Эта книга не претендует на исключительность описываемых событий, которые в действительности проходили на территории современной Франции в XII – XIII веках. Тем более что это не историческое исследование, а приключенческий роман.

Все персонажи данной книги в действительности существовали в те времена, за исключением, пожалуй, лишь нескольких второстепенных лиц, которых я ввел в данную книгу.

Пусть не критикуют меня историки за, несколько своеобразное, толкование некоторых исторических моментов, таких, как, к примеру, смерть Ришара Кёрдельон. Ведь, как ни крути, но сих пор еще с полной достоверностью не установлено имя неизвестного стрелка.

Жизнь никогда не останавливается и всегда идет своим чередом, следует по пути, определенной Господом Богом (пусть неверующие и пытаются назвать все это странным и до невероятности непонятным словом «судьба», но, Бог им судья.

В общем, Промысел Божий никому не постижим и, хотя многим Он кажется жестоким и несправедливым, позднее, на поверку оказывается, что правота всегда объясняется словами старинной поговорки: «все, что ни делается – к лучшему».

Белые полосы счастья и удачи всегда сменяются черными полосами испытаний. Посылаемых нам всем Творцом вовсе не из-за Его упорного нежелания помочь каждому конкретному человеку, а скорее наоборот, попытаться отвести от него все возможные беды и напасти, которых он с таким упорством и настырностью, достойной какого-то гораздо лучшего применения, добивается.

Семья де Леви, так несправедливо позабытая, казалось бы, сыном великого |Луи Воителя, не исчезла и не умерла.

Бог снова проявил свою милость к ней, и, вот, в глуши, в семье опального Филиппа I де Леви родился долгожданный мальчик – наследник его рода, малыш Ги. После трех дочерей Господь, наконец, сжалился и ниспослал Филиппу де Леви, радость

Мамки, няньки, кормилицы и повитухи не зря старались и молились денно и нощно – Бог услышал их молитвы. Малыш рос, заметно опережая в росте сверстников, да и мозгами, слава Богу, Господь его не обидел.

Ги де Леви родился 25 июля 1175 года и, по достижении им девятилетнего возраста был отправлен в обучение и воспитание в Лотарингию к старинному другу их семьи, мессиру графу Годфруа де Нанси, внуку покойного Мишеля де Нанси, соратника их покойного дедушки. Но, с начала, в возрасте пяти лет Ги сел на спокойную лошадку и вместе с отцом отправился приносить оммаж новому государю – пятнадцатилетнему королю Филиппу Второму Капету.

Мальчик с нескрываемым интересом смотрел на высокие и красивые соборы Парижа, его мосты. Разинув рот, рассматривал он предмостные крепости Пти и Гран Шатле, возведенные славным Людовиком Толстым и перестраиваемые в настоящее время, на старинные стены острова Сите, поросшие виноградом и мхом. Ещё бы! Эти стены помнили его славного деда, рыжего рыцаря Годфруа де Леви, щитоносца короля Людовика Воителя! Также эти стены помнили и «королевского шершня», слава о котором уже практически затихла и умолкала навсегда, но, нет-нет, а в какой-то из харчевен или гостиниц, какой-нибудь любитель потрепаться «навеселе», выдумывал в очередной раз что-нибудь новое и невероятное, но именно и исключительно по причине невероятности вранья, этому охотно и почему-то верили, разнося и приукрашивая своими «кудрями» и красками.

Когда |Ги спрашивал отца о нем, тот сразу становился каким-то растерянным и, можно сказать, наивно-беззащитным перед сыном, ведь..

В общем там что-то было такое, о чем лучше не говорить вслух и желательно поскорее и благополучно забыть.

Особенно поразил мальчика красивый и монументально-торжественный прием во дворце королей франков, в большой сводчатой палате с витражными окнами, стояние в толчее знатных сеньоров-вассалов и такое бесконечно долгое ожидание очереди для принесения оммажа от прямых вассалов короля.

Потом он увидел его! Ги впервые в своей жизни увидел живого и настоящего короля франков, помазанника божия! Перед ним на троне сидел высокий мальчик пятнадцати лет, который был страшно напряжен и громко дышал, видимо от переживания важности и значимости этого важного для его судьбы момента. Король подходил к каждому коленопреклоненному сеньору и принимал его руки в свои ладони, что-то говоря вслух. Ги не понимал слов клятвы, но он чувствовал её напряжение и значимость для всех присутствующих в этом зале господ. Скоро дошла очередь и до его отца. Король принял в свои подростковые ладони руки его отца и, повернув голову в сторону невзрачного монаха, что-то шепотом переспросил у него. Монах утвердительно кивнул головой в ответ королю. Юный Филипп Второй немного прокашлял, стараясь придать своему срывающемуся голосу большей значимости и сказал, глядя в глаза Филиппа де Леви:

– Принимаем тебя, Филипп де Леви, первого в своем имени, внука покойного монсеньора Годфруа де Леви, епископа Шартрского, сына покойного Мишеля де Леви, в число наших прямых вассалов от земель, угодий, рек, деревень, крестьян, башен и замков, перечисленных в специальной грамоте, что твои предки держали от наших Богом благословенных родителей – королей Франции! Поднимись же с колен, шевалье де Леви, сеньор де Сент-Ном!

Отец встал. Король Филипп троекратно поцеловал его. Процедура оммажа была закончена. Но король еще немного задержался возле Филиппа:

– Мы помним все услуги, оказанные твоими предками моим предкам. Мы помним все обиды, коими ты и твой род был подвергнут со стороны нашего, упокой Господь его душу, покойного родителя – короля.

Молодой король гордо и смело вскинул голову, расправил плечи (довольно-таки широкие и мощные для пятнадцатилетнего подростка) и громко произнес, адресуя свои слова всем собравшимся в королевском дворце:

– Знающие люди говорили нам о чистоте помыслов твоего покойного деда, его беззаветной любви и верности моему славному деду, королю, чьим верным паладином он был, пока не принял постриг. Его славное деяние… – король немного замялся, – выразившееся в сватовстве с герцогиней Аквитанской и графиней Пуату дало нам в руки огромные земли, которые не смог удержать мой покойный родитель. Верь мне! Я заберу всё, что причитается нам по праву!

В этот момент короля монах незаметно дернул за рукав его расшитой золотыми королевскими лилиями котты, что-то шепнув ему снова на ухо.

– Ах, оставь! Рауль, мне плевать, что здесь находятся уши и глаза мессиров Плантажене! Это мои частные слова. Они касаются только меня и этого рыцаря! Ведь мы здесь говорим о его благословенном предке, который…– тут Филипп нарочно повысил свой голос так, что тот прогремел под сводами палаты. – Бился, словно лев на поле Бремуля, прикрывая отход моего деда и не позволяя грязным нормандским псам осквернить тело славного мессира Ангерана де Шомон!

По залу пролетел шепот. Король горделиво приосанился, выставил вперед ногу и произнес:

– Ваш славный предок проявил столько благородства и храбрости, что враги отказались брать его в плен, ибо могли опозорить себя и весь свой род до седьмого колена такой низостью! Да, мессиры! Даже враги уважают благородство и самопожертвование. – Юный король шумно вздохнул, заканчивая свою речь, перевел взгляд на мальчика, стоявшего чуть сзади своего отца. – А это ваш сын?

– Да, Ваше величество! Это мой сын Ги де Леви, наследник и ваш верный вассал.

Ги преклонил колено перед королем.

– Встань, юный Ги де Леви! Служи намверно, как и все твои предки!

После приема у короля отец словно помолодел. Он без скрипа уплатил большой рельеф за принесение оммажа новому сюзерену и направился к себе домой, в Ивелин. Пути короля Филиппа и юного Ги де Леви разошлись. Пересекутся они позднее, и весьма внезапно…

А пока Ги постигал грамоту, латынь, прочие науки, преуспевая больше в военной сфере. Он обожал слушать рассказы о походах крестоносцев, осадах замков и крепостей, правилам штурма и прочим инженерным хитростям, с увлечением, до изнеможения отдавался занятиям с оружием и физической подготовке. К четырнадцати годам он вырос так, что не знавшие его реальный возраст могли дать ему все восемнадцать.

Ги был романтичным подростком, его сердце трепетало от рассказов о любви рыцарей к благородным дамам. И, как это частенько случается, мальчик влюбился, правда, тайно и безответно, в старшую дочь графа Годфруа – черноволосую и кареглазую Катрин.       О, эта первая и трепетная любовь. Любовь неосуществимая, такая нежная и тонкая. Как крылышко бабочки, но от этого и незабываемая. Клянусь всеми святыми, но каждый и вас – читателей испытал это.

Катрин была несколько надменной девушкой, избалованная ломака и записная кокетка, она старше Ги на три года и уже помолвлена с сыном герцога Брабантского, их феодального соседа. На все робкие и неуклюжие ухаживания «нескладного франка» – так она называла Ги, Катрина смотрела, как на само собой разумеющееся событие. Молодые оруженосцы просто обязаны, исходя из уклада того времени, влюбляться в свою госпожу или, по крайней мере, в одну из ее дочерей. Ги был жутко расстроен, получив отказ от надменной Катрин на его робкие ухаживания.

Он похудел, немного осунулся и потерял интерес к наукам, которым обучали его при дворе графа Годфруа. Де Нанси встревожился, наблюдая за мучениями его воспитанника. Однажды, во время охоты на кабанов граф спросил Ги, ехавшего рядом с ним и везшего его охотничьи тесаки:

– Ги, мальчик мой! Твой вид стал сильно тревожить меня в последнее время. Слуги доложили мне, что ты совсем перестал кушать и потерял интерес к наукам, даже боевым! Что случило? Можешь не таиться и рассказать мне обо всем, что печалит и тревожит тебя…

Ги помялся, и… рассказал графу о своей страсти к его старшей дочери. Годфруа рассмеялся в душе наивности чувств юного оруженосца, но вслух ответил:

– Это прекрасно, Ги. Ты должен понять то, что помимо ратного служения существует еще одна, не менее важная служба, – служба прекрасной даме! Без любви наша жизнь была бы серой и скучной! Только любовь может толкать нас, иной раз, на безумные поступки, на рискованные шаги, раскрашивая мир яркими красками жизни! Поверь, в твоей жизни еще ни один раз появится, такая вот, красавица, которая, вот так, запросто и мимоходом, разобьет твое сердце! Но, поверь мне, старому воину, это – самое прекрасное и удивительное чувство!

Ги вздохнул. Граф, как мог, объяснил своему воспитаннику, что нет ничего страшного в этом, наоборот! Это даже прекрасно…

– Это закаляет дух воина. Поверь, скоро многие, ох, многие женщины будут тревожить твои мысли и являться в твоих снах!..

Ги решил, что будет бороться с «болезнью» под названием «Катрин де Нанси». И, это ему удалось. Правда, с таким колоссальным и титаническим трудом…

Стали доходить слухи о новом крестовом походе, готовящемся королями Англии и Франции для освобождения Иерусалима и Святой земли. Рыцари перешептывались. К графу зачастили соседи и его вассалы, просящие позволения отправиться в паломничество. Предвкушение похода и приключений, буквально, пропитало весь воздух дворца графов Нанси. Скоро потянули первые отряды рыцарей и местных сеньоров, спешащих в города сбора крестоносцев.

Первые французские и немецкие отряды трогались в свой искупительный и очистительный, как им казалось, поход…

Его отец простился с ним мельком, убывая в крестовый поход вместе с королем Филиппом в Святую землю для освобождения Иерусалима из рук поганого Саладина. Ги с замиранием сердца смотрел на отца, одетого в белоснежной сюркот с крестами на спине и груди. Его сердце учащенно билось, словно хотело вырваться из груди и улететь вместе с отцом.

– Сын! Учись верно, прилежно… слушайся мессира графа…– отец говорил отрывисто, словно старался подбирать нужные слова.– Скоро тебя посвятят в рыцари. Жаль, что я не смогу присутствовать на этом великом для меня событии! Но, поверь, моё сердце всегда будет с тобой. Береги нашу землю, служи верой и правдой королю и его наследникам, береги свою честь, не позорь своих славных предков. Служи защитой святой церкви! Прощай…

Он поцеловал и крепко обнял сына…

Больше Ги не видел своего отца. Из обрывочных слухов он кое-как складывал картину похода, ужасался всем опасностям и невзгодам, которыми были «награждены» крестоносцы. Отец сражался бок о бок с королем Филиппом под Акрой. Через год, в 1190 году, в день Вознесения Господня, оруженосец графа Годфруа де Нанси, мессир Ги де Леви был посвящен в рыцари и ему торжественно, в церкви города Нанси были прикреплены шпоры, надет пояс и вручен освященный меч. Ги был, словно в тумане от счастья быть посвященным в рыцари, немного кружилась голова от ночного бдения с молитвами возле священного алтаря, на котором возлежал его меч. Он незаметно для себя самого заснул.

Этой ночью ему приснился отец. Он пришел к нему в одеянии крестоносца, но только был до странности молодым! Филипп что-то говорил ему, но Ги не запомнил его слов. В памяти отложились только глаза отца: светящиеся от счастья и грустные одновременно. Только на утро следующего дня, очнувшись от этого мимолетного сна, он внимательно всмотрелся в свой меч и узнал его. Это был меч его отца, его деда! Священный и счастливый меч семьи де Леви!!! Тот самый меч, которым был принят в рыцари его первый предок, которым его дед убил врага короля Филиппа, стоя последним щитом перед ордой наемных убийц и королем.

– Боже! Отец! Как ты мог оставить его мне?! Зачем ты приходил ко мне во сне?

Несколько дней отец не выходил из головы Ги. Все дни празднеств, устроенных его светлостью графом по случаю посвящения в рыцари Ги де Леви и еще пятерых молодых оруженосцев из благородных семейств Фландрии, Брабанта и Саксонии, лицо Ги было мрачноватым и каким-то отстраненным от атмосферы всеобщего веселья.

– Ну, что с тобой приключилось? – спросил как-то во время вечерней молитвы граф Годфруа.

– Так… пустяк, безделица, – попытался отговориться общими фразами Ги.

– Уж мне ты можешь не говорить подобных глупостей. Наши семьи объединяет одно из самых древних братств – братство оружия. Я вижу, что какие-то мысли не дают тебе покоя.

Ги попросил графа отойти немного в сторону, чтобы не мешать, молящимся людям слушать проповедь священника, и сказал:

– Знаете ли, ваша светлость, каким оружием я был препоясан?

– В общем нет. – Граф с позволения |Ги взял в руки его меч. – Видно, что меч старый, хотя и в прекрасном состоянии, хорошая инкрустация, великолепный баланс. Больше ничего не могу о нём сказать, да и держал я его в руках пару раз мельком. – Как-то неуверенно ответил граф.

– Тогда знайте мессир граф. Это наш фамильный меч. Меч, рукоять которого держала рука моего первого предка – Годфруа де Леви. Отец сознательно отдал вашей светлости фамильный меч, убывая в крестовый поход, лишая себя защиты святыни рода!

– Да… я, кажется, что-то слышал от своего отца о мече его друга – твоего деда. Поговаривали, что рыцарь, обладающий этим мечом, не погибнет в сражении, если бьется за правое дело, своего сюзерена или дело Креста.

Граф положил руку на плечо Ги де Леви:

– Значит, твой отец решил, что меч нужен тебе более чем ему.

– Значит так. Только не в настроении я вовсе не от этого. Видите ли, ваша светлость, сегодня ночью, во сне, ко мне приходил мой отец.

– ?!

– Да. И, что особенно меня поразило, он пришел ко мне молодым, чуть старше, чем я сейчас… но, в одежде крестоносца. Может, что случилось с ним там, в Святой земле?

– На все воля Божья, – грустно ответил граф де Нанси и прижал Ги к своей груди. – Не переживай, раз он был в одежде христового воинства, значит, он угоден Господу! Даже если он пал смертью воина, не думаю, что найдется хотя бы один человек, даже среди нехристей-сарацин, который скажет, что он умер трусом и подлецом!

– Спасибо, граф Годфруа. – Учтиво поклонился Ги.

– Можно мне еще раз прикоснуться к твоему мечу. Его держал в своих руках друг моего деда, тот, в честь которого я был наречен именем Годфруа.

Ги вынул из ножен меч и протянул его графу. Граф де Нанси встал на одно колено и, протянув руки, принял меч. Он поцеловал его клинок и протянул обратно Ги де Леви:

– Спасибо, Ги. В любой момент своей жизни знай – мой дом и замок, мой кошель и меч всегда к твоим услугам.

– В свою очередь, граф, повторю Ваши слова касательно Вас и вашего рода. Двери и кладовые наших замков всегда открыты для Вас и Ваших потомков.

Они обнялись и троекратно поцеловались. На следующий день Ги де Леви вместе с пятеркой молодых посвященных рыцарей отбыли в Саксонию для участия в экспедиции против местных язычников-идолопоклонников, пожегших три церкви и монастырь. Молодого франкского рыцаря и его молодых германских товарищей благосклонно и радушно принял саксонский герцог Бернгард фон Ангальт, сын знаменитого Альбрехта Медведя, покорителя западных славян. Молодой Ги провел в постоянных походах, налетах, диверсиях и рейдах в страшной своими комарами болотистой земле Померании почти два года.

Вместе с герцогом молодой Ги участвовал в войне за итальянское наследство против городов северной Италии, где еще больше укрепил свою славу грамотного и бесстрашного воина. Он возмужал и приобрел помимо богатого военного опыта шрам от тесака, который украшал его красивое лицо и тянулся ото лба к левому уху.

Его сердце также покрылось несколькими прекрасными шрамами, следами пылких и страстных амурных приключений молодого французского рыцаря с местными красавицами Италии.

Ги, наконец, понял слова графа де Нанси. Любовь – это, пожалуй, единственное благо, ниспосланное рыцарю в этом суровом и жестоком мире!

Матильды, Кристины, Флоринды, сколько их было, этих пылких итальянок, своими жгучими взглядами ранивших и пленявших сердце молодого белокурого франка! В Тоскане и Флоренции, в Милане и Павии, Ги, не раз, ночами взбирался к ним на балконы…

Жаркие объятья и поцелуи в ночи, под стрекот цикад и пение птиц… это – просто чудо!

Почти в каждом из городов, замков или бургов, которые брались отрядами герцога или служили местами привала его армии, сердце Ги пленялось одной из этих красавиц, коими славилась благодатная земля Италии.

Рыцарь понял смысл любви. Вернее, ему стало казаться, что он, Ги де Леви, сумел разгадать, пожалуй, самую главную загадку человеческой жизни…

Он вернулся к себе в Ивелин, чтобы принять в отсутствии отца управление замком и землями, а также воинами, оставленными для охраны и поддержания порядка в родовой вотчине, только через два года. Местное дворянство, в особенности его женская и девичья половина, в серьез заинтересовалось появлением в своих краях молодого красавца, украшенного, несмотря на свой юный возраст, изумительным, как говорили девушки, шрамом. Ги стали, наперебой, приглашать к себе в гости соседи, даже граф де Дрё – кузен короля Филиппа, стал подумывать, а не сосватать ли ему свою младшенькую дочурку замуж за этого блондина…

Но, сердце Ги ждало что-то другое, оно тянулось к чему-то и толкало своего хозяина куда-то…

Где-то под самое Рождество приехал старый оруженосец отца, седой Гуго, единственный уцелевший воин из свиты отца, сопровождавшей его в крестовый поход. Гуго рассказал, что его отец погиб как раз в тот самый день, когда Ги был посвящен в рыцари.

Какое страшное совпадение! – подумал Ги и ужаснулся. Он крепко сжал рукоять меча. Решение в его голове уже давно созрело, только сегодняшнее известие толкнуло его наружу с удвоенной силой.

– Я уезжаю в Париж! К королю Филиппу! Надеюсь, что мой меч пригодится ему…

После вступления на престол молодой король Филипп круто и резко изменил всю политику короны. Кичливый, заносчивый, недалёкий и, к тому же бездетный, граф Фландрии Филипп Эльзасский решил одурачить молодого принца-наследника, вбив мысль стать «новым БодуэномV при короле Филиппе» и попытался навязать ему исполнение своих политических интересов, наивно полагая, что сможет управлять «этим лохматым мальчишкой». Вот этого человека король Людовик и назначил опекуном молодого принца и «меченосцем Франции» на предстоящую коронацию. Граф смекнул, что сможет еще больше укрепить своё влияние на Филиппа. Он пообещал выдать за него свою племянницу Изабеллу де Эно, выделив в качестве приданого богатые земли графства Артуа, с его богатыми городами и ярмарками и графство Вермандуа, одно время уже принадлежавшее короне, но из-за разделов предками своих земель ускользнувшее от Капетингов.

Всё же король Людовик VII не был дураком и полной бездарностью, как его описывали поздние историки и биографы. Для «равновесия сил», боясь и борясь с усилением могущества и силы графов Анжуйских, Людовик привязал корону цепью династических браков с могущественным Шампанским домом. Мать Филиппа была Адель де Шампань, своих дочерей, рожденных от Элеоноры, Людовик выдал замуж за Генриха Щедрого графа де Шампань, старшего сына Тибо де Блуа-Шампань. Вторую дочь и сестру Филиппа Людовик выдал замуж за второго сына могущественного Тибо де Блуа-Шампань – Тибо-младшего, графа де Блуа, интригана и предателя, бывшего одно время даже сенешалом Франции, но после своего подлого предательства лишенного своих должностей и почестей.

Каждый из этих кланов пытался втянуть молодого наследника в сферу решения своих интересов и выгод, не задумываясь о том, что у молодого Филиппа есть своя, отличная от обоих дворянских родов, точка зрения. Молодой Филипп хотел немного. Только округлить свой домен за счет соседей и родственников, накопить денег для войны с англичанами и лишить их всех континентальных наследий, заперев на туманном и дождливом Английском острове. Ровно через поколение, род Капета снова вернулся к политике Филиппа и Людовика-Воителя, к политике завоеваний и присоединений земель под скипетр короны Франции.

Но, на беду Франции, существовал еще один, пожалуй, самый грозный и опасный, противник. Это была держава, созданная неугомонным, но бесспорно талантливым, Генрихом Плантажене, графом Анжу, Мэн, Турень, Бретань, Лимузэн, Пуату, герцогом Нормандским и Аквитанским, королем Английским. Филипп умело, используя постоянную вражду и недоверие, раз и навсегда поселившееся в этом семействе, применял своё право верховного сюзерена, постоянно стравливал непокорных детей со своим могучим отцом. Генрих Молодой, Ришар Кёрдельон, что значило в переводе с французского «Львиное Сердце», Годфруа де Бретань и Жан Сантерр постоянно поднимали мятежи против отца, требуя себе в управление части наследия их отца, прежде всего Пуату и Аквитанию – наследие их беспокойной матери Элеоноры. Принцы английские постоянно воспитывались на материке, во Франции, впитав в себя куртуазные манеры и любовь к французской жизни, нравам, обычаям и поэзии. Всё это создавало в их головах иной раз такую кашу, что с учетом тёмного психического прошлого их анжуйских предков, создало страшную гремучую смесь, которой Филипп и решил подорвать могущество Плантажене на французской земле.

Король Генрих II Плантажене больше всего любил, что было просто удивительно, самого младшего и самого бестолкового и бездарного из своих сыновей – Жана Сантерра, попросту Безземельного. Жан родился на свет после знаменитой ассамблеи в замке Монмирай, когда на короля Генриха II Английского вдруг нашла необъяснимая блажь, выразившаяся в желании официально разделить свою обширную державу между тремя сыновьями. Так как формально эти земли находились под сюзеренитетом королей Франции, молодые сыновья Генриха принесли оммаж королю Франции Людовику и трёхлетнему Филиппу де Франс.

Генрих Младший принёс оммаж за Нормандию, Анжу, Мэн и Турень; Ришар Кёрдельон – за Пуату и Аквитанию, Годфруа – за Бретань. Весь французский двор дивился неслыханной щедрости и экстравагантности Генриха Плантажене, не видя в этом один из приступов родового психического расстройства, наследованного издревле анжуйскими графами. Их внезапные, необузданные и немотивированные ничем приступы гнева, ярости и злости, сменялись периодами плодотворного затишья, позволявшего им контролировать и увеличивать свои земли, держа в страже и повиновении знать подвластных территорий.

Король Генрих совершил, пожалуй, свою самую главную ошибку всей жизни – дал своим алчным детям надежду на власть. И его «Львята» почуяв на своих зубах пленительный и не сравнимый ни с чем по упоительности аромат власти, уже не собирались расставаться с ней.

Власть, заманчивую и упоительную. Власть уже в ближайшее время, которая манила и влекла к себе, заставляя их встать на путь сыновней непочтительности и открытого мятежа.

Первым подал к ней сигнал старший сын и наследник короля – Генрих Младший. Мальчик, выросший на идеалах французского рыцарства, долгое время жил во Франции, воспитывался в Пуату и Лимузене, этих оплотах феодальной вольницы, так щедро воспеваемых трубадурами. Недаром, его самым закадычным другом стал забияка, пьяница, но, при всём этом, талантливейший воин и поэт того времени – мессир Бертран де Борн.       Единственным рычагом для сдерживания необузданного нрава Генриха Младшего был мессир Гильом Маршал, которого больше звали на французский манер – Гильом де Марешаль. Рыцарь, чья верность и преданность короне и, в особенности, принцам крови еще при его жизни стала легендой. Реалистичный и практичный склад ума мессира Гильома, до поры до времени, как мог, сдерживал буйство наследника.

Но однажды, во время одного из частых королевских приемов, последовавших сразу после коронации наследника, король Генрих II, шутки ради, стал прислуживать и ухаживать за сыном, как бы подчеркивая всю высоту теперешнего положения молодого принца. Король в шутку сказал ему, но достаточно громко, чтобы смогли услышать почетные гости, среди которых находились посланцы короля Франции:

– Не правда ли, достопочтенные мессиры и гости, что не так часто случается видеть короля, прислуживающего за столом?

Гости вежливо закивали головами, восхищаясь смирением короля Англии. Только его старший сын Генрих Младший вдруг страшно и жестоко съязвил отцу:

– Однако, мессиры, довольно часто случается видеть, как сын графа прислуживает сыну короля!

Гости и отец, услышавшие этот дерзкий ответ, оцепенели от изумления словами и наглостью сына.

Прошло время, родился самый младший и любимый сын Генриха II Плантажене – Жан. Отец очень любил своего малыша и обратился к детям с просьбой уступить часть их наследия в пользу родившегося брата. Генрих Младший, Годфруа де Бретань и Ришар Кёрдельон, естественно, вспылили и отказали отцу, своему королю. Запахло бунтом и гражданской войной.

Соседство такое и врагу не пожелаешь, хотя, при хитром и смелом подходе, силу врага всегда можно превратить в слабость и направить против него же самого.

Если король Людовик в силу своей слабохарактерности не смог решиться на сильный поступок и попытаться разрушить «империю» Плантагенета, то его сын Филипп был молод, горяч и любил рисковать.

Советник, канцлер и тонкий политик аббат Сен-Дени Сугерий, ещё при короле Людовике VI Воителе, начал создавать организацию, чем-то напоминающие современные министерства внешней разведки элементами внутреннего контроля и сыска. Точнее было бы сказать, что зачатки подобной организации уже существовали при короле Филиппе Грешнике. Но, это были только робкие и бессистемные ростки. Хотя, некоторые из акций этой тайной, но уже опасной и грозной структуры громко пронеслись по Европе. Одной из первых и весьма успешных акций, проведенной «верными слугами короны» было таинственное убийство сына Гильома Завоевателя в 1101 году, как раз накануне его мощного вторжения во Францию. Смерть грозного английского соседа на время отвела угрозу от престола Капета. Теперь же настала пора для новой работы. Людовик Толстый прекрасно понимал, что только из Англии для него может исходить угроза. Но, он был слишком благороден для этой, мягко говоря, черновой и неблагодарной работы. Поэтому, вся тяжесть и ответственность по созданию мощной тайной службы легла на хрупкие плечи аббата Сен-Дени. Сугерий и его люди тщательно отбирали среди младших детей дворян королевского домена смышленых мальчиков и, обещая хорошее обеспечение их чад, увозили их в один из нескольких учебных и тренировочный центров, если их можно так назвать на современный манер. Как правило, это были монастыри с очень суровыми уставами, жизнь которых была практически неподконтрольна даже папским легатам. Там дети изучали политику, латынь, грамоту, математику, военное и разведывательное дело, учились диверсиям, способам сбора, анализа и передачи сообщений посредством тайнописи, опирающейся на знаменитый «квадрат Цезаря». Особое внимание уделялось также тщательному изучению религий сопредельных стран – исламу и византийским «отклонениям», особенно на территории Болгарии и Сербии. Еретические теории богомилов, бугров и манихеев уже в то время стали понемногу проникать и закрепляться в южных землях империи и Франции. Но, самое главное, все они воспитывались патриотами Франции и короны, единомышленниками великой идеи объединения Франции.

К моменту восстания сыновей Генриха, практически вся Европа была опутана тонкой сетью агентов короля Франции. В годы правления Людовика после смерти Сугерия тайный сыск и разведку возглавил бывший тамплиер Тьерри Галеран, человек безумно преданный короне. Его заместитель, монах Рауль, выходец из младшей ветви старинной рыцарской семьи де Монморанси, стал наперстником молодого принца Филиппа, рано разглядев в угловатом, немного романтичном и вихрастом мальчике незаурядный ум хитрого и изворотливого правителя. Галеран и Рауль стали частенько подолгу задерживаться у молодого принца, обсуждая направления будущей политики Франции.

Дети Генриха, разумеется, сбежали на континент. Началась длинная череда гражданской войны, которая стараниями Филиппа и его ближайшего окружения постоянно поддерживалась в тлеющем состоянии.

После смерти старшего сына Генриха 11 июня 1183 года в замке Мартэль, проклятого своим отцом-королем, душой непокорных стал Ришар Кёрдельон, чья непостоянная и мятущаяся натура была очень ярко обозначена его прозвищем «Уи-но», что значит: «Да-нет». Ришар был дружен с Филиппом Французским, был обручен с его младшей сестрой Адель, но относился к Филиппу немного снисходительно и часто даже высокомерно.

Старый король Генрих, распутство и необузданность плотская которого уже становилась притчей во языцех, якобы под предлогом охраны невесты принца до её совершеннолетия, увез девушку в Лондон, где через некоторое время она стала, по слухам, а они, увы, были не беспочвенными, его наложницей, причем, будучи еще несовершеннолетней и «бескровной», совершил немыслимое святотатство и вызвал, граничившее с бешенством, раздражение Филиппа и ненависть, смешанную на позоре и унижении, его сына принца Ришара, почувствовавшего себя рогоносцем и неудачником еще до свадьбы.

Смекнув, что и этот «позор» можно в конце-концов попытаться обратить на пользу короне Франции Филипп решил еще сильнее привлечь на свою сторону Ришара, показав письмо его отца Генриха, в котором тот просил, чтобы невеста Адель де Франс вышла замуж не Ришара, а за Жана Сантерра!

– Да пусть подавится.. – каким-то могильным голосом произнес Ришар. Его лицо сделалось багровым, белки глаз налились кровью и стало дергаться веко. – Ненавижу его и его младшего ублюдка – моего братика Жана.

– Да успокойся ты, кузен, – Филипп немного решил раззадорить его. – Я не позволю нарушить условия брачного договора, который, к тому же, утвержден буллой папы Римского!

– Да ты, ей Богу, издеваешься, что-ли, надо мной? – Ришар начинал закипать. Филипп знал, что именно в такие минуты тот и способен на невероятные и зачастую неадекватные поступки.

– И тем не менее. Нам такой позор не надобен. Такое придется смывать лишь войной и кровью -Но он решил продолжить, рассчитывая на то, что Ришар клюнет, а не заартачится.

– Давай! Я согласен»! Объявляй ему войну.. – Ришар внезапно втал на оба колена перед Филиппом и произнес: – Я вручу тебе Нормандию. Только убей старого развратника..

Используя слухи и играя на постоянных противоречиях в семье Плантажене, Филипп умудрился вовлечь в интриги против своего отца даже Жана, которого к тому времени прочно стали называть Безземельным, по-французски – Сантерр. В 1186 году скончался ещё один сын Генриха II – Годфруа де Бретань. Но его жена хотя бы, слава Богу, успела родить сына и будущего наследника. Правда, имя ему дали весьма и весьма неожиданное – Артур. Священники тихонько ворчали, в лесных и болотистых землях Бретани последние из прячущихся друидов в открую пророчили носителю этого имени жуткую и мучительную смерть..

Время же, казалось, решило играть на стороне старого короля. Сыновья-повстанцы теряли одного за другим своих лидеров. Филипп торжествовал в душе! Семя проклятого Плантажене истребляло само себя!

Но Генрих II был и оставался крайне удачливым стратегом и королем. Он в нескольких сражениях разбил врагов, насмерть поразив графа де Булонь, перепугав нормандских и английских сеньоров.

Далее в войну вмешалась, правда потихонечку и совершенно незаметно, политика. Согласно тайному договору, заключенному устно в то время между королями Англии и Франции, во время перемирий они обменивались пленными, компенсируя суммы взаимных выкупов и в виде жестов доброй воли вручали друг другу списки изменников, служивших под знаменами воюющих армий.

Но фортуна дама капризная и короля, мало-помалу, начинали оставлять все его подданные, лишая маневра и поддержки. Верными королю оставались только Гильом де Марешаль, как образец верности оммажу и несколько знатных сеньоров, старых друзей короля.

Одна из таких встреч состоялась в Коломье, в долине, поблизости от замка Азе-ле-Ридо. Король Генрих II Английский выглядел сильно постаревшим и уставшим, он поседел, цвет его лица приобрел какой-то странный землистый оттенок. Филипп, даже ужаснулся на мгновение тому состоянию, до которого он своими хитростями и интригами довёл своего могучего врага. Из уважения к возрасту Генриха Филипп снял с себя мантию и, сложив ее, предложил присесть королю Англии:

– Мессир Генрих! Из уважения к Вашим годам прошу присесть рядом со мной на эту мантию, ибо королям не приличествует сидеть ни на чем, кроме коня, трона или королевской мантии.

Генрих натужно улыбнулся и произнес уставшим и немного охрипшим голосом:

– Благодарю Вас, сир. Я ещё достаточно силён, чтобы говорить с противником, уверенно стоя на своих ногах!

– Присядьте, сир Генрих. Война, начатая в этом году, не совсем удачна для вас. Не прошло и месяца с того, как Вы потеряли Тур, три дня назад пал Ман. Этот городишко, – Филипп специально употребил это слово, чтобы ещё больнее ранить своего собеседника,– если не ошибаюсь, особенно дорог Вашему сердцу? Возле него покоятся останки Вашего покойного батюшки графа Годфруа Красивого?

Генрих утвердительно кивнул, болезненно скривив лицо.

– Считаю необходимым, учитывая Ваше теперешнее состояние, объявить небольшое перемирие и начать обмен пленниками и списками изменников. – Вдруг предложил Филипп. – Исходя из положения дел, которые складываются не самым лучшим образом для Вас, король Генрих, я предлагаю мирный договор.

Генрих удивился, но промолчал.

«Странно, что это вдруг Филиппа потянуло на милосердие и миротворчество? Пленных я у него толком и не взял. Скорее всего, ему деньги нужны для продолжения войны, тем более, что он взял в плен Обри де Вер, Гильома де Орм, Уорикаи еще нескольких знатных сеньоров, выкуп за которых потянет на кругленькую сумму..»– подумал Генрих, удивляясь предложению от короля Филиппа.

– Хорошо. Что мы будем делать, если я соглашусь на мир? – натужно выдавил из себя Генрих Английский, всё же присаживаясь рядом с Филиппом на его мантию.

– Уладим некоторое мелочи и исполним слово, данное в прошлом году нашему дражайшему папе Римскому.

– Это о чем же вы изволите? – Генрих смощил лоб, пытаясь, по-видимому, вспомнить очередное из своих «обещаний».

– Вы совсем позабыли, сир? Решение о крестовом походе, принятое нами после крестного целования возле Жизорского вяза. Вернее сказать – теперь уже Жизорского пня! Ведь я самолично срубил это трухлявое напоминание ошибок. – улыбнулся Филипп.

– Скажи мне, Филипп, чем тебе не понравился этот символ древней границы? – спросил Генрих, намекая на вяз, которому было несколько сотен лет.

– Этим самым он мне и не понравился! – резко ответил Филипп.

– Неужели тебе до сих пор не дают покоя щедроты Шарля Лысого и Шарля Простоватого, вручившим моим предкам Нормандию?

– Ну, вы скажете! Вручили! Вырвали, пользуясь слабостью! Совсем другие слова – более уместные. Так что, – Филипп с довольным видом потер руками, после чего широко улыбнулся, – нет больше ничего. Только |Вы и я.

– Ясно, король Филипп. Я всё понял. Что вы пожелаете взамен нашего мира? В качестве компенсации за «щедроты» прежних королей Франции?

– В общем, ничего, только то, что я и так отвоевал, что издревле принадлежало моим предкам.

– Нормандию я не верну, только через мой бездыханный труп!

– Боже мой! – Филипп перекрестился. – Сдалась мне ваша Нормандия, как собаке пятая нога. Графства Овернь и Берри.

Генрих подумал немного, ковыряя пальцем мягкую землю, поднял голову к небу, всмотрелся в его необъятную синь и сказал:

– Забирай…

– Спасибо, сир. – Незаметно съязвил Филипп. – Есть еще немного…

– Что ещё? Лузиньяны не будут графами де ла Марш!

– И не надо. Это их местные проблемы. В Пуату и Марше Вы верховный сюзерен. Я не покушаюсь на святая святых – суд сюзерена. Наоборот, чту и уважаю. Нормандский Вексен с Жизорским замком во главе.

– Не отдам. Тогда мне трудно станет держать тебя в постоянной опасности и напряжении, чтобы ты не расслаблялся ни на минуту.

– И всё же, я настаиваю на Вексене и Жизоре.

– Я подумаю. Да! Ты пришлёшь мне список предателей, переметнувшихся к тебе и Ришару?

– Естественно и со всей спешкой и тщательностью, сир Генрих, как только вы соизволите подписать Ордонанс о мире и переходе земель под сень скипетра Франции.

– У тебя, я знаю, уже готова эта бумага? – Усмехнулся Генрих, поражаясь расчетливостью и холодности ума Филиппа. – Поражаюсь природе и Богу! Как смог родиться такой разумный сын у отца?

– Не удивляйтесь, король Генрих. Видимо, меня любит Бог, раз Он решил меня наградить умом, а не землями. – Филипп криво улыбнулся, но, тут же подавил эту слабость, прибавил. – Я, вот, не удивляюсь вашим детям, к примеру, а ведь мог с удовольствием ёрничать в волю.

– Вы правы, сир Филипп. Мне, как Вашему вассалу за континентальные лены, негоже говорить подобное.

– Вы не со зла сказали, поэтому мы и не услышали. Будем считать именно так. Вот, кстати, все пергаменты.

Филипп вынул их из футляра на одном уже висела прикреплённая сургучная печать с оттиском его королевской печати. Слуга, появившийся, откуда ни возьмись, ловко прикрепил ленту красного цвета, нагрел и капнул сургуч на бумагу. Генрих, скрепя сердцем, приложил печать к бумаге, даже не вымарав слова Вексен и Жизор.

– А где, простите за неудобство напоминания, список моих «иуд»? – слабым голосом произнес Генрих.

– Он будет у Вас завтра же еще до окончания вечерней молитвы. – Филипп ловко свернул пергамент, с кажущейся, на первый взгляд, небрежностью бросил его слуге, который, схватив его на лету, также мгновенно испарился.

Утомленный Генрих отправился в Шинон, один из своих опорных замков в Анжу и на континенте. В этом замке хранилась его континентальная касса, здесь он решил немного передохнуть и подумать над словами Филиппа. Он отправил своего юриста и канцлера, мэтра Рожэ к Филиппу с просьбой прислать ему, для начала, список изменников, предавших его в последней кампании и переметнувшихся к Ришару и Филиппу.

Генрих неспешно поел и вышел на открытую террасу донжона, чтобы насладить пением птиц и теплым июньским вечером. В это время к нему без стука вошел Гильом де Марешаль. Услышав громкие шаги Гильома, Генрих повернул голову и сказал:

– Как удивительно быстро воротился Рожэ.

Гильом стоял, потупив голову:

– Да, сир. Мэтр Рожэ быстро и расторопно исполняет все Ваши поручения.

– Тогда не тяни, Гильом. Читай список уродов и иуд!

Гильом мялся, не решаясь начать.

– Что такое, Гильом? Темно? Ты ослаб зрением или разучился читать?

– Нет, сир! Мой язык не поворачивается произнести первую фамилию!

– Уж не Вельзевул, случаем там во главе? – попытался острить король Генрих.

– Нет, сир! Сатану я не боюсь! Это ему надо задуматься, ежели он случаем удосужится встретиться со мной лицом к лицу.

– Тогда читай. Это моя боль, я её и приму на себя.

– Но сир! Это очень большая боль!!!

– Читай, Гильом, читай!

– Его королевское высочество мессир принц Жан Плантажене, прозываемый Сантерром….

Король вскочил с кресла:

– Довольно на этом!!!

Генрих Английский лег на кровать, повернулся лицом к стене и не проронил больше ни единого слова. Все эти дни Гильом находился неотлучно возле короля. Кроме него в комнате постоянно молился ещё один человек – невзрачного вида монах в рубище бенедиктинца. На третий день Генрих повернулся лицом к Гильому де Марешаль и посмотрел ему в глаза. В них было столько тоски и боли, что Гильом ужаснулся. Внезапно у короля Генриха изо рта и носа хлынула кровь. Наступило 6 июня 1189 года. Король Генрих II Плантажене умер…

Когда у находившихся в замке Шинон сеньоров прошел шок, вызванный смертью короля Генриха, невзрачный монах исчез.

Филипп играл в шары со своим другом детства графом Рено де Даммартен на зеленой лужайке замка Азе-ле-Ридо, когда его отвлекла возня слуг возле деревьев. Он оторвался от игры, поднял голову и присмотрелся. Рыцари его охраны еле сдерживали какого-то монаха, рвущегося к королю.

– Отпустите слугу Божьего остолопы! Наша святая церковь защищает, а не угрожает нам! Вот, если бы это был гашишин какой, тогда, пожалуйста, держите его, а этого – ко мне!

Рыцари приподняли барахтавшегося монаха и поднесли его к королю. Филипп махнул им рукой, они поставили его на землю и удалились. Филипп взглянул на монаха.

– Свершилось, сир. Старый дрок увял. – Произнес монах, поклонился и исчез в глубине строений замка.

Филипп улыбнулся, потом сделал серьёзное лицо, перекрестился. Он подошел у Рено де Даммартену, который вдумчиво рассматривал комбинацию шаров, сложившуюся на траве, обнял его и, радостно улыбаясь, сказал:

– Рено, старый дрок увял.

Рено не понял, переспросил:

– Что? Прости, Филу, не расслышал.

– Ну и хорошо. На сегодня игра закончена. Передай Клеману, чтобы срочно нашел мессира принца Ришара и пригласил его ко мне.

Ришар, как и ожидалось, пьянствовал с пуатевенскими рыцарями в кабаке ближайшего бурга. Он нехотя прервал застолье и направился к Филиппу. Прискакав в замок, Ришар взбежал по лестнице на третий этаж донжона замка, где его ожидал Филипп.

– Филу! Тебе опять не имётся! Я вынужден был прервать веселое застолье, бросить товарищей, кстати, я почти закончил одну миленькую и весёлую сирвенту. Хочешь, прочту?

Филипп нахмурил брови:

– Ты вечно пьян и весел, Ришар! А ведь сегодня утром скончался твой отец – король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, граф Анжу, Пуату, Мэн, Турень, Мортэнь, Бретань, божьей милостью Генрих II Плантажене – твой отец.

Ришар немного пошатнулся, невозможно было понять, то-ли он пьян, то-ли это он так удивился новости:

– Филу! И ради такой ерунды мог бы меня и не отвлекать! – резко отрезал Ришар.

– Что ты говоришь, Ришар! Твой отец умер! А ты плетёшь какую-то околесицу спьяну! Умер король Генрих! Твой отец!

– Да пошел он…

– Не гневи Бога, Ришар! Будь осторожен со словами.

Ришар вдруг взглянул на Филиппа каким-то странным взглядом, в котором проскочила жуткая холодная сталь:

– Это ты, король Филипп Французский, не забывайся и выбирай слова! Я больше не «Уи-Но», я – Ришар Первый Английский!

Филипп и раньше сталкивался с высокомерием и откровенным пренебрежением к своей персоне со стороны кузена Ришара, но сейчас он явно ожидал проявления такой агрессии со стороны английского принца:

– Вот, значит, как ты заговорил. Ладно. Подберу слова. Разрешите поздравить Вас, сир Ришар, с предстоящим помазанием на престол Англии, Нормандии и прочая, прочая! Так сойдет, Ришар? Хотя, подожди, забыл добавить: король умер, да здравствует король!

– Филипп, не зли меня! – начал заводиться Ришар.

– Неужели, Ваше королевское величество, Вы начинаете своё правление с мелких угроз! – В свою очередь начинал сердиться Филипп. – Может быть, Вы забудете и о своих обещаниях, сир Ришар?

Ришар действительно был сильно пьян, в его голове шумело, мысли путались, наскакивая одна на другую:

– О чем это ты, Филу?

– Естественно о том, о чем мы с тобой сговорились перед началом этой военной кампании. О землях части нормандского Вексена, Оверни и Берри.

– Это ты о Жизоре, что ли?

– Жизорский замок только небольшая часть нормандского Вексена. – не унимался Филипп, решив, пока не поздно, забрать хоть что-нибудь из ранее обещанного.

Ришар почесал затылок, немного подумал и сказал:

– Надеюсь, ты уже приготовил бумаги для дарения земель?

Филипп улыбнулся:

– Ну, я бы сказал так: здесь не идет речь о дарении. Больше подходит формулировка «в качестве компенсации за оказанные услуги…», тем более что твой отец уже утвердил сей Ордонанс, приложив свою королевскую печать.

– Ну, спасибо тебе, Филу, за старания по убийству моего отца и расчистке для меня дороги к трону Гильома Завоевателя?

– Побойся Бога, Ришар! Негоже государю разбрасываться такими словами.

– Бог с тобой, Филу. Забирай всё, о чем договорились, кроме Жизора и кастелянства вокруг него, оно мне самому нужно.

– Но, Ришар! Мы же договаривались. Ты же дал слово.

– Я дал слово, когда был принцем в изгнании. Теперь же я – король! Хочу – даю слово, хочу – забираю!

Филипп помрачнел. «Мерзкий ублюдок!» – подумал он, но вслух произнес:

– Конечно, Ришар! Мы, честно сказать, оба были порядком «навеселе», когда решали о компенсациях. Хватит и остального.

«Лишь бы не отказался и от остальных слов, рыжая скотина!» – Нервничал Филипп. – «Этот выродок анжуйских психов и взбалмошной Элеоноры может сотворить что угодно!»

Филипп взял в руку серебряный колокольчик и тихо позвонил. На удивление быстро отворилась крепкая дубовая дверь, на её пороге появился еще один монах, точная копия того, что был в Шиноне. В руках у него был готовый свиток пергамента. Филипп взял пергамент, развернул и, мельком пробежав глазами, протянул его Ришару:

– Ты прозорлив, король Ришар Первый Английский! Твой кузен, король Филипп Второй Французский уже, совершенно случайно подготовил документ.

– Там вычеркнули слово Жизор? – не глядя на бумагу, спросил Ришар.

– Вот, смотри, Ришар, я сам при тебе беру перо, макаю его в тушь и вымарываю слово «Жизор».

Филипп действительно запачкал какое-то слово. Ришар Кёрдельон улыбнулся и спросил:

– Пусть твой слуга подаст сургуч, я приложу свою печатку. – Он указал на резной перстень, крепко сидящий на его указательном пальце левой руки.

Слуги расторопно подали сургуч, разогрели его на свече, капнули на ленту, скрепляющую пергамент, после чего Ришар приложил перстень к документу.

– Дело сделано! – Улыбнулся Ришар. – Теперь я могу отправиться допить вино, заодно помянуть своего усопшего папашу?

– Дело сделано, сир Ришар. Поздравляю Вас, Ваше королевское величество. Но это ещё не всё.

– О чём Мы ещё забыли, милый кузен? – не понял подвоха Ришар.

– Так, о сущей безделице. Надеюсь, ты не станешь отказываться от богоугодного решения твоего покойного батюшки? – спокойным голосом сказал Филипп, сев в кресло.

– О чём это ты, Филу?

– О крестовом походе и сборе с народа и духовенства «Саладиновой десятины»?

Это был очень суровый налог, который мог обобрать и без того нищее население земель Плантажене, измученное военными поборами.

– Нет! Я и сам только о крестовом походе и помышляю! Бог ты мой.. – мечтательно закатил глаза Ришар.

«В точку!» – обрадовался Филипп.

– Значит, мы пойдем с тобой догонять Фридриха Барбружа, чтобы этот неотёсанный тевтон не умыкнул Иерусалим у нас из-под носа?

– Немедленно, кузен! Сразу же после коронации я, как следует, перетрясу всю добрую старую Англию с её шерстью, но добуду денег для похода. Решено! А теперь, разрешите откланяться.

Ришар ушел. Филипп сел в кресло и уставился глазами в пергамент.

«Получилось!» – обрадовался король. Теперь, для нормального поддержания сообщений между владениями Плантажене на континенте вбит крепкий клин. Земли Берри и Оверни лишают Плантажене возможности прямого прохода через центр Франции. Только через Марш, Лимож и Ангумуа. А там – Лузиньяны, де ла Марши, графы и виконты Лиможские с их взбалмошным епископом, графы Ангулемские! Вот уж подарочек я подготовлю Ришару! Недаром уже вошло в поговорку свойство этих вельмож к непостоянству и неверности! После Берри и они захотят освободиться от крепкой и жесткой руки Плантагенетов и, наверняка (он взглянул на серого монаха, который кивнул ему головой) захотят больше воли. Значит, они попробуют (а они попробуют) перенести оммаж ко мне. Но, воевать с этим буйным Ришаром?»

Филипп повел шеей в тугом воротничке рубахи. Третий сын покойного Генриха – Ришар Кёрдельон обладал еще большими военными талантами, нежели его отец. Это и пугало Филиппа.

– Рыцарство будет любить Ришара Кёрдельона Английского. – Громко вслух сказал король.

– Будет, Ваше величество. Но, по большому счету, вокруг Ришара будут виться только авантюристы, прихлебатели, наемники-маргиналы и прочие проходимцы. Народ и «спокойное дворянство», утомленное постоянными жесткими поборами и налогами Генриха, будет искать повода уйти из-под скипетра Ришара к тому, кто, хотя бы пообещает возврат к былым вольницам, частным войнам и малым налогам. – Тихим голосом произнес монах, всё ещё стоящий рядом с Филиппом.

Король поднял голову. Он удивился тому, как тихо и незаметно всё это время находился с ним поблизости этот человек.

– Спасибо. Тебя зовут брат Гуго, если не ошибаюсь?

– Да, Ваше величество. Ваш верный раб. – Поклонился монах.

– Слава Богу, что покойный дед не мешал Сугерию создать вас. – Вздохнул умиротворённо король. – Без вашей незаметной помощи мне и не помышлять одолеть таких страшных врагов короны.

– Благодарю Вас за оценку нашей скромной работы, Ваше величество. – Еще раз, не поднимая головы, произнес монах.

– Передай, пожалуйста, брату Раулю, чтобы запускал план по созданию паники и истерии в центральном регионе Франции: В Лиможе, Пуату, Ангулеме. Надо отрезать Аквитанию от Нормандии и Анжу, тогда и местные сеньоры взбаламутятся.

– Всё будет исполнено. Лузиньянов аккуратно оповестить, сир?

– Естественно! Пусть надеются на корону графов Маршских, на которую они претендуют уже лет сто с лишним!

Монах ушел также незаметно, как и тогда, когда он находился в комнате короля.

Филипп сел, сам налил вина в большой золотой кубок и, отпив большой глоток, стал вспоминать:

«Всю свою небольшую жизнь я только и делаю, что чищу Францию от всякой мерзости, грязи и пороков. Уже лет десять, как я приказал замостить камнем улицы старого Парижа. Народ поворчал, поворчал и утих. Грязь и вонь прекратилась. Теперь приятно ездить и зимой, и летом. Я выгнал торговцев и проституток с Кладбища Невинных, обнес его стеной, навел порядок. Изловил и сжег на кострах многих из еретиков и прочих проповедников, насаждавших вольнодумство и сеявших смуту в умах простого люда. Разбои и грабежи прекратились. Я выгнал из своего домена всю мразь: попрошаек, разбойников, потаскух, тех, кто не перешел под крыло смотрителя королевских притонов, и отселил их на восток, в Берри, ближе к границам Невера и Бургундии. В конце концов, я и мои воины перерезали весь этот сброд в ожесточенной битве при Ден-ле-Руа, убив более одиннадцати тысяч разбойников, еретиков и проституток. Одних только драгоценностей это побоище мне принесло в казну более, чем на 50000 турских ливров чистого дохода. Как же славили меня священники по всем городам и церквям! Ещё бы, одной церковной утвари из разграбленных этими сволочами монастырей и приходов было более, чем на 30000 ливров – целых пятьдесят подвод. Всё это вернулось церкви. Но, только в те места, которые были мои или лояльны мне, моей политике…»

Филипп отпил ещё вина и развернул карту королевства. Карты того времени даже отдаленно не были похожи на современные четкие географические или политические карты Европы. Тем не менее, при желании, можно было разобраться и в ней. Король прижал её с одной стороны кинжалом, с другой – кубком с вином и стал всматриваться:

«Так… Что мне досталось от отца. Только домен, плюс сеньории и кастелянства, разбросанные на северо-востоке королевства. Даже нормального сообщения между ними не было. Надо было полагаться на «благожелание» местных графов и баронов. Особенно крайний север: кастелянство Монтрей-сюр-Мер, окруженное со всех сторон фламандцами, кроме графства Понтьё, испокон века верного короне. Теперь же, после свадьбы с Изабеллой де Эно, её глупый дядя Филипп де Эльзас, граф Фландрии и Эно, разделил свои земли, дав за ней в приданое графства Вермандуа, Артуа, Валуа, графство Амьенское напополам с епископом, кастелянства Мондидье, Руа и Перонну. С Амьенским епископом я разберусь, он, можно сказать, ест с моей руки. Только вот полностью вступить в наследование этими землями я смогу после смерти графа Филиппа. Значит, возьмём его с собой в крестовый поход.

Крестовый поход! Ох, уж мне этот поход, опять столько денег на ветер выбрасывать. Лучше мне остаться здесь и попытаться еще чего-нибудь оторвать от соседей, у кого, что плохо лежит. Но я пойду в этот поход, чего бы мне это мне не стоило. Жаль, что малышу Людовику только три годика… Мал он ещё, но под присмотром бабушки и наместника королевства архиепископа Гильома Белорукого, надеюсь, вырастет в хорошего, зубастого правителя. Ой, прости Господи! Не собираюсь я ещё помирать! Не дождётесь!!! Лучше уведу с собой этого рыжего дьявола с его головорезами. А Рауль со своими «ребятами» пусть пока займется Жаном Сантерром и Ангумуа с Лиможем. Если же этот «доходяга» Жан не «поможет» развалить единство земель Плантажене, вынем, словно чёрта из коробочки, новорожденного Артура, пусть пока поживет со своей матерью Констанс де Бретань у меня в Париже, подрастёт, окрепнет.»

Филипп прервал свои размышления и взглянул в окно башни. Наступила ночь. Тёплая июньская ночь, напоённая ароматами яблонь, вишни, пением ночных птиц, стрекотанием сверчков. Король вдохнул свежего воздуха и вышел на террасу башни. Ночь разлилась перед ним в своём полном великолепии. Где-то слева внизу поблескивала гладь реки, проходившей возле замковых стен, омывая угловую сигнальную башню, на которой ремонтники заканчивали чинить крышу и машикули.

Удивительный 1189 год. С самого начала он складывался крайне удачно для короля. Филипп даже не верил первым донесениям своих агентов и эмиссаров. Англичане и нормандцы, словно крысы с тонущего корабля, толпами покидали островные свои владения и перебирались на континент, подальше от неразберихи, воцарившейся в Англии. Ришар исполнил своё обещание передать часть Вексена, немного отодвинув неспокойную и опасную границу Нормандии от земель Парижа. Отдав Берри, он сам разрубил свои единые владения на две части, скреплённые между собой крайне ненадёжной знатью Пуату, Марша, Ангумуа и Лиможа.

Решив дать себе отдых, Филипп крикнул постельничих и направился отдохнуть. Он честно заслужил небольшой перерыв в делах. Король помолился, лег в постель и проспал два дня кряду.

Весной 1195 года небольшой отряд неспешно приближался с юго-запада к Парижу. Всего их было около десяти человек, не считая оруженосцев с прислугой. Во главе группы всадников ехал молодой Ги де Леви. Он был одет в лёгкую кольчугу с кольчужным капюшоном, под которой был добротный пурпуэн.

Новый сюркот золотисто-желтого цвета со стропилами фамильного герба рода де Леви, утверждённый еще королем Филиппом Грешником, был препоясан богато инкрустированным на итальянский манер поясом, к которому крепился кошель и кинжал арабского вида с немного кривым лезвием, одинаково годившемся для нарезания пищи, охоты и рукопашной схватки. Меч в ножнах висел слева, к седлу была привязана секира для конного боя, явно тевтонского образца, и моргенштернс чуть удлиненной рукоятью. На голове у де Леви был легкий шлем-шишак с длинным, опускающимся почти до подбородка, наносником.

Одна интересная деталь вооружения выдавала в нем рыцаря, воевавшего в Италии – небольшой, цельно кованый металлический горжет-нашейник, поднимающийся до подбородка и состоявший из двух частей, скрепляемых между собой кожаными ремешками.

Это новшество только начинало входить в рыцарскую моду. Вообще-то, Ги после участия в постоянных боевых столкновениях под знаменем герцога Саксонии больше ценил практичность вооружения, но пребывание в северной Италии наложило и на нём отпечаток эстетичности, выразившейся, пожалуй, только в аккуратности пошива его одежд и тонкости прорисовки фамильного герба.

Большой нормандский щит был закреплен на его левой стороне седла так, что практически не затруднял движений при использовании меча двумя руками. Оруженосцы вели чуть поодаль его боевого коня, держа его большое боевое знамя квадратной формы с гербом и следами многочисленных ударов на древке, а также боевое копье-ланс. Остальное оружие и имущество везли три вьючные лошади.

С Ги следовали рядом семь конных рыцарей из числа его арьер-вассалов, вооруженные также основательно, но немного беднее, что, однако, не умаляло их боеспособности. Трое конников, двое из которых были итальянцы-арбалетчики, а третий – саксонский лучник Гюнтер, подарок герцога Саксонского, также были прекрасно вооружены.

Итальянцев звали Лучано и Чезаре Висконти. Оба они были мелкопоместные дворяне из обедневшей боковой ветви славных герцогов Висконти, подружившиеся с Ги во время итальянской кампании и, теперь, следовавшие за своим новым хозяином и другом повсюду.

Их дружба сложилась крайне интересно. Ещё, чуть больше года назад, они воевали друг против друга. Когда, после неудачной осады Вероны, Лучано и Чезаре были захвачены в плен, только Ги упросил разъяренного герцога не вешать их, а попросту отпустить. Итальянцы запомнили благородный и бескорыстный поступок Ги и, когда он был захвачен в плен контуженный, с кровавой и уже начавшей загнивать рубленой раной лба и лица, выкупили и выходили его, заслужив подозрение, недоверие и ненависть мнительных итальянцев-соратников. Таким образом, они стали вне закона у себя на родине.

Теперь они ехали вместе, чтобы мечами и стрелами послужить сюзерену их друга и хозяина – королю Филиппу Французскому. Отряд весело миновал предместья Парижа, подъезжая к городу с левой стороны Сены, еще не обнесенной сплошной стеной.

Даже с религиозной стороны, Париж того времени был менее значительным городом чем, к примеру, Орлеан, Санс или другие города королевского домена. Управлялась епархия Парижа простым епископом, подчиненным архиепископству Санса.       Тем не менее, Ги и его спутники невольно залюбовались уютным и умиротворяющим видом раскинувшегося прямо перед ними, в излучине Сены, богатой в этом месте островами, городом королей Франции.

Иль де Франс, а в особенности, земли Парижа, были плодородны и богаты своими монастырями, ярмарками и торгами.

В Париже, у подножия горы святой Женевьевы, помимо монастыря Сент-Женевьев, располагались монастыри и аббатства Сен-Медар, Сен-Виктор, Сен-Венсан и Сент-Круа, Сен-Марсель, старинная, ещё с эпохи Меровингов, церковь, которую все называли именем умершего давно парижского епископа Германа – Сен-Жермен-де-Пре.

В общем и целом, Париж был довольно небольшим городом, больше смахивающим на укрепленную крепость, благодаря стенам старого острова Сите, построенных еще пару столетий назад из страха перед новыми нашествиями норманнов.

Над городом главенствовал храм Святой Девы Марии Парижской, реконструкцию которого начал Сугерий еще при Людовике Воителе, а закончил Людовик Младший.

Отряд, во главе с Ги де Леви, миновал королевскую заставу возле каменной ограды монастыря Сен-Венсан, и углубился в маленькие и извилистые улочки левой части города, через холмы левого берега, выехали на улицу Сен-Жак, держа путь у Пти Шатле, крепости возле Малого моста, сплошь застроенного домами жителей и торговцев. Было видно, что крепость, это предмостное сооружение, недавно обновляли и реконструировали, приведя её к, более современным, требованиям обороны и фортификации. Были достроены бревенчатые и каменные машикули на башенках и куртинах, обустроен барбакан перед главной мостовой башней, углублен ров, с внутренней стороны которого были вбиты острые колья, мешавшие подобраться ближе стенам.

– Белиссимо! – улыбнулся Лучано, весельчак и балагур, утомлявший всю дорогу до Парижа, отряд своими шутками, историями на ломаном французском языке. Они с братом только начали изучение «языка любви и поэзии», как Лучано метко обозвал изучаемый им и братом французский язык.

Рыцари, видевшие прекрасные замки Италии, засмеялись громким хохотом, заставив нескольких коней подняться на дыбы, а прохожих и зевак, толкавшихся возле импровизированного рынка возле крепости, шарахнуться в сторону.

Комендант гарнизона Пти Шатле, седой старый рыцарь в добротно подогнанном пурпуэне и легком вооружении, всмотрелся в герб подъехавшего к нему рыцаря и сказал:

– Какая надобность заставила, если не ошибаюсь по гербу, шевалье де Леви младшего, сына шевалье Филиппа, бившегося со мной, плечом к плечу, под стенами Сен-Жан-де-Акр, прибыть в королевский город Париж? Я, рыцарь Бертран «Ворон» де Кювре, комендант крепости Пти Шатле.

Ги поклонился в седле.

– Я и мои рыцари прибыли засвидетельствовать своё уважение нашему верховному владыке – Его королевскому величеству Филиппу, Божьей милостью королю франков. Со мной рыцари моего «копья», оруженосцы, слуги и рельеф за оммаж по случаю принесения вассальной клятвы.

Ги указал рукой на воинов и вьючных лошадей своего отряда.

– Без специальной подорожной бумаги, подписанной королем или его Курией, въезд в город Париж, равно как и передвижение вооруженных отрядов по землям королевского домена запрещено. Но, зная Вашего покойного отца и нужду, вынудившую Вас отправиться в столь благородное путешествие, я пропускаю Вас и ваших людей в Сите. Его величество сейчас находится во дворце, разбирает бумаги.

Рыцарь поклонился и подал знак охране опустить мост и пропустить отряд в Сите Парижа.

Ги задержался на мгновение. Ему не терпелось спросить рыцаря, как в точности погиб его отец:

– Мессир Бертран! Не откажите в любезности и скажите мне, как погиб мой отец?

Бертран нахмурился, помялся немного с ноги на ногу, и ответил:

– Как и подобает верному паладину. С мечом в руках, охраняя сон и покой короля Филиппа, лежавшего в своей палатке больным и беспомощным. Наемные убийцы, гашишины поганые, были подосланы Старцем Горы по наущению этого нечестивца Ришара Кёрдельон, чтобы убить короля франков.

Ваш батюшка, после того, как погибла почти вся стража короля, в одиночку прикончил своим мечом и шестопером около девяти человек. Он выпустил из рук свой меч и испустил дух только после того, как подоспела подмога, и королю ничего не стало угрожать. Его так и похоронили с мечом в руке – так крепко была она сжата! А ломать пальцы такому храброму рыцарю, даже для того, чтобы извлечь из них меч – нельзя! Видимо, так было угодно Богу, чтобы Ваш отец ушел в мир иной с мечом в рука. Будет и на небе служить в Христовом небесном воинстве. – Старик вытер набежавшую слезу воина и перекрестился. – С Богом, сынок! Ступай, король будет несказанно рад прибытию доброго меча!

Ги еще раз поклонился старому рыцарю и махнул рукой отряду, давая команду к началу движения. Они въехали в Сите Парижа…

Старый город предстал перед отрядом во всем своем великолепии. Это был, действительно, политический, юридический и религиозный центр Франции. Улочки были наводнены народом, спешащим куда-то по своим делам.

На западном крыле острова располагался официальный королевский дворец, в котором заседал король и его Курия, нечто похожее на современное правительство, здесь же находилась Счетная, или Шахматная Палата – практически похожая на современное министерство финансов и скопированная у англичан, известных мастеров по учету и контролю доходов и налогов того времени. Стыдного в этом ничего не было, никогда было не грех поучиться у врага, особенно в том, что у него получалось лучше других.

Палата законников располагалась также рядом с Курией. Восточное крыло острова украшал громадный белый собор Божьей Матери Парижской, вокруг которого располагалось множество богословских, математических и юридических школ – практически готовый прообраз знаменитого Парижского университета, который будет утвержден указом короля Филиппа немного позднее. Дворец епископа располагался также на восточной стороне острова.

Приказав слугам искать гостиницу или постоялый двор для ночлега, Ги направился прямиком во дворец короля.

После небольшого уточнения своего имени, ранга и прочих бюрократических нюансов, учиненных Ги де Леви и его оруженосцу со стороны королевских нотариусов, молодой рыцарь был допущен к королю.

– Прошу вас, мессир рыцарь, говорить коротко и по делу, Его величество сейчас очень занят. Дорога, буквально, каждая минута его драгоценнейшего времени. – Проинструктировал ещё раз Ги де Леви королевский герольд.

Ги кивнул в ответ. Двери растворились, впуская де Леви в просторную сводчатую залу. Окна были раскрыты настежь весеннему свежему воздуху и ярким лучам майского солнца. Прямо посередине комнаты располагался большой дубовый, добротно сделанный, но без вычурности, стол. Неподалеку от стола располагались кресла с высокими резными спинками, украшенные королевскими лилиями Капетингов. Одно кресло, это был трон короля, находилось с торца стола, на небольшом возвышении. Всё помещение было проникнуто спокойным величием и, одновременно, смирением и скромностью. Группа людей столпилась возле стола, разбирая какие-то бумаги, оживленно жестикулируя и споря.

Никто не обратил внимания на вошедшего Ги де Леви, что дало рыцарю внимательно присмотреться к собравшимся в комнате вельможам и попробовать отыскать среди них короля Филиппа. Ги смутно помнил высокого подростка с крупным носом и кучерявыми густыми волосами.

В это время герольд короля ударил посохом об пол и громко произнес:

– Мессир шевалье Ги де Леви прибыл для принесения оммажа за прямое владение замком, землями, мостами, реками, мельницами, угодьями, деревнями и сервами к Его королевскому величеству Филиппу Второму, королю франков… Дальше следовало перечисление званий и титулов верховного сюзерена.

Вельможи расступились и почтительно поклонились Ги де Леви. Все, кроме высокого, худого и лысеющего человека с немного дергающимся лицом. Это был король Филипп Второй Французский!

Филипп подал рукой жест, приглашая подойти де Леви, и посмотрел на него в упор своими, до удивительности, спокойными и ледяными глазами, столь контрастирующими с его нервным и измученным лицом.

Ги де Леви поклонился присутствующим сеньорам, потом встал на оба колена перед королем и своим повелителем. Герольд и нотариус зачитывали по собственным названиям всё имущество семьи де Леви, за которую молодой Ги приносил оммаж. По окончании процедуры перечисления феода, король принял в свои большие и крепкие руки воина ладони Ги де Леви и произнес:

– Принимаю тебя, шевалье Ги де Леви, сына Филиппа де Леви, внука Мишеля де Леви, правнука Годфруа де Леви, епископа Шартского в свои прямые вассалы от вышеперечисленных и поименованных владений. Встань!

Ги де Леви поднялся, и король троекратно поцеловал его.

– Вижу у тебя прекрасную выправку, шевалье. – Удовлетворенно произнес Филипп, осмотрев осанку и вооружение Ги. – Кем и где был посвящен в рыцари, участвовал ли в сражениях в Европе, где и на чьей стороне, знаешь грамоту, счет и латынь? – засыпал вдруг вопросами король.

– Пояс и шпоры мне вручил граф Годфруа де Нанси в 1190 году.

– Хороший воин и христианин, – удовлетворенно кивнул головой король.

– После посвящения в рыцари поступил на службу герцогу Саксонии и воевал со славянами-язычниками и с мятежниками в северной Италии. Желаю поступить в услужение к Вам, Ваше величество! – бодро и коротко отрапортовал Ги де Леви.

Филипп улыбнулся. Среди его приближенных, хранивших напряженное молчание, пролетел радостный вздох. Давно уже никто из них не видел Филиппа улыбающимся.

– Ги де Леви… – задумчиво произнес Филипп. Внезапно, его глаза загорелись, он приблизился на шаг к Ги и, положив ему руку на плечо, произнес:

– Твой род хороший. Я знал твоего отца. Он погиб, защищая меня от этого дьявола Ришара и его наемных убийц. Клеман! – Филипп обратился к невысокому коренастому рыцарю в пурпуэне, на котором был вышит герб Клеманов – на лазоревом поле серебряный крест. – Примешь шевалье де Леви в свой отряд и, завтра же на освобождение Амьена, окруженного злодеем Меркадье и его сворой.

Ги де Леви поклонился. Король еще раз взглянул на него и переспросил:

– Сколько воинов и лошадей привел с собой?

– Полное штатное копье, сир, как и положено рыцарю-баннерету. По три лошади на каждого рыцаря и по две на оруженосца и прислугу.

Филипп улыбнулся, довольно потер руки и сказал:

– Полное копье. Это хорошо – десять рыцарей. Есть ли среди них стрелки? Мастера по осаде?

Де Леви поклонился:

– Есть, сир. Двое итальянцев-арбалетчиков и лучник Гюнтер-саксонец. Вся прислуга имеет снаряженные арбалеты с воротом и по пятьдесят болтов, не считая зажигательных. Гюнтер обучает моих поваров и сервов управляться саксонскими луками. Итальянцы знают добротно осадное дело, неплохие инжениаторы.

– Требюше сделают? Малый замковый камнемет? – Живо поинтересовался король.

– Да, сир. Чезаре однажды сделал малый требюше по заказу герцога Саксонского и умеет чинить трофейные камнеметы и прочие осадные машины.

– Ступай. Свой рельеф за вступление во владение феодом оставь себе, пойдет в уплату военных услуг за «шевоше» в отряде мессира Клемана. Отдыхай, через два дня выступаете. Люди мессира Клемана тебя найдут завтра и укажут место и время основного сбора.

Когда Ги де Леви покинул королевский дворец, Филипп подозвал к себе Клемана:

– Присмотрись к мальчишке. Такой ли он шустрый и сноровистый, как сказал. Запускай его в самое пекло. Выплывет и не подведет – стало быть Богу угодно, тогда после шевоше ко мне на личную беседу его. Засомневается или струсит – стало быть не свезло. Но все равно приглядись к нему. Не верю я, что у его отца мог родиться сын иного характера.

Молчаливый и невозмутимый Клеман кивнул, не проронив ни слова. Он знал, что только беспредельно верных и храбрых воинов Филипп допускает до своего ближнего круга. Круга общения, круга друзей, круга крайне деликатных поручений.

Выйдя из дворца, Ги увидел одного из своих слуг, терпеливо поджидающего его. Они направились в один постоялый двор, сразу возле Пти Шатле, где разместился его отряд.

– Король принял нас в своё воинство! – радостно сообщил де Леви воинам, расположившихся за большим столом. – Нам даже назначили штатное жалование, как и всем королевским воинам!

– Ура королю Филиппу! – крикнули воины и подняли кубки с вином…

На следующий день к Ги прибыл посыльный рыцарь от мессира Жака де Клемана, который передал место и время основного сбора рыцарей отряда, идущего для снятия осады Амьена. Ги прекрасно знал места и попросил передать мессиру коннетаблю, что будет поджидать отряд в трёх лье южнее Амьена, на опушке дубового леса, возле креста Святого Этьена…

Отряд выступил в поход вечером этого же дня и через неделю добрался до условленного места встречи с основными силами. Слуги быстро соорудили лагерь в лесочке, укрепив его по периметру частоколом и замаскировав так, что даже с расстояния в тридцать шагов его не было видно. Конюшие и остальная прислуга под присмотром Чезаре занималась заготовкой бревен для наращивания частокола, чтобы разместить под нормальной защитой воинов мессира Клемана. Ги де Леви, Лучано и Гюнтер-саксонец отправились на разведку, чтобы определить угрозу городу и отряду со стороны наемников Меркадье.

Амьен был блокирован грамотно. Видно, как спокойно и основательно наемники и рутьеры Меркадье готовились к его предстоящему штурму. Тонкий взгляд Ги определил, что воинов у Меркадье порядка пяти сотен, из которых только треть были похожими на рыцарей или оруженосцев, остальные же были обычными брабантскими и фламандскими рутьерами, которые были грозной и опасной силой. Этот сброд в бою, как правило, старался не брать в плен рыцарей, отдавая предпочтение убийству и грабежу тел воинов. Только присутствие короля и, иногда Меркадье, удерживало их от поголовного убийства благородных воинов. Рутьеры понимали, что им мало перепадет в случае выкупа живого рыцаря, так как львиную долю денег забирал себе Меркадье и сам король Ришар. Лучше грабить трупы и обозы разбитого врага, чем дожидаться крох от доли.

Вернувшись в лагерь, Ги собрал импровизированный совет:

– Ребята! Не знаю точно, сколько приведет с собой рыцарей мессир Клеман. Могу сказать только одно – будет жаркая битва.

Рыцари кивнули головами, соглашаясь с командиром. Только Лучано весело скривился и произнес:

– Ерунда. Они расположились грамотно, но… – он многозначительно закатил глаза, – только для штурма бедного города. Атаки с тыла они не выдержат. Если ударить …

И он подробно изложил своё видение предстоящего боя. Ги и остальные воины согласились.

На следующий день к кресту Святого Этьена подъехал большой отряд рыцарей и конных стрелков, человек триста, или около этого.

Клеман, его трудно было не узнать, вертел головой, высматривая отряд де Леви. Ги выехал из леса.

– Добрый день, мессир коннетабль. – Приветствовал он Жака де Клемана. – Лагерь развернут и готов к приему ваших воинов.

Коннетабль махнул рукой, и отряд двинулся за ним в лес. Лагерь приятно удивил коннетабля.

– Молодец, юный де Леви. Может, ты сможешь мне рассказать и о приготовлениях англичан?

– Да, мессир Жак… – и де Леви подробно рассказал Клеману и остальным командирам о приготовлениях англичан, их приблизительной численности и слабых местах их позиции.

Клеман повел бровями, жестом подозвал какого-то странного монашка в сером балахоне и что-то тихо шепнул ему. Монах поклонился и исчез. Вернулся он только под вечер, когда стали расставлять ночные караулы. Он незаметно прошмыгнул в палатку к Клеману…

– Ги де Леви! – Громко крикнул Жак де Клеман, приоткрыв полог своей палатки.

Ги, поправляя меч, вошел к коннетаблю. В палатке уже стояли все командиры.

– Проходи, Ги. Наш совет открыт. – Начал Клеман. – Сведения, предоставленные нашему вниманию, мессиром де Леви оказались точными, четкими и грамотными. Я решил атаковать англичан на рассвете, после утренней молитвы. Атаковать будем, мессиры рыцари, тремя колоннами, как и предложил ранее мессир де Леви.

Ги зарделся от смущения. Клеман подошел и похлопал его по плечу.

– Молодец! Посмотрим, чего ты стоишь в бою, делом покажешь, а не языком. Твоя задача простая: возьмешь еще два полных копья из знамен сеньоров Симона де Нофль и Жана де Бомон, – мессиры, чьи имена назвал Клеман, поклонились, – и атакуй центр рутьеров. Там, наверняка, будет этот мерзавец Меркадье! Не увлекайся! Постарайся сделать больше шума и огня. Пусть твои рыцари не увлекаются ловлей пленных. Если вдруг попадется рыцарь, пусть уж сервы его вяжут и быстренько увозят от греха подальше. Потом разберемся с ними. Особо не церемонься с ними, руби их, жги направо и налево! Самое главное – создай больше шума! После этого тебя могут окружить! Не увлекайся! Сразу же пробивайся к главным городским воротам. Там будет действовать мессир де Марли со своими кузенами де Монморанси.

Названные сеньоры поклонились. Клеман продолжал:

– Сеньоры Монфор и Мовуазен! За вами общий резерв в пять полных копий! Сами разберетесь, в случае чего. – Мессир Жак нарочито просто обращался к столь знатным рыцарям. Он и имел на то право, ведь с они бок о бок прошли не одну стычку с врагами Франции.

Рыцари молча поклонились.

– Главную колонну поведу я! Это шесть полных копий мессиров де Гарланда-младшего, де Мелло, де Нантейль, де Ришбур, де Пуасси, де Иль, и моё личное знамя, чуть не забыл, господа! – рассмеялся Жак де Клеман.

Совет завершился, все разошлись по отрядам…

На следующее утро, после походной утренней молитвы, к Ги де Леви прибыли два копья, каждое по десять рыцарей, не считая оруженосцев и прислуги, присланные мессирами де Нофль и де Бомон. Ги придирчиво осмотрел воинов и остался, в целом, доволен экипировкой, внешним видом их и их коней. Отряды выстроились и тремя колоннами выдвинулись по направлению к Амьену.

Около девяти часов утра три колонны незаметно приблизились к лагерю рутьеров Меркадье. Клеман поднес к губам рог и протрубил, крикнув клич:

– За короля Филиппа и Божью Матерь Клеманскую!!!

Три колонны, словно три серебристые гусеницы, быстро сожрали расстояние в пятьсот ярдов и устремились на врага…

Ги врубился в ряды палаток и понесся, рубя мечом налево и направо, по направлению к большому, богато украшенному шатру. Своё копье он оставил в теле первого подвернувшегося ему конного воина. Оруженосцы быстро вручили ему второй боевой ланс, который с треском разломился о щит какого-то пехотинца. Рыцари построились неким подобием журавлиного клина, его острием был де Леви, сея ужас, панику и опрокинутых врагов на своем пути.

Арбалетчики Меркадье попытались построиться, чтобы успеть произвести залп, но… Лошадь де Леви подмяла нескольких фламандцев.

Ги мельком увидел перекошенный рот и широко раскрытые глаза арбалетчика, пришпорил коня и понесся дальше, прямо на Меркадье и его рыцарей, уже успевших сесть на коней.

Всадники сшиблись. Конь под Меркадье присел на задние копыта от мощного удара копья де Леви, предусмотрительно поданного ему оруженосцем, еле успевавшим за своим хозяином.

Ланс застрял в крупе животного. Меркадье, надо отдать ему должное, успел отвести страшный удар ланса от себя, направив его в коня. Конь пронес Ги дальше по инерции, прежде чем де Леви развернул его для повторной атаки. Меркадье успел выскочить из седла и, схватив большую брабантскую пику, заканчивающуюся неким подобием косы, ожидал его.

Ги поддал шенкелей коню, выхватил меч и понесся на врага. Меркадье умело отскочил в сторону и, взмахнув пикой, подсек передние ноги коня Ги де Леви. Ги, быстро высвободив ноги из стремян, успел плюхнуться на землю сбоку от коня так, что раненое животное не придавило его.

Он прикрылся щитом и побежал на Меркадье. Они схлестнулись в яростной рукопашной схватке.

Ги почувствовал, что столкнулся с сильным и опытным противником. Меркадье был старше Ги, выше его ростом и крупнее в плечах. Он орудовал мечом с рукоятью в полторы руки так ловко, что даже новые итальянские приемы де Леви были бессильны. Ги, краем глаза стал замечать, что большая часть его воинов оттесняется несколько в сторону от него.

Рутьеры быстро перестроились и взяли себя в руки. Это были опытные бойцы. Круг вокруг де Леви постепенно сужался. Ги видел, как выбили из седел нескольких рыцарей из приданных ему копий, вздумавших биться поодиночке, а не сплоченной группой.

Щит трещал под яростью ударов меча Меркадье. Ги и не помышлял об атакующих действиях, он занял позицию защиты, выбирая оптимальный момент для контрвыпада. К Меркадье присоединились еще два рыцаря.

«Дело плохо! Ладно, еще посмотрим, кто кого!» – подумал Ги, сплюнув на землю.

– Рыцарь! Сдавайся! Мне уже неинтересно с тобой биться! – Крикнул ему Меркадье. – Я отошлю тебя в подарок своему господину, королю Ришару Кёрдельон, пусть он позабавится, глядя на то, какие сопляки остались у короля Филиппа после бойни, устроенной ему год назад на Эпте, при Фретевале!

– Да пошел ты! Пёс! – огрызнулся де Леви. Не тебе, грязный провансальский наемник, насквозь протухший своим не менее мерзким сыром, брать меня в плен!

Ги решил погибнуть, но попытать забрать с собой Меркадье на тот свет, чтобы предоставить этого урода судье, более великому, чем любой земной владыка. Он быстро снял с руки щит и врезал им, словно боевым цепом, одному из рыцарей Меркадье по шлему. Тот неуклюже пошатнулся и упал. Эта заминка позволила Ги отступить к телу его коня, бьющегося в агонии, выхватить моргенштерн.

Теперь, вооруженный мечом и моргенштерном, Ги де Леви стал более опасен для противника.

– Как твоя родовая фамилия, щенок? – Крикнул Меркадье, кивнув второму рыцарю головой. Рыцарь окружать де Леви, чтобы нанести внезапный смертельный удар со спины. – Я хочу знать, кто это такой смелый, что позволяет тявкать на правую руку Львиного Сердца!

– Ги де Леви! – выдохнул де Леви и резким ударом меча заставил раскрыться второго рыцаря. Следующий удар моргенштерна по шлему рыцаря был страшен и быстр.

Но Меркадье не ждал своей очереди. Он бросился на Ги, чем застал его не совсем подготовленным к отражению атаки. Меч Меркадье выбил моргенштерн де Леви из руки. Ги чудом увернулся, правда, сильно поранил левую руку.

Вдруг, откуда ни возьмись, из пыли боя, поднятого конями, появился тот самый, невзрачного вида, монах, которого он видел у Клемана. Монах схватил немного ослабевшего де Леви за кольчужный капюшон и крикнул:

– Запрыгивайте за мою спину! Приказ Клемана! Пробиваемся к воротам!

Ги, словно в тумане, запрыгнул за спину монаха и понесся к воротам. Он обернулся еще раз и увидел, как Меркадье упал на колени и орал от злости…

Вторая и третья колонны Клемана умело расшвыривали наемников, заставляя их в панике бежать из лагеря по направлению к ближайшему леску. Меркадье, поняв, что бой проигран, осада прорвана, решил отступать…

Подходы к главным городским воротам были отбиты отрядами де Марли и его кузенов Монморанси. Повсюду валялись тела убитых наемников. Гарнизон города открыл ворота и вышел в контратаку, возглавляемый местным епископом…

Вечером к легкораненому де Леви, грустно сидящему возле своей палатки, подошел коннетабль Жак де Клеман и тихо сказал:

– Каковы потери?

Ги поднял голову, ему было немного стыдно смотреть в глаза коннетаблю, ведь он позорно был спасен каким-то монахом:

– Три рыцаря из копья, присланного мессиром де Нофль, один оруженосец из состава копья, присланного де Бомоном. Из моего копья только пятеро раненых, слава Богу, все легко. Убито пять декстриэ и шесть ронкинов.

– Пришлешь счет моим писцам, оплатим все твои убытки. Да, забыл сказать. Ты – молодец! Такой храбрости я не видал давно!

Ги вскочил на ноги:

– Мессир коннетабль! – Слова путались у Ги де Леви. – Какая, к дьяволу, храбрость! Меня, словно нашкодившего мальчишку, подхватывает и спасает, бросая в позор бегства, какой-то монашек! Такого позора я, боюсь, не переживу!

Клеман, прищурившись, посмотрел на де Леви:

– Ой! Молодой ты/. Сразу видать. И глупый ты еще в придачу! Если все начнут так, как ты, биться в стыде – кто тогда останется защищать своего короля! Этот монашек, между прочим, младший правнук того самого де Шомона, знаешь такого? Слыхивал?

Ги кивнул в ответ.

– То-то! Твой славный, царствие ему небесное, прадед постригся в монахи только из-за того, что не смог вытащить Шомона живым из пекла Бремульской битвы! Этот же – стал монахом, причем… – Клеман замялся, – но это потом, в том числе и для того, чтобы спустя почти много лет вернуть долг тебе.

Ги смотрел на коннетабля широко раскрытыми, еще по-детски наивными, глазами.

– Успокойся, малыш! Я старше тебя, знал твоего отца… Он смог бы гордиться тобой, если бы был жив! Да и сейчас, я уверен, он смотрит с неба и говорит всему небесному воинству: «Глядите! Это мой сын!».

– Спасибо на добром слове, мессир Жак. Могу ли чем-нибудь вознаградить этого монаха? Даже не знаю его имени.

– И, слава Богу, что не знаешь… всё, но со временем. Пока самым лучшим для него подарком будет то, что ты забудешь его лицо и то, что он – потомок дворянского рода де Шомон.

– Не понял?

– Со временем, надеюсь, поймешь. Как и многое другое, что может поначалу показаться плохим и не соответствующим идеалам рыцаря, но, крайне нужного короне.

– Благодарю Вас, мессир Жак, за добрые слова.

Жак де Клеман улыбнулся и, потрепав светлые волосы Ги, добавил:

– Как себя чувствуешь? Рана не серьёзна?

– Мелочь. Только мякоть мне слегка зацепил, паскудник!

– Вот и хорошо. Тут, такое дело… возьмешь письмо с докладом королю, своих людей, и в путь сегодня же! Коней выбери самых лучших среди трофейных, некоторые есть очень знатные, даже в стальной броне! Просто мечта! – Клеман причмокнул языком от удовольствия, сказав о трофейных конях. – И, про счет об убытках не забудь. Король щедро награждает свои верные мечи!..

В ночь отряд, ведомый Ги де Леви, выступил в Париж. Дорогу проделали быстрым маршем, делая короткие привалы, питаясь солониной и рискуя загнать коней.

В Париже он оказался к утру пятого дня перехода, но практически сразу, лишь немного приведя в порядок пыльную одежду, влетел во дворец короля, громко крикнув часовым:

– Срочное письмо королю от мессира Жака де Клеман!

Рыцари, осмотрев внимательно оттиск печати с гербом Клемана, пропустили Ги к королю…

Несмотря на раннее утро, Филипп был уже на ногах. Всё в той же комнате, где и увидел его Ги де Леви, он вместе со своими советниками снова рассматривал какие-то документы, делал заметки на листах пергамента, выслушивая доклады бальи и Прево о поступлении налогов. Доложили о прибытии гонца. Филипп поднял голову и сказал:

– Впустить немедленно! Олухи! Я жду известий от Клемана!

Ги вошел, поклонился, подошел к королю и, встав на одно колено, протянул письмо.

Филипп мельком взглянул на него и, нервно сорвав печать, стал вчитываться в депешу Клемана. Чем больше он читал, тем веселее становилось его лицо.

Один раз, правда, мелькнула легкая тень, толи испуга, толи чего другого, но в целом король остался доволен содержимым донесения. Он несколько раз бросал быстрые взгляды на Ги, чем вгонял де Леви в краску смущения.

– Ты, шевалье де Леви, не обманул наших ожиданий! Мало сказать! Ты приятно удивил нас!

Король жестом приказал де Леви встать рядом и пригласил советников подойти к нему ближе.

– Сеньоры! Представляю Вам молодого рыцаря Ги де Леви! Этот рыцарь, словно бешеный лев, наскочил на самого Меркадье и чуть, жаль, не укокошил правую руку моего врага – короля Ришара Кёрдельон! Клеман пишет, что сей молодой рыцарь весьма грамотно организовал лагерь для армии мессира Клемана, провел умело разведку и определил слабые места врага. Именно атака, предпринятая сеньором Клеманом по плану мессира де Леви, завершилась полнейшим разгромом англичан и освобождением Амьена.

Советники обступили Ги, наперебой поздравляя его.

Филипп кашлянул, давая понять, что еще не закончил:

– Мы приятно поражены Вами, мессир де Леви. Мы счастливы, видеть Вас в рядах королевского войска. Моим ордонансом Вы будете назначены командиром большой роты, с правом самостоятельного ведения боевых действий на границах Пуату, Марша и Ангумуа.

Ги еще раз поклонился королю. Филипп махнул рукой, давая понять, отпускает пока Ги де Леви.

Ошарашенный он уехал из дворца и разместился в том же постоялом дворе, что и первый раз. Не успели обалдеть рыцари его отряда от рассказа Ги, как к нему подошел невзрачного вида монах и на ухо произнес:

– Король требует вас немедленно. Идете только вы один. Никто. Повторяю, никто не должен знать, куда и зачем вы идете. Равно, как и то, о чем вы будете говорить с Его величеством.

Ги быстро встал и пошел за монахом. Оруженосцы и несколько рыцарей решились сопроводить своего господина, но резкий взгляд Ги заставил их сидеть на местах…

Где-то в августе 1198 года, во время одного из налетов, передовой отряд Ги напоролся на засаду, устроенную Меркадье специально против Ги де Леви. Ввязавшись в бой, Ги вдруг понял, что события последних пяти дней, когда его, словно кабана, оттесняли именно в сторону этой ложбины, были не случайны. Чувствовался холодный, грамотный и расчетливый ум отличного стратега.

Это был Меркадье.

Ги на ходу перестроил отряд. Вперед, неожиданно для англичан, он поставил конных арбалетчиков, чьей задачей было просто попытаться смести массированным залпом часть передних рядов пикинеров и павезьеров, чтобы конные рыцари смогли врубиться в их ряды и попробовать пробить дорогу к спасению из ловушки.

Чезаре командовал второй волной арбалетчиков, а Лучано – первой, самой опасной.

– Не беспокойся, кондотьере Ги! – Усмехнулся Лучано, назвав Ги де Леви на итальянский манер, и повел рысью свою первую волну стрелков. Лучано все еще часто путал и мешал итальянские и французские слова только тогда, когда начинал нервничать. Грянул залп, но он не дал полностью ожидаемого результата.

Первые ряды конных стрелков перестроились, дав возможность выстрелить второй волне, ведомой Чезаре. Их залп оказался более кучен и точен, сразу пробив две большие бреши в рядах наемников-пикинеров.

Ги понял, что именно сейчас пора вводить тяжелых рыцарей. Пикинеры в небольшом замешательстве, но могут появиться арбалетчики врага и тогда…

– Вперед, сеньоры! Готовьте лансы, коли пришла наша пора! – Крикнул Ги и пришпорил коня. Девяносто тяжелых воинов, из которых в первых рядах мчались тридцать рыцарей Ги, а за ними оруженосцы и слуги, устремились стальной лавиной на пикинеров, начавших перестраивать ряды, чтобы заткнуть бреши.

Они почти успели, но…

Рыцари проткнули и разорвали поредевшие ряды пикинеров, многие из которых бросили свои позиции, испуганные видом мчащейся на них тяжелой феодальной конницы французов. В большой прорыв, словно в разорванную плотину вода, прорвались и остальные воины Ги, ведомые Чезаре и Лучано, который замыкал, возглавляя первую линию атаки, ставшую теперь арьергардом отряда.

Кольцо ловушки разорвалось, и птичка выпорхнула из клетки, когда подоспевшие брабантские арбалетчики дали залп в спину уходившей колонне французов.

Залп был не прицельный, наугад. Болты поранили много коней стрелков, ранив и убив всего пятерых. Часть стрелков успела заскочить за спины товарищей, притормозивших своих коней, чтобы подобрать упавших.

Лучано и еще человекам двадцати арбалетчиков не повезло. Спасения не было. Они знали, что рутьеры Меркадье не берут в плен никого. Тем более, если это, надоевшие всем англичанам, воины большой роты де Леви.

– Каре! Каре! Сеньоры арбалетчики, Аттентьёне! Каре!

Оглушенные падением с коней арбалетчики с трудом собрались в нечто, напоминающее каре. Копий у них не было, только мечи и секиры. Времени для перезарядки арбалетов тоже не было, их охватывал в кольцо беспощадный враг.

Меркадье подъехал к окруженным воинам:

– Уроды! Случаем, нет ли среди вас одного мерзкого ублюдка по имени де Леви? Если отдадите мне его живым – отпущу на все четыре стороны!

Лучано выкрикнул:

– Де Леви спокойно ушел, оставив тебя с носом, провансальский выродок!

Меркадье рассмеялся:

– О! Слышу, родную до боли, итальянскую речь! Выходи, земляк! Посидим, вина выпьем, о родине поболтаем!

– У тебя, ля провансале дьяволо, нет нигде родины! Ты сдохнешь, и собаки будут гадить на твои кости!

Меркадье поморщился, повернулся к командиру арбалетчиков и сказал:

– Расстрелять всех!..

Раненого Лучано откопали среди тел арбалетчиков и принесли к Меркадье.

– О! Какой, однако, живучий итальяшка!

Он наклонился над телом раненого Лучано.

– На колени перед потомком герцогов Висконти! – Открыв глаза, прохрипел раненый Лучано.

– Ах, ты, тварь! – Замахнулся мечом Меркадье.

– Подожди, Меркадье! – раздался властный голос. В палатку вошел Ришар Кёрдельон.

Он посмотрел на раненого.

– Это не де Леви! Тот рыжеватый, почти как и я! А этот, кучерявый и чернявый, прямо как Танкред ди Лечче, которого я обобрал в Сицилии в самом начале крестового похода. Отвечай – кто ты?

Он посмотрел на раненого.

– Узнаешь меня? Я, король Ришар Кёрдельон Английский!

– Ты? Ты поганый полусумасшедший заморыш, рожденный мерзкой потаскухой от юродивого! Я, Лучано Висконти, потомок славных герцогов Висконти, проклинаю тебя и всех твоих приспешников! Гореть вам в адском пламени, где тебя уже дожидается твой папаша и твои братья-выродки… – Лучано потерял сознание от потери крови.

– Сдерите с него кожу! Живьем!.. – Затрясся Ришар, услышав столь страшные слова. Его лицо резко побледнело, затем побагровело, глаза налились кровью. Но король совладал со своими эмоциями, тряхнул своей рыжей гривой волос и спокойно, выдерживая паузы между словами, добавил. – Окажите ему эту мою королевскую «милость»!

Отряд Ги вырвался на простор и затерялся в одном из лесов, приводя себя в порядок. Он отрядил пятьдесят человек для ночного рейда с небольшой надеждой, что Лучано и кто-нибудь из его воинов жив и находится в плену, чему он мало верил…

Воины вернулись под утро. Одни…

Чезаре выскочил им навстречу и спросил, заглядывая каждому воину в глаза, которые они отводили от него:

– Где Лучано? Он жив? В плену? Вы видели Лучано?

Командир рейдовой группы, рыцарь лет двадцати пяти, отозвал Ги в сторону и шепнул что-то на ухо. Ги побледнел.

– Чезаре! Зайди ко мне…

Чезаре вошел в палатку, где собрались все рыцари отряда.

– Чезаре Висконти! Твой брат… – слова с трудом давались Ги де Леви, – мой друг и побратим, Лучано Висконти был зверски убит Меркадье по личному приказу Ришара Кёрдельон! С него живьем содрали кожу!

Чезаре наклонил голову и тихо завыл. Что-то было древнее, запредельное для понимания и жуткое в этом тихом вое. Так воет волк над телом волчонка, медведь над телом своего медвежонка, дикий зверь.

Чезаре поднял глаза, полные ненависти и произнес:

– Донна Мария! Клянусь, что не буду знать, ни отдыха, ни срока, пока лично не убью короля Рикардо Корлеоне и Меркадье!..

Чезаре упал, потеряв сознание. Он пробыл в таком состоянии три дня, разговаривая в бреду по-итальянски. Ги слышал имена Лучано, и другие итальянские слова… Он беспокоился за друга.

Очнулся Чезаре совершенно седым. Его глаза горели, словно у бешеного волка.

– Отпусти меня, Ги. Настала пора вендетты…

Ги еще с итальянского похода познакомился с этим кровавым обычаем, наследованным итальянцами от гордых римлян и лангобардов. Закон кровной мести был священным для жителя Италии.

– Ступай с Богом, Чезаре.

Ги протянул ему несколько кошелей, туго набитых серебром.

– Здесь около трёх тысяч. На первое время хватит, потом сообщи мне, где ты обосновался, я перешлю с оказией еще столько.

– Спасибо, Ги. Брат мой… – поклонился Чезаре.

С Чезаре ушли еще пятеро арбалетчиков, чьи братья были также убиты наемниками Меркадье…

Скоро в Пуату, Марше и Лимузене стали находить убитых знатных англичан. Им, или перерезали, словно баранам, горло, кладя рядом с трупом красную кисточку, или убивали арбалетным болтом, окрашенным в красный цвет…

Меркадье впадал в приступы бессильного бешенства, когда воинов его отряда, одного за другим, стали находить с зверски перерезанными горлами, с трупов некоторых наемников, бывших арбалетчиками, была содрана кожа лица и отрезаны уши…

Чезаре начал свою вендетту…

Наступал новый, 1199 год. На престол Римских Первосвященников уже год как вступил Лотарио ди Конти, из рода графов де Сеньи, приявший имя Иннокентия III. Это был деятельный и молодой предводитель католической церкви, тридцати семи лет от роду. Своё образование будущий папа Римский получил в Париже, где проникся духом великого Бернара Клервосского, и в Болонье, где великолепно изучил юриспруденцию. Он проникся идеями единства веры, величия папской власти, во многом схожие с взглядами короля Филиппа на королевство Французское. В день своей интронизации он избрал проповедь, начинающуюся словами пророка Иеремии: «Смотри! Я, поставил тебя, в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать…».

Этим, он не двусмысленно показал, что намерен всерьёз заняться борьбой с ересью, расцветшей на Юге Европы махровым цветом. Но, основной мечтой папа Римского был новый крестовый поход для освобождения Гроба Господня и Иерусалима.

Затянувшаяся и, честно сказать, неудачно складывающаяся война для Филиппа Французского, вынудила папу Иннокентия III пригрозить обоим монархам отлучением от церкви и интердиктами на оба королевства, что вынудило обоих королей заключить мир. Ришар, который уже практически разбил все силы Филиппа, скрипел зубами от ярости, но был вынужден примириться. А ведь король Филипп был уже практически в его руках, прижат к стенам Парижа, Дрё, Буржа и Орлеана.

Только несколько, относительно небольших, отрядов королевских сил продолжали упорное сопротивление. Почти полгода длилась осада Турне, город во главе с епископом Гильомом держался.

В землях Пуату, Марша, Лиможа и Ангулема буйствовал отряд де Леви, зашевелилась, непокорная и склонная к анархии, знать. Лузиньяны снова затеяли свою «частную войну» с графами де ла Марш, в Лиможе и Ангулеме местные графы и епископы стопорили приказы короля Ришара, задерживая поступления налогов и присылку воинов для его нужд.

Ещё на севере королевства, на границах с Нормандией и Мэном нагло и активно сопротивлялся большой отряд рыцарей и наемников под руководством кондотьера Ламбера Кадока. Жизнь старается немного уравновесить силы противников, вот и у короля Филиппа появился свой «Меркадье».

Вообще-то, Ламбер Кадок был очень интересная фигура для того времени. Он, как и провансалец Меркадье, становились предтечами нового явления в жизни феодальной Европы. Это были профессионалы своего дела, военного дела. Маргиналы до мозга костей, люди, не знающие никакой другой родины, кроме той, что исправно платила им деньги и награждала за храбрость и верность.

Короли Англии и Франции сквозь пальцы смотрели на «похождения» своих наемников, ставших на их жалованье и исправно уничтожавших друг друга.

Моральный кодекс рыцарства того времени, воспитанный на балладах о паладинах Карла Великого, не позволял, даже в бою, поднять меч на персону королей, помазанников Божьих.

Даже в плен их мог забрать только дворянин очень высокого ранга, не меньше графа или герцога. Да и то, только тот, что не был, даже косвенно связан с ним вассальной присягой, то уже подтвердил Бодуэн IX, граф Фландрии и Эно, когда в одном из столкновений с силами короля Филиппа не смог решиться взять его, практически окруженного в плен.

А знатных французов, воевавших за королей Англии и Франции и не имевших владений у того и другого, было крайне мало. Ведь это были потомки тех искателей приключений, которые вместе с Гильомом Завоевателем в 1066 году захватили земли несчастного короля Гарольда Английского.

У наемников же не было четкого морального кодекса.

Во время осады Гайонны Ламбер Кадок уже ранил, правда, вскользь и легко, арбалетным болтом короля Ришара Кёрдельон, первым перешагнув ту хрупкую этическую грань, делавшую феодальную войну из группы турниров между рыцарями в кровавое и беспощадное побоище.

Король Ришар Кёрдельон был так шокирован и расстроен фактом выстрела в него, помазанника Божия, каким-то безродным наемником, что тут же написал гневное и, несколько истеричное, письмо королю Филиппу, жалуясь на «нарушение неписанного кодекса рыцарства» со стороны какого-то «грязного рутьера» без роду и племени.

Король Филипп лишь выразил «сожаление» по поводу «случайного инцидента», только и всего, намекнув при этом недвусмысленно, что и у короля Англии имеется подобные люди.

Ришар, после кровавого подавления бунта знати в Перигоре, произвел Меркадье в рыцари и вручил ему земли и замок убитого самим же Меркадье мессира Адемара де Бейнака.

Кадок был более меркантилен и менее экзальтирован, чем Меркадье. Его интересовали больше реальные и звонкие деньги, нежели титулы и прочие пожалования, которые нельзя было тут же ощутить в виде звонких ливров и денье. Война стала принимать угрожающий характер.

Филипп, прекрасно осознавая, что людей, денег и земель у него в пять раз меньше, чем у Ришара, все же решил сопротивляться до конца, пусть и ценой гибели его династии. Он был уперт и настойчив…

Но и Ришар Кёрдельон был до безумия настойчив на этот раз.

А когда 13 июля 1198 года Германским императором был избран Оттон Брауншвейгский, племянник короля Ришара. То и вся практически Германия зашевелилась и стала готовиться к войне с Францией.

Ришар перекупил вероломного Бодуэна IX, графа Фландрии и Эно. Начинались робкие доклады агентов тайной службы, докладывающие королю о переговорах его лучшего друга детства, Рено де Даммартен, графа де Булонь с эмиссарами короля Ришара. Филипп, поначалу, отказывался верить…

Ришар женил Раймона VI Тулузского на своей сестре Жанне. Таким образом, Ришар, словно волка, обложил короля Филиппа со всех сторон…

Но, папа Иннокентий решил все по-своему… был заключен мир, сроком на пять лет. Короли дали обещание снарядить рыцарей в крестовый поход не позднее 1204 года.

В это самое время взбунтовался граф Эмар Лиможский. Он и так постоянно сдерживал и тормозил действия короля Ришара, сегодня же открыто перенес свой оммаж королю Филиппу.

Ришар Кёрдельон вызвал Меркадье и его наемников и вторгся в границы графства, всё круша на своем пути. Он долго искал какой-нибудь достаточно весомый повод, чтобы начать войну против своего вассала.

И повод был найден! Где-то в середине марта, один из сервов графа Эмара, вспахивая землю возле замка Шалю, твердыни графа Лиможского, откопал удивительное по красоте золотое алтарное украшение.

Честный крестьянин отнес находку графу, который озолотил его, попутно написав грамоту об его отпущении на волю. Богопослушный граф принес в дар церкви эту драгоценную находку.

Король Ришар, жадноть и алчность которого уже стала притцей во языцех, уцепился за этот и потребовал свою законную долю по праву верховного сюзерена.

Граф Эмар честно ответил, что платить не станет, так как он передал церкви принадлежащую ей реликвию. Ришар объявил графа вероломным и стал осторожно углубляться в земли Лиможа, чтобы начать осаду замка Шалю, не взирая на то, что приближалась Страстная неделя.

Граф Эмар не остался в долгу и сразу же направил письмо с жалобой в Курию королевства Франции на притеснения, чинимые Ришаром Кёрдельон. Второй гонец ускакал в Рим, везя слёзное письмо графа Верховному владыке…

По всем ближайшим городка и местечкам Лимузена, Ангумуа и Марша ездили глашатаи графа Эмара, призывая наемников на подмогу: «Его светлость, божьей и королевской милостью граф Эмар Лиможский обещает озолотить любого человека, способного послужить ему мечом, копьем или арбалетом…»

Небольшие группы «солдат удачи» того времени стали стекаться в замок Шалю под знамена графа.

В самом начале Страстной недели в двери замка Шалю постучался небольшой отряд, человек пять воинов. Все были прекрасно оснащены и, судя по их виду, являлись великолепными арбалетчиками. Их молодой, но практически седой, предводитель – его звали Чезаре, предложил графу свою посильную помощь в защите замка и земель. После того, как граф увидел, как все пятеро уложили в центр мишеней, отодвинутых на триста шагов, по десять арбалетных болтов, он нанял этих разбойников…

– Проходимцы они или нет, мне не узнать, а воины они отменные, это сразу видно. – Решил граф. – Я принимаю вас в услужение и определяю на защиту Шато Шалю.

Посыльный королевы-матери, коронационный носитель скипетра английских королей, мессир Гильом де Марешаль, граф Стригайл, вместе с письмом от Элеоноры привез двух монахов-бенедиктинцев. Вернее сказать, одного.

Второй монах, неизвестно каким образом, прибился к ним во время стоянки в одном из постоялых дворов в Анжу.

Гильом решил взять его с собой, два монаха – не один, подумал он. Оба монаха были в грязновато-серых балахонах, бубнили постоянно себе под нос псалмы и раздражали своей нудностью не только Ришара, но и Гильома.

Гильом вошел в палатку Ришара и, припав на одно колено, протянул письмо:

– Сир! Вам письмо от королевы-матери.

Ришар отбросил какой-то свиток, вскрыл печать и пробежал глазами по письму:

– Опять матушка взялась за своё! Сама грешила в молодости направо и налево, а меня учит смирению и богобоязни! Напоминает мне о христианских заповедях и Божьем Мире и запретах вести войну в праздники, а, особливо в Пасхальные!!!

Гильом, подняв голову, произнес:

– Но, сир… мы же христиане и должны чтить законы Божьи.

Ришар скомкал письмо и бросил его в угол палатки. Он нервничал, прохаживая из угла в угол. Наконец, он остановился и медленно, холодным и спокойным голосом произнес:

– А мессир Годфруа де Бульон и первые воины Христовы, когда вошли в Иерусалим? А?

Гильом встал, расправил складки его сюркота под рыцарским поясом и ответил:

– Сир, король мой и повелитель! Это были воины Христовы и Господь, значит, так повелел… но… тогда ведь они отбивали у нехристей поганых Святой Град.

– Никаких «Но»!!! Я король, значит – мне можно всё! А, может такое быть, что Господь и мне повелел?!

– Сир, король мой, побойтесь Бога!

– Гильом! Я знаю тебя, как образец чести и преданности присяги своему сюзерену. Ты, практически в одиночку бился под знаменами моего покойного отца, короля Генриха II Плантажене тогда, когда даже его родные дети восстали…

– Да, сир. И, поэтому…

Ришар топнул ногой:

– Ничего! Я освобождаю тебя от необходимости присутствовать со мной во время осады замка Шалю. Я не держу на тебя обиды, ибо ты – образец христианнейшего из рыцарей. Можешь уезжать и… забирай своих монахов с собой!

– Но… сир! Эти люди сами вызвались молиться за Вас.

Ришар почесал затылок и сказал:

– Ладно. Пускай остаются и молятся где-нибудь в сторонке и не попадаются мне на глаза, особенно со своими душещипательными беседами.

Гильом поклонился и вышел от короля на воздух. Он запрыгнул в седло и приказал своей свите:

– В Нормандию, в замок Арк!

Проезжая мимо монахов, жавшихся к какому-то строению, Гильом притормозил коня и крикнул:

– Король позволил вам находиться в пределах его лагеря, но не попадаться ему на глаза и не докучать своим беседами!

Больше Гильом де Марешаль не увидит Ришара Кёрдельон живым никогда…

Оба монаха поклонились. Они ходили по раскинувшемуся возле замка лагерю, пытались беседовать о спасении души с наемниками Меркадье, повязывали какие-то странные тряпочки на ветках. Тряпочки колыхались на ветру, словно флюгеры, показывая его силу и направление…

Вернее сказать, тряпочки повязывал один монах. Второй только наблюдал за ним. Однажды, когда первый повязывал на ветках большого вяза несколько ленточек, он спросил:

– Для чего, это, тебе надо, брат Бернар?

– Хочу почувствовать дуновение Ангела… брат Ансельм.

Брат Ансельм незаметно улыбнулся. Он знал о донесении де Леви, касающемся ухода Чезаре ди Висконти на охоту за головами Меркадье и короля Ришара. Король и брат Рауль приказали не мешать вендетте несчастного итальянца, только наблюдать…

Мало, кто из наемников понимал, что тряпочки на ветках были своего рода поправками для стрельбы, устроенные соратником Чезаре по объявленной вендетте…

Вечером, 25 марта 1199 года, король Ришар решил провести осмотр работ, которые производили саперы, подводя под основания башен замка подкопы. Было еще достаточно светло, чтобы осажденные могли узнать в рыцаре на белой лошади их короля Ришара Английского Кёрдельон…

Чезаре приник к амбразуре бойницы большой угловой башни замка Шалю. Его руки не дрожали, они спокойно взводили механизм арбалета, вкладывали красную стрелу-болт. Предварительно, Чезаре обмакнул болт в разложившийся труп крысы, обнаруженный им на верхушке башни. Ветерок был слабенький, тряпочки на вязе, возле которого немного задержался всадник на белом коне, практически не колыхались…

– Наконец-то… – выдохнул Чезаре и выстрелил. – Мадонна, прости меня, грешника, ибо я мщу за брата своего.

Арбалет сухо щелкнул и резко выплюнул стрелу-болт в направление всадника.

Удар!..

Король пошатнулся, но удержался в седле. Чезаре присмотрелся. Король Ришар привалился на голову коня, но тут же выпрямился. Он, казалось, был цел и невредим, даже как бы погрозил рукой неизвестному ему стрелку, осмелившемуся выстрелить в самого короля…

Но промаха не было.

Грязная, красного цвета, арбалетная стрела-болт вошла королю в плечо и впилась в кость. Ришар поморщился, немного побледнел и попытался сам вырвать болт из плеча. От боли Ришар чуть не потерял сознание.

Что-то начинало его мучительно жечь, каждое движение вызывало боль до мурашек на затылке. Всё же, чтобы не подавать вида и не показаться слабым или трусом, король провел несколько часов возле саперов, наблюдал за их работой и отмахивался на все опасения воинов, показывающих на стрелу, торчащую из его плеча.

– Ерунда. Ребята, я, король, и мне ничего не будет…

Так, со стрелой в плече, король провел около трёх с лишним часов. Кровотечение быстро прекратилось, но начались небольшие неприятные ощущения жжения в ране. Но, король Ришар перетерпел и их, постоянно поднося к губам кубок с вином, услужливо подносимый его оруженосцами.

Король подъехал к своей походной палатке и внезапно потерял сознание, упав на руки оруженосцев и пажей, перенесших его на постель…

Ришар быстро пришел в сознание, потребовал вина и… Меркадье. Слуги около часа разыскивали Меркадье:

– Слушаю Вас, сир!

Король лежал на боку и, когда в палатку вбежал запыхавшийся Меркадье, немного приподнял голову и произнес:

– Красная стрела… торчит зараза во мне, словно я подушечка для дамских иголочек!давай, зови лекаря, быстрее,… жутко жжет!

Меркадье выбежал из палатки и через полчаса возвратился с армейским лекарем-костоправом. Король уже сидел и пил вино.

– Поразительно, Меркадье, – улыбнулся Ришар, – боль как-то прошла сама собой.

Лекарь дрожащими руками разрезал рукав его пурпуэна, весь липкий от крови, и отшатнулся…

Ранка вокруг болта красного цвета, крепко сидевшего в кости плеча короля Ришара, приняла синевато-черный цвет! Сама рука распухла и стала нездорового бледновато-синюшного цвета, вся в бронзоватых пятнах и горела.

– Какие проблемы, лекарь? – Спросил Ришар, допивая вино. – Меркадье, ты, конечно, будешь спорить, но анжуйское красное вино всё же лучше твоего провансальского. Что скажешь?

Н… н… ничего… – пробормотал испуганный лекарь. Он взглянул на Меркадье, потом на короля и, вздохнув, начал:

– Ваше величество, прошу Вас лежать спокойно и немного потерпеть. Лучше, если Вы, сир, зажмете зубами кусок какой-нибудь крепкой кожи. Уздечка, сложенная несколько раз, подойдет, как нельзя кстати.

– Я, что, тебе лошадь, чтобы уздечку закусывать! – Вспыхнул король Ришар.

Он был шокирован полученной раной. До этого он был, правда, всего лишь один раз, к тому же легко, вскользь, ранен стрелой.

У него в голове не укладывалось то, что он – король и помазанник Божий, может быть ранен кем-то, возможно даже – простолюдином. Сразу же вспомнились слова из письма его матери, вдовствующей королевы Элеоноры, пугавшей его карой Господней. Вспомнились его, полные гордыни и пренебрежения к Богу, слова, сказанные рыцарю Гильому де Марешаль о священниках и монахах.

Вспомнилась гордыня, выразившаяся в попытке неуклюже сравнить себя, пусть и короля, с самим Годфруа де Бульон и его воинами Христовыми.

Озноб пробежал по коже короля Ришара. Озноб страшный, словно могильный холод…

Лекарь попытался осторожно ощупать рану. Ришар вскрикнул от резкой боли, отдавшейся каким-то странным хрустом в месте раны.

– Что такое, сир? – Осведомился лекарь, собравшийся с силами и решивший, всё же, побороться за жизнь короля.

– Рану словно распирает… – сухими губами прошептал король, – жжение внутри раны, как от адского пламени, а самому холодно…

– И всё, сир? Больше ничего?

– Когда ты, лекарь,… а как тебя звать,.. – застонал король Ришар.

Лекарь немного ослабил ощупывание раны. Кожа и мясо вокруг раны уже не кровили и были на ощупь какие-то странные, мягкие, словно вареные. Лекарь насторожился. Его пальцы почувствовали раздробленные плечевые кости короля, он еще не понимал, насколько серьёзно разбито плечо у Ришара Кёрдельон. Но, слова короля о том, что рану распирает, словно изнутри, серьёзно испугали лекаря.

– Сир. Меня зовут Шарль из Монмирая. – ответил лекарь.

– Шарль… Монмирай… – зашептал король сухими губами, – мы приносили оммаж королю Людовику Младшему,… помню,… на мне был красивый камзол. Весь в цветах Аквитании и Пуату…

– Сир, какие ещё были ощущения, когда я ощупывал Вам рану? – немного дрожащим от волнения голосом спросил лекарь. Он боялся услышать ещё одного страшного подтверждения неминуемой смерти короля.

– Что ты?.. А, о ране. Ну там словно что-то немного похрустывало в руке, особенно, когда ты бередил в глубине плеча, пробитого стрелой. – Ответил король.

Лекаря прошиб пот! Вот она, смерть! Сколько раз он встречал её… и сегодня он также почувствовал это похрустывание под кожей возле раны. Ощущение такое, словно идешь по морозной снежной тропинке зимой, а под ногами хрустит снег.

Смерть простолюдина абсолютно, как бы грустно или смешно это не звучало|, ну ничего особенно и не отличается от смерти короля.

Оба приходят в этот мир слабыми, голыми, оба и уходят, ничего не взяв с собой. Смерть одинаково забирает души королей и рабов, ей безразлично – принц или нищий пред ней.

Пришел твой час – милости просим, пошли со мной, горемычный…

Лично я не могу себе представить смерть так, как ее почему-то пытаются изобразить на картинках: костлявая и с косой. Мне кажется, что художники – ребята коварные и предвзято, даже слишком уж ангажировано относятся к изображению это Дамы.

Смерть, по моему скромному мнению, Дама красивая и прекрасная собой, ведь только и именно Она, нет! Исключительно Она – Смерть всегда дает умирающему облегчение, ведь как бы ни страдал умирающий, только в момент смерти он, словно с блаженным облегчение совершает свой последний, искупительный и всепрощающий выдох.

«Исповедав» лекаря Шарля, монах-бенедиктинец брат Ансельм, он же – Жиль де Ферран, третий сын королевского рыцаря Шарля де Феррана, агент тайной службы Его величества короля Франции, решил не доверять словам и, рискуя своей жизнью, проверить и лично убедиться в точности диагноза и неотвратимости смерти Ришара Кёрдельон.

Монах незаметно вернулся в лагерь и, также незаметно проник в палатку короля, где лежал больной и умирающий король. Брат Ансельм немного разбирался в боевых ранениях и последствиях, которые они могут вызвать у раненого воина.

Меркадье отлучился за вином и девками, которыми он решил «попотчевать» выздоровление своего хозяина, надеясь, что вино и плотские утехи, невзирая на Страстную Пятницу, помогут вернуть силу и энергию его раненому повелителю.

Монах аккуратно и осторожно, чтобы не разбудить раненого короля, приоткрыл покрывало и всмотрелся в руку, которая была туго перебинтована в районе плеча и грудной клетки Ришара.

Рука была бледная, какого-то неприятного и неживого серо-синеватого цвета. На ней стали отчетливо проступать бронзоватые пятнышки участков, пораженных гангреной.       Это была гангрена.

Сомнений не было.

Монах посмотрел на грудь короля и увидел точно такие же, но, пока еще мелкие пятна на ней.

Он кивнул: «Лекарь был прав… гангрена. Два, максимум четыре дня…» – подвел итог лже-монах…

Он осторожно закрыл покрывало и, также тихо и незаметно, покинул палатку. Ансельм нашел второго священника, выдающего себя за брата Бернара, и, отведя его в относительно тихое место лагеря, произнес:

– Брат Бернар. Или, как там тебя? В общем, это сейчас неважно.

«Брат Бернар» попытался вытащить из-под сутаны кинжал, но железная хватка руки Ансельма дала ему понять, что лучше дослушать:

– Я знаю, что ты – не монах. Я прекрасно знаю латынь, а твоя «тарабарщина» лишь отдаленно напоминает её. Я видел, как ты словно заправский помощник стрелка-снайпера, в чем я не сомневаюсь, ставил вешки для поправки прицела при стрельбе, чтобы грамотно учитывать скорость и направление ветра и не промахнуться.

«Брат Бернар» кивнул головой:

– Можешь идти и продать меня Меркадье! – Громко попытался крикнуть он, но другая рука Ансельма зажала ему рот.

– Тихо. Дурак. Я друг. Если бы я хотел предать тебя, сдал бы еще по дороге мессиру Гильому де Марешаль. Теперь слушай и делай так, как я прикажу. Я – друг мессира Ги де Леви, вашего командира и друга Чезаре. Я уже понял, что Чезаре в замке Шалю. Трудно не понять, когда один ставит «вешки» для стрельбы на итальянский манер, а второй с первого раза укладывает короля арбалетным болтом красного цвета…

– ?

– Уважаю право твоего друга Чезаре на кровную месть. Она и меня толкнула на то, чтобы рыцарский меч сменить на рясу монаха…

– А-а-а…

– Бэ! – Брат Ансельм огляделся по сторонам, опасаясь быть услышанным наемниками Меркадье. – Король ранен, и весьма серьезно. Слава Богу, что местному лекарю, очень грамотному кстати врачу, скажу я тебе, не дали, как следует обработать рану и спасти жизнь Ришара Кёрдельон. У короля началась обширная гангрена. Он «сгорит» в течение пары дней. Скорее всего, Господь или, скорее Дьявол, приберет его грешную душу себе к Воскресенью, на Пасху. Невзирая на то, что те, кто умерли в Пасху, сразу попадают в рай, королю Ришару это вряд ли грозит.

«Брат Бернар» сидел и молча слушал слова брата Ансельма.

– Незаметно проберись в замок, тебе, под видом монаха это будет не трудно, и предупреди мессира Чезаре, что первую часть своей вендетты он исполнил добросовестно. Если это подходит для описания смерти короля Ришара.

Бернар кивнул головой.

– Дальше… скажи, чтобы Чезаре и его люди немедленно, повторяю – немедленно, уходили из замка. Граф не отдаст им денег, ерунда. Возьми этот кошель. Здесь около пятиста ливров золотом. Если задержитесь до Воскресенья, живыми уже не уйдете.

– А мы и не боимся…

– Баран. Прости за резкость… но, у Чезаре тогда не будет выполнена вторая часть его вендетты и он не сможет посмотреть в глаза своим умершим родичам и брату, когда вознесется на небо. Остался еще Меркадье. Он сам не полезет на штурм, даже к замку не подойдет ближе, чем на тысячу шагов…

– Я все понял. Спасибо, брат Ансельм. Скажи, как тебя зовут по-настоящему?

– Это неважно. Помни меня, как брата Ансельма. Не забудь это имя и скажи Чезаре, чтобы помнил. Вдруг, когда-нибудь к нему подойдет кто-нибудь и укажет место, где будет Меркадье, сославшись на моё имя…

«Брат Бернар» взял кошель, спрятал кинжал под сутану и нырнул в ночную мглу, окутавшую лагерь наемников…

Утром субботы в дверь замка Шалю постучался монах-бенедиктинец. Ему сбросили со стены веревку, которой он обвязался. Его втащили в замок, и через час Чезаре уже знал все, что поведал его товарищу «брат Ансельм». Не получив расчета от графа, дело ведь не было выполнено, обозванные «трусами» и прочими нелицеприятными словами, пятерка арбалетчиков и монах ночью незаметно спустились с тыльной стены замка, вплавь преодолели ров и пропали в черноте ночного леса, практически вплотную подходившего к рву замка Шалю с юга…

Действительно, где-то к часам трем ночи субботы король Ришар очнулся. Его, то знобило, то бросало в жар. Он увидел радостно улыбающегося Меркадье, стол с мясом и вином и пять красивых девок, притащенных его наемником для утехи. Что-то холодное и неприятное гнездилось в душе короля Ришара (скорее всего последствия раны, как показалось ему). Он встал самостоятельно, немного морщась от неприятных ощущений во всем теле и слабости.

– Наливай. Давай выпьем за моё чудесное исцеление. Закатим, как и раньше, веселую и буйную пирушку. Замок трогать не будем до утра понедельника. Пасха, все-таки!

– Как прикажете, сир! – расхохотался Меркадье и хлопнул одну из девок по заду. – Жанна! Его величество соскучился…

Утром в воскресенье Меркадье вошел в палатку короля и остолбенел…

Ришар практически не дышал. Девки, Жанна и Катрина, оставшиеся с ним на ночь, выли тихонько в углу палатки. Меркадье наклонился к королю, раскрыл покрывало и отшатнулся…

Рука короля стала иссиня-черной. Он посмотрел на грудь короля и увидел огромные бронзоватого цвета пятна, покрывавшие сероватую и обескровленную грудь его повелителя…

Гангрена!..

Меркадье выскочил из палатки и в ярости приказал начать штурм замка. Сам он, из опасения быть также сраженным неизвестным и, без всякого сомнения, талантливым арбалетчиком, остался в лагере. Из опасения, так, на всякий случай, Меркадье взял в руки тяжелый и крепкий павез и поставил его перед собой…

– Меркадье… – король тихим и слабым голосом позвал его из палатки.

Меркадье вскочил и подбежал к нему:

– Сир! Повелитель! Вам лучше?

– Нет… – Ришар попытался оторвать голову от подушки, но сил уже не было. – Заклинаю тебя всеми Святыми! Останови штурм замка… не гневи Бога…

– Простите, сир. Замок уже горит, мои люди взяли его после быстрого и яростного штурма.

– Отпусти всех защитников, я прощаю их, ибо нет их вины. Такова, видимо, воля Божья.

– Сир. Боюсь, что мои ребята так раззадорились штурмом, что вряд ли кто остался там в живых…

– Графа Эмара не трогай. Отпусти его с миром… – еле слышно говорил король Ришар Кёрдельон.

– Хорошо, мой повелитель. Графа я отпущу с миром, только… – Меркадье решил содрать выкуп с перепуганного графа. – Сир! Треть моих людей полегла возле замка…

– Меркадье, какие могут быть деньги. Впрочем, можешь получить с графа выкуп за освобождение.

– Спасибо, сир. – Поклонился Меркадье.

Ришар пристально посмотрел в глаза Меркадье:

– Стрелка, умоляю, не трогай…

– Ну, уж нет!!!

– Меркадье! Он не виноват, его рукой Провидение творило суд Божий… обещай… – король потерял сознание…

К палатке притащили связанного графа Эмара и человек двадцать уцелевших защитников замка Шалю. Меркадье вышел, посмотрел своим холодным, полным жути, взглядом на них и сказал:

– Графа Эмара развязать и, после уплаты в мою казну десяти тысяч ливров серебром, отпустить на все четыре стороны вместе с челядью и семьей.

Граф Эмар встал, расправил затекшие руки и ноги и, сверкнув глазами, произнес:

– Ты получишь выкуп в полном объеме у еврея Исаака из Пуатье. Дайте пергамент, писца-монаха для диктовки моей воли, чернила, сургуч…

Графа увели в соседнюю палатку и после надлежащего оформления бумаг отпустили.

Меркадье прошелся перед строем пленных защитников, всматриваясь каждому в глаза. Многие тряслись от ужаса, зная скорость и свирепость судилища Меркадье.

– Его величество король Англии Ришар Первый Кёрдельон, ваш верховный владыка и судья, не держит зла и обиды на своих неразумных подданных, вставших на путь мятежа и послушавших своего бестолкового графа.

Пленники вздохнули с облегчением.

– Мало того! Король дает каждому из вас по одному золотому ливру. Пропейте их за здоровье Его величества!

Пленники заулыбались. Им показалось, что судьба просто благотворит им сегодня. Они остались живы после упорного сопротивления, а теперь еще получат по золотому ливру на пропой…

– Его величество решил вознаградить того смельчака, который в пятницу вечером попытался стрельнуть из арбалета в него, не понимая, что смертный не сразит помазанника Божия! Этому смельчаку наш благородный сюзерен желает вручить сто золотых! – Схитрил Меркадье, надеясь выяснить имя стрелка, чтобы убить его.

Пленники мялись, не решаясь соврать…

Вдруг, из заднего ряда вышел длинный арбалетчик с вытянутым, как у лошади, и прыщавым лицом и сказал:

– По чести сказать,…это я стрелял. – Соврал он, в надежде получить сто золотых.

Меркадье глазом указал на него, и, в мгновение ока, он был схвачен людьми Меркадье.

– Я соврал! Мне нужен был ты, скотина! И я, клянусь Адом, в волю «вознагражу» тебя!!! – Он повернул голову к своим ребятам. – Подвесьте его. Я сдеру с него кожу живьем…

Глупый стрелок взмолился:

– Господин! Это не я! Они ушли еще вчера…

Меркадье почесал затылок. Он посмотрел на долговязого придурка, желавшего обогатиться. Это был несчастный нищий горожанин, рискнувший заработать денег «По-легкому» и попавший в ужас войны.

– Говори… – склонился к нему Меркадье.

– Их было пятеро, все, сразу видно, бывалые вояки. Они одеты в добротные кольчужные котты, пурпуэны и вооружены до зубов. А, уж то, как они попадали по мишеням из своих треклятых арбалетов! Один из них – командир ихний, был итальянцем, уж больно говор у него был певучим. Мы, да и сам Его светлость граф, только рты открыли от изумления!..

И несчастный, приговоренный к жуткой казни, рассказал все, что слышал и знал об этих неизвестных воинах. Сведения были скудные, разрозненные. И, все же,… Меркадье узнал главное – их главарь итальянец, судя по замашкам, опытный воин…

Он вспомнил итальянца из отряда де Леви, с которого он содрал кожу живьем…

– Боже мой! Вендетта!.. – Он в ужасе сжал голову руками.

Теперь он понял, что означал красный цвет стрел и красные кисточки возле трупов его воинов, у которых, словно баранов, зверски перерезали горло! Вендетта…

– Всех повесить! – безразличным голосом сказал Меркадье своим людям.

– А, как же я, господин! – Упал на колени несчастный дурак.

Меркадье постоял мгновение, понюхал весенний воздух, и сказал:

– А-а! А о тебе, как и договаривались ранее!..

– Отпустите?

– О чем речь, дружище! Я свое слово держу! Вот, только, одна загвоздка…

– Какая загвоздка, господин?.. – робко спросил несчастный.

Меркадье засмеялся:

– Да в голове моей не укладывается. Как это ты пойдешь голый, да еще и без кожи!!!

Несчастный упал без чувств. Меркадье понравилась своя острота:

– Прелюбопытное будет зрелище. Ребята! – Он повернул голову к своим воинам. – Аккуратненько сдерите с него кожу. Хочу посмотреть – может и в правду пойдет!!!

Он засмеялся и, потеряв всякий интерес, пошел в палатку короля. Король лежал тихо, Меркадье причел рядом с ним на край постели. Ришар открыл глаза, облизал потрескавшиеся и пересохшие губы:

– Отпустил?..

– Конечно, сир. – Соврал, не моргнув глазом, Меркадье.

В это время раздался жуткий, леденящий в жилах кровь, крик.

– Что это… – еле слышно спросил умирающий король.

– Это одному из моих людей ногу отпиливают. Он её сломал, когда его уронили вместе с лестницей в ров. – Опять соврал Меркадье.

– Бедный…

– Не то слово, сир. Бедный… – кивнул Меркадье.

Король замолк. Прошло несколько минут. Он не проронил ни слова. Его глаза, широко раскрытые, уставились куда-то вверх. Меркадье прислушался. Насторожился, вынул кинжал и поднес его к губам короля. Сталь не запотела…

Меркадье еще раз поднес кинжал ко рту короля.

– Слава Богу! – Крикнул он, увидев, как сталь покрылась легким дыханием Ришара.

Но, король Англии и грозный воитель пролежал еще девять дней в горячке, лишь на короткие минуты, приходя в сознание. Могучий организм короля Ришара, как мог, боролся со страшной болезнью и оттягивал неминуемую кончину…

Король Ришар Первый Плантажене «Кёрдельон», наводивший ужас на всю Европу и самого Саладдина, умер… Было во вторник, 5 апреля 1199 года. Наступил праздник Светлой Пасхи. Светлое Христово Воскресенье…

«Пятеро стрелков во главе с итальянцем и монах…» – вспомнил слова казненного воина Меркадье. Его вдруг осенило! Второй монах пропал, как раз в ночь с пятницы на субботу.

Он выбежал из палатки и крикнул:

– Монаха сюда позвать! Быстро!

Наемники кинулись искать монаха. Тщетно. Где-то через пару часов они вернулись и доложили:

– Господин. Монах соборовал наших и защитников замка, погибших во время штурма. Он был возле замка, а сейчас пропал,… провалился, словно сквозь землю!

– Найти! Искать! Сто золотых тому, кто притащит мне этого святошу!

Все бросились на поиски монаха,… его след пропал…

Под вечер 30 марта, во дворец короля Франции Филиппа, располагающийся в самом сердце Парижа, на острове Сите, прискакал на взмыленном коне неизвестный. Конь его, не выдержав бешеной скачки, упал замертво. Слуги подхватили обессиленного гонца, одетого монахом-бенедиктинцем, и хотели, было, отнести его к епископу, чтобы дать отдохнуть. Но, монах, открыв глаза, встал и, оттолкнув слуг, из последних сил пошел к королю. Он что-то показал королевским рыцарям, стоявшим на страже возле покоев монарха, они беспрепятственно пропустили неизвестного к королю.

Филипп сидел возле камина, грел ноги и любовался причудливыми языками пламени, пожирающими большой ствол, горевший в камине. Он повернул голову и посмотрел на вошедшего к нему человека.

Монах упал на колени возле короля и тихо произнес:

– Сир. Лев умирает, остается только гиена… – Это был «брат Ансельм».

Филипп повел бровью и переспросил:

– Лев умер? Это точные сведения?

– Пока еще нет, сир. Но, я лично осмотрел рану «льва» – она очень опасна…

Король резко поднялся из кресла, прошелся по комнате, потирая руки. Его глаза горели, румянец появился на бледном лице:

– Как это произошло?

– Арбалетный болт, сир. Красного цвета. Лекарю Меркадье толком не дал правильно пользовать раненого… – он запнулся, но продолжил. – Я, улучив момент, перепугал несчастного лекаря и тот сбежал…

– Красного цвета стрела? Дальше…

– Гангрена,.. сир.

Филипп подошел к окну, уставился на Сену. Он постоял так несколько минут, после чего повернул голову и сказал:

– Жаль его, несчастного «везунчика» Ришара. Прости Господи грехи его,… а ты ступай , отдохни с дороги.

Монах встал, поклонился и тихо вышел из комнаты, оставив короля наедине со своими мыслями. Король, убедившись, что остался один в комнате, произнес вслух:

– Господи! Слава тебе! Спасибо за помощь, Великий Боже! – Он упал на колени и начал молиться, кладя земные поклоны.

Помолившись, Филипп произнес:

– С «гиеной» будет значительно проще. Жан, даже на тень своего великого брата не походит, царствие ему небесное.

Король испугался, что кто-нибудь может услышать его слова, неосторожно вылетевшие из него. Он еще раз огляделся – он был один в комнате…

Рука судьбы причудливо тасует человеческие жизни.

Одна, казалось бы, незначительная ошибка может привести в такие дебри, из которых порой выход лишь один, да и тот, увы, в сторону смерти.

Чезаре выполнил одну часть своей священной клятвы мести. Жизнь короля Англии, герцога Нормандии и Аквитании, графа Анжу, Мен, Турень, Пуату и прочая, прочая, прочая, вот так, просто и ужасно оборвалась. Умер коронованный монарх, персона сакральная и неприкасаемая до настоящего времени.

Но оставался еще один. Меркадье.

Так где же он, куда его занесла судьба?

Оказалось все гораздо проще. Опытный воин и звук золота неразлучны.

И вот Меркадье приносит оммаж за свой замок и земли в Перигоре Элеоноре Аквитанской, крепкой еще старухе, вдовствующей королеве-матери и начинает со всем рвением и служить ей, став своего рода командиром её личной гвардии и охраны.

Свой отряд он хотел, было, распустить, но, из чувства жадности, продал главенство над ним бывшей своей «правой руке» Луспекару, тоже наемнику и, только не удивляйтесь, провансальцу.

Луспекар же с отрядом подался в услужение к новому королю англичан, Его величеству Жану Первому Плантажене, которого все также, по привычке, продолжали называть Сантерром, или «Безземельным». Воевал Луспекар храбро, но, как-то без «огонька», присущего Меркадье…

А, что Меркадье? Он завел себе отряд в тридцать головорезов, сделал из него что-то, наподобие телохранителей. Он опасался неизвестного стрелка.

Но, как назло, а может скорее к радости наемника, арбалетные выстрелы и перерезанные глотки прекратились, и Меркадье успокоился.

Он расслабился, распустил из жадности часть своей «гвардии» и поехал с герцогиней Элеонорой в Кастилию, чтобы привести невесту для французского принца Людовика.

Элеонора Аквитанская пыталась спасти распадающуюся державу Плантажене, путем брака своей племянницы и французского наследника престола попытаться защитить континентальные владения Плантажене от алчных и загребущих рук короля Филиппа. Тем более, что её последний сын, неразумный король Жан Сантерр, уже уступил Филиппу и Берри, и Овернь, и Лимож, и Ангулем. В приданое за принцессой Бланш Кастильской король Англии выделил графство Эврё и нормандскую часть Вексена, с окаянной крепостью Жизор.

Чезаре ди Висконти, еще молодой итальянец, но уже совершенно седой, сидел и молча пил, терпкое южное красное вино в портовом кабачке города и крепости Ла-Рошель, когда к нему подсел, предварительно спросив разрешения, какой-то монах в серой сутане.

– Присаживайтесь, падре. – Кивнул Чезаре, указывая на место напротив себя.

Его столик располагался в углу кабачка, возле окна, из которого был виден порт и кучи камней, сваленных на берег судами, использовавшими его в качестве балласта. Громко кричали чайки, стаями проносясь над кучей рыбацких лодок, с которых выгружали богатый улов трески…

Осень в этом году выдалась теплой, но достаточно ветреной. Вот и сегодня, с утра со стороны океана подул холодный северный ветер, испортивший, и без того, среднее настроение Чезаре.

– Вы, как я понял из обращения ко мне, итальянец? – Спросил его монах.

– Да, падре, вы не ошиблись, хотя… – Чезаре уставился в свой стакан. – Я уже практически никто.

– Ну, сын мой, вы это зря. Нельзя отрываться от родины, что тебя родила и взрастила. От родины, которая тебя всему научила и, обычаям которой ты обязан следовать до конца и неукоснительно.

Чезаре немного поежился. Толи холодный ветер случайно заскочил за ворот его кожаной потертой куртки, толи…

– Вам поклон от брата Ансельма. Вам, и вашим людям. – Тихо произнес монах.

Чезаре вздрогнул. Он был готов услышать эти слова от кого угодно, но, честно говоря, не в этом месте и не сейчас. Чезаре пристально посмотрел в лицо монаху. Обычный и невзрачный монах, каких сотни, если не тысячи. Хотя…

Выделялся крепкий волевой подбородок, да еще глаза. Холодные, словно бесчувственные. Но, в них горела искра силы, искра воли, присущая только, по-настоящему храбрым людям. Или воинам, не один раз заглядывавшим в лицо смерти и знающих ей цену.

– А где, позвольте полюбопытствовать, брат Бернар?

Чезаре вздохнул:

– Кто? А.. – с грустью в голове ответил Чезаре. – Жан Пикардиец умер неделю назад под Пуатье.

Монах перекрестился.

– Через пять дней, где-то после первой ночной стражи, вторая часть вашей клятвы выйдет из главных ворот дворца Омбриер, что примыкает к донжону «Арбалестейр» главного замка в Бордо.

Чезаре крепко сжал стакан с вином. Монах же спокойно продолжал:

– Место там тихое и малолюдное в это время суток. Тот, кто вам нужен, выйдет из главных ворот замка. Потом он перейдет через двойной мост и сразу же вступит на улочку Пале-де-ля-Омбриер. Улочка, в свою очередь, практически сразу же изгибается, образуя небольшое темное местечко, можно сказать – закуток. Места там достаточно для нескольких человек…

– Я пойду один…

– Бог Вам в помощь, сеньор Чезаре ди Висконти, потомок первого герцога Гильермо… – произнес монах и вышел на улочку из кабачка.

Чезаре хотел спросить еще, но, когда он, практически следом, выскочил на улицу – монаха и след простыл…

В ночь на 1 ноября 1200 года, Меркадье и трое сопровождавших его наемников-телохранителей были зверски зарезаны на одной из ночных улочек Бордо. Ему лихо перерезали горло от уха до уха так, что голова еле держалась на маленьком лоскуте кожи. На груди Меркадье лежала кисточка красного цвета, повязанная черной траурной лентой…

Трое телохранителей были убиты мгновенно. Каждому – один точный и расчетливый удар.

Чезаре ди Висконти, потомок славного первого герцога Гильермо ди Висконти, честно исполнил свою вендетту. Теперь, он мог без стыда взглянуть в глаза всем, кто его знал. А, самое главное, его брат Лучано был отомщен…

Да! Совершенно позабыли о Гуго «Черном» де Лузиньян! Он, естественно, стал графом де ла Марш, получив ордонанс короля Филиппа. Гуго решил «подстраховаться» и взял в импровизированные заложники герцогиню Элеонору. Он «разрешил ей проехать через свои владения» только после того, как несчастная старуха признала его права на графство Маршское…

Бедной старушке Элеоноре Аквитанской ничего не оставалось, как тут же, на месте утвердить настырного и наглого Гуго «Черного» де Лузиньяна графом де ла Марш…

Вот и поспорь со старой пословицей: «Шустрый телок двух маток сосет!»…

Филипп-Грешник: король Франции Филипп I (1060 – 1108гг.), за свои грехи неоднократно был отлучен от церкви.

Людовик VI Толстый: король Франции (1108 – 1137гг.), проводил агрессивную политику против местных феодалов под предлогом «защиты церквей и обездоленных».

Лье: старинная французская мера длины, равная приблизительно 4444,44метрам.

Людовик Молодой (Младший): он же – Людовик VII, король Франции (1137 – 1180гг.)

Анна Киевская: жена короля Франции Генриха I (1031 – 1060гг.), умерла в 1076г.

Оммаж: клятва вассального подчинения – будущий вассал прибывает к своему сеньору безоружным и клянется в верности господину. Сеньор поднимает вассала и троекратно целует его, предоставляя во владение вассалу поместье с крестьянами или иную собственность, приносящую доход.

Ангеран де Шомон: французский сеньор, погиб в битве при Бремюле. Его сын был женат на незаконнорожденной дочери короля Людовика VI.

Альбрехт Медведь: маркграф Северной марки, в последствие – герцог Саксонии, умер в 1170г.

Бернгард фон Ангальт: герцог Саксонии с 1170г., сын Альбрехта Медведя.

граф де Дрё – кузен короля Филиппа: Пьер де Дрё, сын Робера де Дрё, внук Людовика VI Воителя (Толстого).

Филипп Эльзасский: граф Фландрии (1169 – 1191гг.), сын Тьерри Эльзасского, графа Фландрии (1128 – 1168гг.), опекун Филиппа II Французского.

Бодуэн V: граф Фландрии, регент Франции в малолетство короля Филиппа I, умер в 1067г.

Изабелла де Эно (Геннегау): первая жена Филиппа II Августа, мать Людовика VIII Льва. Умерла в 1190г при родах.

Шампанский Дом: могущественное и влиятельное семейство графов де Блуа, де Шартр и де Шампань. Один из графов – Стефан де Блуа был королем Англии.

Плантажене: родовое прозвище графов Анжу, возникшее из-за любви к охоте среди колючих кустарников (лат. Planta geneta). Граф Годфруа Красивый – первый Плантагенет, украшал свой шлем веточкой цветущего дрока.

Жан Сантерр: Иоанн Безземельный.

Монмирай: замок и поместье на границе графств Анжу, Мэна и Блуа. Спорные территории, принадлежащие в XI – XII вв. графам Плантажене.

Бертран де Борн: рыцарь из Лимузена, знаменитый поэт-трубадур XII – XIII вв. Умер ок. 1215г.).

Гильом де Марешаль (Гильом (Вильгельм) Маршал): рыцарь, чья верность своему сеньору вошла в легенды. Позднее – граф Стригайл и Пемброк. Регент Англии. Умер в 1219г.

Тьерри Галеран: рыцарь-тамплиер, советник короля Людовика VII. Умер ок. 1185г.

Обри де Вер, Гильом де Орм, Уорик, Нортумберленд: – знатные сеньоры – вассалы короля Англии, имевшие поместья во Франции.

Жизорский вяз: старинное дерево, росшее на границе владений. Использовался как пограничный столб, разделявший владения Нормандии и Франции. Срублен королем Филиппом ок. 1188г.

«Щедроты Шарля Лысого и Шарля Простоватого, вручившим моим предкам Нормандию?» – намек Ришара Кёрдельон на слабость королей Карла II Лысого (умер в 887г.) и Карла Простоватого (умер в 929г.) из династии Каролингов, в правление которых Нормандия фактически отпала от короны Франции.

«Старый дрок увял» – Генрих II Плантажене часто назывался «рыцарь дрока» из-за своего пристрастия украшать шлем веточкой цветущего дрока.

Бург: городок возле замка или крепости, подчинялся графу или местному сеньору.

Сирвента: вид стихотворения.

«Саладинова десятина»: по решению папы Римского десятая часть доходов всей церковной собственности в Англии и Франции выделялась для освобождения Иерусалима и святых мест, захваченных мусульманами.

Фридрих Барбруж: германский император Фридрих Барбаросса (Рыжебородый) – «Барбруж» на французский манер.

Кладбище Невинных – старинное кладбище в Париже, в последствии используемое для торговли и притонов.

«но под присмотром бабушки и наместника королевства архиепископа Гильома Белорукого»: бабашка – мать Филиппа Адель де Шампань, Гильом Белорукий – архиепископ Реймса и регент королевства из рода графов Блуа-Шампань.

«доходяга» Жан: намек короля Филиппа на наличие психических и физических недугов у Жана Сантерра.

«От своего великого аквитанского предка, графа Гильома Песенника»: Гильом IX Песенник (Трубадур) – герцог Аквитании, дед Элеоноры. Умер в 1127г.

«в лёгком пурпуэне, его еще называли гамбезон»: стеганая ватой или войлоком куртка, надеваемая под кольчугу. Верх куртки был кожаный или обшит дорогой тканью.

графство Стригайл: владения на территории Уэльса.

«Новый сюркот золотисто-желтого цвета со стропилами фамильного герба…» - тканевая верхняя легкая накидка, надеваемая поверх кольчуги.

«Моргенштерн»: булава круглой формы, усеянная острыми шипами.

«бревенчатые и каменные машикули…» – защитные навесы, выступающие над стенами. Служили за защиты и размещения стрелков.

Куртина: высокая стена, соединяющая башни.

Барбакан: внешнее предмостное укрепление.

Пти Шатле: малая крепость, располагавшаяся на левом берегу Сены. Защищала подходы к острову Сите.

Бертран «Ворон» де Кювре: часто рыцари использовали боевые прозвища или намек на наличие воронов в гербе владельца.

«Со мной рыцари моего «копья»…»: рыцарь, имевший право распускать квадратное знамя, в военное время прибывал со своими рыцарями, входившими в состав «копья», численность копья постоянно менялась в Средние века и колебалась от 7 до 20 воинов.

«Наемные убийцы, гашишины поганые, были подосланы Старцем Горы…»: секта фанатиков-мусульман, живших в горных областях Палестины. Употребляли наркотик гашиш. Старец Горы – верховный повелитель. Намек на недоказанную причастность короля Ришара на подстрекательство к убийству короля Филиппа.

«Меркадье и его сворой…»: предводитель крупного отряда наемников на службе у короля Ришара. Родом из Прованса.

«Требюше сделают? Малый замковый камнемет?»: разновидности осадных метательных устройств.

«Шевоше»: феодальная военная экспедиция к границам и за пределы домена.

«…брабантскими и фламандскими рутьерами…»: рутьеры – наемники, преимущественно пехотинцы. Вооружались пиками, мечами, крючьями, арбалетами и прочим оружием ближнего боя.

Фульк Мрачный: он же – Фульк III «Черный» граф Анжу, страдал приступами безумия, во время которых вел себя неадекватно. Пытал, мучил и убивал невинных людей. Умер в 1040г.

«Потомок славного Годфруа, умыкнувшего мою родственницу и озолотившего моего деда!»: предок де Леви был женат на Луизе де Лузиньян. Подробности в книге первой и книге второй.

Я, Гуго «Черный» Лузиньян: сын Гуго де Лузиньяна, убившего в 1168г. сенешаля Аквитании и графа Солсбери.

Кондотьере: командир наемников – от итальянского слова «кондотта» – договор с наемным войском.

Каре: способ защитного построения пехоты при атаке конницы. Напоминал квадрат.

Аттентьёне: внимание (итальянск.)

ля провансале дьяволо: провансальский дьявол (итальянск.)

Настала пора вендетты: вендетта, обычай кровной мести, был широко распространен в Италии.

«После мира, заключенного в Гулэ…»: был заключен 22 мая 1200г. Жан Сантерр уплатил рельеф за континентальные владения в размере 20 тыс. марок стерлингов. 1 марка стерлингов, принятая в Нормандии, весила 230,352гр.