысяч ливров в год, что составляло солидную сумму для того времени.

Кроме хозяйственных нововведений, результатом путешествия Монтескьё стала книга «О духе законов», но перед ней он в 1734 году опубликовал «Размышления о причинах величия и падения римлян», что явилось как бы подготовительной работой. В «Размышлениях» автор пытался доказать на примере римской истории, что только там, где граждане свободны и независимы, где господствуют республиканские нравы, общество в состоянии успешно развиваться. В другом случае государство теряет свое величие и в конечном счете терпит поражение от внутренних и внешних врагов.

«Размышления» во Франции успеха не имели. В парижских салонах даже говорили, что если «Персидские письма» были величием Монтескьё, то «Размышления» стали его упадком. Но в Англии книга сразу обратила на себя внимание и была переведена на английский язык. Затем появился перевод книги в Пруссии, и Фридрих Великий, прочтя ее, оставил на полях своего экземпляра многочисленные примечания. А в Голландии за год книга была издана трижды, и все тиражи быстро расходились.

Затем в творческой деятельности Монтескьё наступил большой перерыв. Время от времени он все-таки писал что-то новое или правил для переиздания прежние труды. В течение десяти лет он продолжал работать над книгой «О духе законов», которая вышла в Женеве в конце 1748 года. Книга была написана живым и увлекательным языком, с экскурсами по странам и эпохам. Она снискала автору европейскую известность и, несмотря на внесение в «Индекс запрещенных книг», переиздавалась 22 раза. Сам Монтескьё называл эту книгу трудом всей жизни, и это справедливо, так как он вынашивал это произведение в течение двадцати лет. К 1743 году им был собран обширный материал, и он, засев в своем замке, два года упорно работал, практически не появляясь в Париже. К августу 1745 года им были закончены первые тридцать книг, и лишь к июлю 1747 года – весь труд. В нем была изложена философская позиция автора, который считал, что задачей философии является познание причинных связей материальной действительности, движущейся по законам механики. Бог у него рассматривается в качестве создателя, действовавшего по объективным законам материального мира. Оставляя религию «для души» и «для нравственности», Монтескьё противопоставляет ей науку, видя в последней мощное средство для правильного познания мира. Важное место в книге занимала теория форм власти – республики, монархии и деспотизма, которым автор не давал оценку, а лишь объяснял особенности каждого вида правления, предоставляя читателю самому делать выбор. В целом в этом труде Монтескьё привел в систему свои философские, социологические, правовые, экономические и исторические взгляды.

Во Франции книга была встречена холодно и не вызвала первоначально особого интереса, хотя эту книгу ждали. Вскоре на нее появилась критика, в которой книга была названа скандальной и неприличной. Но за неудачу во Франции Монтескьё был вознагражден успехом своей книги за границей. Монархи Италии и Пруссии тщательно изучали «Дух законов», в Швейцарии книга разошлась мгновенно, а в Англии ей была дана такая высокая оценка, что к автору сразу же обратились за разрешением издать книгу на английском языке. Такой успех привел к тому, что и во Франции на «Дух законов» стали смотреть иначе. Даже при дворе книга была встречена без враждебности, а сын Людовика XV проявил к ней большой интерес. Вокруг книги еще долгие годы разгорались споры, ее приверженцы и критики почти десять лет состязались в том, кто категоричнее выскажется. Через два года было получено разрешение на издание «Духа законов» и во Франции, правда, после долгой борьбы с духовенством, упорно запрещавшим эту книгу.

Утомленный нападками критиков, придирками духовной и светской цензуры, став предметом поклонения для одних и предметом зависти для других, Монтескьё решил отдохнуть в своем замке на лоне природы и остаток жизни посвятить литературным занятиям. Возраст его подходил к шестидесяти годам, но он был здоров и бодр, сохранил живой ум и жизнерадостность. Только зрение стало его подводить. Он писал своему другу: «Я задумал план расширить и углубить некоторые места моего “Духа законов”, но стал не способен на это. Чтение ослабило мои глаза». Последнее произведение «Опыт о вкусе» Монтескьё написал в 1753 году.

Незадолго до кончины ему пришлось посетить Париж, где он простудился и заболел. Весть о его болезни быстро распространилась по городу. Сам король ежедневно направлял на квартиру Монтескьё посыльного, чтобы узнать о состоянии его здоровья. К Монтескьё был призван самый знаменитый врач Бувар, но даже он ничего не мог сделать.

Шарль Луи Монтескьё скончался от воспаления легких 10 февраля 1755 года и был похоронен в церкви Сен-Сюльпис (Святого Сюльпиция). Похороны были на удивление очень скромными – гроб сопровождал лишь Дидро.

Более счастливая судьба ожидала французского драматурга Пьера Огюста Бомарше, который родился в семье часового мастера. Первоначально он занялся ремеслом своего отца, но в то же время изучал музыку. Его музыкальные таланты и разговорный дар открыли ему доступ в высшее общество, где он успел установить дружеские связи. Бомарше ухитрился также попасть ко двору Людовика XV, дочерей которого обучал игре на арфе, и стал достаточно богатым человеком.

У Бомарше был компаньон, который вскоре умер, и племянник этого компаньона подал на Бомарше в суд. Судебное заседание состоялось в парламенте и его предметом была неуплата долга племяннику компаньона Бомарше. Чтобы получить доступ к докладчику, Бомарше преподнес его жене богатый подарок. Но процесс был проигран и подарок возвратили, зато возник новый процесс о попытке подкупа. Бомарше был признан виновным. Тогда он написал в свою защиту два произведения, где сумел придать своему личному делу характер защиты прав человека и разоблачил злоупотребления правосудия.

Пьер Огюстен Карон де Бомарше. Художник Ж.-М. Натье

В 1773–1774 годах он опубликовал «Мемуары» – четыре памфлета, в которых разоблачил коррупцию феодально-абсолютистского судопроизводства. Первые пьесы Бомарше были написаны в духе мещанской драмы, но славу ему принесли такие яркие и остроумные комедии, как «Севильский цирюльник» и «Женитьба Фигаро», оставившие глубокий след в истории французской литературы. Образ простолюдина Фигаро, его ум и изобретательность противопоставлены бездарности аристократа Альмавивы. Конфликт между лакеем и его господином носит в произведениях Бомарше социально-классовый характер.

К началу французской буржуазной революции Бомарше стал уже богатым человеком и не поддержал революцию. Его произведения в это время проникнуты духом политического компромисса. Пьеса «Виновная мать», завершающая трилогию о Фигаро, в идейном и художественном отношениях уступает первым двум пьесам, ибо свидетельствует об отказе Бомарше от борьбы с абсолютистским режимом. Но главное дело уже было сделано – его комедии пошли в народ, его идеи овладели массами, ирония его предшествующих пьес ниспровергала величие правителей страны – смешной не может быть страшным; нестрашному грех подчиняться – он заслуживает лишь презрения. Или – смерти…

В дальнейшем – видимо, чувствуя тенденции развития событий, – он будет делать попытки примириться с королевским семейством, но королева, гордая до потери осторожности и не могущая жить и дышать по-другому, не забудет прошлого и на примирение не пойдет.

Это, наконец, определит позицию Филиппа: избранный в Конвент от столицы, он будет считаться в нем одним из самых непримиримых: проголосует за смерть Людовика и примет имя Филипп Эгалите («равенство» – одна из частей революционной триады – свободы, равенства, братства). Но это его не спасет: он забудет, что революция – это Кронос, пожирающий собственных детей. История напомнит ему об этом менее чем через год после казни короля – он будет обвинен в стремлении к трону и – стандартно – в измене Отечеству. Обвинение ничем не было подкреплено, но зачем прогрессивному обществу заскорузлое судопроизводство? И 6 ноября 1793 года Филипп Эгалите был гильотинирован.

Его судьбу повторит и еще один титан и буревестник революции – Оноре Габриель Рикети Мирабо, родившийся в замке Биньон в семье Виктора де Рикети маркиза де Мирабо и Марии Женевьевы де Вассан 9 марта 1749 года и получивший при крещении имя Оноре Габриель. Фамилия Мирабо не принадлежала к коренному феодальному дворянству Франции. Их предки Рикети были купцами и разбогатели торговлей. Один из них и приобрел замок Мирабо, а Людовик XIV даровал его потомству титул маркизов.

Виктор де Рикети маркиз де Мирабо был известным экономистом-физиократом. Службу он начал в четырнадцать лет, решив стать военным, но эта служба пришлась ему не по нраву – слишком долго приходилось ждать командных должностей, а он хотел все и сразу. Когда скончался его отец, Виктор де Рикети стал обладателем солидного состояния. Оставив военную службу, он начал вести праздную жизнь молодого аристократа. Но вскоре он знакомится с Монтескьё, который возбудил в нем интерес к политическим идеям. Тогда Виктор уединяется в своем поместье на юге Франции и целиком посвящает себя изучению философии, экономических наук и литературе.

Первое зрелое сочинение он закончил в 1747 году, назвав его «Политическое завещание». Оно содержало критику, хотя осторожную и сдержанную, существующих во Франции порядков. В сочинении автор ратовал за возврат к прежним «идеальным» порядкам, что, по его мнению, могло бы искоренить существующие недостатки и даже пороки. Как человек достаточно просвещенный, он понимал, что такой совет вряд ли придется по вкусу современникам, и поэтому это сочинение осталось неизданным.

Широкую известность принесло маркизу де Мирабо другое произведение – «Друг людей, или Трактат о народонаселении», изданное им в 1756 году. Книга имела успех не только во Франции, но и за ее пределами, а автора стали именовать «другом людей», что было более почетно, чем справедливо.

В 1765 году Виктор покупает у Дюпона в личную собственность «Журнал сельского хозяйства, торговли и финансов». При его руководстве и участии Франсуа Кене и Мерсье де ла Ривьеры журнал стал главным печатным органом школы физиократов.

Маркиз был человеком не бедным, но, несмотря на это, в вопросе выбора будущей супруги он в первую очередь руководствовался денежными интересами. В жены он выбрал представительницу знатного рода, единственную наследницу старого барона де Вассана, в надежде скоро получить за женой большое наследство. Надеждам суждено было сбыться лишь через двадцать семь лет. За эти годы супруги возненавидели друг друга, превратив свою семейную жизнь в ад, ведя долгие годы судебные тяжбы. Но и получив состояние, маркиз Мирабо не стал более щедрым. Он экономил на всем, ограничивал даже необходимые расходы жены и детей. Он никогда не устраивал традиционные приемы, подобающие его рангу. Да и с соседями по имению он никогда не поддерживал дружеских отношений. Вспыльчивый, раздражительный и деспотичный, он нередко внушал страх окружающим его людям, а в собственных владениях он установил режим неограниченного произвола, с которым сам же боролся на страницах своих произведений.

В конце концов публикуемая им резкая критика королевского двора и политики Людовика XV, привели к тому, что маркиз де Мирабо был арестован и заключен в Венсенский замок. Популярность его сразу же возросла, пробудив «новый виток» интереса к его творчеству. При содействии маркизы Помпадур, женщины умной и влиятельной, маркиз де Мирабо был освобожден из заключения (зачем же создавать ему популярность), с предписанием проживать безвыездно в своем поместье, что им было и исполнено.

Ненависть к жене и детям довели маркиза до того, что он выхлопотал у правительства специальные указы, на основании которых его жена и дочь подверглись монастырскому, а сыновья тюремному заключениям. (В то время была такая практика – муж, жена, дети засаживали своих родных в тюрьмы или монастыри «ради их исправления», но с целью избавиться от них и завладеть имуществом».) Но, даже находясь в монастыре, маркиза продолжала борьбу с супругом, и в 1581 году ей удалось не только возобновить процесс против маркиза Мирабо, но и выиграть его.

Разбитый нравственно, разоренный процессом, тот удалился в Аржантель, где спустя несколько лет скончался.

Вражда между супругами Мирабо не помешала им обзавестись многочисленным потомством. Детей у супругов было одиннадцать. Оноре Габриель был первенцем. Он родился болезненным, с искривленной ногой, а в возрасте трех лет он чуть не умер от оспы. Но от природы он был одарен многими способностями, что отмечали его бесчисленные учителя, с которыми Виктор де Мирабо быстро расставался. (В дальнейшем Оноре Габриель говорил, вспоминая детство, что он так и не получил приличного систематического образования.) Следы от оспы на его лице компенсировались красивыми глазами и необыкновенной подвижностью и выразительностью лица. Он стремился к знаниям, быстро усваивал новое и упорно трудился, что приводило в восторг его наставников. Совершенно иначе относился к нему родной отец. Он характеризовал сына, как «чудовище в физическом и нравственном отношении». Непокорный нрав сына вызывал у него ненависть и приводил к столкновениям между ними.

В целях воспитания мальчик был помещен в военную школу под именем Пьера Бюффиера. Маркиз считал, что имя Мирабо следует еще заслужить, и избрал для сына в качестве имени название одного из поместий, принадлежащих родственникам жены. Как старший из сыновей Оноре должен был стать военным и служить шпагой королю. Он учился в Версале, а затем, по настоянию отца, которому не понравилось доброе отношение к сыну преподавателя военного дела капитана Сигре, был переведен в закрытую школу в Париже. Руководил школой аббат Шокар, слывший человеком «твердой руки». Здесь Оноре быстро завоевал авторитет среди воспитанников, а строгость аббата постоянно наталкивалась на строптивый норов юноши. В школе Оноре оставался до восемнадцати лет, а затем начал служить непосредственно в армии.

Местом службы молодого Оноре стал маленький гарнизон городка Сента – самое незавидное место, выбранное опять-таки по решению Мирабо-старшего. Служба оказалась не трудной, хотя Оноре неоднократно проводил ее на гауптвахте, отправленный туда отбывать наказание начальником гарнизона Ламбером. Мирабо-младший прекрасно проводил время в кругу образованных дворян. Ночные кутежи, карточная игра и женщины (а он имел успех) требовали денег, в которых отец с каждым годом все больше ограничивал сына. Выход нашелся – взять деньги в долг, да и кто сможет отказать сыну самого богатого землевладельца Прованса. Но вскоре легкой жизни пришел конец. Связь с дочерью местного жандармского чина вынудила начальника гарнизона принять к Оноре строгие меры, но к тому времени девица успела уже рассказать всем, что вскоре станет графиней де Мирабо. Оноре не собирался на ней жениться, да и выплатить долги он не мог, поэтому он просто тайно покинул гарнизон Сента и отправился в Париж к герцогу Ниверье, близко знавшему отца Оноре.

Попытка герцога добиться у Мирабо-старшего для сына разрешения на перевод его в другой гарнизон закончилась тем, что отец выхлопотал специальное распоряжение от имени короля о заключении сына в крепость на острове Ре. Сын виноват в самовольном оставлении прежнего места службы и должен быть за это наказан.

Крепость на Ре была местом заключения государственных преступников, поэтому губернатор острова был поражен, увидев вместо опасного злодея приятного молодого человека, который быстро завоевал симпатию у всех. Благодаря этому Оноре пользовался свободой передвижения на острове и даже посещал близлежащий город Ла-Рошель. Узнав о готовящейся военной экспедиции на Корсику, Оноре принимает предложение поменять место заключения на Ре на место добровольного участника военной экспедиции, и в звании лейтенанта зачисляется в лотарингский полк. Так узник снова стал офицером королевской службы.

На Корсике молодой лейтенант Мирабо принимает участие во всех операциях. Смелость, ум и отвага помогли ему за короткую экспедицию получить звание капитана драгунов. (Позднее Мирабо будет говорить, что участие в военной экспедиции было его ошибкой, так как справедливость и право были на стороне борющихся против Франции корсиканцев.) По окончании войны Оноре де Мирабо получает отпуск и отправляется в родной Прованс.

Жизнь продолжалась в обычном для Оноре течении. Кутежи, игра, женщины, долги – всё это будет сопровождать его постоянно. Даже женитьба на богатой наследнице Эмилии де Мариньян и деньги, выделенные отцом, не смогли изменить образ жизни молодого Мирабо. Деньги быстро исчезли, долги снова увеличились, жена и отец теперь вместе преследовали Оноре и очень скоро сумели добиться нового для него заключения – сначала в крепость на острове Иф, а затем в форт Жу.

В форте Жу не было жестоких ограничений в передвижении, что привело к знакомству Оноре с супругой маркиза де Моннье Софи, которая проживала в ближайшем к форту городке Понтарлье. Взаимная страсть Оноре и Софи была настолько сильной, что они решились на побег – он из заключения, а она от мужа. Бежали они в Голландию, а в Понтарлье состоялся заочный суд над ними, устроенный по настоянию отца и жены Мирабо и мужа Софи. Заочный приговор суда был суровым – Оноре Мирабо был приговорен к смертной казни, а Софи – к пожизненному заключению. Беглецов начали разыскивать, и Голландия оказалась ненадежным местом. Оноре и Софи были арестованы в Амстердаме и возвращены во Францию. На родине Софи была заточена навечно в монастырь, а Оноре отправлен в отдельную башню Венсенского замка.

Мольбы о прощении и обещание полнейшей покорности отцу возымели действие, и спустя два года Оноре Мирабо был освобожден.

В 1783 году по своей инициативе он возобновил судебный процесс в Понтарлье. На процессе он проявил незаурядные ораторские способности и сумел добиться полной отмены вынесенного раннее приговора. Роль невинного мученика принесла ему славу, а новый процесс против законной супруги, не желавшей возвращаться к нему, хоть и был им проигран, добавил Оноре известности. Для представителей родовитого провансальского дворянства он стал изгоем, но среди простолюдинов Мирабо был популярен. Он стал часто выступать на процессах, приобретая все большую известность не только в Провансе, но и за его пределами.

Мирабо не только выступал, как трибун, но и пробовал себя на литературном поприще. Несколько лет заключения, ссылки и аресты привили ему глубокую ненависть к тирании и беззаконию. В двадцать четыре года он написал труд, названный «Опыт о деспотизме». Труд был издан в Лондоне, так как издание, содержащее призыв к согражданам смело бороться против произвола и насилия, издать во Франции было невозможно. Затем им были написаны сочинения о тюрьмах, о королевских тайных предписаниях (их действие он испытал на себе в полной мере), о собственной семье, несколько литературных произведений и переводов с латинского и итальянского языков. Благодаря его капитальному труду «О прусской монархии» и «Секретной истории берлинского двора», а также многочисленным памфлетам, он оказался в центре политической борьбы и получил широкую известность еще до начала Великой французской революции. Вокруг себя он собрал кружок прогрессивной молодежи, получивший название «ателье Мирабо». Он сам и члены кружка стали активно критиковать финансовую политику Франции. Памфлеты на министров и критика Калонна – генерального контролера финансов и любимца королевы, вынудили Мирабо снова искать убежище за границей, так как вновь было получено тайное предписание о заключении Мирабо в тюрьму.

На родину он вернулся перед самым началом выборов в Генеральные штаты. Выборы в 1788 году проходили от трех сословий – дворянства, духовенства и так называемого «третьего» сословия. Стать кандидатом от дворянства Прованса, в среде которого он был славен бегством от кредиторов, разгульным образом жизни и прозванием «донжуан столетия», не представлялось возможным. Тогда Мирабо предложил себя «третьему сословию», а чтобы все это было законным, он даже открыл торговую лавку. Выступлениями в качестве кандидата, обличительными речами он сумел завоевать такую популярность в Провансе, что люди забрасывали его цветами и называли «отцом отечества», а после избрания почетный эскорт с факелами сопровождал Мирабо до самой границы Прованса. И так Мирабо становится одним из шестисот депутатов Генеральных штатов от третьего сословия. Теперь ему предстояло завоевывать популярность и здесь. На него пока не обращают внимания, а будущий вождь революции, депутат Робеспьер, даже отозвался о Мирабо так: «Граф Мирабо не имеет никакого влияния, потому что его нравственный облик не внушает к нему доверия».

Оноре Габриель Рикети Мирабо. Художник Ж. Бозе

Решающий перелом произошел на заседании 23 июня 1789 года, когда явившийся обер-церемониймейстер двора маркиз де Брезе зачитал распоряжение короля, предписывающее депутатам немедленно разделиться по сословиям и заседать отдельно. И тогда, когда в рядах депутатов возникло замешательство и никто не знал, что предпринять, дабы не нарушить и волю короля, и не сдавать завоеванные за два месяца позиции, в зале раздался уверенный, сильный и завораживающий голос. Повелительным тоном он ответил Брезе: «Вы, кто не имеете среди нас ни места, ни голоса, ни права говорить, идите к Вашему господину и скажите ему, что мы находимся здесь по воле народа и нас нельзя отсюда удалить иначе, как силой штыков». Голос принадлежал депутату от третьего сословия графу де Мирабо. И с этого дня он вошел в мировую историю. Имя Мирабо и революция стали неотделимыми. Всего за три-четыре месяца (от созыва Генеральных штатов до полной победы революции) Мирабо сумел завоевать такое огромное влияние на современников, приобрести популярность не только во Франции, но и за ее пределами, утвердить свой авторитет, что он становится, по существу, вождем революции.

После падения Бастилии Мирабо сохранил свои позиции. Он заставлял всех внимательно слушать каждое свое выступление, осмеливался давать не только советы, но и приказывать. Конечно, ораторский талант играл в этом не последнюю роль, но еще и его идеи о единении всего народа в борьбе с абсолютизмом отвечали объективным требованиям первого этапа революции.

Между тем революция захватывала все новые слои общества. Толпы простого народа стали требовать от Национального собрания (так стали называться Генеральные штаты) решительных мер для улучшения своего положения. Мирабо был единственным депутатом, кто мог обуздать шумную толпу – любовь простых людей к нему была очень сильна. Он не боялся идти против общего мнения. Так, например, при отмене сословных привилегий и дворянских титулов многим из «бывших» приходилось вспоминать полузабытые прежние имена. Граф де Мирабо должен был стать гражданином Рикети, но он остался графом, гордо заявив: «Европа знает только графа де Мирабо». Кому-то другому такое заявления не простилось бы, но Мирабо это лишь добавило популярности, и он продолжал всюду подписываться своим дворянским именем.

Со временем Мирабо приобрел политическое чутье. Он стал одним из основателей знаменитого Якобинского клуба и «Общества 1789 года». «Общество» Мирабо оставил быстро, предполагая, что оно вскоре вступит с конфликт с народом.

Мирабо принимал участие почти во всех преобразованиях первого этапа революции. Им был предложен закон о депутатской неприкосновенности, что позволило защитить депутатов Собрания от королевского произвола. Участвовал он и в создании Национальной гвардии, и в принятии закона об отмене феодальных прав и конфискации церковного имущества. И ассигнаты – бумажные деньги революционного периода – также имели к нему прямое отношение.

Слишком активное участие народных масс в революционном движении стало вызывать у Мирабо тревогу. У него никогда не было идеи об уничтожении королевской власти. Наоборот, он желал слияния власти короля и революции. Осенью 1789 года он подает тайную записку королю с предложением о сформировании правительства из революционных деятелей, надеясь, что король сможет встать во главе революции. Его план, конечно же, был не принят, а королева, ознакомившись с предложениями Мирабо, даже воскликнула: «Надеюсь, мы никогда не будем настолько несчастны, чтобы прибегнуть к советам Мирабо». Проект соединения монархии и революции был отвергнут, но Мирабо не терял надежду.

В ноябре 1789 года Учредительное (бывшее Национальное) собрание принимает декрет о запрещении депутатам занимать какие-либо министерские посты. Мирабо был возмущен этим декретом – в предлагаемом королю проекте он желал получить скромное место министра «без портфеля». Королевский двор все более терял позиции, а обострившаяся обстановка и растерянность заставили его вспомнить о Мирабо. С апреля 1790 года по предложению представителя двора Мирабо становится тайным советником королевской семьи, о чем был подписан соответствующий документ. Король стал платить Мирабо солидное жалованье, и Оноре получил возможность вернуться к роскошной жизни. Следует отметить, что такое поведение он не считал предательством, ведь он не изменил своим идеалам и принципам.

Он окружил себя роскошью, необычной даже для богатого аристократа. Все это породило вопросы и слухи. Разговоры о том, что он продался королю, Мирабо не опровергал, но сумел доказать, что при дворе он отстаивает интересы народа, не дает королю (советами) перейти на сторону контрреволюции. Доля правды в этом была. Перед королем он действительно отстаивал интересы Собрания, защищая то необратимое, что несла в себе революция. В Собрании он пытался защищать интересы королевской власти, тем самым сохраняя равновесие сил.

Оноре де Мирабо не увидел окончательного разрушения своего проекта национального примирения. Революция «списала» короля со счетов истории, но случилось это уже после кончины Мирабо.

Бурная прошлая жизнь и напряженная депутатская работа подорвали здоровье графа. Первоначальные диагнозы заболевания не подтвердились, а когда выяснилась причина заболевания, стало поздно предпринимать что-либо – Мирабо медленно умирал. Незадолго до кончины он был избран главой Собрания. А в марте 1791 года о его неизлечимой болезни стало всем известно, толпы граждан стали часами простаивать под его окнами, желая знать о состоянии его здоровья. Улица, где жил Мирабо, была посыпана толстым слоем песка, чтобы приглушать шум проезжавших экипажей, дабы не беспокоить больного.

2 апреля 1791 года Оноре Габриель де Мирабо скончался. Он умер в возрасте сорока двух лет, в зените славы. Через два дня состоялись похороны, которые вылились в грандиозную манифестацию. В траурной процессии шло все Собрание и десятки тысяч простых граждан. Похоронили Мирабо в соборе Святой Женевьевы, который по решению Собрания стал Пантеоном великих людей Франции. Он стал первым, кто был удостоен этой чести.

И он же стал первым, чей прах «покинул» Пантеон. В 1793 году была обнаружена секретная переписка Мирабо и короля Людовика XVI, и тайная связь вождя революции с монархией стала достоянием гласности. Разоблачение закулисной деятельности Мирабо потрясло всю Францию, вызвав справедливый гнев граждан республики. Имя Оноре де Мирабо стало синонимом продажности и предательства, его изображения подверглись уничтожению. Осенью 1793 года останки его были удалены из Пантеона великих людей Франции.

Более удачливым поначалу роялистом, потом – революционером, затем – приверженцем империи, затем – вновь роялистом стал Шарль Морис Талейран-Перигор. Семья Талейранов принадлежала к одной из старейших дворянских фамилий Франции, представители которой служили еще Каролингам. Первые сведения о Талейранах относятся к IX веку. Герб семьи символизирует воинственность и непокорность – на его щите изображены три золотых орла в голубых коронах с раскрытыми клювами. По семейному преданию, во время Столетней войны Талейраны перешли от французов к англичанам, по поручению которых представитель рода Талейранов был послан в Париж с целью подкупить Карла V. Сделать это ему не удалось, но 10 тысяч ливров, данные ему англичанами для этого, он оставил себе, вероятно, в качестве вознаграждения за попытку.

В XVII веке Анри де Талейран, любимец короля Людовика XIII, стал участником заговора против кардинала Ришелье и, несмотря на благоволение к нему французского монарха, все же лишился головы в борьбе против первого министра.

В XVIII веке род Талейранов разделился на три ветви, из которых старшая и младшая угасли в следующем столетии. Представитель средней ветви Наполеон-Людовик Талейран-Перигор в 1862 году унаследовал от матери также и титул герцога Саганского.

Наиболее известным в истории представителем рода Талейранов стал Шарль Морис Талейран-Перигор. Он родился в Париже на улице Гарансьер 13 февраля 1754 года. Его отцом был Даниель Талейран, князь Шале, граф Перигор и Гриньоль, маркиз Экседей, барон де Бовиль и де Марей. Имея столь значительный титул, отец Шарля не обладал столь же значительным состоянием, хотя считался достаточно обеспеченным человеком. Когда родился Шарль, его отцу было всего двадцать лет. Мать Шарля Талейрана, Александрина Мария Виктория Элеонора Дама-Антиньи, была старше мужа на шесть лет. В качестве приданого она принесла ему только небольшую ренту в 15 тысяч ливров в год. По меркам того времени супруги были знатными, но не богатыми людьми. Они всецело были поглощены службой при дворе – граф являлся одним из воспитателей дофина, а его жена исполняла обязанности придворной дамы. Родители Шарля постоянно находились в разъездах между Парижем и Версалем, а воспитание сына было доверено другим, что, впрочем, было обычным явлением для Франции XVIII века.

Поэтому после крестин ребенок был увезен кормилицей в предместье Сен-Жак. Уже в зрелом возрасте Шарль Морис Талейран, говоря о своем «безрадостном детстве», о недостатке нежности, любви и внимания к нему со стороны родителей, старался оправдать этим жестокость своего характера, страсть к деньгам, склонность к праздности и развлечениям.

Будучи еще совсем маленьким ребенком, он повредил ногу – оставленный кормилицей без присмотра, он упал с комода. Родителям об этом случае не сообщили, и должного лечения проведено не было. В результате правая ступня искривилась, и Шарль Морис на всю жизнь остался хромым.

Кроме Шарля в семье Талейранов было еще три сына. Старший из мальчиков умер рано, а двое других – Аршамбо и Бозон – воспитывались в доме. С ними Шарль всегда сохранял хорошие отношения, хотя, возможно, и завидовал их «лучшей доле», но никогда этого не показывал.

В возрасте четырех лет Шарль был отправлен в сопровождении гувернантки в Шале, в родовой замок семьи Талейранов-Перигоров. В нем проживала прабабушка Шарля, Мария Француаза де Рошешуар, приходившаяся внучкой известному государственному деятелю эпохи Людовика XIV – Кольберу. Она очень полюбила своего внука Шарля, и пребывание в замке стало для мальчика лучшим воспоминанием о детстве. Здесь он получил начальное образование, а в сентябре 1760 года был отправлен в столицу в колледж Аркур – самое известное учебное заведение в Париже. Талейран не принадлежал к числу лучших учеников колледжа, но по его окончании четырнадцатилетний юноша овладел всеми традиционными для молодого аристократа знаниями. Впереди начиналась самостоятельная жизнь, и следовало подумать о карьере. Из-за увечья, полученного в детстве, о воинской службе можно было и не мечтать, а для покупки выгодной административной должности средств у родителей не было. Оставался только один путь – карьера священнослужителя. Это был не худший вариант и примером тому служит деятельность кардинала Ришелье, Джулио Мазарини или Андре Флери. Посох епископа или кардинальская мантия могли бы дать куда больший доход, чем шпага. Но Шарль не думал об этом и не желал стать священником. Родители не стали выяснять мнение и желание сына по поводу карьеры, а просто отправили его к дяде в Реймс. Шарль с радостью отправился в новое путешествие, надеясь на самое лучшее для себя будущее. Но когда ему предложили надеть сутану, он был поражен, но смирился. Смирению Шарль научился еще в период учебы в колледже, где также хорошо он научился скрывать свои мысли и чувства. В 1770 году он поступает в семинарию Сен-Сюльпис. После он напишет: «Моя молодость была посвящена профессии, для которой я не был рожден».

Несмотря на отвращение к духовной карьере, Талейран успешно продвигался по иерархической лестнице. В тридцать четыре года он стал епископом Отенской епархии, что помимо антикварного посоха принесло ему некоторый доход. Вскоре он должен был стать кардиналом. Его основными чертами характера стали общительность, изворотливость, полная беспринципность и черствость души. Он научился использовать все, в том числе и женщин, для достижения успеха и решения карьерных дел. Лиловая ряса не особенно мешала епископу развлекаться. Но за светской чехардой и картами, до которых он был большой охотник, Талейран чутко угадывал грядущие перемены. В отличие от многих он прекрасно понимал, что век Ришелье кончился и поздно брать за образец этого государственного мужа. В душе Талейран до конца дней остался приверженцем «голубой крови», но ради выгоды и карьеры теперь нужно было исповедовать другие принципы.

Епископ Отенский становится членом Генеральных штатов в мае 1789 года, а затем входит в состав Национального учредительного собрания. В октябре на заседании собрания он вносит предложение о безвозмездной передаче церковных земель в казну – это был блестящий ход опытного игрока, который принес ему известность и позволил выдвинуться в первые ряды руководящих законодателей. Заставив говорить о себе, а речи в его адрес звучали самые противоположные, так как он для духовенства и дворянства стал отступником, Талейран все-таки предпочел не занимать пока первых ролей в этом нестабильном обществе. Он выступал с докладами, составлял документы и ноты, работал в нескольких комитетах, но не стремился стать «народным вождем», предпочитая более доходную и менее опасную работу. В феврале 1790 года он был выбран председателем Учредительного собрания.

Революция стремительно двигалась дальше, гораздо дальше того предела, о котором мыслил Талейран. Он понимал, что очень скоро может начаться кровавый террор, и желал ко времени его начала находиться подальше от Парижа. В январе 1792 года ему представился случай выполнить свое первое дипломатическое поручение – добиться от Англии нейтралитета в предстоящей войне Франции с европейскими противниками. Талейран отправляется в Лондон. По возвращении в Париж он стал свидетелем коренных изменений – падения монархии. Он сразу же пишет прекрасный революционный манифест о низложении короля и составляет ноту для английского правительства о событиях во Франции, в которой всячески порочит бывшего монарха. Помня о том, что у него с Людовиком XVI были весьма доверительные отношения, и понимая, что для него самого это может быть опасным, Талейран готовится покинуть Париж, что и было им удачно проделано. И очень вовремя, так как вскоре были обнаружены два его письма к свергнутому монарху, и если бы Талейран в то время находился во Франции, то ему представилась бы возможность лично познакомиться с революционным изобретением – гильотиной.

Шарль Морис де Талейран-Перигор. Художник П.-П. Прюдон

Талейран остался в Лондоне, ведя тяжелую жизнь эмигранта. Средств не было, а для обитающих там французов – дворян и духовенства – он был предателем и отступником. Англичанам, как деятель, он был безынтересен. В январе 1794 года ему было предложено покинуть Англию, и Талейран отправляется в Америку. Здесь он пробыл недолго, занимаясь в основном земельными спекуляциями. С установлением во Франции власти Директории ему представилась возможность вернуться в Париж. Помогла ему в этом его бывшая любовница Жермина де Сталь. Она несколько раз приходила на прием к Баррасу – одной из главных фигур этого периода. Но не только ее прошения помогли Талейрану. Правительству и самому Баррасу был нужен хороший дипломат, «человек, обладающий способностью к долгим извилистым переговорам, к словесным поединкам самого трудного свойства». Шарль Морис Талейран как раз и был таким. Баррас решил опереться на него, как на человека, обладающего широким политическим кругозором, и к тому же с весьма сомнительным прошлым, что также имело некоторые выгоды.

В 1796 году, после пятилетней эмиграции, сорокатрехлетний Талейран снова вернулся во Францию. Прием, оказанный ему, назвать радушным было никак нельзя, но Шарль Талейран, используя друзей, не уставал напоминать о себе. Между директорами все время плелись интриги, и Баррас решил использовать опыт скандального князя Талейрана, принадлежавшего, по мнению Барраса, к сторонникам умеренных.

В 1797 году Талейран был назначен министром иностранных дел Французской республики. В день столь радостного для него события он сказал Бенжамену Констану: «Место за нами! Нужно себе составить на нем громадное состояние, громадное состояние, громадное состояние». Деньги, власть, могущество, неограниченные возможности для создания жизненных благ – это было главным для Талейрана, а пост министра предоставлял возможность для осуществления этих желаний.

Находясь на посту министра, Талейран неизбежно должен был столкнуться с другим человеком, карьера которого также быстро росла вверх. Его имя – Наполеон Бонапарт. И Талейран своим «профессиональным нюхом» сразу понял, на кого следует делать ставку. С этого времени их жизни соединились на целых четырнадцать лет, десять из которых Талейран активно поддерживал Наполеона. Эти два человека, столь не похожие друг на друга, на самом деле имели много общего. Их объединяло презрение к людям, абсолютный эгоизм, отсутствие «морального контроля» и вера в успех. Кстати сказать, для продвижения их обоих Баррас положил много труда и сил, но именно эти два человека без сожаления отшвырнут Барраса от власти, когда придет их время.

Новый министр иностранных дел очень скоро подтвердил свою репутацию ловкого человека. Он сумел шокировать Париж не взятками, к которым в столице все привыкли и смотрели как на обычное явление, а их размерами. За два года Талейран получил 13,5 миллиона франков, что было слишком даже для видавшей виды столицы. К достоинствам Талейрана следует отнести то, что за короткий срок он сумел наладить четкую работу своего министерства, а с каждой новой победой Наполеона делать это становилось все легче. Талейран видел в молодом Наполеоне будущего властителя и старался поддерживать все его начинания. Так, он активно поддержал проект Наполеона о завоевании Египта, считая необходимым для Франции задуматься о колониях. «Египетская экспедиция» – совместное детище министра и генерала – оказалась неудачной.

Летом 1799 года Талейран подает в отставку. Это тоже был расчет с дальним прицелом. Власть Директории слабела с каждым днем, а зачем быть министром при слабом правителе, когда можно, оставаясь свободным, дождаться сильного и снова быть востребованным. Бывший министр не ошибся. Полгода интриг в пользу Наполеона не пропали зря. Бонапарт совершил государственный переворот 18 брюмера 1799 года, а через девять дней Талейран снова стал министром иностранных дел. К Наполеону Талейран испытывал если не привязанность, то, по крайней мере, уважение. Когда уже ничего не будет связывать его с бывшим императором, он скажет: «Я любил Наполеона… Я пользовался его славой и ее отблесками, падавшими на тех, кто ему помогал в благородном деле». В свою очередь Наполеон так отзывался о Талейране: «Это человек интриг, человек большой безнравственности, но большого ума и, конечно, самый способный из всех министров, которых я имел».

Деятельность при Наполеоне Талейран начал с того, что убедил директора Барраса уйти добровольно в отставку, прекрасно справившись с этой деликатной миссией. Затем в годы Консульства Талейран проявил свои выдающиеся способности при подписании в 1801 году Люневильского договора с Австрией, в 1802 году Амьенского договора с Англией и на переговорах с Россией. Успехи Франции за столом переговоров позволили Наполеону начать военные действия. Непрерывные войны завершались подписанием циркуляров и соглашений, которые подписывались Талейраном на правах министра внешних сношений, хотя и под контролем Наполеона.

Император Франции предоставил своему министру огромные доходы – официальные и неофициальные. Он сделал Талейрана великим камергером, владетельным князем и герцогом Беневентским, кавалером всех французских и почти всех иностранных орденов. Франция все больше и больше расширяла свои границы, а Талейран стал все больше и больше задумываться о своем будущем. Как раньше он безошибочно угадал взлет Наполеона, так и теперь он почувствовал его скорое падение. Еще в 1807 году, на встрече с российским императором Александром I, Талейран сказал ему: «Государь, для чего Вы сюда приехали? Вы должны спасать Европу, а Вы в этом успеете, только если будете сопротивляться Наполеону». Талейран был слишком искушенным политиком для того, чтобы почувствовать, когда пора уходить. Он оставил пост министра в 1807 году, но сумел сохранить достаточно хорошие отношения с Наполеоном, который дал ему звание великого вице-электора, титул высочества и оклад 300 тысяч франков золотом в год.

Но заканчивать карьеру Талейран не собирался. Его замыслы долгое время оставались неизвестны, а Наполеон даже и не подозревал, что его бывший министр «роет ему могилу». Во время свидания с Александром I Талейран предложил ему услуги в качестве платного информатора и в дальнейшем шифрованными письмами информировал его о военном и дипломатическом положении Франции. В одном из таких сообщений он предупредил российского императора о готовящемся вторжении французов в Россию. Это еще раз подтверждает тот факт, что для решения личных вопросов никаких нравственных критериев для Талейрана не существовало.

Когда непомерные аппетиты Наполеона привели его к краху, Талейран сумел убедить союзников оставить французский трон не за сыном Наполеона, к чему склонялся Александр I, а за старой королевской фамилией – Бурбонами. Он надеялся на признательность с их стороны и активно использовал дипломатические способности, чтобы отстоять их интересы, хотя он и не пылал к ним любовью. Бурбоны не могли простить, да и никогда не простили Талейрану измены в годы революции, но они прекрасно понимали, что без него рассчитывать было не на что. Талейран при отстаивании их позиций использовал принцип легитимизма, т. е. право свергнутых династий вернуть утерянные ими престолы. Он выбрал компромисс для союзников-победителей и семьи бывших французских монархов: оставив во Франции незыблемым все, что было достигнуто во времена Наполеона в социально-экономическом плане, отдать престол Франции «легитимному монарху» – Людовику XVIII. Эту идею он проводил в жизнь, начиная с подписания мирного договора в Париже и окончательно утвердив на конгрессе в Вене. Талейран проявил наивысшие способности, и его деятельность на Венском конгрессе стала апофеозом всех его прежних дипломатических успехов за долгую политическую карьеру. Шарль Морис Талейран представлял побежденную страну и, как проигравшая сторона, должен был бы соглашаться на условия победителей. Но ему удалось сыграть на противоречиях союзников, навязав им свою игру. Каждая из стран-победительниц старалась урвать себе кусок побольше от наследства поверженного Бонапарта. С помощью интриг, а Талейран был мастером по этой части, он сумел вбить клин между союзниками, заставив их забыть о прежних договоренностях при разгроме Наполеона. Он способствовал тому, что в Европе стала складываться новая расстановка сил – Франция, Англия и Австрия против России и Пруссии. А 3 января 1815 года был подписан секретный протокол, закрепивший новый союз. Протокол подписали министры иностранных дел – Талейран, Меттерних и Каслри.

Получив при помощи Талейрана власть, Людовик XVIII желал как можно быстрее избавиться от своего министра иностранных дел. Начавшийся во Франции период Реставрации, во время которого самые популярные люди страны пали жертвами произвола дворянства, вынудил Талейрана подать ультиматум с требованием прекращения репрессий. Король предложил ему уйти в отставку, и бывший министр на пятнадцать лет был отстранен от активной политической жизни. Но Талейран верил, что его время еще наступит. А пока он поселился в своем роскошном замке в Валансе или жил в прекрасном дворце в Париже и работал над мемуарами. Он также занимался тем, что тайно продавал документы, которые «унес» из государственного архива, своему другу Меттерниху. Все это не мешало Талейрану внимательно наблюдать за тем, что происходит в стране и по мере сил участвовать в политической деятельности. На какое-то время он вступает в контакт с либеральной молодежью и даже помогает ей издавать собственную газету, дав для этого денег. Затем он сближается с младшей ветвью династии Бурбонов – герцогом Луи-Филиппом Орлеанским и его сестрой Аделаидой. И опять Талейрану интуиция подсказала, на кого следует делать ставку. Июльская революция 1830 года смела династию Бурбонов, а семидесятисемилетний Талейран снова был востребован. В сентябре он был назначен послом в Лондон, и благодаря его присутствию, новый режим Луи-Филиппа был признан в Европе стабильным. Талейран фактически заправлял всей французской внешней политикой, часто не удостаивая министров даже перепиской, а напрямую контактировал с королем или его сестрой, имея полную их поддержку. Его последней блестящей дипломатической акцией стало провозглашение независимости Бельгии, что для Франции было крайне выгодно.

Людовик XVIII. Художник Ф.-П.-С. Жерар

На посту французского посла в Лондоне Талейран прибывал четыре года. Перед уходом с поста он успел подписать специальную конвенцию с Англией, Португалией и Испанией, касающуюся проблем Пиренейского полуострова. В ноябре 1834 года король Луи-Филипп принял отставку Талейрана по его личной просьбе.

Скончался Шарль Морис Талейран 17 мая 1838 года, получив от римского папы отпущение грехов. Он вошел в историю, с одной стороны, как несравнимый ни с кем взяточник, интриган и предатель, как человек начисто лишенный каких бы то ни было моральных устоев и нравственных принципов. Но, с другой стороны, это был один из величайших дипломатов, человек одаренный необыкновенной проницательностью, способный противостоять превратностям судьбы. Сам о себе он говорил так: «Я хочу, чтобы на протяжении веков продолжали спорить о том, кем я был, о чем думал и чего хотел». Похоже на то, что его последнее желание исполнилось.

В отличие от хоть и сложной и противоречивой, но все же не такой двойственной фигуры, как Талейран, выглядит фигура Лафайета, столь же гедонистически и эпикурейски относящегося к жизни и ее главному украшению – женщинам. Лафайет Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер Мотье, маркиз де Лафайет, принадлежал к одному из древнейших и знаменитейших родов Франции. Еще в XVI веке род был разделен на две ветви, одна из которых приняла имя Лафайетов, другая, младшая, стала называться Мотье Шампетьер.

Знаменитым представителем старшей ветви был Жильбер де Лафайет – маршал Франции и соратник Жанны дʼАрк, а также советник короля Карла VII. Из женщин известность получили графиня Луиза де Лафайет и Мари Мадлен де Лафайет. Первая была платонической страстью короля Людовика XIII, но не захотела стать его фавориткой и ушла в монастырь. На короля она имела огромное влияние и, находясь в монастыре, сумела добиться примирения Людовика и Анны Австрийской. Другая, Мари Мадлен, прославилась литературным талантом. Она стала женой брата Луизы де Лафайет и часто навещала ее в монастыре. Перу Мари Мадлен принадлежат «Мемуары французского двора», «Жизнеописание Генриетты Английской», роман «Принцесса Клевская» и другие, принесшие ей европейскую известность. Мари Мадлен была последней представительницей старшей ветви Лафайетов, и по завещанию все ее состояние перешло к младшей линии рода.

Лафайет родился 6 сентября 1757 года в древнем родовом замке Шаваньяк в Оверни. Из шести имен, данных ему при рождении, основным выбрали одно – Жильбер – в память об отце и знаменитом предке рода ла Файетов. Родовое имя первоначально так и писалось, но в 1789 году сам маркиз начинает писать слитно свою родовую фамилию, и с того момента традиционно фамилия имеет такое написание. Его отец, гренадерский полковник, был убит в битве при Хастенбеке за несколько месяцев до рождения сына, который остался единственным представителем мужской линии рода Лафайетов, так как и его дядя по отцу погиб в Войне за австрийское наследство, не оставив после себя потомков. Мальчик воспитывался матерью, Марией Луизой де Ларивьер и двумя тетками, принадлежащими к родам де Шаваньяк и де Мотье. Следует отметить, что Жильбер де Лафайет принадлежал к так называемому дворянству шпаги, так как и по линии отца, и по линии матери большинство его предков были военными.

Начальное образование он получил под руководством весьма образованного человека – аббата Файона, а в одиннадцать лет Жильбер Лафайет был отправлен в Париж, где стал обучаться в Плесси – одном из самых престижных аристократических колледжей и был записан в черные мушкетеры. Вспоминая те года, он пишет: «В колледже я не был ленивым учеником – горел желанием учиться без принуждения». За годы учебы он ни разу не был наказан. Любимыми предметами для него стали латынь и риторика. Здесь же Жильбер изучал и историю Франции, в основном древнюю. О современном положении родины он узнавал из «полулегальной» литературы, тайно проникающей за стены колледжа.

После первого года обучения в Плесси Лафаейт потерял сначала мать, а через несколько дней и деда – маркиза Ларивьера. С их смертью он становится единственным владельцем огромного состояния, приносившего доход более двадцати тысяч ливров в год.

Карьера военного привлекала Лафайета, и в четырнадцать лет, став к тому возрасту офицером, он решает продолжить освоение воинской науки, для чего поступает в военную академию в Версале. Молодой человек очень отличался от сверстников. Был он весьма застенчив, не по годам серьезен, несколько неуклюж. Он не мог похвастаться успехами в искусстве верховой езды или танцах, плохо играл в мяч – самой модной игре среди молодежи того времени. Но привлекало к нему его доброе, отзывчивое сердце, честность и обостренное чувство справедливости, которое заставляло юношу нередко принимать сторону и защищать более слабого.

Опекун молодого офицера стал подыскивать Лафайету невесту, когда юноше не исполнилось еще и пятнадцати лет. Свой выбор он остановил на Адриене д’Айен, которая происходила из известного рода Ноайлей. Вопрос о свадьбе вскоре был решен, и 11 апреля 1774 года Адриена д’Айен стала маркизой Лафайет. Зимой следующего года супруги были представлены королевскому двору и весело стали проводить время на балах Марии-Антуанетты.

Но светские развлечения скоро наскучили, а после скандала на маскараде, когда Жильбер де Лафайет оскорбил графа Прованского, будущего короля Франции Людовика XVIII, герцог д’Айен поспешил отправить Жильбера в Мец – подальше от двора и ненавидящего графа. Так Лафайет оказался в 1776 году на гарнизонной службе в чине капитана. Здесь он сразу почувствовал себя в родной среде. Лафайет был зачислен в кавалерийский полк, которым командовал князь де Пуа, брат Адриены, а военным округом Меца командовал другой родственник жены – граф де Бройль. Молодой офицер часто обедал у командующего округом, и во время одного из таких обедов состоялось знакомство, круто изменившее жизнь Жильбера Лафайета. Граф де Бройль принимал у себя герцога и герцогиню Глостер, которые путешествовали по Франции и остановились в Меце. Герцог Глостер – брат короля Англии Георга III – был противником своего царственного родственника и не скрывал своих чувств. От него офицеры, приглашенные на обед, узнали о событиях в североамериканских колониях Англии. Лафайет принимает решение следовать на американский континент, чтобы там принять участие в борьбе. В воспоминаниях он пишет: «При первом известии об этой войне мое сердце было завербовано. Как только при мне было произнесено слово “Америка”, я полюбил ее: едва я узнал, что она борется за свою свободу, как меня охватило желание пролить за нее мою кровь…»

Лафайет обращается к графу с просьбой отпустить его в Северную Америку, но получает отказ. Де Бройль не желал «принимать участие в уничтожении единственной ветви», оставшейся в роду Лафайетов. Тогда Жильбер испрашивает себе отпуск и возвращается в Париж, где начинает подготовку к отъезду в Америку. Позднее Лафайет узнал, что де Бройль и сам хлопотал о своем назначении на пост командующего французскими войсками в Северной Америке. Он же и познакомил Лафайета с некоторыми «нужными» людьми, которые могли оказать помощь в осуществлении его мечты.

Подготовка к поездке на американский континент проходила в полной тайне. Адриена, ставшая матерью маленькой Генриетты и ждущая второго ребенка, стала молчаливой союзницей супруга, но очень переживала за него. До отъезда супруги совершают поездку в Лондон к родственникам Ноайлей, где Жильбер встречается как и со сторонниками генерала Вашингтона, так и с его противниками.

Лафайет на имя де Мотье, шевалье де Шаваньяка, закупает корабль и большую партию оружия. Корабль получил название «Виктуар» и находился в гавани Бордо. О желании маркиза сражаться в Америке становиться известно при королевском дворе, и король отдает приказ об аресте Лафайета, если тот захочет покинуть территорию Франции. По приказу маркиза «Виктуар» переводится в испанский порт, а сам он получает предписание следовать в Италию в качестве адъютанта маршала де Ноайля.

Но по дороге из Бордо Жильберу удается бежать, и 26 апреля 1777 года корабль «Виктуар» с шестнадцатью пассажирами на борту взял курс на американский континент. Через семь недель плавания они достигли берегов Южной Каролины.

Воспитанный в духе энциклопедистов-просветителей, пламенный поклонник идей Руссо, Лафайет в период Войны за независимость американских колоний стал ярым приверженцем идей свободы. В Новом Свете он скоро получил звание генерала и служил непосредственно под командованием Джорджа Вашингтона. Несмотря на несколько неудач, Лафайет, по всеобщему признанию, проявил серьезный талант военачальника и сыграл не последнюю роль в победе армии борцов за независимость. Уже в первых сражениях он проявил храбрость и мужество. Особенно он отличился в битве при Брендивайне 11 сентября 1777 года, где был ранен.

В 1778 году французское правительство заключило военный союз с США, что позволило Жильберу Лафайету вернуться на родину. В Париж он прибыл в феврале 1780 года вместе со знаменитым Бенжамином Франклином и был встречен французами как герой. Правда, маркиз все-таки отбыл 8‐дневный срок в тюрьме за самовольную отлучку за границу, но тем не менее был принят Людовиком XVI, который к тому времени открыто поддерживал США, очень благосклонно. Лафайет сумел убедить французское правительство (что было не так и сложно) признать Северо-Американские Штаты независимым государством.

Маркиз де Лафайет. Художник Ж.-Д. Кур

Во Франции Лафайет оставался недолго. Война за независимость вступила в свой завершающий период, и военный талант и опыт Лафайета были востребованы Вашингтоном. Вернувшись в Америку, он снова вступает в сражения. Самым ярким проявлением его полководческих способностей стало его участие во взятии Йорктауна в 1781 году, где примененная им уникальная стратегия сыграла решающую роль в победе над войсками англичан. Эта победа послужила причиной, по которой король Георг вынужден был начать переговоры о мире. В 1783 году был подписан Парижский мирный договор между Великобританией и Америкой. На следующий (1784) год Лафайет в третий раз приезжает в Америку, где ему устраивают триумф.

Героем Войны за независимость Лафайет вернулся во Францию, которую начали сотрясать многочисленные внутренние кризисы. Королевская власть безуспешно пыталась проводить реформы, одновременно усиливая налоговый гнет. Часто сменяемые министры финансов предлагали различные пути выхода из создавшейся ситуации, но изменить положение к лучшему не удавалось. Дворянство активно выражало недовольство посягательством на свои привилегии и на упадок политического влияния, в парламентах – высших судебных органах страны – быстро росла оппозиция режиму, в народе голод и дороговизна часто приводили к волнениям. Все это вынудило Людовика XVI пойти на созыв Генеральных штатов, которые не собирались с 1614 года.

Лафайет не оставался в стороне. В 1787 году он выступал с критикой политики очередного министра финансов Калонна, а при открытии Генеральных штатов он был избран представителем от дворянского сословия. Лафайет был в числе тех немногих дворян, которые выступали против разделения сословий и за проведение совместных заседаний. А 25 июня он вообще присоединился к третьему сословию. Лафайет предложил собранию первый проект Декларации прав человека и гражданина, составленный им по образцу американской декларации 1776 года.

С началом революции маркиз Лафайет с его пламенным красноречием, в ореоле славы борца за свободу Америки, стал одним из ее главных участников. Он был избран начальником парижской национальной гвардии и, таким образом, в качестве начальника вооруженных сил столицы явился одним из самых влиятельных людей Франции, но сохранял это влияние недолго.

Революцию он воспринял неоднозначно: понимая пагубность существовавшей системы власти во Франции при Людовике XVI, он все же оставался преданным королю. Как либерал, не отказавшийся, однако, от дворянских традиций, Лафайет мечтал о совмещении монархии и порядка со свободой и торжеством демократических начал. В самый разгар борьбы между абсолютной монархией и якобинской демократией Лафайет пытался примирить обе стороны, однако это лишь возбудило недовольство и недоверие к нему обеих сторон. Марат несколько раз предлагал казнить Лафайета, а после бегства короля из Парижа на маркиза пало подозрение в пособничестве монарху. Даже принятые Лафайетом меры для возвращения короля не сняли с него необоснованных подозрений. Популярность Лафайета в народе достаточно сильно пошатнулась после того, как он принял участие в подавлении восстания 17 июля 1791 года на Марсовом поле.

В конце того же года Лафайет был послан командовать армией, собранной близ Меца. Оттуда он посылал письма в Законодательное собрание с протестами против его решений, однако они не возымели действия.

Тогда Лафайет покинул лагерь и явился в собрание с адресом офицеров, в котором содержалось требование наказания террористических клубов, восстановления авторитета законов и конституции и спасения королевского достоинства. Но большая часть собрания отнеслась к Лафайету враждебно, во дворце также отказались от его помощи.

После свержения монархии Лафайет отказался присягнуть республике и даже арестовал прибывших в его лагерь комиссаров. Объявленный изменником, Лафайет бежал в Нидерланды, где попал в плен к австрийцам и был заключен ими в Ольмюцкую крепость. Здесь он провел в ужасных условиях целых пять лет.

Военный переворот 18 брюмера (9—10 ноября 1797 года) привел к установлению диктатуры Наполеона Бонапарта и поставил точку в истории Французской революции. После объявления Наполеона императором Лафайет вернулся на родину, но держался вдали от дел и вступил опять на путь политической деятельности лишь во время «Ста дней». Наполеон предложил Лафайету звание пэра, но тот его не принял. Он был избран в палату депутатов и находился в оппозиции к правительству. В последующие годы он продолжал жить во Франции и Америке, обеспечивая нормальные отношения двух стран. Когда же встал вопрос о продаже Луизианы, бывшей французским владением, Лафайет приложил максимум усилий, чтобы эта территория перешла к США. Луизиана была продана за 15 миллионов франков, и на договоре о продаже со стороны Франции стояла подпись маркиза Лафайета.

Во время второй Реставрации Бурбонов Лафайет примкнул к крайне левой партии в палате депутатов.

В период Июльской революции 1830 года престарелый Лафайет вновь становится самым популярным человеком в Париже. По требованию народа он взял на себя командование национальной гвардией, с помощью которой быстро ликвидировал уличную борьбу. Он стал членом муниципальной комиссии, исполнявшей обязанности временного правительства, и содействовал избранию на французский престол Луи Филиппа Орлеанского. Новый монарх утвердил маркиза в должности командующего национальной гвардией.

Новый политический курс Луи Филиппа не устроил маркиза Лафайета, и вскоре он подал в отставку, которая была сразу же принята. В 1833 году Лафайет основал оппозиционный «Союз защиты прав человека». До самой кончины, а умер он 20 мая 1834 года, Лафайет продолжал активно участвовать в политической жизни страны. Отдавая дань уважения этому замечательному деятелю, в 1883 году ему на родине был воздвигнут памятник.

Еще одним военным этой эпохи, по своим политическим воззрениям постоянно сомневающимся в правильности выбранного пути (особенно, когда на гладкой дороге обязательного успеха начинали образовываться рытвины и ямы), был Шарль Франсуа дю Перье Дюмурье (25.I.1739— 14.III.1823). В девятнадцатилетнем возрасте Дюмурье поступил корнетом в Эскарский полк, в составе которого участвовал в 1759–1760 годах в кампании против англичан, проявив безумную отвагу. У Клостеркама Дюмурье один сражался против двадцати гусаров и получил двадцать две раны. Одна пуля застряла в книге, которую Дюмурье носил на груди, его левая рука была сломана, и ее пришлось оперировать. За свои подвиги Дюмурье получил крест Св. Людовика и пенсию в шестьсот ливров.

С богатым запасом знаний, одаренный кипучей энергией, философ и скептик, с неудержимым желанием играть всюду первую роль, Дюмурье не мог оставаться в скромном положении, которое предлагала ему судьба.

В Италии он безуспешно предлагал свои услуги то Генуе против Корсики, то Корсике против Генуи, затем, переправившись на Корсику, сражался против Паоли и, разбитый, приехал в Париж.

По приезде туда он представил Шуазелю сразу два проекта относительно судьбы Корсики: один для ее освобождения, другой для ее завоевания. Пока эти проекты рассматривались Шуазелем, Дюмурье успел принять участие в войнах во Фландрии, в Португалии и в Испании.

Наконец проект о завоевании Корсики был одобрен, и Дюмурье с обычными для него энергией и мужеством отправился его осуществлять, за что получил чин полковника.

Вернувшись из Корсики, Дюмурье выехал с секретными поручениями Людовика XV в Польшу, сражался с русскими в рядах конфедератов, затем переехал в Швецию, а по возвращении в Париж был арестован за участие в каких-то интригах и оказался в Бастилии, пробыв там до самой смерти Людовика XV.

После своего вступления на престол Людовик XVI отправил Дюмурье в Лилль для обучения солдат.

Через некоторое время Дюмурье подал королю проект организации в Шербуре морского порта и крепости, получил командование Шербуром и заведование всеми работами.

Двуличие Дюмурье и его способности к интригам проявились в полной мере при разразившейся революции. Он подал проект организации защиты Бастилии и в то же время заигрывал с революционными кружками, не присоединяясь ни к одной из партий, он старался использовать каждую из них в своих личных интересах.

Портрет генерала Дюмурье. Художник Ж.-С. Руйяр

Добившись своего, Дюмурье получил вначале командировку в Бельгию, а в 1792 году занял пост министра иностранных дел.

Под его влиянием была объявлена война Австрии, но скоро, после первых неудач, министерство Дюмурье пало. Дюмурье сумел попасть в действующую армию, где вскоре сменил Лафайета на посту командующего Северной армией.

К этому времени относятся наиболее блистательные успехи Дюмурье как военачальника, которому Франция обязана отражением первого удара коалиции.

Дюмурье выбрал для сопротивления Арденнское ущелье, заявив, что это будут Фермопилы Франции, но сам он будет счастливее спартанского Леонида. И действительно, через несколько дней он наголову разбил там Брунсвика и довершил поражение противника при Вальми. Затем последовала победа при Жемаппе. Брюссель, Антверпен, Люттих, Лувэн сдались французам.

Однако распоряжения из Парижа настолько стесняли Дюмурье, что, несмотря на победу при Бреде и Гертруйденберге, кампания 1793 года в Голландии была неудачной.

В это же время Дюмурье не без оснований был обвинен в связях с противником, и к нему были посланы комиссары правительства Дангон и Лауруа, которым он, однако, не дал удовлетворительного ответа на предъявленные ему обвинения. Перед второй делегацией из Парижа Дюмурье цинично изложил свой план идти на Париж, а посланных в третий раз четырех комиссаров выдал австрийцам.

После этого войска отказались повиноваться Дюмурье, и он вынужден был бежать в австрийский лагерь.

Остаток своей жизни Дюмурье провел в скитаниях по Европе, а под конец жизни поселился в Англии, где получал пансион в двадцать пять тысяч франков.

Хорошо владея пером, Дюмурье написал не только мемуары о своей жизни, но и целый ряд книг о Франции и других странах.

Герцог Веллингтон впоследствии вспоминал, что ему много помогла во время Пиренейской войны переведенная и снабженная собственными комментариями Дюмурье книга «Кампании маршала Шомберга в Португалии в 1662–1668 гг.».

Дюмурье был небольшого роста, с умным лицом и живыми глазами, его речь была очень занимательна и образна. Он был типичный авантюрист, и его жизнь, полная самых удивительных приключений, мало уступает приключениям знаменитого Казановы. Того самого, которого любили прекрасные женщины. И которых не менее он любил сам.