Платформа была такая, на которую каждый хотя бы раз в жизни приезжал летом вечерней электричкой.

Но очень давно уже Алеся не оказывалась на дачных платформах, которые и названия даже не имеют, просто написано «71-й километр» или что-нибудь такое. Маргарита была ее первой настоящей московской подругой, у которой есть настоящая московская дача. Именно дача в старом дачном поселке, а не дворец за двухметровым забором. Подруг с дворцами у Алеси, правда, тоже не было, но таких ей было и не надо, а Маргаритиной дружбой она дорожила. И на даче у той оказалось хорошо – очень просто, даже бестолково, но бестолковость Алеся любила тоже. Если не по работе, конечно.

Мама у Маргариты была старенькая и прозрачная, как фиалка, вложенная между страницами книги. Рано утром она читала по-итальянски, сидя в плетеном кресле на веранде, а когда проснулись Алеся и Маргарита, сварила им кофе в медном кофейнике. Алеся думала, такие кофейники бывают только в стихотворении Маршака про старушку и пуделя.

На этой даче цвели мальвы, как у бабушки в Багничах. Открыв утром окно, Алеся вспомнила, что в детстве делала мальвовых принцесс, насаживая на спички цветы вместо платьев и нераспустившиеся бутоны вместо головок в коронах. Очень красивые принцессы получались, розовые и малиновые. Бабушка сердилась, что внучка цветы обрывает, но сердилась все-таки не очень, мальвы-то вдоль загороди стояли вереницей.

В общем, два дня, которые Алеся провела в Мамонтовке, были прекрасны. Не только потому, что спала как убитая и отдохнула, как в отпуске, но потому что все очень просто было в скрипучем старом доме под березами и соснами, и от этого нисходил на душу покой. От простоты Алеся в Москве отвыкла.

Маргарита хотела проводить ее до электрички, но она отказалась: собирался дождь, и если к платформе еще можно успеть до него, то вернуться обратно Рита не успеет точно.

Электричка все не приходила. Открыв в телефоне приложение, Алеся обнаружила, что ее отменили, а следующая будет через полчаса.

Она села на лавочку под навесом. И почему было заранее не глянуть? Людей на платформе почти нет – видимо, многие оказались предусмотрительнее.

– Берите ежевику! – услышала она хриплый голос. – Самая полезная ягода, шлаки выводит из организма.

Повернув голову, Алеся увидела, что рядом с навесом топчется алкашка, которую она встретила по дороге к платформе. Пятнадцать минут назад та попросила у нее сигарету и осталась недовольна, что девушка некурящая – какие все зожники стали! А теперь, значит, вывод шлаков пропагандирует.

– Никаких шлаков в организме нет, – ответил мужчина, которому алкашка протягивала банку с ежевикой.

Алеся посмотрела на него с интересом. Человека, знающего это, она последний раз видела в медицинском колледже, он был куратором ее группы. То есть и в больницах, где она работала, тоже, конечно, нашлись бы такие люди, но на работе речь о шлаках как-то не заходила.

– Как же нету! – хмыкнула алкашка. – Едим-то мы что? Пальмовое масло. Берите, мужчина, берите ягоду, не пожалеете. В ней вся таблица Менделеева.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся он. – Вдоль шоссе собирали? Ладно, давайте. Только вместе с банкой.

Та с готовностью сунула ему банку, выхватила у него из рук деньги и припустила по лесенке вниз с платформы – к магазину, конечно.

На вид человек интеллигентный. И не похоже, что ему нужны ягоды, собранные у шоссе. Он сел рядом с Алесей на лавочку. Она чуть не спросила, зачем он купил ежевику, но не спросила, конечно.

– Смешно? – Он покосился на нее. – Ну да, приобретение не из ценных. Но не обязательно же это съедать.

– А зачем тогда купили? – все-таки поинтересовалась Алеся.

Как это он заметил, что ей смешно? Она и не улыбалась даже.

– Просящему у тебя – дай, – объяснил он. – Я не религиозен, но это одна из тех библейских максим, с которыми готов согласиться.

«Если каждому давать, поломается кровать», – вспомнила она детсадовскую поговорку.

Но тут же поняла, что у самой так всегда и выходило: если что-нибудь просили прямо у нее, то отказать не получалось. Хотя в любых других случаях она руководствовалась здравым смыслом.

– А вообще-то ничего себе ежевика. – Он высыпал из банки несколько ягод на ладонь, а потом отправил в рот. – Спелая. Угощайтесь, если таблицы Менделеева не боитесь.

Алеся засмеялась и тоже подставила ладонь. Собеседник не был похож на сухую фиалку, но все-таки напоминал Маргаритину маму. Не исключено, что узкая книга, которая выглядывает из кармана его куртки, итальянская.

– Электричку отменили, – на всякий случай сообщила Алеся.

Может, он приложениями не пользуется, все-таки не очень молодой.

– Да, я по дороге посмотрел, – кивнул он. – Но с полпути возвращаться уже смысла не было.

– Из Мамонтовки шли?

– Прямо за вами.

– Я в гости приезжала, – зачем-то сказала она. – К подруге.

– Да, я понял, что вы не наша. Не мамонтовская, в смысле. Игорь Павлович, – представился он.

Хорошо, что сразу с отчеством – может, клеиться не намерен. Ничего отталкивающего в нем нет, и глаза умные, но было бы неприятно, если б стал приставать. Лет ему за пятьдесят уже, наверное, и для чего она такому? Поднять самооценку, больше ни для чего.

– Алеся, – ответила она.

– Ух ты! Как у Куприна. Из Украины?

– Из Беларуси. У Куприна Олеся через «о», а я через «а».

– А полное имя как будет?

– Так и будет.

– Вы из Минска?

– Из Пинска. Это в Брестской области. Полесье.

– И давно в Москве? Извините, – оговорился он. – Отвечать не обязательно.

Конечно, не обязательно. Но видно же, что ему действительно интересно, и человек приличный – почему не ответить?

– Год. Я медсестра.

– В поликлинике работаете?

– В больнице.

– То есть слухи, что у вас там в Беларуси советские молочные реки текут в кисельных берегах, сильно преувеличены?

– А с чего бы я сюда приехала, если бы так? – усмехнулась она.

– Это я риторический вопрос задал, конечно.

– А я вам риторически ответила.

Он промолчал, но посмотрел на нее с приязнью и придвинул к ней поближе банку. Алеся насыпала ежевики себе в горсть. Игорь Павлович доел остальную.

– Алеся, а капельницы вы умеете ставить? – спросил он.

– Это тоже риторический вопрос?

– Во времена моей молодости такой вопрос медсестре – да, был бы риторическим. А теперь нет. Хотя для вас он и обиден, может быть.

Она чуть было не сказала, что на обиженных воду возят, но все-таки ответила:

– Умею.

Да и на что обижаться? Во-первых, он ее вообще не знает, а во‐вторых, неизвестно, как во время его молодости, а в настоящее время не все медсестры умеют даже внутривенные уколы толком ставить, тем более капельницы.

– Тогда вас послал мне счастливый случай, – сказал он.

– Да? А вдруг я про капельницы вру?

– Думаю, нет.

– Почему вы так думаете?

Алесю разобрало любопытство.

– Интуитивно. К тому же и толика мистики, которая во мне все-таки есть, подсказывает, что это должно быть правдой. Про толику мистики Алеся не поняла, и он, наверное, об этом догадался, потому что пояснил: – Медсестра, которая приходит к моей маме, полчаса назад позвонила и сообщила, что уезжает на неделю и сегодня не придет. Я еду в город, лихорадочно размышляя, где мне срочно найти медсестру, которая умеет ставить капельницы. И встречаю эту медсестру на платформе электрички. Таким совпадениям стоит доверять, по-моему. Потому я думаю, что вы не врете и что вы хорошая медсестра.

– Ну да, неплохая, – кивнула Алеся.

А что ей скромничать? Не замуж выходит. Хотя чтобы замуж выйти, скромничать тем более ни к чему.

– Сможете маме капельницу поставить? – спросил он. – Хотя бы сегодня.

– А назначение от врача есть?

В таких делах Алеся была щепетильна. Мало ли что внешность у этого Игоря Павловича располагающая. Недавно она прочитала документальную книгу про Агнессу, жену сталинского чекиста. И больше всего ее поразила фотография Агнессиного мужа – лицо хорошее, взгляд умный и печальный. Такому то ли на скрипке играть, то ли детей в школе учить. А он людей без счета расстреливал, и сон у него после работы, Агнесса эта вспоминает, крепкий был.

– Назначение покажу, – кивнул Игорь Павлович. – Подписи, печати. Лекарства в аптечной упаковке.

– Я вам тоже паспорт покажу, – сказала Алеся. – И свой рабочий пропуск в больницу.

– Конечно.

Все-таки с москвичами легко. Может, они и холодные, и чересчур прагматичные, но зато никогда не почувствуешь себя неловко. Да – да, нет – нет, всё прямо говорят, и никаких обид и недоразумений.

Дождь наконец начался, под навес сразу набежали люди, и к подошедшей электричке все бросились толпой, чтобы поменьше промокнуть. На краю платформы Игорь Павлович крепко взял Алесю под руку, чтобы ее не столкнули в почти метровый зазор между платформой и вагоном. Внутрь вагона пройти было уже невозможно, и всю дорогу до Москвы они стояли в тамбуре, глядя в исхлестанное дождем окно и разговаривая о всяких неважных, но интересных вещах.

С Ярославского вокзала Игорь Павлович предложил сразу ехать к нему, чтобы и капельницу маме поставить сразу, и Алеся согласилась.

Переулок в пяти минутах от метро «Курская» назывался Подсосенский. Алесе нравились такие названия. Вернее сказать, они ее завораживали, и не столько старинностью, сколько необъяснимостью. В Пинске названия старых улиц понятные, в Минске тоже, а в Москве многие называются по каким-то странным приметам.

Алеся подумала, что этот переулок был Подсосенским всегда, но оказалось, вовсе нет.

– В двадцатые годы переименовали, – сказал Игорь Павлович. – Раньше Введенским назывался, по церкви Введения под Сосенками, вон она стоит. А после революции только сосенки от названия оставили. В свете борьбы с религией.

Дом за чугунной решетчатой оградой тоже не выглядел особенно старым. Очень уж прямолинейный, строгий, без украшений; под сосенками таких домов не строили точно. Но все-таки и чересчур добротный для того, чтобы считать его современным. Потолки в подъезде высоченные, и лестница широкая.

– Дом во время нэпа строили. Это и по стилю понятно – классический конструктивизм, – объяснил Игорь Павлович, когда Алеся сказала про лестницу. – Для советской респектабельной интеллигенции. Сталин своему личному врачу в первом подъезде квартиру подарил. А вот здесь раньше скамеечка стояла между вторым и третьим этажами. В этой нише. Я ее помню еще. Чтобы можно было отдохнуть, если подниматься устал. В детстве очень удивлялся: как это два этажа пройти и устать?

Теперь уже не удивляется, конечно. Но все-таки он поджарый, быстрый и на третий этаж поднялся легко.

В квартире было тихо и как-то сонно. Алеся умела различать жилье, в котором нет молодых людей, это было как раз такое.

– Ты, Игореша? – раздался голос из дальней комнаты.

– Да, мама, – крикнул Игорь Павлович. – Лежи, не вставай. Ванная вон там, – сказал он Алесе. – Мойте руки и приходите в мамину комнату.

В ванной Алеся поняла, что квартира эта очень хорошо отремонтирована, то есть ремонт в ней совсем не заметен: ощущения старческой замызганности нет, но и новодела не чувствуется тоже. Что можно было сохранить, то сохранили, а что пришлось заменить – ванну, краны, – то заменили в схожем стиле.

Моя руки, Алеся посмотрела в зеркало. Собственный взгляд показался ей растерянным, чуть ли не испуганным. Хотя что особенного происходит? Не раз ведь делала платные уколы на дому, как и любая медсестра.

Она поколебалась, какое полотенце взять, и взяла свежее из тех, что стопкой лежали на полке в углу.

– Вот, мама, – сказал Игорь Павлович, когда она вошла в комнату и поздоровалась. – Это Алеся, сегодня она тебе капельницу поставит.

– Спасибо, Алеся. – Старушка улыбнулась. – А то я уже и сама переполошилась, что день пропущу, и сына переполошила. Как курица. Меня Ирина Михайловна зовут.

Она была полная, рыхлая и сидела в подушках на широкой кровати. Но выглядела ухоженно, даже волосы были тщательно покрашены в естественный русый цвет.

Между кроватью и стойкой для капельницы лежали на тумбочке аптечные коробки.

– А можно назначения ваши посмотреть, Ирина Михайловна?

Алеся улыбнулась, произнося это. Таких пациенток она различала сразу. Они действительно готовы переполошиться из-за любой ерунды чуть не до обморока, но так же легко успокаиваются, как только видят уверенность и доброжелательность. Доверчивы они до детскости, и это доставяет им немало бед. Но Алесе такая доверчивость всегда нравилась. Обманывать она никого ведь не собирается, а если человек доверчивый, то он и не лезет с занудными расспросами, и очень удобно не рассказывать перед каждым уколом, не был ли твой отец алкоголиком и какие отметки у тебя были в медицинском колледже.

Капельницы были назначены в поликлинике, лекарства такие, которые Алеся и сама бы назначила для поддержания сердечной деятельности. Ничего особенного, в общем. Если есть во всем этом странность, то лишь в том, почему Игорь Павлович не вызвал медсестру из любой платной службы, которых по Москве миллион с хвостиком.

– Я и сам переполошился слегка, – сказал он.

– Нет-нет, это именно я тебя переполошила! – возразила Ирина Михайловна. – Сам ты не склонен паниковать, и правильно.

– Но Алеся действительно квалифицированная медсестра. – В его голосе не слышалось ни отзвука сомнения. – Так что моя паника оказалась кстати. Неизвестно, кого бы я второпях в интернете нашел.

– Капельницы хорошо переносите? – спросила Алеся.

– Прекрасно, – ответила Ирина Михайловна. – Нет никакой необходимости ложиться в больницу!

«Значит, предлагали», – поняла Алеся.

И сразу пожалела, что согласилась ставить капельницу на дому. Даже не пожалела, а испугалась. Неизвестные люди, и кто знает, что у них на уме… – Давайте давление померяем, – сказала она.

– Сто шестьдесят на восемьдесят, – сразу же откликнулась Ирина Михайловна. – Это мое рабочее.

– Сто шестьдесят не должно быть рабочим, – заметила Алеся. – Что вы принимаете?

Давление именно таким и оказалось, и пока старушка перечисляла свои лекарства, Алеся подготовила капельницу. Когда ставила ее, Игорь Павлович смотрел, как она это делает. Мама называла это «над душой стоит» и терпеть не могла, но Алеся еще в колледже к этому привыкла, и сразу после учебы, когда начала работать в больнице, каждое ее движение оставалось под контролем. А как иначе? Случись что, кто кому будет объяснять, что медсестра была неопытная?

Вены у Ирины Михайловны оказались плохие, но Алесе попадались и похуже.

– Чаю выпьете, кофе? – предложил Игорь Павлович, когда капельница была поставлена.

– Нет, я здесь послежу, – отказалась Алеся.

Мало ли какая у больной окажется реакция. Лучше не отходить ни на шаг. Об этом она, правда, говорить ее сыну не стала.

– Я сюда и принесу, – сказал он. – Так чай или кофе?

Алеся думала, придется без умолку беседовать с Ириной Михайловной. Но та свободной от капельницы рукой взяла с тумбочки книгу и погрузилась в чтение.

Игорь Павлович принес себе чай, а Алесе эспрессо. Как гудела кофейная машина, не было слышно из-за того, что квартира большая и стены, наверное, толстые.

Она не говорила, что любит именно эспрессо, но уже не удивилась его догадливости.

– Куда вы ходите в Москве? – спросил Игорь Павлович, садясь в кресло в углу.

– Много куда, – ответила Алеся.

– Так моя внучка всегда отвечает. – Он улыбнулся. – Что ты сегодня делала? Много чего. Куда ты ходила гулять? Много куда. Ей пять лет.

– Мне тридцать. – Алеся улыбнулась тоже. – Ходила в Третьяковку на выставку Мунка. Это неделю назад. А потом на работу только.

– На Мунка долго стояли?

– В интернете билеты взяла, день и время указаны. Я же по графику работаю, могу заранее рассчитать.

– Понравился Мунк?

– Очень.

– Вообще-то странно.

– Почему? – удивилась Алеся.

– Он довольно болезненный художник, по-моему. А вы – наоборот.

Себя Алеся болезненной, конечно, не считала, ни в смысле физического здоровья, ни в том смысле, который имел в виду Игорь Павлович. Но разве человеку должно нравиться только то, что свойственно ему самому?

– Разве человеку должно нравиться только то, что свойственно ему самому? – оторвавшись от книги, сказала Ирина Михайловна.

Алеся посмотрела на нее почти с опаской, но спохватилась и спросила:

– Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, хотя в сон клонит, – ответила та.

– Так и должно быть, – кивнула Алеся. – Можете подремать. Мы тихо посидим, не будем вам мешать.

– Вы не мешаете. Читать мне вообще не мешает никто и ничто.

Она снова взяла книгу с одеяла.

– Я вас не обидел, Алеся? – спросил Игорь Павлович.

– Чем?

– Что сказал о вас и о Мунке. Неприятно, когда тебя оценивают. Даже если оценка положительная.

– Я и так знала, что вы меня оцениваете, – пожала плечами Алеся. – И я вас тоже. Вы же незнакомого человека с улицы в дом привели. И я к незнакомым людям пришла, капельницу ставлю. Конечно, мы друг друга оцениваем, ничего особенного.

– Не знаю, как меня, а вас оценить не сложно. Ошибки, конечно, бывают, но все-таки я был бы очень удивлен, если бы оказалось, что в вас таятся бездны.

Он смотрел внимательно, и в его спокойных карих глазах никаких бездн не таилось.

– Это потому что у меня глаза такие? – вздохнула Алеся. – Мне все говорят.

– А они на самом деле не такие?

– Это же ничего не значит. Просто окраска радужной оболочки.

– Но впечатление создают определенное.

Он улыбнулся.

– Бабушка, когда я родилась, по глазам мне пралесками водила и говорила: «Будьте вочки як пралески». – Алеся улыбнулась тоже. – Потому они такие голубые, может.

– Как-как? – заинтересовался он. – Я думал, Пралеска – это ваша фамилия.

У него брови приподнялись, когда он паспорт ее смотрел, Алеся заметила.

– Фамилия, – кивнула она. – Но и цветок так называется. Первоцвет.

– Вон что. Алеся Пралеска. Красиво. И смешно. Вернее, задорно.

– Ирина Михайловна, будем капельницу снимать, – сказала Алеся.

– Уже? – Та подняла глаза. Они были отрешенные – похоже, не от капельницы, а от полной погруженности в книгу. – На самом интересном месте!

– На каком? – с интересом же спросила Алеся.

– Когда Клэри идет в ресторан и начинается бомбежка. Это Лондон в сорок первом году, «Хроника семьи Казалет». Не читали? Книга просто прекрасная, так увлекает! Если хотите, могу вам дать, прочтете на одном дыхании.

– Спасибо, – ответила Алеся. – На одном дыхании не получится. Работы много, не успеваю.

– У вас семья?

– В Пинске.

– Скучаете, наверное.

Сочувствие в голосе Ирины Михайловны было искренним, а отсутствие дальнейших расспросов – тактичным.

– Конечно, – кивнула Алеся. – Как самочувствие после капельницы?

– Вполне. Легкое головокружение, но это всегда.

– Не вставайте пока, – забеспокоилась Алеся. – В туалет, конечно, захочется… Идите очень осторожно. А лучше бы вам судно.

– Еще не хватало! – Ирина Михайловна вздрогнула. – Нет-нет, это мне рано.

– Полежи, мама, – сказал Игорь Павлович. – А я Алесе еще кофе предложу. Чтобы она еще немного у нас побыла.

– Я и так побуду, – ответила Алеся.

– Предложи лучше суп, – сказала Ирина Михайловна. – Алеся наверняка проголодалась.

– Спасибо, я… – начала было она.

– Вы одна живете, первое не готовите, – перебила Ирина Михайловна. – А для желудка суп необходим. Поешьте, пожалуйста. Он вкусный, моя невестка прекрасно готовит.

Алеся не говорила, что живет одна, но возражать не стала. И против супа тоже.

В кухне Игорь Павлович потрогал стоящую на плите кастрюлю и включил под ней конфорку.

Готовила его жена, может быть, и хорошо, но в кухне, несмотря на чистоту, царило запустение. Или как раз из-за мертвенной чистоты такое впечатление создавалось. Или из-за строгого серо-зеленоватого цвета стен. Не похоже, что здесь готовят, еще меньше похоже, что собирается за обедом семья. Хотя в такой квартире, наверное, не в кухне обедают, а в гостиной, или в столовой, или как они ту комнату называют, не залой же.

Игорь Павлович достал бумажник, протянул Алесе купюру.

– Или вам на карту удобнее? – спросил он.

– Все равно. – Она взяла деньги. – Спасибо.

– Вам спасибо. Не скрою, в какой-то момент я подумал, что ввязался в непростительную авантюру.

– Я тоже.

– Но оказалось, мы оба обладаем хорошей интуицией.

– Все-таки лучше бы вашей маме в стационар лечь, – сказала Алеся. – В ее возрасте на дому только таблетки можно принимать, и то осторожно.

– Не травите душу, – поморщился он. – Мама абсолютно разумный человек и всегда такая была. Но упряма во всем, что касается ее привычек, и это тоже было всегда.

– У всех старых людей так, – пожала плечами Алеся.

– Вас это не раздражает?

– Мы к этому спокойно относимся.

– Вы вообще от обычных людей отличаетесь. Медики, – после едва заметной паузы уточнил он. – У меня одноклассник врач, он мне когда-то объяснил. Мы же, сказал, с семнадцати лет анатомию в морге изучаем, и вся юность у нас проходит под этим знаком.

– Под каким знаком? – не поняла Алеся.

Даже когда он говорил непонятные вещи, его интересно было слушать. А может, и интереснее всего ей было слушать именно о таких вещах.

– Жизни и смерти, – ответил Игорь Павлович. – Это заставляет быстрее взрослеть. Или не так?

Он смотрел на нее внимательным взглядом. Непонятно, что в его глазах. От этого должно становиться неловко. Но Алеся никакой неловкости с Игорем Павловичем не чувствовала. Удивительно – он не из тех, про кого скажешь, что обаятельный или располагает к себе. Но с ним легко. Ей, во всяком случае.

– Так, – согласилась она.

В кастрюле забулькало. По кухне разнесся такой аппетитный запах, что Алеся почувствовала голод.

Игорь Павлович выключил плиту, достал из кухонного шкафа глубокую тарелку.

Суп оказался очень густой и с таким количеством разных овощей, что Алеся даже не все смогла различить. Капуста заметна, цветная, и брюссельская, и брокколи, фасоль в стручках, картошка. Ага, морковка тоже. И правда, хорошо его жена готовит! Сытно, но не тяжело. И красиво в тарелке, разноцветно так.

Заметив, с каким интересом она разглядывает суп, Игорь Павлович спросил:

– Нравится? Маруся такой в Бад-Мюнстерайфеле ела, в Германии, и хозяин кафе дал ей рецепт.

– Там фарш еще, – заметила Алеся. – И колбаски какие-то.

– Да все там, что под руку попадется.

– Очень вкусно!

– Брат у меня гурман, так что кулинарный талант его жены оказался очень уместен. Ну и нам всем перепадает, тоже хорошо.

– Ваш брат с женой вместе с Ириной Михайловной живут? – спросила Алеся.

– После папиной смерти мама решила жить одна. Так для всех лучше. Было.

Обеспеченные люди. Есть возможность не возражать такому маминому решению. Хотя квартира и так-то большая, а для одного человека просто огромная, и логичнее было бы жить в ней семье кого-нибудь из сыновей или внуков.

Стоило Алесе об этом подумать, как ей стало так стыдно, что даже кровь в лицо бросилась. Игорь Павлович говорил о быстром взрослении в положительном смысле, но когда ловишь себя на таких вот мыслях, то поневоле подумаешь, что лучше бы не взрослеть, а оставаться в том возрасте, в котором бабские рассуждения были еще незнакомы.

– Спасибо, Игорь Павлович, – сказала Алеся. – Суп и правда очень вкусный.

От кофе она отказалась, а тарелку он ей помыть не дал – поставил в посудомоечную машину. И вышел провожать Алесю во двор, хотя совсем это было не нужно.

Дом, на который она оглянулась от решетчатой ограды, выглядел как-то беспорядочно. Нельзя было даже понять, сколько в нем этажей, то ли пять, то ли больше, то ли меньше.

– И больше, и меньше, – ответил Игорь Павлович, когда она его об этом спросила. – Было четыре этажа, потом пятый достроили, потом шестой отчасти. Встройку сделали с Лялиного переулка, и квартиры там вышли странные, узкие, тесные, кухни чуть больше шкафа. Квартирный вопрос, как известно, москвичей испортил, и дома наши испортил тоже.

– А внутри не кажется, что тесно, – сказала Алеся.

– Теперь – да, – кивнул он. – Коммуналки давно расселены, переделаны. А все мое детство прошло под знаком тесноты и капитального ремонта, причем крайне бестолкового. Тогда ведь жильцов не спрашивали, что им нравится. То паркет во всех квартирах накрывали линолеумом, то трубы отопления зачем-то под потолок переносили. То электропроводку набили прямо по штукатурке – потом обои нельзя было поменять, от клея цепь замыкало и током било.

– Я смогу поставить Ирине Михайловне следующую капельницу, – сказала Алеся. – Вы ведь это хотите спросить?

– Да.

Он не удивился ее вопросу и, ей показалось, обрадовался тому, что она догадалась о его колебаниях.

– Сегодня в ночь дежурю, завтра с утра работаю, а вечером приду.

– Спасибо, Алеся.

– Ей еще две капельницы останется. Послезавтра у меня не получится, но что-нибудь придумаем. Кого-нибудь из наших девочек попрошу. За кого могу ручаться.

– Спасибо вам, – повторил он. – Дадите ваш телефон?

Она продиктовала номер, Игорь Павлович набрал его на своем телефоне и сбросил звонок, когда в сумке у нее запела Барбара Стрейзанд.

– И позвольте мне вызвать вам такси, – сказал он.

– Зачем? – пожала плечами Алеся. – Мне до дому пешком всего пятнадцать минут от метро.

– А метро какое?

– «Мякинино».

Услышав название станции, он достал телефон и открыл приложение для вызова такси. Спросил адрес, и она назвала. Он не давил и не командовал, но все его действия были так естественны, что возражать было глупо и не хотелось.

Машина подъехала сразу, центр же. В заднее окно Алеся видела, как Игорь Павлович идет к своему подъезду. У него была походка человека, который не задумывается, как он выглядит, потому что думает о каких-то более важных вещах. И потому что выглядит он очень хорошо.

Его дом был очень прост во всем своем облике, но остальные дома в Подсосенском переулке были куда более затейливы – московские, старинные, с лепными портиками и барельефами в виде женских лиц над окнами. Да и вся Москва такая, что Алеся не понимала, как это люди, когда едут в наземном транспорте, уткнутся в смартфоны и даже взгляда на все это не бросят. В центр она приезжала при любой возможности, но не на такси, конечно, поэтому смотрела сейчас в окно с особенным неторопливым удовольствием.

Широкими улицами ее не удивить – в Минске они такие же. Но в Минске все послевоенное, кроме, может, Троицкого предместья, а здесь не успеваешь взгляд переводить с одного времени на другое. Есть даже дома, которые еще до Наполеона построены! Алеся специально ходила смотреть такой дом на Тверском бульваре. Настоящая усадьба, в ней Герцен родился, и перед фасадом памятник ему, а в самом доме Литературный институт. Есть же, значит, талантливые люди, и немало, раз им целую усадьбу отвели под учебу. Вот как можно просто так, из ничего, взять и написать книгу? Непонятно и радостно.

Она улыбнулась тому, какими детскими вдруг стали мысли. Ну, сама же только что стыдилась того, что мыслями обабилась. Вот они и вернулись к обычному своему порядку, и Москва с ее огромной красотой этому помогла.

После Подсосенского переулка, и Покровки, и Чистых прудов как-то тягостно показалось въезжать в Павшинскую пойму. Алеся никогда на машине сюда не въезжала, всегда шла к себе на Красногорский бульвар от метро «Мякинино» пешком по длинному пешеходному мосту через Москву-реку, и поэтому впервые увидела сейчас этот район вот так, по всему его протяжению.

Пришлось стоять в такой глухой пробке, что она не выдержала и вышла из такси, хотя до дома еще почти километр было идти. Но километр пешком пройти проще, чем час томиться в едва ползущей машине. Хорошо еще, если час, а не больше.

Кто застроил этот район такими домами – высоченными, длиннющими, стоящими впритык друг к другу? Кто распланировал так, что въехать сюда можно по единственной неширокой улице? И ни единой парковки для машин, которым счету нет, и по дворам из-за этого приходится боком пробираться. И как людям жить в таком переполненном человейнике?

Но живут же как-то. По узкому бульвару мамы с колясками гуляют между бесконечными пробками. Возле каждой коляски по трое детей бегают или по пятеро даже, весело кричат по-киргизски, по-таджикски. Им все нравится. Свете, с которой Алеся снимает квартиру, тоже нравится жить в Павшинской пойме. Магазины в каждом доме, рядом Крокус Сити Молл, в нем тоже магазины, кафе, кино, хоть весь выходной можно там провести, Света и проводит. Да и сама Алеся за год ко всему этому привыкла, хотя сразу, когда приехала в Москву, Павшинская пойма ее ошеломила.

В квартиру она вошла тихо. Света сегодня после ночи и, может, еще спит. В школе Алеся со Светой совсем не дружила и даже не помнила, какая она, но когда решила ехать в Москву, то выбирать не приходилось. Какая ни есть, а на одной улице выросли, и лучше жить с ней, чем неизвестно с кем. О том, чтобы снимать квартиру одной, речь не шла – какой тогда был бы смысл от московской работы? Даже вдвоем смысл есть, только если живешь не в городе, а за Кольцевой, и Павшинская пойма отличный вариант. Тем более что Света успела снять эту квартиру еще до того, как рядом появилось метро, и после открытия станции «Мякинино» хозяева не повысили оплату, решив, что лучше две белоруски по старой цене, чем десять азиатов по новой.

Оказалось, Света уже не спит – она выглянула из своей комнаты в полном боевом раскрасе. Вернее, раскрас был почти не заметен, как и следовало по актуальной моде, но дома-то она не только не красилась, а даже и причесывалась не всегда. Если глаза чуть подведены и губы чуть подкрашены, то это для выхода в люди.

– Ну как у них там? – спросила Света.

– У кого?

Алеся даже вздрогнула – откуда той знать про дом в Подсосенском переулке? Но сразу сообразила, что имеется в виду Маргаритина дача. Когда Алеся вчера утром сказала, что едет в Мамонтовку, Светина фантазия разыгралась не в меру.

– Обыкновенно. – Алеся пожала плечами. – Скромно.

– Да? – В Светином голосе послышалось разочарование. – А дом какой?

– Обыкновенный, – повторила Алеся. – Бревенчатый, мансарда щитовая. Да я сильно не разглядывала. Не покупать же ездила.

– А что вы делали? – уже с меньшим интересом спросила Света.

Она принесла из своей комнаты горячие щипцы и под Алесин рассказ о том, как они с Ритой днем купались в речке, а вечером пили на веранде итальянское вино, стала подкручивать волосы перед большим зеркалом в прихожей.

– А кто еще был? – спросила Света.

И узнав, что была еще Ритина мама, интерес к Алесиной поездке утратила напрочь.

– Ты как монашка вообще, – пожала она плечами.

– Почему? – не поняла Алеся.

– Никуда не ходишь, ни с кем не знакомишься.

– Во-первых, хожу.

– Ага, в музеи. Я не об этом, будто не понимаешь.

– Во-вторых…

Алеся чуть не сказала, что как раз сегодня познакомилась с очень интересным мужчиной – таким почему-то обидным показалось ей Светино замечание. Но опомнилась и не сказала. В конце концов, рассказать, что ставила капельницу и ела в кухне овощной суп, это то же самое, что рассказать о походе в Третьяковскую галерею. Света в самом деле не об этом. А кроме этого ничего ведь и не было.

Света положила щипцы на полку, полюбовалась собою в зеркале. И есть чем любоваться: волосы светлые и густые, при высоком росте, длинных ногах и больших серых глазах – девушка, что и говорить, заметная. Ухажеров у Светы было море, но те, за кого хотелось бы замуж, не предлагали даже совместного проживания. А те, которые предлагали, не заслуживали и внимания, не то что чего-нибудь большего. Почему так получается, Света не понимала, и это очень ее сердило.

Но сегодня вид у нее был не сердитый, а скорее загадочный. Почему, Алеся не спрашивала, ясно же, что сама расскажет.

– Авдеев в «Пушкин» пригласил, – наконец сообщила Света. – Ресторан такой в центре, никогда там не была. В интернете посмотрела – дорогой страшно и тусовочный такой, все звезды туда ходят. Интересно, почему именно Пушкин?

– Что – почему? – не поняла Алеся. – Не я же тебя туда пригласила. Наверное, Авдееву этот ресторан нравится.

– Поэт почему главный – Пушкин? Других же много. Выбрали одного и повторяют.

И пока Алеся соображала, что на это ответить, Света засмеялась, влезла в туфельки на шпильках, подхватила сумочку на цепочке и прошествовала за дверь. Отвлеченные рассуждения, да еще о Пушкине, были ей настолько не свойственны, что объясняться могли только ее прекрасным настроением. Наверное, «Пушкин» и правда хороший ресторан, и Авдеев этот, недавно появившийся, очень ей нравится.

Над зеркалом тикали часы. До работы можно еще поспать, и надо поспать. Как все медики, Алеся засыпала мгновенно и в рабочую форму приходила через три минуты после пробуждения.

Как легко она привыкла к обычному, обыденному течению жизни! Может, это и хорошо – как жить без этого? Но так ведь было не всегда, и будет так не всегда, потому что жизнь пройдет. И неважно, что не верится в это под тиканье икеевских часов над зеркалом. Все равно пройдет, и Света права: страшно жалко, что проходит она так обыкновенно.

Профессию Алеся выбрала в десятом классе. В актрисы не рвалась, в космонавты тем более, но все-таки хотела, чтобы работа у нее была… Ну, чтобы делать что-нибудь такое, без чего люди жить не могут. Работа медсестры как раз подходила. Хорошо бы, конечно, стать врачом, но на это она не замахивалась – понимала, что в мединститут на бюджетное вряд ли поступит. В медицинский колледж тоже еще поступи попробуй, но если химия у тебя хорошо идет, то это все-таки возможно.

По химии Алеся даже районную олимпиаду выиграла, это тоже должно было помочь при поступлении. И мама ее стремление поддерживала, и бабушка. Папа на этот счет, правда, не высказывался, но наверняка поддерживал и он, а молчал просто потому, что был неговорливый, как все полешуки.

Поступать она хотела только в Минске. О своем, пинском колледже даже слышать не желала. Учеба – это же не просто получение специальности, а время, которое никогда больше не повторится, и друзья на всю жизнь, и вообще. «Вообще» маму больше всего и беспокоило – она считала, что Алеська чересчур доверчивая и мало ли кто на ее пути встретится в большом городе. При словах «большой город» сердце у Алеси не замирало, а наоборот, начинало биться очень сильно, и даже кровь приливала к щекам от такого сердцебиения и от предчувствия счастья.

На мамины страхи она не обращала внимания. Во-первых, когда маме даже ненадолго приходится ехать в Минск на какую-нибудь учительскую конференцию, она всегда говорит, возвращаясь, что не представляет, как минчане живут в такой суете. И зачем же тогда прислушиваться к ее мнению? А во‐вторых, родители в девяностые годы так напугались, что все время им кажется – вот-вот случится что-нибудь ужасное, и все рухнет, и даже есть будет нечего. Только к беде и готовятся, и какие при этом могут быть мечты?

Мама поотговаривала Алесю уезжать из дому, но потом смирилась.

– Прабабка твоя, Вероника Францевна, тоже в Минске когда-то жила, – словно убеждая саму себя, сказала она. – Нравилось ей там, наверное. Спросить бы, что нравилось…

В мамином голосе не слышалось уверенности. А спросить было не у кого: Вероника Францевна давно умерла. Она была здешняя, полесская, в Минске жила до войны. От нее остались открытки с видами старого города и фотография, сделанная, как значилось на паспарту, в минском же ателье Элиаса Каплана в 1924 году.

Мама считала, что у Алеси есть с той прабабкой сходство – волосы, глаза, взгляд – и хорошо, что оно досталось, потому что та была красивая. Но Алеся никакого сходства не видела, да и внешность у Вероники Францевны – длинная светлая коса уложена так, что ее переплетенными прядями прикрыты, как сетью, виски и даже щеки, – слишком уж несовременная. Так что и непонятно, красивая она была или нет.

Но вообще-то Алесе это было все равно. Мало ли кто на кого похож, у кого какие глаза и волосы! Она думала только о том, что имело отношение к ее будущей жизни, а потому не поднимая головы сидела над учебниками и даже в поход на колодец королевы Боны не пошла после выпускного, хотя весь класс пошел, и ее, конечно, звали, особенно Толик звал, но что ей Толик!..

В Минск ее повезла мама, на время вступительных экзаменов остановились у дальней родственницы – Алеся даже не поняла, кем та кому приходится, – сами экзамены она сдала не то чтобы легко, а… Просто не помнила, как их сдавала, такой образовался у нее внутри провал от страха и восторга. И только когда стояли перед доской со списком поступивших и мама воскликнула: «Божечки мои, вот, гляди – Пралеска Алеся Юрьевна!» – мир вокруг прояснился, заиграл яркими красками, и Алеся поняла, что жизнь, о которой она мечтала, наконец началась.

В первом же семестре выяснилось, что она обладает всеми качествами, необходимыми для того, чтобы стать хорошей медсестрой – сообразительная, память цепкая, руки ловкие, и умеет себя заставить. Так про нее мама всегда говорила:

– Алеська наша молодец, умеет себя заставить.

Алеся не видела в этом ничего особенного. Ну да, не очень-то интересно зубрить названия костей, еще и на латыни, но куда денешься, раз надо. И она зубрила, и сдавала экзамены на отлично. Не потому что хотела быть лучше всех, а потому что ей всегда было свойственно делать так, как правильно.

Она была единственная дочка, родители пенсионного возраста, поэтому после училища ее, скорее всего, распределили бы в Пинск, и хорошо – главное, не в Чернобыльскую зону. Но вышло иначе.

– …Померяй, детка, давление. Что-то голова кружится.

Алеся вздрогнула, увидев перед сестринским постом старушку в синем стеганом халате – из настоящего, не из того своего прошлого, которое сейчас вспоминала. Она не спала, но старушка подошла неслышно, как кошка. И смотрела на Алесю кошачьими круглыми глазами и с кошачьей же непреклонностью.

Можно было бы сказать старушке, что ночью надо спать, тогда и не будет голова кружиться, а давление можно и утром измерить. Но зачем? Проще сделать что просят, чем объяснять, почему это не нужно, да еще расхлебывать потом последствия, когда та пойдет жаловаться, а пойдет она обязательно.

Старушка лежала в платной палате на плановом обследовании. Давление у нее оказалось сто шестьдесят на восемьдесят. Алеся вспомнила, как Ирина Михайловна назвала его рабочим, а она сказала, что рабочим такое называть не надо.

Но и вызывать дежурного врача из-за такого давления не надо было тоже. Алеся уговорила старушку лечь, принесла ей валериану и измерила давление еще раз. Иначе как шарлатанством такие действия не назовешь, но старушке это понравилось, и она уснула, а Алеся вернулась на сестринский пост.

Лучше пустая тревога, чем настоящая, и лучше помочь валерианкой, чем серьезным усилием. Она вспомнила, как придумывала для себя что-то необыкновенное: в ее дежурство придется спасать человека, и она спасет, или придет ей в голову какое-то выдающееся решение, которого никто никогда не находил, и человек от этого выздоровеет, или еще что-нибудь подобное. Много она, когда поступала в колледж, выдумывала такого, от чего охватывал восторг, как будто с ледяной горки на санках летишь.

К окончанию учебы Алеся поняла, что ничего такого в ее жизни, скорее всего, не будет. Может, потому что она выбрала не хирургию, а терапию, то есть работу размеренную и неброскую, без эффектных свершений. Понимание этого пришло как-то незаметно, поэтому Алеся не почувствовала разочарования. И когда во время последней перед выпуском практики в Первой клинической больнице заведующий терапией сказал: «Посмотрите, как Пралеска внутривенные уколы делает, и зафиксируйте в своем сознании: вот это и называется легкая рука», – она ощутила не восторг и не замирание сердца, а лишь спокойную радость и гордость.

На заведующего она смотрела, как все практиканты, – как на бога. Если девчонки говорили, что он симпатичный, то удивлялась. Во-первых, он немолодой уже, а во‐вторых, как можно прикладывать к такому врачу такое неподходящее слово?

И когда однажды заведующий обратился к ней просто на улице, она растерялась. Вернее, не на улице это было, а в «Бульбяной». Но все равно, как такое возможно, чтобы он ее запомнил и захотел с ней поговорить?

Алеся вышла из больницы поздним вечером и вдруг поняла, что проголодалась чуть не до обморока. Днем смотрела, как делают плазмофарез, это было не обязательно, но выдалась возможность, и как не воспользоваться, ну и не успела пообедать, потом про еду забыла, а теперь вот организм напомнил, даже руки затряслись и ноги подкосились, и пришлось забежать в «Бульбяную», хотя обычно готовила себе ужин на общежитской кухне или просто пила вечером кефир, заедая булкой.

Есть хотелось так сильно, что она взяла колдуны, поскорее отошла к высокому столику в углу и стала есть их не вилкой, а ложкой, отправляя в рот целиком.

– Как вдохновляюще вы едите! – услышала Алеся. Она чуть не подавилась колдуном.

– Извините. – Он поставил на ее столик блюдечко с солеными грибами и большую рюмку водки. – Нет свободных мест. Можно к вам присоединюсь?

– Конечно.

Алеся поскорее проглотила колдун и закивала.

– Извините, не запомнил ваше имя. Только фамилию интересную.

– Алеся.

Она и фамилию его, и имя, само собой, знала – Климок Борис Платонович. Он ей очень нравился. Как врач, конечно: спокойный, не придирается попусту и все-все объясняет, хотя завотделением мог бы медсестрам-практиканткам не объяснять вообще ничего.

– Я обратил внимание, как вы капельницу поставили, – сказал он. – Просто играючи. При том, что вены у пациента были убитые.

Алеся смутилась еще больше, хотя от того, что он с ней заговорил, и так была уже смущена дальше некуда. От смущения она сделала большой глоток из стоящей перед ней керамической кружки. Мятный чай обжег язык, и она ойкнула.

– Осторожнее. Может, водки выпьете? – спросил Борис Платонович. – Составите мне компанию.

– Спасибо. – Она смахнула слезы, выступившие от горячего чая. – Я не пью.

– Совсем?

– Водку не пью. Вино только.

– Взять вам вина? – И прежде чем она успела возразить, добавил: – Извините. Мне правда не хочется пить одному. А надо.

– Почему надо? – спросила Алеся.

Хотя, наверное, спрашивать-то было как раз и не надо. То есть неловко было такое спрашивать.

Но Борис Платонович не посчитал ее вопрос неловким.

– Было вчера тяжелое впечатление и второй день не отпускает. Вот, надеюсь отогнать.

Он кивнул на свою рюмку.

– Конечно, я могу вина с вами выпить, – сказала Алеся.

Борис Платонович принес ей бокал красного вина и вазочку с клюквой в сахаре.

– Или надо было взять вам поесть? – спросил он.

– Да вот же.

Она показала на свою тарелку, в которой оставалось еще два колдуна, политых сметаной. Он улыбнулся:

– Счастливый вы человек.

– Почему?

– Хотя бы потому что молоды. Я, например, уже вздрагиваю при одном виде такой тяжелой пищи.

– Не такие уж они тяжелые. – Алеся покачала головой. – У нас колдуны более сытные делают.

– У вас – это где? – поинтересовался он.

– В Полесье.

– Алеся Пралеска из Полесья. – Он снова улыбнулся. – Звучит волшебно.

Она вдруг поняла, что он… Нет, не симпатичный, как девчонки говорят, а красивый. Просто очень красивый. Что у него тонкие черты лица. И глаза глубокие. И внимательные. И умные. И печальные. Она так растерялась, поняв это, что замерла, не в силах отвести от него взгляд.

– Что же, выпьем? – напомнил Борис Платонович.

Алеся обрадовалась его предложению, потому что можно было прикрыться бокалом. Он быстро опрокинул в рот водку. Она отпила несколько глотков вина.

– У вас там, в Полесье, наверное, вообще вкусно готовят, – сказал он.

– Кто как.

– А вы?

– Я не очень умею, – призналась Алеся. – Дома мама готовит, в Багничах бабушка. Это деревня наша, Багничи, – объяснила она. – То есть мой папа оттуда родом. Но теперь он в Пинске живет. И мама тоже. Мои родители в Пинске живут.

– После учебы туда вернетесь?

– Буду проситься. Но куда получится, конечно.

– А в Минске не думаете остаться?

– В Минск меня вряд ли распределят.

Она взяла из вазочки клюкву в сахаре.

– А что у вас в Полесье готовят на десерт? – спросил Борис Платонович.

При этом он тряхнул головой, отгоняя горестные мысли. Что мысли у него горестные, Алеся поняла по тому, как болезненно сощурились его глаза.

– На десерт… – Она слегка растерялась. – А!.. В Багничах кулагу варят.

– Что такое кулага?

В его глазах мелькнул интерес. Горестное выражение исчезло.

– Это из ягод. Все ягоды берут – чернику, бруснику, калину. Рябину тоже можно, – вспомнила она. – Муки немножко добавляют, меду. И разваривают.

– И что получается?

– Что-то вроде киселя.

Алесе вдруг показалось, что очень глупо говорить про какую-то кулагу. Он же не знает, как она ее любила в детстве, целую миску могла съесть, когда к бабушке приезжала. А рассказать ему об этом она не сумеет.

Но Борис Платонович улыбнулся так, будто и без ее слов все это понял.

– Когда вы говорите о простых и милых вещах, меня это не ранит, – сказал он.

– А почему должно ранить? – не поняла Алеся.

– Вчера одноклассницу встретил, – сказал он вместо ответа. – Мы с ней в школе очень дружили. Понимаю, что дружбы между мальчиком и девочкой не бывает, но у нас была. Собственно, не только с ней – мы целой компанией дружили. И часто домой к ней заходили после уроков. Я в четвертой школе учился.

«Наверное, это в Минске известная школа, – подумала Алеся. – С уклоном каким-нибудь».

– Четвертая школа на Красноармейской, угол Кирова, – сказал Борис Платонович. – А Оля жила на улице Ленина, это рядом. Отец ее был профессор мединститута и на меня, помню, еще в третьем классе произвел такое сильное впечатление, что я уже тогда на врача захотел учиться. Такой он был спокойный и умный человек. Квартира у них была профессорская, еще его родителей. Очень респектабельная – мебель из карельской березы, часы с боем. Я такого ни у кого не видел, хотя школа у нас была, как теперь говорят, элитная. Мы в Олиной комнате всей компанией располагались, уроки вместе делали… О Канте разговаривали – я в десятом классе очень им увлекся и всей компании его учение страстно излагал. Отец Олин любил с нами посидеть, иногда мама заглядывала. Она эффектная была, эмоциональная, гораздо его моложе, приходила в каком-то экстравагантном пеньюаре… В общем, это было лучшее воспоминание моего детства.

– А потом? – чуть слышно спросила Алеся. – Потом вы поссорились?

– Почему поссорились?

– Вы же говорите, это воспоминание не есть, а было.

– Не поссорились, а просто жизнь развела. Так бывает. Чаще всего так и бывает. Новая учеба, новая жизнь, это всех разводит по своим дорожкам. Тем более когда медицине учишься, немного остается времени на постороннее общение. Да вы и сами знаете. – Алеся кивнула. – А неделю назад Оля ко мне на работу зашла, – сказал Борис Платонович. – Я ее много лет не видел и с трудом узнал.

«Странно все-таки, – подумала Алеся. – Он хоть и не очень молодой, но и не старый еще. Неужели его одноклассница так постарела, что узнать нельзя?»

– Она больна, – словно расслышав ее мысли, сказал Борис Платонович. – Психика абсолютно расстроена, глаза уплывают, мутные совершенно. Живет в основном по больницам, иногда выходит, пытается куда-то устроиться, но куда в таком состоянии? К нам даже санитаркой взять не могу. Стал у одноклассников узнавать… Оказалось, как только в университет поступила, на первом же курсе вдруг любовь. К какому-то… Из тюрьмы вышел, еще и алкоголик. Забеременела, родила. Учебу пришлось бросить. Обычная в общем-то история, с любой чувствительной домашней девочкой может такое случиться.

– А родители? Неужели не помогли?

– В том все и дело. Мамаша ее как раз в то время нашла себе молодого любовника, отцу устроила развод с разделом имущества. Квартиру профессорскую пришлось продать. У них еще младший сын был, и мамаша вместе с ним почти все себе отсудила. Отец куда-то на окраину переехал, в Шабаны, кажется, а Оля к своему, с позволения сказать, мужу. Тот ее начал бить и вскоре выгнал, как и следовало ожидать. Она с дочкой пришла к отцу – мать сказала, что сама виновата, надо было думать, от кого рожаешь. Вот так. Раздавила ее жизнь.

– И что же теперь с ее дочкой? – растерянно спросила Алеся.

– Отец Олин ее воспитывал, пока мог. Потом умер. Оля в психо-неврологическом интернате. Мать сказала, внучку с такой наследственностью на себя не взвалит. Брат за границей где-то. Девочку в детдом отдали, там и выросла. Что с ней теперь, неизвестно. Оля вчера меня у больницы ждала – попросила денег. Я дал, конечно. Но… Страшно все это, Алеся. Была семья, жизнь, радость, Оля стихи любила, в тетрадку выписывала – и всё в прах. Как не было. Я человек не очень эмоциональный, но из головы это не идет. Спасибо вам, – сказал он.

– Да за что же? – воскликнула Алеся.

– Чудесно действуют ваши глаза. – Борис Платонович улыбнулся. – Как в озеро нырнул. Много у вас в Полесье озер?

Алеся кивнула. Она не знала, что сказать, так жалко ей было и ту несчастную Олю, и… Да, Бориса Платоновича очень было жалко. Не удивительно, что печаль у него в глазах, раз он так сильно все переживает.

– Ну, пойду, – сказал он. – Хорошо, что вас встретил.

Борис Платонович взял Алесю за руку, пожал ее быстро и ласково. И вышел из кафе. Алеся перевела взгляд на тарелку с колдунами. Как это они лежат такие… прежние, нисколько не переменились? Как будто нет той жизни, которую она увидела в глазах Бориса Платоновича.

Но в ней, в ней самой переменилось все. Это произошло так неожиданно, что она не умела это объяснить, только чувствовала. И знала, что прежней ей уже не быть.

Ресторан «Встреча в Москве» Алесе не понравился. Вернее, еда-то понравилась, но она не так сильно любила поесть, чтобы очень уж этому радоваться.

Правда, говорить об этом Виталику она не стала. Он был неплохой человек, занимался программным обеспечением и однажды помог Алесе, когда в ее дежурство на сестринском посту намертво завис компьютер. Она была ему за ту помощь благодарна, так и сказала, а через неделю поняла, что Виталик заходит в отделение терапии как-то чаще, чем раньше, и каждый раз заглядывает к ней в сестринскую или на пост.

Так что его приглашению в ресторан на ВДНХ она не удивилась. И почему же не пойти? Пошла.

В меню было написано, что «Встреча в Москве» возвращает в советское время и представляет кухни народов СССР. Были здесь в самом деле и чебуреки, и украинский борщ, и хинкали, и драники. Виталик почему-то думал, что Алесе именно драников захочется, но она выбрала мурманскую рыбу, объяснив:

– Драников я и дома могу нажарить.

– А ты умеешь? – поинтересовался Виталик.

– Да что там уметь? – улыбнулась Алеся.

Он выглядел погруженным в себя, а когда достал айфон, чтобы проверить звякнувшее сообщение, то по быстрому и радостному выражению его глаз Алеся поняла, как сильно ему хочется поскорее вернуться к своей привычной жизни, которая проходит в виртуальном пространстве и в выходе в реальность нисколько не нуждается. Но ведь все айтишники такие, и ресторан не понравился ей, наверное, не поэтому.

– А потому, что вы чувствуете фальшь, – сказал Игорь Павлович, когда Алеся мельком упомянула, что ела вчера мурманскую рыбу с кус-кусом.

Он спросил, где она это ела, и пришлось рассказать про «Встречу в Москве». Оказалось, он этот ресторан знает.

– Какую фальшь? – не поняла Алеся.

– Фальшь самого посыла – вот такие, товарищи, замечательные были советские рестораны, вот такая в советские времена была прекрасная еда.

– А разве не так? Салат оливье точно был. И чебуреки тоже были.

Он поморщился.

– Не были тоже, а назывались так же. Чебуреки, которые тогда продавались на ВДНХ, не имеют ничего общего с теми, которые подают в этой «Встрече в Москве». Вы тех чебуреков в силу своей молодости просто не ели – на вас и расчет. И интерьеры, которые там выдают за советские, тоже фальшивая декорация, больше ничего. Обман, и не такой уж безобидный. Даже гнусный, я бы сказал.

Алеся вспомнила, что внутри в самом деле было много каких-то предметов из советских времен, вроде радиоприемника с колесиком, и стоял автомат с газировкой, в котором граненые стаканы были как у бабушки в деревне, и на стенах висели плакаты с широко улыбающимися женщинами в юбках колокольчиками. Но ведь в любом кафе все делается в одном каком-нибудь стиле, ничего в этом нет особенного.

– Почему же обман, да еще гнусный? – удивленно спросила она.

– Потому что в молодые головы всеми способами вливается мысль, что при советской власти было прекрасно. И набитые отличным мясом чебуреки на эту лживую максиму работают. В советские годы чебуреки были набиты жилами, хорошо если хотя бы не тухлыми. – И прежде чем она как-то отозвалась на его слова, Игорь Павлович спросил: – Алеся, вы подумали над моим предложением?

Предложение на первый взгляд было из тех, от которых глупо отказываться. Но уже на второй, чуть более внимательный взгляд становилось понятно, что принять его – значит поставить себя в такое положение, из которого в случае чего непросто будет выбраться.

Однако на прямой вопрос и отвечать нужно прямо, и она ответила:

– Подумала. Но ничего не решила.

– Почему?

В его серьезном взгляде проступала печаль, это было слишком знакомо и ранило.

– Игорь Павлович, что я буду делать, если через два месяца вы скажете, что я вам не подхожу? – спросила Алеся.

– Я такого не скажу.

– Ну или Ирина Михайловна скажет. Она пожилой человек, и перемены настроения могут быть, и просто капризы. В ее возрасте это естественно, я не осуждаю. Но делать-то что мне тогда? Подруга моя за всю квартиру платить не захочет, вместо меня кого-нибудь в соседки найдет. А я такое жилье, как сейчас, за такую цену больше уже не найду.

– Послушайте, Алеся. – Его голос звучал сухо, но именно это внушало доверие. – Мы с вами подпишем договор, на который не смогут влиять перемены чьего бы то ни было настроения. Там будет прописано ровно то, что я вам предложил: вы в свободное от основной работы время оказываете моей маме услуги медицинского характера, перечень мы с вами согласуем, и за это проживаете в отдельной комнате ее квартиры.

– Но у меня же ночные дежурства бывают, – сказала Алеся. – И в Пинск мне может понадобиться съездить. И как тогда?

– Вряд ли вы собираетесь уезжать часто и надолго. Думаю, ваша работа в больнице этого не предусматривает. А маме нужна некоторая помощь, но круглосуточная сиделка пока не требуется. Думаю, вы и сами это поняли.

За те несколько раз, когда Алеся приходила ставить Ирине Михайловне капельницы, а потом внутримышечные уколы, как сегодня, она в самом деле это поняла. И что Игорь Павлович ее не обманывает, понимала тоже. Но понимала и другое…

«Я не имею права ни на малейший риск, – глядя в его внимательные глаза, без слов произнесла она. – Я сказала себе это, когда ехала в Москву. И не должна от этого отступать. У меня должна быть ровная жизнь. Без потрясений».

– Решайтесь, Алеся, – сказал Игорь Павлович. – Вы же на редкость разумный человек.

На редкость или нет, а решаться надо.

– Хорошо, – произнесла она. – Когда вы хотите, чтобы я переехала?

– Хоть сегодня. Спасибо вам.

Он улыбнулся. Улыбка появлялась на его лице не часто, это Алеся уже отметила. Значит, в самом деле рад ее решению.

– Сегодня не получится, – сказала она. – В понедельник вернусь домой после суток и буду перебираться.

– Прислать за вами машину?

– Не надо. У меня вещей не так уж много, постепенно все перевезу.

– Может быть, заплатить вашей подруге компенсацию за то время, пока она будет искать другую соседку?

Алеся не знала, чем занимается Игорь Павлович, но по всему видно, что он привык руководить, и не как чиновник, а так, как руководят своим собственным делом. Знает, на что обратить внимание.

– Не надо, – повторила она. – У нас оплата вперед, мы только что за август заплатили.

– Тогда я выплачу компенсацию за эту оплату вам.

Она хотела сказать, что вот этого не надо точно, но не сказала. Он не похож на человека, который что-то предлагает в надежде на отказ, и ей не хотелось, чтобы он принял ее слова за жеманство.

Как обычно, Игорь Павлович вышел проводить ее во двор. И, тоже как обычно, остановились поговорить у подъезда. О мурманской рыбе и обо всем таком прочем, ни о чем особенном, но разговор с ним был Алесе интересен.

– Пришлите мне, пожалуйста, ваш имейл, – сказал он. – Я сегодня же отправлю договор, вы посмотрите. И подпишем, если не возникнет возражений.

– Хорошо.

Они медленно пошли к калитке.

– С мамой вам не будет тяжело, – сказал Игорь Павлович. – Я не стал бы обманывать. Несмотря на некоторое упрямство, у нее легкий характер. И разговорами лишними не донимает, тоже плюс.

– С Ириной Михайловной интересно разговаривать, – согласилась Алеся. – Она мне сегодня рассказывала, как в войну авиабомба здесь в переулке взорвалась. В доме все стекла выбило, крыша долго потом текла, и она корыто под течь подставляла.

– Это не такие уж интересные сведения, – пожал плечами Игорь Павлович. – По всей Москве так было. У маминой одноклассницы вообще полдома бомбой снесло, ее комната без стены осталась, она прямо с улицы подходила и книжки, какие для школы были нужны, с полки брала.

– А мой дедушка в партизанах учился, – вспомнила Алеся. – В лесу. У них там в отряде все было – и школа, и мастерские всякие.

– Да, Беларусь же сплошь была партизанская, это всем известно.

Алеся тоже думала, что это всем известно, пока не разговорилась однажды с Еленой Андреевной, гематологом. У той заболела медсестра, и она попросила Алесю помочь во время плазмофареза.

– Я хотела бы в Минске побывать, – сказала Елена Андреевна, когда пациент был уложен и процедура началась.

– Так приезжайте, – сказала Алеся.

– А я боюсь туда ехать.

– Куда боитесь ехать? – не поняла Алеся. – В Минск?

– Вообще в Белоруссию. Понимаешь, я человек принципиальный, а ваши ведь в войну фашистам помогали. Боюсь не найти общий язык.

Алеся ошеломлена была так, что не знала, как на это отвечать.

– Это вам в школе рассказывали? – только и спросила она.

Они с Еленой были ровесницами. Алеся любила слушать ее выступления на больничных конференциях и почему-то всегда представляла, какой была в школе эта красивая, уверенная в себе женщина, как громко и внятно отвечала она у доски, всегда и всё зная. Чем набита эта светлая голова, Алеся, оказывается, и представить не могла.

– Это все знают, – пожала плечами Елена.

Так что насчет «всем известно» Игорь Павлович ошибается. Но об этом Алеся ему не сказала, а просто попрощалась до завтра. Хотела подать руку, прощаясь, но сразу чуть промедлила, а потом уже не стала.

Она видела, что нравится ему, и это заставляло ее колебаться не меньше, чем все другие соображения, связанные с тем, что он ей предложил. В его отношении к ней таилась большая опасность потрясений, чем в возможности потерять жилье.

Все это уже было в ее жизни. И этот внимательный взгляд взрослого человека, и ощутимое притяжение, исходящее от него. Только тогда притяжение было взаимным, а теперь? Она не знала.

Что после колледжа ее оставят в Минске, Алеся, конечно, не ожидала. Но когда так случилось, обрадовалась. И мама обрадовалась – привыкла, что дочка живет в столице и ей там хорошо.

Хорошо ей в Минске или нет, Алеся за время учебы не очень-то поняла. Конечно, общежитие не дом, и по дому она тосковала, и ездила в Пинск так часто, как только могла. Но тоска не скука, а скучать ей как раз не приходилось, так много времени требовала учеба. По той же причине она не успела толком понять, чем ей нравится минская жизнь.

Зато теперь понимала это в полной мере. Конечно, работа отнимала не меньше времени, чем учеба, а ответственности было и гораздо больше. Но жизнь – не учеба, не работа, а вся жизнь как есть – раскрылась теперь перед ней, и заиграла всеми оттенками привычных цветов, и стала от этого совсем непривычной.

В отделении, которым заведовал Борис Платонович Климок, Алесю встретили так, будто она и не уходила после практики. Да и сама она влилась в коллектив, будто всегда здесь работала. Правда, известная формула счастья в ее случае была верна только наполовину: утром она шла на работу с радостью, но уходить вечером домой, тоже в общежитие, только не от колледжа, а от горздрава, ей ни чуточки не хотелось.

Она говорила себе, это потому, что работа интересная, и не то чтобы просто говорила, а в самом деле любила свою работу. Но невозможно было не признаваться себе и в том, что радость ее была бы совсем другая, если бы работа не была связана с Борисом Платоновичем. Когда Алеся видела его, из ровного огня ее счастья вырывалась такая яркая вспышка, что она даже озиралась украдкой: не видят ли этого люди, не догадываются ли, в чем дело?

Что Алеся в него влюбилась, удивляться, может, и не приходилось: такой он был, что странно было бы не влюбиться. От одного его взгляда, отмеченного особенным пониманием жизни, которого у нее не было и быть не могло, – от одного этого взгляда трепетала ее душа.

В больнице у них не много было времени для общения, да и происходило оно у всех на виду и в основном по работе. Иногда отмечали в отделении чей-нибудь день рождения, но тоже все вместе, и общение при этом никак от повседневного не отличалось. Но с Борисом Платоновичем она встречалась в нерабочее время тоже, и вот это было уже совсем другое. От того, что есть между ними такая тайна, Алеся чувствовала себя совершенно счастливой.

Первый раз Борис Платонович попросил ее о встрече словно бы мельком. Она выходила из палаты, раздав лекарства, он шел по коридору и спросил:

– Увидимся сегодня вечером, Алеся?

Это вечером вообще-то и было, окна уже становились синими, сумеречными, потому она и не поняла, о чем он.

– Я вас буду ждать в кафе «Молочное», – сказал Борис Платонович. – А, черт, теперь оно как-то по-другому называется… То, что напротив цирка, возле сквера Купалы, знаете?

О каком кафе он говорит, она не знала, но разве это имело значение?

– Я приду, – ответила Алеся.

Кафе было большое, вернее, длинное и, кажется, красивое. Но его тяжеловесную, солидную красоту и по-старинному высокие потолки, из-за которых оно казалось гулким, Алеся едва заметила. Войдя, она взглянула вдоль зала и в самом конце увидела Бориса Платоновича. Он поднялся и пошел ей навстречу, а потом проводил ее к своему столику.

– Извини, что после работы тебя задерживаю, – сказал он. – Ненадолго, а?

Она хотела сказать, что он ее совсем не задерживает, она никуда не торопится, да если бы и торопилась… Господи, какое же счастье видеть его вот так, наедине! И отдельное, особенное, еще большее счастье – понимать, что и он хочет ее видеть. Иначе ведь не позвал бы сюда?

– Вы что-то хотели мне сказать, Борис Платонович?

«Зачем я спрашиваю?»

Алеся даже похолодела от непонятно к чему сказанных слов. А вдруг он обидится, пожмет плечами, ответит «ничего» и уйдет?

Но Борис Платонович не обиделся, а улыбнулся. Улыбка его не была веселой, это она еще во время их первого разговора заметила и потом, когда начала работать в его отделении, все время отмечала. Но все равно Алеся знала, что он рад ее видеть. Она и не знала это, а чувствовала.

– Хотел. – Он не отводил от нее взгляда. – Но не скажу. Может, потом когда-нибудь. А пока давай просто посидим немного. Можно так?

Алеся кивнула. Ответить словами она не могла – у нее перехватило горло.

Борис Платонович сидел спиной к огромному витринному окну, а Алеся напротив. Начался дождь, и проглянуло от этого у него за спиной, в уличных сумерках, предвестье осени.

Они пили кофе молча, но молчание не было тягостным. Алеся чувствовала, что для него так же, как для нее.

– Мы сюда после школы часто ходили. – Борис Платонович первым нарушил молчание. – Пили молочный коктейль. Девчонки его любили. Вино уже позже стали пить и не здесь, конечно.

– А где?

– В парке Горького. Там есть такая огромная липа, лет сто ей, если не больше. Сидели под ней, болтали, выпивали. Но вообще-то не очень вином увлекались. Потребности не было. И так было радостно жить.

– А теперь разве нет?

Вопрос вырвался как-то сам собою.

– Не знаю, милая. – Он улыбнулся чудесной своей улыбкой. – Когда работаю – да. А вообще… Не всегда удается внушить себе радость.

От того, что он сказал ей «милая», голова у нее закружилась так, что она даже не поняла, что он сказал кроме этого. Поэтому ничего не отвечала, а только смотрела на него, на расчерченное дождем синее окно у него за спиной и не чувствовала ни смущения, ни тревоги, одно лишь счастье.

Так, в молчании, допили кофе, и Борис Платонович сказал:

– Пойдем?

Алеся кивнула. Она боялась, что любовь переполнит ее и хлынет слезами. А ей казалось неправильным плакать от счастья.

Но только первая встреча была у них такая, что кто-нибудь другой, не Алеся, наверное, назвал бы ее странной. А потом они стали встречаться часто, хотя и ненадолго – поесть после работы, поговорить о чем-нибудь, и не обязательно о работе. Борис Платонович любил читать, Алеся тоже, и разговаривать им было поэтому интересно. Он выписывал журнал «Иностранная литература», Алеся о таком даже не слышала, но он стал приносить ей номера, и свежие, и за прошлые годы, она прочитывала их один за другим, быстро и жадно, и разговаривать с ним ей потом становилось еще интереснее, если такое вообще было возможно.

Однажды Борис Платонович позвал ее вечером в кино на «Дьявол носит Prada». Перед сеансом зашли в кафе «Батлейка» рядом с кинотеатром «Октябрь», и он взял себе взбитые сливки, а когда Алеся удивилась такому выбору – уже знала, что он не любит сладкое, – сказал:

– Я помню, как «Батлейка» открылась. Тогда это было чуть ли не единственное место в городе, где продавались взбитые сливки. Моя будущая жена очень их любила, я ее сюда то и дело водил и сам к ним привык.

Он впервые упомянул о своей жене. То есть Алеся, конечно, знала, что у него есть жена и два сына, один школу заканчивает, другой в первый класс пошел, но сам он никогда о своей семье не говорил. А теперь сказал, глядя ей в глаза, словно ожидая от нее каких-то слов. Алеся отвела взгляд. А что она могла бы сказать?

Он первым нарушил молчание.

– Не бывает ошибок однократного действия, – сказал Борис Платонович. – Я имею в виду те, которые существенно влияют на жизнь. Из первой вытекает вторая, из второй третья, и конца этому нет. Во всяком случае, в моей жизни получилось так.

Это могло означать только одно: что он считает свою женитьбу ошибкой. Но даже если она правильно догадалась, разве можно сказать ему об этом? Вряд ли он ожидает от нее подтверждения своим словам.

Билеты у них были на один из последних рядов, в углу. Из-за «Батлейки» на сеанс немного опоздали и вошли уже в темноте, но людей в зале было мало, и они быстро прошли на свои места, поднявшись на самый верх амфитеатра. Свободен был весь их ряд. Алеся сняла мокрый от дождя плащ и положила на соседнее кресло. Борис Платонович взял ее руку, положил себе на колено и накрыл своей рукой. Так они сидели все время, пока шел журнал – какой-то документальный ролик. Алеся не понимала, о чем он. Она боялась, что ее рука начнет дрожать у него на колене. Так и вышло: ее пальцы вздрогнули в ту минуту, когда начался фильм, чуть сжали его колено. Борис Платонович повернулся к ней. Свет от экрана блестел в его глазах. Он взял Алесю за плечи и стал целовать. Она никогда ни с кем не целовалась, так вышло. И хотя всегда стеснялась этого, теперь подумала, что, наверное, так и должно было в ее жизни быть, иначе она, может, не чувствовала бы сейчас такого счастья. Такого безраздельного счастья. Но тут же и мысли, и слова исчезли в сплошном звенящем сиянии у нее внутри. Или не сиянием это называлось? Названия она не знала, но знала, от чего оно – от его безудержных поцелуев.

Потом Борис Платонович обнял ее, и дальше она смотрела фильм, положив голову ему на плечо. Если об этом можно было сказать «смотрела» – Алеся не то что не понимала, но даже не видела, что происходит на экране.

После кино он проводил ее до автобуса и еще раз поцеловал на остановке, уже не безудержно, а тихо и ласково, на прощание. Она не спала всю ночь. Хорошо, что назавтра была суббота, и хотя Алесе поставили дежурство, Бориса Платоновича не было в отделении. Она не представляла, как поздоровалась бы с ним при всех, как смогла бы сделать вид, будто ничего не случилось. Из рук у нее ничего не валилось, потому что у нее вообще никогда ничего не валилось из рук, но голова была переполнена мыслями, от которых хотелось бежать, как от ночных кошмаров.

Нет, не хотелось ей бежать от этих мыслей! Хотелось думать о нем постоянно, вспоминать его поцелуи, его руку поверх своей руки, его слова при прощании: «Милая ты моя…» Да, так он сказал на автобусной остановке, и слова эти, хоть были произнесены совсем тихо, звучали в ее голове, как набат.

В понедельник Алесе пришлось взять отгулы: позвонила мама, сказала, что бабушка совсем расклеилась – говорит, пора на тот свет готовиться, и просит внучку приехать. Алеся переполошилась и, конечно, тут же выехала. С тех пор как она поступила в медицинский колледж, бабушка, папина мама, перебралась из Багничей в Пинск.

В медицинском смысле тревога оказалась ложной: бабушка просто слегка приболела, кардиограмма для ее возраста выглядела неплохо, анализы были в порядке, и общая слабость, похоже, одним лишь возрастом объяснялась.

– Не сердись на нее, дочка, – сказала мама. – Старый человек, за каждым поворотом смерть мерещится.

– Ну что ты, мам. – Алеся махнула рукой. – Все в порядке, и слава богу. К вам лишний раз приехала, разве плохо?

– Хорошо. – Мама всмотрелась в ее лицо. – Только встревоженная какая-то. Случилось что?

– Нет, ничего.

Они сидели в кухне вдвоем. Папа уже спал, бабушка тоже. В поезде Алесю продуло, она шмыгала носом и пила заваренный липовый цвет. Мама собирала изделия полесских ремесленников, и чайник у нее был из чернозадымленной керамики, а на рушниках, покрывающих стол, были вышиты голубые и алые цветочные орнаменты.

– Смотри, настоялся как. – Она налила липовый отвар в Алесину чашку. – Как бурштын.

Отвар действительно получился янтарный. Алесю с самого детства лечили таким от простуд, и цвет этот был для нее цветом надежности и покоя.

– Любишь ты кого-нибудь, Алеся?

Если бы мама спросила, как все спрашивают: «У тебя кто-нибудь есть?» – ответить было бы не трудно: отношения с Борисом Платоновичем не позволяли говорить, что он у нее «есть». Но мама спросила о том, что размышлений у Алеси не вызывало.

– Да, – ответила она.

– Он кто?

– Врач. Завотделением наш.

– О господи!

Чайник задрожал в маминых руках, липовый отвар пролился на рушник. Алеся промолчала. А что скажешь? Понятно, что заведующему отделением не двадцать лет и что вряд ли он одинокий.

– Оставь ты это, детка моя. – Мама первая нарушила тягостное молчание. Голос ее дрожал. – Не для тебя это. Ответить было нечего. Хорошо, что мама и не ожидала ответа. – У нас сроду этого в семье не было, – сказала она. – Ни по крестьянской линии, ни по шляхетской – ни у кого.

– По какой еще шляхетской?

Алеся улыбнулась. Улыбка вышла какая-то жалобная, но вопрос все-таки маму отвлек.

– Ну а Вероника Францевна, папина бабка, кто была? – сказала она. – Пинская шляхта, застенковая.

– Никогда ты мне этого не говорила! Что такое застенковая?

«Пинская шляхта» называлась комедия Дунина-Марцинкевича, ее проходили в школе. Алесе она казалась слишком уж простой, вроде «Недоросля», как мама ни старалась внушить к этой пьесе интерес на уроках белорусской литературы.

А сейчас действительно стало интересно, несмотря даже на расстроенность чувств.

– Застенковая, околичная – значит, мелкая. Такая усадьба, как у Водынских, застенком называлась. Дом хоть и не в самой деревне стоит, а все-таки за околицей, но хозяйство по сути крестьянское. Однако домашняя жизнь не на крестьянский лад была у них устроена, и гонор был шляхетский. – Мама увлеклась, и, как всегда в таких случаях, учительские нотки зазвучали в ее голосе. – Когда Польшу разделили и русские власти стали разбор шляхты делать, Водынские гордились, что их грамоты не утеряны и в мещане их не запишут, как многих. А что тебе про это не рассказывала, так я и сама не знала. Папа наш, сама знаешь, молчаливый, да и вообще люди раньше о таком помалкивали, это сейчас модно стало корни искать. Я и запрос в архив посылала. И бабушку расспрашивала, но у нее со свекровью не сложились отношения, так что она про Веронику Францевну мало знает. Вот про своих родителей охотно говорит, и крестьянская линия нам поэтому хорошо известна. Ну, у крестьян не меньше интересного в поколениях, чем у шляхты. Но того, чтобы с женатым мужчиной… – Мама все-таки вернулась к тому, что волновало ее сейчас больше всего. – Алеся, никогда у нас такого не было! Брось ты это, пока не поздно.

«Поздно», – подумала Алеся.

Все стеснилось у нее в груди от этой мысли, и она поспешила спросить:

– Так что, про Веронику Францевну бабушка совсем ничего не помнит? Или что-нибудь рассказывала все же?

– Ты мне зубы не заговаривай! Вдруг тебе до Вероники Францевны дело стало! О себе подумай, не о ней.

О себе!.. Так пугали эти мысли, что в самом деле хотелось спрятаться за чьей-нибудь жизнью. И Вероника Францевна, пинская шляхтянка, отделенная от нее глубью времени, очень в этом смысле подходила.

– «И тут он увидал Косу Береники, что свет проливает среди огней небесных». – Папа поднял взгляд от книги и спросил: – Ты разумеешь, о чем речь?

Вероника поспешно кивнула, не то чтобы совсем этим жестом соврав, но все-таки немножко слукавив. Конечно, когда папа читал Катулла на латыни, она понимала смысл стихов еще меньше, а правду сказать, почти ничего не понимала. Но и когда он с листа переводил латынь на русский, польский или белорусский, ей не все было понятно, потому что мыслями она блуждала далеко и от комнаты с низким потолком, и от папы, сидящего в кресле, обтянутом потертым аксамитом, и от самого застенка Багничи. Может, как раз среди огней небесных летали ее мысли, там, где, согласно Катулловым стихам, развевались сияющие косы Береники.

– Тогда слушай дальше, – сказал папа. – «Разве любовь не мила молодой жене? И разве не лжива ее девичья слеза, когда перед глазами родительскими плачет она у брачного ложа, утешного ложа?»

– Франтишек, оставь ее в покое. Как не стыдно такое дочке читать?

Мать вошла в комнату с деревянным подносом в руках. На подносе стояли черная керамическая миска, такое же блюдце и стеклянная рюмка с серебряным вензелем.

– С чего мне должно быть стыдно? – Папа снял очки и положил на открытую книгу. – Ей в гимназию поступать. Надо знать великих поэтов. Чтоб не стыдно было перед колежанками. А то станут застенковой звать.

– Она и есть застенковая. – Мать поджала губы. – Нечего стыдиться. А тебе лекарство пора принять. Только сперва поешь, чтоб живот не заболел.

Она поставила поднос на резной деревянный столик, сняла вышитые салфетки, которыми накрыта была еда. Папа покорно взял с блюдца блин и принялся есть, окуная его в миску, наполненную мачанкой, и подхватывая оттуда блином кусочки копченого мяса.

Вероника вертелась на своей табуретке, чуть не подпрыгивала. Ну когда уже ей позволят идти на все четыре стороны? Но папа не обращал на нее никакого внимания. Собрал блином остатки мачанки со дна миски, выпил лекарство из рюмки, поморщился, заел…

– Что ты крутишься? – Наконец он заметил дочкино нетерпение. – Слушай дальше.

– Татачка, давай завтра дочитаем? – жалобно попросила Вероника. – Целую страницу на память выучу!

– К деду Базылю торопишься? – поморщился папа. И, глядя на мать, добавил: – От деревенских не отличить, растет как осот. А ты еще говоришь, зачем ей Катулл!

– Иди, дочка. – Мать бросила ему в ответ привычно колючий взгляд. – Вячэрать не опаздывай.

– Дед Базыль уху сварит, я с ним повячэраю!

Выбегая из комнаты, Вероника услышала папин вздох. Но все это – и его фантазии, одной из которых было чтение ей Катулла, и то, как относится к этому мать, и сами отношения между родителями – было слишком привычно, чтобы обращать на это внимание.

«Вот как странно, – подумала Вероника, пробегая к загороди, вдоль которой росли мальвы. – И речка ведь тоже привычная, и рыбу ловить. А не надоедает!»

Но задумываться об этом было некогда. Дед Базыль обещал взять ее с собой на вечернюю рыбалку и ждать точно не станет.

Дедом он Веронике не был, да и никакой родней не был – шляхта с крестьянами не роднилась, во всяком случае, в Багничах, – но относился к ней с расположением, удивительным для его мрачного нрава. И она готова была проводить с ним часы и дни напролет. Не было на свете такого, чего дед Базыль не умел бы, и ни с кем она поэтому не чувствовала такой уверенности в том, что мир прочен и надежен. И болотная зыбь, на которой стояли Багничи, ничуть ее уверенности не мешала.

Сбежав с невысокого холма, Вероника оглянулась на усадьбу. Солнце, садясь, освещало дом, и его крытая камышом крыша переливалась в закатных лучах, как струны арфы. Когда Вероника была маленькая, папа привез ей из Пинска, из книжной лавки Эдмана, большую немецкую книгу про музыкальные инструменты, и вид золотой арфы в этой книге заворожил ее. Очень хотелось выучиться на арфе играть, но взяться такому чуду в Багничах было неоткуда, и пришлось удовольствоваться настольной фисгармонией, которую папа выписал год назад из Кракова на Вероникин день рождения. Мать и фисгармонию считала блажью – говорила, лучше бы училась шить, про богатого мужа мечтать не приходится, самой придется семью обшивать, а то и на хлеб зарабатывать. Но папа уже был тогда болен, ноги у него отнялись, материнская ревность и бурные ссоры между родителями поэтому прекратились, и мать предоставила дочкины занятия его фантазиям. Давать Веронике музыкальные уроки, правда, было некому, но природный слух помог – она даже «К Элизе» Бетховена сумела разучить самостоятельно по прилагавшимся к фисгармонии нотам.

Еще дома, в сенях, Вероника натянула высокие болотные сапоги и плащ из рогожи. Когда подбежала к хате деда Базыля и не увидела его, опрометью бросилась прямо к реке, благо та разлилась до самой загороди Базылева двора.

Дед уже стоял в своем длинном, выдолбленном из цельного дубового ствола челне. Он не сказал ни слова, только бросил на Веронику мрачный взгляд. Но та не обиделась: слова она, как все полешуки, считала в большинстве случаев излишними, да и взгляд деда Базыля не казался ей таким мрачным, каким показался бы постороннему человеку. Вероника запрыгнула в челн, взяла весло и оттолкнулась от берега.

Весной Ясельда всегда разливалась широко, сливалась со множеством проток, своих и Припяти, и превращалась в настоящее море. Папа рассказывал, что древнегреческий историк Геродот еще две с половиной тысячи лет назад его описывал, и есть средневековые карты, на которых оно обозначено. Море Геродота давно высохло и оставило после себя лишь бесконечные болота. Но во время разлива и слияния всех полесских рек оно, как в древности, расстилалось до самого горизонта, и летел по нему челн, подгоняемый быстрым весенним течением.

Свернули в протоку и поплыли под стоящими в воде деревьями. В обычное время здесь была пойменная дубрава, поэтому не речная, а лесная трава видна была теперь сквозь ясную воду. И лицо Вероники отражалось в этой воде, как в зеркале, и пряди полурасплетенной русой косы, перекинутой на грудь, путались в отражении с ушедшей под воду лесной травой.

– Чего там выглядываешь? В наставку загоняй, – буркнул дед.

Вероника поспешно отвела взгляд от своего же взгляда в лесной воде.

Дед погрузил в воду сплетенный из лозы конус – наставку – и принялся опускать его все ниже, пока тот не оказался на дне. Вероника с силой водила под водой веслом, загоняя рыбу в наставку, а дед Базыль точными ударами бил рыбин багром и бросал в челн.

Снастей у него было множество – и поплавы, и катцы, и нережки, и кломли, и неводы зимние, и неводы летние; Вероника знала их все как свои пять пальцев. Но сейчас он долго рыбачить не собирался, потому и взял с собой одну лишь наставку. Еще затемно его внук Ясь на другом челне повез весь сегодняшний ранний улов в Пинск. Потому дед и отправился за рыбой на ужин, а для одной лишь своей семьи требовалось ее не много, не то что для продажи на пинском рынке.

Пока он тут же в челне потрошил и чистил рыбу, Вероника вытянула из воды наставку.

– Этих матке отнесешь. – Дед отобрал нескольких крупных язей и бросил в корзину. – Ухи наварит, или что там у вас едят.

Мать запекала рыбу в металлической рыбнице и подавала с польским соусом. Папа привык к городской еде и не хотел отвыкать. Застенок Багничи был материнским приданым, здесь она родилась и жила до того, как поехала в Краков погостить к тетке и скоропалительно вышла замуж за Франца Водынского, дружившего с теткиным сыном. Брак считался удачным: Водынские владели в Кракове мануфактурой, Франц был наследником. Никто не ожидал, что женина усадьба на болоте вдруг окажется единственной собственностью молодой семьи. Сельскую жизнь Франц Водынский ненавидел, Багничи считал западней, так и кричал когда-то жене во время ссор. Но деваться отсюда было теперь некуда: денег, оставшихся после того, как мануфактура Водынских разорилась, только на сельскую жизнь и хватало. И то если жить в глуши Полесья, где питаться можно тем, что дают река, лес и скудное поле.

То есть это родителям некуда было деваться, а Веронику папа намеревался отправить в Пинск, чего бы это ему ни стоило, и сам готовил ее к поступлению в гимназию, обучая бесполезным, по материнскому разумению, вещам.

– Отдохни, дедушка, – на обратном пути сказала Вероника. – Я с веслом управлюсь.

Не было в Багничах человека, который не умел бы управляться с веслом, и Вероника тоже умела, конечно. Стоя в челне, она будто и не управляла им вовсе, а ощущала весло частью себя, как руку или ногу.

Ветви деревьев низко склонялись над водой, и от того, что она поднялась до середины стволов, казалось, челн плывет не в настоящей, а в сказочной дубраве. Или не от этого все здесь выглядит таинственным? В лесу и на болоте что угодно ведь случается, и встреча с волколаком так же возможна, как с обычным волком, сколько бы папа ни говорил, что все эти волколаки и русалки – забабоны темных людей, а человека образованного они могут интересовать только в этнографическом смысле.

– А помнишь, ты про папарать-кветку говорил? – вспомнила Вероника.

Про папарать-кветку дед Базыль коротко упомянул вчера, выпив келишек водки. Эх, вчера и надо было побольше порасспрашивать! Водки сегодня уже нету, а без нее из деда слова не вытянешь. Может, Ясь из Пинска ему привезет?

– Помню, – неожиданно кивнул дед Базыль. – А тебе что до папарать-кветки?

Он сидел на дне челна перед Вероникой и, ей казалось, усмехался в бороду.

– Интересно же! Говорят, она только один миг цветет – как глазом моргнуть. И сияет, как падающая звезда. А правда, что в папарать-кветке душа русалки живет?

– Може и правда.

– А ты русалок видел когда-нибудь?

– Много раз.

У Вероники даже мурашки по спине побежали от любопытства.

– Ой, дедушка! – воскликнула она. – И какие они?

– Весло не утопи, – буркнул дед. – Русалки какие? Обыкновенные. Огни на болоте. В осень там не только они блукают, вселякой нечисти много.

Болот Вероника не боялась. И странно было бы бояться: они начинались сразу за холмом, на котором стояли Багничи, и тянулись далеко, до самой Волыни. Она с рождения видела их из окна усадебного дома и ходила по ним так же легко, как управляла челном. Но все-таки поежилась, представив, кого можно встретить на болотах в осенние сумерки. Волколаку еще и обрадуешься, может.

Наверное, тень испуга пробежала по ее лицу. Дед улыбнулся уже не в бороду, а во весь щербатый рот.

– Не пугайся, – сказал он. – Как встретишь нечисть, сразу работу ей давай.

– Какую же нечисти работу?.. – пробормотала Вероника.

– А любую. Лишь бы до рассвета хватило. Бабка Тэкля, когда девкой была, пошла за клюквой и целое стадо чертей встретила.

– Это, может, и не черти были, а просто дикие свиньи! – хмыкнула Вероника.

Но как ни храбрилась, ей стало совсем уж не по себе. Она покрепче перехватила весло, направляя челн из протоки в реку.

– Может и свиньи, – не стал спорить дед. – Только по болоту от них гул пошел, огни побежали, и застонал кто-то.

– И что бабка Тэкля стала делать? – прошептала Вероника.

– Она тогда не бабка была, а девка, – напомнил дед Базыль. – Коса у нее была, как у тебя. Сети, а не коса. Тэкля ее скоренько расплела и чертям задала заплетать. Так и сказала: заплетайте мне косу по одному волосу.

– И что они?

– До утра плели. Она всю ночь с места сдвинуться не могла. Нибыта и правда в сети попала. Думала, в багну затянет. Да нет – утром выбралась. Поблукала трошки и вышла к застенку. Вся трясется, глаза варьятские. Старая пани ее клюквенной наливкой отпаивала. Расспроси татку с маткой, она им рассказывала, может.

Неизвестно, рассказывала ли старая пани – так в деревне называли Вероникину прабабушку – об этом случае своей родне, но если и рассказывала, спрашивать об этом папу не стоит. Он поморщится и скажет, что лучше бы Вероника приобщалась к настоящему культурному наследию. Катулла заставит выучить, да еще на латыни, может. Или Вергилия.

Какая-то мысль промелькнула в ее голове так быстро, что Вероника не успела ухватить ее за хвостик. Но дальше плыли молча, и она все-таки смогла эту мысль догнать.

Вот папа читает ей поэму Катулла про Косу Береники, а потом показывает созвездие, которое так и называется, учит отличать его от Волопаса и Льва, и ей это интересно, правда интересно, она впитывает в себя папины рассказы, и Коса Береники видится ей потом в ясных снах. Но ведь точно так же интересно ей слушать и про папарать-кветку, и про то, как болотная нечисть Тэкле косу заплетала… А папа считает, что интересно может быть либо одно, либо другое, и если она просвещенный человек, то должна читать Катулла и Вергилия, а если верит в россказни темных людей, то и проживет свою жизнь в умственной тьме.

И кого спросить, так ли это? Дед Базыль ответит свое, папа свое, а мать в очередной раз повторит, чтобы Вероника училась петли метать и кулагу варить – пригодится, когда замуж выйдет и дети пойдут, на прислугу рассчитывать нечего, все самой придется делать.

Челн уткнулся в берег. Вероника выпрыгнула на песок, дед выбрался тоже, вытянул челн из воды, забрал из него большую корзину с рыбой. Вероника взяла вторую, меньшую, и пошла вслед за дедом к его хате.

Ясь уже вернулся из Пинска. Вместе с бабкой Тэклей он стоял во дворе у очага, сложенного из дикого камня. Над очагом висел чугунок, в котором закипала вода. Бабка сразу стала варить уху из принесенной рыбы, а дед, Вероника и Ясь пошли в хату.

– Рыбу всю Протасеня взял у меня, – сказал Ясь. – Гроши дал добрые…

В его голосе слышались виноватые нотки.

– А сам ленился поторговать, – хмыкнул дед. – Чего оптом отдал?

– Не ленился, а… Не умею ловчить, все ж знают, – вздохнул Ясь. – Обвели б вокруг пальца, что хорошего?

Весь его вид – соломенные волосы, похожий на молодую картошку нос, а главное, кроткий взгляд – подтверждал эти слова.

«Зато у него руки золотые», – подумала Вероника.

Ясь однажды вырезал для нее из дерева бусы, притом в виде цепочки. И как сумел цепочку сделать из цельного липового сука? Непонятно. А из капа – нароста на березе – вырезал шкатулку и к ней деревянный замок, маленький, но настоящий, навесной, запиравшийся деревянным же ключом. Так что его неумение торговать, конечно, нельзя было считать недостатком.

Когда дед Базыль сам возил рыбу на пинский рынок, то однажды взял с собой Веронику. Поездка с ним понравилась ей не меньше, чем с папой.

Папа водил ее в книжные магазины, которых в Пинске оказалось так много, что Вероника даже запуталась, где какие книги продаются, а потом завел в гимназию, где, он надеялся, ей предстояло учиться. Папа был знаком с директором, и тот разрешил подняться на второй этаж, где занимались девочки, а потом посмотреть зоологический кабинет с макетами животных из папье-маше и чучелами птиц, и кабинет минералогии, для которого коллекция была прислана из Вильно.

В книжных лавках и в гимназии было тихо, торжественно, и восторг смешивался в душе Вероники с робостью. А на рыбном базаре, который тянулся вдоль берега Пины, наоборот, было шумно, потому что, продавая рыбу прямо с лодок, все старались перекричать друг друга, и никакой робости она там не почувствовала, а только любопытство.

В Пинске ждала ее новая взрослая жизнь, ждали перемены, и начаться они должны были совсем скоро.

Бабка Тэкля внесла в хату чугунок, разлила уху по мискам. Вероника увидела, как золотые монетки жира плавают на поверхности ухи, и чуть не заплакала. Ведь всего этого в новой ее жизни не будет! Ни ухи с золотыми монетками, ни челна, вольно летящего по морю Геродота, ни болот с редколесьем, в котором осенними ночами мерцают души русалок… И зачем ей тогда какая-то новая жизнь, зачем самые счастливые перемены, если из-за них она лишится всего этого?

Перемен не боишься, когда не имеешь к ним тяги. Это Алеся знала по собственному опыту. Она была рассудительна, в переменах ради перемен не нуждалась и любой выбор делала разумно. Но при таком ровном отношении к себе и к миру перемены в ее жизни все равно происходили, и резкие перемены, и болезненные.

Однако в нынешней перемене ничего болезненного не было. Алеся просто перевезла свои вещи из Павшинской поймы в Подсосенский переулок, в квартиру Ирины Михайловны. Комнату ей отвели небольшую, но большая была и не нужна, тем более что высокие потолки и так создавали ощущение простора.

Характер у Ирины Михайловны в самом деле оказался не из тяжелых. Алеся без особого труда разобралась, что та равнодушна к еде – каждый день завтракает обезжиренным творогом, и это ей не надоедает, а обед, тоже очень простой, из одного блюда, либо готовит сама, либо его привозит фирма «Домашняя кухня», принадлежащая какому-то знакомому Игоря Павловича. Еще Ирина Михайловна привыкла, чтобы ее вещи находились только на отведенных им местах, в частности, чтобы английская жестяная коробочка с чаем всегда стояла непосредственно возле чайника, а не в кухонном буфете.

Все эти бытовые мелочи легко было запомнить. А ничего более крупного, значительного в жизни Ирины Михайловны уже и не было.

Стоило Алесе подумать о дробных составляющих этой жизни, как сразу же приходило в голову сравнение с жизнью собственной. Все, что она выполняла по работе – принимала больных в отделение, раздавала лекарства, делала назначенные процедуры, – было, наверное, важнее, чем чтение новостей и английских романов или раскладывание пасьянсов, то есть те занятия, которым посвящала свои дни Ирина Михайловна. Конечно, важнее, потому что Алесины действия были необходимы большему числу людей. Но по размеренности и однообразию жизни между ней и Ириной Михайловной обнаруживалось слишком много сходства. Радовать это не могло, поэтому Алеся выбрасывала ненужные мысли из головы, говоря себе: «Жить ей не скучно, и с ней не скучно. Этого достаточно».

С Ириной Михайловной действительно было не скучно. Она не рассказывала житейских историй, но и хорошо – их Алеся как раз не любила, считая неотличимыми от обычных сплетен, только в прошедшем времени, – а говорила лишь о существенных вещах. Как всякий, кто работает с постоянно сменяющими друг друга людьми, Алеся видела немало людей умных. Но те, кого интересовало бы в жизни только существенное, встречались редко. Ирина Михайловна была как раз из таких, и это это привлекало к ней даже больше, чем ее легкий характер.

– Алеся, – спросила она однажды, – легко ли вам было привыкнуть к Москве?

Алеся не считала, что привыкла к Москве, так и ответила Ирине Михайловне.

– А почему? – заинтересовалась та.

Именно интерес был в ее глазах, а не пустое любопытство.

– Жизнь здесь жесткая, – объяснила Алеся. – Гораздо жестче, чем у нас. Да вы и сами знаете.

– Я не то чтобы знаю, но понимаю. А вот как вы это поняли?

Алеся поняла это сразу по приезде в Москву. Она возвращалась вечером с работы, в метро стало плохо какому-то мужчине – сердце прихватило. В час пик вагон был полон, Алеся не сразу протолкалась к нему. И все время, пока проталкивалась, краем глаза видела, что большинство людей смотрят в свои телефоны или просто перед собой, не обращая внимания ни на что, происходящее не с ними.

– У нас бы так не было, – сказала она Ирине Михайловне. – Не то что все такие уж добрые, кто-то и помогать бы не стал, но хоть из любопытства посмотрел бы, в чем дело. А у вас здесь и любопытства в людях меньше в тысячу раз. Я потом одной нашей медсестре про тот случай рассказала, и она мне объяснила: мы в Москве постоянно окружены такой толпой людей, что у нас просто не хватит сил на себя, если будем на посторонних расходоваться.

– Отвратительно, – поморщилась Ирина Михайловна. – Человек выдает свою нравственную ущербность за качество общей жизни. Отвратительно! Надеюсь, вы не поверили этой вашей коллеге?

– Не знаю… – проговорила Алеся. – Отзывчивые люди везде есть, конечно. Но общая жизнь… Она здесь совсем другая. В Москве даже время как-то по-другому идет, – вспомнила она. – Правда-правда! Я, когда только приехала, то и дело на часы поглядывала. Думаешь, час прошел или два, а на самом деле весь день. У нас время медленное, текучее. В Пинске, на Полесье, – уточнила она. – Может, потому что мы на болотах живем.

– Ну уж, на болотах! Я недавно видела передачу про одну американскую даму, которая перед войной по вашему Полесью путешествовала. Оно тогда еще польское было. И современный Пинск тоже показывали. Очаровательный городок. – Старушка улыбнулась. – Чистенький такой, и никаких болот.

– В Пинске-то болот, конечно, нет. – Алеся улыбнулась тоже. – А Багничи на самых болотах стоят. Это деревня, от Пинска недалеко, мой папа оттуда родом. Я однажды туда к бабушке на каникулы приехала, с девчонками за ягодами пошла и потерялась. Точно как в сказке: кустик за кустик, деревце за деревце… Чуть в трясину не затянуло. Хорошо, что пастух услышал, как я кричу.

– Представляю, как ваша бабушка испугалась.

Ирина Михайловна даже поежилась.

– Да, – кивнула Алеся. – За руку меня по болотам водила после этого – учила, как по ним ходить. Говорила, в жизни все может пригодиться. Но мне не пригодилось.

– В Москве, конечно, требуются другие жизненные навыки, – тактично заметила Ирина Михайловна.

– Конечно, – улыбнулась Алеся.

– Впрочем, неизвестно, какие умения понадобятся через несколько лет. Дамы моего возраста обожают цитировать Экклезиаста и Воланда, утверждая, будто люди не меняются. Но это же не так! Люди изменились буквально на глазах, и очень сильно. И даже не в том, что касается новых технологий, а в самых простых вещах.

– В простых – это в каких?

Разговор, который Алеся сначала лишь поддерживала, чтобы не уйти невежливо сразу после того, как измерила Ирине Михайловне на ночь давление, стал вдруг жгуче интересным.

– В изначальных, я бы сказала. В том, например, что значит для человека семья.

– В этом как раз ничего не изменилось, – усмехнулась Алеся.

– Не скажите. В моей молодости жить без мужа было очень трудно, чтобы не сказать невозможно. Даже в Москве. Тяжелый быт, нищенские зарплаты – люди вынуждены были держаться друг за друга хотя бы ради выживания. А сейчас вполне можно прожить одному.

Алеся молчала. Ей не хотелось ни опровергать это, ни подтверждать.

– Вам неприятна эта тема? – догадалась Ирина Михайловна.

– Нет-нет, – поспешно возразила она. – Мне интересно, что вы про это думаете.

– Я думаю, если люди не вынуждены быть вместе, чтобы выжить, то им приходится искать какие-то другие основания для совместной жизни. И не говорите, что дети достаточное основание, – сказала Ирина Михайловна, хотя Алеся ничего такого не говорила. – Детей тоже можно вырастить одному, часто даже лучше получается. Но что-то же связывает людей? Не в метафизическом смысле, а в обычной повседневности. Чувства на роль такой повседневной связи не подходят, они слишком изменчивы. А что неизменно, что надежно в отношениях между близкими? Чему они могут и должны доверять? Вот вопросы для современного человека. Мой покойный муж дружил с одним весьма верующим иудеем, так тот утверждал, что любовь вообще не развивается, а дается сразу. А если сразу не дается, то это и не любовь. Но как ее отличить от простого сексуального влечения и как все это соотнести с терпением в построении отношений? Извините, Алеся! – спохватилась она. – Я краду ваш вечер отвлеченной болтовней.

Алеся могла бы сказать, что никаких планов на вечер у нее все равно нет, но это было бы нечестно: она разговаривала с Ириной Михайловной не потому, что больше нечем было заняться.

– С вами интересно, Ирина Михайловна, – сказала она.

– Разве? А мне кажется, в старости люди начинают изрекать одни лишь банальности.

– Все по-разному, – пожала плечами Алеся. – Вы – нет.

– Ну, может быть. Кажется, Ахматова в преклонных годах говорила: в моем возрасте интересуют уже только метафизика и сплетни. Не исключаю, что это же самое интересно не одним старикам. Если вам не трудно, достаньте мне, пожалуйста, с верхней полки Голсуорси. Захотелось перечитать.

Алеся забралась на стул, достала из книжного шкафа «Сагу о Форсайтах» и ушла в свою комнату, оставив дверь приоткрытой, чтобы услышать, если ночью понадобится помощь.

Слова Ирины Михайловны стояли у нее в памяти весь вечер.

Что неизменно, что надежно в отношениях между близкими людьми? Чему они могут и должны доверять? Алеся не знала. Но что чувства ни связью, ни опорой не являются, знала точно.

– Ну зачем ты это сделала? Почему со мной не посоветовалась?

Можно было спросить: «А зачем с тобой советоваться?» Но Алеся не спросила. Они встречались наедине не чаще раза в неделю, и драгоценного времени с Борисом было ей жаль, и просто забывала она о любых мелочах, когда приходило ее время с ним.

Алеся сидела на краю кровати, а Борис стоял перед ней и одной рукой гладил ее по голове, а другой протягивал ей бокал с шампанским. Даже два бокала, узкие, как дудочки, для себя и для нее, держал он между пальцами.

– Я сегодня утром дар речи потерял, когда в отделении тебя увидел, – сказал он. – Такая коса была!

– Она мне мешала. – Алеся взяла у него бокал. – На работе под шапочку не помещалась. И вообще…

– Что – вообще? Повзрослее выглядеть хотелось? – проницательно заметил он.

Вообще так оно и было. Борис всегда выглядел очень элегантно, и ей хотелось ему соответствовать. Конечно, они не бывают на людях вместе, но все-таки… Может, ему будет приятно видеть, что его любит эффектная современная женщина, а не примитивная девочка с косой.

То есть можно было, наверное, и из длинных волос соорудить прическу, которая выглядела бы не хуже стрижки, сделанной вчера в салоне на проспекте Скорины. Но со стрижкой нужный эффект достигался быстрее и проще.

Выпили шампанское. Алеся поставила свой бокал на пол и стала одеваться. Борис был уже одет. Он забрал оба пустых бокала и вышел из комнаты. Знал, что Алесю смущает, когда он смотрит, как она одевается.

В его объятиях не смущало ничего. Но как только размыкался их круг, не смущение даже, а тягостные мысли захлестывали ее.

Когда-нибудь это закончится. Но чем? Он сказал, что не сможет оставить сыновей. Это было год назад, в одну из первых встреч здесь, в квартире его приятеля, который уехал на стажировку в Польшу. У Бориса были от этой квартиры ключи.

– Я люблю тебя и приму любое твое решение, – вот что еще сказал он тогда.

Все двадцать лет своей жизни Алеся знала: надо делать что должно и будь что будет. В восьмом классе она выписывала в толстую тетрадку разные афоризмы – этот показался ей самым правильным. И весь ее разум, вся ее сущность говорили ей сейчас: «должно» означает расстаться с Борисом немедленно. Но любовь лишала ее и разума, и, наверное, сущности, и ничего было с этим не поделать.

Так есть ли смысл думать о том, что будет, раз ты все равно не делаешь что должно? Потому она и гнала от себя мысли о будущем, и лишь в минуты расставания с Борисом они захлестывали ее, как волны.

Может, если бы он был ее ровесником, все это закончилось бы раньше: ровесников вокруг много, все они схожи, и все ей понятны. Но Борис не просто взрослее, а значительнее, он такой один, и то, что было ей непонятно в нем – что дается лишь годами и без опыта прожитых лет понятно быть не может, – сплеталось с любовью к нему и держало сильнее, чем самые прочные сети. И так это длилось до того дня, когда Алеся поняла, что беременна.

«Быть такого не может! – похолодев, подумала она. – Я же ни одной таблетки не пропустила!».

Глупость собственного лепета была ей очевидна. Еще в колледже на лекциях по гинекологии преподаватель говорил:

– Нет ни одного противозачаточного средства, которое действовало бы стопроцентно. И никогда не будет – природа не позволит.

Вот и не позволила. Хотя зачем могла понадобиться природе Алесина растерянность и тем более отчаяние, которое охватило ее, когда первая растерянность прошла? Никакого глубокого природного смысла она во всем этом не видела.

Но разум ее прояснился. Может, прояснение имело гормональную причину? Да, наверняка так – о гормональных изменениях, происходящих во время беременности, на лекциях тоже рассказывали подробно.

И в этом прояснении разума слова, сказанные Борисом в самом начале их связи: «Я приму любое твое решение», – приобрели прямой смысл.

Решить, что делать, могла только она, решить это надо было как можно скорее, и советоваться об этом с Борисом требовалось не больше, чем о том, оставлять ли косу. Хотя значимость этих двух действий, конечно, невозможно было сравнивать. И сказать ему о беременности надо было уже после того, как у самой сложится какое-то решение. Алеся не знала, откуда у нее такая уверенность, да и решения никакого ей в голову пока не приходило…

Но после года связи с Борисом, после этого проведенного в смятении года, она своей уверенности обрадовалась.

– Вы умны, Алеся.

Обычно Игорь Павлович навещал свою маму днем, когда Алеся была на работе, поэтому виделись они не часто. И откуда бы ему знать о ее уме?

Но когда она спросила его об этом, он ответил:

– Глупые женщины не бывают красивыми. Разве что в восемнадцать лет. А вам-то не восемнадцать.

Она смутилась бы от этих слов, если бы и без них не понимала, что нравится ему. Для такого понимания не требовалось особенной догадливости, потому что он не особенно это скрывал. И то, что сегодня, застав ее дома, попросил проводить его до угла Подсосенского, а потом, когда до угла дошли, предложил посидеть в кафе, было лишь еще одним тому подтверждением.

– Мне тридцать, – сообщила Алеся.

Вернее, не сообщила, а напомнила: паспорт-то ее он видел.

– И вы очень красивы, – кивнул Игорь Павлович. – Точнее, гармоничны. Поэтому элементарная логика подсказывает, что вы умны.

Он говорил прямо, потому что был прямым человеком, а не для того чтобы ей понравиться; это она тоже уже поняла про него. Естественность его прямоты не вызывала неловкости. Можно было бы даже сказать, что она подкупала, если бы в Игоре Павловиче чувствовалось хоть малейшее желание ее подкупить.

Маргарита, с которой Алеся еще больше подружилась за полгода, прошедшие после того как та впервые пригласила ее к себе на дачу, недавно сказала про Леню Эткина, у которого работала операционной сестрой в хирургии:

– Он из таких, знаешь… Которые «менопорше» покупают.

А когда Алеся переспросила, что такое «менопорше», объяснила:

– Это английский термин. Недавно появился, я в инстаграме у кого-то видела. От слов «порше» и «менопауза». Когда мужчина от страха перед старостью покупает себе спорткар и начинает как подорванный девчонок клеить.

Игорь Павлович ездил на метро или на «Вольво» и Алесю не клеил. Она, конечно, не девчонка, но и его отношение к ней на страх перед старостью не похоже.

Погода всю зиму стояла сырая, и пока шли до кафе, Алеся продрогла. Игорь Павлович взял себе и ей гранатовый кофе, сваренный в турках на песке. Кофе принесли в деревянных бокалах. Алеся грела руки о теплое дерево.

– Вы не очень устаете с мамой? – спросил Игорь Павлович.

– Совсем не устаю. У нее легкий характер, вы же сами говорили.

– Это я так считаю. А у вас другое может быть восприятие. Скажите, могу я называть вас на «ты»? – без паузы спросил он.

– Конечно. Мне хоть и не восемнадцать, но и не шестьдесят еще. Вы могли бы и не спрашивать.

Сказав это, она подумала, что не знает, сколько лет Игорю Павловичу. Может, упоминание шестидесяти как возрастного рубежа показалось ему обидным?

– Дело не в возрасте. – Он пожал плечами. – Меня тоже можешь на «ты» называть. Я потому спрашиваю, что мы же не в Англии, чтобы такие вещи были понятны по умолчанию. Ты «Аббатство Даунтон» смотрела?

– Ирина Михайловна смотрит. А я так, краем глаза иногда.

– Вот там все очень внятно. К кому как обращаться, кто и что обязан делать, что не обязан, какую черту нельзя переходить.

– Но это же про английский высший свет, – сказала Алеся. – И действие сто лет назад происходит.

– Сейчас, думаю, поменялись только повседневные правила, и то не все. А суть прежняя: каждый англичанин знает свои права, и никто не обижается, что они не безграничны.

– Я тоже не обижаюсь, – улыбнулась Алеся. – Хоть и не англичанка.

– Не англичанка, но такая, знаешь… Нездешняя.

– Инопланетянка, что ли?

Все-таки его слова слегка уязвили ее. Мог бы и не напоминать о своем московском превосходстве!

Но оказалось, он имел в виду совсем не то, что она приезжая.

– Ты взрослая очень, – сказал Игорь Павлович. – Я таких, как ты, даже среди своих клиентов не много вижу, а они ведь серьезные люди. Но по сути в большинстве своем подростки. А ты очень взрослый человек. Европейский, я бы сказал.

– Почему европейский? – не поняла Алеся.

То есть Пинск, конечно, ближе к Польше, чем к Москве, но вряд ли он имеет в виду расстояния.

– Европейские люди умеют существовать в повседневности, – ответил Игорь Павлович. – Жить день за днем. А для наших жизнь – это взлет, порыв, прорыв.

– Разве это плохо?

Она в самом деле не понимала. Вернее, не знала по себе, что это такое. Но полагала, что если человек хочет в своей жизни взлета и прорыва, то он многого может достичь, и это положительное его качество. Тогда почему в голосе Игоря Павловича слышится неодобрение?

– В каких-то ситуациях неплохо. – Он пожал плечами. – В каких-то даже хорошо – в войну, например, или перед революцией, как сейчас.

Слова про революцию, да еще произнесенные таким обыденным тоном, как будто это всем очевидно, Алесю удивили. Какая революция, где – в Москве? С чего бы? Она хотела спросить, что он имеет в виду, но Игорь Павлович продолжил свою мысль в другом направлении, и оно показалось ей более важным, чем рассуждения о том, что не имеет отношения к ее жизни.

– Но повседневность нам скучна, – сказал он. – Обходиться с ней мы не умеем. А между тем она существует объективно, никуда от этого нашего неумения не девается. И поскольку на подростковом отношении к жизни долго не протянешь, дыхание у нас короткое. Не на долгую дистанцию. Да ведь об этом еще Чехов в «Иванове» писал, ты читала, наверное.

Он был приметлив и, конечно, обратил внимание, что она берет книги из большого книжного шкафа в гостиной, где стоит русская и зарубежная классика. И Чехова тоже брала, притом недавно. Да и Ирина Михайловна, может, говорила ему, что Алеся прочитывает все новые книги, которые он покупает для матери. Чтение еще в детстве стало для Алеси привычкой, и даже сейчас, когда забот у нее было не в пример больше, чем двадцать лет назад, она эту привычку не утратила, хотя читать удавалось только перед сном и совсем понемногу.

Что именно писал Чехов про короткую дистанцию, она, правда, не помнила, но говорить об этом Игорю Павловичу не стала.

– Ты выглядишь естественно в любых интерьерах, – неожиданно и как-то невпопад заключил он. – А это тоже качество свободного человека. Взять еще кофе? Персиковый, может, или медовой?

– Нет, спасибо, – отказалась Алеся. И, вертя в руке пустой бокал, заметила: – Не думала, что для кофе дерево подходит.

– Дерево для всего подходит.

– Вообще-то да. Моя мама историей интересуется, народными ремеслами. И старинные вещи собирает. Так у нее шкатулка с навесным замком есть. Всё деревянное, даже ключ.

– Ух ты! Кто же такое сделал?

– Неизвестно. Мама эту шкатулку в Багничах нашла. Там было имение наших предков. Ну, не настоящее имение, не фольварк, а так, застенок. Почти крестьянское хозяйство.

– Ты тоже историей интересуешься?

– Не то чтобы… Просто… В общем, было время, когда я много читала. – Она подумала, сейчас он спросит, что это за время такое было, и придется отвечать, а не хочется, поэтому поспешно добавила: – К тому же мама у меня учительница и любит обо всем, что сама знает, всем рассказывать. Ну и мне рассказывала.

– Что она преподает?

– Белорусский язык и литературу.

– А ты по-белорусски умеешь говорить? – с интересом спросил он.

– Конечно.

«Сейчас попросит что-нибудь сказать и будет удивляться, что паляванне – это охота, а не поле, а самотный – одинокий, а не смутный», – подумала Алеся.

Но Игорь Павлович сказал другое:

– Ты ничего о себе не рассказываешь. Почему?

– Потому что мало кому интересно слушать про другого. В основном про себя самого.

– Уверена?

– Ну, ради сплетен может быть и к другому интерес. Но ради сплетен зачем о себе рассказывать?

– Взрослая, взрослая, – повторил Игорь Павлович. – Даже слишком. – И, наверное, почувствовав ее мгновенно возникшую настороженность, попросил: – Расскажи хоть про вашу старину. Мне не для сплетен. Просто для личного развития. Где бы я еще послушал про этот, как его – фольварк?

– Застенок. Но я про это мало что знаю. Так, легенды о прабабушке.

– Кто она была?

В его голосе действительно слышался интерес. Как в тот день, когда они ехали в тамбуре битком набитой электрички, глядя в исхлестанное летним ливнем окно и разговаривая о вещах неважных, но почему-то увлекших их обоих.

«Я слишком спокойно вспоминаю тот день, – вдруг подумала Алеся. – Но так и надо, может?»

Ответить себе она не могла. Поэтому лучше было ответить Игорю Павловичу, даже при том, что и на его вопрос она могла ответить не многое.

– Она была из обедневшей шляхты, – сказала Алеся. – Училась в пинской гимназии, но закончить не успела – война началась, Первая мировая. Потом революция.

– Как ее звали?

– Вероника.

Вероника так устала за ночь, что к утру ее стали посещать предательские мысли – мол, и нечего своей усталости стыдиться. Но она эти мысли от себя гнала так же, как желание упасть на свободную койку и уснуть крепким сном. Правда, коек свободных в госпитале не было, так что если б и не гнала свои малодушные намерения, все равно не удалось бы их осуществить.

Керосин в лампе заканчивался, фитиль дрожал, затейливые тени колыхались на стенах, и ощущение тревоги, обычное перед рассветом, от всего этого усиливалось.

Вероника потерла виски, это всегда помогало прогнать сон. Доктор Мазурицкая говорила сестрам милосердия:

– В ваши годы силы уходят медленно, а восстанавливаются быстро. Пользуйтесь этим и работайте, не щадя себя.

Весь этот год казался Веронике вспышкой молнии. И вместе с тем дни этого года были схожи до полного неразличения. Даже непонятно, как такие разные ощущения времени соединяются в ее сознании.

Прошлым летом, как только она закончила краткосрочные курсы сестер милосердия, начались бои за Волынь и фронт стал стремительно приближаться к Пинску. С тех пор ее жизнь переместилась в госпиталь. В комнатку, которую для нее снял папа, когда она поступила в гимназию, Вероника теперь приходила только спать, и то не всегда: если дежурство заканчивалось поздно, то безопаснее было оставаться в госпитале на ночь. А теперь линия фронта дошла уже до городских предместий, раненых везли и везли, и даже если бы сестры были так бесстрашны, что решились бы гулять по улицам в темноте, у них уже ни единого вольного часа не оставалось для прогулок.

– Панна Вероника, подойдите ко мне, прошу!

Вероника пробежала взглядом по шеренге коек в офицерской палате. Но и взгляда ей вообще-то не требовалось, чтобы понять, кто зовет: сердце отозвалось на этот голос состраданием.

– Я думала, вы спите, – сказала она, подходя к койке, что стояла под самым окном.

– Не сплю. Смотрю на вас. Вы посидите со мной?

– Меня могут вызвать.

Сказав это, Вероника все же присела на край койки.

– Если вызовут, вы уйдете, – произнес Винцент.

Его глаза беспокойно блестели от света месяца, глядящего в окно.

– Очень вам больно? – спросила Вероника.

Доктор Волков сегодня утром подтвердил, что ногу удалось сохранить, но опасность гангрены еще остается.

– Это неважно, – сказал Винцент.

– Что же тогда важно?

Он не ответил. В глазах его мерцало особенное, не от болезни происходящее волнение.

Вероника положила ладонь ему на лоб, почувствовала легкий жар. Но по сравнению с предыдущей неделей температура у него все-таки спала.

В ту неделю в боях наступил перерыв, раненых несколько дней привозили поменьше. Койку доставленного с передовой уланского капитана Лабомирского отгородили от общей палаты занавеской, и Веронике поручили его выхаживать, потому что доктор Волков надеялся спасти ему ногу, а процесс этот, по его словам, требовал постоянного попечения.

И она дежурила у кровати Лабомирского дни и ночи, почти без сна, но не чувствовала усталости, разговорами отвлекая его от боли и забытья.

Вероника думала тогда, что Винцент отвечает ей лишь машинально. Но после того как ему стало получше, выяснилось, что он помнил каждое ее слово.

Как раз сейчас это подтвердилось вновь.

– Вы получили известие от матери? – спросил он.

Вероника еще две недели назад написала в Багничи. Письмо пришлось передавать с оказией, через внучку деда Базыля, которая привезла в Пинск рыбу, и только с подобной же оказией можно было ожидать ответа.

– Да, – ответила она. – Вчера получила.

– Что она вам советует?

– Я не спрашивала у нее совета, – пожала плечами Вероника.

– Вы самостоятельная барышня.

Винцент улыбнулся. Она хотела убрать ладонь с его лба, но он быстрым и легким прикосновением удержал ее.

– Дело не в моей самостоятельности, – ответила Вероника. – Просто мы здесь находимся в прифронтовой черте, сразу же узнаем сводки, понимаем, что происходит и чего ожидать. А мама живет в глуши и питается случайными вестями. Что же она может мне посоветовать?

– Возможно, предложит приехать к ней.

– Этого точно не предложит. – Вероника покачала головой. – Все Полесье уже под немцами.

– И ваш маёнток тоже?

– Нет. Но лишь потому, что до него трудно добраться. Болота кругом.

– Тогда, быть может, вы примете мой совет?

Винцент перенес ее руку к себе на грудь. Сквозь бязь госпитальной рубахи Вероника почувствовала, как быстро и тревожно бьется его сердце. Не хотелось произносить ни слова. С трудом стряхнув сладостное оцепенение, которое охватило ее, она произнесла:

– Я слушаю вас, пан Лабомирский.

– Меня эвакуируют в Минск, – сказал Винцент.

– Знаю, – кивнула Вероника. – Доктор Волков еще позавчера предупредил, чтобы я готовила вас к эвакуации. То есть не вас одного, – быстро поправилась она. – Еще капитана Дивасовича, и поручика Малынко, и…

– Я прошу вас поехать со мной, – перебил Винцент.

Сердце у нее замерло и тут же стремительно заколотилось от его слов. Однако она произнесла ироническим тоном:

– Вы так говорите, будто предлагаете мне бежать ночью из дому. На седле перед вами, как в романе Вальтера Скотта.

– Почел бы за честь. – Винцент улыбнулся в ответ на ее иронию. Блеск в его глазах из тревожного сделался ясным и ласковым. – Но, к сожалению, в седло я теперь сяду не скоро. Поэтому мне остается лишь просить вас сопровождать мои носилки.

– Вы и сами понимаете, что это невозможно.

– Нисколько не понимаю. Почему?

– Я приняла на себя обязанности сестры милосердия. – Вероника постаралась интонацией смягчить сухость своих слов. – И должна оставаться в госпитале, пока не будет иного распоряжения.

– Но немцы вот-вот возьмут Пинск! И не останется же госпиталь при них. То есть госпиталь, наверное, останется, где-то же и немецких раненых придется лечить. Но вряд ли этим будете заниматься вы.

– Я дождусь общего распоряжения, – твердо повторила Вероника.

– Если это будет распоряжение эвакуироваться в Минск, вы его выполните?

– Конечно, я же сказала.

– В таком случае мы окажемся в Минске разом. Вероника… – Он чуть сжал ее пальцы. – Я понимаю, все это слишком скоропалительно. Но ведь война. Смогу ли позже сказать вам то, что готов сказать сейчас? Я люблю вас и прошу вашей руки – вот мои слова.

За этот краткий и бесконечный военный год Вероника поняла то же, о чем и он говорил сейчас: что само понятие времени исчезло. Через час, завтра, через год – все эти сроки уравнялись, и каждый из них может не наступить никогда.

И все-таки ее охватила растерянность.

– Вы… Не обманываете ли вы себя?.. – чуть слышно проговорила она.

– Ни себя, ни вас. Если согласитесь, мы можем обвенчаться немедленно. Ведь вы католичка?

– Да.

Она кивнула машинально, и вышло, будто соглашается с немедленным венчанием.

– Я попрошу, чтобы ксендза позвали в госпиталь. Ведь в Пинске есть костел? Ну конечно есть. Ксендз придет быстро.

Вероника молчала. Да, война, да, ничего нельзя откладывать. Но замужество… Винцент нравится ей, она в него, может быть, даже влюблена, ей не с чем сравнивать, поэтому она не знает наверняка… Но связать с ним свою жизнь, и навсегда связать, перед Богом…

Наверное, он почувствовал ее колебания. Конечно, почувствовал, потому что поспешно проговорил:

– Пожалуйста, не отказывайте мне… сразу. Простите, что испугал вас таким натиском. Мне он не был свойствен, но война никого не делает лучше. Прежде я просил бы вас принять помолвочное кольцо, представил бы родителям. А теперь веду себя как…

– Ваши родители живы?

Вероника перебила Винцента, чтобы избавить от неловкости его и себя.

– Да. – Кажется, он тоже рад был избавиться от этой их общей неловкости. – Они живут в Кракове и будут счастливы моим выбором, я уверен.

– Мой папа тоже был из Кракова. Он умер два года назад.

– Соболезную вашему горю. Вам нравится Краков?

– Я никогда там не была. Родилась в Багничах, это пятьдесят верст от Пинска. Папа хотел повезти меня в Краков, но мы были стеснены в средствах, а надо было платить за мою гимназию… К тому же он был болен, на докторов тоже требовались деньги. А потом папа умер. Надо было хлопотать, чтобы мне доучиться на казенный кошт, и мама уже собиралась… Но тут война, и я сочла, что правильнее будет оставить гимназию и пойти на курсы сестер милосердия.

Винцент молчал, глядя на нее каким-то странным взглядом. Вероника не могла понять, что означает это молчание и этот взгляд.

– Вы сама гармония… – наконец проговорил он. – Кругом кровь и хаос, мир летит в пропасть, я видел это своими глазами, ощутил собственной шкурой. Но в это перестаешь верить под светом ваших чудесных глаз. Простите мне такие банальные слова! Но глаза у вас правда чудесные. Даже цветом. Я никогда такого чистого цвета не видел. Вы, наверное, любите стихи? В нашем полку служил поэт из Петербурга, Гумилев, мы подружились, я с голоса записал несколько его стихов, хотел бы показать вам, они у меня в блокноте. «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд и руки особенно тонки, колени обняв…» Непременно покажу! Думаю, он хороший поэт, хотя в этом могу ошибаться. Но человек точно храбрый и порядочный, тут ошибки нет. Не знаю, жив ли он. После того боя за Логишином… уланский полк не для этих клятых болот…

Вероника поняла, что Винцент устал: речь его сделалась слишком быстрой и лихорадочной, начала путаться.

– Вам надо отдохнуть, – сказала она. – И давайте помолчим, прошу вас. Наш шепот беспокоит раненых. Постарайтесь уснуть.

Вряд ли, впрочем, кого-то беспокоил шепот: тишина не устанавливалась в палате ни днем, ни ночью, раненые стонали и вскрикивали во сне.

– Да-да, – покорно произнес Винцент. – Я постараюсь. Но вы подумаете о моем предложении? Я буду ждать вашего ответа, если не здесь, то хотя бы в Минске. Проклятая война чем-нибудь да закончится. Мы поедем в Краков, я должен вам его показать. И Париж тоже. Я был там всего однажды и собирался снова. Мы можем поехать вместе, это зависит только от вас.

За окном громыхнуло так гулко, что зазвенели стекла и даже месяц, казалось, зазвенел, забившись о стекло. Вероника вскочила.

– Мне надо идти, – поспешно сказала она.

Винцент, казалось, не обратил на гул ни малейшего внимания, хотя этот звук отличался от всех прежних, которые уже привычно было слышать.

– Не отказывайте мне, коханая моя, прошу вас! – горячо проговорил он.

– Мы после поговорим. – Вероника быстро коснулась губами его лба. – Постарайтесь уснуть.

«Вряд ли удастся», – подумала она.

А когда самой доведется поспать, уж и вовсе непонятно.

Перед тем как уйти с работы – сегодня отпросилась пораньше, договорившись, что Оля Меликян ее подменит, – Алеся заглянула в седьмую палату к Смирнову.

– Спасибо, Алеся, у меня все хорошо, – заверил он.

– К вечеру слабость не появляется? – все-таки уточнила она. – Голова не кружится?

У Смирнова была аритмия, давление то повышалось, то падало, и назавтра был назначен консилиум, на котором должно было решиться, лечить его консервативно или перевести в хирургию, чтобы поставить кардиостимулятор.

Алеся легко находила общий язык с любыми больными, даже с самыми капризными, и тем более с такими, как Смирнов, спокойными и деликатными.

– Голова кружится, но в меру. Везде хожу без эксцессов, – ответил он.

– Везде ходить не надо, – напомнила Алеся. – Только в туалет. На УЗИ я вас завтра в кресле отвезу.

– Завтрашний день сам о себе подумает. – Смирнов улыбнулся. – Идите домой, Алеся, не беспокойтесь. Хороших вам выходных. А у вас глаза светятся, – заметил он. – Может, и не домой идете? Может, и не одна?

– Все может быть.

Она улыбнулась тоже.

– Тогда тем более хороших выходных. Празднуйте жизнь.

Пожелание можно было считать своевременным. И в сестринской, переодеваясь, и в вагоне метро, и когда вышла на Трубную площадь, Алеся понимала, что ее улыбка вызвана именно предчувствием праздника, это Смирнов угадал.

Она пришла рано, в театр дальше вестибюля еще не пускали, но Игорь в вестибюле и ожидал.

– Спустимся в буфет? – предложил он. – Выпьем что-нибудь аутентичное. Спектакль иммерсивный, буфет должен быть соответствующий.

Что он имеет в виду, Алеся не поняла, но это лишь подогрело ее любопытство. Шампанское, ей казалось, играло даже в кончиках пальцев, а не только в бокалах, которые Игорь принес им обоим из бара, когда они спустились в подвал, где находился театральный ресторан. В московских ресторанах Алеся не бывала, да что там, не ходила даже в самые простые кафе, поэтому не могла оценить, хорош этот ресторан или плох.

Он назывался «Оливье» – оказалось, не в честь салата, а в честь повара, который этот салат когда-то придумал.

– Как раз здесь и придумал, – сказал Игорь. – В этом здании ресторан «Эрмитаж» был, знаешь? Где со Стивой Облонским обедал Левин, когда в Москву приезжал делать предложение Кити.

Можно было удивиться, что он привел именно этот пример, но Алеся не удивилась.

У нее как раз недавно случился разговор об «Анне Карениной». Узнав, что Алеся любит эту книгу, Ирина Михайловна сказала:

– Последний раз я читала ее в университете, и то лишь ради экзамена.

В ее голосе звучала такая явная неприязнь, что Алеся спросила:

– Почему?

Хотя практически все люди, которых она знала, не читали «Анну Каренину» вообще, и задавать им такой вопрос было бы даже смешно.

– Потому что не существует причин, по которым женщина может бросить своего ребенка, – отрезала Ирина Михайловна. – И я не понимаю, зачем должна читать про такую женщину.

Алеся промолчала, и этот неприятный для нее разговор прекратился. Значит, Ирина Михайловна рассказала о нем Игорю, потому тот и упомянул теперь про Левина и Облонского.

– Хочешь, оливье как раз и возьмем? – предложил он. – Или пожарские котлеты можно, тоже хороши и тоже аутентичны.

– Вы часто ходите в этот театр? – спросила Алеся.

Сама она про театр на Трубной площади никогда не слышала даже. Но мало ли про что она не слышала в Москве.

– Скорее, в этот ресторан, – ответил Игорь. – Работаю рядом, а у них бизнес-ланч хороший.

– А я в театрах вообще почти не бываю, – вздохнула Алеся.

– Ты так вздыхаешь, будто признаешься в чем-то неприличном.

– Так и есть. Не то что неприлично, но нехорошо все-таки. Столько театров в Москве, а я только раза два, может… К театру, наверное, надо с детства привыкнуть, а если не привык, то уже и не полюбишь.

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Меня в детстве по театрам, конечно, водили, как всякого московского мальчика из приличной семьи. Но как только водить перестали, я это дело прекратил. Не появилось собственного интереса. Так что теория твоя ошибочна.

– Зачем же вы меня в театр пригласили? – удивилась Алеся.

– Ну… Такую девушку, как ты, положено приглашать в театр.

Алеся хотела спросить, кем положено и что значит «такую, как ты», но ей показалось, что он произнес это с некоторым смущением, и она не стала его расспрашивать.

– Не понравится – уйдем, – сказал Игорь.

«Ну уж нет, – подумала Алеся. – В любом случае до конца досмотрю».

Но заставлять себя оставаться до конца ей совсем не пришлось. Как только, допив шампанское и съев оливье, который в самом деле оказался очень вкусным, они с Игорем поднялись в фойе и остановились перед широкой мраморной лестницей, она сразу поняла: есть здесь что-то, ощущаемое ею как близкое, хотя и совершенно непонятно почему. То ли лестница эта, то ли большие старинные зеркала, то ли…

Додумать, что это может быть, Алеся не успела. На лестнице появился веселый молодой человек и сообщил, что он будет сопровождать во время прогулки по театру тех зрителей, которым сейчас раздаст бейджи, а других зрителей будет сопровождать другой молодой человек, а третьих – третий, и так они все совершат удивительное путешествие во времени и пространстве по единственному особняку на Трубной, который сохранил свои исторические интерьеры.

Еще в ресторане, когда Игорь отходил к стойке за шампанским, Алеся заглянула в Википедию и выяснила, что означает слово иммерсивный. Так что предложенная молодым человеком программа ее не удивила.

Но все, что было дальше, удивило, и очень. Точнее сказать, ошеломило. И не какими-нибудь особенными театральными эффектами, и не игрой актеров, которая показалось ей довольно простой, а ощущением, к которому Алеся совсем не была готова.

То, что происходило в этом старинном доме – не сегодня и не в любой день, который она знала по своей жизни, а в другие, очень давние дни, – было так значительно, что собственная ее жизнь не то что не могла с этим сравниться, но даже прикоснуться к этому не могла.

Спустились в подвал, и актер, одетый по моде девятнадцатого века – Алеся не знала его фамилии и не узнала в лицо, – рассказал, что в этом подвале собирались самые страшные бандиты Москвы, потому что Трубную площадь окружала Грачевка, в которую даже днем опасно было заглядывать обычному человеку и которую Горький описал в пьесе «На дне».

– Но здесь же и тогда был дорогой ресторан? – повернувшись к Игорю, тихо спросила Алеся, пока актеры разыгрывали сценку, в которой труп случайного прохожего прямо из этого подвала, чуть не из-под ног зрителей, сбрасывали в реку Неглинку. – Как же он в таком страшном районе находился?

– Так в любом большом городе бывает, – негромко ответил Игорь. – Я недавно в Сан-Франциско отель наугад забронировал, первый попавшийся, на одну ночь. Так еле таксиста нашел, чтобы из аэропорта туда повез, все отказывались. Улица такая, что и я бы отказался: типы какие-то мрачные бродят, марихуаной пахнет… А за углом все сияет, банки работают, бутики. Так живая жизнь и устроена, хорошо это или плохо, не знаю.

Алеся тоже не знала, хорошо или плохо, что жизнь устроена так противоречиво. Раньше она вообще не думала об этом и никаких контрастов не замечала ни в Пинске, ни даже в Минске. Москва же оказалась особенным городом, она поняла это сразу, как только сюда приехала, и с каждым днем это ощущение лишь умножалось. А сейчас, в подвале старинного особняка, оно не просто умножилось, но сделалось острым и, к Алесиному удивлению, почти болезненным.

«Я не часть всего этого, – подумала она. – Ни контрастов этих, ни вообще этой жизни».

Почему ее это ранит, было непонятно. Но задумываться оказалось некогда – провожатый повел свою группу наверх, в другие комнаты этого необъятного дома. И там, в этих комнатах, в зимнем саду, в залах и на мраморных лестницах, закружилось такое действие, что Алеся едва успевала вертеть головой, чтобы ничего не пропустить.

То есть само по себе действие было понятным: плясали под низкими сводами девушки из публичного дома, который, оказывается, когда-то обретался здесь среди множества других заведений, звучал рояль в зале, где Чайковский хотел отметить свадьбу, но вместо праздника вышел скандал, потому что на невесту он не мог смотреть без отвращения, гудела студенческая гулянка в честь Татьяниного дня, Чехов вел разговор со своим издателем Сувориным, а в главном зале, золотом и пурпурном, пел Шаляпин и зрителям поднесли шампанское…

Но не действие Алесю поразило, а возрастание того чувства, что возникло у нее сразу – огромной, какой-то очень значительной жизни, которой пронизано это пространство, и не только внутри театра, но и за его стенами.

Когда вышли на бульвар, голова у Алеси еще кружилась – то ли от шампанского, которым закончился иммерсивный спектакль, то ли от неутихающего волнения.

А в пространстве, сразу их окружившем, волнения не чувствовалось совсем. Апрель в этом году был теплый, лопнули почки на деревьях бульвара, а на его клумбах тюльпаны, еще не распустившись, уже приобрели цвет.

– Как он называется? – спросила Алеся.

Она хотела узнать, как называется бульвар, а вышло непонятно, будто она о тюльпанах спрашивает.

Но Игорь понял и ответил:

– Петровский.

Свободе и пространству Петровского бульвара не мешала домашняя замкнутость его контура.

– Понравилось? – спросил Игорь.

– Да, – кивнула Алеся. – Спасибо, что вы меня пригласили в этот театр. У него здание очень необыкновенное.

Не о здании хотелось сказать, а объяснить то, о чем думала весь вечер: что она не ощущает своей причастности к тому огромному и важному, что вдруг отчетливо поняла сегодня и про этот дом на Трубной, и про саму Трубную площадь, и про Петровский бульвар, и про Москву… Ко всему этому она не чувствует себя причастной, и это необъяснимо угнетает ее. Сказать-то можно… Но Алеся не понимала, как выстроить слова в таком порядке, который сам собою объяснял бы ее неясные чувства и мысли.

Ей показалось, что Игорь почувствовал заминку в ее голосе. Сейчас начнет расспрашивать, что ее смущает, и придется все-таки объяснять, неумело и неловко. Но он спросил другое:

– Так и не хочешь меня на «ты» называть?

Ответ на этот вопрос тоже не казался легким, но Алеся вдруг вспомнила английские романы, которые то и дело попадались ей на глаза в квартире Ирины Михайловны, и с честностью, присущей всем их героям, хоть положительным, хоть отрицательным, ответила:

– Мне трудно называть вас на «ты».

– Почему?

Он остановился, вглядываясь в ее глаза.

– Потому что я не знаю, нужно ли это.

Второй честный ответ дался уже легче, чем первый.

– Нужно ли тебе? – уточнил Игорь.

– И мне, и вам.

– О себе могу сказать: да, нужно. О тебе – как раз и спрашиваю.

Все-таки он тоже читал английские романы, наверное. Или москвичи в подобных ситуациях честны так же, как англичане? Во всяком случае, прямота, с которой он ответил, явно не вызвала у него ни заминки, ни неловкости. И волнения в его голосе не послышалось – он просто сказал что думает, а теперь ожидает, что и она сделает то же самое.

– У меня есть… обстоятельства. Я должна их учитывать, – сказала Алеся.

– Какие обстоятельства мешают тебе называть меня на «ты»?

– Не называть мешают, а понять, нужно ли это.

– Нужно ли переходить черту доверительности?

– Да.

Все-таки хорошо, что он прямой человек. А то она так и мямлила бы, наверное.

– Ты мне когда-нибудь эти свои обстоятельства объяснишь?

– Да.

Это Алеся произнесла уже твердо, потому что это была правда. И такая правда, которую Игорь должен знать, раз уж она работает и живет у Ирины Михайловны.

– Не хочешь поужинать? – спросил он.

– Так нас ведь прямо в зале накормили, – удивилась его вопросу Алеся.

В конце спектакля зрителям действительно поднесли не только шампанское, но и закуски, которые, наверное, напоминали те, что готовил здесь когда-то повар Оливье. Угощение тоже было частью иммерсивности.

– Да я и не ем так поздно, – добавила она. И вдруг поняла: ведь Игорь приглашает ее в ресторан и вряд ли думает при этом именно о еде. Смутившись от собственной неловкости, Алеся поспешила сказать: – И домой уже пора. Ирина Михайловна знает, что я не в ночь сегодня. Будет меня ждать.

– Она уже спит.

– Откуда вы знаете?

– Позвонил ей. Предупредил, что ты в театре.

Его тон сделался отстраненным.

– В театре с вами? – помолчав, спросила она.

– Конечно. Думаешь, я должен это скрывать?

Алеся так не думала. Игорь давно разведен, и бывшая его жена давно уже замужем, а взрослый сын живет в Германии. Все это Ирина Михайловна не то чтобы рассказала ей, но как-то постепенно сообщила за те полгода, что Алеся жила в ее квартире. И отношения у матери с сыном не такие, чтобы он стал скрывать, кого приглашает в театр, это было ей понятно. И относится Ирина Михайловна к Алесе доброжелательно, и, наверное, не была бы против, если бы Игорь стал с ней спать – рассудила бы, что это лучше, чем неудачная женитьба или какие-нибудь губительные страсти. Правда, к страстям Игорь вряд ли склонен, к губительным уж точно.

«О чем я думаю? – одернула себя Алеся. – При чем здесь «спать» вообще?»

– Все-таки я пойду, – сказала она. – Завтра на работу.

– Я тебя отвезу.

– Да зачем же? Отсюда близко, я на метро.

– Постой здесь, сейчас подъеду.

Пока он ходил за машиной, Алеся думала, как же это дорого – приезжать на машине в театр и парковаться на Бульварном кольце, просто немыслимые какие-то деньги. Но когда сказала ему об этом, Игорь ответил:

– Работаю рядом, я же тебе говорил. Машина у меня на офисной парковке.

В машине Алесе показалось, что между ними возникло какое-то напряжение. Во всяком случае, она его чувствовала. Наверное, из-за того, что отказалась с Игорем ужинать.

Чтобы развеять это ощущение, она спросила:

– А где вы работаете?

– В консалтинговой фирме.

– Кем?

Последний вопрос был довольно бессмысленный. Что такое консалтинговая фирма, она не знает, так что все равно не поймет его ответ.

– Владельцем, – ответил Игорь. И догадливо добавил: – Консалтинг – это, по-русски говоря, консультации. В моем случае на рынке нефти и газа.

– Вы, наверное, в Губкинском учились, – догадалась Алеся. – У моей подруги Маргариты племянник в этом году поступает. Там конкурс какой-то несусветный. Высший балл чуть не по всем предметам требуют. И все равно без блата не поступить.

Но оказалось, что она ошиблась. Не в смысле вступительных баллов, а в смысле его биографии.

– Учился я в ИСАА, – ответил Игорь. – В Институте стран Азии и Африки. Работал в Иране, в Ливане. В корпунктах ТАСС. Еще в советское время, – уточнил он. – Потом идеология, к счастью, кончилась, и я решил заняться чем-то прибыльным.

– Но откуда же вы знаете про нефть и газ? – удивилась Алеся. И тут же спохватилась: что за дурацкий вопрос! И бестактный вдобавок.

Он усмехнулся.

– Отец однажды сказал, когда пьяный плотник нам на даче – в Мамонтовке, где мы с тобой познакомились, – крыльцо наперекосяк начал делать: неужели я, человек с высшим образованием, с тремя языками, не разберусь в том, в чем разбирается какой-то алкаш? Плотника отпустил с богом и сам крыльцо это сделал. Вот и я примерно так же в перестройку рассудил: у меня три языка, полжизни на Ближнем Востоке, неужели не разберусь в том, в чем какой-нибудь мальчишка после Губки разбирается?

– Разобрались? – с любопытством спросила Алеся.

– Обижаешь!

Да, она нравится ему, это понятно ей давно и сейчас подтверждается тоже – и усмешкой его, и доверительностью тона.

«Наверное, это хорошо?» – подумала Алеся. «Наверное» смущало ее так же, как знак вопроса в конце этой мысли.

В Подсосенском переулке Игорь въехал за ограду во двор.

– Спасибо, – сказала Алеся. – Я всю ночь буду думать о спектакле.

– Лучше спи. Тебе на работу вставать, – напомнил он.

– Само будет думаться, – уточнила Алеся.

– Мама все-таки не спит, – сказал Игорь, взглянув на освещенное окно. – Я поднимусь.

«Сколько вечеров еще осталось к ней подниматься? Нельзя упускать ни одного», – это Алеся услышала в его голосе, прочитала во взгляде. Хотя и не объяснила бы, каким образом услышала и прочитала.

Дверь в комнату Ирины Михайловны была, как обычно, приоткрыта. Но когда Игорь и Алеся вошли в прихожую, та не окликнула их, и это было уже необычно. Еще не осознав этого, Алеся уже бежала по коридору к двери спальни.

Ирина Михайловна держала книгу в руке, лежащей поверх одеяла. Она никогда не засыпала за чтением, всегда откладывала книгу на тумбочку перед тем как выключить свет. И что сейчас она не спит, Алеся поняла с порога. Поэтому, когда подошла к Ирине Михайловне и коснулась ее руки, то сердце сжалось не от удивления, а сразу от горя.

Все, что происходило в следующие часы, Алеся видела будто со стороны. «Скорая», полиция, опередившие всех сотрудники похоронного бюро, носилки, суровая суета… Игорь не был растерян – звонил по телефону, открывал двери, отвечал на вопросы, расписывался в протоколе… Но когда все это еще не началось, когда он стоял у кровати матери и смотрел в ее спокойное лицо, Алеся увидела, как он подавлен, как белы на его сжатых руках костяшки пальцев, и, увидев, не забыла этого потом, когда квартира уже наполнилась посторонними людьми и вид у него стал почти такой же, как обычно.

Ушли врачи и полицейские. Вынесли носилки, на которые положили Ирину Михайловну.

Стояла глубокая ночь, и тишина в доме стояла такая, какой, Алесе казалось, не бывает в никогда не утихающей Москве.

Она не знала, что ему сказать, когда он вернулся, проводив мать. «Примите мои соболезнования»? Эта фраза обдавала таким холодом и безразличием, что неловко было и слышать ее, и тем более произносить. В Багничах на похоронах плакальщицы выли: «А дзякуй жа табе, мая мамачка, за твае гадаванне-шкадаванне», – и это казалось еще хуже.

Но и отстраненные соболезнования, и похоронный вой – это нужно, наверное. Иначе непонятно, что делать в мертвой тишине.

Поколебавшись, Алеся открыла кухонный шкаф, достала бутылку. Вина в ней осталось около трети. Это белое французское вино принесла неделю назад школьная подружка Ирины Михайловны, и они выпивали тогда под воспоминания об учителе математики, в которого обе были влюблены в десятом классе. Математика звали необычно, Илларион Илларионович. Алеся не поняла, зачем всплывает в ее памяти это имя. Да, она растеряна.

– Я не буду, – сказал Игорь, увидев бутылку в ее руках. – Выпей, если хочешь.

– Не хочу. Но, наверное, надо…

– Думаешь? Ладно.

Она разлила вино в два бокала, выпили молча. Вино выдохлось, хотя бутылка была плотно заткнута высокой витой пробкой с верхушкой из разноцветного стекла. Ирина Михайловна говорила, что пробка венецианская.

– Царство небесное, вечный покой, – все-таки произнесла Алеся.

Растерянность ее сразу прошла. Это были простые и ясные слова.

– Я здесь переночую? – сказал Игорь.

Вопросительная интонация очень явственно слышалась в его голосе.

– Конечно. Это же твой дом.

– Посидим немного? Теперь слышалась просьба. – Правда немного, – повторил он.

– Конечно, – повторила и Алеся.

Они сидели друг напротив друга за кухонным столом. Обыденность этого стола, чайной коробочки, плиты с кастрюлькой, еще теплой после того, как Ирина Михайловна поужинала, вдруг показалась невыносимой. Алеся подумала, что Игорь чувствует это острее, чем она.

– Жизнь кажется бессмысленной, – сказал он. – Думал, что я готов к маминой смерти. Но оказалось, эгоизм слишком силен.

– Почему эгоизм? – не поняла Алеся. – Чей эгоизм?

– Мой, чей еще. Сразу сознаешь, что больше ты никому не нужен. А это не главное, что надо было бы сейчас сознавать.

– Ну что ты… Как же никому не нужен? У тебя ведь сын.

– Он сейчас в таком возрасте, когда необходимости во мне, если она вообще есть, ни уже, ни еще не сознает.

– Разве бывает такой возраст?

– У меня был. У твоего сына почти наверняка наступит тоже. Будь к этому готова.

Алеся вздрогнула.

– Ирина Михайловна тебе сказала?

– Конечно. А это тайна, что у тебя есть сын?

– Нет. Просто это никому не интересно.

Про Сережку она рассказала Ирине Михайловне почти сразу же, как только переехала в ее квартиру. Та спросила, была ли Алеся замужем, есть ли дети, и она ответила.

– А его отцу? – спросил Игорь.

Он смотрел перед собой невидящим взглядом.

– Отцу тоже не интересно.

Алеся произнесла это без волнения, потому что волнения не было у нее внутри. Когда она впервые поняла, что Борису нет дела до Сережки, ее охватил ужас. Не оттого, что придется самой растить ребенка, а оттого, что жизнь дохнула на нее смертным холодом. Но тогда ей было двадцать лет, и, наверное, она так и должна была отнестись к холоду жизни, о котором, не веря Пушкину, читала в «Евгении Онегине», когда была школьницей.

А теперь ни ужаса нет, ни даже волнения. Привыкла к жизни, и к холоду ее привыкла тоже. Все привыкают.

– То есть отец вообще ребенком не занимался? – Игорь тоже спросил об этом без волнения. – А деньги давал?

«Зачем он спрашивает? – с легким раздражением подумала Алеся. – Как будто ему это важно».

Раздражение от его невидящего взгляда и безразличного тона, правда, сразу же прошло. У него мать только что умерла, еще бы не хватало ему сейчас живо интересоваться посторонними подробностями! Спрашивает, чтобы не молчать, и не на что тут обижаться.

– Его отец знал, что мы не будем жить вместе, – ответила она. – И я тоже знала, он мне сразу сказал.

– Странно, что ты так спокойно об этом говоришь.

«Мне и самой странно», – подумала Алеся.

Она попыталась вспомнить, как все это было тогда, и поняла, что вспомнить не может. То есть события помнит, конечно, – как Борис попросил ее сделать аборт, как она отказалась, как приходила к ней в общежитие его жена, сначала возмущалась, потом плакала, потом сказала: «Я все равно не смогу вас ни в чем убедить», – и ушла… Но боли, которая была тогда, Алеся давно уже не чувствовала. Все это казалось теперь таким обыкновенным… Хотя оно и тогда было обыкновенным, конечно. Ничего особенного нет в том, что девушка влюбилась в женатого мужчину, что он ее бросил, когда она забеременела, что она сначала пестовала в себе гордость – ни за что к нему ни за чем не обращусь! – потом ревела ночами в подушку, представляя, как он вдруг встанет в дверях и скажет, что не может жить без нее и их сына, а потом, даже непонятно в какой день, вдруг поняла, что не только не ждет этого, но даже если бы это произошло, не ощутила бы ничего, кроме недоумения.

– Но ведь так всё и бывает, – сказала она. – В книгах все события необыкновенные, потому что книгу иначе не напишешь, наверное. А в жизни все идет как идет, ничего особенного.

– Да, в жизни нет сюжета, – кивнул он. – А ты понимаешь, как пишутся книги?

– Не понимаю. Но когда Сережа маленький был, думала об этом. Сидела с ним, книги одну за другой читала и думала: как же это можно – совсем из ничего взять и книгу придумать. У меня тогда не было другого способа забыться, вот и думала про такое. А отец его… Он неплохой человек вообще-то. Умный, тонко чувствующий.

– Тонко чувствующим может быть полное ничтожество, – усмехнулся Игорь. – И подниматься до высоких переживаний может тоже.

– Наверное, – пожала плечами Алеся.

– Тебя не пугает собственная уравновешенность? – спросил он.

– Нет. Пугаться стоит, если заболеешь, и то не всегда. А я здорова. Уравновешенная… Ну, такая, значит, уродилась.

– С этим не поспоришь.

На мгновенье Алесе стало обидно, что он считает ее скучной и обыкновенной, хоть и называет это уравновешенностью.

«Но я ведь правда обыкновенная, – подумала она. – Не на что и обижаться».

– Спасибо, что побыла со мной.

Игорь поднялся из-за стола.

– Да за что же?

Она тоже встала.

– Есть за что, – ответил он, больше ничего не объясняя.

Алеся и не ожидала от него объяснений, сейчас особенно.

– Постарайся уснуть, – сказала она.

– Постараюсь.

«Может, мне просто суждено такой быть, – мысленно повторила она, снимая покрывало со своей кровати и стараясь не думать о том, на какой кровати будет спать завтра, через неделю, через месяц. – Такие гены достались. Чистая биология, как в чашке Петри».

Алеся вспомнила, как мама в детстве ругала ее за то, что она никогда не допивает последний глоток чая, или сока, или даже простой воды.

– И откуда у тебя эта привычка – в чашке на дне оставлять? – сердилась мама.

– Понятно, откуда, – хмыкал папа. – Батька мой покойный точно так не допивал. И его мамка, говорил, тоже.

– Но Алеську никто не учил же такому!

– Такому и учить не надо. От роду передается.

«Ну и всё в жизни так же, наверное, – думала Алеся, глядя, как в серо светлеющем окне проступают дома Подсосенского переулка. – Матрица, как в фильме. Необратимость. На роду написано. Знать бы, что! А не знаю».

– А никто и не говорит себе: дай-ка сделаю что-то необратимое. Люди просто следуют обстоятельствам. Сначала одному, потом второму, из первых двух вытекает третье и четвертое, им следуют тоже. В результате необратимость и получается. Но в этом уже мало кто отдает себе отчет. В основном предпочитают рассуждать, что на роду-де написано. Неодолимость, превратности судьбы и прочая чепуха.

У него чистая русская речь со слишком отчетливым «а», Вероника никогда подобного выговора не слышала. И глаза такие светлые, что кажутся ледяными. Впрочем, почему кажутся? У него и есть ледяные глаза, и на Веронику он смотрит как на рыбку, вмерзшую в лед его взгляда по случайности или по собственной глупости. Что в его понимании, конечно, одно и то же.

– Я не рассуждаю о превратностях судьбы. – Она пожала плечами. – А неодолимость, напротив, хочу одолеть.

– Похвально. – Он усмехнулся. – Но не похоже, что так.

– Почему не похоже?

– Потому что мы уже битый час здесь сидим, а вы до сих пор не передали мне деньги.

В ресторане гостиницы «Гарни» они сидели не час, а много полчаса, но его слова уязвили Веронику не поэтому.

– Вы не соизволили даже представиться, – сказала она. – Однако ставите мне в упрек, почему я не отдаю деньги человеку, к которому не знаю как обращаться.

– Мое имя-отчество вы знаете от пани Альжбеты. Вот и обращайтесь как к Сергею Васильевичу.

– Что значит «как»?

– Значит, для вас меня зовут Сергеем Васильевичем.

И поговори с таким! Только и остается, что обиженно губки поджимать.

Но от обид такого рода Вероника давно отвыкла. Если вообще имела к ним склонность когда-либо.

– Я готова передать вам деньги, – сказала она. – Половину оговоренного. Вторую половину, когда…

– Именно так. – Он перебил, не дослушав. – И не забудьте заплатить за ужин.

– Не забуду. Иначе меня отсюда не выпустят, полагаю.

– Правильно полагаете.

Он отрезал кусочек отварного судака, окунул, наколов на вилку, в польский соус, положил в рот и запил белым вином. Ресторан в гостинице «Гарни» лучший в Минске, еда здесь превосходная. Неудивительно, что Сергей Васильевич получает удовольствие от ужина, оплачивать который предстоит Веронике.

Рыбным ножом пользуется так же непринужденно, как говорит бестактности. То и другое ему одинаково привычно, без сомнения.

Вероника вынула из сумочки и положила перед его тарелкой почтовый конверт. Сергей Васильевич заглянул в него, не вынимая пересчитал деньги и спрятал конверт во внутренний карман пиджака, отлично сшитого, она отметила. Самый щегольской костюм, который ей доводилось видеть, был у отца, еще из Кракова привезенный. Но до этого пиджака даже тому было далеко.

– Теперь слушайте, – сказал Сергей Васильевич. – Завтра в полдень буду ожидать вас на Немиге. Выедем из города днем, чтобы не привлекать внимания. До границы сорок верст, как раз дотемна доберемся. Фурманку я найму. Проедем на ней сколько возможно, потом пешком. Надеюсь, вы выносливы в ходьбе. Если нет, вам придется отказаться от вашей затеи. Взвесьте все сейчас, пока я могу вернуть вам деньги.

От этих его слов Веронику бросило в жар. Она чуть не воскликнула, что не ему в ней сомневаться, да она… она… Но глупо было бы рассказывать этому человеку, мало того что постороннему, так еще и бесцеремонному, как она с детства десятки верст пешком ходила, да не по городской мостовой, а по полесским болотам. Ему нет дела до ее детства, как, впрочем, и до нее самой. И никому нет.

Эта последняя мысль неожиданно успокоила Веронику. С чего она вообще взяла, что этот фат должен с ней деликатничать? Не такие теперь времена.

– Деньги возвращать не придется, – сухо сказала она. – Я в состоянии пройти столько же, сколько и вы.

– Да? Отрадно. Лишних вещей не берите. Только те, что сами сможете нести.

«Я и не предполагаю, что мои вещи понесете вы», – чуть было не съязвила Вероника.

Но промолчала. Сильных эмоций, к которым в ее понимании относилась ирония, заслуживает лишь тот человек, мнение которого тебе не безразлично. А этот человек и сам ей безразличен, и его мнение тоже.

– Лишних вещей не возьму. – Добавлять, что лишних вещей у нее попросту нет, она не стала, а вместо этого напомнила: – Закажите для себя все, что считаете нужным, и попросите счет. Чтобы я могла расплатиться и уйти. Я хотела бы отдохнуть перед дорогой.

Тапер – юноша, похожий на Яшу Цейтлина, – заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Сергей Васильевич повернул голову, казалось, просто на звуки пианино, однако официант тут же уловил его движение и подлетел к столу. Вероника удивилась такой расторопности. Хотя, может, не следует удивляться? Сама она в ресторанах не бывала, но во всех книгах, где они были описаны, официанты вели себя именно так.

Она вспомнила, как Захарьевская улица, вот эта самая, на которой стоит «Гарни», простреливалась артиллерийскими орудиями так, что невозможно было из дому выйти, чтобы купить хлеба, да и негде было его купить, – и решила: не стоит удивляться, что нынешний минский ресторанный шик представляется ей сродни парижскому или, быть может, краковскому, известному лишь по книгам и рассказам Винцента.

К Вероникиному удивлению, за ужин Сергей Васильевич расплатился сам. Возможно, он заметил ее недоуменный взгляд или протестующий жест, потому что, едва официант отошел от стола, сказал:

– Вернете мне завтра вместе с оставшейся частью. Здесь приходится платить рублями, а мне удобнее получить от вас злотые.

– Хорошо, – кивнула она.

Он не только говорит четко и разумно, но так же и действует, этого невозможно не признать, и это хорошо. Можно надеяться, что выполнит свои обязательства.

– Меня не надо провожать, – сказала Вероника, заметив, что Сергей Васильевич поднимается из-за стола вместе с нею.

– Я и не собираюсь, – ответил он. – Но должен еще нанять фурманку, потому и ухожу вместе с вами.

Когда вышли на улицу, Вероника почувствовала страх. Удивительно, в войну не боялась, а теперь, когда город не обстреливается и даже освещен электрическими фонарями, ей страшно ходить по нему вечерами. К счастью, до дому отсюда недалеко, только за угол завернуть и десять минут пройти по Богадельной.

Рельсы конки холодно поблескивали посередине Захарьевской улицы в свете фонарей. Вероника поглубже нахлобучила синюю берлинскую шляпку-клош и подняла воротник полупальто. Вдруг поможет от страха, как от холода? Но не помогло ни от того, ни от другого: полупальто слишком легкое для нынешнего стылого октября, а страх угнездился слишком глубоко.

– Сергей Васильевич…

Она неожиданно вспомнила, о чем хотела его спросить прежде чем отдавать деньги. Вот ведь бестолковая!

– Слушаю вас.

Он смотрел прямо на нее, и она снова отметила: да, точно как во льду на Ясельде преломляется свет в его глазах. Каждый раз, когда Вероника вспоминала что-нибудь связанное с детством, на сердце у нее становилось спокойнее и действительность оборачивалась светлой стороной. Даже та жестокая действительность, частью которой является этот Сергей Васильевич, которому она вынуждена доверить свое счастье, свое будущее и саму свою жизнь. Потому что больше помощи ей ожидать не от кого, да и на его помощь дают надежду лишь деньги, переданные ему в конверте.

– А вы уверены, что меня пропустят? – спросила Вероника. – В метрике у меня написано, что я родилась в Багничах, а это теперь Польша… Но достаточно ли того для пограничников, чтобы пустить меня домой?

Пока она произносила все это, собственный вопрос уже казался ей беспредельно наивным.

– Вам не придется предъявлять документы советским пограничникам, – ответил он. – Мы перейдем границу нелегально.

Он произнес это таким невозмутимым тоном, словно нет ничего естественнее подобного занятия.

Вероника устыдилась так, что даже голову опустила. Какая несусветная глупость – задавать подобные вопросы сейчас, после всего, что пришлось пережить! Она вспомнила госпиталь последних пинских дней, и эшелон до Минска, в котором не стон стоял, а душераздирающий вой сотен раненых, и свой передник, насквозь пропитанный их кровью, и как входили в Минск то белые, то красные, то поляки, то бандиты, то немцы, то снова красные, и как трупы лежали на улицах, и… И после всего этого беспокоиться о том, что границу придется переходить тайно! Каков ни есть Сергей Васильевич, а прав будет, если сочтет ее круглой дурой.

Она осторожно подняла на него глаза. В его взгляде не было ни искры насмешки. То есть искры были, но не те веселые, что появляются в глазах, когда человек смеется, пусть даже и насмешничает, а какие-то совсем ей непонятные. Однако смотрит он внимательно, ожидает любых вопросов и ответить готов на любые.

Но о чем уж теперь спрашивать? Будь что будет, и лишь бы поскорее.

– С польской стороны даже не пограничники, а простые полицианты. Если придется с ними встретиться, что тоже не обязательно произойдет, довольно будет и того, что вы со мной и возвращаетесь на родину, – не дождавшись ее вопроса, сказал Сергей Васильевич. – Для них ваша метрика сгодится. А в отеле в Ракове ее не попросят.

– В отеле? – удивленно спросила она. – Но что мне там делать?

– Полагаю, отдохнуть. Прежде чем отправляться дальше к жениху. В Варшаву?

– В Краков, – машинально ответила Вероника.

Хотя совсем не обязана была отвечать на этот его вопрос. К тому же и слово «отель» не вязалось с ее представлением не именно о Ракове даже, но о любом приграничном городке или местечке. Ведь только что закончилась революция, война… Да и закончилась ли?

– Он богатый человек? – поинтересовался Сергей Васильевич.

«Вот уж это вас совершенно не касается!» – мысленно воскликнула Вероника.

Но вслух сказала, невольно копируя его же ледяной тон:

– У него достаточно средств, чтобы оплатить мой приезд к нему.

Однако для того, чтобы говорить ледяным тоном, надо иметь соответствующий характер. В ее же исполнении снова вышло глупо. Какой приезд? Можно подумать, завтра ее ожидает спальный вагон, а не телега, на которой еще неизвестно, далеко ли удастся проехать.

Вдобавок ко всему, именно в этот момент ее угораздило оскользнуться на мокром листе и чуть не упасть.

– Отрадно, – поддержав ее под локоть, кивнул Сергей Васильевич. – Во всяком случае для меня.

– А куда вы идете? – спохватилась Вероника. – Вы же не собирались меня провожать.

За разговором она не заметила, что он дошел с ней почти до самого дома доктора Цейтлина.

– Не собирался, – подтвердил он. – Но заметил, что вы боитесь.

– Ничего подобного! – возмутилась Вероника. И тут же, не сумев скрыть любопытства, спросила: – Как вы могли заметить?

– Невелика тайна. – Он пожал плечами. – Даже гораздо более изощренный в обмане человек, чем вы, подает множество внешних сигналов о своем внутреннем состоянии. Есть язык тела, и читать его не сложно. Вы не робкого десятка, но ходить одна по городу в темноте боитесь и совладать с собой не можете. В психиатрии это называется фобия.

Такое слово Вероника слышала впервые. Оно ее заинтересовало, а слова про язык тела смутили, что опять-таки было странно: после того как началась война и она стала сестрой милосердия, все связанное с телом приобрело для нее сугубо медицинский смысл, поэтому смущать не могло.

– А… вы успеете нанять фурманку? – скрывая неловкость, спросила она.

И снова вышло невпопад – по всему, что за сегодняшний вечер стало ей понятно о Сергее Васильевиче, едва ли может вызывать беспокойство, успеет ли он сделать то, что намерен сделать.

Он словно не заметил глупости ее вопроса. Да, манеры у него безупречные. Хотя он не военный, это заметно. Впрочем, что она знает о манерах? Что папа рассказывал, увещевая, что она не должна вести себя как крестьянка, да что внушала в гимназии классная дама, которую называли Фифой. И, конечно, что успела заметить в поведении Винцента – его манеры были именно безупречны даже в горячечном госпитальном аду.

– Мне на Немигу, – сказал Сергей Васильевич. – Так что пока нам по пути. Далеко вы живете?

– Уже пришла, – ответила Вероника. – Вот мой дом.

– Ваш?

Он оглядел двухэтажный дом, рядом с которым они остановились на Богадельной. Электрический фонарь над входной дверью освещал выщербленные пулями стены с облезлой штукатуркой. Но и при такой запущенности понятно было, что построен этот дом добротно и с хорошим вкусом.

– Конечно, не мой, – объяснила Вероника. – Это дом доктора Цейтлина. В первом этаже он пациентов принимает, во втором живет. А я у него комнату снимаю и столуюсь. И ассистирую на приеме.

– Странно, что вашего доктора не потеснили, – заметил Сергей Васильевич.

– Потеснили, – кивнула она. – Но после всё вернули. Лазарь Соломонович очень хороший доктор. Не только общей практики, но и по нервным заболеваниям. Знаете, на Коломенской улице больницу открыли? Там он тоже работает. И пациенты у него есть высокопоставленные.

– Чекисты? Да, у них работа нервная.

– Не знаю, чекисты или нет. Я об этом не расспрашиваю.

– Правильно делаете. Что ж, до завтра, мадемуазель.

Он пошел вниз по улице, к Немиге, но, сделав несколько шагов, обернулся и сказал:

– Оденьтесь завтра попроще.

– Селянкой? – деловито уточнила Вероника.

– Селянкой не стоит: взгляд вас выдает. Но и шляпку эту не надевайте. Женой мастерового, что-нибудь такое.

– А вы мастеровым оденетесь? – вспомнив его шикарный пиджак, иронически заметила она.

– Именно так.

– Вас речь выдает.

– Об этом не беспокойтесь.

Сергей Васильевич скрылся за поворотом улицы.

Вероника достала ключ, но дверь открылась прежде, чем она вставила его в скважину. На пороге стоял Яша.

– Где ты ходишь так поздно? – спросил он.

Сквозь волнение в его голосе пробивались едва различимые нотки ревности.

– По делам, Яша, – ответила она, входя в дом. – А ты почему не спишь?

– А как ты думаешь?

Не ответив, Вероника прошла к узкой деревянной лестнице, ведущей наверх. Яша поднялся на второй этаж вслед за нею.

– Ты, наверное, голодная, – сказал он, останавливаясь у двери в столовую. – Мама тебе ужин оставила в буфете. Холодная телятина и жареные грибы. Берёзовики. И яблочный компот.

Вероника хотела сказать, что совсем не голодна, но почему-то устыдилась. Да не почему-то, а из-за искренности Яшиного тона и столь же искреннего беспокойства Беллы Абрамовны о том, чтобы она не осталась голодной.

– Спасибо, – ответила она. – Ложись, Яша. Я к себе в комнату все возьму и там поем.

– А я тоже не ужинал. Хотел вместе с тобой…

– Что ж, давай вместе, – вздохнула Вероника.

И тут же подумала, что вздыхать следует не о том, что придется вести с Яшей ночной задушевный разговор, а о том, что разговор этот будет у них последним.

Она достала из буфета мисочки, накрытые белыми салфетками с вышивкой ришелье, разложила на две тарелки телятину и грибы, открыла склянку с тертым хреном. Белла Абрамовна готовила хрен со свекольным соком, получалось красиво. Вероника взяла его маленькой ложечкой и положила на ломтик телятины.

С тех пор как подписали Рижский договор и Минск отошел к Советской России, жизнь здесь копировала все российские порядки. Точно так же объявили нэп, сразу во множестве открылись частные кафе, рестораны и лавочки, в изобилии появились товары, доставляемые из деревень и контрабандой из Польши. Можно было считать, что жизнь наладилась. Но Вероника так не считала, потому и…

Потому ее жизнь необратимо изменится уже завтра.

– Ты чем-то встревожена, – заметил Яша, когда сели друг напротив друга за стол. – А глаза у тебя голубые, как… как…

– Как медный купорос, – подсказала Вероника.

– Нет! Они светятся, как пралески на рассвете.

Яша мыслил поэтически, потому что и был поэтом. Он не раз читал Веронике свои стихи, и они ей нравились. Хотя стихи поэта Гумилева, которые с голоса записал Винцент – Вероника вспомнила его летящий почерк в армейском блокноте, и это отозвалось в ее сердце каким-то очень дальним волнением, – да, те стихи Гумилева нравились ей куда больше.

– Почему же именно на рассвете? – спросила она, улыбнувшись.

– Солнце еще не высоко, лучи его бегут по проталинам и снизу подсвечивают лепестки первых весенних цветов. И они, голубые, становятся от того еще ярче. Как твои глаза. У тебя что-то случилось, Вероника? – без всякого перехода спросил он. – Можешь поделиться со мной?

– Как остро! – Вместо ответа Вероника вытерла слезы, которые выступили у нее на глазах не от воображаемых рассветных лучей, а всего лишь от хрена. – Прямо-таки профилактика «испанки».

– «Испанка» давно прошла.

Яша был ее ровесником, но казался моложе из-за детской округлости лица и неуклюжести движений. Вероника даже яблочный компот налила ему сейчас сама, чтобы он не опрокинул кувшин. Но чудесный мягкий его взгляд сглаживал впечатление некоторой несуразности, и с лихвой сглаживал. Взгляд этот всегда казался печальным, хотя сам Яша печальным не был, а когда на Пурим распевал праздничные песенки, то и вовсе выглядел безоглядно веселым. Если не всматриваться в его глаза.

«Я должна ему сказать. Это непорядочно – оставить лишь письмо. Я должна объяснить хотя бы Яше».

Минуту назад ничего подобного Вероника не думала, но неожиданно пришедшее понимание оказалось таким непреложным, что стоило удивляться, как оно могло не явиться сразу.

– Яша, завтра утром я уеду, – глядя прямо в его глаза, сказала она.

Он вздрогнул и спросил:

– Куда? – И поспешно добавил: – Если тайна, можешь не говорить.

Голос его при этих великодушных словах прозвучал так, словно он поперхнулся грибами. Но к ужину Яша вообще не прикоснулся, значит, причина в другом. Да и так понятно, что в другом, и в чем именно, понятно тоже.

– У меня нет тайн от тебя, – ответила Вероника. – Я уезжаю к Винценту Лабомирскому.

О том, что у нее есть в Польше жених, семейству Цейтлиных было известно. Когда родственница Винцента принесла от него письмо и деньги, именно Яша открыл двери, а потом вызвал Веронику, которая была занята на приеме вместе с Лазарем Соломоновичем. Так что ее решение не должно было явиться для него неожиданностью. Но сейчас, когда она сказала, что уезжает, округлые Яшины щеки покраснели так, словно их ошпарили, а кончик носа, наоборот, побелел как отмороженный.

Однако когда он наконец смог выговорить слово, это слово хоть и было произнесено дрожащим голосом, но прозвучало вполне разумно.

– Ты уверена, что сумеешь попасть в Польшу? – спросил Яша.

Что польская граница проницаема, знали в Минске все. Контрабандные товары, от рейнского вина до бельгийского шоколада, парижских шелковых чулок и берлинских шляпок, были наилучшим тому подтверждением.

– Теперь трудно быть в чем-либо уверенной, – пожала плечами Вероника. – Но я уже заплатила проводнику.

Проводника, то есть Сергея Васильевича, рекомендовала та самая родственница Винцента, пани Альжбета, которая принесла письмо. Она производила впечатление весьма ушлой дамы, к тому же уверяла, что помнит дороженького Винцука мальчиком и желает ему счастья вместе с такой красавицей-невестой, как панна Вероника, а мать его, пани Ванду, и вовсе любит как родную сестру, хотя они троюродные.

– Вероника… Позволь мне пойти с тобой, – дрожащим голосом проговорил Яша. – Я только сопроводю… жу… Я должен убедиться, что с тобой все благополучно! – воскликнул он. – Что ты на польской стороне.

– Яша, но как же ты в этом убедишься? – Вероника положила руку поверх его неширокой, с пухлыми пальцами руки. – Ведь я не поездом еду. Через границу меня переведут нелегально. Скорее всего, в темноте. Ты и не увидишь ничего. Яша опустил голову. Веронике показалось, что он плачет. – Все будет хорошо! – поспешно проговорила она. – Проводник надежный. Родственница Винцента не стала бы подвергать мою жизнь опасности. Не волнуйся, прошу тебя. Я буду тебе писать. И ты мне тоже. Будешь присылать свои стихи. Мы же друзья, и неважно, где я стану жить.

– Важно. – Слез в его глазах не было, но печаль их сделалась такой глубокой, что превратилась в горе. – Ты так дорога мне, Вероника… Я… Я люблю тебя.

– Яша… Но ведь я сразу сказала тебе… Ты же с самого начала знал про Винцента.

Жалость к нему сжимала ей сердце, но что она могла поделать?

– Конечно, конечно! – Он заговорил быстро, горячо. – Ты не скрывала. Чище, яснее тебя я девушки не знаю. Глупо с моей стороны было надеяться… Но я надеялся. Думал, ведь ты так недолго его знала. Может, это было заблуждение? Может, сострадание к нему ты приняла за любовь? Я знаю, что такое прифронтовой госпиталь, я помогал папе, когда в Минске шли бои. Творился ад, и что в нем можно было разобрать? Мне уже не верится, что все это было. Какой-то мираж. Может, и ты чувствуешь то же, и ты разуверилась, может…

– Я не разуверилась в Винценте, – сказала Вероника. – И это был не мираж.

Как ни жаль Яшу, а надо это прекратить. Незачем подавать ему ложные надежды.

Он замолчал, будто на бегу ударился о стену. Потом тихо проговорил:

– Да. Прости меня.

– Ты меня прости.

Некоторое время сидели молча, но время это не казалось тягостным. Яша первым нарушил молчание.

– Я все понимаю, Вероника, – сказал он. Голос его звучал теперь до странности спокойно, даже как-то сурово. – Это правильно, что ты едешь к любимому человеку. Так и должно быть. И знай: если захочешь вернуться в Минск, наш дом всегда для тебя открыт.

Не успела она удивиться непривычно взрослым его интонациям, как уже улыбнулась патетическим.

– Я не вернусь в Минск, – сказала Вероника.

– Я имею в виду, вместе с женихом, – поспешно уточнил он. – То есть с мужем.

– Он тем более не захочет сюда приехать. Да и не сможет, если бы и захотел. Он воевал против Красной армии.

О том, что Лабомирский был в войсках, которые разбили Тухачевского, не пустив его армию в Варшаву, Вероника узнала из того же письма, в котором Винцент просил ее приехать к нему в Польшу. «Совесть моя чиста, – написал он. – Я не нарушил воинскую присягу, так как давал ее российскому императору, а не большевикам».

Она попыталась представить, как он писал эти слова, но не смогла даже различить в своей памяти черты его лица. Быть может, Яша прав, говоря про мираж? Ей стало не по себе.

– Но ведь по-всякому может повернуться, – сказал Яша. – Вдруг у нас все-таки восстановится Белорусская Народная Республика?

К Белорусской Народной Республике, которая просуществовала так недолго, что Вероника этого даже не заметила, Яша относился восторженно. Она подозревала, что восторг его связан главным образом с тем, как романтически выглядел бело-красно-белый флаг этой республики и ее герб «Погоня» – белый всадник на алом щите.

– Не знаю, Яша, – вздохнула она. – Может и будет. Но когда – никому не известно. А мне…

– Я понимаю, – с той же поспешностью согласился он. – Ты хочешь увидеть любимого человека уже теперь.

Вообще-то она хотела сказать, что ей просто надоело все это – война, революция, снова война, бесконечная эта дележка между победителями, отличие которых друг от друга невозможно уловить, потому что они сменяются прежде, чем удается понять, чего они, собственно, хотят…

– Может быть, я слишком обыкновенный, даже скучный человек, – сказала Вероника. – Но я хочу простых вещей. И от мира мне надо только одного: чтобы он дал мне землю, на которой эти простые вещи возможны.

– Ты говоришь, как мой папа. – Яша улыбнулся, но глаза остались печальными. – Что мы должны стремиться в землю обетованную.

– Лазарь Соломонович прав. Я и стремлюсь в свою землю обетованную.

Вероника сказала про землю обетованную абстрактно, просто повторила Яшины слова. Но стоило их произнести, как они сразу обрели отчетливый облик. Весенний разлив представился ей – бескрайнее полесское море Геродота, и сумрачные осенние болота с круглыми глубокими озерами, неожиданно открывающимися в редколесье, и зимние дымы над хатами, и дом на багничском холме, и мальвы у загороди… Но какое отношение имеет все это к тому, что будет с нею, когда она перейдет границу? Не в Багничи же зовет ее Винцент.

Вероника растерялась. Но имя Лазаря Соломоновича, которое она только что произнесла, подействовало на нее как огонек на болоте. Когда она еще жила в родительском доме и чуть не каждый день ходила за ягодами или за грибами, то болотные огни – может, правда души русалок? – не пугали ее, как можно было бы ожидать. Наоборот, что было трудным, даже тягостным, становилось ясным, стоило ей увидеть их. Почему так, она не понимала, но не раз убеждалась в этом необъяснимом проясняющем свойстве болотных огней.

И что-то подобное почувствовала сейчас.

– Я хотела оставить твоим родителям письмо, – сказала Вероника. – Или тебя попросить, чтобы ты им все рассказал. Но теперь понимаю, что это нечестно. Ты ничего не говори – я сама им все скажу завтра утром.

– Как хочешь, – вздохнул Яша.

А глаза его сказали: не все ли равно, как родители узнают? Ты уезжаешь, это главное, и этого не изменить.

– Эта пора называется индейское лето.

Он слегка поддернул поводья, и лошадь быстрее побежала по песчаному лесному шляху. Солнце клонилось к закату, и лучи его, проходя сквозь желтые и багряные осенние листья, рассыпались по плечам Сергея Васильевича, будто кто-то проводил по ним пальцами света. Он действительно оделся мастеровым – поддевка была вместо пиджака и фуражка вместо вчерашней фетровой шляпы. Вероника сидела на фурманке у него за спиной, но странным образом знала, какое у него выражение лица в каждую минуту. По интонациям догадывалась, наверное.

– Где же так называется эта пора? – спросила она.

– В Североамериканских Соединенных Штатах.

– Неужели и в Америке вы бывали? – иронически поинтересоваась Вероника.

И подумала, не успев еще проговорить до конца: «А ведь возможно, что и бывал».

Утром выехали в сплошном белом тумане, и Вероника сказала, что такой, наверное, бывает в Лондоне. Непонятно, зачем ввернула это сравнение – скорее всего, просто хотела отвлечь себя от пугающих размышлений.

– В Лондоне туман другой, – не оборачиваясь, сказал Сергей Васильевич. – Несколько дымный и с красноватым оттенком. Дома там из красного кирпича, от городской копоти он темнеет – поэтому. Да и не всегда в Лондоне туманы. Это ложный стереотип.

– А вы откуда знаете? – удивленно спросила Вероника.

– Видел, – ответил он.

– Где? – не поняла она.

– В Лондоне и видел.

Так что, может быть, заносила его судьба и в Америку. Не все же, как она, не бывали дальше ростаней за околицей.

В очередной раз Вероника убедилась, что ирония совсем не ее козырь, а ирония в отношении Сергея Васильевича особенно. В конце концов, он просто старше и жизненный опыт у него больше.

Наверное, он услышал, как она вздохнула и даже носом шмыгнула. Если обернется, то взгляд у него будет снисходительный, словно перед ним несмышленое дитя.

Но он не оборачивался, а в голосе его снисходительности не слышалось. В нем вообще ничего не слышалось – Сергей Васильевич просто ответил на ее вопрос, и тон у него был нейтральный, а вернее, безразличный.

– В Америке не был, – сказал он. – Но сочинения Фенимора Купера в детстве читал запоем.

– Я тоже! – Вероника обрадовалась, что он говорит без презрения. – Особенно про Следопыта любила. Папа мне эти книги в Пинске покупал.

– В Пинске были книжные лавки?

– Конечно. – Ее уязвило, что он думает, будто она выросла в медвежьем углу. – Одиннадцать книжных лавок, представьте себе. А если нужной книги не найдешь, то можно было выписать. Хоть из Варшавы, хоть из Москвы или даже из Санкт-Петербурга. Мы с колежанками тайком французские романы выписывали.

– Думаю, теперь, под Польшей, все эти ваши пинские лавки снова работают.

– Не знаю…

– Скоро узнаете.

– Я в Пинск не скоро попаду, – возразила она. – Винцент… Мой будущий муж хочет, чтобы мы жили в Кракове и моя мама переехала к нам.

«Зачем я говорю ему об этом? – подумала Вероника. – Совершенно излишние подробности».

Вероятно, и Сергей Васильевич отнесся к ее сообщению как к излишнему, потому что никак на него не ответил.

Очень все это странно! Он непонятный человек, но при этом она понимает в нем то, что называется внутренними движениями. Может быть, тоже научилась читать язык тела? Хотя сейчас он сидит к ней спиной, а поддевка его сшита из такой грубой ткани, через которую и простые внешние движения не вполне угадываются, не говоря о тонких внутренних.

Мысль эта почему-то смутила Веронику, и чтобы прогнать ее, она спросила:

– А в Ракове есть книжные лавки?

– Наверное. – Его плечи не изменили своего положения, но ей показалось, что он усмехнулся. – Ресторанов, во всяком случае, много. И публичных домов с десяток.

– Но зачем? – удивилась Вероника.

Конечно, она хотела спросить, зачем в малом городке, почти местечке, такое количество заведений, для которых требуется немалое население. Но вышло двусмысленно.

Впрочем, Сергей Васильевич, кажется, не нашел никакой двусмысленности в том, что девушка задает подобный вопрос. Или не счел нужным показать, что нашел.

– В Ракове теперь своего рода приграничная столица, – ответил он. – Жизнь поэтому даже более оживленная, чем в Минске. Контрабандистов и прочих лихих людей много, требуется определенный антураж. Особенно осенью.

– Почему же именно осенью?

Уж расспрашивать не стесняясь, так обо всем!

– Потому что осенью мы все при деньгах. Горячая пора. Снега нет, следов не видно. Идти можно быстро, товара взять много. И от желающих уйти из Совдепии в Польшу тоже отбоя нет. Это, впрочем, от времени года не зависит.

– И вы тоже берете товар на продажу? – поинтересовалась Вероника.

– Конечно.

«Все-таки он меня обманывает, – подумала она. – У него один только сидор заплечный, и то небольшой. Что в таком унесешь?»

Но высказывать свои сомнения не стала. В конце концов, не все ли ей равно? Главное, что переводить людей через границу для него, похоже, дело рутинное.

Доехали до ростаней – здесь относительно широкий лесной шлях пересекся более узким.

– Все, мадемуазель.

Сергей Васильевич натянул поводья. Лошадь замедлила бег и остановилась. Он слез с фурманки, но, увидев, что Вероника хочет слезть тоже, сказал:

– Можете сидеть. Еще пятнадцать минут.

– Как вам будет угодно, – кивнула она.

Узкий шлях, по которому свернули в бор, вскоре исчез. Сергей Васильевич вел лошадь в поводу между деревьями по пути, лишь ему известному. Это Веронику не удивило. Она и сама с закрытыми глазами различала такие пути в знакомой местности. А ему эта местность, конечно, знакома.

Бор был так светел, что казался прозрачным. Брусничник окутывал пни зеленой дымкой, переспелые ягоды сверкали в ней, как рубины. Упавшие деревья заросли мхом так плотно, как казались какими-то необыкновенными скульптурами.

Вероника поглядывала на маленькие золотые часики, перешедшие ей по наследству от покойной краковской бабушки. На укромную поляну, окруженную густым ольховником, вышли ровно через пятнадцать минут.

– Здесь дождемся темноты, – сказал Сергей Васильевич. – Дальше пойдем пешком.

– А лошадь?

– Ее после заберут.

– Давайте пообедаем, – предложила Вероника. – Вернее, поужинаем. – И добавила, чтобы он не подумал, будто она ожидает, что он будет ее кормить за те деньги, которые ему заплачены: – Я взяла с собой поесть.

– Я тоже. Здесь родник, пойдемте к нему.

Вода била из родника так сильно, что образовала широкий ручей. Рядом с ним и уселись на траву.

Еду Веронике в дорогу собрала Белла Абрамовна, поэтому ее обилию и вкусу позавидовал бы, наверное, любой из пресловутых раковских ресторанов.

– Ты не любишь гусиную шейку, я знаю, – расстроенно говорила Яшина мама, укладывая пергаментные свертки в Вероникин заплечный мешок. – Но это сытная пища, а силы тебе понадобятся.

На прощание Белла Абрамовна обняла ее и произнесла несколько слов. Наверное, на древнееврейском языке, потому что Вероника их не поняла, хотя идиш понимала хорошо, как и многие на Полесье, да и повсюду в Беларуси, где еврейские местечки соседствовали с деревнями, а синагоги, костелы и церкви в городках стояли поблизости друг от друга.

Сердце у нее защемило, когда она вспомнила хлопотливую Беллу Абрамовну, которая вечно ругала ее за то, что она оставляет в чашке последний глоток компота, и печальные Яшины глаза, и Лазаря Соломоновича с его разумными речами… Однажды Вероника сказала, что такой доктор, как он, должен быть богат как Крез, а он засмеялся и ответил, что богат тот, кто рад своей доле…

Вот ведь странно: в последние годы жизнь ее проходила в жестоких обстоятельствах, а между тем как же много ей встретилось людей, мысли о которых составляют лучшее, что в ней есть. Даже Сергей Васильевич, который сегодня утром без малейшей неловкости принял у нее деньги с учетом вчерашнего ужина, не вызывает неприязни.

Он тем временем достал из своего сидора хлеб и сало, нарезал ровными ломтями. Финский нож казался продолжением его руки, хотя пальцы у него были длинные, тонкие, и то, что зловеще связывается в обычном человеческом сознании с желобками для крови на лезвии финского ножа, трудно было с такими пальцами связать.

– Вы готовите форшмак? – спросил он, когда Вероника развернула очередной свой пергаментный сверток.

– Это Белла Абрамовна сготовила, моя квартирная хозяйка, – ответила она. – Знаете, какая она кулинарка! Когда почти никакой провизии не было, и селедки тоже, она из мерзлой капусты форшмак делала. И все равно получался очень вкусный. Редкая кабета так сумеет. То есть женщина, выбачайте, я вставляю наши слова.

– Вы волнуетесь, – заметил Сергей Васильевич. – А не о чем. Скоро прибудете к жениху.

Неизвестно, какие телодвижения ее выдавали, но угадал он и на этот раз верно, она действительно волновалась.

– Извините, – по-русски повторила Вероника.

Теперь она именно волнение свое имела в виду. Вдруг оно вызывает у него недовольство перед предстоящим переходом границы?

– Можете не извиняться, я говорю по-польски, – сказал Сергей Васильевич. – И по-белорусски тоже. Я в Ракове родился.

– Да? – удивилась Вероника. – А выговор у вас совсем не тутэйший. – Все-таки она не могла унять волнение, и это сказывалось в ее речи. – Необычный какой-то.

– Вполне обычный. Московский.

И что же это за человек? Промышляет, как какой-нибудь селянин, тем, что людей переводит через границу, в поддевке походит на мастерового, в пиджаке на лондонского денди из книжки, хлеб режет бандитской финкой, в ресторане ножи для рыбы и для мяса при этом не путает, о контрабандистах говорит «у нас», говор московский, в Англии бывал…

– Знаете, Сергей Васильевич, ведь я должна вас бояться, – сказала Вероника.

И в ту же секунду поняла, что не только не боится его, но именно с ним связано ее спокойствие. То есть она, конечно, волнуется, но если бы не было рядом этого непонятного человека, то сейчас не просто вставляла бы в свою речь белорусские слова, а дрожала бы мелкой дрожью, как заяц под кустом, и вообще ни слова не могла бы вымолвить.

– Но не боитесь, – догадливо заметил он.

– Не боюсь. Сама не понимаю, почему.

– Потому что вы разумная барышня. И разум говорит вам, что при моем промысле мне нет нужды в неприятностях. А они могли бы возникнуть, если бы мне вздумалось вас убить.

– Если бы вам это вздумалось, никто и не узнал бы, – вздохнула Вероника.

«Зачем я говорю ему такие вещи?» – мелькнуло при этом у нее в голове.

– А ваш жених? – Он невозмутимо пожал плечами. – Тетушка Альжбета сообщит ведь племяннику, с кем вы отправились к нему.

– Матка Боска, что мы с вами говорим, Сергей Васильевич! – поежилась она.

– Ночью пойдем молча.

Замолкли и сейчас. Вероника встала на колени и наклонилась, чтобы напиться. Из родника она не пила с тех пор, как перед войной последний раз приезжала на летние вакации в Багничи. Вода показалась сладкой. А может, и была такою.

Листья с чуть слышным шорохом облетали с деревьев, падали на воду. На пригорке за ручьем росли простые белые цветы, гроздьями на высоких стеблях. На одном стебле гроздей было семь, и в сгущающихся сумерках стебель этот был похож на менору. Вероника вспомнила Цейтлиных, и печаль снова коснулась ее сердца.

– Замерзли? – спросил Сергей Васильевич. – Кажется, я застращал вас насчет вещей. Слишком вы налегке.

– Совсем нет. – Она покачала головой. – Фуфайка теплая, платок тоже. Да я и вообще не мерзну. У нас на болотах мороз сильнее пробирает, чем в Минске. Потому что влажность высокая. Я с детства к холоду привыкла.

– Все же глотните.

Он отвернул крышку армейской фляги. Вероника сделала большой глоток и закашлялась: коньяк обжег горло.

– Выбачайте, – утирая слезы проговорила она. – Извините. Слишком крепко для меня. – И объяснила: – Я только вино пила, которое ксендз давал на споведи.

– Тогда это я должен извиняться. Думал, в войну даже юные барышни привыкли пить все, что горит. Ну, зато согреетесь. Скоро пойдем. Как только стемнеет.

Темнело быстро – черты его лица были уже едва различимы. А может, просто голова у Вероники закружилась от коньяка.

– А вам приходилось убивать, Сергей Васильевич?

Финский нож в его руке не шел у нее из памяти – так же, как невозмутимость, с которой он сказал, что не стал бы ее убивать, потому что это привело бы к неприятностям.

Она спохватилась, что не следовало бы задавать вопрос, на который собеседник вряд ли захочет отвечать. Но он ответил с той же невозмутимостью:

– За эти годы всем приходилось.

– Не всем.

– Речь не о вас. Что ж, пойдемте?

– Да.

Он шел по лесу будто по улице, хотя меж унылых облетевших ольх не было видно даже тропинки. Приходилось то подниматься вверх, то спускаться вниз, но поспевать за ним было для Вероники не трудно. Он слегка ускорил шаг – она тоже. Зашагал совсем быстро, несмотря на крутой подъем – и она не отстала.

– У вас и дыхание даже не сбивается, – не оборачиваясь, негромко произнес Сергей Васильевич. – Хотя ландшафт как в Швейцарии.

Ей казалось, она дышит тихо. Странно, что он различил, сбивается ее дыхание или нет. Впрочем, Сергей Васильевич начеку, конечно, потому и слух у него обострен, и ее дыхание ее он слышит так же, как сама она расслышала взмахи крыльев совы, пролетевшей меж темными ветками.

– А вы о чем-то сосредоточенно думаете, – так же негромко проговорила Вероника.

И удивилась своим словам. Ведь мысли не полет совы, как можно расслышать, что они вообще есть?

– Не думаю, – ответил он. – Балладу повторяю.

Это сообщение так ошеломило ее, что она даже приостановилась. Но тут же нагнала Сергея Васильевича.

– Что за баллада?

Не хотелось, чтобы любопытство в ее голосе показалось ему детским, но и сдержать свое любопытство не могла.

– Гете. «Ольховый Король», – ответил он.

– Я только «Лесного Царя» знаю.

– Это она и есть. Жуковский неправильно перевел на русский. Нельзя было ольху из названия убирать.

– Почему?

– Потому что Гете не случайно про нее написал. В средневековой Европе ольха считалась деревом несчастий.

– Почему? – повторила Вероника.

– Потому что растет у болот и сгорает так быстро, что не согреешься.

Что ольха растет на болотах и дрова ольховые быстро сгорают, Вероника, конечно, знала. Но слова Сергея Васильевича словно вывели ее простое житейское знание в какое-то другое пространство, где все было необычно и значительно. Как отец показывал ей когда-то созвездие Волосы Береники и читал стихи Катулла.

Вероника удивилась, поняв это. Тогда она не чувствовала ничего, кроме желания, чтобы папины объяснения поскорее закончились и можно было бежать на речку с багничскими хлапчуками и девчатами. А теперь все то не просто вспомнилось, но так странно и сильно связалось с происходящим сейчас…

– А все-таки красиво Жуковский перевел, – поскорее прогоняя странные мысли, сказала Вероника. – «Кто скачет, кто мчится над хладною мглой…» – шепотом продекламировала она. – А вы, значит, по-немецки повторяете?

– Да.

– Почему?

– Способствует концентрации.

Вероника шмыгнула носом. Что ж, к сонму связанных с ним загадок добавляется еще одна. А к перечню известных ему языков добавляется немецкий.

Она вдруг вспомнила, как в последний свой приезд в Багничи плыла, стоя в челне, сквозь затопленный весенним половодьем лес, и дубрава незаметно перешла в ольховник, и стало казаться, что вокруг сказочное королевство, хотя про Ольхового Короля она тогда не думала.

– Надо отдохнуть? – спросил Сергей Васильевич.

– Как считаете нужным.

– Но вы устали?

– Нисколько.

– Если бы я знал, что вы так хорошо ходите, вообще не стал бы брать фурманку.

– Обычно не берете?

– Из Польши нет, конечно. А обратно – только если есть необходимость.

– На этот раз не было.

– Теперь вижу.

После часа ходьбы Вероника уже видела все вокруг если не как днем, то не хуже, чем в сумерках. Хотя было новолуние и тьма стояла кромешная. Поэтому, когда Сергей Васильевич предупредил:

– Осторожнее, справа берлога, не провалитесь, – она едва удержалась, чтобы не ответить ему что-нибудь снисходительное.

Берлогу под корнями раскидистой ели, стоящей над оврагом, Вероника заметила и сама. Подумала с интересом, есть ли там медведь, устыдилась своего неуместного любопытства – ведь вот-вот выйдут к границе, о медведях ли нужно беспокоиться! – но говорить обо всем этом ему не стала. Пусть сам скажет, что считает необходимым.

Все необходимое Сергей Васильевич действительно сказал сам, это уместилось в три слова:

– Делайте как я.

Вероника думала, что граница проходит по огромному пустому полю. Но когда вышли на опушку леса, оказалось, что пройти открыто придется лишь через малое пространство. Она бы такое за пять минут перебежала.

– Вон там уже Польша, – сказал Сергей Васильевич.

Ничем то место впереди, на которое он указал, не отличалось от того, где они стояли сейчас.

– А… полосы перекопанной разве нет? – удивленно спросила Вероника. – И колючей проволоки…

– Здесь ничего нет. Пограничники редко ходят, и то днем. Недавно из Польши целая сельская свадьба на советскую сторону перешла.

– Зачем? – не поняла Вероника.

– Да ни за чем. Напились и повалили.

– И их не задержали?

– Поляки только рады – меньше дурней останется. А советские решили, потом разберутся, кого расстрелять, кого… – Он заметил, что она от его слов поежилась, и добавил: – Не бойтесь.

– Я не боюсь.

– Отрадно.

Блестела сбоку неширокая речка. Вероника спросила, как та называется, и он ответил:

– Манюня.

Она не удержалась и прыснула от такого смешного названия. Но тут же закрыла себе рот рукой – показалось, что этот глупый звук далеко разнесся в ночной тиши.

– Идите рядом. Если хотите, можете взять меня под руку, – сказал Сергей Васильевич.

– Нет, что вы! Я и так не отстану, – заверила она.

Низину, в которую они вышли, окутывал туман. Очень кстати он сгустился – Вероника обрадовалась ему, как доброму человеческому присутствию. Земля была кочковатая, но ходить по такой она привыкла: на болоте-то еще и не такие кочки бывают. Вероника инстинктивно знала, куда ставить ногу, чтобы не запнуться и не упасть, и Сергей Васильевич точно так же это знал, она чувствовала. Они шли рядом шаг в шаг.

Плечи у него были неширокие, но то ли из-за легкости его походки, то ли из-за чего-то необъяснимого он казался ей сказочным богатырем и еще – частью тумана этого, и луга, и темного неба.

Страх ее прошел совершенно. Она подняла голову. В просвете между тучами проглянула Большая Медведица. И Коса Береники где-то рядом, значит. Она вспомнила, как папа показывал ей это созвездие с багничского крыльца, объясняя:

– В нем шестьдесят четыре звезды. Образно говоря, это небесная сеть. Именно здесь лежит северный полюс Галактики. И здесь же видны еще тысячи галактик и сотни их скоплений. Как подумаешь, так голова кружится! А тебе, милая, что легче представить: конечность Вселенной или ее бесконечность?

Вероника и теперь не знала ответа на тот вопрос. Она чуть было не задала его Сергею Васильевичу. Хорошо, что вовремя опомнилась. Что бы он о ней подумал, если б спросила такое сейчас…

– Стой, стрелять буду!

Окрик разорвал тишину, как будто выстрел не обещан был, а уже прозвучал. Вероника вздрогнула и сама чуть не вскрикнула. Но прежде чем она успела это сделать, Сергей Васильевич схватил ее за руку и бросился бежать через пустошь к польской стороне. Он бежал не прямо, а петлями, и она повторяла каждое его движение. Ей казалось – он не бежит, а несется над землею, как Лесной Царь.

– Стой! Стой, кому говорю!

Выстрелы из трехлинейки – Вероника вспомнила эти звуки – почему-то не испугали. В то мгновенье, когда они грянули, словно бы восстановились в ее памяти события, не успевшие уйти глубоко, – стрельба, взрывы, стоны раненых…

Стон, короткий и негромкий, раздался после третьего выстрела. Вероника почувствовала, что Сергей Васильевич отпустил ее руку. По инерции она пробежала еще немного вперед и только после этого развернулась и бросилась обратно.

– Бегите! – Ей показалось, что он закричал, но это был шепот. – Ну!

Он сидел на земле, согнувшись и зажимая ладонью правый бок. От растерянности у нее словно вспышка блеснула перед глазами. Но растерянность и прошла так же мгновенно, как вспышка.

– Можете встать? – Она упала на колени рядом с ним. – Вставайте же!

Еще один выстрел грянул с советской стороны. С польской стояла тишина.

– Ско…рее… – Его голос звучал прерывисто. – Да не стой же ты!.. Беги к полякам! Не то они… тоже… стрелять начнут…

– Поднимайтесь.

Да, как только она поняла, что он ранен, растерянность ее прошла бесследно. Как обходиться с ранеными, она знала, кажется, уже и не разумом, а просто телом.

Вероника положила левую руку Сергея Васильевича себе на плечи и стала подниматься, увлекая его за собой. Похоже, и он понимал такие вещи не разумом – держась одной рукой за ее плечи, другую отнял от раны, оперся о землю, поднялся и снова повторил:

– Беги… Я догоню.

Ага, догонит! Еле на ногах стоит.

– Лгать грешно, – пробормотала она. – Поберегите силы.

Хорошо хоть тучи снова сошлись, усилив тьму, и без того адову. Но и в этой кромешной тьме бежать на польскую сторону бессмысленно. Шанс уцелеть под выстрелами остается лишь в том случае, если вот именно бежать, стремительно и ловко петляя. А это невозможно: Сергей Васильевич с трудом переставляет ноги.

На открытом пространстве меж двух границ они оказались удобной мишенью.

– Куда? – сквозь сжатые зубы процедил он, когда, пригнувшись и не отпуская его, Вероника повернула назад и влево. – Брось же к черту!..

Его рука дернулась на ее плече, но Вероника покрепче вцепилась в нее, не давая убрать. На слова же внимания не обратила – идет, и слава богу.

Наверное, он понял, что, пытаясь высвободиться, не отпускает, а лишь задерживает ее.

Слева была та самая речка Манюня, над названием которой Вероника смеялась всего лишь полчаса назад. Она запомнила кусты на берегу. Надолго в таких не спрячешься, но на короткое время укроют и они. А сейчас о считаных минутах речь, если не о секундах даже: в трехлинейке пять патронов, потом ее надо перезаряжать. Неизвестно, правда, сколько там стрелков.

Не мыслями проносилось все это у нее в голове. И не мысли помогали ей выбирать, куда ставить ноги на кочковатом пространстве.

Под кусты скатились вместе с очередным выстрелом. Сергей Васильевич упал рядом с Вероникой и тут же, приподнявшись, лег на нее сверху. Она не поняла, зачем, и попробовала высвободиться, но он не дал ей этого сделать. Она виском почувствовала, как тверда и горяча его скула, и голова у нее закружилась.

Еще несколько пуль просвистели над кустами. Потом выстрелы стихли. Вероника расслышала, как скрипят его зубы возле ее уха. Ее рука, неудобно подвернувшись, касалась его бока. Она ощутила тепло его крови на своих пальцах.

– Попал, Пятро? – раздалось совсем рядом.

– А хто ж ведае! – послышалось в ответ.

– Пашукаем?

– А што ж ты зараз адшукаешь? Тёмна, як… Завтра знойдем, кали не прамазали.

Стрелки были так близко, что Вероника боялась, они расслышат, как гулко колотится ее сердце. А если Сергей Васильевич застонет?

Он молчал, даже зубами скрипеть перестал. Хотя по его дыханию она понимала, что он в сознании, и что ему больно, понимала тоже.

Зашуршала под удаляющимися шагами трава. Вскоре затихли все людские звуки, только вода едва слышно струилась рядом.

– Влево. Ползком.

Сергей Васильевич шепнул это прямо ей в ухо – так тихо, что его голос не перекрыл шепота речных струй.

Который теперь час? Не разглядеть в темноте циферблат. Но светает в октябре уже не рано, и в этом их надежда.

Сколько времени ползли до леса, Вероника не поняла. Силы ее удвоились, или утроились, или даже удесятерились, может. Кочки, только что пройденные ногами, она ощущала теперь всем телом.

«Только сознания не теряй, ну пожалуйста!» – билось у нее в голове, когда вслушивалась в его слабеющие вдохи и выдохи.

И только когда оказались наконец под лесными кронами, Вероника села на траву и выдохнула тоже.

Сергей Васильевич оперся локтями о засыпанную листьями землю, приподнялся, прислонился спиной к широкому дубовому стволу и сказал:

– Иди. Не теряй времени.

– Куда? – не поняла она.

– В Польшу теперь не получится. Подвел тебя. Уходи обратно. Как можно дальше. В деревню не заходи. Там следят, кто и откуда. Донесут. На Старовиленский тракт тоже не надо. Лесами до Минска добирайся.

– Вы какие-то глупости говорите, Сергей Васильевич, – поморщилась она. – Давайте перевяжу лучше.

– Мне твое самопожертвование до… – Он выругался так, что она снова вспомнила пинский госпиталь. – Живее отсюда, ну!

– Не понукайте, не запрягли! – отрезала она и, не дожидаясь разрешения, расстегнула на нем поддевку.

Бок был залит кровью так, что даже ей стало не по себе, хотя она самых страшных ран навидалась. Но одно дело в госпитале, когда подается вся возможная помощь, а другое под кустом у границы, когда помощи ожидать неоткуда и даже отлежаться невозможно, потому что каждый час только приближает опасность.

– Можно взять ваш нож? – спросила Вероника.

Он молча кивнул. В темноте она видела, как блестят его глаза. Долго ли он продержится? Движения ее сделались быстрыми, машинальными.

Она достала нож из-за голенища его сапога, а из своего заплечного мешка вынула белье. И покраснела, вынимая – хорошо, что в темноте не видно. Какая же дурында! Взяла с собой шелковую сорочку с кружевами… В размышлениях о первой брачной ночи. Но кто же мог знать?

Хорошо, что нож был острее бритвы. Вероника легко рассекла сорочку на полосы и спросила:

– Коньяк остался?

Он снова кивнул. Фляга была у него во внутреннем кармане поддевки. Вероника обработала коньяком и туго перевязала рану, потом протянула ему флягу. Он молча глотнул. И длинно выдохнул – конечно, ему тяжело дается молчание. Но от коньяка, может, хоть чуточку полегче станет.

– Простите… мою резкость, – наконец проговорил он. – Но я не могу позволить, чтобы вы из-за меня жизнью рисковали. Довольно и того, что я вашей рискнул.

– Помните берлогу? – сказала Вероника. – Мы должны до нее добраться. Это не очень далеко.

– Заляжем на зиму?

Улыбка дрогнула у него на губах. Она почувствовала, что сердце ее дрогнуло тоже. Чудны дела твои, господи! Так учительница словесности говорила в гимназии, когда кто-нибудь из девочек предпринимал нечто неожиданное. Полную главу из «Евгения Онегина» выучивал наизусть, к примеру.

Вероника тряхнула головой, прогоняя несвоевременные воспоминания.

– Я оставлю вас в той берлоге, – сказала она. – И все-таки мне придется пойти в деревню. За телегой.

– Ни в коем случае. Я же вам сказал, приграничные деревни на советской стороне сплошь под контролем.

– Но как иначе? Вы пешком дальше берлоги не дойдете. Хоть бы до нее добраться… А вам срочно нужна медицинская помощь. Возможно, операция.

Рана у него на боку располагалась так, что Вероника со страхом думала, может быть задето и легкое.

– Слушайте! – вдруг воскликнула она и даже рот прикрыла рукой, хоть воскликнула, конечно, шепотом. – Вы говорили, фурманку вашу потом заберут. Потом – это когда?

– На рассвете, – нехотя произнес он. – Но вы…

– Я до рассвета поспею. Поднимайтесь, пожалуйста, – жалобно попросила она. – Надо поскорее до той ели добраться. Очень вас прошу!

Под елью оказалась не берлога, а просто яма, образовавшаяся от того, что дождями подмыло корни на склоне. Места в этом укрытии было достаточно, чтобы Сергей Васильевич смог лечь, хотя и согнувшись.

– Очень неудобно? – спросила Вероника.

– Ничего, вполне.

Он ответил без усмешки, и она поняла, что ему в самом деле легче лежать, согнувшись в три погибели: рана меньше болит. Кажется, что меньше.

– Листьями вас забросаю, – сказала она. – В темноте искать не станут, а до рассвета я обернусь.

Он промолчал. Может, думает, что она бросит его здесь? Ей стало обидно, что Сергей Васильевич может так думать, но опровергать такое его мнение было некогда. Наклонившись к его лицу, Вероника быстро поцеловала его, перекрестила и сказала:

– Постарайтесь не терять сознания, добре?

Она долго еще чувствовала на губах горячую сухость его губ и оправдывала излишнее свое в связи с этим волнение тем, что беспокоится, как бы не началась у него горячка. Обернулась в последний раз, увидела голые корни деревьев, и той ели тоже. Корни переплелись и вцепились в землю на краю оврага, спасая свою жизнь.

Опасение, что не найдет дорогу до той поляны, на которой оставлена фурманка, у Вероники, конечно, было. Все-таки места совсем незнакомые, и шли в темноте, и не старалась она запоминать дорогу. Но довольно скоро стала узнавать на своем пути различные приметы недавно пройденной местности, вроде какой-нибудь раздвоенной сосны или расколотой молнией березы на взгорке, и поняла, что опаска ее напрасна. Компас в нее, видно, от роду вживлен. А может, в самом деле у каждого полешука в предках лесовик, или русалка, или еще какая болотная истота, как бабка Тэкля говорила. Или просто созвездия указывают ей путь и никакой здесь нет мистики?

Как бы там ни было, Вероника летела между деревьями не хуже ночной совы, а что служило ей ориентиром, одному Богу ведомо.

Она останавливалась, чтобы отдышаться, преодолев очередной подъем – клятая эта Швейцария! – несколько раз садилась на мшистые пни, приваливалась, не садясь, спиной к деревьям, но после каждого такого отдыха ускоряла шаг и бег.

Поняв, что направление выбрано верно, больше всего она стала бояться, что фурманку уже забрали с поляны. Или что лошадь отвязалась, убрела куда-нибудь.

Но и фурманка была на месте, и лошадь, стреноженная, стояла на привязи под ольхой.

«Жалко, что хлеба для нее не взяла», – подумала Вероника, развязывая путы у лошади на ногах.

Но тут ей представилась яма под елью, Сергей Васильевич, которого она укрыла его окровавленной поддевкой и своим пуховым платком, и посторонние мысли вылетели из ее головы.

Тем более что лошадь угощенья не требовала – была крестьянская, выносливая, к местности привычная и послушно ускоряла ход, когда Вероника нахлестывала ее на более-менее ровных отрезках лесного пути.

Все-таки она почти опоздала. К той минуте, когда фурманка остановилась в ста метрах от приметной ели – ближе было не подъехать по бурелому, – уже был различим и циферблат на золотых часиках, и окружающие старую ель молодые клены. После того как Вероника разбросала листья, которыми, уходя, засыпала Сергея Васильевича, стало видно, что лицо у него белее, чем у покойника, а губы посинели.

Но все-таки он был жив и сознание теплилось в нем. Когда Вероника за ноги тащила его из-под корней, он отталкивался локтями от земли, помогая ей. Как потом переставлял ноги, обвиснув у нее на плечах, было и вовсе немыслимо при его кровопотере.

– Как… хорошо, что… вы живы… – задыхаясь, проговорила она, наконец перевалив его на фурманку.

Он молчал. И когда Вероника вела лошадь под узцы, и когда, миновав ростани, выбрались на ровную песчаную дорогу и она уселась на фурманку тоже, от него не доносилось ни звука.

– Сергей Васильевич, слышите меня? – отдышавшись, спросила она. – Почему вы молчите?

– А что я могу сказать? – Его голос звучал глухо. – Я подавлен и уничтожен.

– Чем уничтожены? – испугалась она. Он не ответил. – Пожалуйста, не молчите, – попросила Вероника. – Нельзя молчать! Говорите что-нибудь.

– Что же?

Она обернулась. В рассветных сумерках его глаза сияли как лед и пламень.

– Что угодно, – сказала она. – Декламируйте Гете. Про Ольхового Короля. По-немецки.

– Почему по-немецки?

– Способствует концентрации.

– Вы запомнили.

– Конечно. Говорите, я слушаю.

– Вер райтет зо шпет дурхь нахт унд винд… – послушно начал он.

– И переводите, – потребовала Вероника. – Каждую строфу дословно. Мне интересно, что же неправильно Жуковский перевел.

Он говорил прерывисто, но главное, что не молчал. Когда произнес: «Отец, ты разве не видишь дочерей Ольхового Короля там, в тумане?» – Вероника сказала:

– Это русалки, может. Надо было им работу дать, и не погубили бы мальчика.

– Какую работу?

– Любую. Главное – долгую, на всю ночь. Косу можно расплетать, например.

– Да, вашу и до рассвета не расплетешь. Коса Береники.

Вероника обернулась. Улыбка, которую она расслышала в его голосе, мелькала и на его искусанных от боли губах.

– Вы знаете про Косу Береники? – удивленно спросила она.

– Катулла учат в гимназии. Я всю дорогу на вашу косу смотрел. Кто вам дал это имя?

– Папа.

– Романтик был, наверное.

– Да. Но прожил свою жизнь против того, что мечталось.

– Мечты ни у кого не сбываются.

– Это не так! – горячо возразила она.

– Если бы я вас угробил, вы мне до конца жизни еженощно являлись бы во снах, – помолчав, сказал он.

– Ну так радуйтесь! – Вероника отвернулась и поддернула поводья. – Я ваши сны не омрачу.

– Да, уж лучше я буду омрачать ваши сны.

– Не дождетесь! – фыркнула она.

Он засмеялся. Но смех оборвался сразу же.

– Сергей Васильевич?

Она обернулась. Глаза его закрылись – дольше удерживать себя в сознании он уже не смог. Не помогли ни Ольховый Король, ни русалки, ни Коса Береники.

Вероника спрыгнула с фурманки, достала у него из кармана флягу, дрожащими от страха за него и от усталости руками открутила крышку, влила последние капли коньяка ему в рот.

– Пожалуйста… – жалобно проговорила она. – Не умирайте, ну пожалуйста!..

И наклонилась, прислушиваясь к его дыханию, вглядываясь в лицо. Наконец его веки дрогнули, глаза приоткрылись. Ей показалось, через глаза она всего его увидит насквозь, как дно озера видишь через кристальную воду. Но глаза закрылись снова.

– Мы будем в городе через час, – почти касаясь губами его губ, произнесла она. – Потерпите еще немного, прошу вас, умоляю вас! Не умирайте…

Перед въездом в Минск Вероника потуже перевязала рану Сергея Васильевича поверх шелковой повязки еще своим пуховым платком и сгребла солому на его поддевку так, чтобы не было заметно крови.

– Бач, як набрался, – осуждающе покачала головой долговязая тетка, когда фурманка приостановилась на повороте улицы. – Божачки, и што ж гэта за мужык, кали яго жонка дадому цягне, як немаулятку?

Но больше никто на них внимания не обратил: и зрелище пьяного мужа, которого жена везет домой, как младенца, и фурманка, запряженная крестьянской лошадью, – все это не было для Минска диковиной. Во всяком случае, для улочек на Немиге, по которым, безжалостно настегивая, Вероника гнала лошадь. Недавно она мельком слышала от Беллы Абрамовны, что в последнее время Лазарь Соломонович стал ходить перед работой не в свою обычную синагогу на Серпуховской улице, а в ту, которую называли Холодной.

Конечно, Веронике и в голову не пришло бы тревожить его во время молитвы. Но теперь ей было не до почтения к обрядам.

Привязав лошадь к фонарному столбу, она вошла в синагогу.

Евреев в Минске жило много, но все-таки ее удивило, что зал, который, приоткрыв дверь, она увидела из небольших сеней, полон людьми так, что негде яблоку упасть. Неужели здесь каждое утро так бывает?

– Куда, куда?! – Из зала выскочил к ней маленький человечек с пышными пейсами. – Сюда нельзя! Нельзя!

– Мне только доктора Цейтлина вызвать, – жалобно попросила Вероника. – Я сразу же уйду, только позовите его, пожалуйста. Человек умирает!

– В больницу, в больницу везите! – быстро проговорил человечек. – Рош-а-Шана, все молятся. Нельзя! А!.. – вдруг воскликнул он и бросился обратно в зал.

В спешке он неплотно закрыл за собой двери. Вероника, подойдя, заглянула в них. Слышалась распевная речь, то и дело подхватываемая многими голосами. Смысл произносимых слов был ей непонятен, но показалось, что в интонациях соединяются радость и печаль.

Над центром зала висела люстра в виде большого металлического круга с прикрепленными к нему горящими свечами. Свет с улицы проникал через разноцветные оконные витражи, и от этого трепетного разноцветья лица собравшихся казались фантастическими, словно все эти люди принадлежали какому-то неведомому миру.

Вдруг настала тишина, и сразу же ее разорвал трубный звук. Вероника увидела, что его издает небольшой рог, который держит у губ высокий мужчина. Рог трубил так нервно, надсадно и тревожно, что она вздрогнула. И тут же заметила Лазаря Соломоновича. Тот стоял в первом ряду молящихся. Его лицо, освещенное колеблющимся свечным пламенем, казалось суровым. Она растерялась. Как отвлечь его от того важного, что, по всему видно, чувствует он сейчас?

Трубные звуки затихли. Лазарь Соломонович повернул голову в Вероникину сторону. На его лице выразилось удивление. Она быстро отступила подальше от двери: может, для него оскорбительно, что она здесь стоит!

Через мгновенье Лазарь Соломонович вышел из зала в сени.

– Что? – воскликнул он. – Почему ты вернулась?!

– Лазарь Соломонович, выбачайте, кали ласка, извините меня! – от волнения мешая белорусские и русские слова, проговорила она. – Я б вам не пашкодзила, ды яшчэ на свята… в праздник… Но там человек умирает!..

– Там – это где? – быстро спросил он.

– На улице, на фурманке, – всхлипнула Вероника.

До сих пор она не разрешала себе плакать, это подорвало бы ее силы, да и просто не до слез было. Но стоило увидеть глаза Лазаря Соломоновича – даже встревоженные, они излучали спокойствие, и стекла очков делали его особенно явственным, – как внутри у нее словно запруду прорвало, и слезы потекли по щекам ручьями. И холодный пот прошиб, и руки задрожали. Весь ее организм словно обрушился, притом в одно мгновенье.

Доктор взял ее за руку и вывел на улицу, как ребенка.

Подошли к фурманке. Сергей Васильевич не подавал признаков жизни. Вероника с ужасом смотрела на его смертельно бледное лицо. Лазарь Соломонович наклонился, приложил ухо к его груди и сказал:

– Сердцебиение есть. Что с ним?

– Ранили. Из трехлинейки. В правый бок, – сквозь слезы выговорила Вероника. – На границе. Он меня переводил и… Я хотела в больницу везти, но огнестрельное ранение, они же сообщат… Помогите ему, пожалуйста!

Лазарь Соломонович приподнял поддевку, которой был укрыт Сергей Васильевич.

– Тугую повязку я сделала. – Веронике стало стыдно, что она рыдает, когда надо все объяснить четко и быстро. – Кровотечение остановилось. Но то и дело открывается снова. И кровопотеря очень большая.

– Вижу, – сказал Лазарь Соломонович. – Выходное отверстие есть?

– Нет.

– Поехали. – Он отвязал лошадь от столба, уселся на фурманку, приподняв полы своего праздничного черного сюртука, взял в руки вожжи и велел: – Садись. Придерживай его, чтобы меньше трясло.

Она вспомнила, как Лазарь Соломонович говорил, на шабат нельзя делать ничего такого, что изменяет мир – в напоминание о том, что над миром властен только Бог. Ведь и в праздник, наверное, тоже?

Изменится ли мир от того, что он взял в руки вожжи, Вероника не знала, но на всякий случай спросила:

– Может, лучше я буду править?

– Садись, – повторил он.

– Но вам же нельзя сегодня…

– Для спасения жизни позволяется, – ответил он. И добавил: – Не учи меня традиции, детка.

Ей показалось вдруг, что все плохое закончилось, и навсегда. Ничего рационального не было в такой мысли, и непонятно было, выживет ли Сергей Васильевич, и ничто об этом не свидетельствовало. Но ощущение добра, которое ей обещано, было таким ясным, будто она увидела это обещание как светящуюся надпись прямо у себя перед глазами.

Свернули с Немиги, началась булыжная мостовая, телегу стало трясти, и Вероника была рада, что голова Сергея Васильевича лежит у нее на коленях. Хотя он не приходил в сознание и, значит, тряски все равно не чувствовал.

– Простите, Лазарь Соломонович, – повторила она, глядя в спину доктору. – Нельзя мне было в синагогу, тем более на праздник… Праздник же сегодня, да?

– Да, Рош-а-Шана, – кивнул он, не оборачиваясь. – Иудейский новый год.

– И что надо делать? – заинтересовалась она.

– Да что и на все еврейские праздники – молиться. – Он обернулся и улыбнулся. – Еще в шофар трубить.

– А я слышала, как трубили! – почему-то обрадовалась Вероника.

– Ну и хорошо. Будем надеяться, сегодня всех нас впишут в книгу жизни на ближайший год.

– Кто впишет? – спросила Вероника.

И тут же поняла, кто.

– Хорошей нам записи, – сказал Лазарь Соломонович. – Проводнику твоему, думаю, тоже достанется строчка. Уж очень горячо ты за него попросила.

– Ну и вот, он мне говорит: ты чего, хлопчик, так на меня глядишь? А я ему говорю: а разве вы живой?..

– Сережа! – Алеся засмеялась. – Ну как можно человеку такое говорить?

– Так я ж думал, все писатели давно умерли…

Встреча с писателем, проходившая в школе в последний день перед летними каникулами, произвела на Сережку неизгладимое впечатление. Все утро, пока Алеся убирала в доме, потом стирала во дворе половики и шторы в большом деревянном корыте, а потом ходила на речку их полоскать, он вертелся вокруг нее и рассказывал, и рассказывал – про эту вот встречу, и как их водили в кукольный театр, но ему совсем не понравилось, потому что куклы для маленьких, а ему уже девять лет, и про то, что у деда вон там в пуне есть лодка и всякие рыбацкие снасти, и среди них такая штука, которую дед называет топтуха, а бабушка говорит, что по-правильному это наставка, даже в энциклопедии про Полесье картинку показывала, и там написано, что наставка…

Алеся слушала, то улыбаясь, то ахая, то переспрашивая. Правда можно через мох болотную воду процедить и будет как колодезная? Надо же, а я и не знала!

О том, что сфагнум фильтрует воду, она, конечно, знала с детства, но пусть Сережка думает, что это он сообщил ей такую полезную информацию.

В Пинск она приехала вчера, и мама сразу же отправила ее с сыном в Багничи: отец заболел гриппом, она волновалась, что Алеся заразится и сорвется из-за этого ее отдых с ребенком в Египте. Сережка тоже рвался в деревню: не был там с майских выходных и соскучился по воле.

В Багничах он уже назавтра после приезда стал совсем деревенский мальчишка, даже волосы казались светлее, будто выгорели на солнце, хотя такого уж точно не могло произойти за ночь.

– А вон там, мам, гляди! – Он показал на ольховые заросли на краю болота. – Там гадюки весной в кубло свиваются!

– Какие еще гадюки? – испугалась Алеся. – Сынок, ты откуда знаешь? Ты туда лазил?

Он понял, что сболтнул лишнее, и поспешил заверить ее, что не лазил, а просто старшие мальчишки еще в прошлом году про гадючье кубло рассказывали. Никаких мальчишек, ни старших, ни младших, Алеся в Багничах не видела, почти все дома стояли пустые, но Сережка сказал, что его друзья приезжают на лето, как и он всегда приезжает в Багничи с дедом и бабушкой.

Глаза у него были не ярко-голубые, как у всех Пралесок, а темные той странной темнотой, которая кажется печальной. Когда сын во время прогулок уже не спал, завернутый в одеяло, а вертел головой, сидя в открытой коляске, соседки перешептывались у Алеси за спиной, обсуждая, от кого она его родила. За время учебы и минской своей жизни она от такого отвыкла, но в Пинске пришлось привыкнуть снова.

Алеся вспоминала все это, прислушиваясь к его рассказам и говору, который тоже стал багничским мгновенно, и вдруг поймала себя на том, что вспоминает иммерсивный спектакль в театре на Трубной площади, и видит смеющихся людей на бульваре, и слышит, как поскрипывал чистый мелкий гравий, когда мимо нее и Игоря промчался на самокате мальчишка… Ей так ясно представилось, как она идет по Петровскому бульвару, а Сережка летит впереди на самокате, ловко лавируя между другими гуляющими, и так сильно, так остро захотелось, чтобы это происходило наяву, что даже не по себе сделалось от такого желания.

– А ты рыбу любишь ловить, мам? – спросил Сережка.

Рыбную ловлю Алеся терпеть не могла. Ей не нравилось ни брести по пояс в воде и тянуть невод, ни загонять рыбу в наставку, ни сидеть на берегу, как истукан, глядя на поплавок. А от одной мысли о том, что придется выдирать крючок изо рта у бьющейся рыбы, ее передергивало. Рыбачить в их семье любил только папа, но он-то вырос в Багничах, где вода была повсюду и болота, реки, озера казались более естественной средой, чем твердая земля на возвышенностях.

– А я люблю, – не дожидаясь ее ответа, вернее, зная его, вздохнул Сережка. – Толик сказал, спиннинг мне купит, когда в следующий раз приедет.

– А когда Толик приезжал? – насторожилась Алеся.

Сережка понял, что, наверное, снова сболтнул лишнее, и неохотно протянул:

– На поза-той неделе…

Спрашивать, зачем приезжал в Пинск ее бывший муж, она не стала. Не потому что он и не мужем ей, собственно, был – они не расписывались, хотя жили вместе год, – а потому что… Да, она боялась услышать от сына: зачем ты с ним рассталась? Не почему, а – зачем. Причин для того, чтобы расстаться с Толиком, резонных взрослых причин, было немало. Но если ее сыну хочется, чтобы в семье был мужчина, с которым можно ходить на рыбалку или с утра до ночи в воскресенье чинить машину, то что значат для него все ее взрослые резоны? Беспомощны они и неосновательны.

Что Сережке этого хочется, Алеся не была уверена: он ей ничего такого не говорил, да и о Толике не скучал, кажется. Но что если именно кажется? Правда, ее сын еще не вступил в подростковый возраст, нервный и скрытный, а значит, рассказывает ей обо всем не таясь… Или все матери так думают?

Как бы там ни было, выяснять у него, зачем приезжал Толик, не обязательно. Можно будет потом у родителей спросить.

– Маска такая клевая! – вспомнил Сережка. – Ты мне правда разрешишь к кораллам плавать?

Если он и хотел загладить неловкость от того, что сказал о Толике, то, вспомнив про маску для подводного плавания, которую Алеся привезла ему из Москвы, тут же забыл о всякой ерунде. Она поняла это по его улыбке, открытой и радостной.

– Ну а зачем же я стала бы тебе маску покупать? – ответила Алеся. – Вместе поплывем.

Плавать вдоль скалы с колонией кораллов она вообще-то побаивалась, особенно после того, как увидела выплывающую из расщелины длинную зубастую мурену. Но не отпустишь ведь ребенка одного. А отделаться, как в прошлом году, путешествием на лодке с прозрачным дном, теперь уже точно не получится. Попробуй скажи Сережке, что он еще маленький для подводного плаванья!

Вернулись с речки домой, Алеся развесила выполосканное белье во дворе и ушла в дом готовить обед, оставив сына разбирать дедовы рыбацкие снасти, которые он все-таки вытащил из пуни во двор.

Еды они привезли с собой не много: тяжело было тащить сумки сначала в Пинске от дома до речного вокзала, потом до деревни от заросшего травой берега, к которому, уткнувшись носом прямо в песок, причалил маленький речной теплоходик. Папа возил всех в Багничи на машине, и Толик тоже, а Алеся водить машину не умела, хотя каждый раз, когда приходилось самой добираться в деревню, говорила себе, что это просто стыд-позор и нужно сдать на права. В Москве, правда, она об этом забывала: напряженное московское движение пугало ее. Она не была уверена, что даже папа или Толик решились бы сесть там за руль, так что ей и вовсе не стоило переживать, наверное.

Напоминание о бывшем муже не затронуло Алесиных чувств, но вернуло ее к мыслям, которые вроде и не были связаны с Толиком напрямую, однако относились к той же сфере жизни, в которую он однажды вошел. Алеся надеялась прогнать эти мысли из головы еще в Москве, когда садилась в поезд, чтобы ехать в Пинск. Прогнать не получилось – она и в поезде не могла уснуть, и теперь все, что произошло после смерти Ирины Михайловны, не оставляло ее.

Последний разговор с Игорем не давал покоя, хотя на самом деле должен был бы ее обрадовать. Или ошеломление, которое он вызвал, и было радостью, просто она уже разучилась ее распознавать? Радость в ее жизни, конечно, была и есть, грех этого не понимать, глядя на Сережку. Но поворота, перемены, новизны, которую тот разговор с Игорем сулил, Алеся не чувствовала. А почему? Она не знала.

В ночь после смерти Ирины Михайловны, когда Игорь остался ночевать в Подсосенском переулке, Алеся долго не могла уснуть. И смерть его мамы, и ночной разговор с ним, и сочувствие к нему – все это в равной мере взволновало ее. Она слышала, что и он не спит – то и дело выходит в кухню курить, а она и не знала, что он курит, ни разу не видела, наверное, просто не хотел курить в материнской квартире, а больше ей и видеть его было особенно негде… В том состоянии, в которое впадаешь, когда ночь проходит без сна, будущее представало пугающим.

Она корила себя за то, что согласилась на предложение Игоря переехать к Ирине Михайловне. Да, все шло хорошо, даже замечательно, и человек та была хороший, и деньги, которые не надо было отдавать за жилье, Алеся отложила на летний отдых с Сережкой и на то, чтобы в сентябре взять ему учителя английского. Но как же она вытеснила из своего сознания мысль, что сыну девять лет, что у родителей нищенская пенсия, а значит, любая болезнь может оказаться для них неизлечимой, и по всему этому она не имеет права позволить себе ни единого нетвердого шага! А поставить свою жизнь в зависимость от пожилого и больного человека – это был именно нетвердый шаг, и что же заставило ее такой шаг сделать?

Задавая себе этот вопрос в смутном бессонном беспокойстве, Алеся понимала, что: рациональность договора, который подписал с ней Игорь. Он производил впечатление человека, умеющего обдумать каждый свой поступок, да и не производил впечатление, а именно таким человеком являлся. Но смерть не обдумаешь, и как же она могла этого не предусмотреть?..

Под утро Алесе удалось уснуть на полтора-два часа, и это привело ее в чувство. Игорь ушел совсем рано, и за одиноким торопливым завтраком все ночные размышления уже казались ей бредовыми. Предусмотреть смерть!.. Придет же такое в голову, даже стыдно.

Но стыдно или нет, а искать жилье надо было немедленно. Маргарита, узнав о происшедшем, предложила пожить у нее, но Алеся, поблагодарив, отказалась. У подруги наметились серьезные отношения с неожиданно возникшим из прошлого однокурсником, не хватало еще, чтобы та строила их с учетом того, что в ее квартире живет посторонний человек! Такой вариант Алеся исключала, поэтому лихорадочно просматривала объявления о сдаче квартир в Подмосковье. О Москве, даже о самых отдаленных районах, не стоило и думать.

На похороны Ирины Михайловны она приехала из Одинцова, где смотрела комнату в коммуналке. Людей на Донское кладбище пришло очень много. Это удивило Алесю и тронуло, она даже почувствовала благодарность за то, что все, с кем эта разумная и деликатная женщина состояла в родстве, или работала, или дружила, не забыли о ней, пришли и сказали так много добрых слов. Оказалось, что ее кремируют и подхоронят здесь же, на Донском, в могилу к мужу, который был физиком-ядерщиком и работал над какими-то секретными проектами. Об этом, обрадовавшись как родной, сообщила Алесе та самая школьная подружка, с которой Ирина Михайловна совсем недавно пила французское вино и вспоминала общую влюбленность в математика Иллариона Илларионовича.

– И еще мы «зажигалки» вместе тушили, Алечка, – сказала старушка. – Так бомбы назывались зажигательные. Немцы их обычно сбрасывали на Москву ночами, и надо было хватать щипцами и тушить в ведре с водой, чтобы не возник пожар. Мы с Ирочкой соревновались, кто больше потушит, а взрослые нас с крыши прогоняли, потому что мы были совсем дети, и нас берегли от смерти. Господи, да разве мы думали тогда, что бывает смерть!

И она заплакала.

И на Донском кладбище, и потом в кафе, где устроены были поминки, Алесина расстроганность перебивалась смятением. Причина была проста: она так и не смогла найти жилье, хотя не предъявляла к нему совсем никаких претензий. Когда ехала сегодня в Одинцово, готова была согласиться на любые условия, но хозяином квартиры оказался такой мрачный мужик и так несло от него с утра перегаром, что, представив, как будет жить с ним в соседних комнатах, Алеся просто испугалась. Но что сказать Игорю – «подожди, пока меня все устроит»? Она понимала, за сколько можно сдать огромную квартиру в самом центре Москвы, и мысль, что Игорь лишится из-за нее таких денег, притом без всяких на то причин – не брат ведь он ей и не сват, – заставляла ее сгорать от стыда. А может быть, он и не подумает лишаться денег, а просто скажет: это твои проблемы, завтра квартира должна быть свободна. Или не может быть, чтобы он сказал такое?..

Из-за растерянности и подавленности кусок не лез ей в горло, но на поминках она все же поела: предстояло ночное дежурство, и силы были нужны вне зависимости от любых печалей.

– Ты домой? – Игорь подошел к ней, когда все начали уже потихоньку расходиться. – Если немного подождешь, отвезу. Я сейчас в Подсосенский, надо кое-что забрать.

– Нет, я на работу. В ночь сегодня, – отказалась Алеся. И, собравшись с духом, проговорила: – Игорь, я в ближайшие дни съеду. Буквально дня через три. Но если надо поскорее…

– Можешь не спешить, – ответил он.

– Как же не спешить? – вздохнула она. – Ты ведь или сам будешь жить, или сдавать.

– Жить я в маминой квартире не буду. Сдавать тоже. Мы с братом на продажу ее выставляем. Но это не три дня займет. Если тебя не напрягает, что риелтор будет покупателей водить на просмотры, то живи.

От этого известия Алеся испытала такое облегчение, что едва не расцеловала Игоря.

«Как мало мне все-таки нужно для счастья, – думала она в метро и потом в автобусе по дороге на работу. – Самые простые, самые обыденные вещи. Ну, во всяком случае, самой удобно, что я такая обыкновенная».

Счастьем все это не назовешь, но дорогого стоит и простое спокойствие.

Спокойствие длилось недолго.

Игорь приехал в Подсосенский через три дня после похорон. Алеся удивилась, открыв дверь на его звонок, но опомнилась прежде, чем успела свое удивление высказать. Наверное, он стал бы считать ее совсем дремучей, если бы она вслух удивилась тому, что мужчина не открывает своим ключом квартиру, где живет, пусть и временно, посторонняя ему женщина.

– Я прибрала тут немного, – сообщила она, когда Игорь прошел в гостиную.

– Не было необходимости. – Он пожал плечами. – Но спасибо. – И, глядя ей в глаза, произнес: – Алеся…

– Что?

Она насторожилась.

– Кофе выпьем? – Он отвел взгляд.

В этом быстром, показавшемся ей даже поспешным движении его глаз было что-то незнакомое и для нее странное.

– Конечно, – кивнула она.

Через несколько минут, когда Алеся сварила кофе для него и для себя, он выглядел уже как обычно.

– Алеся, – ровным тоном произнес Игорь, – мне надо с тобой поговорить. Это не срочно, вернее, я не ожидаю немедленного ответа. Но чем раньше я тебе это скажу, тем больше у тебя будет времени, чтобы все обдумать. Ты произвела на меня сильное впечатление уже при первой встрече, поэтому я присматривался к тебе, ты не могла не замечать.

Волнение все-таки слышалось в его голосе. Оно было едва ощутимо, но Алеся уже привыкла к Игорю и научилась различать оттенки его настроения. Что произвела на него какое-то впечатление при первой их встрече, она не заметила, а что он стал присматриваться к ней потом, и все внимательнее – да, конечно.

– Я замечала, – кивнула Алеся.

– Ты молодая женщина, тебе, думаю, хотелось бы более… яркого, скажем так, предложения. Но ты и разумная женщина, поэтому… Я не сторонник спецэффектов. – Его короткая улыбка показалась ей извиняющейся. – К тому же сильно старше тебя. Дорастешь – поймешь. В общем, я был бы рад, если бы ты согласилась жить со мной. У меня квартира на Соколе, тебе удобно будет ездить на работу. Ты мне нравишься, и очень. Весь мой опыт подсказывает, что в интимном смысле это подтвердится. Заранее пробовать не будем. Мне хотелось бы. Но отложим до твоего ответа.

Хоть Алеся и понимала, что нравится ему, такое предложение стало для нее неожиданностью. Не из-за отсутствия спецэффектов, конечно – она и сама их не любила, и от него не ожидала, – а из-за того, как он обозначил последовательность их отношений. Любой, кого она знала, начал бы именно с того, что Игорь назвал интимным смыслом, а уж потом, возможно, перешел бы ко всему остальному. Или не перешел бы. Когда-то, с Борисом, ее поразило мужское отношение к сексу. Потом, с Толиком, уже не удивило.

Но, с другой стороны, таких мужчин, как Игорь, она ведь еще не встречала. Ну, значит, бывает у них и так.

– Ты правда не хочешь, чтобы я ответила прямо сейчас? – помолчав, спросила она.

– Не знаю. – Игорь тоже помолчал, прежде чем это произнести. – Видимо, я твоего ответа опасаюсь. Здесь тебе полагалось бы броситься мне на шею с каким-нибудь горячим заверением. – Он коротко усмехнулся. – Но такого я точно не хочу. Поэтому подумай, пожалуйста. У тебя правда будет время. – Теперь он не усмехнулся, а улыбнулся, и напряжение отпустило ее. – Я завтра улетаю. Это по работе, и надолго. В Доху, потом в Сибирь, потом в Канаду, – уточнил он, хотя Алеся не спрашивала. – Вернусь в конце мая.

– У меня в конце мая отпуск. В Пинск поеду, потом с Сережкой в Египет.

Она произнесла это машинально и, лишь произнеся, подумала, что, наверное, не надо было ставить Игоря в известность о своих планах. Как будто эти поездки имеют значение для того, чего он от нее хочет! И неизвестно, понравится ли ему, что она откладывает свое решение на еще более долгий срок. Может быть, он все-таки ждет, что она ответит ему сейчас?

– Ответишь, когда сочтешь возможным. – Он словно подслушал ее мысли. – Ты так редкостно порядочна, что не станешь лгать. Я это знаю, и это главное.

Таким образом он разрешил ей промолчать, и она промолчала.

– Я дал риелтору ключи. – Игорь переменил тему без нарочитости, с обычной естественностью делового человека. – Он может прийти и в твое отсутствие тоже. Иначе нельзя, ему сложно будет каждый раз время с тобой согласовывать.

– Да и не нужно… – начала было Алеся.

– Его рекомендовали знакомые, так что, надеюсь, неожиданностей не будет. Но ценности на всякий случай держи в сейфе. Он у мамы в спальне, я тебе покажу.

Ценностей у нее не было, деньги она отправляла в Пинск в день зарплаты, оставляя себе только на самое необходимое. Но зачем говорить об этом Игорю? Всё это сведения ненужные и неважные по сравнению с тем, что он сказал ей сейчас.

Алеся молча кивнула, они вместе пошли в спальню Ирины Михайловны, Игорь показал, как пользоваться сейфом. Потом она проводила его до входной двери, не зная, надо ли спуститься с ним во двор, как бывало раньше. Но ведь раньше он сам это предлагал, а теперь молчит.

В прихожей, уже надев и застегнув куртку, Игорь быстро привлек Алесю к себе и поцеловал. Она думала, что поцелуй что-то ей подскажет, но, наверное, он тоже получился слишком быстрым, вернее, кратким и ничего поэтому не прояснил.

В Москве она все время после его отъезда не понимала, что будет, когда он вернется, об этом же думала в поезде, но и теперь, в багничском доме, замешивая тесто, все равно не понимала этого.

Почему она так растеряна? Потому что Игорь много ее старше и не объяснился ей в любви? Нет, конечно нет. Толик вон был ее ровесником, на коленях объяснялся, на руки подхватывал, интерес к жизни в нем бурлил. А через полгода Алеся поняла, что весь его интерес направлен на то, чтобы развлекать себя чем придется, а если ничего нового для развлечения себя нет и прежнее надоело, то от скуки он или пьет, или гуляет напропалую.

Про Игоря она уже сейчас понимала, что он не станет так вести себя с ней. И много ли в таком случае значит объяснение в любви и то, сколько секунд длился поцелуй? Наверное, ей будет с ним хорошо. А то, что он не предварил свое предложение требованием проверочного секса, говорит только в его пользу. Секс значит для мужчины очень много и вместе с тем не значит ничего. Она поняла это слишком ясно еще в юности, и вряд ли ей понравилось бы, если бы Игорь начал с этой части отношений.

Что он не предложил замужество, Алесю тоже не уязвило. Его осторожность понятна и объясняется не только возрастом. Хоть он и сказал «дорастешь – поймешь», она уже и в нынешние свои годы повела бы себя точно так же. Тогда что заставляет ее колебаться? Нет у нее ответа.

За всеми этими размышлениями Алеся не заметила, как сварила суп со щавелем, который они с Сережкой собрали на лугу, и нажарила целую гору пирожков с картошкой, которую достала из подпола. Обычно сын прибегал во время жарки и хватал горячие пирожки прямо со сковородки, но сейчас, наверное, увлекся своими топтухами и неводами так, что и голода не чувствует, хотя не то что обедать пора, а ужинать уже. Алеся открыла окно, чтобы выгнать из кухни чад и позвать Сережку.

Дом стоял поодаль от деревни, на холме. Мама, не на шутку увлекшаяся изысканиями в области семейной истории, выяснила, что он не перестраивался с тех пор, как в нем жили Водынские, предки по линии прабабушки Вероники Францевны. Когда Алеся об этом узнала, ей показалось удивительным, что у шляхтичей, хоть и мелкопоместных, дом выглядел почти как крестьянский. Правда, комнаты просторнее, чем в деревенской хате, и вид во все стороны из любого окна – на Ясельду, на дальний лес, на болота – открывается такой, что это не может быть случайностью. Место для дома явно выбирали люди, для которых красота была не пустым словом, а повседневной потребностью.

Сережка на ее зов не откликнулся. Алеся открыла другое окно, выходящее не во двор, а на реку, и позвала еще раз – снова без ответа. Встревожившись, она вышла из дома, надеясь, что сын завозился в пуне со снастями и поэтому не слышит, как она его зовет.

Все снасти были вынесены во двор. В пуне остался только челн, старый, вырезанный из цельного дубового ствола. Алеся вошла в пуню и заглянула в него – не спрятался ли Сережка на дне ради смеха? Но его не было и в челне.

Она обежала дом, глянула в ту сторону, где простирались бескрайние болота, и страх охватил ее. Конечно, если он по беспечности своей пошел куда-нибудь, забыв предупредить маму, то скорее уж в деревню или к реке. Ну что ему делать на болотах? Однако тревога, возникшая при взгляде на них, в нерациональности своей была убедительна.

Алеся все-таки спустилась к реке и позвала Сережку. Прислушиваясь к своей тревоге, она каким-то странным способом понимала, что на реке его нет и… Да, и в реке нет тоже. В этом ее понимании рациональность как раз была: может, ему и взбрело бы в голову искупаться, но к вечеру стало так зябко, а вода в Ясельде – Алеся опустила в нее руку – была так холодна, что даже пальцы мгновенно окоченели. Купаться в такой не стал бы самый шебутной мальчишка.

Она побежала к деревне. Кто-нибудь есть же там! Может, видели его.

Старуха встретилась ей в самом начале деревенской улицы. Вернее, в конце, которым эта единственная улица выходила к холму. Алеся ее не знала или, вернее, не узнала, хотя та, конечно, жила в Багничах всю жизнь. Старуха выглядела такой древней, что, несмотря на свою тревогу, Алеся подумала: как в этом возрасте жить в безлюдье, в такой глуши, куда во время разлива и не добраться ни на чем, кроме лодки?

Правда, при всей своей древности старуха не казалась дряхлой. Она сидела на низенькой скамейке посередине своего двора и крепкими узловатыми пальцами перебирала картошку, лежащую перед ней на расстеленной рогоже.

– Был, был хлопчык твой, – закивала она, когда Алеся, запыхавшись, остановилась у ее плетня. – На Черную гриву пабег.

– Зачем ему туда? – похолодев, спросила Алеся.

На Черной гриве она последний раз была примерно в Сережкином возрасте – после того как заблудилась, отстав от девчонок, и бабушка сама стала брать ее по ягоды, чтобы научить, как вести себя на болотах. С тех пор прошло двадцать с лишним лет, и теперь Алеся не только не помнила, где эта Черная грива находится, но и не представляла, что могло понадобиться там Сережке.

– А ён рыбы там хоча налавить, – ответила старуха. – Майго Витальку прыбег звать, але таго няма яшчэ, тольки праз тры дни да мяне яго прывязут.

– Как туда идти? – дрожащим голосом спросила Алеся.

– Да узгорка иди, а потым на сасну, – сказала старуха. – У якую маланка ударыла, ведаеш? Тольки апранися, студёна ж. И сапоги абуй. Гадюки кублами, барани божа. Пачакай, зараз дам.

Это она сказала, бросив на Алесю зоркий взгляд и, наверное, поняв, что та не станет тратить время, чтобы возвращаться домой и обуваться-одеваться.

Старуха вскочила со скамеечки с молодой бодростью, быстро проковыляла в дом и тут же вынесла телогрейку и резиновые сапоги; наверное, все это было в сенях. За несколько секунд, которые понадобились, чтобы сбросить домашние тапки и обуть сапоги, Алеся успела поблагодарить старуху и выслушать, что ориентиром на пути к Черной гриве является не только расщепленная молнией сосна, но и ольховник, а волноваться не надо, сынок ее на ту Черную гриву сто раз ходил, все деревенские туда рыбачить ходят, потому что озерцо там хоть маленькое, но глубокое, и рыбы в нем много. Услышав про глубину озерца, Алеся опрометью бросилась со двора.

Болота начинались прямо за холмом, на противоположной от реки стороне. То редколесье покрывало их, то мох устилал под высокими деревьями, то становились они кочковатыми и совсем пустынными. Алеся бежала по пружинящему моховому покрову, перепрыгивала с кочки на кочку, звала Сережку, и ей казалось, что голос ее не разносится, а сразу же затихает в пустынном болотном пространстве.

Тревога за сына билась у нее в груди, но страха, того страха, который всегда возникает в незнакомой и мрачной местности, она не чувствовала, хотя уже и не помнила, когда последний раз бывала на болотах – зачем бы? даже за клюквой ее не тянуло, – и можно было поэтому считать, что местность ей не знакома.

Она легко нашла расщепленную молнией сосну, которая далеко была видна на заросшем низкими кустами пространстве, повернула от нее направо, пробежала через ольховник, увидела озеро… Оно было круглое, как лунный кратер, темное, как агат, и в самом деле совсем маленькое, чуть больше обруча от бочки, который Алеся в детстве катала вместе с другими детьми по багничской улице.

Рядом с озером никого не было. От того, что деревья словно отступили от него, а почва была зыбкой, тишина здесь казалась зловещей.

Алеся подошла к озеру, присела и наклонилась над водой. Заколка выпала из волос, с бульканьем исчезла в глубине. Ужас охватил ее – показалось, что сейчас увидит в этой темной воде Сережкино лицо. Но вода была хоть и темна, и глубока, но прозрачна. До самого дна видны в ней были только длинные трепетные травы, и упавшая заколка поблескивала среди них.

Был ли здесь, у озера, ее сын? Как и где его искать на бескрайних этих болотных пустошах? Алеся огляделась в растерянности. Раздался невдалеке странный хлопок, шелест, взметнулась вверх темное существо. Она вскрикнула и тут же увидела, как летит над кочками большая цапля.

Еще не стемнело, но сумерки уже сгустились, засинели над травой, над водяными окнами, в путанице ольховых веток. Ветки эти расчерчивали сумеречный воздух, и создаваемый ими рисунок был похож на лица, но не обычные человеческие, а странные, нездешние какие-то. Алеся увидела в полумраке, как мерцают на этих лицах глаза. Это должно было бы испугать ее, но произвело совсем другое воздействие: она вдруг почувствовала под этими небывалыми взглядами такое спокойствие, какого не мог бы дать ей ни взгляд человеческий, ни голос. Но спокойствие это не заворожило ее – силы не отнялись, наоборот, она ощутила их прилив прямо физиологически, как после капельницы с глюкозой.

Что высветили у нее внутри призрачные болотные глаза, от чего возникла эта бодрость, эта звенящая ясность, которой она не чувствовала в себе еще минуту назад? Это было необъяснимо.

Алеся пошла по зыбким кочкам туда, где светились, мерцали, сверкали в ольшанике огоньки, неведомые и ободряющие. Сказка про папарать-кветку вспомнилась ей, и все истории про русалок, которые летними вечерами рассказывали багничские девчонки, чтобы напугать городских гостей, – как появляются те русалки на болотах, когда рожь зацветает, и заводят путника куда он сам никогда не зашел бы, и не сможет он выбраться из болот, если даже знает дорогу, и затянет его дрыгва так, что следа от него не останется…

Все эти русалки и цветы папоротника кружились сейчас у нее в голове, но не рождали страх, а наоборот, разгоняли его, как мельничные колеса, крутясь, разгоняют вокруг себя воду.

Алеся пожалела было, что у нее нет фонарика, но тут же поняла, что видит все вокруг так отчетливо, как видит в темноте любое существо, живущее на болоте, хоть настоящее, хоть призрачное. Подняв глаза, она увидела огромную полную луну. Она стояла совсем низко, и яркий ее свет был тревожен.

Ноги сами выбирали дорогу, и, прыгая по кочкам, видя, как вода проступает под подошвами, Алеся ловила себя на мгновенном ощущении, что могла бы оттолкнуться и помчаться по воздуху, как сказочный герой в волшебных сапогах.

Она не поняла, сколько времени прошло, прежде чем на очередной ее крик: «Сережа, Сережка, сынок!» – раздался дальний отклик. Услышала этот слабый звук, когда снова вошла в ольшаник, и побежала на него, отталкивая ольховые ветки, будто руки, пытающиеся ее удержать. Хотя ветки эти, может, не заслуживали такой грубости – направляли они ее, а не удерживали, может.

Сережка стоял на кочке посреди открытого болотного пространства и вертел головой, как испуганный кулик. Подбежав, Алеся обхватила его за плечи, стала целовать и тормошить, причитая как деревенская баба:

– Куда же ты пошел, да что ж тебе в голову пришло, как же так можно!.. На болота!.. И озеро это!.. А если бы ты в него упал?! Или в болото провалился? Один!.. Господи, живой!..

– Мам… – Он трясся то ли от пережитого страха, то ли от того, что она сама трясла его. – Ну я ж на той Черной гриве сто раз был! Я бы ни за что не потерялся!

– Но потерялся же.

Ее растрепавшиеся волосы, наверное, защекотали ему нос. Он чихнул. Алеся наконец перестала его тормошить, взяла за руку. Сережка послушно пошел рядом с нею, вцепившись в ее пальцы. В другой руке он держал свернутую сетку – какую-то рыболовную снасть.

– Так потому что поклева не было. – Он шмыгнул носом. – А Виталька говорил, если от Черной гривы на север идти, так там еще одно такое озеро будет, в нем рыба всегда клюет.

– И как ты понял, где север? – вздохнула Алеся.

– По мху на деревьях. – Сережка шмыгнул снова, вид у него стал совсем виноватый. – Только он со всех сторон растет почему-то. Но вроде с одной стороны погуще был… Мы домой идем?

– Ну а куда же?

– Мам, а как ты знаешь, в какой стороне дом? – Что Сережкин страх уже исчез, было понятно по его голосу, в котором слышалось теперь одно лишь любопытство. И любопытством же сверкали его глаза. – Ты же в Багничи почти не приезжаешь, а если приезжаешь, так и со двора не выходишь. А по болоту вон как идешь! Даже в багну ни разу не проваливаешься.

– А ты проваливался, что ли? – насторожилась Алеся.

– Один раз, по колено только, – поспешно заверил он. И повторил: – Как ты знаешь, куда идти, а, мам?

– Как-то знаю, – рассеянно ответила Алеся.

Она в самом деле шла, не думая о направлении так же, как и о том, куда ставить ногу при каждом следующем шаге. Словно какой-то прибор сам собою включился у нее внутри в ту минуту, когда она увидела в скрещении ольховых веток мерцающие глаза, которыми высветилось все не перед нею, а в ней самой, и внутренний этот свет оказался не мерцающим, не призрачным, а ослепительно ясным.

«Как я могла так спокойно рассуждать, что мне ответить Игорю? – подумала она без всякой связи с этим болотом, и с чавкающей под сапогами водой, и с коротким криком вечерней птицы за ольхами. – Как, почему я думала только о том, каково мне будет с ним? А ему, ему?.. Ведь я не люблю его, и каково ему будет жить, если ничто во мне на него не отзывается, и сколько же я смогу его обманывать?.. А главное, зачем?!»

Ее окатило стыдом, как ушатом холодной воды, она вздрогнула и остановилась, запнувшись за кочку.

– Чего, мам? – встревоженно спросил Сережка. – Ногу подвернула?

– Нет-нет… Ты устал? Мы от Багничей совсем недалеко. Скоро дома будем.

– Ничего я не устал, – вздохнул он. – Просто… Дед говорит, на болоте каждый может заплутать. А ты теперь думаешь, что я маленький!

– Большой, большой, – уверила его Алеся.

Она вдохнула поглубже, словно пахнущий мокрым мхом, травой, листвой и еще чем-то свежим и резким воздух мог выветрить из ее души стыд.

Стыд не выветрился, но взгляд ее, внутренний взгляд, словно навелся на резкость, и с этой резкостью, с полной ясностью, в истинном свете видела она теперь все, что происходило до сих пор, и понимала, что должно, а главное, не должно происходить с ней в будущем.

Во второе свое московское лето Алеся наконец Москву полюбила.

Она не назвала бы день, когда это произошло, но знала день, в который поняла это. Автобус свернул с Волоколамского шоссе на Иваньковское, остановился у больничного парка, она вышла, и вдруг ее охватила радость. Притом очень какая-то понятная радость. Будто сказали ей самыми простыми словами, до чего же все это хорошо – и просвеченный летним солнцем парк с больничными корпусами, и то, как Герман Валентинович, заведующий терапией, улыбается, здороваясь с ней у ворот, и как, раскладывая лекарства, чтобы разнести по палатам, она мельком бросает взгляд в окно, а оно будто витраж в соборе, потому что зеленые листья касаются стекла…

И что во всем этом московского? Да ничего. Больницы везде похожи, летние листья тем более, и кремлевские башни не виднеются за окном. Но что жизнь ее как-то незаметно стала частью огромного, искрящегося энергией московского пространства, Алеся почувствовала именно в этот июльский день. Почему, и сама не объяснила бы, но чувство было сильным и радостным. Она прислушивалась к нему, и радость не ослабевала.

– Температура у меня, Алеся, наконец спала!

Этими словами, произнесенными торжественным тоном, встретила ее Феклушева из четвертой палаты. Она лежала с бронхитом, лечение шло тяжело, все-таки возраст не молодой. Дочка ее, хлопотливая, с постоянным выражением заботы на лице, оплатила одноместную палату и однажды в коридоре принялась объяснять Алесе, что для матери ничего не жалко, вы, главное, лечите ее как следует. Алеся была не единственная, кому дочь Феклушевой досаждала бессмысленными разговорами. Она выслушала все, что та хотела сказать, и заверила, что лечение идет по протоколу, все с ее мамой будет в порядке.

– Правда? – обрадовалась Алеся, услышав от Феклушевой про спавшую температуру. – Видите, как хорошо! А вы капельницы не хотели.

– Да что твои капельницы! Я по Ютюбу у доктора Завороткина знаешь что увидела? – Она кивнула на планшет, лежащий на ее тумбочке. – Смотришь Завороткина?

– Нет.

– Зря. Вы только на химию свою надеетесь, а он природные силы организма привлекает. И народные средства.

Алеся протянула Феклушиной градусник:

– Давайте температуру измерим.

– Тридцать шесть и шесть, сама увидишь, – сказала та. – И вот что помогло.

Она вытянула левую руку, раскрыла ладонь. На большом пальце темнело овальное пятно.

– Что это? – насторожилась Алеся.

С Феклушиной сталось бы принять по совету виртуального доктора такое народное средство, от которого ее придется переводить в реанимацию.

– Уголь активированный в стакане растолкла, – ответила та. – Чуток водой разбавила, знаешь, чтобы кашица получилась. И вот такой овал на пальце нарисовала.

– Зачем?

Алеся примерно представляла ответ. Беспокойство ее прошло. Капельницу-то она вчера вечером ставила Феклушиной лично, так что медикаментозный эффект обеспечен. А от рисунка активированным углем вреда не будет.

– Чтобы черная энергетика из организма выходила, – охотно объяснила Феклушина. – И от бронхита, и от лекарств. Ты вот смеешься. – Она недовольно поджала губы, хотя Алеся совсем не смеялась. – А я сегодня первую ночь поспала. То все кашель и рвет грудь, и рвет, прямо на стенку лезешь от него. А сегодня один раз только просыпалась, и то – мятного настою попила, и ничего, отдышалась. Ушла энергетика плохая, вот в чем дело. А вам бы только химия!

– Ушла, и прекрасно, – кивнула Алеся. – Может, доктор вам больше капельницу и не назначит.

Она взглянула на градусник – температура оставалась субфибрильная. Но все-таки упала после капельниц, и это в самом деле прекрасно.

– Ты ему подскажи, подскажи, – закивала Феклушина. – Пускай отменит. Чего зря меня мучить?

– Он анализы посмотрит и решит, – заверила Алеся. – Не волнуйтесь. Поешьте, отдохните.

Смена пошла обычным чередом, но весь день она помнила свою утреннюю радость от того, что так же отчетливо, как необъяснимо почувствовала себя частью Москвы.

Алеся просила, чтобы ночные смены и дежурства по выходным ставили ей почаще: и для денег, и просто потому, что спешить домой у нее – пожалуй, в отделении только у нее – не было необходимости. А работу она любила, была от природы вынослива, времени для сна ей требовалось мало, и это тоже от природы. Так почему не брать ночные смены?

– Ты во всех отношениях идеальная медсестра, – говорил Герман Валентинович.

А Ира Янышева, завистница со стервозным характером, всегда уточняла сквозь зубы:

– Идеал эпохи #MeToo – фригидность.

Ирины слова Алеся пропускала мимо ушей. Вернее, они отскакивали от нее, как град от закаленного стекла. Специально-то она не закалялась, но способность не обращать внимания на тех, кто старается ее уязвить, тоже, видимо, была дана ей от природы. Просто повезло.

Она вышла с работы в семь часов. Это было ее любимое время летом. Солнце еще не зашло, но свет уже слабеет, очертания предметов приобретают в таком свете завершенность, а лица – ясность и нежность.

С жильем ничего не прояснилось, но продлилось время для поиска. Ритин роман развивался прекрасно, она переехала к своему Роме в его квартиру на Тишинке и сразу после этого настояла, чтобы Алеся поселилась у нее и искала жилье не второпях, а с разбором.

– Это же глупость несусветная, спешить, когда у меня квартира пустует, – заявила она.

– Ты ее, может, сдашь, – предположила Алеся.

– Как я ее сдам? Во-первых, мама все-таки в город приезжает, во‐вторых… Сейчас у меня с Ромкой все, конечно, очень хорошо. Но полагаться, что всегда так будет… Я, знаешь ли, пуганая ворона.

Ритина осторожность была Алесе понятна. Не то чтобы она тоже чувствовала себя пуганой вороной, совсем нет, просто рациональность была в нее встроена по умолчанию. Игорь называл это взрослостью, сама она считала какой-то кургузостью своей, но как ни называй, а это качество определяло ее жизнь, и каждое его проявление в других людях было ей поэтому понятно.

Мысли об Игоре приходили часто. Разум диктовал сожаление о том, что отказала ему, но сердце не давало сомневаться в правильности отказа. И жгучий стыд, пережитый на багничских болотах, и неловкость, заставлявшая ежиться, когда писала потом Игорю, что не может ответить согласием, хотя чувствует к нему только самое доброе, – все это хотелось поскорее забыть, но ничего не забывалось.

Алеся даже рассказала об этом Рите, но, наверное, зря.

– Это может быть потому, что на самом деле ты все-таки ошиблась. Тебе стоило с ним по крайней мере попробовать, – пожала плечами та. – Кто тебе сказал, что он бы понял, что ты его не любишь? Пожили бы, привыкли бы друг к другу… Ты это подсознательно понимаешь, потому и нервничаешь.

Может, она была права. Так или иначе, но Алеся гнала от себя мысли об Игоре.

Риту она увидела, как только свернула в Большой Козихинский переулок. Та выходила из подъезда своего дома. Ярко-алый чемоданчик на четырех колесах катился рядом с ней.

– Я на пять минут забегала, – сказала Рита. – Мы с Ромкой в Португалию летим. Надо было забрать.

Она кивнула на чемоданчик.

– Рита, – укоризненно заметила Алеся, – ты будто извиняешься. Зачем? Это же твоя квартира.

– Но сейчас в ней ты живешь. И дома тебя не было.

– Ну и что?

– А вдруг у тебя кто-нибудь?

– У меня никого. – Алеся улыбнулась.

– Почему, Алеся? – В Ритином голосе послышалась печаль. – Нет, ты, конечно, не отвечай, глупость я спросила. Но все-таки это странно и грустно.

Алесе не было ни странно, ни грустно, но она отвела взгляд, посмотрев вверх. Показалось, что красивые и обычно бесстрастные женские личики на барельефах над окнами тоже смотрят сейчас с печалью. Или даже с укоризной.

– Я понимаю, это бестактно. Но я часто о тебе думаю, – не дождавшись ответа, сказала Рита. – Потому что ты очень хороший человек, тонкий, деликатный. Просто редкостный. А жизнь к тебе несправедлива.

– Но этого ведь никто не знает.

– Чего не знает? – не поняла Рита.

Июльский вечер сиял нежностью, переулок, старый, московский, светился простым добром, а они говорили о странных вещах, смысл которых ускользал от объяснения.

– Никто не знает, в чем справедливость, – пояснила Алеся.

– Ты как будто выгорела, – вздохнула Рита.

– От чего выгорела? – не поняла теперь уже Алеся.

– Но он же тебя бросил.

– Кто?

– Отец твоего Сережи.

– Ну да. – Алеся пожала плечами. – Но я и забыла про это давно.

– Все равно. Это травма, ее так просто не изжить.

Всевозможные травмы изживали, кажется, все вокруг, о такой необходимости напоминала каждая точка, из которой изливался интернет. Это казалось Алесе наивным. В детстве вообще всё ранит непомерно, обида на подружку разрастается до размеров трагедии, юность тоже время нервное, при желании можно найти в ней тысячу разнообразных травм. Но так ли уж необходимо этого желать?

Однако говорить об этом совсем не хотелось. Себе Алеся казалась самой обыкновенной, но Рита точно человек тонкий и чувствительный, зачем обижать ее скептическим отношением к тому, что она считает важным?

– Просто я, наверное, в самом деле не темпераментная, – сказала Алеся. – Правду Янышева говорит.

– Ирка стерва и хамка!

– Ирка – да, но страсти меня не сотрясают. Хотя на сексопатологию это не похоже.

– При чем здесь сексопатология? Я же не к врачу тебя отправляю. Ладно, – вздохнула Рита. – Может, ты просто не встретила еще свою половинку.

Алеся посмотрела на нее с удивлением. Рита совсем не тот человек, от которого ожидаешь банальностей. Вот что счастливая любовь делает!

Кажется, Рита тоже вспомнила в эту минуту о своей счастливой любви. Она улыбнулась, чмокнула Алесю и побежала по переулку к Большой Бронной. Чемоданчик вертелся рядом с ней, как веселая собачка, разве что не подпрыгивал. Алеся вошла в подъезд.

Дом Игоря в Подсосенском переулке был конструктивистский и, на ее взгляд, слишком какой-то суровый. А в этом, Ритином, была такая утонченная прелесть, такая прямо прозрачность, что при одном взгляде на него становилось легко на душе. Тем более что жильцы недавно отремонтировали подъезд, и стены его, и лестница, и причудливо изогнутые перила не казались замызганными, а потому здесь не царило уныние, как это часто бывает в старых домах.

Ритина мама почти безвыездно жила в Мамонтовке, на той самой даче, где Алеся была в гостях, но к поздней осени все-таки перебиралась в московскую квартиру, вот в эту, в Большом Козихинском. Сроком ее возможного возвращения, Алеся считала, ограничивалось время, которым она располагает для поисков жилья.

Все-таки разговор с Ритой взволновал ее. Или просто зацепил какой-то крючочек в ее сознании, и запустился от этого, как в сказке про Черную Курицу, музыкальный механизм?

Алеся не думала, что расставание с Борисом довело ее когда-то до выгорания. И в последующих ее отношениях с мужчинами тоже не было событий, которые могли бы к этому привести. Не считать же таким событием, в самом деле, Толика с его пьянством и гульбанством! И все же ту опустошенность, которая бывает после пережитых сильных, даже трагических страстей, она в себе действительно чувствовала. Но почему? Непонятно.

Она вдруг вспомнила, как бабушка, чтобы застращать, рассказывала ей сказку, в которой девочка пошла на болото по ягоды, а русалки накинули на нее свои сети, и жила потом та девочка всю свою жизнь среди людей русалкой, и не видать ей было счастья в тех сетях. Или ее потом расколдовали, может? Во всяком случае, Алеся не помнила, кто и как.

Она улыбнулась этому воспоминанию. Если бы в жизни все объяснялось так просто!

Окно в Ритиной комнате было окружено книжными полками со всех сторон, и сверху тоже – высокие потолки позволяли. Чтобы достать книгу с полки над окном, приходилось взбираться на старую деревянную лесенку. Алеся часто стояла на ней подолгу, разглядывая книжки на разных языках и улицу за окном.

Но сейчас она просто открыла окно, уже затененное сумеречной синевой.

Внизу было кафе, люди сидели на тротуаре за столиками, болтали и смеялись. Кофейный запах поднимался вместе с теплым воздухом до третьего этажа, а может, это просто казалось, но все равно наполняло радостью, как будто и в запахе этом, и в самом вечере было что-то особенное.

Алеся долго стояла у открытого окна, прислушиваясь к себе – к радости и недоумению, из которых странным образом складывался сейчас рисунок ее жизни.

Утро на то и утро, чтобы странности развеялись, а радость осталась. Тем более если это утро ясное, и не в каком-то особом смысле ясное, а просто солнечное.

Алесин выходной пришелся на субботу, и днем она собиралась погулять по городу и взять билет в тот самый театр на Трубной площади, с которым у нее были связаны такие приятные воспоминания. Понравится ли новый спектакль, неизвестно, но впечатление радостного любопытства хотелось вызвать в себе снова, да и просто хотелось пройтись по тому необычному дому еще раз.

Во сне она почувствовала время, когда обычно пора было вставать, во сне же поняла, что сегодня это не нужно, просыпаться не стала, и долго еще снилось ей что-то, не имеющее ни логики, ни объяснения, но счастливое и нежное.

Так хорошо было в этом сне, что встала она поздно и чуть не упустила возможность поговорить с Сережкой – застала его в зоне слышимости буквально в последние минуты. Сквозь квакающие телефонные помехи cын сообщил, что уже идет с дедом на рыбалку, а книжку почитает потом, он каждый день читает по целому часу, бабушка заставляет, пусть мама не волнуется. Потом разговор прервался, и больше дозвониться не удалось.

Телефонная связь в Багничах, куда Сережка после возвращения из Египта перебрался, как обычно, до конца августа с бабушкой и дедом, была отвратительная, а интернет в деревне на болотах отсутствовал вовсе. Отчасти это было и неплохо: не приходилось следить, чтобы ребенок не проводил слишком много времени в Сети, и проще было усадить его за книгу. Но этот довод годился лишь для самоуспокоения. А случись что – как доберешься в багничскую глушь и скоро ли оттуда выберешься? Алеся выдыхала с облегчением только осенью, когда родители с Сережкой возвращались в Пинск.

О том, что в этом году она снова не устроила свою жизнь таким образом, чтобы забрать сына к себе, Алеся старалась не думать. Мысли эти были слишком болезненны, а главное, из них не следовало никакое действие. Когда два года назад она поняла, что жизнь ее в Пинске с родителями и ребенком зашла в тупик, вернее, в глубокую колею нищеты и безнадежности, то из всех действий, какие могли из этого понимания следовать, выбрала оптимальное: уехала работать в Москву. Тогда Алесе казалось, что со временем она заберет к себе Сережку. Но время это все откладывалось, и ей приходилось уже прилагать усилие к тому, чтобы не впасть в уныние.

Только когда она оказалась в Ритиной квартире, уныние перестало подступать с неотвратимостью, напоминающей панические атаки. Отчасти это было связано с тем, что повысили зарплату, и так заметно повысили, что можно было искать уже не комнату, а квартиру в спальном районе, но отчасти просто с тем, что уныние разбивалось о стены этого старого московского дома с медальонами-личиками над окнами. Это была смешная причина, но Алеся чувствовала, что она имеет значение.

С утра она переделала все, что в будние дни откладывала на потом: запустила стиральную машину и развесила белье после стирки, помыла окна, пропылесосила ковры. Домашняя работа никогда не вызывала у нее усталости, а в Москве ее быт стал мизерным и вообще не требовал усилий. Но стоило им заняться, как время он все-таки съел – за всеми этими занятиями прошло утро.

Чтобы день начался необычно, Алеся то ли позавтракала, то ли пообедала в кафе, столики которого разглядывала вечерами из окна. Съела яйцо-пашот с салатом, выпила кофе с разноцветными маленькими пирожными-макарони, посидела еще немного, разглядывая прохожих и прислушиваясь к тому, как светлеет у нее внутри необъяснимое предчувствие счастья, потом, никуда не торопясь, пошла по переулку к Большой Бронной.

И только выйдя на нее, поняла, что вокруг происходит что-то странное и тревожное.

Вся улица была уставлена зарешеченными фургонами, а полицейских вокруг было больше, чем обычных прохожих. Да и прохожие не казались обычными: во‐первых, их было очень много и на Большой Бронной, и на Тверском бульваре, а во‐вторых, хотя они и не делали ничего особенного, но то, что не спешили по своим делам и не прогуливались ради удовольствия, а ходили туда-обратно в каком-то едином ритме, – выглядело странно. Или не странно? Почему людям не ходить по бульвару, когда он насквозь пронизан солнечными лучами?

Алеся тоже пошла в сторону памятника Пушкину – и, дойдя до Тверской улицы, остановилась в полном недоумении. Людей вокруг нее стало так много, что это невозможно было считать случайным, тем более что так же много здесь было полицейских, и не просто полицейских даже, а в таком обмундировании – в черных касках, в каких-то защитных панцирях, тоже черных, да еще с дубинками, – как будто они пришли противостоять чему-то страшному. И множество зарешеченных полицейских фургонов, как и на Большой Бронной, стояло вдоль бульвара… Алесе сделалось не по себе.

– А что происходит? – спросила она у молодого человека, совсем мальчишки, с маленьким синим рюкзаком за плечами.

Мальчишка был из тех, которые Алесе особенно нравились в Москве. Она их, таких, стала замечать совсем недавно и удивилась, как их, оказывается, много.

С первых московских дней ей казалось, что москвичи надменны и каждый из них равнодушен ко всему, что не происходит лично с ним. И вдруг, не заметив даже, когда это произошло, она поняла, что все чаще встречаются ей совсем молодые люди, которые, увидев, как женщина спускается с детской коляской в подземный переход, помогают ей, или останавливаются и, не жалея времени, изучают карту в своих смартфонах, если прохожий спрашивает, как ему пройти в какой-нибудь Калошеный переулок. И улыбаются, случайно встретившись взглядом со случайным же человеком на улице. Может, просто из-за солнечной погоды, но именно нынешним летом Алеся стала замечать все это буквально на каждом шагу.

И как раз такой мальчик с рюкзачком за плечами и с улыбкой во взгляде оказался рядом с ней на бульваре.

– А мы гуляем, – ответил он на ее недоуменный вопрос.

– Как-то вы все вместе гуляете. И очень вас много.

– Ну да. – Он кивнул и улыбнулся не глазами уже, а широко. – Это из-за выборов.

– Каких выборов? – не поняла Алеся.

И тут вспомнила, что всю неделю слышала разговоры о московских выборах перед телевизором в холле на этаже. Ну, там-то ладно – больные от нечего делать всегда сопровождают комментариями вечерние новости. Но и в ординаторской слышались такие же разговоры. Алеся пропускала их мимо ушей просто потому, что была приезжей и московские выборы не имели к ней отношения, однако и никто из врачей и медсестер, вскользь и изредка упоминая о них, не выглядел настолько увлеченным, чтобы связывать с этим свой выходной. И вдруг совсем молоденький мальчик специально куда-то ради этого приходит, тратит личное время… Удивительно!

– Сегодня выборы? А какие? – спросила Алеся.

– В Московский парламент. Не сегодня, в сентябре, – объяснил он. – Но это вообще не выборы будут.

– Почему?

– Потому что на них никого не допускают. Опять имитацию хотят устроить.

– А!..

Что выборы – имитация, было Алесе привычно. Когда-то, родители говорили, из-за этого в Минске даже случились волнения. Но Алеся тогда рожала Сережку, и ей было не до того, да и в Пинске, куда она приехала рожать, волнений никаких не было, а в столице их как-то сразу и жестоко разогнали. Не то чтобы она считала это нормальным, просто понимала, что от ее мнения ничего не зависит, а значит, размышлять об этом – все равно что размышлять, хорошо ли, если все лето идет дождь. И неприятно, что он идет, и даже ненормально, все понимают, но что изменится от разговоров?

Все это она, конечно, не собиралась говорить мальчику с рюкзачком, но даже если бы и собиралась, то не успела бы.

Вокруг началась какая-то суета, раздались крики, и космического вида полицейские мгновенно разделились на короткие цепочки. Каждый из них держал руку на плече впереди стоящего, и цепочки эти, как змеи, двинулись вдруг на людей, тесня их куда-то, хотя и непонятно было, куда людям деваться с тротуаров, а главное, почему, зачем это нужно делать. Об этом и кричали со всех сторон.

– Вы что творите?! – услышала Алеся. И тут же крики стали слаженными, ритмичными: – По-зор! По-зор!

Конечно, это было позорно – что здоровенные парни, одетые как черные киборги из фантастических фильмов, напирают на мальчиков и девочек в шортах, на женщин в летних платьях, на совершенно мирного вида мужчин, тоже одетых во что-то летнее, светлое, на старушек – даже на старушек! – которых было здесь много.

Полицейские теснили, хватали людей без причины и без разбора, тащили к своим фургонам. Некоторых вели, заломив им руки за спину, хотя те не сопротивлялись, да и не могли бы сопротивляться, настолько очевидно не равны были силы этих обычных людей и плотных полицейских цепочек. А некоторых даже не вели, но именно тащили, подняв за руки и за ноги. Конечно, это было отвратительно и позорно, конечно!

Но позорность происходящего – это было не главное, что почувствовала Алеся…

Главным был страх, и не страх даже, а какой-то физиологический ужас. Страх – что будет с Сережкой, если с ней что-нибудь случится? – поселился у нее внутри с самого его рождения. Иногда она просыпалась от этого страха в тревожное предрассветное время и не могла потом уснуть, хотя умела управлять своим сном. Иногда этот страх останавливал ее посреди улицы, и требовалось постоять несколько секунд неподвижно, чтобы идти дальше, не шарахаясь от машин, как деревенская бабка. Правда, этого давно уже не случалось, и Алеся думала, что избавилась от такого страха. Но сейчас, когда она увидела эти черные зловещие цепочки и эти дубинки, которые полицейские обрушивали на людей с яростным желанием причинить им боль, искалечить, заставить упасть, – страх не просто вернулся, а взметнулся в ней, заметался, забился, как птица, влетевшая в окно и утратившая разум в пугающем, чуждом пространстве.

Или у птиц нет разума?..

Страх стал сильнее, когда одна из черных цепочек зазмеилась совсем рядом. И вдруг двое полицейских броском отделились от нее, схватили стоящего рядом с Алесей мальчика с синим рюкзачком и потащили его к обочине, к зарешеченному фургону. Это вышло так неожиданно – хотя что неожиданного? То же происходило по всему пространству небольшого сквера, которым заканчивался Тверской бульвар, – что Алеся инстинктивно бросилась к мальчику и схватила его за руку. Как будто это могло остановить тех, кто выбрал его жертвой!

– Что вы делаете?! – с той громкостью, с какой всегда задаются бессмысленные вопросы, закричала она.

Полицейские не обратили на нее внимания, а мальчик крикнул ей в ответ:

– Не бойтесь! Я в порядке!

Назвать это порядком было невозможно, но так же невозможно было что бы то ни было сделать, чтобы это остановить, прекратить. Мальчика с рюкзачком затолкали в фургон, мимо Алеси протащили еще нескольких таких же мальчиков, и девочек, и женщин, и мужчин… Бежать отсюда, бежать!

Она повернулась и побежала по бульвару в противоположную от площади сторону. Возле театра Пушкина сворачивал вправо проулок, ведущий мимо церкви к Большой Бронной. По нему проще всего было попасть в Большой Козихинский, к дому.

Алеся хотела туда свернуть, но поняла, что это ей не удастся. Полицейские шли по Тверскому бульвару уже не короткими цепочками, а сплошной длинной цепью. Цепь эта перегородила весь бульвар и надвигалась на людей, вытесняя их обратно на Тверскую улицу. Черные фигуры шагали прямо по газону, вытаптывая яркие летние цветы. Алесе показалось, если она сейчас упадет, то ноги в берцах пройдут и по ней, как по этим маргариткам и анютиным глазкам. Хотя почему показалось? Так и было бы, наверное.

Не дожидаясь этого, она развернулась и побежала к Тверской, повернула по ней направо, но там, впереди, был Кремль, его башни виднелись в конце широкой улицы, и, шарахнувшись от опасности, которая сейчас была связана с этими красивыми, так ей нравившимися башнями, она забежала в высокую арку, за которой спускался вниз неширокий переулок.

И только оказавшись в этом переулке поняла, что входить в него не следовало.

Весь он был заполнен, забит людьми, и в его тесноте творилось то же, что на бульваре: черные полицейские теснили, хватали всех подряд, валили на асфальт, били дубинками. От того, что вдоль тротуаров стояли обычные машины, а в кафе, сквозь витринные стекла наблюдая за происходящим, сидели обычные люди, и такие же люди выглядывали сверху из окон, картина эта приобретала совсем уж фантастический вид.

Алеся хотела зайти в ближайшее кафе, но не смогла пробраться к его двери сквозь плотную толпу. Оставалось только прижаться к стене дома и смотреть, что происходит с теми, кто стоит впереди, прямо перед полицейскими. Шум, гул, возгласы, крики «позор» – все это не прекращалось ни на мгновение.

– Космонавты хреновы! – глядя на полицейских, сердито хмыкнул толстый мужчина в гавайской рубашке.

Он стоял у стены рядом с Алесей. Лицо у него было красное то ли от жары, то ли от возмущения, то ли от повышенного давления.

На космонавтов эти полицейские действительно были похожи, и Алеся нервно рассмеялась от его слов. Если можно было назвать смехом вырвавшийся у нее судорожный всхлип.

Мужчина посторонился, давая открыться двери подъезда. Из подъезда вышла старушка и испуганно остановилась, не понимая, что происходит. И в ту же секунду двое полицейских оказались рядом, синхронно подняли дубинки и обрушили их на плечи мужчины в гавайской рубашке. Они не пытались его схватить, не произнесли ни слова – просто принялись избивать. Он был немолод, грузен и от первых же ударов упал, но они продолжали бить его, лежащего, Алесе показалось, уже без сознания, во всяком случае, молча и неподвижно. Пестрая рубашка задралась, и Алеся видела, как дубинки оставляют на его спине и боках длинные алые следы. Она закричала, не услышала своего крика, потому что горло точно обручами сковало и из него вырвался только хрип, схватилась обеими руками за одну из поднимающихся дубинок, но тут же отпустила руки и, упав на колени, наклонилась к лежащему мужчине. Наверное, дубинка должна была бы опуститься теперь на нее, но этого не произошло. Странно, но именно в эту минуту страх исчез совершенно и вместо него внутри у нее словно заработал какой-то механизм, четко и ровно. Она перевернула мужчину на спину, одновременно приподняла его голову, одновременно же обернулась и увидела, что один из только что избивавших его полицейских – тот, за дубинку которого она пыталась схватиться, – отступил на два шага, то есть не отступил, а, наверное, отлетел, да, скорее всего, потому что человек, который стоит прямо перед ним – от взгляда снизу он показался Алесе высоким и каким-то ледяным, но может, просто показался, и как это ледяным, что за ерунда! – крикнул:

– Убить решил, скотина?

А когда полицейский бросился было вперед, этот человек толкнул его обеими руками в грудь, и тот остановился снова, может быть, не от толчка, который вряд ли почувствовал в своем панцире, а от неожиданности, да, конечно, он не ожидал сопротивления.

Все эти соображения спрессовались в Алесином сознании, не имея протяженности во времени и не отвлекая от того, что она делала.

У мужчины начинался эпилептический приступ, его не трудно было распознать, и она даже почувствовала облегчение, потому что понимала, как при этом помочь.

– Вызовите «Скорую», – услышала Алеся. – Всё, девушка, всё, позвольте мне.

Человек, который только что стоял перед полицейскими, присел теперь на корточки рядом с нею и к ней же обращался.

– Я медсестра! – воскликнула она. – У него…

– Да, эпилепсия.

Тон, которым он это произнес, был так ей знаком, что она распознала его прежде, чем он уточнил:

– Я врач.

Придерживая голову бьющегося в конвульсиях мужчины, Алеся подсунула под нее свою сумочку. Врач держал его руки и считал пульс.

– Вызовите «Скорую»! – громко повторил он. – Вы же полиция, к вам быстрее приедут. – И добавил: – Вот гады.

– Выражения выбирай… – угрожающе процедил другой полицейский, видно, старший над теми двоими, которые стояли теперь, опустив дубинки, но с таким видом, что понятно было, они по первой команде набросятся на любого, в том числе и на бьющегося в конвульсиях, и никаких сомнений у них при этом не возникнет.

Но мешать врачу они все же не стали. Старший что-то пробурчал в свою рацию, Алеся услышала «эпилептик» и подумала, что, может, он все-таки вызвал «Скорую». Впрочем, ее вызывали уже несколько человек одновременно. Возгласы про гадов, сволочей и убийц тоже неслись со всех сторон.

– Зубы, зубы ему разожмите! – истерически кричала какая-то женщина.

Еще одна бросилась к лежащему, намереваясь, кажется, в самом деле разжимать ему зубы.

– Вы родственница? – спросил врач, придерживая ее локтем.

– Нет! – воскликнула она. – Но ему же надо ложку!.. У меня есть ложка! Язык вытянуть!.. Суньте ему ложку в рот!

– Всё в порядке. – Голос врача успокоил бы даже Алесю, если бы она уже не была спокойна. – Ничего не надо совать. А то он зубы себе поломает, и они попадут в дыхательные пути. Задохнется. Не волнуйтесь, пожалуйста. Всё уже, всё.

Припадок действительно заканчивался – конвульсии становились слабее, голову удерживать стало проще. Еще через минуту лежащий открыл глаза. Врач помог ему сесть.

– Ну-ка, опирайтесь на меня, – сказал он. – Вот так, за плечо держитесь. К решетке давайте прислонимся.

Подошли еще два человека, помогли мужчине в гавайской рубашке подняться на ноги и дойти до невысокой решетки, огораживающей серый массивный пятиэтажный дом. Кто-то поставил раскладной стульчик, и больной сел на него, виновато сказав столпившимся вокруг людям:

– Ноги слабые. Пять минут. Потом нормально будет.

– Отдыхайте, – сказал врач. – Не волнуйтесь, я буду с вами.

К решетке была прикреплена табличка.

– Музей-квартира Мейерхольда, – громко прочитала девочка лет семи. – Пап, а что такое мейерхольд?

– Мало того что отдохнуть не дают в субботу, гомонят под окнами, так еще детей с собой таскают, эпилептиков! – недовольно проговорила дама в розовом платье. – А потом недовольны – бьют их, видите ли!

– Логика где? – поинтересовался долговязый и нескладный девочкин папа. – Эпилептиков и детей, по-вашему, нужно бить?

– Дома нужно сидеть, – отрубила дама. – Ну чего вам не хватает, а? Какое ваше дело до выборов? Без вас разберутся! Живем как сыр в масле, всё есть…

– С виду вы цивилизованный человек, а такая пещерная дремучесть!

– А такие, как вы, вечно всем недовольны!

Девчонка в джинсах с дырками навела на Алесю айфон и спросила:

– Вы видели, что произошло? Прокомментируете? У меня канал на Ютюбе.

– Ой, нет! – воскликнула Алеся. – Не надо меня снимать!

Это восклицание прозвучало, наверное, так жалобно, что врач, все еще стоящий рядом, сказал ей:

– Вы идите, я правда с ним побуду, пока «Скорая» приедет.

И одновременно с его словами к ним подбежала запыхавшаяся женщина.

– Сеня! – вскрикнула она. – Ты же мне обещал! Куда тебя… Куда тебе!..

Она схватила мужчину в гавайской рубашке за руку, как будто он был маленьким мальчиком, пытавшимся убежать от мамы. По возрасту, правда, в мамы она ему не годилась, скорее в жены или в сестры, может.

– Да никуда я!.. – стал оправдываться он. – Из подъезда только вышел.

– И приступ, и приступ!

– Ну что – приступ, что – приступ? Мог и дома случиться.

– Вот и пошли домой!

– Вы все-таки дождитесь «Скорую», – сказал врач. – Пусть осмотрят.

– Без вас разберемся! – отрезала она. – Пойдем, Сеня.

Она пошла к подъезду.

– Я знаю, где они живут, – сказала женщина, которая советовала сунуть Сене в рот ложку. – Врачей подожду и к ним отправлю.

Сеня поднялся со складного стула и послушно побрел за своей женой или сестрой. Вид у него был потерянный.

Алеся поняла, что точно такой же вид сейчас и у нее – растерянный, потерянный, опустошенный. Черные космонавты уже ушли из переулка. Наверное, переместились на Тверскую, на бульвары, еще куда-нибудь. Людей вокруг тоже стало меньше. Кто-то входил в кафе, кто-то выходил из маленького магазинчика, на вывеске которого было изображено что-то непонятное и смешное…

Но все, что случилось здесь несколько минут назад, не уходило из Алесиного сознания. Молодое, простое лицо парня, который избивает дубинкой лежащего немолодого человека… Как такое может быть?! Она огляделась, будто кто-то должен был ответить ей на этот вопрос. Как такое может творить обычный парень в обычном мирном городе, это что, считается нормальным?!

– Это никогда не будет считаться нормальным.

Услышав эти слова, она поняла, что думает вслух. Врач протянул ей сумочку, которую она подкладывала под голову больному во время приступа.

– Спасибо, – сказала Алеся.

– Не за что.

– Извините, – зачем-то добавила она.

– За что?

– Говорю что думаю.

– Разве это плохо?

– Нет. Наверное, нет. Я не знаю.

Он всмотрелся в нее повнимательнее и спросил:

– Вы далеко живете?

Алеся огляделась, как будто забыла, где живет, и пыталась сориентироваться.

– Позвольте, я вас провожу, – не дождавшись от нее ответа, сказал врач.

Она машинально кивнула и так же машинально пошла вслед за ним вниз по переулку. По Брюсову переулку, наконец прочитала на табличке.

Шли молча. Алеся держала сумочку перед собой, словно боялась, что выхватят из рук. То есть не боялась, конечно, а просто забыла повесить ее на плечо. Когда заметила это, остановилась и проговорила:

– Вы меня в самом деле извините, пожалуйста. Я… не знаю, что со мной такое…

Холодный пот ручьем лился у нее по спине, руки дрожали.

– Вы испуганы, – сказал он. – Это естественно. Нормальный человек и должен испугаться, увидев такой разгул зла.

– Но вы же не испугались.

И от его тона, и еще более от смысла его слов Алесе стало как-то полегче. И даже интересно стало: а как он догадался о ее испуге? Ей-то, наоборот, показалось, что она успокоилась, когда пришлось оказывать помощь больному. Может, только показалось, конечно.

– Может, и я испугался, откуда вы знаете, – пожал плечами он.

– По вам не заметно.

Он из таких людей, по которым никогда не поймешь, что у них внутри происходит. Борис был таким человеком, поэтому Алеся с юных лет научилась их распознавать, хотя не считала, что обладает какой-то особой проницательностью.

– Меня зовут Женя, – сказал он.

Алеся назвалась тоже. Он не стал расспрашивать, почему у нее такое имя и откуда она приехала в Москву. Наверное, не следовало удивляться, что он не выясняет это у постороннего человека в первые минуты случайного знакомства. Но обычно все выясняли, и Алеся удивилась. Хотя, возможно, не этому удивилась, а другому.

– А откуда вы знаете, куда меня провожать? – спросила она.

– Просто иду рядом с вами, – ответил он.

Скорее следовало удивляться тому, что сама она идет в нужном направлении.

Алеся действительно была испугана. Конечно, потому что подумала о Сережке и о родителях, но… Но все-таки Женя прав: она никогда не видела зло так близко и не предполагала, что оно может быть таким победительным и с таким торжеством демонстрировать свою безнаказанность.

– У них же все равно ничего не получится, – не глядя на него, произнесла Алеся. – Зачем они?.. Их же просто убьют!

Она хотела сказать «побьют» или, может, «арестуют», или еще что-то подобное. Но еще пока договаривала «убьют», поняла, что это не ошибка, что черные люди, которые ударами дубинок повалили на асфальт грузного человека в гавайской рубашке и избивали его, лежащего, – легко перейдут любую черту.

Женя остановился. Алеся машинально остановилась тоже, взглянула на него, и ей стало понятно, почему она так странно назвала его про себя в те минуты, когда они вместе помогали больному. Очень светлые глаза, про такие можно сказать, что они ледяные.

– Постоим немного, – сказал он. – Подышите.

Алеся поняла, что ее испуг выглядит как паническая атака. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Еще раз. И еще. Потом сказала:

– Я и на ходу могу дышать. Я пойду. Не беспокойтесь, не надо меня провожать.

– Я не беспокоюсь. Да и не провожаю. – Голос в самом деле звучал ровно. Если бы его спокойствие было вызвано только профессиональным врачебным навыком, она бы это распознала. – Я иду домой, и нам с вами, видимо, просто по пути.

– Я думала, вы в том доме живете, – сказала Алеся. – Возле которого… все это случилось.

– Нет. Просто зашел в музей. Давно собирался, и вот… Выбрался, называется. В квартиру, где Мейерхольд жил. Тяжелое место.

– Почему?

– Так ведь жену его, актрису, в этой квартире убили после его ареста. Зверски к тому же, всю ножом изрезали, глаза выкололи. Она на лестницу выбежала, кричала, надеялась спастись. Извините! – спохватился он. – Не самый своевременный разговор. Просто меня это сильно задело, а тут еще люди в черном. Ассоциации напрашиваются сами собой.

Удивительно, но от его невеселого рассказа Алеся успокоилась. Или от вдохов-выдохов, может. Как бы там ни было, прекратилась крупная дрожь, которая била ее, которую Женя, конечно, заметил и из-за которой попросил ее остановиться и подышать посреди Брюсова переулка.

– Меня тоже… задело, – сказала Алеся. – Я обо всем таком никогда не задумывалась. То есть знала, конечно, что все это было, но как-то… И некогда об этом думать, и просто – зачем? А тут эти, черные… Против них ни у кого ничего не получится, это так страшно!

Она сама расслышала в своем голосе неуместно жалобные детские нотки и подумала, что сейчас он, наверное, скажет, чтобы она выбросила все это из головы, потому что незачем думать о том, чего не можешь изменить. Любой человек, которого Алеся знала, любой обычный человек, а других она и не знала, сказал бы именно это, и сама она минуту назад говорила то же самое…

– Ну почему не получится? – сказал Женя. – Неудача – это же еще не конец. Как и успех еще не точка.

Все-таки взгляд у него удивительный. Из-за ледяного цвета глаз такой взгляд невозможно назвать теплым. Но и холодным не назовешь тоже – холодный взгляд бесчеловечен, а этот наоборот.

– Не знаю, так ли…

Алеся шмыгнула носом и опять устыдилась детскости своего поведения.

– Так, так, не сомневайтесь, – заверил он. – Черчилль разбирался в механизмах жизни.

– При чем здесь Черчилль? – не поняла она.

– Это его слова. Что успех еще не точка, и неудача еще не конец, и единственное, что имеет значение, это мужество продолжать борьбу. Сколько мне ни случалось проверять, всегда работало.

– А вам случалось проверять?

– Всем случается.

Алеся хотела возразить, что ей не случалось, но прежде чем произнесла это, поняла, что случалось и ей, просто она не отдавала себе в том отчета.

За этим странным разговором свернули из Брюсова переулка направо и пошли по Малой Бронной к Большому Козихинскому.

Женя спросил, в какой больнице она работает. Алеся ответила. Хотела спросить, где работает он, но как раз в этот момент подошли к Ритиному подъезду и спрашивать уже не имело смысла.

– Вы здесь живете? – спросил он.

– Да, – кивнула Алеся. – Временно.

Объяснять, почему временно, не было смысла тоже.

– Интересно! – хмыкнул он.

– Что?

– Что я тоже здесь живу. И тоже временно.

Он сказал об этом с тем же спокойствием, с каким говорил, что Черчилль разбирался в механизмах жизни. Алеся удивилась его словам так, что даже растерянность прошла.

– Прямо вот здесь?

Она потрогала ручку подъездной двери с опаской, словно та могла оказаться фантомной.

– Ну да. Вернее, моя сестра здесь живет. Она в отпуске сейчас.

Подробности он объяснять не стал, да это было и ни к чему – совпадение и так ошеломило Алесю. Оно походило бы на знак судьбы, если бы судьба считала нужным подавать ей знаки. Но судьба или не считала это нужным вообще, или подавала их ложно, в этом Алеся тысячу раз уже убеждалась.

– Удивительное совпадение, – все-таки проговорила она.

– Ага.

Женя улыбнулся. Взгляд при этом не изменился – улыбка не проступила в нем.

– Если окажется, что мы соседи по лестничной площадке, я уже не удивлюсь, – сказала Алеся.

Так и оказалось – они вместе поднялись на третий этаж.

– Отдыхайте, – сказал Женя, когда остановились на лестничной площадке. – А в восемь вечера, если не трудно, выгляните в окно. Я тоже выгляну, и вы мне скажете, как себя чувствуете.

«Может, он психиатр? – подумала Алеся. – Потому и просьбы такие».

Но на странную его просьбу не обиделась, а объяснила:

– Это не паническая атака у меня была. Просто разволновалась… от всего того. А теперь я в порядке, честное слово.

Теперь ей было уже стыдно из-за того волнения. Как школьница, ей-богу! Будто не знала, как жизнь устроена. С другой стороны, того, что Черчилль говорил, в самом деле ведь не знала.

– Тем лучше, что в порядке, – сказал Женя. – Я сегодня больше никуда не собираюсь. Если вы тоже, то разговор из окон скрасит нам вечер.

Алеся вспомнила, как в Пинске летом одни соседи выглядывали из окон, другие выходили во двор, и вечерние разговоры длились, пока не наступала темнота, и когда наступала, длились тоже. Половина из тех разговоров были сплетнями, поэтому ничего идиллического она в них не находила. Но Женя вряд ли сплетничать собирается. Предстоящий разговор с ним пробуждал любопытство и радость.

Все-таки он не совсем ошибался, предполагая у нее панические атаки. Но теперь они уже казались ей призрачными.

Жилье нашлось сразу после выходных. В понедельник утром Алеся, как обычно, открыла в смартфоне приложение для поиска квартир и сразу увидела подходящую в Тушине. Позвонила, договорилась приехать вечером и вечером же подписала договор с хозяйкой, которая уезжала работать в Германию.

Узнав об этом по телефону, Алеся подумала, что та, наверное, айтишница или дизайнер, но при встрече увидела крепкую женщину лет сорока. Простота ее лица и всего облика не наводила на мысль о свободных профессиях.

– Сиделка я, по специальности еду, – сказала она. – Платят там хорошо. Год по скайпу немецкий учила, думала, не осилю. Но ничего, экзамен языковой сдала. Да и уровень не высокий для сиделок требуют, кошка и та сдаст. А жить по-человечески захочешь, так и китайский выучишь. Я сначала в Китай и думала, а потом смотрю, в Германии-то мы нарасхват. Чего люди здесь сидят, не понимаю. От лени, больше ни от чего.

Квартира была на пятом этаже без лифта, тесная, грязная, пахла котами, ремонта не знала много лет, зато сдавалась недорого, надолго и сразу. И от метро близко, и от остановки автобуса, который идет прямо до Иваньковского шоссе. На такое везение Алеся даже не рассчитывала!

Бывает в жизни черная полоса, бывает белая, ну а у нее, наверное, началась полоса совпадений, таких же необъяснимых, как явления природы, и таких же очевидных.

По отделению она в понедельник из-за этого не ходила, а летала. Даже Герман Валентинович заметил и девчонки спросили, что у нее такое хорошее в выходные случилось.

– В выходные я на митинг случайно попала, – ответила она. – Когда людей на улице били.

– Какой митинг? – удивились девочки. – А кто бил, почему?

Алеся не знала, как ответить. Если никто из них даже не слышал ни про какой митинг, то что же она объяснит. Тем более что и сама лишь понаслышке знает, из-за чего он случился.

– Вот у вас там в Белоруссии, я считаю, насчет этого правильно, – сказала Ира Янышева. – Никаких митингов, и всё.

– Но почему же это правильно?

Алеся знала, что спорить с Ирой себе дороже, но все-таки не удержалась. Тем более что все девочки как раз закончили обедать, ушли, и они остались в столовой вдвоем. Не будешь же молчать, как глухонемая.

– По кочану! – отчеканила Янышева. – Потому что если каждый начнет что хочет вытворять, то нормальному человеку на улицу страшно будет выйти.

– Люди там вчера ничего страшного не вытворяли. И как раз они-то все нормальные были. – Алеся, конечно, понимала, что лучше помолчать, но Иркины слова почему-то уязвили ее. – Даже лучше, чем нормальные.

– Я тебя умоляю! – поморщилась Янышева. – Если человек лезет в то, что лично его не касается, то он уже ненормальный. Правильно таких при советской власти в психушки сажали. И сейчас бы тоже. И смертную казнь жалко что отменили. Вот у вас не отменили – и что, скажешь, неправильно убийцу расстрелять?

– А если он окажется не убийца? – Алеся уже не могла остановиться. От необъяснимой жестокости Иркиных слов сердце забилось часто и возмущенно. – Если ошибка, если его подставили?

– А не подставляйся, – отрезала Янышева.

Она встала из-за стола, отнесла свой поднос на стойку для пустой посуды и вышла из столовой.

Этот разговор испортил Алесе настроение, но все-таки не на весь день. Мысль о том, что ее жизнь наконец устроится, то и дело напоминала о себе, и это было радостное напоминание.

И только вечером, подойдя к Ритиному подъезду, она осознала, что все это вскоре исчезнет из ее жизни навсегда. И Большой Козихинский переулок, и дом этот с печальными лицами барельефов над окнами, и под окнами беспечные люди за уличными столиками кафе…

Окна ее и Жениной квартиры, то есть не ее и не Жениной, ну, неважно, – окна их оказались рядом, и это действительно скрасило им вчерашний вечер. Алесе и не скрасило даже, а просто сделало этот вечер счастливым.

«Мне мало надо для счастья, – подумала она теперь, подойдя к дому, который предстояло покинуть. – У нас был обычный человеческий разговор. Даже если бы я и не переезжала, вряд ли он повторился бы. А я его вспоминаю как большое событие».

Но ведь так у всех, наверное? Жизнь богата событиями только в детстве, а потом становится все беднее на них, и ничего с этим не поделаешь, так устроено. Такой механизм жизни.

Она вспомнила, как Женя произнес эти слова – про механизм жизни. Грустно, что не будет больше разговора с ним из открытых окон.

На площадке третьего этажа стояли трое мужчин. Один из них раз за разом нажимал на кнопку звонка у Жениной двери.

– Соседа видели сегодня? – спросил он Алесю.

И то, что он не поздоровался, и, главное, лица всех троих – Толик говорил про такие «морды протокольные» – заставило ее насторожиться.

– Нет, – сказала она. – А что случилось?

Не ответив, тот снова принялся названивать в Женину дверь и делал это все время, пока Алеся возилась ключами в двух Ритиных замках.

Наконец им надоело трезвонить.

– Мы ему повестку оставляем. Вот тут, в дверях, – сказал второй. – Передайте, чтобы отреагировал.

Ничего на его слова не ответив, Алеся вошла в квартиру. Запираясь изнутри, она смотрела в глазок и видела, что все трое ушли, воткнув бумажку в соседнюю дверь.

Что делать дальше, было непонятно. Она не знала ни Жениного телефона, ни даже фамилии, чтобы поискать его в соцсетях. Оставалось только прислушиваться к звукам на лестничной площадке.

Алеся и прислушивалась, открыв дверь из прихожей в комнату, где сидела в кресле с книгой, которую купила на прошлой неделе в большом книжном магазине на Тверской. Называлась она «Бал в Кремле», написал ее итальянец по фамилии Малапарте, приезжавший в Москву при Сталине. И Малапарте этот был странный, и книга его странная тоже, но Алеся почему-то увлеклась, хотя купила ее случайно, только из-за названия – подумала, это будет что-нибудь про старинную и спокойную жизнь. Спокойной жизни в книге и помину не было – она оказалась похожа на «Мастера и Маргариту», но без нечистой силы и всего смешного, а только с чекистами. Зато в этой книге была Москва, и именно такая, какой ее видит сторонний человек, которому она почему-то не безразлична. Это Алеся сразу поняла, потому что и сама смотрела на Москву таким же взглядом.

Шаги на лестнице раздались, когда она читала, что у девушек в сталинские годы платья были словно из луковой шелухи, как хитон у Одиссея. Она положила книгу на пол, вышла в прихожую, глянула в глазок и открыла дверь.

Женя стоял перед своей дверью и рассматривал оставленную для него бумажку.

– Здравствуйте, – сказала Алеся. – Я видела, как вам ее принесли. Они сказали, это повестка.

– Здравствуйте, Алеся, – ответил он. – Ну да, повестка.

– Вас куда-то вызывают?

– Они считают, что да.

– А на самом деле нет?

– Они же мне ее не вручили. Значит, могу не ходить.

– А они – это кто? – спросила Алеся.

– Некий бессмысленный отдел.

Его ответ не был понятен, но собственное непонимание не показалось ей существенным.

– Это опасно для вас? – спросила она.

– Не думаю. – Он пожал плечами. – Но предпочел бы с ними не встречаться. Особенно сейчас.

– Почему именно сейчас?

– Потому что у меня нет загранпаспорта. Старый закончился, а новый будет готов через неделю. И не хотелось бы за эту неделю получить что-нибудь вроде подписки о невыезде.

– Почему подписку? Вы же не преступник!

– Откуда вы знаете?

Он улыбнулся.

– Они всю неделю будут вас донимать, – вместо ответа сказала Алеся.

– Почему вы думаете?

– А зачем бы приходили? Снова придут и своего добьются.

– Может и так. А может, плюнут и отстанут.

– Но за что они к вам пристали? – спросила Алеся. И поспешила добавить: – Если вам неприятно про это говорить, то и не говорите.

– Ничего неприятного. Да и говорить, собственно, нечего. Думаю, просто обратили на меня внимание в воскресенье и решили выяснить, кто я и что.

– Это в Брюсовом переулке, что ли? – поразилась она. – Господи, да там же сколько людей было! Что они, к каждому ходят, да еще с повестками?

– Людей там, к сожалению, было не так уж много, – ответил Женя. И заметив, что Алеся не поняла, почему «к сожалению», объяснил: – Иначе те в черном не чувствовали бы себя настолько безнаказанными. Но дело в том, что история с эпилептиком разошлась по сетям, вчера про нее кто только не сообщил, на Ютюбе какое-то немыслимое количество просмотров, журналисты меня нашли, просят сказать, что я об этом думаю.

– Но вы же не будете…

– Почему не буду? Что думаю, то и сказал. Это гораздо проще, чем помалкивать. И для здоровья полезнее. Вы и сами знаете как медсестра.

Как медсестра Алеся, конечно, знала, что сдерживать эмоции не полезно. Но говорить о том, что произошло у нее на глазах вчера, ни за что не стала бы. – Вы относитесь к этому иначе, потому что вам приходится думать о ребенке.

Женя легко читал ее мысли. А вернее, они были так незамысловаты, что их не трудно было прочитать.

Про ребенка она упомянула вчера мельком. Зашел разговор о Полесье, и Алеся вспомнила, как вместе с Сережкой собирала на болоте растения с «ватками» на концах, чтобы разжечь костер. Как эти растения называются, вспомнить не смогла, хотя костер с их помощью разжигала еще во время школьных походов. Женю сообщенные ею сведения заинтересовали. Даже удивительно – Алеся не видела в них ничего особенного, тем более что он работал в Африке с «Врачами без границ» и в сравнении с тамошней экзотической природой растения полесских болот должны были казаться ему самыми обыкновенными.

Когда Алеся сказала ему об этом, он пожал плечами:

– Так ведь интерес или есть, или нет его. Не к чему-то, а вообще, к жизни. От возрастной химии зависит, наверное.

Но она подумала, что это не так. Тот интерес к жизни, который Женя назвал возрастной химией – связанный только с молодостью и искрами сверкающий в глазах, – она распознавала сразу и знала, как быстро он проходит. Когда встречались всем классом год назад, ей не по себе стало от того, что не узнала нескольких одноклассников. Угасли у них в глазах эти самые искры, и потому переменилась даже внешность. Она сначала тоже подумала, что это просто от возраста, но потом сравнила их с теми, кто не переменился так разительно, и поняла, что всегда, даже в школе, было в тех и других что-то, обещавшее мрачную перемену или исключавшее ее. Это «что-то», определяющее всю жизнь, или заложено в человеке от рождения, или нет, и возраст мало что в этом смысле меняет, вот что она поняла. Алеся не считала то свое открытие великим, но для нее оно было важным, и она его поэтому запомнила.

Но сейчас не до отвлеченных рассуждений. Ей так казалось, во всяком случае.

А Жене, похоже, нет.

– Если вы еще не ложитесь и откроете окно, мы могли бы поболтать перед сном, – сказал он.

И вошел в свою квартиру, и закрыл дверь. Это было так неожиданно, что Алеся засмеялась. И неожиданно, и очень просто – про такое говорят «без задней мысли», и она знала, что у него это правда так.

Она набросила на плечи плед и совсем не чувствовала холода, когда долго, до темноты они разговаривали о каких-то случайных и простых вещах, стоя у своих окон.

Квартира на Тушинской была так неприглядна, что в ней хоть обои надо было обновить до переезда. Но оставшуюся неделю отпуска Алеся пообещала провести с Сережкой в Багничах и не могла не выполнить свое обещание. К тому же мама уже приурочила к ее приезду ремонт в пинской квартире, и они с папой собирались этим заняться, пока она побудет с сыном в деревне.

Поэтому Алеся решила отложить свой переезд в Тушино и осталась до отпуска в Большом Козихинском переулке.

По утрам они с Женей спускались пить кофе. Садились за один из уличных столиков, на которые вечерами смотрели из своих окон, и разговаривали примерно о том же, о чем и вечерами. В их разговорах не было горячности, с которой люди раскрывают друг другу душу, но была безмятежность, которую Алеся ценила гораздо выше.

О себе Женя говорил мало, о ней слушал только то, что она рассказывала сама, ничего больше не выспрашивая. Она считала, что в этом больше доверия, чем в самой пылкой доверительности. Но, понимая это, не очень понимала, как он относится к ней и как сама она к нему относится. Во всех ее прежних отношениях с мужчинами – скудных, надо признать, – была либо страсть, либо равнодушие. Сейчас не было ни того, ни другого, а как назвать то, что есть, Алеся не знала.

Да это и не имело значения. Через неделю он получит новый загранпаспорт и улетит в Берлин, в штаб-квартиру «Врачей без границ», а оттуда снова в Африку, на этот раз в Конго.

– Тебе, наверное, всегда хотелось путешествовать, – сказала Алеся.

Кофе был уже допит, но еще минут пятнадцать оставалось до того, чтобы уйти – ей на работу, а ему домой. Или, может быть, он еще посидит в кафе, или пойдет не домой, а по городу гулять, у него ведь отпуск, и он давно не приезжал в Москву.

– Не знаю, – ответил Женя. – То есть в детстве, конечно, хотелось, но это как всем. А потом никакого специального желания путешествовать я у себя не отмечал. Скорее, просто учитывал этот вариант жизни как возможный, если сложится такая необходимость.

Почему сложилась необходимость, он не уточнил, а Алеся не спросила, конечно. Отсутствие вопросов не отдаляло их, а наоборот, сближало.

– А я и в детстве хотела путешествовать, и всегда, – сказала она. – В Египте мы с Сережкой взяли тур по Нилу, и я про себя все время повторяла: это же Нил, настоящий Нил! Конечно, просто слово, но все равно как-то радостно становилось.

– Не просто слово. Ты по-другому смотрела на реку, когда знала, что это Нил. Значит, она и становилась другой. Не все это понимают. Ну так и радоваться могут не все.

– Мама когда-то в Багничах шкатулку из капа нашла. В ней открытки были старые и блокнот, тоже старинный, и в нем стихи, – вспомнила Алеся. – Я думала, их кто-нибудь для барышни сочинил, потому что почерк мужской. Но мама сказала, не сочинил, а просто переписал. Это Гумилева стихи оказались. Про жирафа на озере Чад и вообще про Африку.

– У Гумилева своя Африка. – Женя улыбнулся. – Довольно далекая от реальной. Хотя, может быть, я ошибаюсь. И если бы был поэтом, то как раз такую Африку и увидел бы. А что такое кап? – спросил он. – Из которого шкатулка.

– Нарост на дереве. Бывает, что кора слишком толстая и почки не могут через нее проклюнуться. Они тогда замирают, будто спят. Но дерево-то живое, сил у него много, и почки все-таки растут, только под корой. Даже побеги дают иногда. Такой кап, с побегами, ведьминой метлой называют. Но это неправильно.

– Он не ведьмина метла?

– Ну да. – Алеся подумала, что говорит, наверное, глупости, и смутилась. – Он такой же самый кап, что и без побегов. Твердый, как камень. И на разрез красивый, узорный.

– Не удивительно, что ты меняешь реку одним словом.

– Какую реку? – не поняла она.

– Нил. Да и любую, думаю. И не только реку.

Его слова смутили ее, как будто были похвалой. Алеся не знала, что на них ответить.

– Артынов Евгений Андреевич? – вдруг услышала она.

Голос раздался у нее за спиной. Алеся обернулась и увидела того самого человека, который два дня назад трезвонил в Женину дверь и требовал, чтобы она сообщила своему соседу про повестку.

– Да.

Женя смотрел на него тем же взглядом, каким только что смотрел и на официанта, принесшего кофе, и на мальчика, подходившего к ним от соседнего стола, чтобы показать свою собачку. Ничего по такому взгляду не поймешь о человеке.

«И хорошо», – подумала Алеся, глядя на протокольного типа, остановившегося чуть не вплотную к их столу.

Она вздрогнула от этой своей мысли. Как будто была для Жени угроза, и настолько значительная, что против нее могла помочь только его непроницаемость.

– Полчаса мне уделите, – сказал тип. – Для небольшой беседы.

– Полчаса не обещаю. А для небольшой – садитесь.

Женя кивнул на свободный стул. Протокольный выразительно взглянул на Алесю. Она растерялась. Наверное, надо уйти? Или, наоборот, не надо?

– Беседы без свидетелей не обещаю тоже, – уточнил Женя.

Алеся осталась. Протокольный сказал, усаживаясь:

– Зря, Евгений Андреевич, распространяете материалы, содержащие вражду и ненависть.

– Я не распространяю материалы, – пожал плечами Женя. – Никакого содержания.

– А ваши комментарии в сетевых СМИ относительно незаконных митингов?

– Высказал свое личное мнение.

– По общественно значимым вопросам.

– По общественно не значимым вопросам ничье мнение никого не интересует.

– А повестку нашу зря проигнорировали.

– Я не получал повестки.

– Теперь получите.

Он достал из кармана и положил на стол такую же бумажку, какую вставил накануне в Женину дверь. Поверх нее положил шариковую ручку.

– Извините, но здесь не Англия, чтобы вы меня в кафе с повесткой караулили. – На бумажку и ручку Женя не взглянул. – Пусть участковый вручает по домашнему адресу.

– Себе же хуже делаете, Евгений Андреевич.

Его голос прозвучал зловеще. Если бы с Алесей кто-нибудь заговорил таким тоном, у нее речь отнялась бы.

– Хуже не делаю никому. В том числе и себе.

У Жени речь не отнялась. И не убыстрилась даже.

– Как бы пожалеть не пришлось. – Протокольный встал. – Учтите, если вы с нами не побеседуете в ближайшее время добровольно, то беседа все равно состоится. И может сильно нарушить ваши планы. Телефон указан на повестке. Звоните.

Он ушел. Если бы Алесе тоже надо было сейчас подняться со стула, она, может, и не смогла бы: ноги у нее ослабели.

– К-как ты спокойно с ним разговаривал… – пробормотала она.

– Да я вообще не обязан был с ним разговаривать. Только сейчас догадался, придурок.

– Почему?

– Придурок почему? Потому что подходит какой-то тип в штатском, предъявляет какие-то претензии, а я у него даже документов не спрашиваю. Не от большого ума, конечно.

Алесю удивило, что он видит все это совсем иначе, чем она. Как будто они только что присутствовали при разных событиях.

И одновременно с удивлением она почувствовала спокойствие. Как странно!..

– Они от тебя не отстанут, – уже без дрожи в голосе сказала Алеся.

Она так и не поняла, в чем заключаются претензии, которые предъявляют Жене, и чего от него вообще хотят, но вот это – что не отстанут – понимала отчетливо.

Однажды в мамину школу приехала с проверкой областная комиссия, и мама расстраивалась от того, что все учителя, и директор тоже, мгновенно стали вести себя так, будто в чем-то виноваты, а комиссия – так, будто не работу приехала проверять, а распоряжаться чужими жизнями. Больше всего маму возмущало, что те и другие воспринимают такие отношения как естественные. Она говорила, что это включилась генетическая память: одни считают себя вправе унижать, другие беспомощны перед унижением.

Наверное, и в ней эта память живет тоже, хотя никто ведь никогда ее не унижал. Алесе стало не по себе от этой догадки. А в Жене, наверное, такая память не живет.

– Возможно, не отстанут, – согласился он.

– И что же ты будешь делать?

– А что тут сделаешь? Дождусь нового паспорта. Потом уеду на работу.

– Это же целая неделя! Ты что, из дому не будешь выходить?

– Почему? – удивился он. И тут же улыбнулся: – Думаешь, они меня на лестнице с наручниками станут караулить?

Алеся именно так и думала. Может, не с наручниками… Но не зря же протокольный тип пообещал нарушить его планы.

– Поехали со мной в деревню? Я как раз на неделю еду.

Этих слов не было у нее в голове – она услышала их уже произнесенными.

Женя смотрел на нее ледяными глазами, в которых не было холода. Что он думает о ней сейчас?.. Алеся не знала.

– Спасибо.

В его голосе не послышалось ничего тайного, неясного, многозначительного. Он сказал то, что сказал. Только непонятно, согласился или отказался.

– Сегодня вечером, – уточнила Алеся.

– Поездом?

– Да.

Женя достал айфон, открыл сайт железной дороги и сказал:

– Билетов до Пинска полно.

– У меня уже есть.

– В каком вагоне?

– В пятом.

– В пятом тоже полно, – сообщил он, глядя на экран.

– Обычно все перед выходными едут, – объяснила Алеся. – А сегодня среда.

– Спасибо, – повторил он. – Что-нибудь купить с собой? Пока ты на работе.

– Я уже все купила.

Это напоминало разговор супругов с двадцатилетним стажем. Но дистанция между ними не исчезала. Она установилась с самого начала, эта странная дистанция, в которой не было ни осторожности, ни страха, и в естественности своей не исчезла бы, пожалуй, даже если бы они полетели вместе на Марс. Такие уж они люди, наверное. Ну, хорошо, что оба.

– Ты с работы прямо на поезд? – спросил Женя.

– Забегу домой за чемоданом.

– Позвони тогда мне в дверь. На вокзал вместе поедем.

В будничности его слов было счастье. Во всяком случае, Алеся так почувствовала.

– В восемь часов позвоню, – сказала она.

Август казался преисполненным изобилия даже в такой скудной местности, как Полесье.

– Что же здесь скудного? – удивился Женя, когда Алеся сказала ему об этом. – Луга заливные, река. Не хуже Нила, скажу тебе. Мне, во всяком случае, на теплоходе тоже орать хотелось, как тебе в Египте.

Алеся вспомнила, как всю речную дорогу от Пинска до Багнич они стояли вдвоем на корме маленького теплохода, Женя смотрел на берега, заросшие травой так, что вода между ними казалась зеленой, и невозможно было понять, о чем он думает, и хотелось ей это понять.

– Может, я просто с детства усвоила, – сказала она. – Как в школе по истории проходили. Что хлеб здесь не очень-то вырастишь, и бедность поэтому. И добраться сюда нелегко, весной так и вообще без лодки никак. Люди на болоте, в общем.

– А я все с Африкой сравниваю, – сказал Женя. – И мало какая жизнь мне теперь кажется бедной. Это неправильно.

– Почему?

– Не стоит сравнивать несравнимое. Там такая нищета в некоторых местах, что приезжать можно только на работу.

– Почему?

– Из любопытства просто стыдно.

Алеся думала, он скажет, что в Африку нельзя приезжать, потому что там опасно. Его ответ удивил ее и обрадовал.

Они сидели на холме над берегом. Кузнечики стрекотали на высокой ноте, и в горячем воздухе их пение звучало пронзительно.

Сережкина макушка маячила внизу, у самой воды. Он ловил рыбу, сидя под вербой, и время от времени вытаскивал то леща, то язя. В том, что сын не оборачивается, и даже в том, как он крутит катушку спиннинга, Алеся чувствовала его настороженность. Не сильную, но все же. Родители тоже оторопели, когда вчера она приехала в Багничи с Женей. И хотя он не производил впечатление человека, с которым опасно оставить дочь и внука, их оторопь была Алесе понятна.

Но все это не имело значения. Происходящее между нею и Женей само по себе было так странно, так необъяснимо, что никакие посторонние чувства ничем этого дополнить уже не могли.

Багничский дом был не по-крестьянски просторен, родители и Сережка не занимали его полностью, и несколько комнат на втором этаже пустовали. Женя выбрал ту, окна которой выходили на Ясельду. Алеся беспокоилась, что под самой крышей ему будет жарко, но он сказал, что к жаре привык.

Ее спальня была на первом этаже, тоже окнами на реку. Вечером Женины шаги наверху не были слышны, потому что все звуки гасли в огромных бревнах, из которых больше двухсот лет назад был построен дом. Но Алесе казалось, что звуки не гаснут, а как-то меняются, и в бревнах от каждого Жениного движения возникает то ли гул, то ли трепет.

К нему она прислушивалась всю первую ночь после приезда. А вторая ночь еще только предстояла.

– Папа говорил, грибов в этом году много, – сказала она. – Если хочешь, можем пособирать.

– Конечно.

Он лежал навзничь на траве и смотрел в небо. Сухой стебель чабора зацепился за его светлые, коротко стриженные волосы. В этом было столько покоя, что у Алеси замирало сердце.

– Только завтра пойдем, ладно? – сказала она. – Сегодня Сережка так рыбой загрузит, что еще и грибы чистить я уже не выдержу.

– Рыбу и я могу почистить. Да и грибы тоже.

– Хочешь всего и сразу?

Он закинул голову, чтобы видеть сидящую позади него Алесю, и сказал:

– Так ведь местность способствует. Глаза разбегаются от возможностей.

– Ну какие здесь возможности? – засмеялась она. – Может, это потому что я не природный человек, но мне в Багничах уже через три дня после приезда всегда не по себе становится.

– Что так?

– Кажется, никого нет на белом свете.

– Да, здесь идеальное убежище.

В солнечной дымке небо было прозрачным, и Женины глаза, в которых оно отражалось, казались от этого еще светлее, чем обычно.

– Убежище от чего? – спросила Алеся.

– От эпидемии, например. Да от чего угодно. Извини. – Он улыбнулся. Солнечные искры сверкнули в глазах. – Опять про Африку вспомнил. В общем, если бы я здесь вырос, то стремился бы сюда при любой опасности.

– Мне кажется, ты не очень стараешься избегать опасностей…

– Ну так ведь я не здесь и вырос.

Он отвечал как будто невпопад, но она понимала, что значат его слова.

– В войну на Полесье было не скрыться, – тоже невпопад сказала Алеся.

– Думаешь?

– Знаю. – Все-таки не совсем невпопад была ее предыдущая фраза. Что ей могло прийти на ум при слове «опасность»? Только давняя война. О ней и сказала. – Здесь партизаны были на болотах, – объяснила она. – Моя прабабка в отряде три года провела.

– А что она там делала?

Женя перевернулся на живот, подпер подбородок кулаками. Интерес в его глазах был видим так же, как солнечные искры.

– Не знаю, – ответила Алеся. – Воевала, наверное. Или, может, еду готовила. Надо будет родителей потом спросить.

Родители уехали в Пинск рано утром, выяснять по телефону подробности семейных историй было бы странно, так что спросить можно будет только через неделю.

При мысли о неделе с Женей вне всего белого света сердце начинало биться прерывисто, и мысль эту Алеся от себя гнала.

– И в шкатулке надо будет посмотреть, – поскорее добавила она. – В той, из капа. Там же старые открытки. Может, как раз от нее.

– Вряд ли она посылала из партизанского отряда открытки.

Алеся поняла, что от волнения говорит глупости. Но, может, он не обратит на это внимания.

– Как ее звали? – спросил Женя.

– Вероника Францевна Водынская.

– Она была полька?

– Белоруска. Из пинской шляхты.

Он стал расспрашивать, что такое пинская шляхта, Алеся обрадовалась возможности поговорить попросту, лишь сообщая информацию… Волнение не исчезло, но она овладела собою.

– Это для нее кто-то переписал стихи Гумилева? – спросил Женя.

– Наверное.

– Меня, знаешь, всегда волновали такие вещи.

– Стихи? – не поняла Алеся.

– Вот эта тьма непроглядная, которая всё поглощает.

Алеся никогда не думала об этом, но от его слов ей сразу же представилась темная бездна, в которую бесследно ухнуло все, что когда-то было таким важным в чьей-то жизни. Счастьем было, может. Дрожь пробежала у нее по телу.

– У тебя сильное воображение, – внимательно глядя на Алесю, сказал Женя.

Она смутилась от того, что он заметил ее реакцию. Хотя в его проницательности не было ведь для нее ничего нового, он и в день их знакомства сразу догадался, что она испугана до панической атаки.

– Не знаю, – ответила Алеся.

И, уже ответив, поняла, что ее воображение стало сильным лишь вместе с его словами. И не только оно – все, чего она в себе не замечала, но что, наверное, подспудно жило в ней, взбудоражилось от его слов, всколыхнулось.

– Мам! – крикнул Сережка. – Я уже целое ведро натягал! Может, пойдем, ухи наварим?

Она встала и пошла к сыну, отряхивая летнее ситцевое платье от сухих соцветий чабора.

Каждый раз, видя улов, Алеся еле сдерживала вздох, представляя, как придется возиться в рыбьей требухе и крови.

– Мам, – тихо произнес Сережка, когда она подошла, – а ты что, замуж за этого Женю выйдешь?

– С чего ты взял?

– А почему тогда его привезла?

– Так сложились обстоятельства.

– Какие обстоятельства? – Алеся заметила, что сын насторожился. – Ты беременная, может?

Хоть и хорошо проводить лето в деревне, но сколько же глупостей при этом набивается ребенку в голову, какая в ней заваривается каша из бабской рассудительности, страстных сплетен и ошеломляющей дурости!

– Совсем ты здесь одичал, сынок, – вздохнула Алеся. – Что тебе в голову только лезет!

– Ну а чего такого? – Сережка шмыгнул носом. – Бабушка говорит, тебе надо свою жизнь устраивать.

– Бабушка тебе такое говорила? – удивилась Алеся.

– Не, деду. А правда, что ты меня к себе никогда не заберешь?

– Что за глупости!

Алеся вздрогнула.

– И ничего не глупости. Они между собой говорили.

– А ты подслушивал!

– Ну и что? Это ж про меня.

– И что же они говорили? – судорожно сглотнув, спросила Алеся.

– Что в Москве тебе одной с ребенком не выжить. Потому что ты с утра до ночи на работе, и ночью, бывает, тоже, а как по-другому, за квартиру ж платить надо, а меня с кем оставлять, и за учебой следить, и вообще, – быстро отрапортовал Сережка. – Если б ты замуж вышла, тогда б, может… Это бабушка сказала, – уточнил он. – А дед сказал, если и выйдешь, так кому чужой ребенок нужен, и лучше мне с ними оставаться.

– Ты тоже думаешь, что это лучше?

Алеся почувствовала, что вот-вот задохнется или заплачет – так сжало ей горло.

– Не знаю… – пробормотал Сережка. – Ну, хотел к тебе в Москву… Но я ж не маленький, понимаю.

Она застыла в онемении – не только горла, но, казалось, всего тела.

– Почему не зовете? – Луговая земля скрадывала звуки шагов, и Алеся не услышала, как Женя тоже спустился с холма к воде. – Правда могу рыбу почистить. Лучше ведь прямо здесь?

– Да. – Она быстро коснулась рукой горла, как будто от этого мог пройти сжимающий его спазм. – Конечно, у реки почистим. Мы всегда… так делаем…

Спазм в горле не проходил. Но тело все-таки преодолело оцепенение. Алеся наклонилась к корзине, стоящей рядом с полным рыбы ведром, взяла из нее нож и, присев на корточки, стала потрошить крупного язя.

– Нож только один, что ли? – спросил Женя.

– У меня свой. – Сережка достал из кармана складной, с серебристым крестом на темно-красной рукоятке. – Мама мне из Москвы швейцарский привезла.

– Одолжишь? – Женя протянул руку. – Я не сломаю.

Алеся привезла Сережке этот нож в июне, перед поездкой на Красное море. Ей с трудом удалось уговорить его не брать нож с собой, чтобы не сдавать в багаж и не потерять, а когда вернулись из Египта, он не выпускал его из рук ни на минуту, и еще предстояло снова уговаривать сына не таскать потом этот нож в школу.

Сережка нехотя протянул швейцарский нож Жене. Тот присел рядом с Алесей и тоже стал чистить рыбу. Ее работа замедлилась от того, что она смотрела, как двигаются его руки.

В этом было что-то завораживающее. Через минуту она поняла, что спазм больше не сжимает горло.

– Ты рыбак, что ли? – спросил Сережка. – А я тебе и спиннинга даже не дал! Но я ж не знал.

Алеся хотела напомнить, что взрослых надо называть на «вы», но не успела, потому что Женя ответил:

– Да нет, не рыбак.

– А вон как рыбу чистишь зграбна, – хмыкнул Сережка.

– Зграбна – это что? – заинтересовался Женя.

– Грациозно, – сказала Алеся. – Элегантно.

Он расхохотался.

– Ну или попроще. – Она тоже улыбнулась. Онемение прошло совсем. – Толково, сноровисто – что-нибудь такое.

– Рыбу чистить не трудно же, – ответил Женя.

Она вспомнила, как он держал голову больного во время припадка эпилепсии. Это тоже было ему не трудно, учитывая его специальность, но у нее и тогда промелькнули в голове то же слово – толково.

Почистили рыбу, промыли в реке, сложили снова в ведро и пошли через луг к дому.

– Мам, а он по каким болезням доктор? – спросил Сережка.

Женя ушел вперед – Алесе показалось, чтобы не мешать ей разговаривать с сыном.

– Реаниматолог, – ответила она.

– Это который что делает?

– Да всё, – улыбнулась Алеся. – Людей оживляет.

За грибами, конечно, не выбрались: и возни с рыбой в самом деле хватило, и есть после ухи уже не хотелось, а идти за едой тем более, даже в лес.

После обеда Сережку удалось усадить за чтение. Наверное, Женино присутствие все еще смущало его, поэтому он не стал спорить и забрался с книгой на чердак, где у слухового окошка стоял телескоп, подаренный ему бабушкой и дедом на день рождения.

Алеся вынесла на веранду шкатулку из капа. Женя сидел на дощатом полу и в просветы между деревянными балясинами смотрел на луг и реку. Она остановилась, глядя на его неширокие плечи под клетчатой рубашкой. Ее влекло к нему с такой силой, что она растерялась, не зная, что говорить и делать.

Вода в Ясельде была уже не зеленой, как травяные берега, а алой и золотой, как закат. Ее огненная рябь мерцала тревогой.

Женя обернулся. Алеся поскорее отвела взгляд, поставила шкатулку на пол и села рядом.

– Ого! Красиво. – Он провел ладонью по узорчатой поверхности капа. – И замок какой! Можно открыть?

Алеся кивнула.

Замок был маленький, навесной и тоже целиком сделанный из дерева. Мама радовалась, когда нашла его в кладовке, и удивлялась, как не пропала и не испортилась такая музейная вещь.

Женя повернул в замке деревянный ключик и открыл шкатулку.

Вряд ли она принадлежала девушке прошлого века. Не было внутри ни засушенных цветов, ни выцветших лент и пожелтевших кружев, ни любовных записочек, ни других свидетельств романтичности, которая была тогдашним девушкам присуща, во всяком случае, в Алесином представлении.

– А это и не ее шкатулка, наверное, – сказал Женя, когда она сообщила ему об этом своем наблюдении. – Здесь же не к ней открытки, а от нее. Из Минска. Матери адресованы, – добавил он, проглядывая открытки. – Наверное, та их сюда и складывала.

Да, конечно, так. Алеся тоже перебрала несколько лежащих в шкатулке открыток с городскими видами.

– «Минск. Перекресток Захарьевской и Подгорной улиц», – прочитала на одной из них.

Улицы были мощеные, но выглядели совсем просто, не по-столичному. В окне одного из домов видны были столики – наверное, там располагалось кафе.

– Ты там была? – спросил Женя.

– Наверное. – Алеся недоуменно пожала плечами. – Я же в Минске училась, работала потом. Но даже не понимаю, что это за улицы. Совсем не узнаю. Ну, в войну почти ничего же не уцелело, так что и не удивительно.

Вид, подписанный «Вход в Александровский сквер», она, впрочем, узнала – трудно было бы не узнать фонтан со старинной скульптурой. В Минске в самом деле мало осталось довоенных домов и тем более памятников. Этот фонтан с мальчиком, обнимающим лебедя, был единственный, который Алеся знала. Только не знала, что сквер, в котором он установлен и через который она ходила тысячу раз, называется Александровским. Или только раньше так назывался?

Она вдруг вспомнила, как Борис однажды пригласил ее в Купаловский театр, стоящий в этом сквере, и после спектакля они вышли на аллею. Был октябрь, листья, подсвеченные фонарями, горели золотом, и мальчик с лебедем тоже казался золотым, а струи фонтана – серебряными. Она поскользнулась на мокром листе и, наверное, упала бы, но Борис подхватил ее под локоть, и сразу развернул к себе лицом, и стал целовать.

Она давно не вспоминала его. И самого его не вспоминала, и тем более такие моменты с ним, как тот, с горячими поцелуями. То, что это воспоминание возникло сейчас, раздосадовало ее.

– А вот это узнаю, – поспешно сказала она, указывая на другую открытку. – Парк Горького.

– «Городской сад», – прочитал Женя.

На фотографии видна была афиша с надписью «Грандиозное представление» и деревянный павильон в окружении деревьев.

Алеся почувствовала, что у нее пересыхают губы. Взяла стоящий на перилах веранды стакан с чаем и сделала несколько глотков. Стакан был Женин, но она не подумала об этом, а он ничего не сказал, только смотрел, как она пьет, а потом спросил:

– Ты разбираешь ее почерк?

Почерк у Вероники Францевны был такой, какой, наверное, и положено было иметь приличной паненке сто лет назад – буквы как на гравюре. Вглядевшись, Алеся поняла, что писала та по-белорусски.

Она взяла открытку с видом Городского сада и, перевернув ее, прочитала, сразу переводя на русский:

– «Дорогая мама, здравствуй! Письмо твое я получила 20 марта 1924 года. Оно шло из Пинска месяц. Это долго, но для заграничной корреспонденции приемлемо. Надеюсь, ты по-прежнему здорова и благополучна, и это не изменится впредь. Грустно, что умер дед Базыль. Я вспоминаю его каждый раз, когда вспоминаю детство. Рада, что Ясь помогает тебе, поблагодари его и от меня тоже. У меня все хорошо, не беспокойся. Жизнь моя идет размеренно, что в наше время неплохо. Ты спрашиваешь, достаточно ли в Минске продовольствия, и я спешу тебя успокоить: здесь продается все необходимое. Есть картофельная мука, булки, рис, цикорий. Есть лимоны, всего по 350 рублей за штуку. Теперь, весной, Лазарь Соломонович настаивает, чтобы я покупала их регулярно, что и делаю. Продаются грецкие орехи и миндаль, немецкий и польский шоколад». Какое-то скучное письмо, – сказала Алеся. – Будто не девушка молодая писала.

– Может, она писала о том, что интересовало ее мать, – заметил Женя.

– Наверное.

Алеся взяла другую открытку, вид на которой был подписан «Велотрек в Городском саду». Дата стояла более поздняя, чем на предыдущей, и содержание было интереснее, чем перечень продуктов. После вопросов о материнском здоровье Вероника писала: «Мама, ты напрасно думаешь, будто моя жизнь сломана тем, что мне не удалось добраться до Кракова. Что ни делается, все к лучшему – наконец я убедилась в справедливости твоей любимой пословицы. Теперь я понимаю, что мое чувство к Винценту Лабомирскому было лишь моим собственным вымыслом, связанным с его страданием и моим состраданием. Эта страница моей жизни перевернута и кажется мне призрачной».

– Пословица – это прыказка? – спросил Женя.

Он следил за текстом, глядя на открытку в ее руках. Алеся чувствовала его взгляд на своих пальцах.

– Да, – ответила она. – А страница – это старонка.

– Красивый язык. И понимать легко.

– Я тоже думала, что легко. А в Москве оказалось, почти никто не понимает. Даже самое простое – ну, не знаю… Что цыбуля это лук, например.

– Просто мозг не легко переключается в другую систему. Не у всех, во всяком случае.

– Может быть.

Они замолчали. Погасли небесные краски, и река потемнела, и повеяло холодом с болот.

– А чего вы тут голые на полу сидите? – Сережка вышел на веранду. – Дед говорит, нельзя вечером не одевши сидеть, сыростью протянет.

– Мы не голые. – Алеся смутилась, хотя понятно было, сын просто имеет в виду, что одеты они слишком легко для вечера. – И мы не сидим, а письма старые читаем.

Она показала на открытую шкатулку.

– Не знаешь, кто ее сделал? – спросил Женя.

– Не-а. – Сережка помотал головой. – Бабушка говорит, багничский кто-то.

– Почему именно багничский? Может, в Пинске купили.

– Фигурка еще есть, тоже из капа, – ответил Сережка. – А ее точно в Багничах вырезали. Ну и шкатулку, значит.

– Какая фигурка?

Алеся видела, что Жене в самом деле интересно. Этот интерес читался в ледяных его глазах, хотя и непонятно было такое странное сочетание внешнего и внутреннего.

– Какая фигурка? – удивилась и она. – Я про нее даже не знаю!

– Так ее раньше и не было, – ответил Сережка. – Бабушка чердак стала разбирать, чтоб я пылью не дышал, когда в телескоп буду смотреть, и нашла. Еле отмыла.

– Покажешь? – спросил Женя.

Он поднялся с пола и протянул Алесе руку. Она еле сдержала дрожь от прикосновения к ней.

– Ага, – кивнул Сережка. – У бабушки в комнате стоит. Сейчас принесу.

Он сбегал в дом и вернулся, держа в руке деревянную статуэтку в две ладони высотой.

– Дед ее воском натер. – Сережка поставил статуэтку на перила. – Как живая стала.

Это была фигурка девушки с длинной косой. Казалось, она сделана из матового серебра, но стоило в нее вглядеться, как проступали причудливые узоры капа. Из-за его живой структуры лицо девушки тоже выглядело живым, хотя сама по себе работа была грубоватая, это даже Алеся поняла, хотя в таких вещах не очень-то разбиралась.

Деревянная девушка была одета в длинное платье, поверх которого был тщательно вырезан фартук с медицинским крестом.

– Это медсестра, наверное, – сказала Алеся.

– Твоя прабабушка была медсестрой? – спросил Женя.

– Думаешь, это она?

– Так подписано же.

– «Веранiчка», – подтвердил Сережка, ткнув пальцем в надпись на подставке.

Это почему-то так поразило Алесю, что она не могла отвести взгляд от статуэтки. Ничего особенного нет в том, что Вероника Францевна была медсестрой, и в том, что какой-то деревенский мастер, судя по надписи, друживший с ней, вырезал ее фигурку из капа, и в том, что фигурка сохранилась на чердаке багничского дома… Но все это вместе так напоминало о бездне жизни, о тьме ее непроглядной – Женины слова не выходили у Алеси из головы, – что подействовало на нее ошеломляюще.

– Скульптор был не искусен, но взял талантом, – сказал Женя.

– Как ты это понял?

Алеся помотала головой, словно попыталась вытряхнуть все необъяснимости, которые гудели в ней, как пчелы в улье.

– Просто на глаз, – ответил он. – Если, конечно, считать, что это работа одного и того же человека. Для шкатулки мастерства у него было достаточно, для скульптуры маловато. Но облик он воспроизвел. А это только талантливый человек мог сделать.

– А облик – это что? – с любопытством спросил Сережка.

– Хороший вопрос! – хмыкнул Женя. – Сущность? То, как личность проявляется во внешности? Что-то вроде.

Что он имеет в виду, было Алесе понятно. От деревянной Веронички так явственно веяло серьезностью, будто перед ними была живая девушка, характер которой – и не характер даже, а вот именно что сущность, – сразу определяется по вниманию во взгляде и даже по наклону головы.

– Серьезная какая была, – сказал Женя.

Алеся уже не удивилась, когда он вслух произнес то, что она подумала.

Стемнело совсем, и сырость, которой тянуло с болот, стала промозглой.

– Проголодались? – спросила Алеся. – Ужинать пора.

– Какой уж тут голод! Я еще от обеда не отошел, – ответил Женя. – Можно, просто так с вами посижу? Чаю выпью.

– Можно, – улыбнулась она.

Сережка не проголодался тоже – съел только хлеб с медом и запил чаем с чабором и мятой. Алеся голода не чувствовала тем более – волнение снедало ее.

Деревянная фигурка и шкатулка с открытками стояли на комоде в большой общей комнате. Сквозь пар над керамической кружкой с чаем Алеся то и дело посматривала на Веронику. Как на свидетельницу своего смятения.

От того, что все дни проводил на воздухе, Сережка всегда засыпал в Багничах рано. И теперь Алеся видела, как он клюет носом, но почему-то не решалась сказать сыну, чтобы шел спать. Да не почему-то – она боялась той минуты, когда они с Женей останутся наедине.

– Надышался ты рекой, – глядя на Сережку, заметил тот. – Может, отвести тебя спать?

– Ага… – пробормотал Сережка. – Не, не надо. Я сам пойду.

– А помыться? – напомнила Алеся.

– И помоюсь сам. Что я, малой?

Она все-таки пошла с ним в ванную, устроенную в комнатке, которая согласно маминым изысканиям была в шляхтянские времена кладовкой, проследила, чтобы включил водонагреватель, а не ограничился горсткой холодной воды в лицо, дождалась, пока вымоется, потом отвела в его комнату. Все это Алеся делала всегда, но сегодня чувствовала в каждом своем движении какую-то нарочитость. Может быть, только казалось так, но нарочитость эта рождала в ней смятение.

Когда она вернулась в общую комнату, Жени там не было. Не искать же его. Или искать? Или ждать здесь? Но зачем, ведь уже поужинали. Идти к себе и ложиться, ни о чем не думая и ничего не ожидая?

Мысли эти то клубились в ее голове туманной смутой, то мелькали обрывками, лишь усиливая смятение.

Дверь на веранду еще не заперта, но ее ведь надо запереть на ночь. Предварительно убедившись, что он дома, да, обязательно.

Алеся открыла дверь и вышла на веранду.

Женя стоял, облокотившись о перила. Впервые в наклоне его головы, в развороте плеч она почувствовала напряжение. Он обернулся, услышав ее шаги.

– Я только посмотреть, где ты, – поспешно проговорила Алеся. – Чтобы на улице тебя на ночь не оставить.

– Как ты собиралась одна здесь с ребенком неделю прожить? – спросил Женя. – Тишина такая, что в ушах звенит. Случись что…

Прямо под холмом, в последнем деревенском дворе, залаяла собака.

– Мы на отшибе, конечно, – ответила Алеся. – Такой дом раньше застенком назывался. Но вообще в Багничах много людей сейчас. Дачники на лето съехались. И машина в каждом доме. Если что, помогут.

– А если напьется кто-нибудь? Что угодно в голову взбредет.

– Напиться-то могут. Но все-таки люди разумные. Здесь по-другому нельзя. Про случись что – это же не только ты понимаешь.

– Хорошо, если так.

«Все волнение – только во мне, – подумала Алеся. – А он спокоен, говорит со мной точно как с Сережкой, и…»

Прежде чем она успела мысленно произнести это до конца, Женя шагнул к ней и коснулся ее плеч. Задержал на них ладони на время одного вдоха. Если бы она сделала этот вдох – но дыхание ее замерло.

Бессловесный вопрос был в его ладонях. Ей казалось, он не разберет ответа сквозь ее смятение, но он понял – словно сам глубоко вдохнув, раскинул руки и обнял ее. Она чувствовала скулой вечернюю шершавость его подбородка. Сердце ее колотилось до звона. Его губы были холодны, но холода не было в поцелуе. Как не было холода в ледяных его глазах. Он будто пришел из какого-то другого мира, где все устроено иначе и потому возможны такие странности. Но это была слишком сложная мысль, чтобы сейчас Алеся могла на ней сосредоточиться. Ее губы отвечали его губам, и все в ней горело.

– Пойдем? – сказал он.

Голос звучал так прерывисто и глухо, как это бывает только от сильного желания. Их тяга друг к другу взаимна, теперь она понимала, что это не ее личная иллюзия.

Вернулись в комнату. Женя запер дверь на веранду и выключил свет. У лестницы, ведущей наверх, остановились снова и целовались, будто набираясь сил, чтобы подняться по ступенькам. А может и в самом деле недоставало сил – у Алеси подкашивались ноги.

В его комнате пахло старым деревом бревенчатых стен и летним лугом. Да, здесь же обычно никто не живет, мама сушит травы, от того и кажется, что на луг вышел… Алеся вспомнила, как объясняла Жене, что такое зграбны. Ладность его движений и сила, с которой он прижал ее к себе сейчас, прежде чем снять с нее легкое платье, которое она так и не переодела вечером, несмотря на холод, поразила ее.

Но тут все слова спутались у нее в голове и перестали быть словами.

Они целовались так самозабвенно, что показалась долгой даже та секунда, на которую пришлось оторваться друг от друга, пока платье, взлетая вверх, закрывало Алесино лицо.

Легли на кровать поверх стеганого одеяла. Женя склонился над ней, но неожиданно замер, касаясь ее губ только дыханием.

«Ты правда этого хочешь?» – ей показалось, она слышит его вопрос.

Нет, неправильно показалось.

«Ты правда совсем моя?» – так он спросил без слов.

– Да, – вслух ответила она.

И все, что было в нем любовью, обрушилось на нее, заполнило ее, все в ней перевернуло, и в ней это было любовью тоже – не тягой, не желанием, как она думала до сих пор, а именно любовью, но кто же ей сказал, что он ее любит, и как же это может быть, но это есть…

Она обняла Женины плечи, прижимая к себе еще крепче, хотя между ними и так уже не осталось зазора, потом отпустила… Губы у нее пересохли, и ей показалось, что, опускаясь вдоль его тела вниз, целуя, она царапает своими сухими губами его шею, грудь, живот. Она словно путами была связана, и вдруг он перерезал их, и они соскользнули с нее, спали, и ничто не сдерживало ее больше, и не верилось уже, что они вообще были, да она и не думала о том, что было, и не думала вообще ни о чем, потому что не мыслями называлось то, из чего она сейчас состояла, и вместе с тем все мысли, какие только могли у нее быть, сделались в эти минуты ясными и сильными, как сияние расплавленного серебра.

Она обнимала его, обвивала, чувствовала его всей собою и всего его чувствовала в себе. И это не становилось ни сильнее, ни слабее, потому что не могло ни ослабевать, ни усиливаться, а было дано и явлено сразу, без осторожного подступа, и только длилось и длилось, срывая стон с Алесиных губ, и не прекратилось, когда и Женя со сдавленным стоном уткнулся лбом в ее плечо, вздрагивая, сотрясаясь.

Она тоже дрожала, вжавшись в него всем телом, но это не прошло, и когда он уже замер, и когда отстранился, глядя на нее, хотя что же разглядишь в темноте, она не видела ничего, но это не из-за темноты, наверное…

Женя лег на спину и сразу же притянул Алесю к себе снова. Дрожь ее не стихала.

– Что ты? – чуть слышно проговорил он.

– Не знаю. – У нее стучали зубы. – Мне… мне тебя как будто мало… – Она тут же устыдилась своих слов, все-таки они уже не целуются ведь больше, не выстанывают друг другу в губы такое, что не произнесешь в обычные минуты. – Я боюсь, что все кончится! – проговорила она.

Это было еще более неловко, неточно, и слезы выступили у нее на глазах.

– Не бойся. – Он провел ладонью по ее голове, щеке, плечу. – Как кончится, так и снова начнется.

– Я не то хотела сказать… – От смущения она покраснела. Хорошо, что он не может видеть это в темноте. – Не то что еще хочу… На меня все это свалилось сразу, понимаешь? Не свалилось, а… В общем, я не думала, что может быть вот так, сразу всё. И теперь мне кажется, что всё так же сразу и кончится. Как не было. Как и было.

Ее слова были сбивчивы, бессвязны. Сама она ничего в них не поняла бы, если бы услышала от кого-то.

– Ну что ты. – Женя слегка сжал ее плечо. – Я по тебе страшно изголодался, если ты об этом. Сам не очень понимаю, как это. Но вот так – изголодался по тебе. – Он глянул искоса и спросил: – Наверное, ты хочешь, чтобы я сказал, что ждал тебя всю жизнь.

– Я, может, совсем дурой тебе кажусь, но все-таки не до такой степени, – вздохнула Алеся.

– Совсем не кажешься. Но ты серьезная очень. Как деревянная Вероника.

– Прямо приключения Буратино у тебя.

Алеся улыбнулась сквозь слезы. Да, хорошо, что он не видит ни улыбки, ни слез.

– Не хочу тебе говорить больше, чем есть, Алеся. Меня к тебе физически тянет с первой минуты, как увидел. А физиология – это немало, по-моему.

Он честен. И предусмотрителен был во время секса, не рассчитывал на то, что она предохраняется. И хочет ее снова, хотя у него еще и дыхание не выровнялось после первого раза. И ей было с ним так хорошо, что это до сих пор в ней не затихает. Действительно, немало.

Она перевернулась на бок и провела пальцем по его скуле. Красивый, резкий. Привлекательный и притягательный. Его могло не быть в ее жизни совсем, а теперь ей предстоит провести с ним неделю. Дрожь снова прошла по ее телу волной при мысли об этом, и губы пересохли снова. Если он изголодался по ней, то как назвать то, что заставляет пересыхать ее губы – изжаждалась?

– Ничего нам не мешает, милая. – Он коснулся ее губ своими. – Совсем ничего. Пусти меня.

И положил руку на Алесино плечо, отталкивая ее от себя, но лишь для того, чтобы она легла на спину и в самом деле пустила его в себя, и его голод, и ее жажда напитались бы снова.

Женя заснул под утро. Алеся сразу почувствовала, что засыпает тоже. Она осторожно высвободилась из-под его руки, встала, взяла со стула свое платье. Сережка просыпался рано, и ей не хотелось, чтобы он увидел, как она выходит утром из Жениной комнаты. Босоножки не надела, а взяла в руки, чтобы идти бесшумно. А может, и в босоножках бесшумно шла бы – ей казалось, она не касается пола, такая легкость была во всем теле, и даже деревянные ступеньки не скрипели, когда спускалась по лестнице.

Общая комната внизу была освещена тускло, предрассветно. Алеся остановилась у длинного стола, за которым вчера они с Женей сидели друг напротив друга, как чужие.

А теперь какие?.. Она поскорее прогнала из головы этот вопрос, пока не нашелся на него ответ.

Лицо Вероники серебрилось в матовом свете, падающем из окна. Серьезность ее облика была сейчас особенно заметна.

Алеся вспомнила, как Женя сказал, что и она такая же серьезная, как эта деревянная девушка, но не могла вспомнить интонацию, с которой он это произнес. Может, ее серьезность вызывает у него отторжение, даже опаску. Может, он назвал серьезностью то, что сама она называла кургузостью собственной жизни.

Но думать об этом она уже не могла: мысли сделались такими же тяжелыми, как веки. Алеся бросила последний взгляд на светящуюся Веронику и вышла из комнаты.

Солнце выглянуло из-за туч неожиданно и светило теперь прямо в глаза, но Вероника была в медицинских перчатках и не могла поэтому задернуть занавеску. Может, перчатки и марлевая маска не являлись во время обычного приема обязательными для доктора общей практики и ассистирующей медсестры, однако Лазарь Соломонович завел правило постоянно пользоваться ими еще с той поры, когда любой пациент мог оказаться зараженным «испанкой». И хотя эпидемия закончилась пять лет назад, правила этого не отменил.

Сейчас, правда, перчатки он снял, так как пальпировал живот пациента, для чего требовалась чувствительность пальцев. Пациент при этом поглядывал на руки доктора с такой опаской, словно тот намеревался достать у него из желудка змею прямо через пуп.

– Можете одеваться, товарищ Гнутович, – сказал Лазарь Соломонович, закончив осмотр.

Пациент, сухопарый мужчина с обвислыми усами, сел на кушетке и дрожащим голосом спросил:

– Ну что у меня, доктор?

– Полагаю, вас следует оперировать. Опухоль желудка надо удалять в любом случае. А каков ее характер, станет ясно после операции.

– Может, спачатку пилюли назначите? – заискивающим тоном поинтересовался больной. – Бо страшно под нож ложиться.

– Пилюли не произведут никакого эффекта. Операция показана непременно. Не беспокойтесь, я вас к доктору Бобровскому направлю. Это блестящий хирург.

Пока Лазарь Соломонович выписывал направление в больницу, а пациент застегивал свой полувоенный френч, Вероника сняла перчатки и задернула белую занавеску. Свет в кабинете сразу стал мягким, матовым.

Прием на сегодня был окончен. И на ближайшие два дня тоже, если не произойдет ничего экстраординарного и не придется выйти на работу в выходные.

Пациент ушел. Доктор принялся мыть руки.

– Какие планы на выходные, Вероничка? – спросил он.

– Пока не решила.

Вообще-то вся Вероникина жизнь в ее повседневном течении была семейству Цейтлиных известна, так как она по-прежнему жила и столовалась у них. Поэтому, а вернее из деликатности, Лазарь Соломонович и Белла Абрамовна лишних вопросов никогда ей не задавали. Яша не задавал вопросов тоже, и тоже из деликатности, врожденной и воспитанной, но Вероника все равно знала, что любовь его к ней не прошла, и это иной раз заставляло ее вздыхать от сочувствия к Яше.

– Я только потому спрашиваю, – сказал Лазарь Соломонович, снимая халат, – что нахожусь в затруднительном положении. Может, ты сумеешь меня из него вывести.

– Конечно! – воскликнула она. – То есть не знаю, сумею ли, но что смогу, то все сделаю.

– Вчера стал разбирать вещи в сейфе, – сказал он. – Складывал туда не глядя, как в простой шкаф, и накопилось груда не пойми чего. И вот что обнаружил.

Он достал из кармана сюртука небольшой кожаный кисет, затянутый шелковым шнурком.

– Что это? – спросила Вероника.

Лазарь Соломонович развязал шнурок и вытряхнул из кисета содержимое. Словно капли росы сверкнули на его мягкой ладони.

– Как видишь, бриллианты, – сказал он.

Если б не сказал, Вероника увидела бы только ледяные искры.

– Бриллианты? – удивленно переспросила она. – Это Беллы Абрамовны?

– Нет, к сожалению, – усмехнулся доктор. – Вернее, к счастью. Я сам оторопел, когда увидел. И с трудом вспомнил, откуда сей мешочек у меня взялся.

– Откуда же?

Спросив, Вероника сразу прикусила язык. Бриллианты – вещь опасная, это же понятно. Из-за них могут и ограбить, и арестовать, смотря кому раньше станет о них известно, бандитам или чекистам. И конечно, Лазарь Соломонович не обязан отвечать на ее праздный вопрос.

– Когда ты здесь на кушетке разрезала поддевку на раненом, то распорола, наверное, какой-то потайной карман. Из него этот кисет и выпал. Я потом поднял, но были какие-то срочные дела, и машинально убрал его в сейф, не удосужившись взглянуть на содержимое. А теперь вот такое обнаружил.

Хотя Лазарь Соломонович не назвал имени раненого, Вероника сразу поняла, о ком он говорит. Сергей Васильевич был единственным, кому пришлось подавать хирургическую помощь прямо в терапевтическом кабинете доктора Цейтлина. К счастью, ранение, так напугавшее Веронику, оказалось не опасным – главное было извлечь пулю, что доктор и сделал. Правда, Лазарь Соломонович считал, что его пациент выжил по двум причинам: первая состояла в том, что Вероника остановила кровотечение и быстро довезла его до города, а вторая – в витальной силе, которая позволила раненому вынести болевой шок и большую кровопотерю.

Вероника вспомнила, как Сергей Васильевич сказал ей, когда шли через лес к границе, что он носит контрабанду в обе стороны. Тогда она удивилась: какую же контрабанду можно нести из Минска в Польшу, тем более у него один только небольшой сидор с собою? А вот что оказалось…

– Не знаю, как теперь вернуть этому господину его собственность, – заключил Лазарь Соломонович. – А сделать это надо, и поскорее.

Почему поскорее – понятно: и из-за щепетильности доктора, и из-за опасности, которую представляет собой хранение в частном доме бриллиантов, да еще неизвестного происхождения.

Он смотрел на Веронику так внимательно, что она отвела взгляд и пробормотала:

– Но я не знаю…

– Детка, – мягко произнес Лазарь Соломонович, – я и не утверждаю, что ты знаешь, где он теперь. Но простой жизненный опыт мне подсказывает: если наш бывший пациент в Минске, или объявится в Минске, то первым человеком, с которым он пожелает встретиться, будешь ты. Потому и прошу тебя: сразу же сообщи мне об этом, и я передам тебе этот его кошелек.

– Но почему мне? – все так же не глядя на Лазаря Соломоновича, возразила Вероника. – Если он объявится и я буду об этом знать… Я не знаю, но если, – поспешно уточнила она. – В этом случае я вам сообщу, и вы сможете с ним встретиться. Да он, думаю, и сам к вам придет за… своей собственностью.

– Прости, Вероничка, но я вовсе не горю желанием его видеть. И тем более принимать у себя.

– Почему?

Вопрос вырвался непроизвольно, однако слово не воробей, как известно.

– Потому что он человек опасный, – без тени страха или хотя бы волнения объяснил Лазарь Соломонович. – И дело даже не в том именно его занятии, из-за которого мне пришлось извлекать из него пулю. У таких людей опасность внутри, они себя ею питают, а уж занятие этому под стать всегда подберут. И всегда будут опасны для тех, кто чересчур с ними сближается. Вот я и не хочу сближаться – ни чересчур, ни сколько-нибудь вообще.

– А я хочу разве? – почти обиженно произнесла Вероника.

Ее не удивило заключение, сделанное доктором о человеке, которого он видел лишь в бессознательном состоянии. Справедливость этого заключения она признавала безоговорочно.

– Ты, думаю, хочешь, – кивнул Лазарь Соломонович. – К сожалению.

Она хотела сказать, что он ошибается, возмутиться даже, быть может. Но промолчала. Положим, она сама не знает, хочет ли видеть Сергея Васильевича. Но ведь размышляет об этом! Что-то ведь дрогнуло у нее внутри, когда…

– Хорошо, Лазарь Соломонович, – тихо произнесла она. – Если такое случится, я дам вам знать.

Он вышел. Вероника привела кабинет в порядок после приема. Это тоже было заведено у доктора Цейтлина непреложным образом: кабинет должен быть готов к новому рабочему дню сразу по окончании дня предыдущего.

«Теперь я просто обязана встретиться с ним? – подумала она, поднимаясь по скрипучей лестнице на второй этаж, к себе в комнату. – Мне уже не колебаться?»

И почувствовала облегчение от того, что больше не надо искать в себе ответа на вопрос, хочет ли она встретиться с Сергеем Васильевичем.

Вопрос этот возник вчера. То есть, возможно, он существовал в ней и прежде, но прежде его бытование было подспудным, и она не позволяла ему подняться на поверхность ее сознания. Вчера же, когда Вероника возвращалась из керосиновой лавки и уже подошла к дому Цейтлиных на Богадельной, к ней подскочил беспризорник и потребовал заплатить ему за записочку. Может, она и не стала бы платить за записку неизвестно от кого, но мальчишка напоминал деревенских хлапчуков – в Багничах таких грязных и заморенных, впрочем, не было, – поэтому она отдала ему сдачу от керосина, получила взамен плотный конверт и поняла, от кого это послание, прежде чем достала его из конверта и прочитала.

«Вероника Францевна, – было написано твердым волнующим почерком на бумаге верже, – я теперь в Минске и был бы счастлив увидеть Вас. Моя благодарность Вам безмерна. Буду чрезвычайно признателен, если Вы не откажете мне во встрече в Городском саду десятого мая сего года в пять часов пополудни. Буду ждать Вас у входа. С глубоким уважением. Сергей Васильевич Артынов».

Она тогда удивилась, что он подписывается вот так, полным именем, и даже называет фамилию, которая до сих пор была ей неизвестна. Только адрес оставалось указать, с него сталось бы. И где, интересно, взял бумагу верже? Ах, да ведь в этой его приграничной столице контрабандистов есть все что угодно!

Эти мысли теснились в Вероникином сознании, внося в него полнейшую сумятицу. Она даже ночь провела из-за этого без сна и чувствовала себя сегодня такой рассеянной, что приходилось делать над собою усилие, чтобы не допустить какой-либо оплошности во время приема. Только необходимость ставить внутривенный укол одному пациенту, а потом капельницу другому заставила ее наконец собраться – сконцентрироваться, как доктор это называл.

Теперь, после слов Лазаря Соломоновича, ей понятно было пренебрежение опасностью, с которым Артынов подписал свое послание. Та опасность, что питает его изнутри, дает ему бесстрашие перед опасностью внешней.

Десятое мая – это завтра. Значит, ей снова предстоит бессонная ночь, полная сомнений.

Но к собственному удивлению, этой ночью она уснула сразу, как младенец, хотя легла рано, вскоре после первой звезды. Про восход первой звезды Вероника знала потому, что, проходя в свою комнату, слышала, как в столовой Лазарь Соломонович благославляет вино и халу субботнего седера, звенят серебряные рюмочки, и смеется чему-то Белла Абрамовна, и горячо доказывает что-то Яша.

Она переоделась у себя в комнате в ночную сорочку и села перед зеркалом причесываться ко сну. Цейтлины, как обычно, приглашали ее на седер, но сегодня она не пошла: смятение ее, должно быть, слишком заметно, да если и не слишком, Лазарь Соломонович все равно прочитает его в ней, как в открытой книге, и Яша будет вопросительно смотреть печальными своими глазами, и Белла Абрамовна встревожится… Нет-нет, лучше обойтись без этого.

Свет она не зажигала, но он проникал в комнату с улицы – электрические фонари горели в Минске всю ночь. В этом неестественном свете собственное лицо, отражаясь в зеркале, казалось Веронике неузнаваемым. В гимназии директриса всегда говорила, что Водынская – серьезная барышня, и она полагала, так и есть. Теперь же не видела в выражении своего лица ни малейшего признака серьезности. Глаза ее блестели, и не смятением уже, как казалось ей прежде, а каким-то иным чувством. Словно, стоя на обрыве над Ясельдой, она собирается прыгнуть в холодную, бурную от половодья реку. И страшно это сделать, и нужды нет, но почему-то манит так, как не могло бы поманить ничто насущное.

Она вспомнила, когда ощутила это смятенное тяготенье впервые – когда сразу после операции Сергей Васильевич лежал в процедурной комнате при врачебном кабинете, а она сидела у его кровати, чтобы не пропустить, если его состояние ухудшится.

Само по себе это занятие – уход за раненым – было так ей привычно, что невозможно было ожидать в связи с ним новых ощущений. И именно потому она заметила их в себе и растерялась, заметив.

Это не было то разумное внимание, которое связано с опасным состоянием больного, любого больного. И не было то пронзительное сострадание, которое она почувствовала когда-то к Винценту Лабомирскому. А что это было? Вероника не знала.

Лицо Сергея Васильевича бледностью своей сливалось с подушкой и с бинтами, перекрещивающими его грудь.

Вероника положила ладонь ему на лоб. Белый как мрамор, он горел огнем.

Сергей Васильевич открыл глаза.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Вероника. – Подать вам воды?

Губы у нее пересохли так, словно жар снедал ее саму.

– Да, благодарю вас.

Его голос звучал едва слышно, но интонации, столь уже ей знакомые, совсем не изменились.

Она взяла поильник и поднесла к губам Сергея Васильевича, одновременно подложив руку ему под затылок и приподняв его голову. Он сделал несколько глотков, чуть повернул голову, быстро коснулся щекой ее ладони и откинулся на подушку. Она вынула руку из-под его затылка. Рука дрожала.

– Обезболивание отходит, – проговорила Вероника. Голос дрожал тоже. – Доктор сказал, если будет очень плохо, можно ввести морфий. Поставить вам укол?

– Не стоит. Жаль было бы, если бы ваш чарующий облик растворился в морфинических видениях.

Интонации были все так же едва различимы, но Вероника поняла, что он иронизирует над нею. Или просто поддразнивает ее.

– У вас мышцы сшиты и ребро сломано, – сказала она. – Если будете смеяться, станет больно.

– Тогда посмейтесь вы. Мне ей-богу жаль, что ночь со мной вы проводите в унынии.

Двусмысленное замечание!

– Это моя обязанность, – холодно ответила Вероника. – Ведь я работаю у доктора Цейтлина.

– Это он меня оперировал?

– Да.

– В больнице?

– Нет, в своем доме. Я ему ассистировала. А теперь вы в процедурной при его кабинете.

– Надеюсь, успею поблагодарить его завтра перед уходом. И за операцию, и за конфиденциальность.

– Перед каким уходом? – не поняла Вероника.

– Утром я избавлю вас от своего присутствия.

– Вы с ума сошли! – воскликнула она, лишь в последнюю секунду приглушив голос. – Утром!.. Да вы еще не менее трех дней даже с кровати подняться не сможете!

– На этот счет не беспокойтесь. Ваш доктор смелый человек. Однако не думаю, чтобы он обрадовался, когда пришлось тайно оперировать в своем кабинете черт знает кого. Да еще под носом у чекистов. Ведь мы сейчас в том доме на Богадельной, к которому я вас провожал из «Гарни»?

– Да.

– Вот видите.

Вероника не знала, где именно располагается ЧК, но Минск не велик, наверняка это в самом деле где-то рядом, раз он так говорит.

Замолчали – Сергей Васильевич от того, что разговор исчерпал его силы, а Вероника от волнения.

Вечер в отеле «Гарни» вспомнился ей. Но это было не то воспоминание, которого следовало бы ожидать – как он сказал, что она должна заплатить за ужин, и как взял у нее конверт с деньгами, и как она почувствовала себя рыбкой, вмерзшей в лед его взгляда. Нет, в ее воспоминании предстало лишь то, как шли потом по улице и он придержал ее под руку, когда она оскользнулась на мокрой после дождя мостовой, и показалось при этом, что его рука коснулась не пальто ее, а голого локтя.

Неужели это было всего лишь позавчера? Кажется, будто прошла вечность.

– Та шляпка цвета берлинской лазури, – сказал Сергей Васильевич, – очень была хороша на серебряных ваших волосах. И оттеняла ваши глаза. Я после жалел, что велел вам одеться попроще и тем самым лишил себя удовольствия смотреть по пути к границе на такую игру красок.

– У вас жар, Сергей Васильевич, – сказала Вероника. – Сейчас дам лекарство. Не морфий, а жаропонижающее. И пожалуйста, забудьте про это свое «завтра уйду». Надо Бога молить, чтобы не случился сепсис.

– Лишен такой возможности.

– Какой?

– Молить Бога. Я позитивист.

Что такое позитивист, Вероника не знала. Но это не представлялось ей сейчас существенным. Она налила воды из графина в стакан, высыпала туда порошок и, поднеся стакан к губам Сергея Васильевича, предупредила:

– Это горькое.

Он приподнялся, опираясь на локти, и поморщился. Поспешно сев на край кровати, она завела свободную руку ему за плечи, чтобы предотвратить боль, неизбежную для него от любого мышечного усилия, и постепенно наклоняла стакан по мере того, как он пил.

Допив, Сергей Васильевич сказал:

– В самом деле горько.

Она видела его лицо совсем близко – светлые глаза, губы, до синевы искусанные от боли, которую он испытывал, пока она везла его на фурманке, и которая стала лишь немногим слабее теперь. Ей вдруг показалось, что сейчас он ее поцелует. Нет, не показалось – она была в этом уверена. И до чего же стыдно было потом вспоминать, как она помедлила несколько секунд, вместо того чтобы подняться с кровати сразу, как только стакан был допит!

Но поднялась, конечно, и стала мыть стакан в раковине. Взгляд Сергея Васильевича прожигал ей спину. Оттого, что у него жар, наверное.

«Божечки, что ж за глупство мне в голову приходит!» – подумала Вероника, поворачиваясь наконец к больному.

– Идите, пожалуйста, спать, – произнес он, глядя на нее так внимательно, что ей стало не по себе.

Он видит ее насквозь, в этом невозможно сомневаться. А учитывая ее мысли, проницательность его сейчас совсем неуместна.

– После операции необходимо наблюдение, – возразила она. – Вдруг вам станет плохо?

– Не станет. Температура от лекарства снизится, и я усну. И вы идите спать тоже.

Как он привык, чтобы его распоряжения исполнялись!

– Я по меньшей мере должна убедиться, что жар у вас спал, – сказала Вероника.

Она снова села на стул у кровати. Молчание наедине с ним казалось ей тягостным, потому что… Потому что она ловила себя на мысли, что расстроена тем, что он не успел поцеловать ее, когда она поила его жаропонижающим. Не успел или не захотел.

Через несколько минут пот потек по его лбу мерцающими в тусклом свете дорожками. Вероника промокнула их салфеткой. Сергей Васильевич взял ее руку, вместе с салфеткой поднес к своим губам и, быстро поцеловав, сказал:

– Идите, Вероника, прошу вас. Я в самом деле не привык затруднять собою. А вас и так уже затруднил настолько, что это слишком мягко сказано.

Она поняла, что спорить не стоит, и, высвободив свою руку из его влажной от пота руки, вышла из процедурной.

И вот теперь предстоит решить, надо ли ей увидеться с ним завтра в пять часов пополудни в Городском саду.

Афиша с крупной надписью «Грандиозное представление» была прикреплена прямо к решетчатой ограде у входных ворот. Вероника остановилась и стала читать, что написано на афише более мелким шрифтом. Но слова каким-то странным образом проскальзывали сквозь ее сознание, и она не понимала ни в чем состоит грандиозность объявленного представления, ни что вообще будет представлено, ни даже когда это произойдет.

Она боялась войти в Городской сад и всячески оттягивала момент, когда надо будет это сделать.

Пока не увидела Сергея Васильевича. Он стоял по другую сторону ограды и смотрел на Веронику. Его лицо было совсем близко и совсем такое же, каким она, так же близко, видела его полгода назад на сбитом сене в фурманке или на белой подушке в процедурной, когда прислушивалась к его дыханию и подносила к его губам фляжку с коньяком или стакан с лекарством.

Веронике показалось странным, что сейчас она замечает и даже отмечает его белую сорочку и светлый джемпер, и что узкий его синий галстук завязан узлом, про который Белла Абрамовна – непонятно, откуда она это знала, – однажды по какому-то случаю сказала, что он называется виндзорским.

– Здравствуйте, Вероника Францевна, – произнес Сергей Васильевич. – Благодарю вас.

Его голос был так спокоен, а взгляд так холоден и ясен, что и она почувствовала себя как-то спокойнее тоже. Во всяком случае, оказалось, что может смотреть ему в глаза без того обескураживающего трепета, который ощущала все время, пока шла по Захарьевской улице к Городскому саду.

– Добрый вечер, Сергей Васильевич, – сказала Вероника. – За что же благодарите?

– За то, что вы пришли.

– Какое здесь будет представление? – спросила она, указывая на афишу.

«Зачем спрашиваю? – мелькнуло при этом у нее в голове. – Ведь мне это совершенно безразлично!»

– Представление будет завтра в парковом павильоне. – В его голосе по-прежнему не слышалось ни отзвука волнения. – Что-то в цирковом духе – жонглеры, вольтижеры и дрессированные собачки.

– А сегодня?

– Сегодня можно просто погулять в парке. Если вы окажете мне честь.

– По-моему, вы надо мной смеетесь, – вздохнула она. – Разговариваете как с паненкой во время мазурки под маменькиным приглядом.

– Нисколько. Не смеюсь, а трепещу перед вашей серьезностью.

– Господи, да с чего вы взяли! – воскликнула Вероника.

– Что вы серьезная барышня? Этого трудно не заметить. У вас даже волосы лежат на щеках каким-то весьма серьезным и гармоничным образом. Вот эти сети.

Сергей Васильевич поднял руку, и Веронике показалось, он сейчас коснется ее щеки, на которой пряди волос действительно переплетались, как сеть. Но он лишь взялся рукой за садовую решетку и спросил:

– Пойдемте?

Она кивнула и вошла в ворота.

Людей в выходной день в Городском саду было много, тем более что и погода стояла прекрасная. В глубине парка играл духовой оркестр, и его звуки усиливали ощущение беспечности, которое создавалось и ясностью ранневечернего света, и нежностью майской листвы, и разноцветными воздушными шариками, что гроздьями покачивались над аллеями в руках у торговцев, и всем-всем-всем, что составляло прелесть гуляния в Городском саду.

Вероника с удивлением поняла, что эти слова – прелесть гуляния – пришли ей сейчас в голову впервые. Хотя бывала она здесь, конечно, не раз – и Цейтлины часто брали ее с собой, когда совершали вечерний променад, и звали пройтись медсестры, с которыми она подружилась в городской больнице, где тоже помогала Лазарю Соломоновичу на приеме, и пациент один, инженер-железнодорожник, угощал ее здесь однажды мороженым… Но никогда еще она не чувствовала, гуляя, такого абсолютного, такого беспечного счастья, как сейчас, идя по аллее рядом с Сергеем Васильевичем. При том, что он был последний человек, с которым вообще могло связываться представление о беспечности.

– Как ваше здоровье? – спросила Вероника.

– Спасибо. Хорошо.

– Вам повезло, что легкое не было задето. И что Лазарь Соломонович так искусно сшил ткани. Иначе то поспешное исчезновение могло оказаться для вас роковым.

Вероника вспомнила, как рано утром, войдя в процедурную комнату, увидела не просто пустую, но еще и заправленную кровать, и как потемнело у нее в глазах от того, что она решила, будто за те три часа, на которые, выполняя его пожелание, она уходила к себе в комнату спать, он умер и его уже свезли в морг.

– Обошлось благополучно, как видите, – сказал Сергей Васильевич.

– Теперь вижу.

А тогда Вероника выбежала из процедурной на подкашивающихся ногах, и Лазарь Соломонович, с которым она столкнулась в дверях, смог ее успокоить лишь тем, что за ночь пациент не умер точно, и раз ушел сам – а это, без сомнения, так, поскольку в дом никто ночью не входил, – значит, дела его не так уж плохи.

Что Артынов и теперь не считает нужным объясниться, рассердило Веронику. Идет рядом с невозмутимым видом, бросает ничего не значащие вежливые фразы! Будто полгода назад они и в самом деле расстались на балу после мазурки.

– Сергей Васильевич, – останавливаясь посередине аллеи, сказала она, – я, конечно, рада, что вы благополучны. Но должна была встретиться с вами не только для того, чтобы осведомиться о вашем здоровье.

– Слушаю вас.

Он остановился тоже. Люди проплывали мимо, как лодочки, а они стояли друг против друга, будто наткнулись на валун посреди реки.

– Доктор Цейтлин, у которого я работаю, попросил меня кое-что у вас выяснить.

Пока Вероника пересказывала просьбу Лазаря Соломоновича, Артынов смотрел ей в глаза так внимательно, что она почувствовала сильное волнение, хотя понять, о чем он думает, по его взгляду было, как всегда, совершенно невозможно. Или она и разволновалась как раз вследствие непроницаемости его взгляда?

– Желание вашего доктора вернуть мне мой, как он выразился, кошелек, совершенно мне понятно, – сказал Артынов, когда Вероника замолчала.

– Дело вовсе не в том, что он хочет избавиться!.. – горячо проговорила она.

– А разве я утверждаю, что дело в этом? Я разговаривал с ним недолго – если мое невнятное мычание перед тем, как вы дали мне эфир, можно назвать разговором, – но этого достаточно. Будучи порядочным человеком, доктор в первую очередь хочет вернуть мне дорогостоящее имущество. А во вторую очередь хочет от этого опасного имущества избавиться. Поскольку человек он, полагаю, не только порядочный, но и осторожный. Я прав?

Только и оставалось, что согласиться.

Лазарь Соломонович действительно разговаривал с Артыновым лишь несколько минут, когда тот пришел в себя в кабинете перед операцией. Вероника вспомнила, как Сергей Васильевич говорил ей о языке тела, по которому можно многое узнать о человеке. Что ж, весь облик доктора Цейтлина и, наверное, язык его тела таков, что даже менее проницательный человек, чем Артынов, может составить себе впечатление о нем. Хотя все равно удивительно, что таковое впечатление было им составлено в почти бессознательном состоянии.

– Вероника Францевна, если позволите, я изложу свой ответ письменно, – сказал он. – А вы передадите записку вашему патрону. Можем так поступить?

– Да.

Ей вновь оставалось лишь согласиться. Он говорил только о существенном, будто ножом отсекая все остальное. Она вспомнила, как финский нож показался ей продолжением его руки, и вздрогнула. Этот человек – сама опасность. Это чувствуется даже сейчас, в весеннем парке, пронизанном ласковыми солнечными лучами и беспечными голосами духовых инструментов.

– Благодарю вас, – сказал Сергей Васильевич. – Что ж, идемте слушать музыку?

Вероника кивнула.

Оркестр расположился на велотреке – просторной площадке, окруженной деревянным павильоном с аркадами. Велотрек принадлежал минскому обществу велосипедистов-любителей, но сдавался и под всяческие увеселительные начинания. Когда-то здесь показывали спектакль под открытым небом, режиссер был приятелем Яши Цейтлина, и тот пригласил Веронику на представление. Спектакль ей не понравился. Яша, напротив, был в большом воодушевлении – говорил, что это настоящая авангардная постановка, и просто Вероника привыкла к традиционному театру. Это было совсем не так: в Пинске до войны она видела лишь несколько любительских спектаклей, и то тайком, потому что гимназисткам было запрещено посещать подобные мероприятия, так что привыкнуть к этому виду искусства, конечно, не могла. А в Минске театральная жизнь была разнообразна, и Веронике нравилась не только классическая манера постановок. Просто тот спектакль Яшиного приятеля был про труд и капитал, а эта тема не казалась ей подходящей для театра.

Все это она зачем-то рассказала Сергею Васильевичу, когда они стояли в толпе перед велотреком, слушая оркестр.

– А мне нравится авангард, – сказал он. – Больше в живописи, но и в театре тоже. Спектакли режиссера Мейерхольда, к примеру.

– Это минский режиссер? – спросила Вероника.

– Театр у него в Москве. Но режиссер он, полагаю, мирового масштаба.

– Иногда я сильно жалею, как мало всего видела.

– Только иногда?

– В основном ведь я работаю. И тогда ни времени нет о чем-либо жалеть, ни желания.

– А нет ли у вас желания потанцевать? – спросил Сергей Васильевич.

Танцующих на велотреке и так было много, а когда оркестр заиграл «Амурские волны», то почти не осталось тех, кто не присоединился бы к вальсирующим.

Вероника смутилась. Конечно, можно было бы сказать, что она давно не танцевала, но ведь это неправда: подружек у нее не то чтобы много, но достаточно, чтобы время от времени приглашать ее на какие-нибудь домашние вечеринки. Но дома-то, в которых они устраиваются, маленькие, комнаты тесные, и поэтому там не столько танцуют, сколько переминаются с ноги на ногу. А здесь под «Амурские волны» кружится на просторе множество людей, и места для эффектных танцевальных фигур достаточно… И как она будет выглядеть, если даже гимназические уроки давным-давно забылись за ненадобностью?

– Это как езда на велосипеде, – сказал Сергей Васильевич. – Однажды научившись, уже не разучишься.

Как же незамысловаты ее мысли, если он читает их так легко! С неловкостью за себя она кивнула и подала ему руку.

Сначала пришлось пробиваться через двойную шеренгу зрителей. Но как только добрались до танцевальной площадки, где Сергей Васильевич обнял Веронику за талию и повел в вальсе, от неловкости ее не осталось и следа.

Как же это оказалось легко, как хорошо!.. Она вообще не сознавала, что танцует – ей не приходилось выбирать ни одного своего движения, готовиться к нему, совершать усилие, чтобы проделать его правильно и не сбиться с ритма. Туфельки, голубые лодочки, несли ее, будто в самом деле были лодками на реке, синяя плиссированная юбка вилась вокруг коленей.

Вероника вдруг поняла: никогда, ни разу в жизни у нее не было случая делать что-либо не самостоятельно. Правда, сейчас она тоже не подчинялась сторонней воле, а двигалась так, как было для нее естественно и легко. Но сейчас она понимала, что и легкость ее, и естественность возможны лишь благодаря движениям Сергея Васильевича, которым она следует. Вот какое сложное умозаключение сделала, танцуя!

От наблюдательности своей и рассудительности ей стало весело, и она рассмеялась.

– А вы боялись, – сказал он. – Будете делать то, что вас пугает, – станете счастливой.

– Спорное утверждение! – иронически фыркнула она.

Но тут Сергей Васильевич чуть крепче обнял ее талию, чуть сильнее сжал пальцы другой своей руки, в которой лежала ее рука, – и вся Вероникина ирония развеялась как дым.

Счастье пронизывало ее тысячами лучей, смех срывался с губ, а голова кружилась так, что, когда музыка смолкла, она потеряла бы равновесие, если бы Сергей Васильевич не продолжал ее поддерживать. Он делал это так непринужденно, что Вероника благодарно положила голову ему на плечо.

– Удивительная вы девушка, – сказал он.

– Что же удивительного?

Не поднимая на него взгляд, она проговорила это куда-то под его ключицу.

– Невозможно представить, что это вы тащили меня за ноги волоком из ямы под сосной и гнали лошадь через лес. А между тем это были та же самая вы, которая сейчас…

Он замолчал. Вероника молчала тоже. Она не слышала его сердца, хотя оно билось прямо под ее виском.

Тут оркестр грянул «Лявониху», и поле вокруг них вскипело весельем. Танцоры кружились, взявшись за руки, притопывали, отплясывали вприсядку и змейкой.

– А Лявониха ня ладна была, нямытую мне кашульку дала! Нямытую, не качаную, у суседа пазычаную! – истошно вопил подвыпивший мужичок, вертя вокруг себя свою крепконогую партнершу.

– «Лявониху» я не умею! – засмеялась Вероника, поднимая голову.

Сергей Васильевич отпустил ее талию. Она почувствовала от этого облегчение и острое сожаление.

– Я умею, но воздержимся, – сказал он.

– Есть ли что-нибудь, чего вы не умеете, Сергей Васильевич?

Это она спросила уже, когда шли по аллее в глубину парка, к реке.

– Конечно, – ответил он.

– Что же?

– Это длинный список.

– Но вы его для себя не составляете.

– Вы догадливы.

– Из самолюбия не составляете? – уточнила Вероника.

– Из рациональности. Есть такое понятие – бритва Оккама. Формулируя приблизительно: не надо помножать сущности без необходимости. Когда возникнет необходимость в том или ином навыке, я попробую его приобрести. И уж тогда узнаю, дается он мне или нет. А делать это заранее не вижу смысла.

Берега Свислочи уже зеленели чистым майским травяным покровом. Вербы клонились к воде, трепетали узкими листьями, а березы, старые и малые, тянулись к небу листьями мелкими и юными.

– А танцевальный навык где вы приобрели? – спросила Вероника. И, спохватившись, добавила: – Если возможно ответить, конечно.

– Конечно, возможно. В Поливановской гимназии. У вас ведь были в гимназии уроки танцев, ну и у нас тоже.

– Это в Ракове гимназия?

– В Москве. В Ракове я жил до восьми лет, после переехал.

Что бы он ни сообщал о себе, это не проясняло для Вероники его личность, а лишь затуманивало. Ей хотелось подробнее расспросить, каким образом он ребенком перебрался в Москву из провинциального городка в Северо-Западном крае, но в отличие от вопроса о танцевальных навыках это ведь никак не связано с ее непосредственными сегодняшними впечатлениями. А расспросы из чистого любопытства неприличны и невозможны, само собою понятно.

– А я нигде не успела побывать, – сказала Вероника. – Выросла на болотах, потом в Пинске училась, но съездить никуда не вышло. А потом война, я из госпиталя и не выходила почти. Но в Минске теперь жизнь интересная, – добавила она. – Литературные чтения, лекции по искусству. Вообще, много всего происходит.

Не хватало еще, чтобы Сергей Васильевич подумал, будто она жалуется, не умея самостоятельно устроить для себя интересную жизнь!

– Надеюсь вскоре приобщиться к происходящему здесь, – сказал он.

– Вы переезжаете в Минск? И не боитесь?

Вероника произнесла это прежде, чем сообразила, что вопрос бестактный.

– Не боюсь, – не заметив ее бестактности, ответил он. – Но это надо сперва устроить. Так что я переберусь из Польши не сразу.

– Думаю, вам на самой справе… в самом деле будет здесь интересно, – сказала Вероника. – Яша Цейтлин, это сын Лазаря Соломоновича, все вам покажет. Он поэт, – пояснила она. – Вершы у него красивые. И он дружит с таленавитыми людьми. Даже с одним молодым московским режиссером, тот теперь в Минске, его фамилия Эйзенштейн, вы, может, слышали.

– Слышал. Он бывает в Доме масонов, есть такой в Музыкальном переулке. Интересное строение.

– Я про масонов ничего не знаю, – пожала плечами Вероника. – Это какая-то суполка? То есть общество? – поправилась она.

Белорусские слова всегда начинали перемежаться у нее с русскими, когда она волновалась. И как ни уверяй себя сейчас, что никакого волнения нет, а речь все равно выдает.

– Неважно. Просто к слову пришлось. – Сергей Васильевич сделал несколько шагов по прибрежному косогору к воде и обернулся. – Вероника Францевна, я попросил вас о встрече не только потому, что хотел увидеть ваши ясные глаза. Но и по более прагматической причине.

Он стоял на косогоре и смотрел на нее чуть снизу. Смысл его слов был так же холоден, как взгляд. Но ее бросило в жар так, словно он то ли водой горячей на нее плеснул, то ли в любви признался.

– Какова же причина?

Вероника постаралась произнести это с самой безразличной интонацией, на какую была способна.

– Я остался вашим должником.

– В каком смысле? – удивилась она.

И тут же поняла, что он имеет в виду.

– Вы правильно думаете. – Артынов, конечно, сразу и догадался, что она поняла его слова. – Я не выполнил свое обязательство. Из-за меня вы едва не погибли. Половины этого достаточно, чтобы вы больше не поверили ни одному моему слову. И все-таки… – Он замолчал. Горло его дернулось. – Если вы несмотря ни на что доверите мне свою жизнь, я переведу вас через границу и доставлю в Краков к жениху.

Впервые она понимала по его виду, что он взволнован. Значит, волнение его, наверное, очень сильное. Как и ее, впрочем.

Вероника молчала. Что она могла ему сказать? Что все полгода, прошедшие после ее неудачной попытки попасть в Польшу, получала от Винцента Лабомирского письмо за письмом, и через его тетушку Альжбету, и обычной почтой? Что пани Альжбета клялась найти для нее более надежного проводника и уговаривала поспешить, пока большевики не перекрыли границу, как она выразилась, железным занавесом?

Если рассказать обо всем этом сейчас Артынову, надо объяснить, почему она не отвечала ни на письма Винцента, ни на увещевания его тетушки. А объяснять это Вероника не хотела. Или не могла. Не то что Сергею Васильевичу – даже себе самой.

Она отвела взгляд. Растерянность ее была полной, абсолютной. Она заплакала бы, но, к собственному сожалению, давно разучилась лить слезы. Да и умела ли когда-нибудь? Нет, даже в детстве не умела.

Ей стоило большого усилия снова поднять глаза. Все это время Артынов смотрел на нее – она сразу встретила его взгляд.

И сразу, вдруг, поняла, что должна сделать. От этого понимания, пронзившего как молния, стало так легко, что Вероника чуть не рассмеялась.

– Сергей Васильевич, – сказала она, – вы, кажется, собирались передать Лазарю Соломоновичу записку?

– Да.

В его взгляде мелькнуло удивление.

– У вас есть при себе бумага? Перо, чернила? Карандаш хотя бы?

– Нет.

– Тогда как же?..

– Я намеревался пригласить вас в кавярню. Здесь рядом, на углу Захарьевской и Подгорной. Там спрошу все необходимое.

Как все-таки хорошо, что никакое волнение не мешает ему продумывать каждый свой шаг!

– Так пригласите, – сказала Вероника.

– С удовольствием.

Если его и удивила неожиданная решительность ее тона, то вида он не подал.

– Дальше через мостик есть выход из парка на улицу, – сказал Сергей Васильевич. – Пойдемте?

Вероника кивнула, и они пошли вдоль реки к узкому деревянному мосту.

– Ой! – воскликнула она вдруг. – Липа!

Огромная липа стояла у самого края прибрежного косогора, и предстояло пройти под ее ветвями, густо покрытыми желтыми соцветьями. Вероника остановилась как вкопанная.

– Вы любите цветущие липы? – поинтересовался Артынов.

– Я боюсь пчел, – ответила она. – Слышите, как гудят? С детства боюсь, панически. Даже стыдно.

– Ничего стыдного.

– Но вы же не боитесь.

Он расхохотался. Она впервые видела его смеющимся. Это было так удивительно и так… Вероника не знала, как это назвать. Она невольно улыбнулась тоже.

– Извините, – сказал Сергей Васильевич. – Вы, верно, суфражистка?

– Вовсе нет, – дернула она плечом.

Что суфражистки борются за равноправие мужчин и женщин, Вероника знала. Даже была однажды на встрече их суполки – подружка приглашала.

– А что вы обиделись? – Артынов заметил ее жест. – По-моему, эти дамы правы в своем нежелании плясать под мужскую дудку.

– Ох, я не знаю, – вздохнула Вероника. – Мне никогда не приходилось плясать ни под чью дудку. Всегда выпадало самой решать.

– Счастье иметь с вами дело.

Хотя это были обычные слова и произнес он их обычным своим бесстрастным тоном, они почему-то смутили ее.

– А на липе есть кап, – невпопад проговорила Вероника. – Вон там, видите?

Нарост на липовом стволе был небольшой, но достаточный для того, чтобы с его помощью отвлечь внимание от собственного смущения.

– У нас в Багничах много вещей из капов, – поспешила добавить она. – Ясик, внук деда Базыля, что только из них не вырезает. Шкатулку сделал. И даже с меня портрет, фигурку деревянную. Только я ее не видела, это мать мне написала.

«Матка Боска, да какое ему дело до шкатулок, фигурок! – мелькнуло у нее в голове. – Что это я бормочу, зачем?»

Не отвечая на ее бестолковый лепет, Сергей Васильевич подошел к липе и из кармана брюк достал нож. Это была та самая финка, которая так почему-то Веронике запомнилась.

«Что он собирается делать?» – подумала она почти с испугом.

Артынов поднял руку и стал что-то вырезать на липовом стволе быстрыми короткими движениями.

Любопытство, охватившее Веронику, боролось в ней с опаской перед пчелами.

– Что это вы делаете? – спросила она, сначала издалека, а потом все же решившись подойти поближе.

На древесном стволе, высоко над головой, было вырезано ее имя. Пчелы садились на свежие срезы, словно буквы были цветами.

– Вероника, – зачем-то прочитала она сквозь пчелиный гул. И удивленно воскликнула: – Нашто ж вы?..

– Сам не знаю. – В голосе Сергея Васильевича явственно послышалось смущение, такое неожиданное, что Вероника даже не сразу распознала его. – Думаю, потому что каждое ваше слово врезается в мою память.

– И про то, что я боюсь пчел? – улыбнулась она. – Але то ж глупство мое!

– Каждое, – кивнул он. – Объяснить рационально не могу. Остается сделать что-нибудь нерациональное. Пусть ваше имя поднимается к небу. С каждым годом все выше.

Растерянность проступала в его голосе сквозь иронию.

– Пойдемте в кавярню, Сергей Васильевич, – тихо сказала Вероника. – У меня горло пересохло.

Ресторанов, трактиров и прочих подобных заведений в Минске было не то чтобы много, но недостатка в них не ощущалось. Поэтому в кавярне на скрещении двух центральных улиц даже в выходной день было малолюдно. Правда, и кавярня эта оказалась из дорогих – столики в ней были не деревянные, а мраморные. Может, с дореволюционной поры сохранились, и теперь хозяева решили выставить их снова.

Письменный прибор здесь нашелся, как и предполагал Сергей Васильевич.

– Что для вас заказать? – спросил он, когда Вероника вынула из этого прибора ручку, а из стопки бумаги, поданной вместе с прибором, взяла один лист.

– На ваше усмотрение, – рассеянно ответила она. – Извините, Сергей Васильевич, мне нужно сосредоточиться.

Артынов молча взял из письменного прибора вторую ручку. Что ему не понадобилось много времени для записки Лазарю Соломоновичу, было не удивительно. Но что сама она так же быстро изложила в письме все, что хотела, – это Веронику удивило. Как и то, что ни единого признака волнения не проявилось в ее почерке – буквы вышли такими ровными, словно она писала не решающее письмо своей жизни, а еженедельную открытку матери или даже рутинный диктант на уроке словесности.

Кофе в фаянсовых, цвета слоновой кости чашках подали сразу, как только Вероника положила ручку на подставку рядом с чернильницей. На фаянсовой тарелочке подано было и пирожное-кремувка. Принес все это к столу корпулентный улыбчивый пан с пышными усами. Вероника вспомнила, что в «Гарни» официант тоже появился рядом мгновенно, стоило Сергею Васильевичу повернуть голову. А это и не официант, наверное – судя по авантажности, сам хозяин.

Артынов поблагодарил его по-польски, а Вероника по-польски же спросила:

– Нет ли у вас почтового конверта? А еще лучше, если вы сможете послать кого-нибудь на почтамт, чтобы отправить письмо.

– Если пани угодно, – поклонился тот, – мой сын живо сбегает. Напишите только адрес, по которому отправлять.

Вероника написала адрес на отдельном листке и подала мальчику, который по знаку отца подошел к их столику. Она хотела дать ему денег, но Артынов сделал это прежде, чем она успела расстегнуть свой вышитый бисером кошелек на цепочке.

Когда мальчик убежал, Сергей Васильевич опрокинул в рот принесенную для него маленькую рюмку, сверкающую золотыми и изумрудными искрами.

– Это коньяк? – спросила Вероника.

– Зубровка. Хозяин сам настаивает. Взять и для вас?

– Нет, благодарю, – отказалась она. – Я выпью кофе.

– Кофе неплох. Здесь он из Польши.

– Откуда вы знаете?

– Доставлял не однажды. Пан Войцек встретил новую экономическую политику с восторгом. Обольщаться, по моему мнению, не стоит, но почему же не подавать приличный кофе. Пока есть возможность.

Вероника задавала Артынову вопросы, слышала ответы, но не понимала смысла ни своих слов, ни его. Ей казалось, он тоже произносит их лишь машинально. Его взгляд вонзался в нее как ледяной луч. Да, именно так.

– Я написала Винценту Лабомирскому, – сказала она.

– Да?

Сергей Васильвич произнес это безразличным тоном. Однако безразличия не было в нем самом, она не просто чувствовала это, но знала.

– Написала, что не приеду в Краков.

– Почему?

– Позвольте не отвечать на ваш вопрос.

– Извините.

– Вы написали Лазарю Соломоновичу? – осведомилась Вероника.

Артынов подал ей лист с несколькими строчками. Его почерк приводил ее в смятение. Она не глядя сложила лист вчетверо, спрятала в карман жакетки и, придвигая к себе тарелочку с кремувкой, сказала:

– Сегодня же передам.

Пирожное таяло во рту, но она поперхнулась, закашлялась, поспешно отпила кофе, в самом деле отменно сваренный, с чудесным запахом…

– Вы давно работаете у вашего доктора? – спросил Сергей Васильевич.

– Давно, – кивнула она, вытирая губы льняной салфеткой. – Если б не он, меня и на белом свете уже не было бы.

– Почему?

– Когда революция случилась, то вскоре начался страшный хаос. В Минске днем и ночью стреляли, и не понять было, кто. То немцы, то поляки, то большевики, то просто бандиты. Я в госпитале работала, а потом заболела. Тогда «испанка» была, а это ж такая зараза… Мне прямо на улице плохо стало, и так некстати… Шла вечером, и напали какие-то, я вырвалась, побежала… Сильно испугалась. Бежала, пока не упала. Утром Лазарь Соломонович меня нашел. Он из клиники возвращался, а я возле его дома без сознания лежала. На ступеньки заползла. Повезло мне.

– Мне тоже.

Его слова заставили Веронику прервать свою несколько лихорадочную речь.

– Вам-то почему? – недоуменно спросила она.

– А кто бы меня из-под сосны на фурманке вывез, если бы вы от «испанки» умерли?

– А вы бы и не оказались ни под сосной, ни на фурманке, если б я умерла! – засмеялась Вероника.

– Резонно.

Его слова разрядили напряжение, и она спросила уже вполне легким тоном:

– Кава была смачная, кремувка таксама. Дзякуй вам. Можа, мы пойдзем?

– Як скажаце, ясная панна, – ответил он.

И танцевали, и над рекой гуляли, и в кавярне сидели вроде бы не долго. А когда вышли на улицу, было уже почти совсем темно. Вероника остановилась в нерешительности. Ей хотелось, чтобы Сергей Васильевич проводил ее, но неловко было просить его об этом.

– Вы с тех пор боитесь темноты? – Фонари уже зажглись, и его глаза блестели в их свете как алмазы. – С той ночи?

– Ну да, – смущенно кивнула она. – Я того, наверное, никогда уже не забуду. Как бегу, а силы с каждой хвилиной уходят, голова кружится, и сейчас упаду, они меня догонят, и…

– Вероника, пойдемте ко мне, – сказал он. – Простите, что так. Но как еще сказать? У меня и без «испанки» голова кружится. Если бы вы не написали жениху, что к нему не приедете, я бы не решился, может. Или решился бы все равно.

Она замерла от его слов. Что было бы, если б он их не произнес? Сердце билось у горла. Сергей Васильевич молчал тоже. Она взяла его под руку. Он вздрогнул, потом положил руки ей на плечи и, развернув к себе, стал целовать короткими поцелуями ее губы, глаза. От его губ шел легкий травяной запах, да, ведь зубровка настояна на травах… Он отвел пряди от ее висков и целовал виски тоже, и она слышала, как прерывисто он дышит. Он молчал, и она не понимала, какая сила им движет – чувствовала лишь силу его желания, мужского его желания. Но ведь должно быть что-то еще?.. Ах, да не все ли равно!

Он жил здесь же, на Подгорной, в соседнем с кавярней доме. Или, скорее, не жил, а просто остановился: комната в полуподвале не походила на жилую, в ней не было ничего кроме койки, заправленной серым солдатским одеялом, и сбитого из сосновых досок стола, на котором стояли эмалированный таз для умывания, глиняный кувшин и глиняный же подсвечник со свечой.

Все это Вероника увидела, когда, войдя, Сергей Васильевич эту свечу зажег. Она остановилась у порога и смотрела, как вздрагивает на побеленной стене его огромная тень. Он обернулся к ней и сказал:

– Пожалуйста, не бойтесь меня.

Он был проницателен, но сейчас ошибся, думая, что ее держит на пороге страх. На самом деле это было то же чувство, которое сам он назвал «и без «испанки» голова кружится».

Вероника прошла через комнату, всего несколько шагов, и, вскинув руки, положила их ему на плечи. Он стал целовать ее снова. Сперва так же коротко, как на улице у кавярни, потом поцелуи его сделались длиннее. Ей казалось, что она пьет воду из родника – и утоляется жажда этой чистой водою, и все равно хочется пить и пить еще…

Сергей Васильевич сел на кровать и, притянув за руку, посадил Веронику к себе на колени. Она расстегнула жакет, он снял его с нее, положил рядом на одеяло. Она чувствовала, как он расстегивает пуговки на ее блузке, и боялась взглянуть на его пальцы. Пока не увидела его склоненную голову: блузка была уже расстегнута, и он целовал ее грудь, едва прикасаясь губами. Она задрожала, но не от страха, а от того, что ей было уже мало таких осторожных его поцелуев. Наверное, он это почувствовал – стал целовать сильнее, снял блузку совсем, расстегнул и потянул вниз юбку.

Когда Вероника поняла, что сидит у него на коленях совсем голая и только волосы прикрывают ее, потому что он распустил их, вынув заколки, – во всем ее теле уже пылал такой пламень, в котором стыд сгорел бесследно. И когда Сергей Васильевич проводил руками по ее плечам, груди, животу, она едва сдерживала вскрик от того, что разряды тока входили в ее тело через его пальцы, узкие и сильные, как кинжалы.

Его ласки отвечали ее возрастающему желанию, не опережая это желание ни на миг. Наверное, он в этом опытен. Конечно, так. И все-таки, забываясь в его руках, она боялась той минуты, когда он перестанет сдерживать себя и страсть его проявится в полной мере. Проявится ведь?.. И как это будет?..

Но понять этого Вероника не успела. Сергей Васильевич по-прежнему держал ее у себя на коленях и, раздвигая ее ноги, ласкал со всей беззастенчивостью, которой она так от него хотела, – но в ней, в ней самой произошла мгновенная перемена. Возбуждение ее усилилось вдруг стократно, она вскрикнула, обхватила его плечи, прижалась к нему всем изнемогающим телом и забилась в его объятиях.

– Сердце мое… – донеслись до ее сознания его слова.

А может, примерещились они, потому что никакого сознания уже не было, и лишь сплошной ток сотрясал ее, и в этом электрическом шторме она чувствовала такую любовь к нему, в какой никогда не призналась бы себе даже в самых тайных своих мыслях.

Она еще вздрагивала, еще вскрикивала, вжавшись лбом в его плечо, не в силах сдерживаться, но руки его чувствовала на своем теле уже не как оголенные провода. В них была нежность, и Вероника уже могла это сознавать. Как странно!.. Она не ожидала от него нежности теперь, когда даже из нее вьет жгуты телесная страсть, и что же должно происходить с ним, с мужчиной…

Его ладонь погладила ее по голове, губы коснулись темени. Она наконец решилась взглянуть ему в лицо. Его глаза были совсем близко, и в них не было ничего такого, что разрушало бы произошедшее только что между ними. И любовь, которую она чувствовала к нему, когда ее сотрясали страстные судороги, не исчезла тоже. Хотя тело ее было теперь спокойно, как озеро. Но… Но он-то по-прежнему сидит одетый, и в физическом отношении между ними не было ничего, кроме объятий и поцелуев, и что же это для него?..

– Сергей Васильевич… – смущенно пробормотала Вероника. – Но я… Но вы же…

Во всем, что связано с человеческим телом, с мужским телом, за годы работы сестрой милосердия не осталось для нее ничего такого, что могло бы вызывать хоть толику смущения. И все-таки она не решалась высказать ему то, о чем думала сейчас.

– И я не решаюсь, – произнес он. – Как мне вам сказать?

В который раз Вероника убеждалась, что он читает ее мысли. И в который раз поражалась его спокойствию в такие минуты, когда сама пребывала в полном смятении.

– Говорите как есть, – сказала она.

– Хорошо. Я знаю цену физической близости. Она не высока по сравнению с тем, что чувствую к вам. Вы полагаете, я огорчен, не получив своего? Это не так.

Его объяснение было внятным, голос звучал ровно. Веронике стало не по себе. Она сразу вспомнила, что сидит на коленях у мужчины, который даже не разделся, а саму ее прикрывают при этом лишь распущенные сетью волосы. Движение, которым она попыталась раздвинуть их по плечам пошире, вышло жалким и бессмысленным.

Сергей Васильевич снял с себя джемпер и набросил ей на плечи. Она поскорее стиснула в кулаке его рукава, придерживая их у себя на груди.

Он поднялся, держа ее на руках. Положил на узкую кровать. Сам сел рядом на край. Провел рукою по Вероникиным волосам. Она закрыла глаза, ей казалось, от стыда. В первое мгновенье так казалось. Но уже через минуту она забыла обо всем и лишь с замирающим сердцем прислушивалась к его руке, гладящей ее волосы, щеки… Он склонился к ее губам. Она выпустила рукава его джемпера из судорожно сжатых пальцев. Его поцелуи опустились по ее телу ниже, коснулись груди, живота. Все, что казалось ей закончившимся и, может, даже не бывшим, снова вспыхнуло в ней. Открыла глаза, увидела его лицо совсем близко. Огонь в ледяных глазах – как такое может быть? Она закрыла глаза снова, обняла его за шею, притягивая к себе. Он отстранился, и она сжалась от вновь нахлынувшего стыда за свое бесстыдство. Но потом все-таки решилась приоткрыть глаза и увидела, что он срывает с себя галстук и что руки его при этом дрожат. Звякали об пол пуговицы сбрасываемой им одежды. Вероника почувствовала, что он накрывает ее сверху собою, короткий стон срывается с его губ и тут же гаснет в поцелуях. Он больше не отстранялся, и ее руки сомкнулись, обнимая его – так, что разомкнуть их могла бы, она знала, только смерть.

Нет, и смерть не могла бы.

Проснувшись, он почувствовал сильный запах сухих трав и такой же сильный стыд. Он никогда не забывал за ночь ничего, что происходило с ним накануне. Соня удивлялась этому свойству его сознания, говорила: ты будто был в прошлой жизни разведчиком во вражеском тылу! Но он не находил в такой своей особенности ничего странного. Да и удобно это: всегда можешь быть уверен, что закончишь начатое и не забудешь выполнить все, что пообещал.

Так что отлично он помнил, от чего травяной запах и отчего стыд.

Пучки трав висели на вбитых в бревенчатые стены гвоздях. Про одну сухую метелку Алеся сказала, что это зверобой, про другую – чабор, про третью – что понятия не имеет. Он помнил, как она указывала на них ночью, и хотя все равно не различал в темноте, где какая трава, ему нравилось слушать ее голос. Ясность соединялась с тем, что называется трепетностью, а с медицинской точки зрения тревожностью. Это было так не только в ее голосе, но и вообще в ней.

Зря он сказал о своей физиологической к ней тяге. Конечно, это так и есть, и что плохого в том, чтобы сказать об этом прямо, тем более она понимает такие вещи как медик. Но стыд, который он чувствует теперь, свидетельствует о том, что говорить это было не нужно. Хотя его действительно потянуло к ней сразу – может, как раз от того, что она не сознавала своей сексуальной притягательности. Он тогда даже обрадовался, что она испугана и придется провожать ее домой. То есть не обрадовался, конечно, а… В общем, ему было хорошо, что бы он с ней ни делал – хоть разговаривал недавними вечерами на расстоянии от окна до окна, хоть спал этой ночью в одной постели. В разговорах она была легкая и внимательная, а в постели оказалась страстная и робкая, и это соединение несоединимого завело его так, что ночью ему хотелось ее снова и снова, и теперь, утром, он тоже чувствовал такое желание, что зубы сводило. Но теперь он чувствовал еще и стыд от того, что сказал ей ненужные слова.

Женя думал об этом, лежа с закрытыми глазами на широкой деревянной кровати и вдыхая запах сухих трав. Алеси рядом не было – конечно, она ушла, как только он заснул, чтобы сын утром не догадался, где она провела ночь. Сын у нее, правда, сообразительный и, скорее всего, догадается. Но догадки – одно, а объяснять ребенку, почему мужчина побыл и уехал, – совсем другое. Этого другого она и хочет избежать.

В Москве, когда уезжали, стояла прохлада, а здесь был зной. Женя думал, на болотах такого не бывает. Организм его сразу перестроился, и в комнатке под крышей ему не было жарко. Он вспомнил, как, целуя Алесю ночью, чувствовал губами соленые полукружья у нее под глазами. Так захотелось повторить это, и немедленно, что он поскорее поднялся с кровати, чтобы избавиться от такого несвоевременного желания. Черт знает до чего доводит травяной этот дурман!

Он думал, что увидит Алесю внизу, в общей комнате, но ее там не было. Надеялся увидеть во дворе, но не нашел и там и так от этого расстроился, что даже удивился. Да она просто спит еще, наверное. Шесть утра всего.

Удобства в доме были устроены по-городскому, но во дворе был прибит к столбу и старый медный рукомойник. Женя еще вчера его заметил и вышел теперь умываться к нему. Это действительно оказалось приятно, как он и предполагал.

Когда, умывшись, он обернулся, то увидел Сережку. Тот стоял рядом и с любопытством за ним наблюдал.

– Доброе утро, – сказал Сережка. – А почему ты так умываешься?

– Как – так?

– С закрытым ртом.

«Не зря она ночью ушла! – весело подумал Женя. – Парень наблюдательный».

– Привык, – объяснил он. – В Африке вода бывает такая, что нельзя, чтобы даже капля в рот попала, когда умываешься. Ну я теперь всегда рот и закрываю. Машинально.

– А зубы как же в Африке чистить?

У мальчишки даже нос шевелился от любопытства.

– Из бутылки. Бутылку воды в магазине покупаешь и из нее зубы чистишь.

– Тут с открытым ртом умывайся, не бойся, – сказал Сережка. – У нас вода хорошая. В умывальник я с родника приношу. И в Ясельде тоже чистая. Можешь даже пить, ничего с тобой не здарыцца.

– Не здарыцца – это не случится?

– Ага. И с болота тоже можно пить. Только фильтровать надо.

– Через сфагнум?

– А ты откуда знаешь? – удивился Сережка.

– Читал где-то.

– Информационный поток, – с важным видом кивнул тот. – Дед говорит, мы все дурные стали, потому что день и ночь в интернет пялимся. Но в Багничах интернета нету, а информационный поток все равно есть. Потому что он вообще, а не в компе.

– Это Вернадский открыл, – сказал Женя. – Не совсем это, но что-то вроде. Назвал ноосферой.

– Давно открыл? – поинтересовался Сережка.

– Лет сто назад.

– Ну да! Тогда ничего ж вообще не было.

– Что-то да было. Он обдумал то, что было, и предугадал информационный поток. Сереж, а где мама?

– Спит еще. Обычно рано встает, а тут заспалась чего-то. Может, разбудить?

– Ты что! Разве можно живого человека будить?

– А кого ж будить, мертвого, что ли? – хмыкнул Сережка. И тут же спросил: – А правда, что ты людей оживляешь?

– Ну, не оживляю все-таки. Я же врач, а не колдун вуду.

– А что такое вуду?

Поняв, что от Сережки так просто не отделаешься, Женя вздохнул и в следующий час объяснял ему, что такое вуду, и браслеты, которые, как верят туареги, спасают от злых духов, и барабаны, которые в деревнях Ганы используют вместо телефона и телеграфа…

Рассказывал он все это, правда, уже не во дворе, а по дороге на речку, а потом плавая в прозрачной, по-утреннему холодной воде, а потом растянувшись на траве у берега и глядя в небо, цвет которого в точности совпадал с цветом Алесиных глаз, чего трудно было не заметить.

«Может, и не очень я ее обидел, – подумал Женя. – Вода бодрит, солнце греет, цветы медом пахнут. Тоже физиологическое счастье. А хорошо».

Сережка срывал с травяных стеблей какие-то зеленые лепешки с ноготь величиной и отправлял в рот.

– Не отравишься? – спросил Женя.

– Не, это ж калачики. Семена такие. Их все едят.

– Что еще все едят?

Он спросил просто для того, чтобы говорил мальчик, а самому можно было бы молчать и смотреть в небо, как в Алесины глаза. Эта догадка несколько смутила Женю своей сентиментальностью.

– Много чего, – ответил Сережка. – Весной шишки с сосны. Они еще не шишки тогда, а типа хвостики зеленые. Бабушка из них варенье варит, но можно и так есть. И листья с липы, это тоже весной, пока не горькие. И клюкву. Она, как за зиму перемерзнет, потом сильно сладкая становится.

– Ты его заговорил уже, сынок, – услышал Женя.

Он быстро сел, оглянулся. Алеся стояла на пологом прибрежном холме.

– Вон какой у него вид от тебя обалделый! – засмеялась она.

– Это от солнца. – Женя покрутил головой. – И от полесской нирваны в целом. Река, воздух. Удар по городскому организму.

– Пора завтраком подкрепить ваши организмы, – сказала Алеся.

Оказалось, Сережка еще до речки принес из деревни парное молоко и выпил кружку, пока теплое. Оно и теперь, час спустя, осталось теплым, и все смеялись, когда Женя поставил свою кружку в холодильник, потому что теплое молоко не любил.

Он поглядывал на Алесю с настороженностью, но она была так безмятежна, что некоторое напряжение, которое он чувствовал после проведенной с нею ночи, быстро развеялось. И когда Сережка побежал на грядки за луком и помидорами для яичницы, Женя обнял Алесю уже с одной лишь радостью от того, что она так же хороша, как река, и небо, и цветы в траве, и все это ясное утро.

– Спасибо, милая, – шепнул он ей в ухо и поцеловал сверкающую капельку сережки.

Наверное, ей стало щекотно, она поежилась и засмеялась. Он поцеловал ее в губы. Желание, охлажденное было рекой, охватило его снова. Черт, если она это почувствует, то подумает, он то ли маньяк, то ли просто подонок, у которого одно на уме. Кстати, как ни крути, а на уме у него и появляется одно, как только он ее видит. Даже странно, потому что прелесть ее далеко не только сексуальная, а имеет большой диапазон.

Но она ничего такого не подумала или, во всяком случае, не сказала, а ответила на его поцелуй с той простотой и легкостью, которая возбуждала его еще больше. Если бы не мальчик, он потащил бы ее в кровать немедленно. И она была бы не против, судя по прошедшей ночи.

Сережка принес помидоры и зелень, Алеся сделала яичницу и салат. Женя предложил помочь, но она отказалась, и действительно, непонятно было, как вклиниться в размеренную последовательность ее действий. Он порезал хлеб и сварил кофе. Ему показалось, они живут вот так уже год или двадцать лет. Почему она не замужем? За такой мужчины наперегонки должны бежать. Но да, это если бы в жизни доминировала норма, что совсем не так.

После завтрака пошли за грибами. Лес был светлый, насквозь прозрачный из-за высоких прямых деревьев. Алеся сказала, что это бор. Женя впал в азарт, срезая белые один за другим. Он даже поймал себя на том, что пропускает подберезовики, а когда сказал об этом, то Сережка хмыкнул: «Ты б еще про сыроежки вспомнил». Алеся показала огромный нарост на березовом стволе внизу и сказала, что это не кап, а сувель, потому что дерево его как будто свило, и что из такого комлевого сувеля сделана купель в Ватикане.

– Ты ее видела? – спросил он.

– Нет, читала только. Я в Италии не была еще, – ответила Алеся. – Сережка подрастет, тогда поедем. Пока ему рано, не поймет ничего. А вот это пармелия. – Она оторвала от ствола что-то вроде лишайника. – Ее сушат и от кровотечения прикладывают. Действительно помогает, я пробовала.

Возможность поехать куда-то без ребенка она, кажется, не рассматривала.

Сережка ушел вперед. Его далеко было видно в сквозном пространстве бора. Женя взял Алесю за руку, притянул к себе и поцеловал. От того, как она ответила на поцелуй, по нему словно ток прошел.

– Я не маньяк, не думай. – Он с трудом заставил себя оторваться от ее губ и разомкнуть руки. – Сам не пойму, что со мной такое.

– У тебя давно женщины не было, наверное, – сказала она.

– И это тоже.

Он согласился с Алесиными словами, но объяснять ей, что воздержание ему в общем-то привычно и на женщин он по возвращении из командировок обычно все же не набрасывается, – не стал.

– Идите сюда! – крикнул Сережка. – Тут столько! Я уже резать устал!

– Иди, я сейчас, – сказал Женя. – Вон там тоже белые, видишь? Жалко оставлять.

На самом деле ему просто не хотелось появляться перед ребенком в чересчур возбужденном виде.

Он стоял под прямой, как меч, сосной и, забыв про грибы, смотрел, как Алеся идет между деревьями. Вдруг понял, что в ней нет ничего материального – вся она состоит из сплошного светового потока, непонятно откуда исходящего. Это ее ноги он только что раздвигал коленями, в ее губы впивался с голодной жадностью? Невозможно поверить. Хотеть ее – все равно что хотеть небесное тело. Как странно в ней это сочетается. И еще более странно, что он думает о таких невнятных вещах.

Все три корзины были уже доверху полны маленькими крепкими грибами. Алеся устала. Она об этом не говорила, но глаза потускнели. Женя взял у нее из рук ее корзину, а когда она попыталась возразить, сказал:

– Если бы я от азарта не одурел, мы бы так далеко не забрели. Ты будешь дорогу показывать. – И добавил: – Если знаешь.

– Мама дорогу всегда знает, – заверил Сережка. – И в лесу, и на болоте тоже. Как русалка.

– Что-то в этом есть, – согласился Женя, вспомнив, как она показалась ему потоком световых частиц.

– Скорее как кикимора, – вздохнула Алеся, потирая поцарапанную веткой щеку.

– А сам ты нисколечки не устал, – заметил Сережка. – Спортом занимаешься? Каким?

– Да никаким, – пожал плечами Женя. – Просто по работе нагрузки, привык. Ну, плаваю, когда есть возможность.

На эпидемии лихорадки Эбола в Либерии он работал в реанимационном блоке двадцать часов без перерыва, потому что одноразовый защитный костюм на нем был последний и снять его, чтобы поесть и отдохнуть, было невозможно, так как нечем было бы его потом заменить. Но рассказывать об этом не стал, конечно. С какой стати рассказывать в раю полесского бора о том, как в аду почти сутки ходил в памперсе?

Пригорок был усыпан сухими иглами. Весь воздух состоял из запаха старых прогретых сосен. Алеся, закрыв глаза, сидела под одной из них, прислонившись спиной к стволу. Женя сел рядом, погладил ее руку и виновато сказал:

– Что ж ты меня не остановила-то, а? Ходили, ходили… Я все грибы сам почищу, честное слово.

Она засмеялась и, не открывая глаз, ответила:

– Мы не далеко зашли вообще-то. Обратно через болото пойдем. Тебе интересно будет посмотреть. И вдвое короче выйдет.

Болото оказалось не то чтобы интересным – скорее, странным пространством. На некоторых участках оно напоминало саванну. Над упругими кочками одиноко торчали деревья, и казалось, все они сломлены или надломлены. Не верилось, что совсем рядом сухой светлый бор с мачтовыми соснами.

– Это какие деревья? – спросил Женя.

– Ольхи, – ответила Алеся. – Тревожные, правда? В Средние века, я читала, их колдовскими называли. Особенно осенью они такие… – Она поежилась. – Страшновато здесь, в общем.

Солнце скрылось в серой путанице набежавших облаков. Женя обвел взглядом темные водные бочажины, приземистые кусты. Огромная черная птица сорвалась с высокой кочки и полетела над болотным пространством. Он вздрогнул от неожиданности и, провожая птицу взглядом, сказал:

– Не удивительно, что столько мистики на болотную тему. Располагает, да.

– Это бусел полетел, – сказал Сережка. – Черный аист. Они в Красной книге, а тут дополна их. Мам, я быстрей побегу? – нетерпеливо спросил он. – Мы с Димкой договорились змея запускать. Которого Женя мне с Москвы привез.

– Вместе дойдем, – ответила Алеся. – Успеешь к Димке. Он здесь однажды заблудился, – объяснила она Жене. – Чудом в багну не затянуло.

– И ничего не заблудился, – проворчал Сережка. – Если б ты меня не нашла, я и сам бы вышел.

– Долго его искала? – спросил Женя.

– Не помню. У меня от страха сдвиг сознания произошел. Но оказалось, это даже хорошо.

– Почему?

– Ну… Мне тогда надо было кое-что решить. Не понимала, что мне делать. А здесь поняла.

– Первый раз слышу, чтобы ты говорила загадками, – заметил Женя.

– Да, я довольно скучная.

– Я совсем не то… – начал было он.

– Жень, а собака Баскервилей на таком болоте жила? – спросил Сережка.

Алеся наклонилась, собирая во мху багровые мелкие ягоды.

– Не совсем, но вроде, – ответил он.

– Ты был, где она жила?

– В Девоншире не был. В Лондоне только.

– Ого! Понравилось там?

– Да.

– Больше, чем в Африке?

– Наверное, больше. Хотя трудно сравнивать.

– А зачем ты тогда в Африку ездишь?

– Сережа, может, прекратишь задавать глупые вопросы? – поинтересовалась Алеся.

Вопрос был не глупый, но ответ на него занял бы слишком много времени. Да Женя и не уверен был, что может ответить. Даже себе самому.

– Попробуй. – Она протянула к нему ладонь. – Брусника. Можно набрать. Но у меня уже сил нет.

– Не надо набирать, – сказал Женя. – Этой хватит.

Пока он собирал твердые ягоды губами с ее ладони, Алеся незаметно погладила его пальцем по щеке. Он понял, что она не хочет, чтобы он жалел, что сказал об отсутствии в ней загадки.

Хотя идти по болоту было труднее, чем по бору, но деревня в самом деле оказалась близко. Холм со стоящим на нем застенковым домом появился неожиданно. Сережка сразу припустил вперед.

– Я не хотел тебя обидеть, – сказал Женя.

– Чем?

Алеся улыбнулась.

– Про загадку ляпнул не подумав.

– Ты не обидел, – сказала она. – Ты устал.

– С чего ты взяла?

– Чувствуется. Не в постели, не волнуйся. Вообще не физически. В общем, отдыхай, да и всё. Неделю-то отдыха заслужил за свою Африку, а?

– Не знаю. – Алеся так сказала об этом, что он не удержал улыбку, и она, дурацкая, растянулась на все лицо. – Я про усталость как-то не думал.

– Я тоже. А теперь в тебе ее заметила. Пойдем.

И они пошли к холму, сверкающему под вышедшим из облаков солнцем.

– Мам, – сказал Сережка, – ты правда думаешь, что я малой еще?

– С чего ты взял?

Алеся постаралась произнести это самым невозмутимым тоном. Но, произнося, понимала, что вряд ли его обманет.

– А чего вы с Женей делаете вид, что просто так дружите? Я ж слышу, как ты под утро по лестнице спускаешься. Ну и спала бы у него. А то из-за меня…

– Не из-за тебя, сынок, – сказала она.

– А из-за кого?

Это Алеся не очень-то могла объяснить и себе самой. Но объяснить Сережке было необходимо. Она расправила на веревке покрывало, которое вывесила на солнце для просушки, и сказала:

– У Жени возникли сложные жизненные обстоятельства. Про какие-то я знаю, про какие-то нет. Я его пригласила в Багничи, чтобы он избежал опасности. И некрасиво этим пользоваться.

– Почему?

– Ну как будто говорю: раз на неделю приехал, так теперь на всю жизнь мне обязан.

– А он не обязан?

Вот и объясняй ему! Что ни ответь, выйдет нехорошо для мужской его будущей жизни.

– Сереж, всегда лучше думать, что делать самому, а не других поучать, – сказала Алеся. – И времени на поучения жаль, и смысла в них нет.

– Короче, спи у него, – по-деревенски грубоватым тоном сказал он. – Я уже давно всё про эти дела знаю.

– Интересно, откуда? – спросила Алеся.

Но ответа не последовало – сын поднырнул под развешанные на веревке одеяла, и стук калитки сообщил о том, что он убежал со двора.

Времени было жаль не то что на поучения – просто жаль было, что оно уходит.

Их багничская жизнь оказалась так гармонична, что не верилось, что на нее осталось два дня. И уж точно глупо было бы посвятить эти дни выяснению отношений на будущее, даже на ближайшее, а тем более на отдаленное, которое было для них обоих таким же взаимно неизвестным, как прошлое.

Алеся ловила себя на том, что для нее каждый раз оказываются неожиданными Женины мнения, знания, умения. Все это возникало из неизвестности его жизни, почти ее не объясняя, а, как она догадывалась, только обозначая внешнюю ее канву. Она уже знала, что ему тридцать семь лет, он москвич в каком-то дальнем поколении, закончил Первый мед, ординатуру, работал в больнице, потом с «Врачами без границ» в Африке. Знала, что у него есть сестра-двойняшка. Что его родители, как только вышли на пенсию, продали квартиру в Москве, купили дом на Алтае и живут там теперь безвыездно, потому что отец разводит лошадей, он давно об этом мечтал, но работа была такая, что об этом и мечтать не приходилось. Знала даже, что он не женат – Женя сказал ей об этом, хоть она не спрашивала.

Но все это было – факты биографии. Их нанизывание ничего не объясняло в нем, и это вызывало у Алеси растерянность. Вернее, вызывало бы… Но ей было с ним так хорошо, что это не требовало размышлений о всяческих неясностях, к числу которых относилось и будущее.

Впрочем, будущее как раз было вполне ясным. Пришло уведомление, что Женин паспорт готов. Обратные билеты в Москву были куплены заранее, потому что даты окончания отпусков им обоим были известны. Какое-то время у него займет проставление в новый паспорт новых виз. Это сделается быстро, а пока он будет этого ожидать, Алеся выйдет на работу. Ее послеотпускной график известен тоже, сплошные дежурства ночами и в выходные.

Когда Сережка был совсем маленький, у Алеси нашли язву желудка. Родители всполошились и потребовали, чтобы она оставила с ними ребенка и поехала в Железноводск подлечиться. В санатории у нее случился курортный роман – красивый, как горный пейзаж, на фоне которого он происходил, отмеченный всеми признаками необременительности и, конечно, закончившийся в день отъезда. Так что переход от вольной непринужденности к будничной определенности однажды уже был ею пережит. Алеся знала, как мгновенно от перемены места меняются отношения, и никаких иллюзий на этот счет не строила.

Эта неделя в Багничах – дар, хотя и непонятно чей. Она не рассчитывала, что в ее жизни случится такая сильная физическая тяга к мужчине и такая простота и естественность отношений с ним. Но случилось то и другое, и почему не переживать это как есть, во всей полноте настоящего времени?

Алесе неловко было вспоминать, как в первую ночь чувство, что Женя ее любит, возникло у нее с пронзительной ясностью. Потом-то она скорректировала это для себя: он страстен с нею ночами, предупредителен днем, и это очень немало. А та ее краткая и странная мысль относится к разряду призрачностей, которые по прошествии времени вызывают недоумение.

Она была даже признательна Жене за то, что он ни слова не говорит о будущем. Это позволяло и самой не заглядывать дальше завтрашнего дня, поддерживая в себе безмятежность.

Им и без того было о чем поговорить. Он много ездил, много видел и по Сережкиной просьбе стал об этом рассказывать. Сам-то Женя считал, что подобные рассказы так же утомительны для окружающих, как видео чужого позапрошлогоднего отпуска. Но поняв, что Алесе с Сережкой в самом деле интересно слушать про необыкновенные африканские страны, стал отвечать на их вопросы о том, как там работают, женятся, веселятся, едят и пьют.

Будь впереди неделя, Сережка расспросил бы его обо всем этом еще подробнее. Но недели впереди не было.

В последний день перед тем как родители должны были вернуться в Багничи, а Женя и Алеся уехать, в одной из многочисленных домашних кладовок обнаружилась зубровка, собственноручно настоянная папой на каких-то неизвестных Алесе травах. Находке она обрадовалась: ей казалось, Жене может хотеться выпить, и плохо, что дома ничего нет. То спиртное, которое привозила в Багничи автолавка, вызывало опаску. Правда, узнав о ее переживаниях, он сказал, что желание выпить его не испепеляет, но домашняя зубровка оказалась так хороша, что в последний вечер они взяли стеклянный графин с ней на веранду, где сидели, глядя, как закат озаряет луг и реку.

Зубровка переливалась золотом и изумрудом, а запах от нее шел такой, что казалось, лежишь в стогу из каких-то необыкновенных трав.

– Надо было хоть самогон в деревне брать, – сказала Алеся, когда Женя в очередной раз вынул из графина притертую пробку. – У тебя глаза вон как заблестели.

– Может, хорошо, что не брали. Может, я алкоголик.

– Не похож.

– На взгляд распознаёшь?

– Ничего сложного, – пожала плечами Алеся.

– Это если близко общаться приходилось.

Интонация, с которой он это произнес, была Алесе неприятна. Она не спрашивала его ни о чем сверх того, что сам он о себе говорил, он тоже, и это было правильно.

– Приходилось, – сказала она. – Сожитель был алкоголиком.

– И что?

– Выгнала, как только это выяснилось.

– Лечиться не хотел?

– Хотел или нет, не расспрашивала. По факту – не лечился.

– Жесткий подход.

Отзвук удивления в его голосе был Алесе еще более неприятен, чем лишние вопросы. Она потянулась к графину. Женя вынул из него пробку и налил ей и себе.

Солнце уже зашло за вершины бора, повеяло холодом с реки. Она сбросила босоножки. Веранда разогрелась за день, и доски ее теперь согревали почти так же, как зубровка.

– Сережка обещал дотемна прийти, – сказала Алеся. – А нету.

Она как-то внезапно опьянела, голова сделалась тяжелой. Хотя, может, не от зубровки, а от того, каким отчетливым стало вдруг ощущение тупика.

– Позвать его? – спросил Женя.

Сережку часто приходилось звать вечерами, и у него это получалось лучше: голос далеко разносился с холма.

– Подождем еще, – ответила Алеся. И тут же добавила: – Да вон он бежит.

Топот во дворе раздался такой, что его было слышно даже здесь, на веранде, выходящей на противоположную сторону дома.

– Это не он, – сказал Женя.

Он спустился с веранды быстрее, чем Алеся успела возразить. И почти столкнулся с бегущим, когда тот вывернул из-за угла дома.

Некстати накатившее опьянение играло с Алесей злую шутку: сознание ее не совпадало с тем, что она видела, выхватывало из видимого только второстепенные детали, а в целом это видимое казалось ей странным до нереальности.

Из-за угла выбежала Ядвига, у которой родители, приезжая в Багничи, всегда брали молоко, хотя мама говорила, что женщина она неопрятная.

– А зачем тогда молоко у нее брать? – спросила однажды Алеся. – Брала бы у Луцевичей, у них чисто.

– У Ядвиги корова волшебная, – объяснила мама. – Молоко как мед. Что поделаешь, это не по заслугам дается. Как зеленый палец. Иной и человек – хуже некуда, а хворостину в землю воткнет, и она урожай даст. А другой и всем хорош, но даже укроп у него не прорастает.

Сейчас Ядвига выглядела так, что это невозможно было объяснить одной лишь ее неопрятностью. Она была босая, в ночной рубашке, мало того что нестираной, так еще и настолько ветхой, что ткань лопнула на плече и сползла вниз, открывая обвислую Ядвигину грудь. Но ужас был не в этом…

На руках Ядвига держала ребенка – наверное, свою дочку, которую родила два года назад непонятно от кого. Алеся видела девочку каждый раз, когда приходила за молоком, и каждый раз ей становилось не по себе от того, что такой маленький ребенок играет во дворе один, а рядом бегает огромная собака. Собака девочку, правда, не трогала, даже охраняла, во всяком случае, угрожающе рычала на каждого, кто подходил к покосившемуся частоколу, а если ребенок пытался выйти со двора, заступала дорогу и заставляла вернуться обратно.

Но тот это ребенок или нет, понять сейчас было невозможно. Девочка висела на руках у Ядвиги, как полупустой куль с зерном, и лицо у нее было сизое до полной неразличимости черт.

Увидев Алесю, Ядвига прокричала что-то бессвязное, а потом взвыла, заголосила так, что у Алеси заложило уши.

– Что? – вскрикнула Алеся. – Что случилось?!

Она вскочила, бросилась с веранды, запнулась на ступеньках, полетела с них вниз, в последнюю секунду успела схватиться за балясину и только потому не грохнулась лицом о землю, а лишь подвернула ногу, упав на четвереньки.

Вой неожиданно оборвался. Алеся подняла голову и увидела, что Женя вырывает у Ядвиги из рук ребенка. Может, это ему и не удалось бы, так судорожно она вцепилась в девочку, но он резко и коротко ударил ее в солнечное сплетение, и Ядвига, шумно выдохнув, плюхнулась на плоскую речную гальку, которой была засыпана площадка перед верандой, а девочка осталась у него в руках.

– Что с ней? – Вскочив, Алеся поморщилась от боли в подвернутой ноге. – Да скажи ты, Ядя, не молчи же ты!

Ядвига сидела перед крыльцом, хватала ртом воздух и вертела головой, как галка.

Алеся видела, как Женя разжимает сизые девочкины губы, перекидывает ее через свою руку, давит ей на спину и несколько раз ударяет ребром ладони между лопаток. В следующую секунду он взял ее одной рукой за ногу, перевернул вниз головой и стал трясти с такой силой, что голова у нее оторвалась бы, если бы другой рукой он ее не придерживал.

Ядвига смотрела на него выпученными глазами и икала. Алеся застыла тоже. Не от страха – его не было, – но от сознания того, что любое стороннее движение то ли излишне, то ли бесполезно.

В горле у ребенка хлюпнуло. Рот открылся. Раздался звон – что-то металлическое запрыгало по гальке. Еще через мгновенье послышался сиплый плач.

Женя перевернул девочку головой вверх. Спутанные волосы падали ей на лоб, закрывали глаза, но все равно было видно, что ее лицо из сизого сделалось красным и с каждой секундой светлеет. Он положил ее на пол веранды, согнул ей руки и ноги, повернул ее голову вправо-влево, оттянул веки, посмотрел глаза. От всего этого девочка хрипло и громко завопила.

Ядвига вскочила с земли и бросилась к ней.

– Что она в горло засунула? – спросил Женя.

У Алеси тряслись руки. У него в голосе не слышалось ни отзвука волнения.

– А пярсцёнак! – Ядвига широко улыбнулась. – Не спала, дык я ёй пярсцёнак пагуляцца дала. А яна у рот яго!

Она нагнулась, поводила рукой по гальке перед ступеньками и, подняв, протянула на ладони сверкающее цыганским золотом кольцо.

– Больше не давай ей мелкие предметы, – сказал Женя.

– Добре. – Ядвига кинула. – Дзякуй Богу, што дапамог.

Она как ни в чем не бывало надела на палец кольцо, взяла на руки ревущего ребенка и пошла обратно за угол дома, к калитке.

Мгновенно восстановившееся Ядвигино спокойствие ошеломило Алесю больше, чем ее же пронзительный вопль несколько минут назад.

– Господи… – глядя вслед Ядвиге, пробормотала она. – Ну как же можно так делать?..

Женя молчал. Обернувшись, Алеся не увидела на его лице ни удивления, ни каких бы то ни было чувств вообще.

– Еще и не так делают. Хорошо, что успела добежать. У тебя с ногой что-то? – заметил он, когда она стала подниматься по ступенькам на веранду. – Посмотреть?

– Не надо. – Алеся покачала головой. – Ничего страшного.

Она вылила из графина остатки зубровки себе в стакан – он наполнился до краев – и выпила залпом.

– Надо было тебе оставить… – пробормотала она. – Извини.

– Мне не обязательно.

Глаза его всегда казались ледяными. Однажды Алеся даже сказала ему об этом. Он удивился, ответил, что не обращал внимания, да и на что обращать, это же просто генетическая особенность радужной оболочки.

Но сейчас его глаза не казались ледяными, а такими и были, и голос с ними совпадал.

Почему так, Алеся не понимала.

Да и вряд ли могла понимать – выпитый залпом стакан зубровки оказал на нее убийственное воздействие. Она просто упала бы, если бы Женя не подхватил ее под руку.

– Пойдем, – сказал он.

– К-куда?.. – пробормотала Алеся.

Он не ответил.

Дальше все происходящее возникало в ее сознании отдельными вспышками. Кровать – она видит ее с порога своей спальни. Темные потолочные балки над головой – значит, она уже лежит на кровати? Тесно в джинсах, потом уже нет – значит, сняла их? Что и как она делала, Алеся не знала.

Есть ли Женя в комнате, она не знала тоже, но, лежа в кровати, слышала, как, звякая кольцами, задергиваются оконные шторы, и кто же мог их задернуть кроме него.

Поняв это, она медленно, как-то отстраненно обрадовалась, что сознание ее все-таки работает. Но уловить этим смутным сознанием что-то еще о нем – что он делает, остался с ней или ушел, – Алеся уже не смогла.

И последним ее чувством перед забытьем было острое, до боли сожаление об этом, и не сожаление даже, а горе.

Соня говорила, что он правильным образом реализовал свои природные склонности. Соня с детства была рассудительная. Правда, Женя считал ее рассудительность наивной, но ей об этом не говорил, конечно. Сестра оперирует известными ей фактами и правилами, и в этой зоне известного ее выводы логичны. А что в других зонах все устроено иначе, ей знать не обязательно. Она там никогда не окажется, и хорошо.

Что сам он однажды окажется в странных этих зонах, Женя не ожидал. Что-то сильное, иногда мучительное, но чаще будоражащее было у него внутри, он делал то, что требовала от него эта неясная сила, и это никогда не подводило.

Отец говорил, что Женьке военным надо быть, потому что таких, как он, пули облетают, или полярным первопроходцем, в общем, что-нибудь в этом духе. Военным Женя быть не собирался, так как понимал, что в подневольности этой профессии никто не позволит ему руководствоваться собственными, условно говоря, догадками о том, что нужно делать в решающие минуты. А поскольку именно такие догадки вели его по жизни, идти наперекор их силе он не считал правильным. Да и не мог идти наперекор, слишком властно руководила им эта сила.

В детстве Женя ни о чем таком, конечно, не думал. Просто ничего не боялся, вот и всё. Родители работали в закрытом институте, конструировали оружие, поэтому им часто приходилось то задерживаться на работе до ночи, то уезжать в командировки такие длительные, что дети были, можно считать, предоставлены сами себе, так как бабушке присматривать за ними удавалось не очень. То есть за Женей не удавалось, Соня-то была спокойная девочка, приходила из школы и книжки садилась читать, с ней никаких хлопот не было.

Не было их, собственно, и с Женей, но не потому что он был спокойный, а потому что его никакая холера не брала, как бабушка Лиза выражалась. Лет десять ему было, когда полез с другими мальчишками, постарше, на брандмауэр в Лялином переулке, кирпичи у них под ногами развалились, все полетели вниз, переломали кто ноги, кто руки, только Женька в полете схватился за какую-то железную скобу и повис на руках, а потом нащупал ногами выступ и спустился на землю целый-невредимый.

И что-то подобное происходило во всех случаях, когда по логике вещей он должен был если не погибнуть, то покалечиться. Строго говоря, это нельзя было считать удачливостью в чистом виде, потому что каждый раз он, не надеясь на удачу, сам делал то, что его спасало. Как на том брандмауэре – не сама же по себе скоба ему помогла, а то, что он сумел за нее схватиться.

Женя, кстати, отчетливо запомнил, как это было, хотя вроде бы все произошло так быстро, что он и глазом не успел моргнуть. Падал, мелькнула внизу какая-то перекладина, оттолкнулся от стены ногами и схватился за нее обеими руками так, что до крови ободрал ладони. Как это проделал, не понял, но понял, зафиксировал, что ему было совсем не страшно.

К бесстрашию прилагался холодный аналитический ум, и позже, лет уже в шестнадцать, Женя отметил и зафиксировал следующее: когда в опасной ситуации не знаешь, что делать, то делать надо то, что внушает тебе наибольший страх. Он не считал такое поведение рискованным – наоборот, именно в нем была логика. Все равно ты уже попал в такую область, из которой стандартными способами не выбраться. Значит, надо искать способ нестандартный, резкий, ведущий за границу этой области, и только он имеет шанс оказаться правильным.

Выбор будущего представлялся делом непростым. Он довольно быстро понял, что его отношение к жизни, с одной стороны, требует какой-нибудь опасной профессии, в этом отец прав, а с другой, полностью исключает нерассуждающее подчинение. Значит, военным быть он не сможет, даже если бы и хотел. Чем занимаются современные полярные первопроходцы, Женя не знал, да и сомневался, что они вообще существуют во времена спутниковой навигации. К тому же он не был романтиком.

За год до окончания школы накатил спортивный азарт, и такой сильный, что думал уже профессионально заниматься триатлоном. Прошло это так же мгновенно, как возникло – вдруг стало непонятно, зачем плавать, бегать и крутить велосипедные педали до полного изнеможения. Спортивная награда как цель Женю не привлекала, а осмысленности, которая сама была бы наградой за усилие, он в спорте не видел.

Осмысленность усилия явилась ему вдруг, и явилась трагически. Родители были в командировке на полигоне, Соня в школе юного филолога, бабушка Лиза потеряла сознание, стоя у плиты в кухне. В одной руке она, как обычно, держала чашку крепчайшего кофе и сигарету, другой помешивала кашу в кастрюльке, вдруг покачнулась и упала навзничь. Женя увидел это из коридора, но самого длинного в его жизни прыжка не хватило для того, чтобы ее подхватить.

Он почему-то догадался, что поднимать ее с пола нельзя. То есть не почему-то, а по тому, как неестественно была вывернута ее нога. К приезду «Скорой» бабушка пришла в себя и сказала сидящему рядом с ней на полу внуку, что он поступил правильно, так как у нее, скорее всего, перелом шейки бедра. Она была библиографом в научной библиотеке, но в войну работала санитаркой и знала такие вещи. Врач «Скорой» согласился с ее самодиагнозом, а сознание она потеряла, сказал, из-за спазма сосудов.

То же подтвердилось и в больнице, в которую Женя поехал вместе с ней. Ему эта больница показалась убогой – стены облезлые, в коридоре пахнет туалетом и вареной капустой, палата на шесть человек, все лежачие, проветривать не позволяют, – но бабушка сказала, что все это ерунда, не стоит обращать внимания. Она приободрилась, шутила, сожалела, что не скоро удастся покурить… Врач сказал, что оперировать ее нельзя, потому что в ее возрасте и с ее сосудами она не выдержит наркоз, а на Женин недоуменный вопрос, как же она будет ходить со сломанной ногой, ответил:

– Она теперь будет лежать до конца жизни. А вы будете за ней ухаживать.

И посмотрел с вызовом: что, не хотите возиться?

Если бы не этот презрительный взгляд, Женя, может, иначе отнесся бы к его уверенности в том, что операция невозможна. Да он и отнесся иначе – вернувшись вечером из больницы, сказал отцу, позвонившему с полигона, что завтра пойдет к заведующему отделением и выяснит его мнение на этот счет. Отец сказал, что уже позвонил другу, и завтра утром надо будет везти бабушку к нему в Склиф, ну, Женька справится…

Никуда ее везти не пришлось: утром позвонили из больницы и сказали, что ночью она умерла. От эмболии, во сне.

– Раз уж все равно помирать, – философски заметила регистраторша в больничном морге, – то лучше так.

Лучше это или не лучше, Женя не знал. Подобные рассуждения приводили его в ярость.

Потом отцовский друг из Склифа сказал, что оперировать надо было немедленно, что эмболия возникла как раз потому, что этого не сделали, а аргументы про сосуды и возраст – это просто отговорки, прикрывающие отсутствие квалификации и эффективных средств для анестезии.

Бабушка Лиза была ироничная, резкая, говорила что думала, не заботясь о том, чтобы кого-нибудь не обидеть. Она была всегда, она не вмешивалась в Женину жизнь и, казалось, не обращала на него особого внимания. Что ему без нее одиноко, он понял, когда ее не стало. Но кроме этого понял, что она совсем не должна была умирать, что это случилось даже не из-за врачебной ошибки, а из-за чужой глупости и лени.

– И из-за того, что вы ракеты делаете вместо средств анестезии, – сказал он отцу.

Женя думал, тот разозлится, но отец промолчал и так побледнел, что стало его жаль. Женя извинился, он коротко сжал руку сына и вышел из комнаты.

Отец напомнил об этом разговоре единственный раз – десять лет спустя, когда продавал их квартиру в Подсосенском переулке.

– Средства анестезии мне производить уже поздно, – сказал он. – Но хотя бы делать то, к чему душа лежит, я на старости лет должен себе позволить.

Бабушкина смерть осветила Женину жизнь вспышкой резкой и яркой. Он даже удивился тому, что не понимал, чем ему стоит заниматься.

Химия, которую предстояло сдавать в медицинский, его никогда не интересовала, заниматься ею, учитывая уровень требований, надо было практически с нуля, причем начинать пришлось за несколько месяцев до вступительных экзаменов. Все были уверены, что он провалится в Первый мед, так же, как были уверены, что Соня поступит на филфак МГУ. Вышло наоборот: он поступил, Соня нет. Женя расстроился из-за ее неудачи, она за него обрадовалась, а о себе сказала:

– У нас ведь филологов в семье не было. Я профессию выбрала произвольно и скорее всего неправильно ее себе представляю. Мало ли кто любит читать. Надо, наверное, в самом деле думать о более практических вещах.

Что Соне нужна профессия, которая будет ее кормить, не уставала повторять бабушка Лиза.

– Будешь тогда и мужа выбирать по-человечески, – объясняла она. – Сможешь позволить себе любовь, а не программу жизнеобеспечения.

С любовью складывалось не очень – и у Сони, и у Жени. Вряд ли потому, что они были двойняшки, в характерах-то у них ничего общего не было. Скорее, объяснялось это тем, что Женина учеба – в том виде, в каком он ее понимал, – требовала слишком много времени и сил, а Соня, поработав год в Архиве литературы и искусства, поступила на историко-архивный факультет, где мальчиков практически не было, девочек же покрасивее, чем она, было, наоборот, много.

Мама говорила, что ее дочь живет эмоциями, причем слабыми, а сын – разумом, причем сильным. Наверное, так оно и было. Соединение разума с выносливостью и способностью к концентрации делало Женю идеальным врачом. Знавших его удивляло лишь то, что он не остался в Склифе, где учился в ординатуре, а пошел работать в реанимацию обычной больницы в Бибиреве. Объяснение вообще-то было простое: запомнил облезлые стены, в которых умерла бабушка, равнодушный взгляд врача, из-за которого она умерла, и решил, что раз уж все это определило его жизнь, то он должен отдать этому дань.

Но высказывать такое смутное объяснение кому бы то ни было вслух Женя не стал бы. Его жизнь строилась внятно, жестко, и ничему смутному места в ней не было.

По счастью, отношения полов в медицинской сфере складывались таким же образом. Во всяком случае, ему ничего другого видеть не приходилось. Циничным он не был, но и разбираться во всяческих неясностях не считал нужным, а потому одобрял соответствующий подход к этому коллег женского пола. Были среди них красивые, некрасивые, веселые, грубые, кокетливые, деловитые, порядочные, стервозные, скучные, взбалмошные, злые, добрые, но не было ни одной такой, с которой он не сумел бы найти общий язык или, как минимум, договориться о совместном проведении времени. Не со всеми хотелось об этом договариваться, конечно, – индивидуальный подход к сексу, да и чувства никто не отменял, – но и то и другое лет до тридцати возникало само собою, без его усилий.

Какого-то специального желания жениться он не испытывал, но и отторжения от женитьбы не испытывал тоже. Не Подколесин же он какой-нибудь. Это естественным образом привело к тому, что в тридцать лет он женился. Люда работала в терапии, была его ровесницей, относилась к нему по-доброму, вызывала аналогичное отношение у него и была очень хороша в постели. Какой из этих факторов оказался решающим, Женя разбираться не стал – через полгода после первых переглядок на еженедельной больничной конференции они с Людой поженились.

Жить стали в Людиной квартире, через дорогу от больницы. Нельзя сказать, чтобы Жене нравилось Бибирево, все-таки его жизнь до тридцати лет прошла в старом центре. Но во‐первых, вскоре он стал заведующим реанимацией и не тратить время на дорогу до работы было удобно, а разглядывать городской пейзаж за окном все равно было некогда. А во‐вторых, родители преподнесли сюрприз, продав квартиру в Подсосенском переулке ради лошадиной фермы на Алтае.

Женю это решение ошеломило. И не потому даже, что он оставался без жилья – в конце концов, не собирался же с родителями жить, – а потому что дом в Подсосенском был для него целым миром. Причем буквально – он был огромный, несколько нелепый из-за пристроек разной высоты, которые налепили вокруг него за без малого сто лет его существования, от всех других домов отдельный, и то, что он стоял за решетчатой оградой, его отдельность лишь подтверждало. Дом был полон секретов, которые принадлежали всем, кто в нем жил, вроде лавочек на лестничных площадках между этажами, и лично Жениных секретов, вроде неожиданного городского пустыря, который примыкал к дому и на котором он в детстве испытывал взрывпакеты.

Когда детство кончилось, ему необходимо было сознавать, что этот дом, этот мир существуют по-прежнему и будут существовать для него всегда. Квартиру здесь получил когда-то его прадед, из нее ушел на фронт его дед, и непонятно было, как родители могли все это перечеркнуть. Но отец был человеком жестким, а мама не то чтобы привыкла подчиняться ему – скорее, ее желания всегда совпадали с его решениями. У них была гармоничная семья.

Жене было тяжело именно это – что канул в какую-то бессмысленную тьму целый мир. Так-то ничего несправедливого в родительском поступке не было. Они имели полное право устроить свою жизнь так, как считали правильным, и соответственно распорядиться своей квартирой. Детям оставалась бабушкина двухкомнатная в Большом Козихинском переулке.

– Давай прямо сейчас ее продадим? – предложила Соня. – Я себе в Павшинской пойме что-нибудь куплю. Там проектируют красивый район. И вам с Людой как раз деньги будут, чтобы расшириться.

– Откуда ты знаешь, что проектируют в Павшинской пойме? – хмыкнул Женя. – Где это вообще?

– Сразу за Кольцевой, – объяснила она. – Это уже Подмосковье, но, говорят, там метро будет.

– Успокойся, пожалуйста, – поморщился Женя. – Ничего продавать не надо.

Это он находит после работы время только на то, чтобы почитать необходимое по той же работе, а Соня-то иначе проводит свои дни и вечера. После Историко-архивного она устроилась редактором в издательский дом, выпускающий бизнес-литературу. И хотя сильной любви к своей работе не выказывает, но вполне ею довольна. Женя подозревал, что довольство это основано главным образом на том, что у сестры остается достаточно времени на привычную ей жизнь. В театры ходит, в музеи, по бульварам гуляет. В консерваторию, бывает, заходит на второе отделение, чтобы послушать только одну какую-нибудь особо любимую симфонию. Затруднительно будет приезжать для этого из Павшинской поймы. Да и необходимости такой нет.

– Нам с Людой квадратных метров хватает, – сказал Женя. – Переезжай в Козихинский и выбрось глупости из головы.

Люде квадратных метров, может, и не хватало, так как она собиралась родить. Но, во‐первых, ей пока не удавалось забеременеть, а во‐вторых, когда родит, можно будет взять ипотеку.

Трудности с беременностью Люду тревожили, особенно когда после нескольких попыток ЭКО стало понятно, что у нее не приживаются эмбрионы. Она подумывала даже о суррогатной матери, но это было слишком дорого и хлопотно. Взять ребенка из детдома не решалась – боялась, что не сможет полюбить приемного. Женя этого не боялся, поскольку считал, что и свой ребенок все равно что приемный, пока к нему не привыкнешь. Но этим мнением он с женой не делился. Это ведь, наверное, для мужчины так, а для женщины в силу физиологических причин все иначе.

Вообще же он об этом не слишком задумывался. Когда каждый день видишь, как легко преодолима граница между жизнью и смертью, многое кажется не стоящим внимания, и страдание понимаешь иначе, чем большинство людей, и ко всему готов.

Вскоре однако выяснилось, что готов он как раз-таки не ко всему. В частности, Женя оказался совсем не готов к любви – она ударила его как взрывная волна, опрокинула, оглушила. И в конечном итоге опустошила так, словно из него выскребли все живое. Такое сравнение отдавало абортарием, но соответствовало действительности.

При его образе жизни была вероятность влюбиться только в кого-то из рабочего круга. Пациентки, правда, исключались – и потому, что видел он их в мало способствующем любви состоянии, и, главное, потому что гульки врачей с пациентами вызывали у него брезгливость. Ханжой он не был никогда, но ровно это – брезгливость – испытал еще в школе, когда выяснилось, что учитель физики крутит роман с девчонкой из его класса. Физик был отличным преподавателем, а девчонка оторвой, и кто кого соблазнил, было понятно. Но Женю удивило, что много лет спустя, когда он уже во взрослой компании по какому-то случайному поводу упомянул эту историю, все вдруг начали спорить, можно или нельзя было физику с ней спать, ведь с одной стороны… но с другой стороны… и почему в таком случае нельзя?.. Ему казалось, что нельзя, потому что нельзя. Как и врачу с пациентами.

Но Лина не была пациенткой. Она стояла под дверями реанимации, и когда Женя вышел оттуда, взглянула на него так, что все в нем перевернулось. Это невозможно было объяснить обстоятельствами, потому что такие обстоятельства – растерянные женщины под дверями реанимации – возникали в его жизни бесчисленное количество раз. С Линой все объяснялось, видимо, тем, что она вонзилась ему в сердце. Причем с первого взгляда, вернее, первым же своим взглядом.

В реанимации находился ее муж, и Женя вышел для того, чтобы ее успокоить: случился отек Квинке вследствие аллергии, но привезли супруга вашего вовремя, понаблюдаем до завтра, потом переведем в отделение, а вскоре, думаю, заберете его домой… Все эти слова застревали у него в горле, пока он произносил их, глядя в волшебные Линины глаза.

С мужем она развелась через неделю после того как он выписался из больницы. Собственно, у них уже заявление на развод было подано, и расстались они не потому, что у нее возникли отношения с врачом. Но отношения возникли, и Женя погрузился в них так, как прежде погружался только в работу. Конечно, ему приходилось выкраивать на них время в полном смысле слова поминутно. Но каждая минута, проводимая с Линой, насыщалась чем-то таким значительным и сильным, что ему казалось, с ней проходит не ограниченное, а буквально все время его жизни.

От Люды он ушел не только без сожаления, но даже как-то и без стыда. Скорее, вызывало стыд или как минимум недоумение то, что несколько лет жил с женщиной, к которой не чувствовал любви; с появлением Лины это стало для Жени очевидно.

Снял квартиру на Пресне, и Лина переехала к нему. Взял наконец отпуск, и поехали в Италию. Увидел эту страну так, как мог бы увидеть только в юности, когда еще много значил мир со всеми его неназываемостями, когда много значили книги, а не одна только литература по специальности. Когда он был чуток к жизни. Женя думал, та чуткость давно прошла вместе с запойной потребностью читать и видеть новое. Теперь, во взрослом возрасте, читал он от случая к случаю, что же до новых впечатлений – если ездил на профессиональные конференции, то, конечно, с интересом изучал города, где они проходили, а когда был на одной такой конференции в Лондоне, то интерес этот оказался особенно силен, что естественно. Но вот того ощущения, которое возникло в Италии – что жизнь тебя пронизывает сильными токами, – у него давно уже не было.

Это ощущение вернулось оттого, что он был с Линой. Не то чтобы она ему что-то объясняла – само ее существование рядом с ним пробуждало его и будоражило.

Был ноябрь, туристический сезон закончился, улицы почти опустели, а улицы маленьких городков опустели совсем. Отель находился в стоящей над рекой одинокой вилле, построенной Палладио, они с Линой оказались едва ли не единственными постояльцами. Гуляли вечерами вдоль берега Бренты, возвращались к разожженному камину, и речь девушки, подававшей ужин, звучала как сонеты Петрарки, которые, Лина выяснила, были написаны где-то здесь неподалеку.

У Лины была в Москве своя фотостудия, она делала съемку для самых разных проектов. Женя удивился, что она прислушивается к его мнению о том, с какой точки лучше снимать какой-нибудь дом с колоннами или дверь в тратторию. Он и мнением это не считал – Лина спрашивала, он отвечал.

– У тебя потрясающе точный взгляд, – говорила она. – Это от твоей профессии, конечно. Ты сразу видишь главное и принимаешь решение.

И обнимала его, и они целовались, забыв про точки съемки, колонны и траттории.

Чувственна она была очень, и в нем это разбудила. Точнее, чувство к ней соединилось у него с чувственностью, для него было ново такое соединение. Когда вернулись в Москву, ему трудно было забывать в себе это новое ощущение. Конечно, приходилось забывать, отодвигать в сторону, иначе он просто не смог бы работать и жить. Но и восстанавливалось это мгновенно, стоило ему обнять Лину.

Иногда они ходили на выставки, в театры или просто гулять. Гулять – это было наиболее приемлемо, выставки по приемлемости находились на втором месте, а театры из перечня приемлемого практически выпадали, потому что ему постоянно звонили с работы, и последовательное восприятие спектакля оказывалось невозможным, а то и вовсе приходилось уезжать, не досмотрев до конца.

Была еще светская жизнь, которая для Лины тесно переплеталась с профессиональной. Когда она первый раз спросила, пойдет ли Женя с ней в кинотеатр на Чистых прудах на презентацию нового телеканала, то добавила:

– Я не обижусь, если не захочешь.

– Почему не захочу? – удивился он.

– Ну, может, тебе жалко будет времени на тусовку. Со стороны, конечно, все выглядит довольно бессмысленно и бестолково. Но мне без этого никак.

– Немного бестолковости мне точно не повредит, – засмеялся он. – Надо только проверить, не дежурю ли.

На презентации Женя последний раз был с бабушкой Лизой лет в четырнадцать. Правда, тогда это называлось как-то иначе. Что именно происходило, он уже забыл – кажется, киношники издали альбом о кинооператорах, а бабушка вместе с другими сотрудницами научного отдела составляла для него библиографию. Он помнил, что в Доме кино собралась тьма людей и про героев альбома в Белом зале говорили прочувствованными голосами, но бабушка сказала, что все хотят поскорее пойти в ресторан, там-то и расчувствуются по-настоящему; так и вышло.

Примерно то же происходило и на презентации, куда он пошел с Линой. Много известных людей, которых он, правда, не узнает или узнает лишь приблизительно, шумно, бестолково, возбужденно, необычно. И куда удобнее, чем в театре: можно отойти в сторонку, когда звонят с работы, и разговаривай сколько надо, и ни у кого это не вызывает недовольства, потому что в просторном холле все шумят, болтают и обстановка более чем непринужденная.

– Линка – колдунья, – заявила Жене редакторша глянцевого журнала, для которого Лина делала фотосессию. – Обворожила такого мужчину!

Он пожал плечами – а что ответишь на эту маловнятную сентенцию? – и та объяснила:

– Из вас содержательность так и прет. В отличие от большинства присутствующих. Ну, с вашей профессией это и неудивительно. Когда буду умирать, обязательно попрошусь к вам.

Она расхохоталась, и Женя тоже. Она была классная, и ему понравилось, что не суеверная.

– Катя права, – сказала Лина, когда вернулись домой.

– Конечно, – согласился Женя. – Дурак я был бы, если б тобой не обворожился.

– Нет, она про тебя права. – Лина обвила руками Женину шею и стала, чуть прикусывая, целовать его подбородок, скулы. – Ты там был самый сексапильный, знаешь?

– С чего ты взяла?

Сексапильный или нет, а возбудился от таких поцелуев мгновенно, что и неудивительно.

– Да потому что большинство занято черт-те чем, а ты – бесспорным. Это создает безумный сексапил. И его не имитируешь, главное.

Конечно, у него не хватило выдержки для того, чтобы порассуждать на эту тему. Через минуту Лина уже сжимала коленями его бедра, и весь он состоял из сплошной огненной пульсации, и видел только ее запрокинутое лицо над собой, а все остальное не видел, но чувствовал всем телом.

Ссорились редко, вернее, это и не ссоры были, а лишь мелкие несовпадения. Он считал это нормальным – невозможно же во всем совпадать с другим человеком, пусть и любимым. Только одна размолвка его задела.

Женя вернулся тем вечером домой в самом мрачном настроении. Умер пациент, находившийся на искусственной вентиляции легких, и он предполагал, это могло случиться потому, что того неправильно заинтубировали. Вроде бы это не подтвердилось, установили, что интубация была сделана в соответствии с протоколом, но Жене все-таки казалось, что дежурный врач, проводивший ее ночью, мог бы сделать это лучше, виртуознее, что ли. От того, что самого его при этом не было, он не мог с уверенностью сказать себе «нет, я неправ» и злился на то, что теперь уже не поймешь, имеет твое недовольство, твое раздражение реальную причину, или просто ты грызешь себя оттого, что пациент умер и этого уже не отменить.

В общем, в таком состоянии лучше было бы закрыться в комнате, лечь на диван и тупо смотреть в потолок. И уж точно не следовало спорить с Линой о какой-то ерунде, которая ни в каком состоянии не стоила не то что спора, но даже минутного о ней размышления.

Но это в его понимании не стоила, а для Лины, оказывается, это было не ерундой, а животрепещущей проблемой.

Когда Женя вошел в квартиру, она разговаривала по телефону. Он краем уха уловил ее сочувственные вздохи и междометия.

Лина пришла в кухню через пятнадцать минут. Он уже разогрел ужин и жевал котлету, глядя в стенку перед собой.

– Съедобно? – спросила она. – Я тоже только что со съемки вернулась, не успела ничего приготовить, по Яндексу заказала.

– Съедобно, – кивнул Женя.

Ему было все равно, что есть – потемневшее от горя лицо матери умершего пациента проступало на кухонной стене. Сначала он пытался прогнать его из памяти, но потом понял, что это не получится и придется дождаться, пока оно само поблекнет и исчезнет совсем. Когда это произойдет, непонятно, и надо как-то до этого дожить.

– Представляешь, – сказала Лина, – у Оли, ну, я тебя с ней в студии знакомила, помнишь? – так вот у нее какая-то просто ужасная ситуация дома.

– Да? – без интереса спросил он. – Что именно ужасно?

– Она веган, а ее мужчина абьюзит ее из-за этого.

– Мясо заставляет есть?

– Не заставляет, а говорит, только идиотка может думать, будто курица страдает от того, что люди едят яйца.

– В общем он прав.

– Да дело же не в курице! – воскликнула Лина. – Дело в том, что Оля страдает! От того, что ее унижает любимый человек.

– Не надо позволять себя унижать.

– Скажи еще, не надо его любить.

– Тоже вариант.

– Ты считаешь, это легко, перестать любить?

– Я так не считаю.

– Тогда что ей делать, по-твоему?

Надо было сказать: «Понятия не имею», – но он зачем-то сказал:

– Не превращать свои пищевые привычки во вселенскую проблему.

В Линином взгляде недоумение смешалось с возмущением и печалью. Женя видел, что это честная смесь. Потом у нее на глазах показались слезы.

– Ну что такое? – поморщился он.

В следующую секунду ему стало стыдно за презрительность своей гримасы.

– Ты совсем другой, Женя… – тихо сказала Лина. – Хороший, замечательный, но совсем другой…

Она разрыдалась, он обнял ее, стал целовать, успокаивать какими-то мгновенно забывающимися словами, все закончилось в кровати, ночью доедали яндексовские котлеты, Лина смеялась и, казалось, забыла об их дурацкой размолвке, а он и точно забыл.

«Она просто моложе, – мелькнуло у него в голове уже на границе сна. – И она действительно другая, а кто не другой?»

Не другая была Люда. Он встретился с ней назавтра – она подала на развод и попросила обязательно прийти в загс, чтобы это дело не затянулось.

– Дурак ты, Артынов, – сказала она, пока сидели в очереди в коридоре. – Врач, тем более твоей специальности, тем более завотделением, должен жить с себе подобным.

– С мужчиной, что ли? – усмехнулся он.

– Да уж лучше с мужчиной, чем с финтифлюшкой малолетней.

Лина была моложе его на семь лет, ей только что исполнилось двадцать шесть, и малолетней она точно не являлась. Так что Люда ошибалась, хоть и навела, видимо, справки.

Возражать ей Женя не стал – она имела право на него злиться. Но некая мысль выпрыгнула из ее слов и поразила его.

Он прошел весь диапазон, в котором чувства соединяются с повседневностью. От спокойного отношения к женщине, с которой живешь, до сумасшедшей к ней любви. От равенства возраста и профессии до несовпадения того и другого.

Что из этого следует, Женя понять не успел: их с Людой вызвали в кабинет, чтобы засвидетельствовать расторжение брака. Но что-то следовало точно. Может быть, это надо осмыслить. А может, просто принять как данность, из которой не следует ничего.

Следствие выяснилось, выявилось год спустя, когда Лина от него ушла.

Весь последний месяц перед этим она была печальна, возвращалась поздно, говорила, что у нее трудный период, совсем нет заказов, а какие есть, те достаются бездарям, вообще, качество работы никого больше не интересует, как же такое стало, и всё деградирует, и непонятно почему.

– Да что тут непонятного? – пожимал плечами Женя. – Везде всё деградирует, ну и в твоей сфере тоже. Сами виноваты – выбрали гопников страной руководить, теперь пожинаем плоды отрицательного отбора сверху донизу.

На то, чтобы интересоваться политикой, времени у него, конечно, не было. Но и не требовалось много времени, чтобы понять, что сплошная ложь, которой набрякла жизнь, не может не дать результата. На него этот результат валился в виде бессмысленной писанины, бесконечных отчетов непонятно о чем и непонятно зачем перед людьми, которые ничего не понимают в том, чем он занят. Все это множилось в геометрической прогрессии уже не с каждым годом или месяцем, а просто с каждым днем, требовало больше и больше времени и сил, отнимая все это от работы, которую невозможно было делать вполсилы, во всяком случае, он не мог. Женя не был конфликтным, вернее, ему просто некогда было конфликтовать с начальством. Но после того как главврачом больницы стал человек, которому он не доверил бы даже продавать пирожки с лотка, врать себе, будто ничего не происходит, а просто само собой как-то становится меньше больничных коек и все труднее делать то, что он должен делать, то есть лечить, – было уже невозможно.

– Как я рад, что вовремя от всего этого устранился, – сказал однажды по телефону отец. – Просто раньше других понял, к чему дело идет. Теперь – горы, луг, кони, и всё на том. Смотри, Женька, если что, мы тебя всегда здесь примем. А там у вас скоро ничего живого не останется.

Останется или нет, а посвятить жизнь выращиванию коней в лугах Женя не собирался. Не потому что не способен был на крутой вираж биографии, а потому что занятие для жизни он себе выбрал не случайно, и занятие это давало его жизни абсолютный смысл. Да, была опасность выгореть, не выдержать нагрузок и спиться, это сколько угодно, наблюдал не раз. Но зато не было опасности уткнуться в один прекрасный день лбом в стенку с вопросом: а зачем я, собственно, живу? Не у каждого имелась такая страховка от бессмысленности существования, он это ценил.

У Лины через некоторое время все наладилось. Появились заказы, и возвращалась она теперь поздно уже по этой причине, во всяком случае, Жене так говорила.

Пока однажды не вернулась в каком-то взвинченном состоянии и, остановившись на пороге спальни, сказала:

– Жень, я должна тебе сказать… То есть давно уже должна была. Но больше откладывать невозможно.

К этому моменту он уже засыпал, позвонив ей предварительно и выяснив, что она приедет на такси и встречать ее у метро не надо. День прошел тяжело, людей везли и везли по «Скорой», вдобавок как раз возник очередной конфликт с главврачом, во время которого пришлось высказать, что он думает об оптимизации аппаратов ИВЛ.

– Что-то срочное? – пробормотал Женя, потирая виски, чтобы проснуться. – До завтра не терпит?

– Боюсь, что нет. – Она виновато вздохнула. – Жень, я полюбила одного человека.

Он проснулся мгновенно. Реакция на сообщения, требующие его участия, была у него инстинктивной. А это сообщение было как раз из таких.

– Какого? – спросил он.

– Ну как я объясню? Во-первых, ты его не знаешь. Во-вторых, у него много разных качеств.

– Например?

Зачем он это спросил? Какая разница, что ее привлекло в каком-то неизвестном ему человеке?!

– Знаешь, я многому у тебя научилась, – сказала она. – Во всяком случае, стала мыслить рациональнее. Как-то планировать свою жизнь.

– И что же распланировала?

– Жень, не обижайся, но… Мы с тобой настолько разные, что даже удивительно, как сошлись. То есть я понимаю, конечно, – это было как солнечный удар. Для меня, во всяком случае. Но невозможно всю жизнь прожить в состоянии солнечного удара, ты же врач, лучше меня это понимаешь, да?

– Да.

– Мы с тобой даже видимся не каждый день, ты заметил? Ну да, ночами… Но жизнь ведь не только из этого состоит.

Она объясняла, из чего состоит жизнь, а Жене казалось, он ввязался во что-то тягучее, вроде разговора о веганстве, или о границах личности, или о буллинге, абьюзе, или еще о чем-то таком, что нет смысла обсуждать, потому что все это регулируется простым здравым смыслом.

Собственно, это не было разговором – он молчал, пока Лина не спросила:

– А зачем ты одеваешься?

Он пожал плечами:

– Не голым же мне уходить.

– Тебе не надо уходить. Во-первых, это твоя квартира. Во-вторых… В общем, он меня ждет внизу. Это он настоял, чтобы я призналась тебе прямо сейчас. Я не могла решиться, потому что… Потому что мне тебя так жалко!

У него в глазах потемнело от этих слов.

– Да, жалко, – повторила Лина. – И не бледней от ярости, пожалуйста. И стыдно тоже. А как мне должно быть, когда я ухожу от человека просто хорошего к человеку хорошему и богатому, готовому обеспечить мне другой уровень самореализации? Жень, ты неплохо зарабатываешь, и я тоже. Но и для тебя, и для меня это предел. А хочется ведь большего, ну жалко же думать, что вот это и все, что будет в жизни! Я не про виллу в Испании и не про яхту, – уточнила она.

Значит, есть вилла и яхта, понял он. Ну и возможность самореализации. Может быть, для нее это в самом деле главное. Женя вспомнил, как Лина говорила, сколько надо было бы вложить в какой-то ее проект, чтобы он взлетел, это какие-то немыслимые деньги, а ведь замысел грандиозный, никто никогда такого не делал, и как же жалко, что мир устроен так несправедливо!..

«Так уходи, раз тебя ждут».

Он почти произнес это, но за секунду до того, как произнести, взглянул на Лину – и слова застыли на губах. Вернее, сами губы застыли от боли. Это было сродни тому, что происходило с его пациентами, пока он не вводил обезболивающее.

Ему обезболивающее вводить было некому. Да в следующую секунду он и устыдился такого сравнения. Слишком хорошо понимал, что такое на самом деле физическая боль, чтобы применять это понятие к происходящему с ним сейчас.

Происходящее с ним можно вытерпеть. Вот это – что она стоит у стены, охваченная волнением, и каждая клетка ее тела от этого волнения вибрирует так, что вздрагивает ее тень на стене, и он чувствует эту вибрацию, и всего этого больше не будет в его жизни. Никогда.

Женя с трудом сдержался, чтобы не заскрипеть зубами. Он все-таки оделся и вышел в кухню. Не включая свет, тупо смотрел в окно. Лина подошла сзади, обняла, быстро поцеловала в затылок, сказала:

– Прости меня.

И исчезла. Он увидел, как она выходит из подъезда, идет к машине, и отошел от окна, чтобы не видеть мужчину, к которому она идет. Хотя это в общем не имеет значения, увидит или нет.

Боль длилась и длилась, не уходила. И назавтра не ушла, и через неделю. Женя не понимал, как такое может быть, злился и ждал, когда же это кончится.

А потом наконец ушла эта боль. И осталась после нее пустота.

Оказалось, что Алеся ни разу в жизни не напивалась допьяна. Она сказала об этом на речном теплоходе по дороге от Багнич до Пинска:

– Теперь голова так болит, что в глазах темно. И тошнит, от борта боюсь отойти.

Выпить водки, чтобы полегчало, она отказалась. Водки у Жени, правда, не было, но если бы согласилась, то нашел бы и на теплоходе, конечно.

В Пинск прибыли за час до поезда, еле успели на вокзал. В поезде Алеся сразу легла, не раздеваясь, на нижнюю полку и задремала. Женя вышел в коридор и смотрел, как пролетают за окном мокрые деревья. Все время, что жили в Багничах, стояла солнечная жара, а с отъездом напомнила о себе скорая осень.

Он сначала удивился тому, как Алеся восприняла происшествие с девочкой, которой мать, только чудом не угробив, дала поиграть кольцо. А потом понял, что ее потрясли не его действия – любой врач делал бы то же, – да и вообще не медицинская сторона дела, но то, что мать могла так отнестись к жизни своего ребенка.

После того как в госпиталь, развернутый «Врачами без границ» в Судане, везли и везли истекающих кровью девочек и он видел, что собой представляет женское обрезание, которое родители сделали им в восемь лет, чтобы пресечь будущий дьявольский соблазн, – его ничето уже не могло удивить в отношениях между людьми. Насколько ненормально его неудивление, Женя понял, только когда увидел, как Алеся трясущимися руками наливает себе зубровку до краев стакана, и вспомнил, каким было ее лицо, когда она смотрела, как люди в черном избивают лежащего на тротуаре человека.

Она женщина редкостная, драгоценная, он понял это еще в тот день, когда шли вдвоем по Брюсову переулку, а потом разговаривали, стоя у окон. Она заслуживает лучшего, что только может дать жизнь, а пустота у него внутри – там, где должны быть сильные чувства, – и броня, защищающая эту зияющую пустоту, не является таким лучшим точно.

Он не должен был принимать Алесино приглашение и ехать с ней в деревню. Но после этих дней наедине невозможно делать вид, будто ничего не произошло. И ничего не сказать теперь было бы так же странно, как сказать ей обо всем заранее – что он не рассматривает эту поездку как залог будущих отношений…

Стоило Жене даже мысленно произнести эти слова, залог будущих отношений, как он почувствовал примерно то, что, надо думать, чувствовала Алеся сегодня утром – тошноту. Но обманывать ее, не произнеся вообще никаких слов, было бы еще более отвратительно.

Мама когда-то говорила, что Женька умеет обращать себе на пользу то, что другим идет только во вред. Она не отвлеченно это говорила, а исходила из практики. В девятом классе он заболел корью и пол-лета провалялся сначала в инфекционной больнице, а потом дома. Сорвался из-за этого поход по Приполярному Уралу, о котором Женя давно мечтал, и со злости на бессмысленно пропадающее время он выучил английский так, что муж маминой подруги, лондонец, удивлялся, как ему это удалось, особенно в смысле произношения. Да очень просто ему это удалось: досада на дурацкие обстоятельства помогала зубрить слова часами и по сто раз подряд прослушивать кассеты с уроками Би-би-си. Состояние полубреда, как ни странно, способствовало усвоению материала.

Примерно то же произошло и после Лининого ухода. Из пустоты, образовавшейся внутри, веяло холодом. Холод усиливал Женино природное бесстрашие. Это давало свободу.

Бодрая оптимизация московской медицины заставила насторожиться даже тех, кто никогда медициной не интересовался. Журналисты смекнули, что на больничной койке может оказаться любой и будет не слишком приятно, если лично тебе этой койки не хватит, а тем более если для тебя не найдется квалифицированного врача. Стали искать спикеров, разбирающихся в проблеме, кто-то посоветовал Артынова, он сказал, что думает, интервью с ним разлетелось по сетям, скандал возник сильнейший, главврач потребовал, чтобы он публично свои слова опроверг, пришлось высказать, что думает уже об этом требовании, и высказать именно публично… Через месяц после этого Женя понял, что его аккуратно подводят под уголовную статью. То есть не подводят еще, но прикидывают, как бы это осуществить. Учитывая его специальность и начавшуюся по всей стране охоту на медиков – уголовные дела за врачебные ошибки, в основном вымышленные, заводились одно за другим, – можно было не сомневаться в успехе этой затеи.

Открытие Женю удивило: он полагал, как бы начальство к нему ни относилось, оно нуждается непосредственно в нем больше, чем в том, чтобы его сломать. Но по трезвом размышлении понял, что нуждаются в нем его пациенты и его сотрудники, начальство же нуждается только в одобрении своего начальства, а сколько при этом народу перемрет, его интересует не очень. Женя был слишком занят работой и пропустил момент, когда это стало так, когда именно произошел этот перелом к имитации и лжи, о котором он говорил еще Лине. Но когда бы ни произошел, а теперь это было свершившимся фактом и следовало выстраивать свою жизнь, исходя из этого.

Можно было просто устроиться в другую больницу – несмотря на все сокращения, его где угодно приняли бы с распростертыми объятиями, а в частной клинике и вовсе. Но пустота квартиры на Пресне требовала другого решения.

Уволившись, Женя написал на сайт «Врачей без границ», через две недели отдал ключи хозяину этой ненужной уже квартиры и уехал на инструктаж в Берлин, а оттуда в Судан.

Да, свобода его была так же безгранична, как бесстрашие. Ни единое близкое существо не зависело от его действий, ему не за кого, а значит, и нечего было бояться. Холод, заполнивший его, оказался если не на пользу, то по крайней мере кстати.

За пять лет, прошедших с той поры, этот холод никуда не делся, лишь стал привычным. И вследствие этого, а не жизненных обстоятельств даже, Женя не мог дать лучшей девушке, какую он когда-либо знал, то, чего она заслуживала.

– Извини, – сказала Алеся. – Надо же было так назюзюкаться! Только теперь отошла немного.

Ее лицо отражалось в потемневшем оконном стекле. Волосы растрепались. Глаза подпухли. Нежная, прекрасная женщина.

Женя обернулся, чтобы ее обнять, – и задержался в своем инстинктивном движении. То, что он хотел ей сказать, что он должен был ей сказать, надо было сказать сейчас, сразу. Собственно, он собирался поговорить с ней вчера и даже малодушно надеялся, что зубровка при этом поможет, но вот как вышло.

– Алеся, – проговорил он, – я должен тебе сказать…

– Не должен.

В ее голосе послышалось что-то незнакомое, почти суровое.

– Хорошо, не должен. – Он понял, что ее обидело. – Но не могу не сказать.

– Как на собрании. – Она улыбнулась. – У нас когда-то в колледже так говорили: не могу не отметить, что… Не надо, Женя. – Тень мелькнула по ее лицу, исчезла в глазах. Синева их потемнела. – Я знаю, что ты собираешься сказать. Что я заслуживаю большего, чем ты можешь мне дать. Я этого в молодости наслушалась и больше не хочу.

Женя молчал. Что можно было сказать после этих слов, которые она с языка у него сняла?

Алеся прервала молчание сама:

– Когда я в Москву поехала, мама думала, я мужа хочу найти. А я правда хотела только из замкнутого круга вырваться. И вырвалась. А мужчину встретить… Ну, не всем женщинам доводится. Но кто сказал, что это обязательно? Кто-то родителей любит, кто-то ребенка своего, кто-то чужого. Каждому своя любовь, и всегда так было. Просто сейчас границы нормы расширились. – Заметив, наверное, его обескураженный вид, она снова улыбнулась: – Это не я такая умная. Мне одна женщина сказала, пожилая и очень интеллигентная. Я за ней на дому ухаживала. Ее сын предложил мне с ним жить. Ты спрашивал, что я на болоте тогда должна была понять – вот это. Что его не люблю. Его мама мне и говорила: современная норма отношений очень широкая, и это хорошо, людям стало свободнее жить, а свобода – абсолютная ценность.

Алеся смотрела ему в глаза прямым ясным взглядом. Никогда в жизни Женя не испытывал такой растерянности.

– У меня взаимной любви не получается, – сказала она. – Даже не то что не получается, а как-то… С жизнью это не совпадает. Почему, не знаю. Но проверено не раз, и я по этому поводу уже не переживаю. Может, просто в генах что-то. Как твоя радужка ледяная.

Алеся пожала плечами, словно подтверждая нерациональность и неотменимость того, как складывается ее жизнь.

– Там соседи устроились уже, наверное, – сказала она. – Я вышла, чтобы всем вместе не толкаться. А теперь лягу, ладно? У меня какая-то ужасная усталость. Стоя засыпаю, даже веки падают, прямо как у Вия.

Тихо закрылась за ней дверь. Когда Женя вошел в купе, она в самом деле уже спала, закинув руку за голову и чуть приоткрыв губы. Он даже сейчас почувствовал сильную к ней тягу. Но вся она была сама ясность и прямота, и невозможно было пойти против правды ее слов.

В Москву приехали ранним утром.

– Вызову такси, – сказал Женя.

– Я тоже, – ответила Алеся.

– Зачем? – не понял он.

– Я же квартиру сняла. Разве тебе не говорила?

– Нет.

– Вот, говорю. Туда и поеду. – Она догадалась, что он собирается сказать, и опередила его: – С переездом не надо мне помогать. Только тягостно будет, больше ничего. А необходимости нет, у меня вещей не много.

Алесино такси пришло быстрее. Женя положил ее чемодан в багажник, против этого она возражать не стала. Естественность ее была такой же абсолютной, как свобода.

Войдя в квартиру, он увидел в прихожей небольшой синий чемодан и вздрогнул: у Алеси был такой же, и на мгновение показалось, что они не расстались на Белорусском вокзале, а вместе приехали домой.

Сестра вышла из ванной.

– И я только что вернулась, – сказала она, целуя его. – Привет, Женьк.

Они не виделись полгода: когда Женя вернулся в Москву из последней своей командировки, из Мозамбика, чтобы поменять паспорт, Соню он не застал, она уже уехала в отпуск. Но при полном несходстве характеров двойняшество их проявлялось в том, что они сразу и с любого момента чувствовали себя друг с другом так, будто не расставались вовсе.

Соня привезла из Юрмалы рыбу. Когда Женя пришел после душа в кухню, она уже разложила по тарелкам копченых угрей, миног и еще что-то золотистое и серебристое.

– В Латвии все так вкусно, – сказала Соня, – что я, наверное, на сто килограммов бы поправилась, если бы пешком не ходила. Но в Юрмале невозможно на месте сидеть, каждый вечер вдоль берега шла и шла, песок плотный, и легко. Каждый знает рижский штранд, это про него Северянин написал, знаешь? И закаты такие, что не верится, неужели ты правда это видишь.

В Багничах телефонная связь была плохая, а часто и вовсе ее не было, поэтому они долго не разговаривали. Соня начала расспрашивать про Полесье, он отвечал односложно, и она стала рассказывать еще про Юрмалу, потом про Ригу, про дома, которые строил отец Сергея Эйзенштейна, он, оказывается, был архитектор, и дома эти необыкновенной красоты, рижский модерн…

– Что с тобой, Жень? – спросила она, прервав рассказ.

Он вздрогнул.

– Ничего. Почему спрашиваешь?

– Потому что ты сидишь, как… Как под навесом на палубе.

– На какой палубе? – удивился он.

Когда они были детьми, Соня первой находила интересные книжки, подсовывала их брату, а потом, бросая вот так какие-нибудь фразочки из них, уличала его, если не прочитал. Но обычно он читал все, что она ему советовала.

– Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет. У Бунина рассказ «Солнечный удар», – сказала она.

Он не помнил этот рассказ. Но вспомнил, как Лина говорила, что их встреча была солнечным ударом, и догадался, о чем там может быть.

Соня привезла рыбу и для мамы своей подружки, у которой останавливалась в Юрмале, и сразу после завтрака поехала отвозить. Посылка была небольшая, помогать не требовалось, и хорошо – у Жени руки-ноги не двигались и такая тяжесть была внутри, словно кто-то вложил в него свинцовую болванку. И он действительно чувствовал себя постаревшим на десять лет, как в рассказе Бунина.

Попытался уснуть, но не смог. Вместо сна навалилось невнятное забытье. Но хотя бы время этим забытьем сожралось. Он не знал, что делать со временем, оно тоже было свинцовым.

Очнувшись вечером, смотрел из глубины комнаты на окно, возле которого стоял неделю назад, разговаривая с Алесей, и не мог заставить себя открыть его снова, хотя в комнате было душно, он задыхался от этого. Или не от этого?

Что-то странное с ним происходило. Что такое душевная боль, он, хоть и злясь на красивость определения, тем не менее знал, помнил. Но это, нынешнее странное, не укладывалось в привычные рамки. Оно было так же мучительно, как незнакомо. Словно кожа трескается, отпадая мертвыми кусками.

Женя все-таки поднялся с дивана, подошел к окну. Свет не включил, и его лицо отразилось в темном стекле. Глаза светились, как у зверя в саванне. Он видел такое однажды, когда леопард подошел совсем близко к госпитальным палаткам. Что за чушь ворочается в голове, при чем леопард? Алеся говорила про ледяную радужку – поэтому, наверное. Гены. Какие гены, что там в генах – у него, у нее? Он вспомнил светлую фигурку девушки из капа. А она при чем? Лезет в голову постороннее, пытается вытеснить из памяти все, что было в последнюю неделю, не получается вытеснить, и от этого только раздражение – на себя, на свою пустоту, на привычное онемение чувств.

Серебристая Вероника, непрошено явившаяся в его сознание, впрочем, раздражения не вызывала. Алеся была на свою прабабку похожа, и потому он вглядывался, хотя бы в памяти только, в ее ускользающие черты.

Вероника бежала по Подгорной улице к Захарьевской, держа над головой картонку. Утром было солнечно, поэтому ей и в голову не пришло захватить с собой зонтик, хотя Белла Абрамовна советовала на всякий случай взять. А к вечеру, когда закончились занятия на курсах медицинских сестер, дождь уже лил как из ведра.

Она раз в месяц, иногда и чаще, посещала эти курсы, действующие в бывшем здании Красного Креста. Лазарь Соломонович каждый раз предупреждал ее, когда будут давать именно то, что он считал необходимым для повышения ее медицинской квалификации, она записывалась и после работы приходила на занятия.

Слушая лекцию по артериальному кровотечению, Вероника то и дело поглядывала, как дождевые потоки заливают стекло, и вздыхала от того, что явится на поэтическое собрание в облике мокрой курицы.

Не пойти на это собрание было однако же невозможно, потому что Яша должен был читать стихи из своей первой книжки. Он и пригласил ее три дня назад, а книжку, сказал, подарит после вечера, чтобы от него она услышала эти стихи впервые. Показал только обложку, на которой был изображен простенький лесной пейзаж с распускающимся цветком. Автором значился Якуб Пралеска. На удивленный Вероникин вопрос Яша ответил, что это его литературный псевдоним, а в ближайшее время он запишет его как свое официальное имя.

– Ты с ума сошел! – ахнула Вероника. – Представляешь, что с родителями будет? Пусть бы псевдоним, но фамилию поменять… Нельзя их так обидеть, Яша!

– Я не разделяю их взглядов на национальный вопрос. – Яша посмотрел исподлобья. Упрямство мало подходило к его печальным темным глазам, однако во взгляде читалось сейчас именно упрямство. – Да, по крови я еврей и не скрываю этого. Но я родился и живу в Беларуси, пишу по-белорусски, значит, я белорусский поэт. И это для меня настолько значимо, что я считаю нужным закрепить это документально.

Вероника подумала, что Лазарь Соломонович, может, и поймет своего сына, и то едва ли, а уж Белла Абрамовна точно сляжет с сердечным приступом. Однажды она случайно услышала, как та говорила мужу о какой-то родственнице:

– Единственный сын Фирочке объявил, что женится. А невеста не еврейка. Каково матери, ты только представь! Не дай Бог такое пережить.

Вероника тогда вздохнула с облегчением. То есть она и всегда знала, что у евреев национальность определяется по матери, потому они и женятся только на еврейках, но счастлива была убедиться, что и лично для Беллы Абрамовны это имеет первостепенное значение. Цейтлины относились к ней так тепло, а Яша при этом так мало скрывал свою в нее влюбленность, что Вероника боялась, как бы это не привело к неловкости, если тот вдруг надумает прямо позвать ее замуж. Ему-то она отказала бы без колебаний, но не будет ли это обидно для его родителей?.. Оказывается, обидно не будет нисколько, вот и прекрасно.

В общем, прийти на поэтический вечер следовало в любом виде. Оставалось лишь радоваться, что под лестницей в здании Красного Креста нашлась хотя бы картонка, и надеяться, что она отчасти защитит прическу от полного исчезновения.

Однако, когда Вероника вбежала в вестибюль рабочего клуба и остановилась, чтобы отдышаться, вид у нее был такой, что хоть обратно на улицу беги. Да еще зеркало встречало прямо при входе!

Яша с трепетом относился к тому, где и как будет представлять публике свою первую книгу. В минских литературных кругах его любили и звали повсюду, поэтому у него был выбор. Сначала он думал о Доме коммунистического воспитания, в котором проходили самые заметные литературные вечера. До революции в этом здании на Петропавловской улице располагался Дворянский депутатский сход, и оно до сих пор выглядело респектабельно. Но потом Яша все-таки решил, что в рабочем клубе на Юрьевской будет правильнее. Для него главным достоинством этого дома являлось то, что в нем читал стихи Маяковский, когда приезжал в Минск, Веронике же более привлекательным казалось, что до революции здесь находился театр-варьете и ресторан «Аквариум». Ей любопытно было посмотреть, как выглядит внутри здание с таким легкомысленным первоначальным назначением, снаружи-то красивое, с высокими арочными окнами во втором этаже.

Вздохнув, она провела ладонями по волосам, сгоняя с них дождевую воду, и, сняв жакет, встряхнула его. Голубая шелковая блузка тоже промокла, но в результате всех этих нехитрых манипуляций вид все же стал несколько более пристойным. Вероника бросила последний взгляд в тусклое зеркало и поднялась на второй этаж.

В небольшом зале, где вот-вот должен был начаться вечер, ничто не напоминало о бывшем варьете. Несколько лет назад здесь давал спектакли белорусский театр, которым руководил Яшин друг Владислав Голубок. Потом дела у него почему-то разладились, но некоторая торжественность, присущая всем театральным залам, сохранялась здесь и теперь.

Людей было много, и Вероника решила, что ей придется слушать стихи, стоя за последними рядами. Но когда она вошла, Яша выглянул из-за кулисы и замахал ей рукой, указывая на первый ряд, где было одно свободное место, судя по всему, оставленное им для нее. Вероника прошла туда и села, снова подумав про свои прилипшие к щекам мокрые волосы, на которые теперь все, конечно, обратят внимание.

Мужчина, сидящий на соседнем стуле, улыбнулся ей. Лицо у него было тонкое и в то же время простое. Она улыбнулась в ответ и тут же поняла, что это поэт Янка Купала. Ей нравились его стихи, а Яша и вовсе произносил его имя с придыханием. Выше он ставил только Максима Богдановича, но тот давно умер, так что Купала был для него теперь главным. Можно себе представить, как Яша волнуется от того, что такой поэт пришел на его вечер!

– Вялики гонар бачыць вас тут, Иван Даминикавич, – сказала она. – Якуб Пралеска мой сябар. Я хвалююся за яго.

От Яши же она знала настоящее имя Купалы и подумала теперь, что странная тяга к псевдонимам присуща, видимо, всем поэтам.

– У Якуба добрыя вершы, – кивнул Купала. – Ды й сам ён добры хлопец, рахманы.

С тем, что Яша скромный, трудно было не согласиться. Может быть, Купала хотел сказать о Яшиных стихах что-нибудь еще, но тут на сцену вышли девушки в вышитых народных костюмах, и разговор прервался.

Вероника не считала, что Яшины стихи должны предваряться пением, они казались ей достойными самостоятельного исполнения. Но девушки запели сначала великодную песню, потом купальскую, потом ту, что звучала в Багничах на дзяды… Они пели а капелла, и голоса их звучали так чисто, так печально, что сердце у Вероники замерло.

– Ой, не сумую, не плачу я, а слезки усе льюцца, – хрустально звенело в тишине зала. – Ад любага листа няма, а ад нелюба шлюцца…

Она вспомнила, как на Великий День, похристосовавшись с родителями, сбегала с холма, шла по деревенской улице, и все радостно встречали ее, и со всеми она целовалась, а Ясик, внук деда Базыля, делался при этом красный, как рак вареный, и она смеялась над ним… И как на Купалье сидели ночью у костра на лугу и рассказывали страшные истории, и казалось, маячат в лесу русалки, вот-вот выйдут к костру… А на дзяды, в сумрачный день поздней осени, занималось сердце чистой печалью от песен, которыми в каждой хате поминали умерших…

Вероника украдкой взглянула на Янку Купалу и поняла, что и он чувствует печаль и счастье, и так же рождаются в его сердце слезы, и, может, он так же явственно, как она, ощущает сейчас даже вкус поминального хлеба. И Яша, стоя за кулисами, чувствует то же, и, наверное, все люди в зале…

Она оглянулась на притихший зал и увидела, что в конце его, в проходе у последнего ряда, стоит Сергей Васильевич Артынов.

Наверное, он только что вошел – дверь за его спиной еще закрывалась. И, едва войдя, смотрел только на Веронику – она встретила его взгляд сразу. Тот самый луч, который всегда был направлен прямо ей в сердце.

Может быть, девушки закончили петь, поэтому в зале стало так тихо. А может, она перестала слышать все, что не имело отношения к человеку, соединенному с нею этим ослепительным лучом.

Зал взорвался аплодисментами. Вероника поднялась со своего стула и пошла по проходу к двери.

– А зараз, – услышала она у себя за спиной, на сцене, – мы будзем слухаць вершы Якуба Пралески. Сустракаем яго!

Аплодисменты усилились. Все убыстряя шаг, не оборачиваясь, Вероника шла через зал. Сергей Васильевич пошел ей навстречу и взял ее руки в свои прежде, чем она успела произнести хоть слово. Впрочем, она и не смогла бы ни слова произнести, наверное. Да и он произнес только ее имя. Но то, что было при этом в его голосе, значило больше тысячи слов.

Она не чувствовала даже неловкости от того, что они стоят, держась за руки, посреди театрального зала. Вряд ли и он чувствовал от этого неловкость, но, быстро сжав ее руку, повел Веронику к выходу. Когда дверь за ними закрывалась, она слышала Яшин голос со сцены, но не разбирала слов, так громко билось ее сердце.

В вестибюле у зеркала Вероника почувствовала, что дышит часто, будто пробежала через весь город, а не спустилась всего-навсего со второго этажа. Сергей Васильевич остановился.

– Как ты меня здесь нашел? – спросила она.

Он засмеялся. Вероника второй раз в жизни видела это. Сейчас, как и в первый раз, от смеха он стал еще прекраснее, чем всегда, – льдинки рассыпались в глазах.

– Что ты? – удивилась она.

– Я счастлив. – Он произнес это с той простотой, которой Вероника совсем не знала в нем. – Впервые говоришь мне «ты».

– Правда! – Она тоже засмеялась. – Это потому, что все время с тобой разговаривала. В мыслях. Но иногда и вслух. На улице прямо. Ты мне от этого стал близкий. Или не от этого.

– Я тебя так люблю, что у меня сердце сейчас разорвется, – сказал он.

Так неожиданны были его слова, что она растерялась. Но и весь он был для нее сейчас таким же неожиданным, как его появление в зале.

– Ты… давно в Минске?

От растерянности и счастья Вероника не смогла найти слова, которые лучше выражали бы то, что она чувствовала сейчас. А вернее, слов таких просто не было.

– Час примерно, – ответил он. – Зашел к тебе на квартиру, узнал у хозяев, где ты. Пойдем?

Он говорил и смотрел так прямо и спокойно, что и она успокоилась наконец.

– Да, – кивнула Вероника.

– Погоди. – Он расстегнул и снял с себя черный английский тренчкот. – Там льет как из ведра.

– Но ведь ты промокнешь, – сказала она, пока он надевал на нее этот плащ.

– Ничего.

Тренчкот – Вероника видела такие еще в Пинске, в войну, – был ей велик, тяжел и путался в ногах. Но таким счастьем было почувствовать тепло его тела всем своим телом, что она не обращала внимания на это неудобство.

По улице не шли, а бежали, к тому же было уже темно, поэтому Вероника видела лишь, что направляются к Захарьевской. И только у самого входа поняла, что целью их была гостиница «Гарни» – та самая, в ресторане которой они познакомились.

– Мы идем в ресторан? – удивленно спросила она.

– Для меня здесь должен быть номер, – ответил он. – Надеюсь, так и есть. Потратить еще хоть сколько-нибудь времени на поиски крыши над головой… Этого я не выдержу.

Сдержанность, даже суровость, которая была ему присуща и заставляла Веронику робеть перед ним, таяла теперь на глазах.

Номер в самом деле был – об этом сообщил портье, к стойке которого подошли вдвоем, несмотря на протесты Вероники. Пока Сергей разговаривал с ним, она все же отошла в уголок, потому что казалась себе ужасно неуклюжей в мужском прорезиненном плаще, с которого на пол сразу же натекла лужица.

– И вещи ваши в номер уже доставлены, – сказал портье, подавая ключ.

Номер был во втором этаже, окна выходили на тихую Богадельную, поэтому не слышно было громыхания конки по Захарьевской улице. Да конка уже и не ходила, наверное. От сильного волнения Вероника не могла разобрать, как этот номер выглядит, видела только, что он большой – из коридора вошли в гостиную, а оттуда дверь вела еще в одну комнату.

– Не понимай мои слова слишком буквально, – сказал Сергей, расстегивая на Веронике тренчкот. – Прекрасно выдержу, если мы с тобой пойдем поужинать.

– Я тоже прекрасно выдержу без ужина, – улыбнулась она. – Очень по тебе соскучилась.

Пальто упало на пол, а она положила руки на плечи Сергея и, привстав на носочки, поцеловала его прежде, чем он успел склонить голову. И забыла обо всем, как только почувствовала прикосновение его губ… Если вообще о чем-либо помнила с той минуты, когда увидела его у дверей театрального зала.

Когда сознание к ней вернулось, она поняла, что лежит на его плече, шторы задернуты, а дверь в соседнюю комнату – оказывается, они переместились оттуда, из гостиной, на кровать в спальне, – открыта, и там горит лампа, хотя Вероника не помнила, кто ее зажег и когда.

– Знаешь, – сказала она, – я не только разговаривала с тобой, но все время тебя чувствовала. Вот так, как сейчас между нами было. Физически тебя чувствовала, в себе.

– Тоже на улице прямо?

Она не обиделась, расслышав улыбку в его голосе.

– Нет, это не на улице, конечно. А ночами, одна… Ты разбудил во мне то, что лишает стыда.

– Ты не можешь представить, как трогает твоя серьезность.

Вероника подняла голову и увидела, что глаза его смеются.

– Не надо говорить тебе такое? – спросила она.

– Говори мне все, что в голову придет.

– Ох, мне часто приходят в голову такие… наивности, что самой неловко!

– Ничего.

Вероника села, взглянула на него. Как и в прошлый раз он, вынув заколки, распустил ее волосы, и она видела его теперь сквозь переливчатую серебряную сеть. Он лежал, закинув руки за голову, мускулы сплетались на его плечах узлами.

– Ты очень красивый, – сказала она, отводя от лица волосы, чтобы не мешали смотреть на него. – Наверное, я влюбилась в тебя сразу, как только увидела. Оттого на тебя и сердилась, что не могла понять, что со мной происходит.

– Тебе было отчего на меня сердиться. – Он взял ее руку, поднес к губам, поцеловал запястье. – Но больше не за что будет. Во всяком случае, я постараюсь.

– Ты правда насовсем теперь… здесь?..

– С тобой насовсем ли, ты это хочешь спросить? Да.

– Твои слова могут означать что угодно.

– Но означают лишь то, что я буду с тобой. Если ты позволишь мне это счастье.

– Я позволю тебе все, что ты захочешь.

– А чего хочешь ты?

– А я очень хочу есть. Я не так бесплотна, как ты думаешь! – засмеялась Вероника.

– Спустимся в ресторан?

Сергей тоже сел на кровати. Она увидела, как мускулы перекатились от этого движения по всему его телу – плечи, руки, ноги, все сверкнуло изнутри силой.

– Но у меня, наверное, вся одежда мятая, – сказала Вероника. – И уж точно мокрая. Неловко в такой идти в ресторан.

– Неловкости никакой, но можешь простудиться. Если ты не против, останемся здесь. Я заказал ужин в номер.

– Когда заказал? – удивилась она.

– Когда разговаривал с портье.

– Я забываю, что ты все предвидишь и продумываешь каждый шаг! – засмеялась она.

– Не надо быть провидцем, чтобы догадаться, что ты после работы не успела поесть до того, как идти на… Что, кстати, происходило в том зале?

– Поэтический вечер. Яша Цейтлин пригласил меня послушать стихи из его новой книги. То есть он Якуб Пралеска в своем поэтическом качестве.

– Хорошая книга?

– Она только что вышла из друкарни. Я не успела прочитать.

– Жалеешь, что не успела и послушать?

– Яша мне после ее подарит. – Тут она заметила, как тень пробежала по его лицу, и спросила: – Почему ты помрачнел? – И ахнула: – Ты ревнуешь меня к Яше?

– Я тебя ревную даже к продавцу в керосиновой лавке.

В его голосе все-таки послышалось смущение.

– Но почему?

– Почему!.. Потому что только недоумок может не понимать, какое ты сокровище. И не хотеть тебя может только недоумок. А недоумков хоть вообще и много, но не в этой сфере, к сожалению.

– Яша меня в самом деле любит, – сказала Вероника. – Но я его не люблю, потому что люблю тебя.

Сергей привлек ее к себе и провел ладонью по ее щеке так, что голова у нее закружилась снова. Но тут раздался деликатный стук в дверь, и ему пришлось подняться с кровати и одеться, чтобы принять принесенный ужин.

Когда он вышел из спальни, Вероника хотела одеться тоже. Но юбка и блузка в самом деле оказались сырыми, неприятно было их натягивать, и она лишь завернулась в атласное покрывало, которое сняла с кровати. Поймав себя при этом на мысли, что и в таком прикрытии не испытывает необходимости. Не только стыд, но даже обычное смущение улетучивалось без следа, стоило ей подумать о Сергее и тем более представить, как он обнимает ее.

– Ужин готов, – раздался его голос из-за двери гостиной. – Приходи, Вероника.

Не только ужин был сервирован со всем изяществом, которым славился «Гарни» – фарфоровые тарелки с тонким рисунком, хрустальные бокалы, мельхиоровые приборы и кипенно-белые льняные салфетки, – но и свечи были зажжены на низком столике. Сергей помог Веронике сесть в глубокое бархатное кресло. Узел, которым она завязала на груди покрывало, при этом развязался, и она подхватила тяжелую ткань, чтобы та не сползла на пол.

– Если бы ты вообще не прикрывалась, я был бы только рад, – сказал он, откупоривая бутылку шампанского. – Но не бери как просьбу. Это всего лишь жадность моих глаз.

Она еще при первой встрече расслышала чистоту его русского и, как теперь понимала, московского выговора. В том же, как он строил фразы, слышались иной раз и отзвуки других языков, столь же неведомых ей, как его жизнь в целом.

Вероника отпустила края покрывала, и оно скользнуло на пол, открывая ее Сергею совсем и всю.

Шампанское выпили молча – он не произнес ни слова, понимая, наверное, как и она, что любое слово было бы пошлым, потому что любых слов мало для выражения того, что они чувствуют оба.

Потом Сергей поднял крышку с фарфоровой соусницы, и по комнате разнесся запах мяса и горячего вина.

– Это пулярка, тушенная в белом вине, – сказал он. – Должно быть неплохо.

– Очень вкусно, должно быть! – воскликнула Вероника. – Я такого и не пробовали никогда.

– Тебе придется некоторое время питаться чем-то подобным. Если ты не передумала делить со мной кров.

– Мы будем жить в «Гарни»? – удивленно спросила она.

– Да. Но, полагаю, недолго.

– В Минске очень нелегко теперь комнату снять, – вздохнула Вероника. – Жилищный кризис ужасный. Даже на окраине, за городом даже, на Цнянке, где торф копают.

– Я не буду снимать комнату в Минске.

– Почему? – не поняла она.

– В ближайшее время мы уедем в Москву.

– Матка Боска!

– Ты не хочешь туда?

Вероника заметила, как он напрягся, как льдом схватились глаза.

– Ты неправильно задаешь вопрос, – улыбнулась она. – Я поеду с тобой куда угодно. Даже пешком пойду.

– Надеюсь, пешком больше не придется. Однако ты испугалась, когда я сказал про Москву.

– Не испугалась.

– Да, ты не из пугливых.

Льдинки, сверкая, рассыпались в его глазах.

– Но удивилась, – пояснила она. – Я подумала бы, что ты получил в Москве работу. Но не могу вообразить… Впрочем, это глупости.

– Не можешь вообразить, какую работу я мог бы выполнять, кроме как носить контрабанду? – уточнил Сергей. – Поверь, у меня есть и другие навыки.

– Не сомневаюсь! – засмеялась Вероника. – И не другие, думаю, а просто все возможные и невозможные. Но давай поужинаем? – попросила она почти жалобно. – Я правда голодная очень-очень.

– Конечно! – спохватился Сергей.

Он положил ей сперва семгу и заливной язык, потом пулярку, налил еще шампанского, сам выпил холодной польской водки… Поев, они долго еще сидели при свете оплывающих свечей, то касаясь друг друга, то целуясь, то просто разговаривая о чем-то исчезающе малом по сравнению с тем, что их переполняло.

Жить в гостинице оказалось непривычно и странно. Впрочем, не очень странно, быть может: после отъезда из родительского дома Вероника не имела ведь собственного житейского уклада. И комната, которую отец снимал для нее в Пинске на двоих с ее гимназической колежанкой, и палата, отведенная сестрам милосердия для ночлега в военном госпитале, и даже маленькая уютная комната у Цейтлиных, – все это принадлежало ей не больше, чем гостиничный номер.

Правда, с приходом большевиков и никому уже ничего не принадлежало. Лазарь Соломонович философски замечал, что его с семьей в любой момент могут не только уплотнить, но и вовсе выселить из дому. Вероника поеживалась от такой его философичности, но понимала, что он прав.

Так что гостиница «Гарни» в этом смысле ничем не отличалась от любого другого пристанища. Но отличалась совсем в другом смысле…

Вероника не кривила душой, говоря, что готова жить с Сергеем где угодно. Но она и предположить не могла, что жизнь с ним окажется так легка, так как-то ладно для нее приспособлена. Дело было не только в безупречности его воспитания, не позволяющей ни единым жестом доставить ей какое бы то ни было неудобство; хотя и в этом, наверное, тоже. Но главное, она поняла, всей собою ощутила, что взаимная любовь создает такую прочную основу для повседневной совместности, какую едва ли создала бы общность работы, или прошлого, или даже будущего.

Физическая связь сразу стала полноценной частью их любви. Если были у Вероники даже малейшие сомнения в том, что это возможно, то они сразу и развеялись. В их первую ночь Сергей сказал, что не хотел бы, чтобы ей приходилось лишь терпеть эту сторону отношений с ним, и такого не будет. Тогда она не придала его словам значения, так переполняло ее все, что произошло между ними. И только теперь Вероника поняла, что значили те слова… Смущаясь от выспренности сравнения, она чувствовала себя теперь так, как, наверное, могла бы чувствовать себя скрипка, звучащая в руках музыканта вся, каждой декой и струной. При этом она видела, что не только сама получает удовольствие от физической любви, но и для Сергея оно такое же сильное.

Уходил он не часто, на ее вопрос ответив однажды, что для устройства их переезда в Москву этих редких его отлучек довольно. В основном же они не разлучались, и дни их проходили так захватывающе интересно, что время летело стрелою. Сергей рассказывал о Москве своего детства, о Поливановской гимназии, об Англии, где прошла его юность, об Оксфорде, где учился в университете, о Лондоне, о Париже и Берлине, где жил потом… Он видел и знал так много, что этого хватило бы не только для удовлетворения любопытства одной лишь Вероники, но и для того, чтобы удерживать внимание большой аудитории. Однажды она даже сказала ему, что он мог бы читать лекции, но Сергей лишь пожал плечами и ответил, что не настолько альтруистичен, чтобы тратить время и силы на посторонних людей.

Август выдался дождливый, выходить куда-либо удавалось редко, но им не тесно и не скучно было в замкнутом пространстве комнаты. Когда все же выдавались ясные дни, они шли в Городской сад, гуляли по аллеям, ели мороженое и пили сельтерскую воду, а потом спускались к Свислочи, смотрели на серебристые блики, бегущие по воде, и Сергей расспрашивал Веронику о ее детстве и юности. Она рассказала ему, кажется, уже все, вплоть до полесских легенд про русалок и волколаков, но он готов был слушать ее сколько угодно, лежа на траве, головой у нее на коленях, и глядя на кружева липовых листьев над головой. Липа давно отцвела, пчелы разлетелись, и только эти листья да Вероникино имя, вырезанное на коре, было теперь над ними.

– Ты согласилась бы со мной обвенчаться? – спросил Сергей в один из таких дней под липой.

– Что-что сделать?

Вероника так удивилась, что подумала даже, что неточно расслышала его слова.

– Обвенчаться. – Он сел, вглядываясь в ее глаза. – В костеле.

– Я не думала, что ты набожный, – пожала плечами она.

– Не набожный. Но крещен был в католичестве, разумеется.

– Имя у тебя не католическое.

– Это какие-то родственные обстоятельства матери. Точнее не знаю. Отец после не требовал, чтобы я перешел в православие. А мне было все равно. Тем более потом: англиканская церковь – протестанты, и не возиться же было со всем этим заново.

– Но раз тебе все равно, почему ты предлагаешь мне венчаться?

– Показалось, что для тебя это может быть важно.

– Не знаю… – задумчиво проговорила Вероника. И добавила уже с уверенностью: – Нет, не важно. Я люблю тебя, Сережа. И не стану любить сильнее от того, что скажу это перед Богом. Потому что я… и так перед Богом это знаю. А сильнее любить тебя все равно не смогла бы.

– Все же я был бы рад, если бы ты приняла мое предложение, – сказал он. И, бросив на нее быстрый взгляд, объяснил: – Я однажды был на венчании. И мне хочется сказать тебе то, что при этом говорится. Можно это?

– Можно. – Она коснулась его виска, провела ладонью по щеке со всей нежностью, какую чувствовала к нему. – Когда и где?

– В Красном костеле, вероятно. Или у бернандинцев. Я узнаю.

На следующий день Сергей ушел затемно. Вероника проснулась, когда его уже не было, хотя и ей пришлось вставать рано, потому что у нее начиналась работа. Перейдя жить к Сергею в «Гарни», она попросила Лазаря Соломоновича дать ей двухнедельный отпуск и, разумеется, получила его, так как не была в отпуске уже несколько лет: он ей попросту не был нужен, проводить его было негде и не с кем.

– Все-таки летишь ты на этот огонь, – вздохнул Лазарь Соломонович, узнав, почему Вероника просит об отпуске.

– В Сергее Васильевиче ничего огненного нет, – засмеялась она. – Облик его скорее ледяной, вы заметили?

– Лучше держаться от него подальше, вот что я заметил. Но какой смысл об этом говорить? У тебя сейчас одно каханне в голове. Хотя удивляться нечему: редкая девушка твоего склада не влюбилась бы в такого, как он.

Лежа в постели, Вероника вспоминала, что было ночью, и смеялась смущенно и радостно. А потом, одеваясь, думала о том, что, может быть, Сергей прямо сегодня узнает, где и когда они обвенчаются. Хоть она и не покривила душой, сказав, что для нее это неважно, однако ей было радостно думать, что он перед Богом хочет пообещать ее любить, почитать и защищать в радости и в горе, этим самым простым образом подтверждая, что готов связать с нею свою жизнь, пока смерть не разлучит их.

Из-за всех этих разнеживающих дум она опоздала на работу, хотя идти до дома Цейтлиных по Богадельной было не более десяти минут, а она и не шла, а бежала.

– Извините, Лазарь Соломонович!

С этими словами Вероника вошла в кабинет, где доктор принимал больных.

Но Лазаря Соломоновича в кабинете не было. И такое там творилось, что она ахнула и застыла на пороге.

Стол, за которым он выписывал рецепты, был перевернут вверх распахнутыми тумбами, шкафы тоже были распахнуты, стеклом от разбитых склянок устлан был пол, и остро пахло разлитыми лекарствами.

– Лазарь Соломонович… – с ужасом проговорила Вероника.

На лестнице, ведущей со второго этажа, раздались торопливые шаги. Она бросилась туда и столкнулась с Беллой Абрамовной.

– Что случилось?! – воскликнула Вероника. – Где Лазарь Соломонович?

– Его забрали. – Ужас плескался в темных, как у Яши, глазах Беллы Абрамовны. – Только что.

– Кто забрал? – выдохнула Вероника.

– Детка, милая, да кто же может человека забрать? Чекисты!

Руки у Беллы Абрамовны тряслись, булавки выпадали из них. Булавками она пыталась приколоть к волосам маленькую черную шляпку. Вероника лишь теперь поняла, что Белла Абрамовна одета не в домашнее платье, которое всегда бывало на ней по утрам, а в костюм, который надевала в тех редких случаях, когда ее присутствие вместе с мужем требовалось в каких-нибудь государственных учреждениях вроде жилищной конторы.

– Но почему?.. – растерянно проговорила Вероника. – Лазаря Соломоновича – чекисты?! За что?..

– Не сказали. Они ничего не говорят. Вошли утром, я наверху была, со стола убирала после завтрака, услышала, как он говорит, что прием еще не начался, подумал, наверное, что это пациенты… И сразу после – голоса резкие, потом грохот… Я на лестницу, меня один из них загнал обратно, буквально загнал, пинками. Закрыл в комнате и не выпускал, пока его… Когда я вниз прибежала, они уже ушли. И его… увели… Он даже сказать мне ничего не успел, и я…

Она выронила булавки, шляпка упала на пол. Слезы полились из ее глаз.

– Белла Абрамовна, дорогая моя, успокойтесь! – Вероника обняла ее. – Это какая-то ошибка! За что Лазаря Соломоновича арестовывать? Это выяснится, сейчас же выяснится. Да этого просто быть не может!

– У них все может быть. – Белла Абрамовна перестала плакать. – Ты не помнишь, а я помню, что они в девятнадцатом году здесь творили. Когда польские войска входили в Минск. Они тогда всех, кто в подвалах у них был, прямо во дворе у себя расстреляли. Даже тела не убрали, так и лежали все вповалку, и женщины, и совсем дети…

Плечи у нее дрожали, губы побелели.

– Но теперь не девятнадцатый год, – стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно, сказала Вероника. – Польские войска в Минск не входят. Да и при чем Лазарь Соломонович к польским войскам! Чекисты его расстреливать не станут.

– Кто это может знать, что они станут, чего не станут? Надо идти туда поскорее!..

– А где Яша? – спросила Вероника, поднимая шляпку, за которой наклонилась Белла Абрамовна.

– В Рогачев поехал, ты не знаешь разве? Там школу новую открывают в деревне, его командировали налаживать обучение. Хотя у него и опыта никакого нет.

Яша недавно устроился учителем в минскую начальную школу, преподавал белорусский язык и был очень своей работой вдохновлен. После поэтического вечера, с которого Вероника ушла с Сергеем, она видела Яшу лишь один раз, и то мельком. Извинилась, что не смогла его послушать, а он сказал, что это ничего, и подарил ей свою книжку. Прочитать ее она еще не успела.

– Я пойду с вами, – сказала Вероника.

– В ЧК? Детка моя, тебе туда нельзя!

– Будто вам можно!

– В моем возрасте все можно. Для них и жизнь моя уже не интересна, а женские прелести тем более.

– Но что же вы сможете сделать?

– Что смогу, не знаю, а попытаюсь его выкупить.

– Разве можно у чекистов выкупить? – удивилась Вероника.

– Конечно, – кивнула Белла Абрамовна. – Глаз у них жадный, только сырой землей насытится. Тогда, в девятнадцатом, все выкупали родственников. Если было чем заплатить. А кто золота не нашел, у того родных и расстреляли.

Веронике показалось, что Белла Абрамовна немного успокоилась. Приколов шляпку к волосам, та пошла к двери. Но прежде чем Вероника сделала хотя бы шаг, чтобы идти вместе с нею, медленно осела на пол.

Вероника бросилась к ней, приподняла ее голову. Белла Абрамовна была бледна, губы посинели. Приступы грудной жабы случались у нее и раньше, но этот, похоже, был особенно сильным. И лекарства все разбиты! Или не все?

Она хотела уже бежать в кабинет, чтобы это проверить, но тут вспомнила, что Белла Абрамовна всегда носит лекарство с собой, поскорее расстегнула ее ридикюль и действительно обнаружила в нем пузырек.

От капель белизна не сошла с лица Беллы Абрамовны, но по крайней мере губы из синих сделались тоже белыми.

– Я сейчас, сейчас… – чуть слышно проговорила она. – Полежу немного и пойду…

– Вам никуда нельзя идти, – твердо сказала Вероника. – Вы до вечера теперь даже с кровати встать не сможете. Будто не знаете! Тем более с чекистами разговаривать. А если умрете у них на пороге, толку не выйдет вообще никакого. Я сама схожу. Денег им предложить, надеюсь, не хуже вашего сумею.

Она подумала, что, может быть, Сергей уже вернулся и стоит обсудить это с ним, благо «Гарни» совсем рядом. Но тут же поняла, что как раз-таки его посвящать в эту историю не следует. Вероника не знала, в каком качестве он находится в Минске теперь, но все, что она знала о его прежних занятиях, включая Оксфорд и контрабанду, никак не располагало к общению с чекистами. А что бы он сделал, узнав, что она идет выкупать у них Лазаря Соломоновича, и что стало бы с ним самим вследствие этого?

Белла Абрамовна хотела, кажется, возразить, но поняла, что в этом нет смысла. Ни она не придет в себя раньше, чем придет, ни Вероника не остановится.

– Возьми у меня в сумке… – чуть слышно произнесла она. – Там, за подкладкой… В углу дырочка.

Вероника открыла ридикюль, нащупала дырку в его подкладке и извлекла из нее кожаный кисет, затянутый шелковым шнуром. Кисет был ей знаком, и она совсем не удивилась, увидев его. Вряд ли у Цейтлиных нашлись бы какие-либо драгоценности, кроме этих. Все, что было, они еще в революцию обменяли на медикаменты и провизию, а оставшееся – обручальное колечко Беллы Абрамовны да золотая булавка, которой Лазарь Соломонович закалывал галстук, – не могло заинтересовать чекистов настолько, чтобы стать платой за жизнь. И золотые часики Вероники тоже, наверное, не подошли бы для этого. Другое дело бриллианты.

В мае, когда Вероника передала доктору записку от Сергея, тот прочитал ее сразу же, при ней. И, прочитав, сказал:

– Что ж… Гонорар ни с чем не соразмерен, но аргумент убедителен. А главное, не похоже, чтобы господин Артынов отказался от своего решения.

– От какого решения? – спросила Вероника.

Лазарь Соломонович протянул ей записку.

«Доктор, благодарю Вас за своевременно поданную помощь. Я достаточно ценю свою жизнь, чтобы не считать гонорар за ее спасение чрезмерным. С уважением и признательностью. С. В. Артынов», – прочитала она.

Этот-то гонорар и должен был перейти теперь к чекистам.

– Только будь очень осторожна, – сказала Белла Абрамовна. – И говори, что это я дала тебе мешочек, а ты понятия не имеешь, что в нем.

Вряд ли чекистам показалось бы убедительным такое заявление, но Вероника не стала обсуждать это с Беллой Абрамовной. Спрятав кисет в бюстгальтер, она помогла ей подняться наверх, в спальню, уложила в постель, принесла воды и вышла, расслышав на пороге слова, произнесенные ей вслед на языке непонятном, но ставшем уже знакомым.

К Вероникиному удивлению, в здание Губчека е ее пропустили легко. Выйти отсюда, возможно, будет труднее, но она прогнала от себя эту мысль.

По коридору второго этажа шла все-таки с опаской: очень уж ответственная задача перед ней стоит, справится ли она?..

У человека, в кабинет которого Веронику направили, когда она объяснила дежурному, по какому делу пришла, внешность оказалась совсем не такая, какой она ожидала. Лишь одежда – гимнастерка, портупея, кобура – выдавала в нем чекиста, да и то все это могло принадлежать обычному военному. Лицо же было не просто интеллигентное, но отмеченное той мягкой внимательностью, какой отмечено было лицо Яши Цейтлина или его друга, тоже поэта Змитрока Горчины. Веронике даже показалось на мгновенье, что человек, сидящий за столом, сейчас предложит ей послушать его стихи, и так же застенчиво предложит, как всегда делал это Яша.

Но ничего подобного он, конечно, не предложил. И сесть не предложил тоже, и не представился, и даже не поздоровался.

– Вы по какому вопросу, гражданка? – спросил чекист, не вставая из-за стола.

– Я сказала там у вас на входе, – сердясь на свой заискивающий тон, проговорила Вероника.

– Повторите, – потребовал он.

– Ваши сотрудники забрали из дому доктора Цейтлина. Лазаря Соломоновича. Я его ассистентка. Хочу узнать, что произошло, почему он арестован.

– Есть окно, куда можно обращаться по этим вопросам.

Его голос звучал резко, раздраженно.

– Но меня направили к вам.

– Дежурный ошибся. Обращайтесь куда положено.

– Но я…

– Я непонятно сказал? Идите, не отнимайте у меня время. – Он поморщился. Видно было, как его раздражает промедление. И вдруг какое-то соображение, видимо, пришло ему в голову. Во всяком случае, выражение лица из недовольного сделалось заинтересованным, и он сказал: – Нет, погодите. Как ваша фамилия?

– Водынская. Вероника Францевна Водынская, – поспешно ответила она.

– Кем приходитесь задержанному Цейтлину?

– Работаю у него. Я медицинская сестра. И комнату снимаю в его доме.

– Насчет комнаты вы не сказали.

– Я собиралась сказать.

– Это меняет дело.

Он достал из ящика стола стопку бланков.

– Водынская Вероника Францевна, – сам себе диктуя, записал на верхнем из них. И продолжил быстро заполнять этот бланк, не глядя на стоящую перед ним Веронику. Потом наконец поднял глаза и спросил: – Что можете показать относительно сотрудничества Цейтлина с белополяками?

– С кем? – растерянно переспросила она. – С какими белополяками? Он не сотрудничал, что вы!

– А вы?

– Что – я?

– Вы сотрудничали?

– Нет… – изумленно проговорила Вероника.

Нелепость этих вопросов казалась ей такой очевидной, что она не понимала даже, как на них отвечать и зачем вообще это делать.

– У нас другие сведения.

Лицо его переменилось совершенно. Не выражение лица даже, а все черты. Мягкое внимание сменилось в глазах какой-то буравящей жесткостью, и сами глаза стали от этого как будто меньше, превратились в стальные сверла.

Он нажал на кнопку на своем столе, в коридоре раздался пронзительный звонок, вошел еще один чекист, вероятно, ниже званием.

– Понятовскую отвезли в Пищаловский? – спросил он.

– Нет, – ответил вошедший. – Ее Батьков еще допрашивает.

– Приведите сюда, – распорядился чекист. – Скажите ему, что она мне ненадолго понадобится.

Тот вышел.

«Может, предложить выкуп прямо сейчас? – подумала Вероника. – Пока никого нет».

Она ни разу в жизни не давала взяток, даже мелких, не говоря уже о таких больших и значительных, поэтому понятия не имела, как это делается. Но что давать их следует без свидетелей, было ясно.

Вероника уже подняла руку к вороту платья, чтобы расстегнуть пуговки и вынуть из бюстгальтера кисет с бриллиантами, подумала мельком, что чекист может неправильно истолковать этот ее жест, рассердилась на себя за то, что думает о какой-то ерунде, все это пронеслось в ее голове стремительно…

Дверь открылась, и в кабинет вошли трое. Один из них был тот, который только что приходил по вызову хозяина кабинета, второй казался его братом-близнецом с такой же ничего не выражающей, бесцветной внешностью, а третьей была женщина. Двое вели ее под руки, и было понятно, почему: сама она идти не могла, ее не вели даже, а волочили. В первое мгновенье женщина показалась знакомой, но во мгновенье следующее Веронику охватил такой ужас, что это перестало иметь значение.

Да, перед ней стояла, вернее, обвисала на руках конвоиров пани Альжбета, родственница Винцента Лабомирского, двоюродная сестра его матери, нет, троюродная… Но какая разница, кто она!

– Матка Боска… – выдохнула Вероника.

– Знакомая личность? – поинтересовался чекист. И скомандовал конвоирам: – Оставьте ее. Ждите в коридоре.

Те отпустили было руки пани Альжбеты, но из-за того, что она сразу стала оседать на пол, им пришлось усадить ее на стул. После этого они вышли.

Вероника видела гораздо более страшные раны, чем кровоподтеки и ссадины, которыми было покрыто лицо пани Альжбеты, прежде утонченное и припудренное, а теперь превращенное в желто-синюю лепешку. И людей, которые вследствие ран не могут пошевелить ни ногой, ни рукой, видела тоже. Но впервые в жизни видела она немолодую женщину, которую избили здоровые молодые мужчины и которой предстояло, видимо, продолжение истязаний.

– Где и когда вы встречались с арестованной? – Глаза-сверла ввинчивались Веронике в лицо. – При каких обстоятельствах? С какой целью? Как ее фамилия? Сидеть! Прямо смотреть! – рявкнул он, заметив, что пани Альжбета опускает голову и клонится на бок. Потом снова впился взглядом в Веронику: – Отвечать быстро!

Вероника поняла, что если не ответит, причем именно быстро, то чекист ее ударит. Для начала ударит сам, а потом, наверное, позовет конвоиров, и продолжат уже они. Но что ему ответишь? Что пани Альжбета рекомендовала ей проводника для перехода границы? Что проводник этот теперь в Минске? Представив, что может последовать за каждым ее словом, Вероника похолодела.

– Вероника… – вдруг услышала она. Голос пани Альжбеты звучал хрипло и с присвистом – наверное, у нее и зубы были выбиты. – Можешь все им рассказать. Это неважно. Я уже рассказала. Про Винцука… Я не могла… все это выдержать…

«Я тоже не смогу!»

Вероника услышала эти слова у себя в голове как взрыв. И увидела черное пространство, которое за ними простиралось. Но одновременно с этим взрывом и этой чернотой услышала голос, произносящий:

– Понятия не имею, о чем вы говорите, пани. Мы с вами виделись, когда вы приходили на прием по поводу несварения желудка.

Это был ее собственный голос, и звучал он с полным безразличием.

– Ах ты сука!

Чекист наконец вскочил, рванулся, обходя стол. Вероника инстинктивно попятилась, понимая, что он направляется к ней. Но сколько можно было бы пятиться? До двери, за которой дожидаются его подручные?

Дверь у нее за спиной открылась и тут же захлопнулась. Чекист остановился как вкопанный. Вероника застыла, ожидая, что сейчас ее схватят сзади, ударят, быть может. Потом все же обернулась.

Сергей стоял на пороге, глядя на нее таким взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Через секунду она поняла, что этот взгляд всего лишь прошел сквозь нее, направлен же на хозяина кабинета.

– Что случилось, т-товарищ Сергеев?.. – дрожащим голосом спросил тот.

Видимо, на него этот взгляд подействовал именно леденящим образом.

– Прекратите допрос в присутствии посторонних, – приказал Сергей. – Арестованную уберите.

– Это не посторонняя, – начал было чекист. – Она…

– Посетительницу отправьте отсюда немедленно.

С этими словами он открыл дверь и, глядя теперь уже на Веронику, сказал:

– Выходите.

Она остолбенела, не веря ни глазам своим, ни ушам, ни разуму. Когда Сергей вошел в кабинет, она испытала такой ужас, какого не испытывала в войну во время артиллерийского обстрела – подумала, что он тоже арестован, приведен сюда конвоирами, и сейчас его станут бить, убивать… Теперь же она видела, что он вошел сам, и более того, отдает приказы человеку, по указанию которого кого угодно могут в этом кабинете избить и убить.

– Выйдите из кабинета, – повторил Сергей. – И покиньте здание.

Видя, что она стоит как соляной столп, он взял ее под локоть и повел к двери, бросив чекисту:

– Вернусь через пять минут.

Прошли по коридору мимо конвоиров. Спустились по лестнице. Сергей вел Веронику под руку – у нее подкашивались ноги.

Открылась дверь на улицу. Солнце ударило в глаза.

– Зайди в ту лавку. – Сергей указал на противоположную сторону Петропавловской. – Вон в ту, на углу. Жди меня там.

Послушно, как сомнамбула, Вероника направилась к мостовой, перешла улицу. Взгляд Сергея некоторое время холодил ей спину, как ледяной луч. Потом это ощущение исчезло. Она поняла, что он вернулся в здание ЧК.

Она шла по улице и не понимала, как такое может быть, чтобы в шаге от всей этой шумной городской жизни, в которой люди гуляют в Городском саду, пьют в кавярнях кофе с кремувками, торгуются в лавках и целуются где застанет их любовь, – как может такое быть, чтобы через одну лишь стенку от этой жизни избивали женщину, задавали нелепые, бессмысленные вопросы и отнимали жизнь у тех, кто не может на эти вопросы ответить.

Лавка оказалась бакалейная. В углу ее стоял стол, застеленный выцветшей клеенкой.

– Чего желаете, гражданочка? – весело поинтересовался продавец. – Чайку индийского, а? Бодрит-веселит! Можем налить на пробу.

Видимо, он принял за согласие то, что Вероника опустилась на стоящую у стола табуретку. В лавку вошла покупательница, продавец занялся ею, а вертевшийся рядом с ним мальчишка поставил перед Вероникой стакан с крепко заваренным чаем.

Чай не успел еще остыть, когда дверь лавки отворилась и вошел Сергей.

– Пойдем, – сказал он.

Вероника поднялась с табуретки и пошла к выходу. Если бы он сказал, чтобы она легла на пол, сделала бы и это. Она словно переместилась в совершенно иной мир, устроенный по неизвестным ей законам. Происходить в этом мире могло что угодно, и не было в ней сил его законам противиться.

– Постой, – сказал Сергей, когда вышли на улицу. – Посмотри.

Здание Губчека видно было отсюда как на ладони. Дверь его открылась, и Вероника увидела, как из нее вышел Лазарь Соломонович. Он вышел один, на несколько секунд остановился, словно не понимая, что с ним происходит, потом как-то по-собачьи передернулся и вдруг бросился бежать прочь.

– Его отпустили, – сказал Сергей. – Ведь ты ради этого пришла?

– А пани Альжбету? – спросила Вероника.

– Это невозможно.

– А что возможно?

Она наконец посмотрела на него.

«Сколько ему лет? – медленно проплыло в ее сознании. – Он старше меня. Нет, не то. Он из другой, из чужой жизни».

Никогда она не думала о нем так. Или это не было так? То есть старше он, конечно, был всегда, и она это сознавала. Но жизнь у них за это время стала общая, и это не была общность постели или крова – ей казалось, они соединились совсем, и так было задолго до того, как они встретились. Предвечно это было и будет всегда.

– Возможно уехать в Москву, – сказал Сергей. – Сегодня. Обвенчаемся уже там.

– Обвенчаемся?

– Да.

Вероника взглянула на него с недоумением. О чем он говорит?

– Тебя отпускают с работы? – спросила она.

– Вероника! – Он взял ее за плечи, повернул к себе. – Я не избиваю людей на допросах.

– У тебя другие методы?

– У меня другая работа.

– У тебя другая, у них такая. – Вероника почувствовала, как губы ее кривит усмешка. – Главное, что вы делаете общее дело.

– У меня нет с ними общего дела!

Он встряхнул ее, держа за плечи. Видимо, не рассчитал при этом силу: зубы у нее клацнули, от прикушенной губы стало солоно во рту.

Артынов отпустил Веронику, коснулся рукой ее губ, и она увидела кровь на его пальцах.

– Прости.

Он побледнел так, что глаза слились с лицом.

– Ничего. Лазаря Соломоновича правда отпустили?

– Да. Его и не должны были арестовывать. Он не имеет никакого отношения к польскому заговору, ты сама понимаешь. Я случайно увидел, как его привели… сюда. И вспомнил, что ты сегодня должна была выйти на работу.

Последовательность его действий была ей понятна. Но суть происходящего… Впрочем, суть была понятна тоже. А детали, подробности не имели значения. Во всяком случае, она не находила в себе сил разбираться в них сейчас.

– Я пойду, – сказала Вероника.

– Никуда не выходи из номера, очень тебя прошу. Я приду вечером, и поедем прямо на вокзал.

– Ты правда думаешь, что я поеду с тобой?

Она посмотрела с недоумением. Да, он в самом деле так думает. Как же мало он узнал ее! Впрочем, она узнала его ничуть не больше.

– Вероника…

Она увидела, как снова белеет его лицо. Но это был последний ее взгляд на него.

Она шла вниз по Петропавловской улице. Дожди наконец закончились, солнце светило ей в глаза. Волосы растрепались, летели перед глазами серебряной сетью, И в этой сети, в ясном свете августа, всеми цветами радуги играли последние слезы в ее глазах.

– Удачно ты в отпуск сходила. – Ира Янышева ждала, пока Алеся распечатает для нее документы на сегодняшнюю выписку. – Тут у нас дожди всю неделю шли, а у вас там тепло было. А теперь и в Москве солнечно. Получи, девушка, на блюдечке с голубой каемочкой.

Принтер выплюнул последний листок.

– Да, повезло, – сказала Алеся, отдавая Янышевой бумаги.

– Не повезло, а рассчитала правильно. Ты вообще умеешь устроиться.

Из чего она делает такие выводы, было непонятно, но Алеся и не утруждала себя размышлениями о том, что происходит в Иркиной голове. Если уж та находит повод завидовать даже ей, то о чем тут размышлять вообще.

Размышлять о том, какая погода была в Полесье во время ее отпуска – вернее, вспоминать об этом, – Алесе не хотелось тем более.

А дни в Москве теперь действительно стояли безоблачные, и утренний свет был таким трепетным, каким бывает только в августе. Он необычным образом преломлялся в ресницах, переливался серебряной сетью, и казалось, что в ней играет радуга.

Алеся заметила эту игру августовского света, но не стала уделять внимание своему наблюдению, потому что спешила на автобус, который уже подъезжал к остановке возле больничного парка. Через два часа придет рабочий клеить обои, и не хватает ей только опоздать. Не застанет ее дома и уйдет, а она потом будет дожидаться и его, и, главное, своего свободного дня после ночного дежурства, а когда еще такой день выдастся снова.

Квартира на Тушинской вызывала у Алеси такое уныние, что она сама из-за этого недоумевала. Жила же в Павшинской пойме, вообще за Кольцевой, да и все ее прежние жилища так же не отличались роскошью, как эта пахнущая кошками квартира с видом на Волоколамское шоссе и Тушинский рынок.

По шоссе днем и ночью шли машины, окна в квартире были старые, со щелями в рамах, и внутри стоял поэтому немолчный гул. Алеся думала, как же Сережка будет засыпать здесь после пинской и тем более багничской тишины. И что он станет делать, вернувшись из школы, – без двора, где можно погулять, в обществе одной лишь приходящей женщины, которую придется, конечно, найти, чтобы она присматривала за ним, пока Алеся на работе.

Алеся решила забрать сына в Москву ко второй четверти – к началу учебного года все же не получалось. И после того как она это решила, все ее действия выстроились во внятной последовательности. Надо сделать ремонт, потом купить икеевскую мебель вместо замызганной рухляди, к которой брезгует прикасаться даже она сама, потому что ко всем поверхностям прилипают руки, и нетрудно представить, как неприятно это окажется ребенку, то есть не окажется, конечно, мебель она заменит сразу после ремонта…

Эти заботы заняли ее, но не увлекли. Алеся хотела бы радоваться, выбирая обои, но ей был безразличен их цвет и узор, и она просто купила светлые подешевле, понадеявшись, что Сережке это будет еще более безразлично, чем ей.

Она понимала, как родители воспримут ее решение увезти ребенка в Москву. Но ей было стыдно перед сыном, и не за то даже, что не забрала его к себе до сих пор, хотя знала, что он этого хочет, а за то, что всю багничскую неделю думала, что могла бы поехать с Женей в Конго, если бы он ей это предложил, или куда он поедет, да куда угодно. Алеся думала так, не принимая Сережку в расчет вовсе, и теперь у нее даже в носу щипало от стыда, когда она об этом вспоминала.

Так что в общем хорошо, что Женя и не предложил ей ничего подобного. Да и разве положа руку на сердце она рассчитывала на это? Нет, даже в глубине души не рассчитывала. Знала, что этого не будет, потому что не будет. Она сказала ему правду в коридоре вагона: не только любовь, но даже самое малое увлечение каким угодно мужчиной – все это никогда не совпадало с ее жизнью, и она действительно перестала уже по этому поводу переживать. Банальное объяснение «так на роду написано» в ее случае верно, и нет смысла разбираться, почему это так – не разберешься все равно, да и незачем.

Поднимаясь по лестнице, Алеся услышала, как надрывается на последнем пятом этаже надтреснутый звонок. У своей квартиры она увидела долговязого мужчину, который с тупым однообразием давил и давил на кнопку, будто за дверью могли оказаться бескрайние апартаменты, идти через которые требуется очень долго.

– Я здесь! – воскликнула Алеся. – Извините, опоздала.

– Это я пораньше пришел. – Он окинул Алесю таким оценивающим взглядом, словно не обои собирался клеить, а на ней жениться. – Раньше сядем, раньше выйдем.

Нет, жениться он вряд ли намеревался, хоть на ней, хоть на ком-либо вообще. Очень уж помятый у него был вид, и запах перегара, не сильный, но стойкий, свидетельствовал о том, что увлекает его в жизни больше всего.

«А на что ты рассчитывала? – вздохнула про себя Алеся. – За такие-то деньги».

Деньги она в самом деле экономила на чем только возможно, потому и вызвонила самого дешевого ремонтника по корявому объявлению, прилепленному к двери подъезда. Она даже сама хотела поклеить обои, но все же решила, что одна не справится, тем более что комната причудливой формы, с глубоким альковом. В алькове Алеся собиралась поместить кровать для себя, предоставив остальное пространство Сережке.

– Вы пока переодевайтесь, Геннадий, – сказала она, впуская его в квартиру. – Меня Алеся зовут.

– А чего переодеваться? Не во фраке, – хмыкнул он. – Показывай фронт работ, хозяйка. – И повторил: – Раньше сядем, раньше выйдем.

Вскрыв один из рулонов, Геннадий сразу пустился в рассуждения о том, что надо было брать другой артикул, а ежели этот взяла, так цвет бы малёк поярче, а то глянь, все равно как выцвели обои-то твои… Алеся порадовалась, что ей не придется все это слушать: пока он будет работать в комнате, она намеревалась заняться кухней. Там стены надо было просто покрасить, это она могла сделать и сама.

Геннадий сопровождал пространными комментариями каждый свой шаг. На вид ему было лет сорок, и Алеся удивлялась, как можно в таком возрасте быть таким занудой. Хотя это не от возраста зависит, конечно.

Она посмотрела, как Геннадий вымеряет обои, как мажет их клеем, решила, что он делает все это сноровисто, так что можно не стоять у него над душой, и ушла в кухню. Переоделась, открыла банку, вылила краску в лоток и, забравшись на стремянку, начала красить. Потолок в кухне и в комнате она покрасила еще позавчера, это облегчало дело. И хорошо, что наняла Геннадия, за день всю квартиру вдвоем закончат.

Когда Алеся наведалась в комнату, чтобы посмотреть, как идет работа, то поняла, что радовалась напрасно.

Во-первых, обои он наклеил не встык, а внахлест, и по всей стене тянулись теперь полосы. Во-вторых, сделал это косо, и даже не косо, а просто вкривь и вкось. А в‐третьих, уже сидел на полу у свежеоклеенной стенки и прямо из бутылки посасывал водку, заедая ее краковской колбасой, которую откусывал от кольца.

– Будешь? – ничуть не смутившись, спросил Геннадий, протягивая Алесе бутылку. И пояснил: – От работы кони дохнут.

«Хоть бы сказал, что не волк, в лес не убежит!» – сердито подумала она.

А вслух сказала:

– Встал – ушел. Быстро!

– Во как! – хмыкнул он. – Даже быстро! А ежели не уйду? То чё тогда будет? Ментов позовешь? Жди, щас приедут. – И добавил, издевательски ухмыляясь: – Я, может, у тебя поживу. С ремонтом помогу. Еще и удовольствие тебе сделаю, это без проблем.

Алеся почувствовала, как вся кровь бросается ей в лицо при виде этой ухмыляющейся рожи. Все, что она ненавидела в людях, что всегда старалась обходить за версту, вдруг, в одно мгновенье выплеснулось, как блевотина, изнутри этого случайного человека, в которого она даже не вглядывалась, потому что он значил для нее не больше, чем обои, купленные для безразличной ей квартиры.

– Убирайся! – крикнула она. – Ну!

– Щас кому-то понукаю.

Он поднялся с пола одним пружинистым движением. Вялая расхлябанность, которую Алеся с неудовольствием отметила в первые минуты его появления, сменилась злой подвижностью. Она поняла, что такое волшебное воздействие оказал на него алкоголь – вдохнул силушку богатырскую. Но толку-то от ее понимания. Делать теперь что?

– Ноги переломаю – жалуйся потом.

С этими словами Геннадий обошел ее и встал в дверях комнаты. Алеся похолодела. Он совершенно уверен в своей безнаказанности, и он прав. Полиция не приедет, даже если бы ей и удалось позвонить. Бежать за помощью к соседям, скорее всего, бессмысленно: она никого не знает, никто не знает ее, да если и окажется кто-нибудь дома посреди рабочего дня, то это будет старушка или мама с ребенком. И как побежишь, когда у тебя на пути стоит тип со стекленеющими глазами, и видно, что он с каждой минутой все больше утрачивает связь с действительностью…

Алеся посмотрела на пол, надеясь увидеть ножницы, которыми он резал обои. Они действительно лежали у стены рядом с еще не распечатанным рулоном. Но Геннадий догадался, что она выискивает, пнул ножницы ногой, и, пролетев мимо Алеси, они скрылись под батареей.

– Слышь, не рыпайся вообще, – сказал он. – Я ж ничего такого. Бухло с собой. – Он кивнул на облезлый пакет, с которым пришел. – Посидим, поговорим, я не человек, что ли? Переночую у тебя. Муж на час! – ухмыльнулся он. – Тебе понравится, обещаю. Сама еще попросишь, чтоб насовсем оставался. Ты ж одинокая, почему нет.

Он говорил примирительным тоном, видимо, считая, что предлагает дельные вещи, с которыми невозможно не согласиться.

Алеся хотела выкрикнуть, что ни о чем его просить не собирается, еще что-нибудь возмущенное, злое… И вдруг почувствовала, что злость выходит из нее, как воздух из проколотого шарика, и силы выходят тоже. Не страх ее проколол… Бессмысленность накрыла, как ватное одеяло, старое, душное, вонючее. Бессмысленность ее жизни, бессмысленность сопротивления этой бессмысленности, бессмысленность настоящего и будущего… Она почувствовала, что кулаки у нее разжимаются и руки обвисают, как веревки.

Наверное, выражение ее лица переменилось тоже.

– Ну вот, разумная девка, я ж сразу понял. – Геннадий подошел к ней, хозяйским жестом похлопал по плечу. – Выпьем, отдохнем. Потом обои поклеим, никуда не убегут.

– Уходи, – чуть слышно проговорила она. – Уходи, прошу.

«Прошу», конечно, лишнее. Но какая разница? Все равно по ее подавленному виду понятно: с ней можно делать что угодно.

– Да ладно тебе.

Геннадий взял ее за руку-веревку таким движением, каким берут корову, чтобы увести с выпаса в хлев. Разве что себе на руку ее руку не намотал. Потянул в альков, где стояла кровать. Видимо, решил изменить порядок действий – предлагал ведь сначала выпить. Она попыталась выдернуть руку, но он будто клещами ее сжимал.

Алеся почувствовала, как под ватным одеялом бессмысленности вздымается у нее внутри страх, переходящий в панику. Она уперлась в его плечо свободной рукой, но это не помогло: он дернул ее к себе, вонью пахнуло из его рта… Казался же хлипким, еле шевелился же, когда обои клеил, да ей в голову не могло прийти, что ему интересно что-нибудь, кроме как поскорее закончить работу и получить деньги на выпивку!

Геннадий толкнул Алесю на кровать, придавил ей предплечьем грудь, чтобы она не могла встать. Она закричала.

– Заткнись, пока подушкой не придушил, – пригрозил он. И действительно бросил ей на лицо подушку, пропыхтев: – Чтоб не кусалась.

Никогда в жизни Алеся не была настолько беспомощна, никогда не думала, что придется ощутить такое! Прижимая ее к кровати, он расстегивал штаны, а она изворачивалась, пытаясь ударить его коленом между ног и одновременно сбросить с лица подушку. Не удавалось ни то ни другое, потому что он как-то мгновенно раздвинул ей ноги и навалился на нее, как удав. Да, длинный и тяжелый удав, что там в этой голове, в этом теле, одни рефлексы, сейчас обовьется и задушит… Крики ее звучали глухо, да и какая разница, как они звучат в запертой квартире…

– Будешь дергаться… точно… придушу, – пообещал он и прижал подушку так, что у Алеси потемнело в глазах.

В голове зазвенело, тело начало обмякать, она еще сознавала, что теряет силы, но собрать их уже не могла…

– Отпусти… – прохрипела она.

Подушка приподнялась.

– Не рыпайся – отпущу.

Он в самом деле отпустил ее, и она села на кровати. Ее била дрожь.

– Ну лучше ж по-хорошему, да?

Его тон опять стал примирительным.

«Я не смогу от него отбиться. Как только попробую встать, убежать, он снова… Я ничего не могу против него… Если буду сопротивляться, то и правда задушит…»

– Лучше, да? – повторил он уже угрожающе.

Она кивнула. Зубы при этом клацнули. Его лицо было совсем близко. Ничего похожего на физическое желание не было в глазах. А то, что было, не относилось к области разума.

– У тебя деньги есть? – вдруг спросил он.

Алеся кивнула снова.

«Может, уйдет? Ему же не надо… меня… это же видно… Или возьмет деньги, а потом убьет?»

Логика его действий была ей непонятна.

– Где? – спросил он.

– В сумке. На подоконнике.

– Сиди тихо.

Он поднялся, подошел к подоконнику, взял ее сумку, открыл. Алеся попыталась соскользнуть с кровати. Старые пружины заскрипели.

– Сиди, сказал! – прикрикнул он.

Мог бы и не кричать. Теперь, когда она не отбивалась от него физически, силы оставили ее совсем. Совсем. Она не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Происходящее казалось ей нереальным. Вот он открывает ее сумку… Вытряхивает содержимое на пол… Приседает на корточки, берет кошелек, открывает… Надсадно скрипит входная дверь…

Он резко обернулся на этот звук.

– Тебе чего? – В его голосе мелькнуло удивление. – Ты как дверь открыл?

– Ключом. Живу здесь.

Алеся вздрогнула и с трудом, как от удава, отвела взгляд от Геннадия.

Женя стоял в дверях и смотрел спокойно или холодно, не разобрать было выражения глаз в ледяной радужке. Потом подошел к Геннадию и, не говоря ни слова, коротко ударил его обеими ладонями по ушам. Геннадий вскрикнул, как заяц. Алеся однажды начала смотреть с Сережкой какой-то фильм на «Живой планете», и вдруг с экрана закричал заяц. Она тогда сразу же выключила телевизор, таким жутким показался ей этот крик.

Женя взял Геннадия за ворот рубахи и выволок из комнаты. Хлопнула дверь. Громко щелкнул замок. Женя вернулся, в два шага оказался рядом с Алесей, провел ладонями по ее плечам, спросил:

– Ничего?

Она кивнула. Горло сжимал спазм, и ответить иначе не получилось.

– Давно все это?

– Ч-час… – Голос все-таки прорезался. Не голос, а хриплый писк. – Он… обои пришел… клеить. Я… по объявлению…

Женя сел рядом с ней на кровать, повторил:

– Точно с тобой ничего?

– Т-точно…

– У тебя есть что-нибудь седативное? Снотворное, может.

– Нет. – Она улыбнулась жалкой улыбкой. – Зачем мне снотворное? Я и т-так засыпаю.

– Ты дрожишь.

– Сейчас пройдет.

Алеся почувствовала, что дрожь в самом деле утихает. Его присутствие всегда действовало на нее успокаивающе. Даже сейчас, когда он сидел в полуметре от нее.

– А правда, как ты открыл дверь? – спросила она.

– Не заперто было. Замок неисправен. Надо сильно хлопнуть, иначе не закрывается. Ты не знала?

– Нет.

Алеся хотела спросить, как он узнал, где она живет, но спросить об этом не могла. То есть не об этом не могла, а ни о чем вообще. Дрожь прекратилась, но на ее место пришло оцепенение. Все стало безразлично. Руки налились тяжестью, онемели плечи. Веки смыкались сами собою. Что-то похожее происходило с ней в поезде, но хотя всю дорогу из Пинска в Москву она проспала как убитая, тогда это было все же не так неодолимо.

Хотела сказать: «Я засыпаю», – но не смогла произнести даже этого, а просто легла, поджав ноги, на косо брошенную подушку, которая несколько минут назад была еще у нее на лице, и закрыла глаза.

Когда сходились ресницы, Алеся еще видела, что Женя смотрит на нее. Но что означает его взгляд, не разбирала уже, не разбирала…

Этот взгляд снился ей каждую ночь. Полгода – каждую ночь. Он стал ее ночным кошмаром, но когда однажды не увидела его во сне, то проснулась в слезах, вся дрожа, будто очутилась в ледяной пустыне. Хотя именно взгляд был ведь ледяной, а его отсутствие, наоборот, должно было бы согреть ее.

Вероника набросила поверх ночной рубашки пуховую шаль, босиком пошла в кухню. Плита еще не остыла, и вода в стоящем на ней чайнике была теплой.

Когда она наливала воду в чашку, в кухню вошел Лазарь Соломонович, сонный, в пижаме.

– Меду разведи, – сказал он. – Мед успокаивает. Не будут кошмары сниться.

– Мне не снились кошмары.

Вероника поняла, что улыбка ее выглядит жалкой.

– А что снилось?

– Что я без него. Совсем без него, навсегда.

Она не ожидала, что скажет это, потому не пояснила даже, кто «он». Но Лазарь Соломонович понял и так.

– Пусть сбудется к твоему благословению, – сказал он.

– Что сбудется? – не поняла Вероника.

– Сны сбываются по толкованию. Потому нельзя свой сон дураку рассказывать. Тот глупость скажет, по ней и сбудется.

– Да я и сама не знаю, что про какой сон сказать.

– Ну вот и скажи: пусть сбудется к моему благословению. Это в любом случае правильно.

– И откуда вы только знаете про такое?!

– Этому меня в Сорбонне точно не учили. – Лазарь Соломонович улыбнулся. – Из Талмуда знаю, откуда еще. Думаешь, лично я такой мудрый?

– И лично вы тоже.

Она улыбнулась ему в ответ, на этот раз не жалкой, а почти обычной своей улыбкой.

– Ты случайно не беременна? – спросил он.

Вероника вздрогнула.

– Нет. С чего вы взяли?

– С того, что ты здоровая молодая женщина. Вполне могла случиться беременность от жизни со здоровым мужчиной.

– Если бы случилась, аборт бы сделала, – резко произнесла она. – Я не хочу детей… от него.

– Может, ты с ним еще помиришься, – вздохнул Лазарь Соломонович. – В конце концов, тебе он ничего плохого не сделал. А меня, насколько я понимаю, просто спас. Воды теплой попей, попей, – напомнил он, вглядевшись в нее. – А то опять с лица сошла. Ну что я такого сказал, а?

– Можно, я у вас меду возьму? – спросила она. – У меня закончился.

– Возьми, – вздохнул он.

Вероника достала из шуфлядки банку, чистой ложкой взяла из нее немного меда, положила себе в чашку и вышла из кухни.

То ли мед помог, то ли Талмуд – она уснула мертвым сном.

По средам Лазарь Соломонович принимал пациентов в больнице, и Вероника работала с ним там же. Из-за ночного своего пробуждения она почти проспала утром, оделась второпях и собиралась уйти без завтрака, но Яша заметил, что она идет из своей комнаты прямо к лестнице, остановил ее, и пришлось зайти в столовую, где завтрак дожидался под салфеткой.

Обо всем случившемся в ЧК Яше договорились не рассказывать. Белла Абрамовна считала, что он может повести себя неразумно, во всяком случае это будет для него сильным потрясением, и в любом случае ему нет необходимости об этом знать.

Почему Вероника снова живет у них, Яша, вернувшись из командировки, не спросил. Первое время он вообще смотрел на нее так, словно она могла исчезнуть в любую минуту, и лишь через месяц все вернулось в обычное русло. Для него, конечно, – для нее это и через полгода не стало так.

Февраль, лютый месяц, накрыл город метелями. В бессветных утренних сумерках Веронику несло по тротуару, будто отломленную от дерева ветку. В какой-то момент ей показалось, что сейчас она не просто заскользит на ледяной дорожке, а взовьется с нее прямо в небо. И тут же ветер сменил направление, ударил ее в бок, раскрутил волчком, она ахнула, поняла, что падает… И в то же мгновенье почувствовала, что стоит на ногах твердо, будто и нет никакого ветра.

Вероника замерла. Руки на ее плечах замерли тоже, потом опустились. Она обернулась.

– Я не слышала, что вы идете за мной.

Слова едва выговорились. Из-за ледяного ветра, конечно.

– Я не хотел вас испугать.

Казалось, что пронизывающий свет исходит прямо из его глаз.

Они стояли на углу Богадельной и Захарьевской, как посреди ледяного чертога. Ветер снова переменил направление – ударил Веронике в лицо, колкой снежной сетью скрывая от нее Артынова.

– Давайте зайдем куда-нибудь, – сказал он.

Она никогда не слышала таких просительных интонаций в его голосе.

– Я никуда с вами не пойду, – ответила Вероника.

– Просто в какое-нибудь парадное. Вы дрожите на ветру. А мне необходимо поговорить с вами.

Может, если бы он назвал ее на «ты», она не стала бы с ним разговаривать. Но то, что он этого не сделал, обезоружило ее – так же, как его просительный тон. Могла бы патетически воскликнуть: «Нам не о чем разговаривать!» – но это было бы неправдой, они понимали оба.

– Пойдемте, – сказала она.

Артынов открыл дверь трехэтажного дома, рядом с которым они остановились. Пропустил Веронику перед собой, и вошли в парадное.

На ступеньках кое-где еще тускло поблескивали латунные кольца. Прутьев, которыми крепились к ним ковры, уже не было. Как и самих ковров, конечно, не было тоже.

Она не понимала, зачем замечает все это.

Лампочка горела на втором этаже, здесь же, внизу, стоял сумрак. И все-таки Вероника различала его лицо – ясно ли, не ясно, не понимала сама. Просто различала.

За полгода он не переменился совсем, ни единой своей чертою. Как и вообще не переменился с той минуты, когда они встретились впервые. Вероятно, не менялся взгляд, которым она видела не его даже, а облик его, что бы ни значило это слово.

– Я действительно не избиваю людей на допросах, – сказал Артынов.

Будто их разговор не прерывался. Но это и действительно было то, о чем она думала все полгода, днями и ночами: мог бы он сделать с пани Альжбетой то же, что сделали с ней чекисты в кабинете? Этот вопрос впивался в ее мозг раскаленной иглой.

Когда-то у лесного родника она спросила, приходилось ли ему убивать, и он ответил, что в военные годы всем приходилось. Над тем родником росли какие-то простые белые цветы на высоких стеблях, они были похожи на меноры. Она смотрела тогда на Артынова и думала, что должна была бы бояться его, но не боится нисколько.

– Вам просто не поручали избивать, – сказала Вероника.

– Мне этого и не поручат. Я виноват перед вами в том, что сразу не сказал, чем занимаюсь. Не случилось бы такого… недоразумения.

Она поежилась – так мало подходило это слово к тому, что случилось.

Острые метельные льдинки таяли на ее платке, стекали на лоб холодными каплями, блестели и на меховом воротнике его кожаной куртки. Когда-то Яша приглашал ее в синематограф, и такая одежда была на летчиках из документальной хроники…

– Вы не можете знать, что вам поручат, – сказала Вероника. – Вы работаете на них.

– Я работаю на себя.

– За работу платят. – Ей показалось, она не слова выговаривает, а гвозди вколачивает. – Кто и за что платит вам?

– Ясность вашего ума вызывает восхищение.

– Благодарю. Так за что же?

– Мне платит это государство за сведения, которые я получаю для него в других государствах.

– То есть вы шпион? – изумленно спросила Вероника. – И тот, в кабинете, что назвал вас товарищем Сергеевым, даже не знает вашего настоящего имени?

Он вдруг улыбнулся той улыбкой, от которой у нее замирало сердце. Если бы не только улыбнулся, но и рассмеялся сейчас – так, чтобы в глазах будто льдинки рассыпались, – она, наверное, бросилась бы ему в объятия.

Хорошо, что ограничился только улыбкой.

– Так ребенок спросил бы, – сказал он. – Да, пожалуй, шпион. Если отбросить мишуру идей, которыми это декорируют.

– Но… зачем же вы стали этим заниматься? – чуть слышно проговорила она. – И для кого!..

– Такие вещи всегда делаются для того, кто может платить, вы правы. И, надеюсь, не произнесете сейчас ни единого пошлого слова. Все, что я знаю в вас, позволяет мне на это надеяться. – Он поморщился. – Нищета унизительна. Это не отсутствие еды только. Это то, что превращает человека в ничтожество. Заставляет забывать себя.

– Но…

– Это именно так и никак иначе. Испытал и больше не позволю себе пережить подобное.

– Но почему же вы испытывали нищету?.. – все-таки спросила она. – Ведь вы… могли бы работать.

– Кем, позвольте поинтересоваться? – усмехнулся он. – Советским служащим? Или нэпманом, у которого отнимут кавярню скорее рано, чем поздно?

– Но ведь не обязательно здесь! – воскликнула Вероника. – Ведь вы жили в Англии, в Париже, вы…

– В Англии-то я нищету как раз и попробовал. – Морщинка резче обозначилась в углу его губ. – Когда умер отец и выяснилось, что все деньги он с классическим эгоизмом рантье спустил так же, как и дом, то есть ни жить мне негде, ни продолжать учебу не на что… Я в Париж и отправился. И очень скоро убедился, что единственный честный заработок, на который могу рассчитывать, – на заводах Рено. Вы хорошо представляете, что такое конвейер? Через месяц перестаешь понимать, зачем вообще живешь. Еще немного, и завербовался бы в Иностранный легион, да, по счастью, вовремя одумался. Я не могу быть солдатом, это мне поперек горла. А в Германии и вовсе никакого заработка нет. Европа наводнена такими, как я. С паспортами не существующей, всеми презираемой империи. – Его глаза сверкнули. – Лучше ежедневно рисковать жизнью, чем ежедневно превращать ее в ничто.

Он горел волнением, странным, ледяным. И не волнением даже, а чем-то сродни ярости.

– Чьей жизнью лучше рисковать? – спросила Вероника.

Артынов словно споткнулся. Потом, глядя ей в глаза, ответил медленно и ясно:

– Вашей жизнью я не рискну никогда. Мне довольно того поля на границе.

Теперь они молчали оба. В гулком пространстве парадного Вероника слышала сердцебиение. Его, ее? Она не знала.

Артынов первым нарушил молчание.

– Поедемте со мной в Москву, – сказал он. – Я приехал только за вами. – И добавил быстро, чтобы она не успела возразить: – Если вы волнуетесь за доктора… С ним здесь ничего не станется. Это действительно было недоразумение, ошибка заезжего хвата. На вашего Цейтлина весь минский истеблишмент молится, чтобы лечил их драгоценные желудки и нервы. – Он замолчал. Горло его судорожно дернулось. Потом произнес: – Вы правы, мне противно находиться с ними рядом. Не позднее как через месяц я буду за границей. Поедемте со мной, прошу вас.

– Продолжите работать на них в Европе?

– Вас это никак не коснется. Чем угодно готов поклясться.

Она не могла больше видеть в его глазах то, что видела в них сейчас.

– Ты обманываешь себя, Сережа, – чуть слышно проговорила Вероника. – Ты так хочешь меня убедить, что и себя готов обмануть.

Его рука, лежащая на лестничных перилах, побелела так, слово ее перетянули жгутом.

– Я тебя так люблю, что готов еще и не на это, – белыми же губами произнес он.

– Но ты слишком умен, чтобы себя обманывать. – Ей пришлось собрать все свои силы, чтобы ни руки его не коснуться, ни губ. – Не знаю, какой случай тебя с ними свел. Но они тебя уже из своих лап не выпустят. И избивать вынудят, и убивать. И оправдание ты этому для себя найдешь. А я не найду. Никогда. Ни для тебя, ни для себя.

Она понимала, что он вглядывается в нее так пристально, потому что видит каждую ее черту ясно, как и она видит его черты, весь его облик.

Он врезается сейчас в ее сознание, в ее память, в нее всю. И это единственный способ, которым он может остаться с нею. Единственное, что не разрушит ее и что поэтому для нее возможно.

Когда за Вероникой закрывалась дверь парадного, она не слышала ни движений Сергея, ни даже его дыхания. Но весь он был в ней, теперь уже навсегда, навечно, это она знала.

«Может быть, потом это сделается не таким острым. Перестану просыпаться в слезах. Буду работать. Жить день за днем. Буду спокойна и даже счастлива одна».

Все это – работа, будняя жизнь – могло сложиться в будущем так, могло иначе.

И лишь одиночество, бескрайнее, безграничное, было ей обещано наверняка и навсегда.

Алеся проснулась в кромешной темноте. Что ночь, было понятно, но вдруг она подумала, что это может быть уже следующая ночь, и похолодела: а на работу? Ни разу в жизни не проспала!

Но уже через мгновенье в ее сознании прояснилось все, что было перед тем как она заснула. Алеся замерла, прислушиваясь. Тишина была такой же кромешной, как темнота.

– Ты здесь? – спросила она.

– Да.

Женин голос звучал ясно, будто он и не спал. Да и не спал, наверное.

Алеся провела рукой рядом с собою – его не было.

– Ты на полу сидишь, что ли?

– Ну да.

– Почему?

– Удобнее, чем на стуле. А больше здесь и сидеть не на чем.

– Так лег бы на кровать, ну что ты, в самом деле!

– Твой альтруизм безграничен.

Она расслышала усмешку в его голосе и сказала, отодвигаясь к стене:

– Ложись, я подвинусь.

Женя лег на край кровати. Глаза привыкли к темноте, и Алеся различала теперь его профиль. Ей показалось, что он очерчен резкой световой, даже люминесцентной линией. Но такого не могло быть, конечно.

– Откуда ты узнал, где я? – спросила она.

– От соседки.

– Она же в другом месте теперь живет.

– Сестра ей позвонила. Спросила твой новый адрес.

– Странно, что Рита сказала.

– Ничего странного. Мы с ней с детства дружим. Еще когда к бабушке приходили в Большой Козихинский.

– Я думала, ты в детстве там и жил.

– Жил в Подосенском переулке, – сказал он. И почувствовав, наверное, как дрогнули пружины кровати, спросил: – Что ты?

– Нет, ничего. Просто… Это все очень странно.

– Что именно?

– Какие-то необъяснимые совпадения.

– Ничего необъяснимого нет. Просто мы можем не знать объяснения. Любой позитивист подтвердит.

– Спасибо тебе, – вздохнула Алеся.

– За позитивизм?

– За то, что того маньяка вышвырнул.

– А он маньяк? Мне показалось, просто храброй воды выпил.

– Может и так. Который час, не знаешь?

– Половина шестого. Посмотрел, когда шторы задергивал. – Алеся не спросила, зачем он задергивал шторы, но Женя как-то догадался, что это показалось ей непонятным, и пояснил: – Светлеть начинало. Подумал, что это может тебя разбудить.

– Мне к восьми на работу.

– Тогда поспи еще.

– Усну и не проснусь.

– Совсем? С чего бы?

– Вовремя не проснусь.

– Я тебя разбужу, не волнуйся.

– Ты сам поспал бы.

– Тем более не волнуйся.

В темной тишине их молчание казалось материальным.

– Жень, – наконец проговорила Алеся, – ну скажи хоть что-нибудь.

– Да я уж наговорил тебе…

Он вздохнул виновато. Она удивилась – никогда не слышала у него такой детской интонации, и не в голосе даже, а во вздохе.

– Когда наговорил? – спросила она.

– В вагоне.

– Да ты же мне там и не говорил ничего!

– Вот именно. – Он помолчал, потом добавил: – На твоем месте я меня шибанул бы сейчас чем-нибудь по дурной башке.

– Ты потому так неподвижно лежишь? – улыбнулась Алеся. – Боишься, что шибану?

Женя взял ее руку, чуть сжал пальцы. Желание и нежность соединились в его движении.

– А ты почему так лежишь? – спросил он. – Боишься, что ничего со мной не получится?

– Не знаю.

Алеся придвинулась к нему, уткнулась лбом в его плечо.

– Не знаешь, боишься или нет?

– Не знаю, получится или нет, – ответила она. И, прислушиваясь к тому, что чувствует, добавила: – Вернее, я об этом не думаю.

– Получится или нет, а жить я без тебя не могу, Алеся, – сказал Женя. – Может, разрешишь мне попробовать?

– Что попробовать?

Она тихо рассмеялась, потому что сразу после этих своих слов он сжал губами мочку ее уха.

– Счастья. С тобой пополам.

Нежности в нем было все же больше, чем желания. Она уже чувствовала его в себе, уже обнимала всей собою, а его нежность все равно пронзала ее сильнее, чем его тело.

Вдруг он замер и, склонившись, проговорил ей прямо в губы:

– Видно, так оно все-таки и есть.

– Что так и есть? – тоже замерев, прислушиваясь к нему в себе, спросила она.

– Что тебя я ждал всю жизнь. Так бы сразу и сказал. Если б понимал, идиот.

И только после этого желание стало в нем сильнее, чем нежность, прошептавшая эти слова, и все слова на время исчезли, снесенные сотрясающей силой, и стоном, и током, и потоком, который вжал их друг в друга, соединил, переплел тела и понес их в себе обоих как одно целое.

Но она вернулась снова, его нежность. Как только огни перестали вспыхивать в глазах и сердцебиение восстановилось, Алеся почувствовала, как Женина рука гладит ее голову, и прикосновения его губ к своей щеке, к виску почувствовала тоже. Не рассеянные, не на излете, а переполненные нежностью прикосновения.

Она расстроенно шмыгнула носом:

– Не знаю что отдала бы, чтобы от тебя не уходить.

– Отгул не получится взять? – спросил он.

– Уже не получится… Скоро вставать.

– Дежуришь?

– Сегодня нет. Но все равно ведь до вечера, – вздохнула Алеся.

– Я пока замок посмотрю. Поменяю, может. И обои попробую поклеить, кстати.

– Ты умеешь клеить обои? – удивилась она.

– Попробую – узнаю. Если пойму, что этот навык мне не дается, то остановлюсь, не волнуйся.

– Я не волнуюсь, – улыбнулась она. – Можешь пробовать сколько угодно. Тем более одна стенка все равно уже вкривь и вкось.

– Зла на хватает!

– На меня?

– На себя.

– Ты-то при чем? – удивилась Алеся.

– Да понятно, при чем.

Ей это понятно не было, но объяснять он не стал.

Женя поднялся с кровати, подошел к окну, раздвинул плотные серые шторы. Весь он сразу стал виден в первом утреннем свете; Алеся глаз не могла от него отвести. Она не в первый раз видела его во всей силе, открытой наготою, в резкой красоте мышц и жестов, но каждый раз у нее занималось дыхание от того, как весь он выявляется внешне. Обликом он это называл, кажется?

– Вставай, родная моя. – Женя вернулся к кровати, присел на край и поцеловал Алесю. – Отправлю тебя на работу и займусь приятным делом.

– Обои клеить, что ли, приятное дело? – засмеялась она.

– Сам удивляюсь, однако так и есть. Но я не от безбытности моей этому радуюсь, не думай. У меня и быта хватало, дело не в нем. И не в опыте. Вообще ни в чем внешнем.

– Ты меня переоцениваешь, – вздохнула Алеся. – Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Я тоже не очень понимаю. Но отчетливо сознаю, что стал чувствовать счастье. Со всей силой, на какую способен. Я этого даже в Багничах не чувствовал, а как будто… Вдоль счастья двигался, со стороны его наблюдал, знал, что оно пройдет. А потом, когда понял, что тебя нет, на мне шкура стала трескаться.

– Ох, ну что ты говоришь! Алеся поежилась.

– Именно так и было. Трескаться, лопаться. Труднообъяснимый, но физиологически ощутимый процесс. Болезненный. Ну, это неважно. Главное, что он имел результат. Я его проанализировал, как анамнез. И понял, что теперь способен на счастье и что поэтому могу тебе его дать. Не смейся, – сказал Женя, заметив ее улыбку. – Ну, такой склад ума. Клинический, это естественно. В общем, мне, честное слово, все равно, что делать вместе с тобой. Хоть обои клеить, хоть… не знаю что… На Килиманджаро подниматься! – Наверное, после этой последней своей фразы он заметил уже не улыбку, а тень на ее лице. Взгляд его, и всегда-то прямой, сфокусировался в луч. – Алеся, я не уеду без тебя, – сказал он, пронизывая ее этим лучом. – И без тебя не останусь. Мой контракт закончился. Я должен или заключить его заново, или не заключить. Ты подумаешь, что для тебя предпочтительнее, поехать со мной в Конго или остаться со мной в Москве. Скажешь мне, что решила, и в зависимости от этого мы будем действовать.

– Но как же – что я решила… – растерянно проговорила Алеся. – А ты? Для тебя-то что лучше? И еще эти! – вдруг вспомнила она. – Которые с повесткой за тобой ходили. Они-то никуда не делись.

– Это последнее, о чем я думаю. – Женя поморщился. – Надо себя не уважать, чтобы ставить свою жизнь в зависимость от предполагаемого.

– Но они твою жизнь могут сломать…

– Думаю, нет. Во всяком случае, пока – нет. Если это станет иначе, тогда и действовать будем иначе. А сейчас ты реши, пожалуйста, что будет с нашей дальнейшей работой и с Сережкой.

Она вздрогнула и отвела взгляд. Но тут же устыдилась этого и, прямо глядя в Женины глаза, в ледяную их радужку, сказала:

– Я не могу тебе его навязывать.

– По-моему, он ко мне относится неплохо. Я к нему тоже. Наверное, должно быть с моей стороны меньше рацио, а больше… Но все-таки процесс с этой лопающейся шкурой не очень-то быстрый, – извиняющимся тоном произнес Женя. – По отношению к тебе он окончен. По отношению к Сережке продлится еще некоторое время. Надеюсь, не очень долгое. – Он вдруг наклонился, обнял ее, прижал к себе и сказал, как выдохнул: – Давай-ка ты одевайся. Еще немного вот так на тебя посмотрю и сдерживаться не стану.

– Нет уж! – Его дыхание защекотало ей шею, она засмеялась. – Во мне тоже рацио достаточно.

– Ясности ума, я бы сказал. Ты меня тогда, в вагоне, так отшила, что… Ну, заслужил, конечно.

Алеся одевалась, умывалась, собирала в сумку вещи, рассыпанные по полу, потом пила чай… Все это время прикасаясь то к Жениной руке, к длинным, узким, как ножи, пальцам, то к его плечам – мышцы сплетались на них узлами, почти не видимыми, но ощутимыми, – то щекой к его щеке…

Необъяснимость и непреложность жизни обрушились на нее одновременно, наполняя ее, тоже одновременно, растерянностью и решимостью. И счастьем… Оно не высвобождалось сквозь трескающуюся кожу – совсем, совсем иначе произошло это с нею! Счастье не становилось в ней ни сильнее, ни слабее. Оно вообще не могло ни ослабевать, ни усиливаться, а было дано и явлено ей сразу, без осторожного подступа. Сломало ей жизнь, да, сломало, именно так – ворвалось в ее жизнь, сметая все, что было в ней тягостного.

Чтобы потом только длиться и длиться.

Колдуны – здесь: традиционное белорусское блюдо, разновидность драников с мясной начинкой.

Бурштын – янтарь.

Полешук – житель Полесья.

Варьятские – сумасшедшие, безумные.

Кабета – замужняя женщина.

«Бач, як набрался. Божачки, и што ж гэта за мужык, кали яго жонка дадому цягне, як немаулятку?» – «Смотри, как набрался. Боже, и что же это за мужик, если его жена домой тащит, как младенца?»

Кавярня – кофейня.

Кремувка – традиционное польское пирожное на манер «наполеона».

Хвилина – минута.

Незграбность – нескладность, неловкость, несуразность.

«Вялики гонар бачыць вас тут, Иван Даминикавич. Якуб Пралеска мой сябар. Я хвалююся за яго. – У Якуба добрыя вершы. Ды й сам ён добры хлопец, рахманы». – «Большая честь видеть вас здесь, Иван Доминикович. Якуб Пралеска мой друг. Я волнуюсь за него. – У Якуба хорошие стихи. Да и сам он хороший парень, кроткий».

Великодная песня – пасхальная песня.

«Ой, не сумую, не плачу я, а слезки усе льюцца. Ад любага листа няма, а ад нелюба шлюцца…» – «Ой, не тоскую, не плачу я, а слезки всё льются. От любимого письма нет, а от нелюбимого шлются…»

«А зараз мы будзем слухаць вершы Якуба Пралески. Сустракаем яго!» – «А сейчас мы будем слушать стихи Якуба Пралески. Встречаем его!»

Друкарня – типография.

Колежанка – подруга.

Шуфлядка – выдвижной ящик.