Принц Конрадин в сопровождении своего верного рыцаря Рихарда фон Блюма подъехал к Сент-Готарду поздним вечером, когда уже вовсю смеркалось и на черноте ночного неба, то тут, то там, появлялись и вспыхивали маленькие искрящиеся звездочки, усыпавшие бархат ночи бриллиантовыми искрами. После серии разговоров с графом Фридрихом фон Баденом принц совершенно потерял покой. Еще бы! Два миллиона во французском золоте! С такими деньжищами можно не только Неаполь вернуть, но и на Каир выступить! Голова молодого пятнадцатилетнего принца буквально кругом шла, переполняясь всяческими радужными мечтаниями, одно краше и смелее другого. Он с большим трудом вытерпел пятимесячное ожидание встречи с молодой итальянкой из знатного семейства Анибальди, которая, по смутным и путанным рассказам графа, специально придержала для принца эти огромные деньги, исполняя волю погибшего брата и покойного ныне короля Манфреда.

Рихард проворно спрыгнул с коня и постучался в двери первой же гостиницы, попавшейся им в селении. Радости не было предела – знатная итальянка в сопровождении воина-слуги сегодня утром остановились именно тут.

– Господь воистину милостив к нам… – удивленно произнес Рихард, на всякий случай, проверяя легкость извлекания меча из ножен. Старый воин был недоверчив и подозрителен по природе, доверяя лишь самому себе и своему верному мечу, проведшему с ним множество битв и спасшего его жизнь не один раз.

– Мне просто не терпится поскорее увидеть эту благородную синьорину и воочию убедиться в том, что мечты могут сбываться не только во снах, но и наяву. – Глаза принца горели искрами счастья, надежды и каким-то особенным, фамильным, блеском, напоминая Рихарду его покойного отца Конрада. – Господи! А я, признаться, почти потерял надежду…

– Давайте-ка, мой принц, немного повременим с радостью… – Рихард был скептиком по натуре, что к купе с его природной недоверчивостью частенько помогало ему и спасало во многих опасных ситуациях. Он спрыгнул с коня и постучался в закрытые двери гостиницы. – Погодите меня здесь, за дверями… – Он вошел внутрь, пробыл там несколько мгновений, которые показались нетерпеливому Конрадину тысячелетием, вышел и с улыбкой произнес. – Слава Иисусу! Они здесь, прибыли утром…

Конрадин радостно присвистнул и слез с коня, размял свои немного затекшие ноги и, поправив одежды, вошел в гостиницу.

Большой обеденный зал был практически забит до отказа, лишь за тремя дальними столиками разместились несколько усталых путников и паломников, сосредоточенно поедавших незамысловатую пищу – за остальными же разместились веселые и шумные компании. Тяжелый и спертый воздух ударил в нос Конрадину, он поморщился и посмотрел на Рихарда.

– Идемте наверх, ваше высочество… – тихо произнес воин, указывая головой на крутую лестницу, расположенную в дальнем углу зала гостиницы. – Они расположились прямо под крышей, в конце коридора.

Конрадин молча кивнул, прошел через зал и стал подниматься по лестнице. Рихард обогнал его и, сняв со стены смолистый чадящий факел, пошел впереди принца, освещая дорогу и служа живым щитом на случай опасности. Они быстро взбежали по скрипучим деревянным ступеням и очутились в полутемном и длинном коридоре. Принц присмотрелся и увидел высокого мужчину, который явно охранял кого-то, стоя возле закрытых дверей комнаты, располагавшейся в конце коридора.

Конрадин и Рихард приблизились к нему, немец вышел вперед и тихо произнес:

– Его королевское высочество принц Конрадин желает видеть синьорину Беатрис…

Итальянец молча поклонился принцу и отошел в сторону, пропуская Конрадина к дверям комнаты. Принц открыл дверь – петли противно скрипнули. Он вошел в комнату и прикрыл за собой дверь, оставляя Рихарда и Джакомо охранять комнату снаружи.

Привыкнув к свету, ярко горевшему в комнате, Конрадин увидел красивую молодую девушку, сидевшую в кресле возле стола, накрытого всевозможными яствами, которые Джакомо сумел купить в гостинице и селении. Красота Беатрис так поразила Конрадина, что он несколько минут стоял, словно окаменевший, нелепо хлопая своими пушистыми ресницами.

Девушка встала и, низко поклонившись ему, тихим, но чрезвычайно мелодичным голосом произнесла:

– Да хранит вас Господь, ваше высочество…

Конрадин покраснел и ответил что-то невпопад, все еще смущаясь столь красивой девушки. Он был молод, но крайне неопытен во всем, что касалось общения с противоположным полом. Величавость и неземная красота Беатрис давали на его плечи и сжимали сердце, превращая юношу и неловкого и смущенного человека.

– Добрый вечер, синьорина Анибальди… – с трудом произнес он в ответ.

Она приветливо улыбнулась, обнажив ровные ряды белоснежных зубов. Ее пылающие красные губы, которым так шла улыбка, произнесли еще несколько вежливых приветствий, которые он не расслышал, утопая в ее бездонных глазах.

– Прошу вас присаживаться за стол, мой принц… – Беатрис мило колыхнула длинными и пушистыми ресницами. – Вы, должно быть, устали с дороги и проголодались? Нет ничего лучше, чем за приятным ужином обсудить все…

– Да-да, синьорина… – Конрадин смущенно потупил взор, неловко отодвинул стул и неуклюже сел на него.

Его рука потянулась к кувшину с вином, но девушка мило прикоснулась к его ладони и тихо сказала:

– Позвольте, мой принц, я сама поухаживаю за вами…

Он покраснел, сделавшись пунцовым от смущения и неловкости, промычал что-то невпопад и закивал головой. Беатрис поняла, что он попал под действие ее неотразимых чар красоты, улыбнулась и, разлив вино по кубкам, села напротив Конрадина. Свечи, горевшие в канделябрах, смешиваясь с переливчатым и мерцающим светом камина, выгодно освещали ее, делая просто неотразимой и обворожительной.

Конрадин залпом выпил вина, вытер рукавом свои пухлые губы и попытался выдавить из себя какой-нибудь комплимент, но Беатрис улыбнулась снова и, приложив свой нежно пахнущий пальчик к его губам, смущенно произнесла:

– Не надо пустых слов, ваше высочество. – Она увидела, как он смущенно и растерянно посмотрел по сторонам, снова улыбнулась и добавила. – Я привезла вам очень приятные новости… – Конрадин с облегчением выдохнул и посмотрел на нее, но, тут же смутился, и снова опустил их. Беатрис весело засмеялась. – Два миллиона золотом ожидают вас, мой принц! Деньги ждут своего повелителя…

Конрадин устало прислонился к спинке стула. Голова зашумела, словно он выпил много вина, но, вместе с этим чувством, сознание принца наполнила радость, переполняя его голову и выплескиваясь наружу ярким блеском повеселевших глаз.

– Но, как вам это удалось, синьорина Анибальди?.. – это, пожалуй, единственное, что он смог вымолвить.

Беатрис разом погрустнела, сделалась серьезнее и, пожалуй, печальнее, что сразу же отразилось на выражении ее прекрасного личика.

– Я просто исполняю волю моего погибшего брата, только и всего… – Конрадин хотел, было, расспросить девушку, но, увидев ее печальные глаза, полные тоски и отчаяния, сдержался и как-то виновато улыбнулся, неуклюже пожал плечами и что-то неразборчиво пробубнил себе под нос. Беатрис поняла, что его интересуют многие подробности, и принц хотел бы услышать обо всех перипетиях и приключениях геройской девушки. – Это очень длинная и, поверьте мне на слово, крайне печальная история. Прошу вас, ваше высочество, не давите на меня, когда-нибудь я сама расскажу вам, если того потребуют обстоятельства. Скажу лишь, что я ни единой секунды не сомневалась в правоте и верности цели, которой посвятила свою жизнь…

Конрадин встал, подошел к ней и, наклонив голову, вежливо поцеловал руку девушки, выразив ей свое почтение и уважение. Он снова сел и произнес:

– Я восхищаюсь вами и преклоняюсь перед вашим мужеством. – Он посмотрел на нее открытым взглядом своих пронзительных голубых глаз. – Не подумайте ничего плохого, но именно такой я и мечтал бы увидеть свою королеву…

Беатрис на мгновение вспыхнула, ее щеки зарделись стыдливо-смущенным румянцем, опустила глаза и ответила:

– Это самый величественный комплимент, который я слышала в своей жизни, ваше высочество…

Конрадин и сам смутился своим слишком уж искренним словам, опустил глаза и тихо добавил:

– Вы – просто ангел небесный, синьорина Беатрис…

Она смутилась еще больше и ответила, нервно теребя пальцами салфетку:

– К несчастью, ваше высочество, я не ангел…

Принц вскочил и, краснея от переполнявших его чувств, произнес:

– Нет-нет! Мне абсолютно все равно, что судачат о вас! Для меня вы… – он опустил глаза, – олицетворение всего самого красивого, неземного и верного, что я видел и, надеюсь, еще увижу в своей жизни!

– К несчастью, я стара для вас… – Беатрис впервые за свою жизнь поняла, что жалеет о своих годах, смущается и ненавидит свой возраст. – Мне уже за двадцать, вам же…

– Скоро будет шестнадцать! – Громко крикнул он, прижимая кулак к своему сердцу. – Подумаешь, какая разница в возрасте!..

– Ой, не надо, умоляю вас, принц, вы смущаете меня и, право, заставляете краснеть…

– Прекрасная Беатрис! Я стал все больше и больше верить в знаки, которые судьба посылает нам на протяжении жизни! Мне кажется, что именно вас мне ниспослали небеса…

– Скорее всего, ад… – тихим голосом ответила Беатрис.

– Господи! Да какая, в сущности, разница! Вспомните, синьорина, что даже король Англии Генрих Плантажене взял себе в жены синьору Элеонору, которая была старше его на целых одиннадцать лет! А юный Гвельф, он женился на Матильде Тосканской, а ведь она тоже была старше своего супруга!..

Беатрис прервала его длинную тираду:

– Мой принц, прошу вас, не надо столь долгих перечислений. – Она тяжело вздохнула. – Мое сердце занято местью за погибшего брата и возлюбленного…

Конрадин смутился еще больше, он в растерянности посмотрел по сторонам, словно искал незримый совет, как и что делать дальше, но, не найдя ничего, он склонил одно колено перед столь стойкой и мужественной девушкой, поднес ее холодную ладонь к своим губам и, целуя, прошептал:

– Я буду ждать вас, моя прекрасная синьорина Беатрис. Буду ждать столько, сколько потребуется, но, клянусь вам, что, когда я вступлю в Неаполь, первым же делом женюсь на вас. Пусть все люди видят и знают, что их новый король не лишен любви и его сердце открыто для вас и всех подданных Неаполя…

– Благодарю вас, вы – настоящий рыцарь… – Беатрис встала перед ним на колени и поцеловала принца долгим, но достаточно холодным поцелуем. Их взгляды пересеклись…

Конрадин крепко прижал ее тело к себе, упиваясь нежными ароматами, исходившими от волос и кожи девушки. Его голова кружилась, а сердце с каждым ударом билось все чаще и чаще, словно намеревалось вырваться из груди и вылететь, наполняя комнату и ущелье Сент-Готарда могучей и красивой песней любви.

Принц поднял ее на руки и понес к постели, Беатрис слабо сопротивлялась, смутившись столь напористому поведению молодого наследника. Они упали на мягкие перины постели. Девушка прикрыла глаза, и в этот момент Конрадин прошептал, смущаясь и стыдясь своей невинности:

– Беатрис, вы будете моей первой и единственной на всем белом свете…

Она нежно обняла его, прижимая кудрявую голову Конрадина к своему телу. Робкие, словно стеснительные, касания рук и губ молодого принца снова напомнили Беатрис о том, как приятно быть любимой, быть для кого-то самой нужной и единственной, неповторимой и влекущей. Эти нежные прикосновения и смущенные ласки наполняли ее сердце теплотой, пробуждая его к ответу.

– Я жизнь отдам за тебя… – прошептал, задыхаясь от волнения, Конрадин.

– Лучше сбереги ее для меня… – ответила она, приникая к нему долгим и страстным поцелуем…

Десять лье южнее замка Монсегюр. 1 апреля 1267г.

Ночная вылазка провалилась. Ни о какой внезапности и речи быть не могло – крестоносцы, ведомые де Леви, так грамотно обороняли барбакан и катапульту, понимая, что именно здесь решается судьба осады Монсегюра, заметили катаров еще на дальних подступах и, подпустив ближе, произвели убийственный залп из арбалетов, выкосив две передние шеренги нападавших почти полностью. Пьер-Рожэ, словно обезумев, совершенно озлобился и, не желая признать свой полнейший провал, с упорством барана повел остатки отряда на стены барбакана, видневшиеся перед ним в тридцати туазах.

Но, на счастье или нет, катары бросились бежать, побросав штурмовые марши и фашины. За рыцарем шли только около полусотни самых проверенных воинов, намереваясь захватить и разрушить проклятую катапульту или сложить головы, причислив себя к сонму мучеников за свою веру, отдавших уже несколько тысяч своих жизней и заливших Окситанию своей кровью. Страшное и напрасное жертвоприношение такого огромного количества бессмертных человеческих душ, умерших за веру, но так и не добившихся победы над свирепым и беспощадным врагом, имя которому святая католическая церковь, не могло продолжаться до бесконечности, и вот сегодня, похоже, в их противостоянии должна была быть поставлена жирная точка.

Акт безумной отваги, смысла от которого не видел и сам де Мирпуа, был, скорее всего, попыткой отыскать смерть, ведь он знал, что дни его жизни сочтены, сын рано ночью ушел из замка, он больше не увидит его никогда, значит, нет смысла тянуть и разыгрывать эту жалкую комедию под названием цепляние за каждый день жизни в мышеловке под именем Монсегюр.

Он, пыхтя, тащил тяжелый штурмовой марш к стене барбакана и почувствовал резкий толчок, подкосивший его левую ногу, которая почти сразу же перестала слушаться его.

Пьер-Рожэ упал, выронив лестницу, но тут же попытался вскочить, чтобы продолжить бессмысленную и обреченную атаку, но снова упал, корчась от боли и бессильной злобы, охватившей все его изболевшееся нутро.

«Боже! Почему в ногу!.. – закричала его душа, отдаваясь в голове многоголосным эхом. – Почему ты не позволил им убить меня?!..»

Он беззвучно заплакал, уткнувшись лицом в грязную каменистую землю. Пьер-Рожэ так и решил остаться, надеясь, что его добьют крестоносцы, когда пойдут проверять раненых, но три воина, шедших за его спиной, быстро подбежали к нему и, подхватив под руки, потащили прочь от стен ненавистного барбакана, находившихся буквально рукой подать от места ранения.

– Бросьте меня… – шептал он, едва заметно шевеля губами. – Я хочу умереть…

Очнулся он в помещении лекарской, где еще вчера наблюдал за работой своего сына.

– Рожэ… – простонал он, облизывая языком пересохшие губы.

Слуга не расслышал его и протянул кувшин с водой, думая, что рыцарь просит попить.

Мирпуа оттолкнул кувшин, тот упал на каменные плиты пола и разбился, развалившись на множество осколков. Вода растеклась по грязно-бурым плитам, собираясь в одну небольшую грязную лужу.

– Где мой сын? – Он открыл глаза и посмотрел на слугу. Зрение медленно возвращалось к нему, а пока он видел только размытую картинку.

Одна из неясных фигур подошла к нему и села рядом, положив свою мозолистую руку воина на его горячий лоб.

– Рожэ больше нет с нами. Волею Господа и во исполнение пророчества он покинул замок Монсегюр… – Мирпуа услышал голос дона Раймона де Перейя – второго коменданта замка Монсегюр и его помощника. – Слышишь, как дрогнула земля под нами?.. – Мирпуа молча кивнул головой, ощутив сильное сотрясение почвы все телом. Раймон грустно улыбнулся и добавил. – Это осыпается подземелье башни. Там был старинный механизм, позволяющий навечно замуровать древний секретный подземный ход…

Пьер-Рожэ привстал на локтях и посмотрел в глаза своему боевому товарищу.

– Но, Раймон, крестоносцы, словно гончие псы, обнюхают все склоны и наверняка отыщут выход!..

– Успокойся, мой друг… – де Перейя положил руку на его грудь, надавил, чтобы рыцарь снова прилег и произнес. – Рожэ наверняка уже завалил другую сторону подземного хода. Видит Господь, я даже не могу придумать, чем можно будет отыскать его! Даже лозоходцам это не под силу…

– А его не завалило там? – Испугался отец.

– Нет-нет, успокойся… – Раймон де Перейя подозвал жестом старого воина, которого знал де Мирпуа. Он посмотрел на него и сказал. – Поклянись своему хозяину, что его сын жив и благополучно покинул пределы горы Монсегюр…

Старый воин молча упал на колени перед Мирпуа и произнес:

– Хозяин, вы знаете старого Хайме, я не стану врать. Ваш сын, молодой Рожэ благополучно покинул пределы замка и гору Монсегюр. Ему ничто, и никто не угрожают…

– Спасибо тебе, Хайме, твои слова – словно бальзам на раны… – улыбнулся Пьер-Рожэ де Мирпуа и закрыл глаза.

– Дон комендант, дон Мирпуа серьезно ранен, он потерял много крови и сил. – лекарь, стоявший за спиной де Перейя, дотронулся рукой до плеча рыцаря. – Дону де Мирпуа требуется сон и покой. Это, поверьте мне, самое действенное лекарство…

Замок Монсегюр и его гарнизон продержались еще одиннадцать дней, после чего подняли белое знамя капитуляции и отдались на милость победителям. Они соглашались на все условия, просили лишь время, чтобы отпраздновать праздник Пасхи.

Сенешаль Каркассона мессир Гуго де Арси молча переглянулся с Ги де Леви, выдержал многозначительную паузу и, вкладывая свой меч в ножны, согласился, произнеся:

– Сразу же после Пасхи ты, еретик и крамольник Бертран де Марти, выдашь мне замок и всех еретиков, которых ты называешь Добрыми Людьми на казнь святой инквизиции и нашей Матери католической церкви! – Епископ катаров молча склонил свою седую голову. Вы сохраняете за собой замок Монсегюр в течение двух недель, включая сегодняшний благословенный Богом день, после чего открываете ворота, выводите гарнизон безоружным и ставите на колени перед рвом и воротами. – Марти снова молча склонил голову. – Всем мирным жителям я, Гуго де Арси, виконт де Ла Персон – сенешаль королевского владения Каркассона и Безье, гарантирую жизнь при условии отречения от еретической катарской и альбигойской веры и публичного целования Святого Креста. Отказников ждет очистительный костер…

– Благородный дон, – Бертран де Марти выпрямил свою голову и гордо посмотрел в лицо сенешалю де Арси, – а что ожидает рыцарей, благородных сеньоров и воинов гарнизона, равно как женщин с детьми?..

– Последние могут отречься. – Сухо отрезал Гуго, меряя епископа свирепым взглядом. – Остальным же – костер и эшафот…

– Господь да возблагодарит вашу милость за проявленное великодушие… – с поклоном произнес де Марти. Было непонятно – смеется он или говорит искренне, ведь условия поистине были суровыми.

Когда делегация парламентеров покинула лагерь крестоносцев, Ги спросил у Гуго причину столь мягкого условия капитуляции.

– У нас слишком уж разнородная армия, мессир де Леви, наши силы истощены – надо дать отдых воинам. Не хватало, чтобы часть их взбунтовалась, ведь скоро наступает Страстная Неделя!

– И, все-таки… – Ги

Гуго улыбнулся и, обняв за плечи Ги де Леви, увлек его вглубь палатки. Они сели на раскладные походные стулья, сенешаль разлил вино и, протягивая один из них рыцарю, сказал:

– Его величество Людовик Французский строго-настрого запретил мне будоражить без серьезного повода местное население. Что касается замка и дистрикта Монсегюр, – он сделал паузу, – его величество повелел мне, после взятия оного, ввести во владение нового сеньора здешних владений. – Сенешаль засмеялся, увидев удивленное лицо де Леви. – Вас, мой дражайший де Леви! Вас! Не надо так удивляться… – Гуго чокнулся кубками с рыцарем, отхлебнул вино. – Владелец замка Монсегюр небезызвестный вам де Мирпуа. Значит, мой друг, после Пасхи смело вступайте во владение новым леном…

Ги даже рот открыл от изумления.

– Но, позвольте, мессир де Арси, замок находится в ведении графа де Фуа…

– Плевать я хотел, – Гуго презрительно скривился, – на его светлость де Фуа и весь его род до девятого колена! С позволения моего монарха и сюзерена короля Людовика я введу вас во владение леном Монсегюра! А граф, долго отнекивавшийся и тянувший с поставкой войск и провизии для армии, засевшей под его же замком, ставшим притоном для еретиков и всяких там уродов, своим бездействием сам лишил себя сюзеренитета над Монсегюром.

– И все-таки, мессир сенешаль, как-то не совсем удобно… – Ги сделал неопределенное движение руками. – Спорные моменты могут привести к войне…

– Пусть только попробует, паскудник! – Гуго ударил кулаком по столу и смял золотой кубок всмятку. – Да не решится он! Граф, что, сумасшедший?! – Он засмеялся. – Искусству войны меня обучил ваш великий дед, мессир маршал де Ла Фо, царствие ему Небесное, а ваш отец был мне другом и товарищем! Если бы не они – я никогда бы не стал тем, кто я теперь! Да я в порошок сотру все Фуа, Руссильон и, клянусь, до Барселоны дойду, лишь достать этого мозгляка де Фуа, коли он вздумает прикрываться дешевым и дутым Арагонским вассалитетом!..

– И, все-таки, я, пожалуй, принесу ему оммаж, правда, весьма короткий и туманный… – произнес Ги де Леви, принимая окончательное решение.

– Ваше право, мессир де Леви. – Сенешаль развел руками. – Хотя, на моем месте, я бы точно наплевал на графа Рожэ-Бернара-второго «Великого» де Фуа и послал бы его к чертовой матери! Еретические земли Буллой его святейшества отданы на поток и разграбление, а король Франции, как высший сеньор королевства, вправе распоряжаться ими по своему усмотрению!..

– И, все-таки, надо немного уважить графа де Фуа… – твердо решил Ги де Леви.

– Э-э-эх, молодость… – вздохнул Гуго де Арси. – помнится, я тоже, вот так, разбрасывался, пока был молод и горяч… – он положил свою крепкую руку на ладонь де Леви. – Как же вы похожи на своего великого деда, вашего тезку – первого сеньора Ги де Леви, маршала де Ла Фо… – Ги улыбнулся. Сенешаль вдруг громко рассмеялся и, вытирая слезы, выступившие на его глазах, произнес. – Господи! Так граф попался, как кур в ощип! Я держу его за горло, выставив большой гарнизон в крепости Саверден, что на севере графства, а вы, мой дорогой де Леви, держите его за задницу, завладев Монсегюром и отрезав пути в Арагон! Ха-ха-ха! Господи, как же он влип, косоглазый губошлеп!!!..

Ги не смог удержать и прыснул от смеха. Гуго вытер слезы, его лицо раскраснелось от смеха и веселого настроения. Он подмигнул рыцарю и заговорщицким тоном произнес:

– Знаете, откуда у него прозвище «косоглазый», на которое он страшно обижается?.. Нет?! Ну, так я вам расскажу… – сенешаль снова разлил вино и сказал. – Было это давно, уже лет пятнадцать назад. – Так вот, на одном из турниров, проводимых королем Кастилии, Господь свел меня в пешем поединке с графом. Клянусь спасением души, что не хотел, но, я так треснул его по башке своей турнирной палицей. Бедняга окосел на один глаз! Крику-то было, Господи! Слов нет, чтобы передать, как все кудахтали и скакали над ним! А он, сиротка, лежит на траве, пол-лица – один сплошной синяк, глаз заплыл, а другой смотрит как-то странно – навыверт и, – Гуго изобразил на лице некое подобие пародии, – губищами своими так – шлеп, шлеп. Губошлеп короче!

Они дружно рассмеялись, чокнулись кубками и выпили…

Замок Дюрренштейн. Швабия. Германия. За два месяца до этого.

Давненько челядь не носилась по замку и городским окрестностям с таким испугом, азартом и остервенением, штурмуя лавки мясников, золотых дел мастеров, ювелиров и гончаров, скупая и заказывая впрок столько всего, что цены в бурге и всех окрестных селениях тут же поползли вверх к радости перекупщиков, спекулянтов и торгашей.

Гонец, разодетый в небесно-голубые цвета королевского дома, весь в шитых золотыми и серебряными нитями лилиях, в сопровождении внушительного эскорта постучался в ворота Мирпуа третьего дня, и с этого момента вся жизнь захудалой провинции круто преобразилась.

Королевский сержант поначалу так высокомерно держался, что шателену замка пришлось малость приструнить его излишний апломб. Теперь же, когда тот, сменив коней, уехал, весь замок разом превратился во встревоженный улей.

Изабель, радостно чирикая, уединилась со служанками в своих покоях, где стала перебирать кучу платьев и озадачить своего муженька требованием обновок:

– В этом совершенно невозможно ходить… – она так изумительно надула губки, что Ги тут же сдался и потянулся за кошельком, но Изабель посчитала, что ей нужна полная и окончательная победа, протянула руку и добавила. – Мне потребуются еще несколько новых украшений, накидки, туфли… – она на секунду задумалась, – пары три и флакончик с розовыми благовониями. Я же твоя супруга, а не скотница…

О том, чтобы отделаться сотней или другой экю теперь не могло быть и речи. Ги улыбнулся, вздохнул и, скрепя сердцем, протянул Изабель свой большой кошель, туго набитый золотом.

– Надеюсь, милая, что этого хватит?..

Она ловко подкинула кошель, проверяя его наметанным взглядом на вес, поморщилась и ответила:

– Не мешало бы еще…

Ги от удивления даже рот открыл, он долго ловил ртом воздух, после чего пришел в себя и сказал:

– Сколько же?..

Изабель мило улыбнулась, обняла его рукой за шею и поцеловала в щеку:

– Как же я тебя обожаю. Столько же… – она так мило хлопала своими длинными пушистыми ресницами, что Ги не нашелся, что ей возразить, а лишь улыбнулся и, вздохнув, приказал шателену выдать любую сумму, которую она только попросит. Изабель еще раз чмокнула его и пропела своим певучим голосом, от звуков которого у него на сердце пели птицы счастья. – Я тебя просто обожаю! Заодно, и детишкам справлю чего-нибудь новенькое…

Она упорхнула с легкостью птахи, оставив рыцаря наедине со своими мыслями. Конечно, прибытие принца крови и наследника престола не к кому-нибудь из знатных вельмож Юга Франции, а именно к нему – скромному рыцарю и верному слуге короля, уже само по себе говорило о многом. Можно было просто радоваться и кичиться столь значимому событию, ведь оно разом подняло его над общей массой рыцарства Окситании. Да чего там говорить! Ги де Леви в одночасье поднялся на недосягаемую высоту, ведь он, помимо общей части официального письма, получил еще одно, которое взволновало и, одновременно, обрадовало его.

Сам король, недостижимый небожитель Людовик, уже сейчас почитаемый святым человеком, снизошел до того, что собственноручно приписал несколько сухих, но очень полновесных строк.

«…За сим поручаю тебе, Ги де Леви, маршалу и шевалье, заботу и укрепление боевого и коронного духа нашего сына и наследника, дабы ты, мой верный вассал, смог научить его уму, спокойствию и рассудительности. Повелеваю тебе, после получения сего письма, быть готовым отправиться в Неаполь к нашему венценосному брату Шарлю, Божьей милостью и с соизволения его святейшества папы Римского королю Обеих Сицилий, дабы оказать ему помощь мечом и советом. Повелеваю тебе собрать всех людей, пригодных для военного дела, но сделать это в тайне и с опаской, дабы посторонние не проведали об истинной цели.

Людовик. Король и сюзерен…»

Рыцарь задумался. Честно говоря, он не очень хотел снова отправляться в Италию, но воля короля для него была непреложным законом и требовала четкого и неукоснительного исполнения.

– Да, кем только я не был, но, чтобы стать нянькой у взрослого принца крови… – вырвалось у него изо рта. – Жизнь, и в правду, удивительная штука…

Он встал, вышел из комнаты и прошелся по замку, проверяя готовность его слуг и рыцарей к столь значимому событию. Слава Богу, все было нормально: кухня и амбары были под завязку забиты всем необходимым, комнаты и большая парадная зала дворца блестели так, что глаза слепило. Всюду, даже в самых темных закоулках была сметена паутина, на стенах заменены или вычищены гобелены, ювелиры прислали горы золотой и серебряной посуды, даже граф де Фуа (странно, как этот услышал обо всем этом?) исхитрился и прислал двадцать молодых бычков и три повозки вина.

Епископы Каркассона, Альби, Тулузы и Фуа, графы Бигорра и Комминжа, не считая остальных знатных сеньоров, уже приехали и сняли для себя и своих свит все соседние дома и постоялые дворы, создав легкую панику и ажиотаж. Рыцарство и те сеньоры, кто слишком поздно узнал об этом визите, довольствовались тем, что разбили палаточный лагерь на большой равнине, располагавшейся к востоку от Мирпуа.

– С ума можно сойти… – Ги глядел на этот огромный лагерь, блиставший пестротой палаток, флагов и гербов. – Просто вавилонское столпотворение…

– Мессир, я решился, с вашего позволения, запретить продажу продуктов гостям на всей территории лена. – Шателен замка поклонился. – Скоро зима и я опасаюсь, как бы нам не прогореть и не остаться с пустыми хлевами…

– Правильно сделал, молодец. – Ги похлопал его по плечу. – пусть едут на рынки Фуа, Памье или Тулузы!..

– А они, часом, не станут ворчать?.. – Шателен разумно опасался возможности буйной реакции со стороны многочисленных незваных гостей.

– Пусть только попробуют. – Ги молча сжал руку в кулак. – Прикажи-ка усилить патрули и выставить возле лавок стражников… – он задумался, – да и на рынке тоже не мешало поставить усиленный пост из копейщиков и арбалетчиков…

– Будет исполнено, хозяин… – шателен поклонился и стрелой сбежал вниз отдавать приказания.

Ги не спеша спустился с куртины замка и почти лоб в лоб столкнулся с сыном графа де Комминжа. Высокий черноволосый виконт – почти копия своего отца – опешил и неуклюже поклонился ему, пролепетав какое-то спутанное приветствие. Де Леви улыбнулся и кивнул:

– Как здоровье батюшки?..

– Слава Господу, он жив и здоров! – Ответил молодой виконт Бернар де Комминж. – Они с матушкой прибудут на днях.

– Вот и прекрасно. – Ги поклонился виконту. – Полагаю, что его высочеству принцу Филиппу будет приятно познакомиться с одними из своих вернейших вассалов. – Бернар де Комминж, чье семейство еще четверть века назад поддерживало мятежников и симпатизировало катарам, был несказанно счастлив, что услышал такое из уст рыцаря, чей дед и отец были крестоносцами и громили его предков. Он стал раскланиваться перед Ги, тот немного смутился и произнес. – Виконт, право, не стоит…

Де Леви еле отвязался от него – Бернар был настолько польщен вниманием и комплиментом, что рыцарю пришлось придумать какую-то отговорку, связанную с необходимостью проверки подвалов и кладовых. Виконт помялся и отстал, отправившись в город, что позволило де Леви сосредоточиться на заботах о главном – приезде принца Филиппа.

Он поднялся на вершину донжона, поднялся по узкой лесенке на высокую смотровую и дозорную площадку, открытую всем ветрам и непогоде, но позволявшую обозревать окрестности на большом расстоянии от замка и уселся на каменные плиты пола, предварительно подстелив под себя теплый плащ, сложенный вчетверо.

Оруженосец, уловив настроение рыцаря, быстро принес ему кувшин с вином, небольшой серебряный стакан и несколько перепелов, поджаренных с чесноком и шампиньонами до хрустящей золотистой корочки, после чего исчез, оставив Ги наедине со своими мыслями и думами.

Приезд принца, – задумался Ги, – это не совсем простое событие. Пожалуй, его величество что-то задумал и, скорее всего, решил глазами наследника оценить или проверить. Хотя, – он налил вина в стакан и медленными глотками стал его пить, наслаждаясь терпким ароматом южного вина, напоенного солнцем Окситании, – возможно Филипп чем-то доконал короля, вот он и решился на небольшое отдаление сына от двора, – рыцарь тряхнул головой, отгоняя от себя эти бредовые мысли, – нет! Просто наследнику надо мужать, взрослеть и крепчать умом и духом. Значит, – Ги улыбнулся, – отец решил отдать его в руки опытного няньки, способного научить и привить принцу что-то из того, чем он был пока обделен. Да и дополнение в письме говорит само за себя – приготовить людей, опытных в военном деле! Выходит, что король решил отправить принца ко мне, чтобы я научил его военному делу? Глупость. Принц Филипп, поговаривают, очень крепко сидит в седле и орудует копьем. Тогда для чего?

Рыцарь разломил перепела и стал с хрустом жевать его нежное и ароматное мясо вместе с мелкими косточками.

Так в беготне и суматохе незаметно пролетели два дня и, наконец, утром третьего дня на изломе дороги, ведущей от Памье к Мирпуа, показалась небольшая, но чрезвычайно пестрая кавалькада всадников. Впереди, среди прочих стягов, наметанный взгляд Ги де Леви без труда различил большой небесно-голубой стяг принца: серебряный шеврон-пояс, шедший поверх отцовского королевского лазоревого и золото-лилейного герба Капетингов.

Принц Филипп нервничал, было видно, как ходил под ним огромный першерон германской породы, выбивавший комья земли своими мощными копытами. Его небесно-голубая попона была украшена золотыми лилиями, а чепрак украшал большой султан павлиньих перьев.

Не успел королевские герольды поднести свои звучные рога и протрубить, как ворота замка распахнулись, подъемная решетка быстро поползла вверх, а в арке крепостных ворот показался рыцарь, одетый в парадные одежды и желто-черные, словно гигантский шершень, цвета родового герба. Он вышел с непокрытой головой, как и подобалось вассалу, встречающему своего сюзерена, подошел к лошади принца Филиппа и, преклонив колено, взялся рукой за стремя.

– Ваше высочество! Для нас огромная честь встречать вашу милость в нашем скромном доме! – Ги учтиво склонил голову.

Филипп занервничал, бросая взгляды на свиту и сеньоров, окруживших его, собрался с мыслями и, улыбнувшись, ответил:

– Встаньте, мессир Ги! Для нас величайшая радость видеть наших подданных во здравии и благоденствии…

Ги поднялся с колен и коротким кивком головы поздоровался с остальными членами кортежа – сплошь и рядом молодыми рыцарями-отпрысками знатных франкских родов, развернулся и, взяв под уздцы коня принца, провел его сквозь полумрак арки ворот.

Принц окинул внутренний двор, сиявший чистотой, порядком и свежими лужами, собравшимися в углублениях между камнями, отражавшими солнечные блики и радовавших глаза разнообразием и радужностью красок.

– Приятно поражен… – принц Филипп повел плечами и вымолвил первое, что пришло ему на ум, желая похвалить своего гостеприимного хозяина. – Такой порядок и чистота, право…

Ги улыбнулся, оценив искренность и удивление принца, резкими бросками своих взглядов еще раз проверил, все ли в порядке, довольно крякнул и ответил:

– Ваше высочество! Мне, клянусь спасением души, безумно приятно принимать столь высокого гостя в своем скромном жилище.

Филипп, наконец-то, пришел в себя и почувствовал свою значимость, с облегчением выдохнул и, развернувшись к слугам и свите, громко произнес:

– Сеньоры! Полагаю, что вам сподручнее разместиться лагерем за стенами столь славного замка! – Он сдержался, подумав, что слишком резкие или необдуманные слова могут обидеть хозяина замка. – Мирпуа слишком компактен и, я разумно полагаю, наиболее приспособлен к войне, нежели к приему столь шумной компании, поэтому, мессиры, я разрешаю вам разбить лагерь вне пределов стен или, по вашему усмотрению, разместиться в гостиницах и постоялых дворах.

Свита послушно закивала и стала спешиваться, но, поскольку, все места в гостиницах и постоялых дворах были заняты местными сеньорами, избалованным отпрыскам знатных семейств, стиснув зубы и угасив ворчание, пришлось довольствоваться лишь тем, что они разместились в палатках, составивших огромную и пеструю картину на равнине возле замка и бурга.

Такого огромного, пестрого и шумного лагеря здешние края не видели, пожалуй, лет двести, со времен легендарного арагонского похода герцога Гильома Аквитанского, закончившегося взятием Барбастро и породнением с королевским домом знаменитого Раймона-Беренгьера Барселонского, платившего, правда, позднее, дань самому Сиду.

Радость и гордость, охватившая, поначалу, Ги де Леви, быстро сменилась растерянностью и каким-то смутным чувством, отдаленно похожим на панику, ведь за первые двое суток, прошедших после прибытия принца со свитой и гостями, на прокорм слуг, коней и угощение для сеньоров и гостей был истрачен месячный запас продовольствия.

Изабель, в начале радовавшаяся, словно малый ребенок, сразу же помрачнела, и Ги стал частенько ловить на себе ее испуганные и взволнованные взгляды, но, слава Господу, что у принца был столь мудрый и предусмотрительный отец-король Людовик.

К исходу третьего дня, когда на горизонте уже отчетливо замаячила угроза разорения или, на худой конец, влезания в огромные долги – ведь гостей надо было кормить, причем, отборно, богато и изобильно, к рыцарю подошел невзрачного вида монах-капеллан, который отозвал его среди шума и веселья, царившего за веселым столом, накрытого во внутреннем дворе замка. Монах деликатно отвел его в сторону и, покосившись по сторонам, словно он опасался, что может быть услышан посторонними людьми, тихо произнес:

– Мессир де Леви, его королевское величество просил передать вашей милости, что, прекрасно понимая насколько может быть обременительно проживание принца крови в ваших владениях, наш милостивый король Людовик соизволил направить заемные письма в адрес ссудных домов Каркассона, Тулузы, Нарбонна, Фуа и Памье, дабы вы ни в чем не смогли испытывать затруднений, проблем и стеснений. – Капеллан явно наслаждался реакцией, промелькнувшей на лице рыцаря. Он едва заметно улыбнулся и продолжил. – Также, наш славный король просил передать вашей милости на словах, – монах выдержал паузу, изучая глаза собеседника, – король Людовик просит вас, своего верного слугу и вассала, привить, сколь только возможно, сдержанность, здравый смысл и трезвый рассудок его сыну Филиппу…

Услышанное настолько поразило его, что Ги с трудом удержался на ногах. Он облокотился рукой о каменные перила лестницы и недоуменно заморгал глазами.

– А я, признаться, подумал, что его величество чем-то недоволен мною… – машинально произнес рыцарь.

Капеллан радушно улыбнулся и, мягко махнув рукой, ответил:

– Нет-нет, что вы, мессир де Леви. Наш король настолько признателен, что направил принца не к кому-нибудь, а именно к вам, ведь только вашему попечению он может полностью и всецело доверить своего старшего сына. – Монах, по-видимому, бывший не только священнослужителем, но и кем-то большим, чем он хотел казаться, еще раз оглянулся по сторонам, приблизился вплотную к уху рыцаря и сказал. – Только вот одна загвоздка, мессир. – Капеллан пронзил его взглядом своих серых глаз. – Вы будете не только учить принца военный и житейским премудростям, но и, – он тяжело вздохнул, – охранять…

Ги молча посмотрел на багрово-фиолетовый закат, раскрасивший своими буйными и фантастическими цветами запад небосвода. Облака, принявшие самые удивительные, необъяснимые и невероятные формы, медленно двигались к югу, касаясь невесомыми краями вершин горных пиков, местами покрытых девственными белоснежными снежными шапками. Белые и ослепительные восточные части облаков как-то плавно и незаметно переходили в синеватый и, чем ближе к их западному краю, тем сильнее их цвет менялся, приближаясь местами к ярко-фиолетовому и розовато-голубому. Узкая золотисто-красная полоска указывала на место, где солнце закатилось за горизонтом, отдавая свои права надвигающейся ночи, чьи редкие бриллиантовые звезды уже начали проявляться на голубом бархате неба.

– Я вас понял, – Ги покачал головой, оценивая весь груз ответственности, свалившейся на его плечи. – Можете передать его величеству, что его верный вассал де Леви честно исполнит свой долг.

– Меньшего я и не ожидал услышать. – Капеллан похлопал его по плечу. – Вам придется отправиться в Неаполь, дабы оказать помощь его величеству Шарлю, который, судя по всему, скоро будет испытывать крайнюю нужду в верных мечах и определенного рода стесненность.

– Неужели? – Искренне удивился услышанному рыцарь. – Честно сказать, я думал, что отправлюсь с Филиппом куда-нибудь южнее – в Арагон или Кастилию…

– Нет, хотя это было бы куда безопасней для жизни его высочества… – капеллан понимал, что слишком долго не может задерживаться в замке. – Мне требуется убыть, оставив принца на ваше попечение. А гонцов от короля Шарля, я уверен, ждите в ближайшие месяцы.

– Поверить не могу! – Ги всплеснул руками. – А я думал, что больше уже никогда не поеду в эту проклятую Богом Италию!

– Тише, мессир… – капеллан взял его за локоть. – Незачем всей округе слушать то, что ей не предназначено.

– Простите. – Ги стал спускаться во двор замка вместе с ним. Он быстро приказал слугам снаряжать коней и, когда все было приготовлено к отъезду, пожал руку капеллану и произнес. – Все будет в порядке…

– Не сомневаюсь. Храни вас всех господь… – капеллан ловко запрыгнул в седло и, сопровождаемый тремя конными королевскими сержантами, выехал из замка, направляясь в темноту наступающей ночи.

Ги вышел из ворот и, стоя на мосту, молча наблюдал, как их темные силуэты медленно исчезают в кромешной темноте. Он слышал лишь стук копыт и ржание коней, отдалявшихся все дальше и дальше на север.

– Слава Господу, все всех детей мне не прислал… – тихо произнес рыцарь. – Такое впечатление, что я стал нянькой…

Он возвратился во дворец, где незаметно отозвал Изабель и пересказал ей вкратце весь разговор, состоявшийся у него с капелланом.

– Господь с ними… – устало улыбнулась она и погладила рыцаря по ладони. – Хорошо, что хоть расходы сняли с нас…

– Да-да, милая… – Ги устало улыбнулся. – Эти три дня просто измотали…

Она прильнула к его груди и ответила:

– Что верно, то верно. – Изабель заглянула ему в глаза. – Ты, случаем, не обратил внимания на лица соседей?..

– Нет. А что? – Удивился рыцарь. – Что-то необычное?..

Изабель тихо рассмеялась – искорки веселья, озорства и радости промелькнули в ее глазах, наполняя их живительной энергией, щеки порозовели и зарделись.

– У них лица вытянулись! – Сквозь смех произнесла она. – А глаза, ой, прости, не могу больше, – она схватилась за живот, – а глаза готовы из орбит выскочить! Надо же! Принц крови приехал именно к нам, а не к знатным и родовитым соседям!.. – Он нежно привлек ее к себе и стал целовать. Изабель ответила на его поцелуй, прижимаясь к его телу, но снова отстранилась и уже совершенно серьезным голосом добавила. – Боюсь, как бы их уязвленная гордыня нам потом боком не вышла.

– Не выйдет, милая. Нашему роду король вручил сенешальство Безье и Каркассона. Я не думаю, что среди них найдется круглый дурак, который полезет с файдой на королевского сановника.

– А принц душка! – Изабель обладала удивительным даром мгновенного переключения с одной темы на другую, чем частенько ставила в тупик своего супруга. – Такой светловолосый, голубоглазый и высокий. Как мне сказала одна соседка, он очень похож на Шарлеманя. Тот, поговаривают, тоже был высокий, светловолосый и голубоглазый.

– Ты, часом, не влюбилась ли, моя дорогая? – С улыбкой на устах спросил ее Ги. – Смотри у меня…

– Нет, милый, что ты! – Она засмеялась и обняла его. – Ты у меня вон, какой красавец! Мне больше никто не нужен. – Она посмотрела в его глаза, отыскала в них отблеск любви, улыбнулась и, погладив себя по животику, произнесла. – Замок мой наполнен только твоей любовью…

Ги перехватил взглядом ее жест, улыбнулся и, обняв, стал целовать жену:

– Господи! Неужели?! Ты снова?..

Она ответила одними глазами, нежно улыбнулась и произнесла:

– Да, милый… – Он подхватил ее на руки и подбросил, словно легкую пушинку. Изабель запрокинула голову, ее прическа мигом разлетелась, густые волосы длинной волной словно водопад, заструились, приятно щекоча шею и щеку Ги. Де Леви понес ее прочь от шума и суеты, направляясь в спальню. Изабель, словно кошечка, замурлыкала и прижалась лицом к крепкой груди мужа. – Ой, а как же гости? Что скажет принц?..

– Ничего не скажет… – улыбнулся он. – Филипп сейчас купается в лучах славы, лизоблюдства и подхалимства. Ему надо учиться отличать искренность от пустой позолоты придворной лести… – Ги поцеловал ее. – Среди этого шума и гама, что стоит у нас во дворце, наше отсутствие вряд ли кто заметит. Час-другой, думаю, пролетит незаметно…

– А ты еще смеешь ревновать меня к принцу… – улыбнулась она. – Да я ни за какие горы золота не променяю твой «час-другой», во время которого я ощущаю себя самой счастливейшей женщиной на свете…

Беатрис незаметно наблюдала за этой беседой, улыбнулась и, перекрестившись, с вздохом облегчения произнесла:

– Слава Богу. Можно начинать…

Конрадин, прятавшийся в полумраке старинного здания, вышел и, оказавшись в освещенном проеме двери, стал щуриться на яркий свет.

– Как прошло?.. – с волнением в голосе спросил он у девушки.

– Все прошло, как нельзя лучше, мой милый. – Она обернулась и, бросившись к нему на шею, стала неистово целовать губы и лицо Конрадина.

– Прекрати, милая. Нас могут заметить… – он увлек ее в полумрак здания. – Не хватало еще, чтобы нас схватили…

– Глупость… – ее глаза светились счастьем и каким-то едва уловимым отсветом мести, злорадства и еще чего-то, что Конрадин не смог разгадать.

– Порой я тебе просто боюсь… – прошептал он.

– Порой я и сама себя боюсь! – засмеялась она и еще сильнее прильнула к его телу, стала с каким-то остервенением и исступлением ласкать его, целуя все жарче и страстнее.

– Господи, что с тобой?! – Он растерялся, не ожидая увидеть ее в таком сильном возбуждении.

– Ничего… – Она взяла его за руку и стала увлекать в глубину строения. – Пойдем…

– Это же старый храм… – прошептал он испуганно и стал озираться по сторонам, откуда, как ему показалось, на них смотрели сотни невидимых глаз.

– Я хочу тебя… – голос Беатрис был полон неистовой страсти и вожделения, небольшая дрожь и вибрации, исходившие от него, вызывали появление мурашек на спине Конрадина. Казалось, сама дьяволица во плоти зовет его.

Он закрыл глаза и, не отпуская своей ладони из ее руки, шагнул на зов в темноту старинного храма, окунаясь в водоворот страсти, смешанного с ужасом, наслаждением и граничащего с безумием и откровенным пренебрежением к опасности.

Только к вечеру, когда солнце раскалило крыши домов и камни мостовых и улочек, а от жаркого марева было невозможно дышать, они покинули прохладу полуразрушенного храма и поспешили к Тибру, где в районе старых зерновых причалов их поджидала легкая парусная лодка, способная идти вверх по реке и бороться с сильными ветрами.

Три воина, переодетые рыбаками, сидели в лодке и скуки ради играли в кости, убивая томительное время ожидания. В одном из них. Если хорошенько присмотреться, можно было узнать того самого монаха, который беседовал с Энрико де Кастильоне. Это был Рихард – верный слуга, рыцарь и помощник молодого принца Конрадина.

Едва увидев приближающуюся парочку, он что-то тихо крикнул двум другим воинам, которые тут же перестали играть в кости и стали деловито ставить паруса, готовя лодку к отплытию.

Рихард протянул руку и помог Беатрис пройти по шаткому мостку на лодку. Конрадин, весело размахивая руками и шутливо балансируя, взбежал по трапу вслед за ней, лодка, отталкивая двумя длинными копьями, качнулась и легко отошла от пристани, парус упал и, наполнившись ветром, стал разгонять ее, устремляя вверх по течению реки.

Слегка кренясь на левый борт, лодка быстро вышла на середину реки и, весело вспенивая мутные воды Тибра, повезла парочку заговорщиков.

– Тебе придется сделать вот, что… – Беатрис сладко зевнула и потянулась своим прекрасным телом, ее спина выгнулась – она напоминала вальяжную кошку, настолько были мягки и грациозны ее движения. Конрадин посмотрел на нее влюбленными глазами. Она улыбнулась и продолжила, – тебе придется изобразить крайнюю нужду и заложить родовые замки, земли и владения…

Он недоуменно захлопал своими длинными ресницами:

– Зачем? У нас же есть много денег…

Она улыбнулась, обняла его нежно за шею и, прижавшись к самому уху, прошептала:

– Ты и я знаем об этом. Но об этом незачем знать остальным. Особенно, нашим врагам. А уж Шарлю и подавно!

– Господи! – он удивленно посмотрел на нее, утопая в ее чарующих и бездонных глазах. – Для кого же тогда мы станем разыгрывать эту комедию?..

Она укоризненно покачала головой, вздохнула и ответила:

– Для них, собственно, и буем ломать комедию. Шарль, к примеру, если узнает, что ты заложил земли и владения, наверняка не будет обращаться за помощью к своему брату Людовику и решит, что сможет разобраться с твоим мятежом своими силами и воинами.

Он весело засмеялся, услышав это от Беатрис:

– Матерь Божья! Что же я без тебя делал?!

– Так и был бы дурачком, загнанным в свою немецкую непролазную глушь! – Беатрис улыбнулась и погладила его ладонью по щеке. – Очаровательным дурачком…

Да, но папу Римского так просто не проведешь…

Она усмехнулась в ответ:

– С ним, как я поняла из довольного выражения лица Рихарда, особых проблем тоже не будет. Да и семейство Франджипани обещали помочь, как-никак… – она посмотрела на Рихарда, тот молча кивнул и снова занялся управлением парусами, стараясь удерживать лодку без сильного крена. Беатрис перевела взгляд на Конрадина. – папа, если и что сможет сделать, так это, – она улыбнулась, – отлучить тебя от церкви, пока сам будет убегать, если, конечно, ему удастся выскользнуть из цепких лап гибеллинов. А Шарль, когда поймет, что влип, будет метаться и заниматься тем, что чесать свою бестолковую голову и думать, как удержать Неаполь и основные города королевства. Мы же наберем наемное войско и маршем, причем, победным маршем пройдем до самой Сицилии!

– Золото ты мое… – Конрадин обнял ее и прижал к себе. Беатрис слышала, как громко стучит его сердце. – Когда же мы все это начнем?..

– К концу осени и началу зимы мы должны быть в Италии. В Вероне или Павии… – Беатрис нахмурилась. – Если все пойдет, как по маслу, мы разом перережем Шарлю сообщение с Провансом и Францией. А зимой, насколько ты помнишь курс военной истории, рыцари не воюют. Они сидят в замках и ждут весны и зелени полей, чтобы их кони не пали с голоду…

Неаполь. Королевский дворец. 25 октября 1267г.

Месяц пролетел в сплошной суматохе, выездах, ассамблеях и охотах. Принц Филипп был настолько деятелен и энергичен, что буквально укатал Ги де Леви, следовавшего за ним, словно неотрывная тень.

Любознательность и кипучая деятельность Филиппа не могла не радовать рыцаря, ведь перед ним раскрывался огромный потенциал молодого наследника престола, в котором было столь мало отца его отца – уравновешенного, спокойного и сдержанного аскета, но очень много от деда Людовика Льва и прадеда Филиппа-Завоевателя, его приказанию королевской курии все чаще и чаще называли Филипп-Август и сравнивали с великим римским императором.

Все эти постоянные переезды, встречи, даже два небольших турнира, правда (и слава Богу) только конные, могли бы разорить семью де Леви, но к счастью все расходы взял на себя король Людовик и Ги де Леви оставалось только выписывать счета и передавать их в ссудные кассы и ростовщикам, исправно погашавшим все расходы молодого принца.

Филипп интересовался всем. Он с живостью обсуждал новшества в военной моде и методах ведения осад, с интересом слушал рассказы бывалых рыцарей и пожилых сеньоров, спорил с монахами и клириками на религиозные темы, бегло читал греческие, римские и германские пергаменты, мог свободно изъясняться на латыни и каталонском наречии, что делало ему честь и показывало его незаурядный ум и память.

Порой, своими интересными суждениями или передовыми идеями он ставил в тупик собеседников.

Единственное, чего не хватало молодому принцу – это сдержанности и холодной душевной расчетливости, так необходимой монарху. Открытое сердце принца быстро привязывалось к людям, он был буквально раскрыт нараспашку, что грозило в будущем многими неприятностями.

Ги, как мог, исподволь и осторожно, старался привить Филиппу мысль о том, что король, естественно, такой же человек и может иметь друзей, но, к несчастию, не очень много и, самое главное, должен уметь слушать собеседников и меньше говорить, ведь болтливый король – сущее наказание для страны и лакомая находка для врагов короны.

Филипп, слушая такие завуалированные нравоучения, лишь улыбался и разводил руками, говоря:

– Уж таким меня мама уродила… – но уже начинал потихоньку сдерживать свои эмоции и контролировать слова, что не могло не радовать де Леви.

И вот, однажды поздним вечером, когда большинство гостей уже разъехались, а остальные разбрелись по снятым домам или палаткам, расставленным вокруг замка, к воротам прискакал измученный гонец на взмыленной лошади. У него хватило сил лишь на то, чтобы постучаться в закрытые ворота, после чего он упал, лишившись сил. Несчастный конь гонца завалился на бок рядом с ним, бедное животное тяжело и прерывисто дышало. Было видно, что конь загнан и вот-вот умрет.

Шателен замка, выбежавший из калитки ворот, приказал стражникам внести гонца на руках, а коня прирезать, дабы не истязать животное и не продлевать его горестные мучения.

– Письмо мессиру де Леви от его величества Шарля де Анжу… – прошептал гонец и протянул свиток, помещенный в крепкий кожаный футляр, после чего потерял сознание и провалялся так до полудня следующих суток.

Шателен проверил печать и, на всякий случай, дал собаке, обученной на распознавание ядов, понюхать футляр. Пес нехотя принюхался и чихнул, не издав ни ворчания, ни скуления. Футляр был чист и не отравлен.

Он принес его рыцарю, который сидел вместе с принцем Филиппом в небольшой, но уютно обставленной комнате своего маленького дворца возле камина. Они не спешно потягивали горячий глинтвейн, который только начал входить в моду, был приятен и, как говорили лекари, весьма полезен для здоровья в холодные и промозглые осенние вечера.

– Что-то стряслось?.. – Ги посмотрел на шателена.

Тот учтиво поклонился и протянул пергамент:

– Гонец от короля Неаполя, мессир.

Принц удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на рыцаря.

– Да-да, ваше высочество, это правда – мы друзья детства с вашим дядей. – Улыбнулся Ги и сломал печати, нетерпеливо вытряхнул пергамент из футляра, еще раз проверил внутреннюю печать и, надломив ее, развернул послание. Едва он начал читать, как его глаза округлились и Ги, присвистнув, произнес:

– Беда. Мы выезжаем в Неаполь… – Филипп оторвал спину от кресла и подался вперед, устремляя взгляд на него. Ги пожал плечами и, также быстро пробегая глазами письмо, добавил. – Вероятно, скоро может произойти восстание, и ваш дядя Шарль приглашает нас к нему в гости, дабы я и вы, ваше высочество, смогли помочь ему в подавлении мятежей…

Филипп резко поднялся с кресла и прошелся по комнате, вскинул голову и гордо произнес:

– Враги моего дяди – мои враги!

– Хорошие слова, ваше высочество. – Ги отдал должное величественной осанке и благородству принца. – Осталось малое – набрать рыцарей и арбалетчиков, только и всего…

– Это большая проблема, мессир Ги? – Филипп посмотрел на него. – Я полагаю, что для рыцарства будет честью помочь христианскому королю в борьбе с неверными…

Ги улыбнулся и ответил, отрицательно покачав головой:

– К несчастью, принц, всех неверных Шарль ликвидировал еще после Беневенто, выкорчевав с корнями даже память о них. – Принц хмыкнул. – Но, самое главное, к нашему великому огорчению, заключается в том, что враги, несомненно – умные люди и избрали весьма щекотливое время для восстания, ведь зимой существуют большие проблемы с фуражом для коней…

– Господи! Да мы скупим горы фуража! – Принц взволнованно взмахнул руками. – Я полагаю, мой отец выделил достаточно денег?..

Ги кивнул головой и ответил:

– Ваша воля, принц… – Он встал и, поклонившись, пошел к дверям, повернулся и произнес. – Ваше высочество, позвольте мне удалиться, дабы я мог отдать необходимые распоряжения и разослать гонцов к знатным сеньорам…

–Да-да, конечно, мессир Ги. – Филипп учтиво кивнул ему в ответ. – Ваша воля…

– Не смею вас отвлекать, ваше высочество. – Ги кивнул головой. – Время не ждет… – Он подумал и прибавил. – У нас максимум десять дней на сборы. Две недели на дорогу до Флоренции и столько же, если не будет задержек в пути, до Неаполя. Самое позднее, через полтора месяца мы должны быть у короля и вашего дяди!..

Этой же ночью гонцы вылетели из замка Мирпуа и унеслись в непроглядную и промозглую осеннюю ночь, разнося приглашения для участия в экспедиции. Ги понимал, что лишь единицы отзовутся на это неожиданное и дерзкое приглашение, но и крупица могла помочь его другу Шарлю, а этим пренебрегать было нельзя.

Отдохнувший гонец собирался уже отправляться обратно в Неаполь, когда на утро четвертого дня прибыл другой посланник от Шарля, привезший второе письмо, гораздо тревожнее и взволнованнее первого. Конрадин взял Верону и другие города севера Италии, Рим восстал, а папа Климент бежал из своей резиденции. Выходило, что дорога через север перерезана, отряд максимум, что мог сделать, это добраться до Флоренции, или, минуя, ее, попытаться морем доплыть до Неаполя. До Шарль просил, нет, просто умолял Ги заехать именно во Флоренцию, памятуя, как славные флорентийские рыцари опрокинули воинов Манфреда и принесли победу при Беневенто.

А теперь о реальности – больше половины гостей, прикрываясь различного рода предлогами и отговорками, так или иначе, но отказались от лестного предложения путешествия в Неаполь вместе с принцем Филиппом и Ги де Леви. Кто ссылался на неотложные домашние или приграничные заботы, кто молча разводил руками или отнекивался, мол, он уже дал обет вооруженного паломничества или в Испанию, или в крестовый поход вместе с королем Людовиком. Короче, смельчаков и склонных к авантюрам оказалось немного: вся молодая свита принца Филиппа, разодетая и расфуфыренная, как стая павлинов, но неопытная и недисциплинированная, пара десятков мелкопоместных сеньоров, все рыцарство де Леви, да откровенные маргиналы-наемники из Кагора, Тулузы, Нарбонна и, что удивительно, человек пятьдесят рыцарей из Арагона!

Худо-бедно, но на круг получалось около двух сотен рыцарей, да под тысячу пикинеров и арбалетчиков.

Филипп радовался, как ребенок, устраивал частые смотры и парады своей первой и настоящей армии, которую именно ему – принцу крови предстоит вести в далекий и опасный поход, полный интриг, сражений и удивительных приключений.

Отцы же семейств, особенно тех, кто был отягощен красивыми и многочисленными дочерьми, вздохнули с явным и нескрываемым облегчением. Еще бы! Молодой красавчик-принц уже успел порядком набедокурить, соблазнив не одну провинциалку.

Ги даже смех брал при мысли о том, сколько высоких и белокурых бастардов народится в будущем году среди черноволосого населения Окситании…

Но смеяться он будет потом, в будущем, если живым и невредимым вернется из этого беспокойного Неаполя, черт бы его побрал!

А пока, еще раз проверив свое домашнее хозяйство и проведя несколько бессонных ночей со своей горячо любимой Изабель, Ги поймал себя на мысли, что как бы прощается с ней или замаливает какие-либо грехи.

Утром в день отъезда он отстоял молитву в замковой часовне, куда вместе с ним и принцем набилось столько народу, что даже протиснуться к алтарю было невозможно, причастился святыми дарами и, выйдя во внутренний двор замка, отдал команду к началу марша.

Колонна вышла из замка и, пройдя Каркассон, где размещались все наемники-пехотинцы и часть рыцарей, направилась по Нарбоннской дороге форсированным маршем. Пехота заметно отставала, и Ги решил, что разумнее всего выделить пикинеров и арбалетчиков в отдельный отряд, которому он приказал следовать к Эг-Морту, где садиться на корабли и следовать в Неаполь. Для придания порядка этому странному и пестрому наемному воинству Ги отрядил трех своих рыцарей и поручил им командование всей пехотой.

Рыцарскую конницу и четыреста конных арбалетчиков он взял с собой и двинулся ускоренным маршем к границам с Провансом и к исходу пятых суток пути уже преодолел Рону возле Бокера. После этого, возле Тараскона, он сделал суточный привал – многие из коней захромали и расковались и, чтобы не потерять скорость передвижения и часть конницы, Ги решил провести ремонтирование, а заодно проверить то, как большинство из молодых и неопытных рыцарей, составлявших свиту принца Филиппа, выдержали длительный переход в седлах.

Итоги проверки оказались крайне неутешительны – почти добрая половина, не имея навыков передвижения на большие расстояния, до кровавых мозолей и волдырей натерла себе копчики и спины. Молодежь старалась держаться стойко, но их бледные лица и измученный вид говорил об обратном – привал надо было увеличивать и обустраивать походный лазарет, иначе отряд мог стать небоеспособным.

– Ваше высочество, – Ги подошел к Филиппу, которого оруженосцы натирали настоем из подорожников, ведь и его спина покрылась пузырями от неудобных, но крайне модных лат, которые стали только-только входить в моду и представляли собой два металлических набрюшника, прикрывавших сплошной полосой живот и спину рыцаря и соединявшихся ремешками по бокам. – Отряду надо делать долгий привал, – он задумался и добавил, – суток надвое или натрое…

– Вы полагаете, мессир Ги? – Филипп поморщился, когда один из слуг расковырял кровавый волдырь и стал выдавливать из него водянистую жидкость. – Хотя, простите, вам виднее…

– Вы, принц, я вижу, немного пострадали? – Рыцарь сочувственно кивнул на спину Филиппа. – Тот молча кивнул и развел руками в стороны. Ги укоризненно покачал головой и покосился на новомодные доспехи, лежавшие возле принца. – Не любитель я всех этих новомодных штучек. Конечно, возможно, что в бою от них и есть прок, но во время марша, можете мне поверить на слово, лучше доброго гамбезона и кольчуги, ну, может еще и бригандины, надетой поверх кольчужной котты, не может быть ничего! Они и от стрел защитят, в случае чего, и в ношении куда практичнее…

– Не стану спорить, мессир Ги. – Филипп улыбнулся. – С вашим-то опытом…

– Опыт, мой принц, вещь наживная. Вот вернемся мы из Неаполя, он и у вас появится…

Принц тяжело вздохнул:

– Все у вас на словах как-то легко получается. Вашими устами да бед бы пить…

– Так надо думать только о хорошем, тогда и все складываться станет, как нельзя лучше и проще! – засмеялся в ответ рыцарь. – Вот, к примеру, если все время ехать и думать, как бы не свалиться с лошади, тогда непременно, уж поверьте мне, свалитесь! Причем, на ровном месте!..

– То есть вы хотите сказать, что во всем надо искать хорошее? – Удивился принц.

– Конечно! К примеру, ваше высочество: возьмем мы штурмом какой-нибудь замок и положим под его стенами половину отряда. Что вы скажете?..

– Жаль, что половину добрых рубак потеряли… – ответил принц, ожидая какого-нибудь подвоха со стороны рыцаря.

Ги подмигнул ему и ответил:

– Тоже верно, но лучше сказать так: слава Богу, что половину сохранили! Значит, у нас есть еще силы на другой такой же замок!..

– Но, мессир Ги, людей-то жалко?..

Ги грустно вздохнул и ответил:

– Вы правы, принц. Людей всегда жаль, но война штука коварная и алчная, ей требуется кровавая пища, а мы с вами – рыцарь вы или принц крови – всего лишь закуска для нее…

– Но людей все равно надо беречь… – Филипп нахмурился.

Ги перехватил его взгляд и понял, что его разговор достиг цели. Надо было закрепить успех, поэтому он произнес:

– Ваше высочество, у меня будет одно пожелание…

Филипп вытер лицо влажным полотенцем, отбросил его в сторону и спросил:

– Что именно, мессир Ги?

– Прикажите своим молодым рыцарям снять все свои новомодные доспехи и переодеться в гамбезоны или, на худой конец, в бригандины. Мне не хотелось бы, чтобы половина из этих славных сеньоров, по неопытности или из-за ненужной пока бравады, слегла и стала серьезной обузой для нашего отряда… – Ги нехотя бросил быстрый взгляд на доспехи принца.

Филипп покачал головой, улыбнулся и ответил:

– Спасибо, мессир Ги. Спасибо, прежде всего, за вашу, почти отеческую, заботу обо мне и моей молодой и неопытной свите. Я сегодня же прикажу снять все эти неудобные железки и убрать их в обозные повозки… – принц подошел к нему и обнял. – Что мне еще надо сделать?..

– Вы меня смущаете, ваше высочество… – Ги не ожидал, что принц окажется таким искренним и отзывчивым, но самое главное – чутким человеком, понимающим проблемы людей и готовым к обсуждению и, это важно, способным признавать свои просчеты или ошибки. – Тогда, пожалуй, только одно – пусть сеньоры подложат под седалища что0нибудь мягкое. Иначе, боюсь, они свои задницы до костей сотрут, ведь к вооружению и седлам надо еще привыкнуть…

– Так мы и поступим… – Филипп разом посуровел, замкнулся и отдал приказание оруженосцам исполнять в точности и строгости все, о чем сказал Ги де Леви.

Три дня вынужденного привала пошли на пользу отряду рыцарей – больных почти не стало, и конница снова могла продолжать свой скорый марш к границам с Италией. Прованс они прошли за две недели, что само по себе было четким свидетельством правильной организации рыцарей и предусмотрительности их командира. Принц по достоинству оценил все предложения своего наставника, да и молодые отпрыски знатнейших семейств Франции, входившие в свиту принца-наследника, уже к окончанию первых суток марша перестали ворчать и оценили на собственных шкурах преимущества комфортной, а главное удобной езды в более облегченных доспехах.

Захватив в Марселе и Форкалькье две сотни рыцарей – здесь Ги четко следовал письму Шарля, ведь Прованс был его владением – они вступили в границы Италии

Здесь уже пахло войной – всюду чувствовалось какое-то напряжение, словно висевшее в воздухе и давившее своим невидимым, но ощутимым весом на плечи и сердца рыцарей. Разоренные деревни и маленькие бурги, ставшие жертвами наемных отрядов, рыскавших в здешних краях в поисках легкой наживы – неизменные спутники любой гражданской или междоусобной войны, головешки, оставшиеся на месте сгоревших домов, виселицы, сооруженные тут или там, полуразложившиеся трупы, качающиеся на ветвях деревьев, тучи каркающего воронья.

Ги разбил отряд на две части, одна из которых должна была следовать полностью вооруженной и служить защитой, а вторая отдыхать, двигаясь налегке и сохраняя силы. Отдыхающих рыцарей, оруженосцев и конюхов де Леви решил вооружить легкими арбалетами, дабы они могли составить стрелковое прикрытие передвигающемуся воинству.

Молодежь поначалу попыталась ворчать и сопротивляться, ведь в их глазах арбалет был и оставался оружием неблагородным, мерзким, пригодным разве что простолюдинам или грязным наемникам без роду и племени, но пара резких фраз, оброненных самим принцем Филиппом в адрес особо ретивых чистоплюев, начисто отбила у знатных сынков охоту к спорам. Они разобрали арбалеты, и тут уже Ги де Леви решил добить их, можно сказать, до конца – он приказал устроить учебные стрельбы по мишеням, причем – тут надо было видеть лица изнеженных юношей – с обязательной и самостоятельной перезарядкой арбалетов на время.

Проведя стрельбы и, можно сказать, практические воспитательные работы, Ги и Филипп приструнили зарвавшихся молодцев, и повели отряд, ставший управляемым и послушным дальше, углубляясь в края, охваченные всеобщим безумием гражданской войны.

Их отряд был внушителен, и это служило своего рода щитом от мелких шаек разбойников или грабителей, но однажды им все-таки пришлось столкнуться с серьезным противником…

Возле развилки старых римских дорог, одна из которых уходила на север к Милану, а вторая шла к Флоренции и остальным городам севера, Ги и Филипп увидели четко построенное каре пикинеров. Грамотные действия неизвестных им людей, ощетинившихся своими длинными копьями, позволявшими им отбиваться от феодальной конницы, говорили о грамотности и большом опыте их предводителя. За их спинами выстроились арбалетчики.

– Развернуть королевский штандарт! Развернуть мой пеннон! Развернуть знамя с крестом! – Крикнул Ги де Леви оруженосцам и знаменосцам, которые ехали следом за ним и принцем. Над головами воинов поднялись и медленно развернулись на ветру три штандарта, один из которых был голубой в золотых лилиях и шевроном принца, второй был желтым с тремя черными стропилами, а третий был синим с белым крестом французских крестоносцев. – Отряду стоять! Резерву спешиться и прикрыть конницу!..

Рыцари и их прислуга, числившиеся в отдыхающей группе, суматошно, но достаточно быстро спешились и, выйдя немного вперед, прикрыли конницу.

– Белый флаг для переговоров! – Ги быстро подали небольшое треугольное знамя, служившее знаком того, что предводитель отряда желает сначала обсудить с противником все недоразумения, а уж потом, если их нельзя будет разрешить миром, будет готов к бою.

Над каре противника взметнулся аналогичный флаг, показывающий, что и их предводитель не склонен к необдуманным поступкам и уважает законы рыцарства.

Де Леви в сопровождении своих оруженосцев выехал вперед и, проехав половину расстояния, разделявшего отряды, воткнул белый пеннон в землю.

Ряды каре расступились, и навстречу к нему выехал высокий рыцарь, закованный в железный набрюшник, горшковидный шлем, кольчугу и сюркот черного цвета без опознавательных значков или родовых гербов. Он не спеша приблизился к рыцарю, вальяжным жестом воткнул свой белый пеннон в землю и сухо, но достаточно учтиво поклонился.

– С кем имею честь свидеться на узкой дорожке?!.. – Громким голосом, искаженным из-под шлема, крикнул незнакомец. Его певучий итальянский язык был на редкость грубоват, что говорило о том, что хозяин голоса частенько бывал в германских землях и привык изъясняться на грубом языке тевтонов, нежели на родном.

– Свита личного штандарта его высочества принца-наследника Франции Филиппа! – Поклонился в ответ Ги де Леви. – Я – Ги де Леви де Мирпуа де Ла Гард де Сент-Ном и де Монсегюр!..

– Безумно рад встрече, синьор де Монсегюр! – Рыкнул из-под шлема незнакомец. – Я – Микеле делльи Аттендолли, кондотьер! Много слышал о вас хорошего от моих флорентийских коллег по цеху!..

То, с каким напускным презрением он говорил о своем наемном ремесле, говорило о многом. Это немного обрадовало де Леви и, вместе с тем, напрягло его, ведь рыцарь мог запросто наплевать на этику и перебить их отряд.

– Мессир Аттендолли, мы требуем незамедлительно пропустить нас вперед! Мы, к несчастью, очень спешим…

– Куда же, если не секрет?! – Как показалось Ги, рыцарь спросил его с откровенной издевкой в голосе. – Неужели вы так стеснены во времени?..

– Мессир Микеле! Мы не намерены вступать с вами в долгие разговоры! Учтите, что отряд возглавляет принц и наследник престола Франции и, как мне кажется, у вас не проявится желания воевать с целым королевством!..

– Ну зачем же ронять такие громкие слова! – Рыцарь снял шлем с головы и остался в легком сервильере. – Я, признаться, был крайне озадачен и расстроен, не буду скрывать, когда увидел в здешних краях штандарт принца Франции! Будет теперь, о чем детям рассказывать…

Ги подъехал к нему, стащил со своей головы большой шлем и, оставшись в легком сервильере, протянул руку рыцарю:

– Если это приглашение к столу, тогда, мессир Микеле, вот моя рука!..

Рыцарь пожал ему руку, повернулся в седле и махнул рукой. Каре расступилось и подняло копья, демонстрируя, что их командир отдал приказ на мир.

– Поедемте, мессир Аттендолли, я представлю вас его высочеству! – Ги постарался придать своему лицу и голосу невозмутимость и радушие.

Микеле делльи Аттендолли бросил озадаченный взгляд через плечо, хмыкнул и, глядя в глаза рыцарю, спросил:

– Для начала, как залог нашей приятной беседы, ответьте, пожалуйста, на один вопрос…

Ги равнодушно пожал плечами и сказал:

– Извольте…

– Вы за гвельфов или за гибеллинов?..

– Мы за принца Филиппа – наследника престола, которого я сопровождаю к его дяде – его величеству Шарлю де Анжу, королю Обеих Сицилий! Надеюсь, вас устраивает такой ответ, синьор Аттендолли?..

– И да, и нет, синьор де Монсегюр… – вздохнул он. – Видите ли, какая загвоздка, – он снова покосился на своих воинов, – я, как назло, сейчас спешу к принцу Конрадину, дабы поступить к нему на службу…

– Весьма интересно! – Ги зло усмехнулся. – Не каждый день, вот так, запросто, увидишь и побеседуешь с человеком и рыцарем, спешащим на службу к мятежнику и возмутителю спокойствия в Италии! – Он сменил минутную вспышку гнева на миролюбивое выражение лица и более мягкие интонации голоса. – Тем не менее, я уверен, что его высочеству будет приятно познакомиться со столь знаменитым и смелым кондотьером!

Лесть возымела действие – Микеле осклабился и обрадовано закачал головой.

– Ой, а я как буду счастлив!..

– Тогда, синьор Аттендолли, поехали, что ли?..

Тот молча кивнул, Ги поддал шпорами своего жеребца, развернул его и медленно поехал к своему отряду, замершему в напряженном ожидании исхода переговоров. Микеле поспешил за ним.

– Ваше королевское высочество! – Ги поклонился принцу, рукой указал на Микеле. – Позвольте представить вам синьора Микеле делльи Аттендолли – знаменитого кондотьера!.. – это была прямая лесть, ведь Ги на самом деле даже и не слыхивал имя этого наемника. – Он следует к Конрадину, дабы поступить к нему в услужение…

– Как? К этому богохульнику и клятвопреступнику?! – Филипп не сдержался и прилюдно обозвал своего врага страшными ругательствами. Потом, видимо, вспомнил все советы и увещевания де Леви, сменил гнев на милость, улыбнулся и произнес. – Очень рад знакомству с вами, мессир кондотьер… – Филипп стащил со своей правой руки кольчужную рукавицу и величественно протянул открытую и голую руку для целования. Микеле, явно растерявшись при виде принца крови, суматошно спрыгнул с коня и, припав на одно колено, поцеловал влажную и пахнущую железом руку принца. Принц милостиво улыбнулся и, бросив мимолетный взгляд на Ги де Леви (тот улыбнулся и кивнул головой), произнес, обращаясь к наемнику. – Нам приятно беседовать со столь куртуазным и галантным воином. Не желаете ли отобедать с нами, мессир Аттендолли?..

Он удивился больше прежнего, ошарашенно захлопал глазами, которые, казалось, были готовы выскочить из орбит, несколько раз раскрыл и закрыл рот, после чего выдавил:

– Господи! Такая честь…

Принц снова перекинулся взглядами с де Леви, величественно посмотрел на наемника и, слабо взмахнув рукой, произнес:

– Мы ждем вас, мессир кондотьер, через час в нашем лагере… – он медленно развернул своего боевого коня крупной фламандской породы, прикрытого красивой попоной, которая была расшита серебряными лилиями королевского дома Франции, поддал шпорами жеребца и поскакал к палаткам, которые уже устанавливались оруженосцами и конюшими отряда.

Микеле делльи Аттендолли так и остался стоять, превратившись от удивления и шока в окаменевшую статую растерянного рыцаря. Он не переставал хлопать глазами, все еще находясь в прострации от свидания с настоящим и величественным принцем крови…

Филипп сбросил с себя шлем-сервильер, украшенный небольшой золотой короной принца-наследника, нервно швырнул его в руки подбежавшего оруженосца и, обтерев лицо полотенцем, посмотрел на де Леви.

– Я думаю, что парень попросту обделался… – произнес он.

Ги молча пожал плечами, принц жестом указал ему на раскладной походный стул, поставленный слугами, и приказал садиться.

– Пора и откушать… – буркнул Филипп.

Де Леви понял, что и для принца это свидание было своего рода экзаменом. Экзаменом на величественность, сдержанность и истинно королевское поведение, даже в трудных и опасных обстоятельствах, и Филипп с честью выдержал его, правда, эта небольшая победа далась ему слишком большой ценой.

– Ну, как?.. – принц посмотрел на него, ища ответа или похвалы.

Ги почесал нос, усмехнулся и ответил:

– Превосходно, ваше высочество! Я полагаю, что ваш отец был бы несказанно рад, увидев, как вы применили на практике главный принцип истинного и прирожденного правителя!..

– Какой же? – Удивленно посмотрел на рыцаря Филипп.

– Очень старый, но крайне действенный принцип, принц. «Кнут и пряник»! Вы сначала огорошили и ошеломили противника резким выпадом, а потом, как бы нехотя, проявили королевскую милость и немного пролили мед на его оттопыренные уши!..

Принц смутился и отвел глаза, густо покраснев:

– Я и не знал…

– Не надо смущаться, ваше высочество! Теперь, самое главное, не перегнуть слишком сильно палку. – Ги увидел заинтересованный взгляд Филиппа. – Похвалите наемника за прекрасную организованность его воинов, вскользь посетуйте, как мало сейчас можно встретить таких вот грамотных и куртуазных рыцарей, после чего, словно мимоходом, возьмите, да и назначьте его, – Ги задумался, засмеялся и добавил, – к примеру, нашим маршалом авангардной группы! Он для вас землю будет голыми руками рыть и камни грызть от счастья!..

– Вы так думаете? – Недоверчиво посмотрел на него Филипп. – А наши рыцари не осерчают, если узнают, как их принц взял, да и назначил безродного наемника-иноземца маршалом?

– Мне плевать, что подумают ваши молодые друзья, отправленные своими богатыми и знатными родителями к вам в свиту. – Ги сделался серьезным и плюнул на землю. – От них, если быть честным до конца, и так мало проку, а мессир наемник, сам того не ведая, приструнит и закалит их дисциплиной. Кстати, это будет им крайне полезно, да и нам не помешает. Мы-то с вами будем, как бы в стороне, пусть приходят к вам и стонут, сколько им влезет, а вы будете раздувать щеки, бубнить что-нибудь себе под нос и обещать поговорить с ним и попросить его быть немного мягче…

– Клянусь Святым Дионисием – это просто гениально! – Воскликнул принц. Он посмотрел на дорогу и произнес. – А вот и наш новый маршал приближается…

– Удачи, ваше высочество. – Ги встал и поклонился, после чего пошел встречать наемника.

Ги встретил кондотьера, радушно улыбнулся и пожал ему руку, словно своему старому знакомому. Микеле все еще находился в состоянии прострации и был теплое рукопожатие француза, которого он еще недавно считал своим врагом, попросту добило чувствительную душу итальянца.

– Наконец-то, мессир кондотьер! – Де Леви широко и открыто улыбнулся. – Его высочество, скажу вам по секрету, уже заждался вас…

– Я немного задержался… – вымолвил итальянец и, приблизившись к принцу, неуклюже, но достаточно подобострастно поклонился.

Филипп величественно, но сдержанно улыбнулся, переборол себя и, сохранив отстраненное и каменное выражение лица, молча протянул руку. Микеле раболепно и суматошно припал к ней, принц резко перевел взгляд на де Леви, подмигнул и улыбнулся. Дело было сделано.

– Какая радость для нас встретить такого куртуазного и грамотнейшего командира. – Филипп с напускной грустью добавил. – Господи, в наше время так трудно найти толкового командира. – Он бросил резкий взгляд на побледневшего Микеле. – Давайте-ка, мессир Аттендолли, откушаем, чем Бог послал…

К началу обеда, состоявшего из жареного кабана, трех огромных подносов с перепелами, вина, фруктов и приятной беседы Микеле уже любил принца. К разгару обеда он был готов отдать жизнь за великого Филиппа (он сам так его назвал!). А в завершении, кондотьер плакал, как малое дитя, получив лестное и многообещающее (как ему показалось) предложение стать маршалом его отряда и возглавить авангардную кавалерию из уст самого принца крови и наследника французского престола.

Микеле долго плакал, целовал руки принца Филиппа и так крепко сжимал их в своих потных от волнения ручищах, что тот испугался, как бы он не оторвал их на радостях.

Так, после мимолетной встречи и обеда, состоявшегося у развилки старых римских дорог, отряд Филиппа разом увеличился на добрую сотню прекрасно подготовленных и вооруженных рыцарей, да три сотни пикинеров и арбалетчиков, вымуштрованных и опытных рубак.

– А теперь, ваше высочество, можно и на Флоренцию… – Ги поцеловал руку принца Филиппа. Принц смутился и попробовал отнекиваться, что, мол, не он, а рыцарь был творцом его первого триумфа. Но де Леви отрицательно покачал головой и сказал. – Учить – это одно, а вот претворить в жизнь полученные знания – это, ваше высочество, многого стоит.

Тем не менее, Конрадин отчасти сдержал свое слово – отряду принца пришлось голодать, ведь на всем пути следования к границам королевства Обеих Сицилий они, лишь прилагая огромные усилия, часто даже с боем, покапали или отнимали жалкие крохи, способные лишь отчасти утолить голод среди войска. Кони еле передвигали копытами от усталости и нехватки овса, даже сухое сено, добытое фуражирами, стало несказанной радостью для конюших. Сухие прогорклые лепешки, да пара кусков солонины – вот все, что составляло дневной рацион рыцаря и пехотинца. Надо отдать должное принцу Филиппу, который строго настрого запретил своим слугам роскошествовать и передавал большую часть своих продуктов ослабевшим и больным воинам, частенько разговаривал с ними, просиживал возле костров и радовался вместе с рядовыми солдатами черствому куску хлеба. Воины по достоинству оценили такой искренний и величественный поступок принца крови и отвечали Филиппу терпением и верностью. Лишь с десяток особо слабых духом наемников, да и то, пользуясь темнотой непроглядных ночей, бросили армию и пустились наутек.

И вот, наконец-то, после долгого и тяжелого перехода, когда даже ночной отдых был сопряжен с постоянными опасностями нападения со стороны гибеллинов и отрядов Конрадина, шедших на небольшом удалении от армии Филиппа и Ги де Леви, авангард, ведомый неутомимым Микеле делльи Аттендолли, вступил в границы королевства.

Практически сразу же, возле Тальякоццо – небольшого городка и крепости, расположенного в уютной и живописной долине, сплошь покрытой темно-зелеными кипарисами и оливковыми деревьями, армию встретил большой, но мобильный отряд французских рыцарей, служивших под знаменами Шарля де Анжу.

Увидев темно-синий штандарт принца Филиппа, рыцари, позабыв о всякой осторожности, кинулись навстречу отряду и своими радостными криками затопили небольшую долину.

Филипп искренне обрадовался встрече с земляками, многих из которых он знал лично. Анжуйцы, артуасцы и бургундцы соскакивали с седел и, преклоняя колена перед ним, склоняли шлемы в почтительных поклонах, знамена и пенноны знатных сеньоров склонялись перед лошадью принца, которая, словно почувствовав важность и торжественность момента, резко сменила поступь и пошла степенно, как будто и сама наслаждалась всеобщей атмосферой радости, веселья и счастья.

– Я очень рад и счастлив видеть вас, сеньоры! – Филипп махал руками и посылал воздушные поцелуи рыцарям, упиваясь яркостью одежд, гербов и открытых улыбок своих земляков, обступивших его со всех сторон. – Господь и Святой Дионисий да благословят вас и ваше оружие!..

Ги де Леви пронзила молния радости, когда он увидел Мишеля ла Рюса – того самого русича-наемника, что остался на службе у Шарля де Анжу. Он поддал шпорами своего жеребца и, подскакав к нему, обнял друга.

– Как ты, брат мой?! Я так рад!.. – Ги крепко прижал его к своей груди и сжал в объятиях.

Мишель снял с головы шлем и искренне улыбнулся в ответ. Ги вздрогнул, увидев его изуродованное лицо – большой багрово-синий рубец проходил по правой стороне щеки, начинаясь почти от надбровной дуги, вниз по виску и заканчиваясь возле подбородка, а веко, неумело сшитое лекарем (видимо в спешке), уродливо наползало на его искренние голубые глаза, превращая лицо русича в немыслимую маску.

– Господи! Где это тебя так?.. – Ги едва не прослезился. Он снова обнял друга и прошептал. – Слава Господу, что ты живой и здоровый!..

– Я ждал тебя, командир… – Мишель часто заморгал глазами, стараясь перебороть неуправляемое желание прослезиться от радости встречи со старым боевым товарищем. Он снова перехватил вопросительный взгляд Ги, устремленный на его шрам, усмехнулся одной половиной лица – вторая с трудом управлялась из-за глубокого шрама. – Так, под Мессиной приложили…

– Ну, брат, дела… – вздохнул Ги и снова обнял его. – Ты, часом, еще не женился?..

– Да все как-то не было времени… – толи расстроено, толи шутливо ответил ему русич. – Хотя, если признаться, его величество во мне души не чает, даже устраивал несколько раз смотрины…

– Ух, ты! – Засмеялся Ги. – Ну, и как они?..

– Вроде ничего… – пожал плечами русич. – Только все чернявые какие-то. Вот у меня на родине…

– Эх, куда загнул! – Рыцарь весело засмеялся. – Жаль, конечно, что Русь всю пожгли нечестивые ироды-безбожники, но, Мишель, тебе надо привыкать к новой родине…

– Нет, Ги, родина у человека бывает только одна – как мать… – с нескрываемой тоской и горечью ответил Мишель Ла Рюс. – Остальные, какие бы они ни были хорошие – только мачехи…

– Это верно… – кивнул головой француз, согласившись со словами русича. – как обустроился на месте?..

– Землица здесь плодородная, почти как у меня под Сурой… – с грустной усмешкой ответил русич.

– Под Сурой?! – Ги позабыл название реки, возле которой стоял городок Мишеля.

– Это река такая… далеко на северо-востоке отсюда… – Мишель тяжело вздохнул. – Кипарисы надоели. Слава Богу, что растут, правда, не такие пышные и высокие, как у нас, но все-таки елки!.. Дубы есть, и это хорошо…

– Ой, прости, я немного позабыл… – Ги виновато пожал плечами. – Ты же мне рассказывал…

– Зато король, увидев мою тоску по родным краям, не знаю, как сумел, но договорился с генуэзцами и те привезли для меня целую кучу берез в кадках! – Мишель счастливо закатил глаза. – Теперь, командир, возле Неаполя, прямо под стенами королевского дворца и замка, да и у меня, в саду моего собственного замка…. Ой! Я ведь забыл похвастаться! – Мишель гордо подбоченился. – Его величество милостиво пожаловал мне целых четыре замка, так что я теперь… – он задумался. – Как это, по-вашему?! Ах, да! Я, командир, теперь приравнен к баронам!..

– Бог ты мой! – Обрадовался за друга де Леви. – Поздравляю! А, Мишель, прости за нескромный вопрос, как с верой?..

– Никак… – отрезал он, нахмурившись. – Его величество милостиво разрешил мне отправлять церковные ритуалы согласно канонам моей церкви. К счастью, командир, здесь полным-полно старых византийских церквей, где еще служат молебны по-нашему!.. – Здесь Мишель снова нахмурился, вздохнул и произнес. – Правда, если я женюсь, то мои детки станут вашей веры…

Ги понял, как тяжело дается Мишелю осмысление новых реалий его жизни, а будущее, все еще покрытое мраком неизвестности и душевных сомнений, кажется призрачным и зыбким.

– Зато, Мишель, ты, наконец-то, сможешь подержать на коленях свих отпрысков!..

Мишель улыбнулся, его взгляд потеплел:

– Да, и то, правда! Во всем надо искать хорошее…

Они подъехали к принцу. Мишель спрыгнул с седла и, склонив одно колено в почтительном рыцарском поклоне, произнес на чистом французском языке, в который, правда, примешивались, едва уловимые поющие нотки его русского акцента:

– Ваше королевское высочество! Его величество Шарль, ваш дядя и мой сюзерен, искренне радо видеть вас и ваше воинство на землях королевства Обеих Сицилий! Он приглашает вас в Неаполь, где по случаю вашего прибытия будет дан большой рыцарский турнир!..

Филипп улыбнулся, величественно кивнул головой и протянул ему руку для поцелуя. Мишель встал и, приблизившись к принцу, прикоснулся губами его ладони.

– Представьте мне этого славного паладина… – он посмотрел на де Леви, стоявшего рядом с русичем.

– Мишель Ла Рюс, ваше высочество! – Ги склонил голову и приложил руку к своему сердцу. – Русич, мой боевой друг и самый отважный рыцарь на всем Юге Италии!

– О-о-о! – Искренне удивился принц и снова протянул руку для рукопожатия Мишелю. – Вы из Руси?! Моя прапрабабушка была родом оттуда! Анна де Киев! Надеюсь, вы слышали об этом?..

– Это большая честь для всех моих земляков, принц… – Мишель почтительно пожал руку Филиппа.

– Примите сочувствие, мой дорогой паладин, по вашей родине, погубленной ордами язычников… – Филипп честно взглянул ему в глаза.

Мишель не отвел взгляда и ответил:

– Мой принц, Русь никто и никогда не погубит. Можете быть уверены, но она снова станет великой!..

– Искренние слова! – Похвалил его принц. – Люблю людей, верных и любящих свою отчизну… – Он окинул взглядом рыцарей, улыбнулся и сказал. – Мессиры! Не пора ли нам, наконец, в Неаполь?!..

Все обрадовано закричали, приветствуя его слова. Отряды, перемешавшись, – почти каждый из воинов отыскал своего родича, знакомого или земляка по провинции – двинулись скорым маршем на Неаполь.

Через два дня – принц буквально гнал отряды – они вступили в город, встретивший их ярким светом теплом южной итальянской зимы и радостью жителей. Огромный древний город, раскинувшийся возле залива, был полон красок, радости и веселья. Сотни нефов, галер и торговых судов, кто на веслах, кто под парусами, деловито сновали по его голубой глади, чайки огромными стаями носились над головами, пронзая воздух своими, казалось, радостными криками.

Шарль де Анжу встретил армию принца возле северных, или Римских ворот верхом на прекрасном белом иноходце. Он был в умопомрачительной по красоте и пышности мантии, небрежно наброшенной на плечи поверх кольчуги и сюркота, расшитого золотом и лазурью, а голову венчал парадный шлем-сервильер, украшенный сдвоенной короной Неаполя и Сицилии. Король немного располнел, но его широкое и загорелое лицо, несмотря на показную радость и веселье, было немного хмурым и осунувшимся, а аккуратно подстриженная бородка, пожалуй, еще немного поседела, придав его лицу величавость и истинно королевскую красоту.

– Бог ты мой! Филипп! Как же я рад встречи с тобой, мой мальчик!.. – Шарль подъехал вплотную к принцу и обнял его, наплевав и позабыв обо всех приличиях. Было видно, как он рад и счастлив встрече с племянником. – Господи! Как же ты вырос, просто шагающая башня!!!..

Они обнялись и расцеловались под оглушительные и восторженные крики рыцарей, воинов и местных жителей. Даже архиепископ Неаполя и Сицилии, вечно мрачный монсеньор Гуго де Шеврез, и тот так широко и радостно улыбался, что, казалось, освещал всех своими лучами.

– Дядюшка! Батюшка просил кланяться вам и пожелал долгих лет здоровья и царствия во благо народа королевства и торжества нашей святой католической церкви… – Филипп быстро произнес заранее приготовленное приветствие, которое тут же утонуло в непрекращающихся криках радости и восторга. Он немного понизил голос и произнес слова, касающиеся только ушей Шарля. – Отец ворчит, что мне надо набираться ума-разума, вот и отправил меня, сначала к мессиру де Леви, а уж потом к вам…

– Ух, ты! И Ги здесь?! – Шарль искренне обрадовался словам принца и поискал глазами своего друга детства. – Ги, дружище, ты где?..

Ги подъехал к ним и вежливо поклонился, не слезая с седла. Шарль весело засмеялся и, дружески похлопав его по плечу, сказал принцу:

– Твой отец, храни Господь его и даруй ему сто лет жизни, мудрый человек и великий король, раз послал тебя на обучение к моему другу де Леви. – Он резко повернулся к рыцарю. – Как семья? Как супруга, детки?..

– Во славу Божию, с ними все в порядке, сир… – с улыбкой ответил де Леви. – Прошу прощения, ваше величество, а как ваши?..

– Слава Господу… – вздохнул Шарль. – Хотя наследник, разбойник, как молодой конь! Бьет копытом и за ним нужен глаз да глаз…

– Ну так, сир, у вас есть для этого маршал де Фурр или мессир Лука. – Засмеялся в ответ Ги.

– Спасибо… – усмехнулся Шарль. – Эти, уж точно, его такому научат! Они, прости меня Господи, только и делают, что задирают юбки местным красоткам, да не вылезают из борделей, коих, – он с улыбкой вздохнул, – здесь, мой друг, видимо-невидимо…

– Хороший, значит, доход, сир… – засмеялся де Леви.

– Это точно. Доход непотребные дома дают отменный, но и моих рыцарей они слишком уж разгружают на золото…

– Сир, прошу прощения, – Ги посмотрел на Шарля. – Меня встретил мессир Ла Рюс. Кстати, как он вам?..

Шарль развел руками в стороны:

– Нет слов, чтобы нахвалиться! Воин он отличный, да и предан, как собака! Вот он-то и отвечает за моего сына…

– Хороший выбор… – с видом знатока кивнул де Леви. – Русич – человек выдержанный и грамотный воин…

– Только не бережет он себя… – с какой-то тоской или сожалением в голосе ответил король. – Лезет на рожон, если на штурм – то в первых рядах…. Видел, как располосовали ему лицо под Мессиной?.. – Ги утвердительно кивнул. – То-то и оно, – вздохнул Шарль, – хочу его, разбойника, оженить, да все недосуг. То, понимаешь, наведение порядка в королевстве, то, тьфу ты! – Он плюнул на каменные булыжники улицы. – Конрадин, этот, проклятый! Совсем недосуг…

– Видели мы его, встречались… – Филипп презрительно хмыкнул.

– Ну, и как он? – заинтересовался Шарль.

– Хлюпик и трус… – Филипп скривился, словно от зубной боли. – как и все Гогенштауфены… Что сынок, что папаша, что дедуля покойный…

Шарль задумался и ответил:

– Ну, с папочкой его, покойным, я не был знаком, а вот дедушка, скажу я тебе, был тот еще! Фридрих, оно слово!.. Да и Манфред рыцарь был храбрый. Красиво, подлец, умер… мы его трое суток искали, не могли опознать. Слава Господу, вот, де Леви, случайно, отнял его труп у какого-то проходимца. Мы его похоронили с почестями, как могли… он же был отлучен от церкви, сам понимаешь… – словно оправдываясь за что-то, произнес скороговоркой Шарль. – Он засмеялся, словно застеснявшись своей мимолетной слабости, ведь ни для кого не было секретом, что Шарль уважал отвагу, прежде всего, у своих врагов, и не позволял глумиться или непочтительно относиться к их телам. – Как говаривал мне один исламский мудрец, – он поднял палец к небу, – коли враг твой, прежде чем погибнуть, замучил тебя своим упорством, храбростью и воинской доблестью, ты не в праве отнестись к нему непочтительно!..

– Хорошие слова, дядя! – Филипп поклонился словам исламского мудреца. – Мусульмане, хоть они и нехристи, но не дураки…

– Пожалуй, племянник, они даже умнее многих из нас… – вздохнул Шарль.

– А, как вы узнали, дядя, что мы едем к вам? – Спросил его Филипп.

– Как-как? Очень просто… – король посмотрел на него с удивлением. – Вы же сами отправили всю пехоту морем ко мне! А они, вот молодцы, по дороге еще и прихватили моих рыцарей из Анжу и Мэна, милостиво отправленных ко мне моим старшим братом-королем!..

Так, за разговорами, они доехали до дворца и замка. Шарль снова приблизился к де Леви и, пользуясь моментом, пока Филипп размахивал руками и наслаждался приветствиями жителей, тихо спросил:

– Как тебе Конрадин?..

– Это, пожалуй, серьезное дело, сир… – ответил ему Ги.

– Ладно, вечером поговорим… – ответил ему король и, догнав принца Филиппа, торжественно въехал с ним в ворота королевского дворца.

Четыре месяца пролетели, словно один сплошной и непрерывный, полный нервотрепок, разъездов, засад и рейдов, день.

Ги с головой ушел в повседневные армейские будни. По утрам он выводил воинов на молитву, проверял на смотре их оружие, амуницию, придирчиво разглядывал состояние подков и копыт декстриеров, ворчал и деловито раздавал приказы подчиненным. Днем он сам частенько выезжал вместе с небольшими отрядами на патрулирование границ, опрашивал местных крестьян и пастухов, знавших буквально все, что творилось у них в крае и близлежащих окрестностях. А вечерами, сиживая возле жаркого камина, пил вино и наслаждался долгими беседами со своим боевым товарищем Мишелем Ла Рюс, отдаваясь приятным воспоминаниям.

Рутина затягивала, сливая прошедшие дни в одну сплошную серую пелену будней, украшенных, разве что, яркими красками стычек с противником, удачными или не очень, но, все-таки, хоть немного скрашивая тоску по дому, жене, детям и, это раздражало и, одновременно, причиняло приятную ноющую и мучительную до наслаждения боль, воспоминаниями о Беатрис.

Да, к своему горю, он все еще не разлюбил и не позабыл тех жарких и безумных ночей, проведенных с прекрасной, коварной и вероломной итальянкой. Ее бешеная пылкость, страстность и, вместе с этим, тайный холодный расчет, сводили его с ума, но и доставляли кучу приятных воспоминаний, гревших его суровое сердце темными и ветреными ночами.

Французское рыцарство, захваченное Ги с собой в Тальякоццо, постепенно мужало, правда, ему пришлось изрядно попотеть, прежде чем из этой кучи взбалмошных и изнеженных отпрысков знатных фамилий, не признававших никакого командования над собой, стали вырисовываться пока еще зыбкие, но уверенные контуры боеспособного и дисциплинированного отряда. Пришлось даже несколько раз прикрикнуть на некоторые из них, за что де Леви частенько ругал себя, но, все-таки, это было меньшим из зол, нежели, к примеру, изгнание домой с позором и всеобщим осуждением.

Принц Филипп (это не могло не радовать де Леви) частенько приезжал с визитами к передовым частям и прилюдно выказал полнейшую поддержку всем начинаниям своего наставника.

Молодая знать почти разом притихла и, навострив уши, стала буквально пожирать глазами этого сурового и не такого знатного, как они, рыцаря. Уж если сам принц и наследник престола называл его «наставник», значит, это было уже что-то, и заслуживало уж если не полнейшего доверия, то, по крайней мере, уважения и терпения с их стороны.

Это очень помогло де Леви, и не прошло и трех месяцев с момента их прибытия к границам королевства, как из тысячной толпы бездельников получился организованный и сплоченный отряд.

– Вот, теперь, слава Господу, вы стали немного походить на рыцарей… – с довольной улыбкой на лице проворчал Ги, когда однажды вечером половина его рыцарей возвратилась в Тальякоццо после долгого и крайне удачного рейда по вражеской территории.

Рыцари весело засмеялись и стали наперебой хвалиться своими подвигами, пытаясь продемонстрировать командиру пленников и богатые трофеи.

– Ладно! Черт с вами! – Засмеялся Ги. – Позволяю гульнуть, но не больше трех дней! Надо же, в конце концов, вам отметить счастливый момент в вашей беспутной жизни! Вы, мои дорогие ребята, сегодня стали настоящими французскими рыцарями!..

Крики восторга и радости затопили небольшую поляну возле северных стен городка. Молодежь так обрадовалась столь неожиданному и искреннему поздравлению их командира, что разом выплеснула на волю всю свою нерастраченную энергию, юношеский задор и удивительнейший по красоте французский темперамент, о котором впоследствии писатели и поэты столько напишут и прославят вовеки веков, смешав его воедино с образами истинных французов-воинов, сочетавших в себе галантность и дикость, сдержанность и необузданность, пылкость и холодный расчет…

Ги де Леви улыбнулся и, развернув своего коня, въехал в город. Он проехал по его грязным, хотя и мощеным камнем, улочкам, поднялся к цитадели и, оставив коня возле конюшен, прошел внутрь крепости.

Смеркалось, всюду зажигали костры и факелы, солдаты весело о чем-то переговаривались, слышалось ржание коней, засыпавших в стойлах, звонкие удары молотков по огромной наковальне. Воздух был напоен весной, которая, несмотря на еще сохраняющуюся ночную прохладу, уже успела наполнить ароматами цветения и проснувшейся после зимней спячки природой.

Де Леви прошел внутренний двор цитадели, стражники, стоявшие на часах возле входа в донжон, вытянулись и придали себе строгие и напряженные выражения лиц, рыцарь кивнул им и взбежал по крутым каменным ступеням, местами истертых ногами, но все еще красивых, монументальных и крепких. На площадке второго этажа он повстречался с хмурым итальянцем лет двадцати пяти, который оживленно, не смущаясь в ругательствах и непотребных сравнениях, поносил группу командиров арбалетчиков и пикинеров, отвечавших за охрану и оборону города и его предместий. Звали этого шумного и эмоционального человека Гвидо ди Монтефельтро. Рано лишившийся отца и мать, погибших в самом раннем его детстве от рук кровожадных гибеллинов, он буквально с молоком матери впитал в себя патологическую и животную ненависть к ним и всему, что было связано с императорами, семейством Гогенштауфенов и… Тут можно до бесконечности долго перечислять, ведь кровавое безумие гражданской войны, истязавшее благодатную землю Италии вот уже на протяжении нескольких столетий, так круто перемешало всех и вся, что уже никто и никогда не сможет дать четкий и правильный ответ: кто и за что виноват. Люди убивали людей, плодя новые и новые поколения мстителей и пополняя ими ряды сторонников папы Римского и республики или императора, империи и тирании.

– Я вас искал, синьор ди Монтефельтро. Вижу, что вы время даром не теряете… – Ги посмотрел на бледные и растерянные лица подчиненных, которым итальянец устраивал, судя по всему, грандиозную взбучку. – Прошу прощения у синьоров капитанов, но мне придется похитить на пару часиков вашего предводителя.

Капитаны пикинеров и арбалетчиков вздохнули с явным облегчением, ведь, как им казалось, не было ничего страшнее на свете, чем попасть под горячую руку к свирепому, но справедливому Гвидо.

Де Леви раскланялся с ними, они развернулись и стали шумно спускаться вниз по витой лестнице, их шаги были такими быстрыми, что походило на бегство нашкодивших ребятишек от грозного сторожа в саду.

– Бездельники, лодыри и пьяницы… – проворчал Гвидо, бросая на француза удивленный взгляд. – Чем могу помочь вашей милости, экселенце?..

– Крайне важное дело, ступайте за мной… – Ги кивнул ему и стал подниматься вверх по лестнице.

Они поднялись по винтовой лестнице на третий этаж донжона и со скрипом распахнули тяжелую, окованную железом, дубовую дверь. В нос им сразу же ударил тяжелый запах винных паров, дым горящего камина, чуть кисловатый аромат горевших на стенах смолистых факелов и ароматы только что приготовленного мяса, обильно сдобренного специями и чесноком.

Ги поздоровался, подошел к столу и, выдвинув тяжелый стул с высокой резной спинкой, плюхнулся на него.

– Всем честным сеньорам доброго вечера! – Произнес он.

Гвидо ди Монтефельтро широко заулыбался, прикрыл за собой двери и уселся на свободный стул, превратившись в слух.

Мишель прервал свою оживленную беседу, больше смахивающую на спор двух подвыпивших мужчин, которую он вел с одним из капитанов его отряда, посмотрел мутноватым от выпитого вина взглядом на рыцаря и, улыбнувшись. Ответил:

– Слава Богу, Ги, что ты пришел, наконец!.. – Он сделал рукой жест слугам, те кинулись разливать вино по кубкам и нарезать еще дымящееся мясо. – Гвидо, рад тебя видеть! Слышал твой грозный рык на втором этаже, но решил не мешать, а то и нам бы перепало на орехи!..

Ги деловито вынул свой кинжал, взял со стола второй, украшенный серебряной ручкой с тонкой чеканкой и орнаментом в виде извивающейся змеи, ловко поддел большой и жирный кусок кабаньей ноги и, бросив его на свою огромную серебряную тарелку, всю исцарапанную ножами, но вычищенную до зеркального блеска, жестом пригласил к трапезе Гвидо, посмотрел на Мишеля и ответил:

– Соколы мои вернулись… – он вцепился зубами в мясо и оторвал от него приличный кусок, который стал торопливо жевать. В нем проснулся звериный голод и в эти моменты он не мог ни о чем думать, тем более разговаривать.

Мишель посмотрел на него, подмигнул собеседнику, которого звали Козимо де Кавальканти, и сказал:

– Ну, и как они?..

Ги прожевал мясо и с трудом проглотил кусок, потянулся за кубком и, взяв его, стал запивать застрявший в горле кусок большими и жадными глотками.

– Хорошо. – Ответил, наконец, он и вытер мокрые от вина и жира губы рукавом своего камзола. – Сегодня они, наконец-то, стали настоящими рыцарями…

– Не понял?.. – Мишель удивился и поднял вверх брови. – Как это? А кто они, прости, были до сего дня? Разве не рыцарями?..

Ги усмехнулся:

– Молокососами были они, вот кем! Сегодня же, слава Господу и архангелу Мишелю, – он перекрестился, – они смогли, наконец-то, не только вступить в бой с численно превосходившим отрядом гибеллинов, но и разгромить их! Теперь, друг мой, не грех и выпить по этому поводу!..

– Во как! Гляди-ка, Кузьма! – Мишель толкнул локтем в бок своего капитана. Тот весело засмеялся. Русичу нравилось, что итальянское имя «Козимо» так было похоже на русское «Кузьма».

Вообще-то, здесь не мешало бы рассказать об этом капитане.

Козимо де Кавальканти был младшим сыном знаменитого, знатного и весьма древнего рода, поговаривают, что они ведут свое родство толи от Цезаря, толи от Августа, толи от какого-то знатного римского патриция и военачальника. Последнее, кстати сказать, было ближе всех к истине. Ну, так мы не об этом.

Юный Козимо отличался какой-то удивительной напористостью, настойчивостью барана и жаждой к постоянному протесту. Он протестовал и спорил во всем – от умывания по утрам и занятий грамотой, до, когда вырос и повзрослел, политики, рыцарской этики и культуры, поэзии и любви. Да-да, даже любви!

Между прочим, чтобы не прослыть голословным, следует заметить, что Козимо был весьма одаренным юношей. Он довольно-таки сносно научился рисовать, даже пробовал расписать местную церковную капеллу (правда бросил – как он сказал: остыл!), прославился талантливостью своих рифм, но и здесь его переменчивая, ищущая и протестная натура дала о себе знать – как-то утром он проснулся, сгреб в кучу все пергаменты со своими стихами (некоторые потом утверждали, что он сжег очень красивую поэму о любви), взял их, да и поджег в камине…

Мать его вздыхала и тайком молилась, выпрашивая у Господа спокойствия для своего младшего сыночка, но Творец был, почему-то, глух к ее просьбам и заваливал голову юноши все новыми и новыми прожектами.

Семья Кавальканти издревле (так уж почему-то сложилось) поддерживала императоров, за что ее причисляли к гибеллинам. Наш Козимо и тут решил выступить против всех – он разругался с отцом, дядей и братьями, объявил их антихристами и демонстративно поступил в папские войска. Тут, надо сказать, ему неслыханно повезло!

Еще бы! Знатный отпрыск древнего гибеллинского рода, Козимо де Кавальканти стал в одночасье живым символом и лозунгом всего того, к чему так долго стремились первосвященники – он показал, причем наглядно и на собственном примере, что дело папы и гвельфов правое и законное. Шуму-то было!..

При всем этом, Козимо проявил себя довольно-таки толковым и грамотным воином, его отличал острый ум, быстрая реакция, чудовищная память и колкий язык. Когда, однажды, один из капитанов был убит арбалетной стрелой, а отряд папских гвардейцев растерялся и стал рассыпаться, словно карточный домик, теряя строй и дисциплину, только его реакция и, отчасти гордыня, позволили спасти безвыходное, как всем показалось, положение, переломить ход неудачно складывающегося боя и разбить численно превосходивших их гибеллинов.

Папа Климент – надо отдать ему должное – приметил этого решительного юношу и, на одном из приемов, состоявшихся в замке Святого Ангела, вызвал его из толпы рыцарей и громогласно объявил своим капитаном и гонфалоньером. Шуму-то было!..

Но Козимо (и тут проявился во всей красе его непостоянный и протестный характер) мало прельщало стать придворным интриганом, крючкотвором и бездельником. Он тайком от всепроникающих взглядов папы Римского сколотил отряд рыцарей. Небольшой – человек триста, но такой отчаянный и боеспособный, что его стали побаиваться все – и гвельфы, и гибеллины. Климент и сам испугался, но, переговорив с Козимо, понял, что прыткий юноша создал для него нечто такое, о чем он даже и мечтать не мог. Козимо де Кавальканти создал и родил в муках гвардию в гвардии! Теперь Климент мог спокойно засыпать и когда он отправлял этих рубак с каким-либо, пусть и самым отчаянным и безумным на первый взгляд поручением, то мог совершенно спокойно не сомневаться в том, что они его исполнят, причем, точно, быстро и, самое главное, в срок!

Но и тут стало скучно Козимо. К его счастью (надо же, как везет парню!) Конрадин вторгся в северную Италию, города восстали, даже в Риме становилось не безопасно. Он носился круглыми сутками по объятой пламенем гражданской войны Италии, крушил и громил врагов папы Климента и, когда тот позорно бежал, скрываясь от гнева восставших сторонников Конрадина, отвел свой отряд на юг, к границам с королевством Шарля де Анжу. Он встретил там того, о ком тайно мечтал – своего двойника! Этим двойником, как вы уже понимаете, стал Мишель Ла Рюс – русский наемник, лишившийся родины и поступивший на службу к королю Обеих Сицилий.

Две неуемные и беспокойные по сути натуры нашли друг друга, не прошло и пары дней после их знакомства, как они уже и шагу не могли ступить раздельно!

Они обожали женщин, но их одиночество просто кричало в полный голос, разыскивая такого же, как и они, неутешного романтика, одинокого волка-разбойника и человека, с кем бы просто было поговорить на одном языке, или просто помолчать в трудную минуту, крепко сжав его руку.

Козимо пытался найти себе родственную душу и, встретив взрослого русича-наемника, такого же неприкаянного и одинокого душой человека, он понял, что нашел отца – человека, способного не к осуждению и ругани, а к пониманию и сопереживанию успехам или неудачам своего сына. Он нашел того, о ком мечтал. Мишель просто радовался его настроению, переживал, когда он расстраивался, не ругал и не хулил, просто принимал его таким, какой он есть на самом деле и не требовал от него изменений или, хотя бы, соблюдений норм, введенных непонятно кем и когда, да и для чего – непонятно…

Мишель Ла Рюс – одинокой скиталец, лишенный по воле судьбы родины, детей и любви, тоже страдал и, увидев нескладного черноволосого хулигана Козимо, привязался к нему отцовской любовью. Он увидел в нем, как в зеркале (правда, немного кривом) самого себя или, по крайней мере, отображение своих эмоций, метаний души и чего-то еще, что не удалось, и о чем мучительно тоскуешь потом всю оставшуюся жизнь.

Для Козимо русич стал именно тем человеком, кто заменил ему отца. Именно о таком отце он и мечтал тайно всю жизнь. Чтобы вместо осуждений, ворчаний и кривых взглядов со строго сведенными бровями, было бы просто сопереживание и принятие его таким, какой он есть в жизни, ведь детей не выбирают, их просто посылает нам Господь. А на божий дар нельзя ворчать и причитать, надо любить его всей глубиной души, отдать ему свое сердце и раскрыть его настежь, не требуя ничего взамен…

Они дополняли друг друга: горячий и импульсивный Козимо и уже сдержанный в проявлении внешних эмоций, но такой же пылкий Мишель стоили друг друга, вызывая лишь уважение их чистой мужской привязанности, крепившейся день ото дня.

Козимо обучал Мишеля итальянскому языку, более того, ему нравилось быть учителем для человека, который и сам обучал его многим полезным и необходимым во взрослой жизни вещам.

Русич всегда относился к нему, как к своему собрату и, хотя и младшему, но равному ему человеку, что не могло не радовать переменчивую натуру итальянца, в котором, до сего момента жизни, никто не желал видеть равного себе.

Мишель просто радовался вместе с ним жизни, не ругал, а просто объяснял, где и что он сделал, не совсем верно, четко или правильно, но при этом, слава Богу, обходился без наставнических или отцовских ноток в голосе, позволяя Козимо самому осознать ту или иную проблему.

Молодой итальянец уважал это качество русича, позволявшее ему самому разбираться во всех тонкостях и сложностях бытия, пусть, набивать себе шишки, но не насильно ограждать его от познания мира, предоставляя, как взрослому человеку, делать свой выбор. Конечно, местами он был не верен, даже ошибочен, но и тут Мишель не влезал с грубостью медведя в душу рыцаря, лишь улыбался и, словно вскользь, ронял незаметные наставления или, скорее всего, поправки, позволявшие Козимо понять место и время своей ошибки, но не тыкал его носом в них, как малого щенка.

Мишель, особенно, когда он нервничал, начинал сыпать удивительной смесью языков, состоявшей из французских, итальянских и немецких выражений, сдобренных необычными русскими словечками, смысл которых для большинства воинов был чужд и непонятен. Козимо, как мог, пытался помогать русичу, незаметно поправляя его ошибки и обучая все новым и новым словам богатого и красивого итальянского языка. Русич с готовностью впитывал эти знания, дорожа каждым мигом общения с ним, что также обогащало итальянца, позволяя и ему чему-то научиться у своего старшего друга и наставника. Он с радостью узнавал новые немецкие, славянские и даже арабские слова, которые Мишель знал в таком объеме, что у итальянского юноши просто голова шла кругом.

Примерно в таком моменте и застал их де Леви, когда вошел в комнату донжона.

Мишель жевал мясо и оживленно спорил с Козимо, обсуждая особенности дисциплины и взаимодействия пехоты в современном сражении. Ги понял, что становится свидетелем своеобразного диспута, касающегося, между прочим, предстоящей войне с Конрадином, в реальность и скорость которой никто не сомневался.

– А я считаю, что Конрадина и его гибеллинов нельзя пропускать вглубь страны! – Козимо даже покраснел от переполнявших его эмоций. Он отхлебнул вина, облизал пересохшие от спора губы. – Итальянцы, можешь мне поверить на слово, такие непостоянные, что, ей Богу, могут такое учинить!..

– А мне кажется, что лучше всего заманить их вглубь страны и изматывать на марше и ночных привалах постоянными наскоками и нападениями… – Мишель говорил тихо, словно экономил силы. – Враг так измотается, что к генеральному сражению будет уже порядком деморализован!

– Глупость, сплошная чушь! – Вспыхнул Козимо, ударяя кулаком по столу. Посуда подскочила и жалобно звякнула. – Апулийцы, я уже молчу о сицилийцах и неаполитанцах, могут предать и переметнуться на сторону врага, когда увидят, что войско короля Шарля отходит, пусть и с боями, к Неаполю! Эти потомки хитрых и изворотливых лангобардов – весьма ненадежный народец!..

– Ой-ой! Конечно! Куда им до потомков Цезаря! – Засмеялся Мишель. Он повернул голову к де Леви и спросил его. – Ты-то, что думаешь, а?..

Козимо умолк и уставился на рыцаря. Ги медленно прожевал вкусное мясо, запил его вином, обтер губы рукавом, отрыгнул и отвтеил:

– Вот что, сеньоры! Каждый из вас, как это ни странно, прав! И ты, Мишель! – Он кивнул русичу. – И ты, Козимо…

– Ну, и?!.. – хором произнесли они.

– По мне, так лучше использовать вариант, предложенный мессиром Ла Рюс, но… – тут сделал паузу и поймал расстроенный взгляд итальянца, – но на вражеской территории! Изматывать противника желательно на его земле, истязать его крестьян, а не наших! Достать его, можно сказать, до печенок!

Ги замолк и посмотрел на рыцарей – Мишель чесал затылок, а Козимо дулся, как мышь на крупу.

– Эй, кондотьеры! Не надо так голову ломать! – Ги засмеялся и похлопал их по плечам. – Давайте-ка, лучше выпьем, закусим, пока мясо не остыло, а уж потом обсудим все, как следует!

Козимо с явным облегчением выдохнул и согласно закивал головой, Мишель хмыкнул, но не выразил возражений. Де Леви разлил вино, они снова кинжалами поддели большие куски мяса и, разложив их по своим тарелкам, принялись с увлечением, хрустом и чавканьем поедать прекрасно прожаренного кабана.

– На Руси я бы так и поступил… – все равно не удержался и проворчал Мишель. Он бросил провокационный взгляд на Козимо.

Ги понял, что они опять сцепятся в своем бесконечном споре, а он сойдет с ума, выслушивая их доводы и рассуждения, стукнул кулаком по столу и громко произнес:

– Я же просил, кажется, не портить мне аппетит!..

– Прости, Ги, меня что-то занесло… – Мишель виновато пожал плечами.

Козимо молча усмехнулся и уставился в свою тарелку, с остервенением принявшись скрипеть ножом и кинжалом по серебряной тарелке. Он так увлекся разрезанием мяса, что и не заметил, как рыцари отложили свои кинжалы и молча уставились на него.

– Я что-то не так сделал? – Он наивно закатил глаза.

– Кузьма, мать твою…! – По-русски ругнулся Мишель. – Не надо так упиваться своей вымышленной победой!..

– Вымышленной?! – Деланно удивился де Кавальканти. – Между прочим, мессир де Леви так прямо и сказал, что ему больше нравится мой вариант ведения войны!..

– Что?! – Мишель сверкнул глазами. – А, ну-ка, повтори еще раз!..

Козимо открыл рот, набрал полные легкие воздуха и хотел, было, повторить свои слова, но Ги положил им на ладони руки и спокойным, но уверенным тоном сказал:

– Сеньоры! Не надо ругаться… – он посмотрел на каждого из спорщиков, убедился, что они закивали головами, готовясь принять его решение, как третейского судьи, улыбнулся. – Значит, так, друзья мои! Конрадина нам нельзя запускать в страну – это, как пить дать, может создать проблемы с местными сеньорами и народом! – Козимо расцвел, как майский цветок, от счастья. Ги усмехнулся и добавил. – Но, нельзя ему и спокойно продвигаться к нашим границам! С завтрашнего утра приказываю, как наместник его величества на северных границах королевства, утроить разъезды и атаковать врага без раздумий и промедления! Любые отряды! Особенно, – он сделал паузу, – фуражиров, тыловые отряды снабженцев и инжениаторов!

– Это трудно… – тихо произнес Мишель.

– Мы не такие подвижные! – Поддакнул ему Козимо.

Ги улыбнулся, поняв, что они забыли обо всех своих спорах и разногласиях и теперь переключились на его тему, влезая в нее с головой и продумывая каждое его слово.

– Реквизировать всех лошадей сразу же после посевной!.. – де Леви обвел их взглядом и понял, что немного погорячился с решением о конфискации лошадей. – Хорошо! Скажем по-другому! Выкупить лошадей или, на худой конец, взять их в аренду!

– И зачем нам, простите, столько тягловой и худой скотины?.. – Козимо подпер кулаком подбородок и с интересом посмотрел на него.

– Посадим арбалетчиков на них. Разом поднимаем мобильность и маневренность отрядов! – Ответил ему де Леви, перевел взгляд на Гвидо и спросил. – Что вы думаете по этому поводу, синьор Гвидо?

– Не новый, но весьма действенный метод… – проворчал итальянец, который в присутствии могущественного и грамотного, как ему казалось, француза терялся и робел, смущаясь каждому своему слову.

– Просто, клянусь спасением души, и красиво! – Кивнул, соглашаясь, де Кавальканти. – Гениально, скромно и со вкусом! Вот, что ни говори, а французы не только мастера на амурные похождения! Они еще, – он деланно поклонился, – великолепные стратеги!..

– Это, что, шутка? – Ги сурово глянул на юношу.

– Нет-нет, Ги, это он так восхищается… – Мишель испугался, как бы его друг не разозлился, неправильно истолковав интонации его итальянского воспитанника.

– Ладно. – Кивнул ему де Леви. – Теперь, друзья мои, вернем ко второй части нашего плана ведения войны. Он посмотрел на Козимо. – надеюсь, более-менее приличная карта севера Италии у вас есть?

– А как же! – Козимо вскочил из-за стола, быстро подбежал к небольшому шкафу, распахнул его, пару минут порылся в нем, выбрасывая на пол ненужные бумаги и свернутые в рулоны пергаменты, радостно воскликнул и, потрясая над головой большим кожаным футляром-тубусом, подбежал к де Леви. – Вот! Очень точная карта! Сам составлял!..

Он буквально светился от гордости за свое творение.

Ги молча развернул большой кусок пергамента и внимательно всмотрелся в карту, пару минут молча изучал ее, после чего довольно крякнул и похвалил Козимо:

– У вас, милейший де Кавальканти, талант картографа! Зачем вы зарыли в землю свой дар?..

– Я еще умею осадные машины делать… – тихим от смущения голосом произнес юноша и густо покраснел.

– Все, Козимо, садись и слушай. – Мишель строго посмотрел на него.

Козимо молча плюхнулся на стул и уставился на де Леви. Тот обрадовано потер руками и произнес:

– Встречать Конрадина будем прямо здесь – возле Тальякоццо! – Он ткнул пальцем в карту, попав прямо на изображение города.

– А если он, как и его величество, в обход пойдет?.. – с сомнением в голосе произнес Ла Рюс. – Отчего, спрашивается, ему не повторить то, что принесло нашему королю власть и корону Обеих Сицилий?..

– Да, отчего?.. – поддакнул Козимо.

– Согласен с вами полностью! Вполне может… – Ги подмигнул им, – а вот тут, друзья мои, должны мы с вами и должны помочь ему пойти той дорогой, что нужна нам!..

– Как? Как бычка за нос? – Засмеялся Козимо. – Конрадин не дурак!..

– Никто и не спорит. Мы его разозлим, так разозлим, что он ослепнет от ярости и кинется вдогонку, как дурной бык за красной тряпкой! А мы, как опытные пастухи, будем его направлять в нужном направлении фланговыми атаками!..

Они замолкли. Мишель быстро разлил вино по кубкам. Они молча выпили, обдумывая слова де Леви.

– Допустим, – кивнул головой Мишель. – Допустим, что все так и получится, и Конрадин пойдет именно той дорогой, что выгодна нам. Дальше-то, что? У него сил втрое больше наших!..

Ги поковырялся в ухе и отвтеил:

– Вы внимательно рассматривали равнину к северу от Тальякоццо?..

– Равнина как равнина… – отвтеил ему итальянец. – Холмы справа и слева, сбоку болотце и речушка, чуть дальше, за холмами небольшой, но густой лесочек…

– Именно… – загадочным голосом произнес де Леви.

– Да, я знаю эту поляну. – Уверенным голосом сказал Ла Рюс. – Там, прямо по центру, чуть вперед, есть нормальный холмик, его можно укрепить палисадом…

– Вот! Ты уже начал мыслить!.. – Ги обнял его за плечи. – Там мы поставим пехоту и стрелков. Для верности влепим там стяг его величества!..

– Они сметут нас первой же волной! – Козимо скривился при мысли о германских тяжелых рыцарях. – Эти черти просто напористы, как кабаны! Так, прямо, и прут, очертя голову!..

– Это то, что нам и нужно! – Ги загадочно подмигнул им. – Завтра же прикажите отправить всю легкую кавалерию прямо к Риму! Пусть начинают свои бесчинства! Пусть жгут и грабят все, что попадется им под горячую руку! Обозы не копить и не отправлять домой! Пусть прячут их в укромных местах, потом, после войны заберем…

– Есть риск, что мы сможем потерять легкую конницу… – Мишель озаботился этой проблемой.

– Невелика потеря, – махнул рукой де Леви, – от нее все равно в сражении никакой пользы нет, разве что догонять бегущих…

– Что это даст нам?.. – Козимо вопросительно посмотрел на француза.

– Поверьте мне нас слово, друзья, что, как только наши отряды окажутся возле Рима и станут атаковать гибеллинов, во многих местах вспыхнут гвельфские бунты и вся северная Италия снова запылает, отнимая половину армии Конрадина на подавление восстаний в тылу!..

– А, если нет?.. – тут уже Мишель засомневался.

– Ну, как минимум, треть он оставит на севере. А это около семи или восьми тысяч человек!.. – Ги был стоек в своем решении.

– Тысяч десять или двенадцать, один хрен… – подсчитал в уме Мишель. – Все равно много!..

– Достаточно, чтобы о нашей победе сложили легенды и славили в веках! – Козимо, как поэт в душе, высоко оценил свою будущую победу.

– Слышь, Кузьма! Хватит тут павлином ходить! – Мишель негодующе посмотрел на него. – А, ну, как с Конрадином придут твои отец или братья?!..

– У меня нет никого, кроме тебя, наставник. – Тихим голосом, с трудом унимая внутреннюю дрожь, отвтеил Козимо.

– Э-э-э, брат мой! – Мишель укоризненно покачал пальцем. – Негоже отказываться от отца и братьев! Вы – одной крови…

– Я не дрогну… – собравшись с силами, ответил молодой итальянец.

– Оставь парня в покое. – Ги посмотрел на Мишеля. – Не видишь, что ли, как ему тошно! Теперь, давайте-ка, вернемся к нашим баранам! – Он указал на карту. Смотрите, что мы будем делать дальше!

Они приподнялись и, сгрудившись вокруг рыцаря, уставились на карту.

– Если смотреть со стороны Конрадина, то река и болото будет слева от него. Значит, наш правый фланг полностью прикрыт от атаки. Прямо перед его носом мы развернем пехоту, которая, естественно, отойдет за палисад и станет расстреливать врага из арбалетов.

– Прекрасно! – Воскликнул Козимо.

– Заткнись и не перебивай мессира! – Насупился на него Мишель.

Ги улыбнулся, мол, ничего страшного, и продолжил:

– Мы станем изображать беспокойство и будем, раз за разом, посылать баталии, чтобы, якобы, расчистить центр. Враги, естественно, будут также посылать свои свежие части. Мы станем, якобы, после неудачной атаки, отходить, – тут Ги загадочно улыбнулся. – Но, друзья мои, не назад, а немного правее, к холмам. Там мы разместим кароччио наших баталий, чтобы не вызывать сомнений у врагов. Итальянцы всегда отступали к ним для отдыха и перегруппировки сил…

– Может, левее?.. – Посмотрел на него итальянец.

– Это для нас, бестолковый, левее, а для Конрадина и его немцев правее! – Прикрикнул на него Мишель.

Козимо извинился и умолк.

– Там они разворачиваются и начинают держать оборону, сдерживая противника и растягивая его фронт…

– Все… – Козимо снова не удержался. – Мы разбиты и рассеяны…

– Верно, но не совсем и только на взгляд Конрадина! – Ги похлопал его по плечу. – Я же не зря говорил вам о правом фланге, холме и лесочке. Там будет его величество со всей самой надежной конницей! Как только враг растянет фронт, потеряет строй и увлечется атакой, развернув фланг или показав тылы, король изволит атаковать его и разбить! А вот тут, – Ги засмеялся, – и вступит твоя легкая кавалерия, в задаче которой будет преследование и уничтожение противника…

– А если не развернется?.. – Козимо снова задал вопрос.

– Хороший вопрос, вдумчивый… – похвалил его де Леви. – Тогда, мой юный Козимо, ты возьмешь своих итальянцев и заставишь их развернуть фланг, атаковав баталию Конрадина. Ты обогнешь их с нашего левого, а их правого фланга, и ударишь, как сумасшедший!

– Это я люблю! – Козимо с радостью в глазах и улыбкой на лице закивал головой. – С превеликим удовольствием!..

– Только башку свою бестолковую береги… – по-отечески заботливо проворчал Мишель и потрепал итальянца по его черным и непослушным кудрям. – Знаю я тебя…

– Тогда, сеньоры, это все на сегодня! – Ги улыбнулся и свернул карту. – Предлагаю выпить, как следует, и с завтрашнего дня приступить к осуществлению нашего плана…

– Я-то, простите, что должен делать? – Произнес молчавший до сего момента Гвидо.

Ги засмеялся и, похлопав его по плечу, произнес:

– А вы, мой дорогой ди Монтефельтро, будете вместе со мной командовать обороной палисада! Не могу же я, право, лишить вас такого удовольствия…

Итальянец встал и молча поклонился.

– Это большая честь для меня, синьор де Леви. – С уважением произнес он. – Я и мои воины не опозорим вашего доверия. Это очень великая честь…

– Вот и прекрасно! – засмеялся Ги, скрывая внутренне волнение. – Только, чур, синьоры капитаны, о сегодняшнем совете никому ни единого слова. Поняли?..

Все молча закивали головами, отдавая себе отчет в том, что стали невольными хранителями очень важной тайны, способной предрешить исход кампании и войны.

Лагерь Конрадина. 10 лье южнее Рима. Дорога на Неаполь. 5 августа 1268г.

Рихард фон Блюм и сам прекрасно понимал о том, что война – вещь грубая, жестокая и порой несправедлива к людям, но спорить с Конрадином не решился. Он послушно исполнял его волю, развозя приказы о перегруппировке сил предводителям отрядов. Вечерами же, пользуясь минутами свободы от настойчивых и часто несуразных причуд его сюзерена и воспитанника, Рихард бежал к своей походной палатке, в которой находились его жена Франческа делла Фиоре и маленький Ротгер, который только год с небольшим, как научился самостоятельно ходить.

Суета, суета и неразбериха войны переворошила и эту маленькую семью, лишив немца и его жену земель и возможности наладить тихую и спокойную семейную жизнь на маленькой вилле, принадлежащей его жене Франческе. Все это было разграблено, сожжено и разрушено, гражданская война и здесь не обошла их стороной.

Рихард спрыгнул с коня, привязал его к плетню и прислушался, наслаждаясь прелестным голосом своей жены, напевавшей их малышу милую итальянскую колыбельную песенку. Он распахнул полог палатки и тихонечко вошел. Франческа, склонившись над кроваткой их мальчика, тихонько покачивала ее. Она вскинула голову и, увидев его, улыбнулась, приложила пальчик к губам и произнесла полушепотом:

– Т-с-с… он засыпает…

Рихард на цыпочках прошел к кровати, сел на нее и стал осторожно снимать с себя короткую кольчужную котту, боясь издать лишний звук.

Франческа убаюкала мальчика, встала и, наклонившись над его постелью, поправила покрывало. Она повернулась к мужу, и устало улыбнулась, тихо прошептав:

– Руджеро стал какой-то беспокойный… – на ее прекрасном, но посеревшем от усталости и жизненных невзгод, лице двумя большими синими сапфирами блестели глаза, оживляя ее, насколько хватало сил. – То ли зубки режутся, то ли еще что…

Она устало присела рядом с Рихардом, положила голову к нему на плечо. Немец прижал ее к себе и, склонившись над ее волосами, стал нежно целовать своими обветренными от усталости и переживаний губами нежные волосы Франчески.

– Потерпи еще немного, милая, скоро все наладится… – он попытался успокоить и поддержать ее насколько мог, но его голос прозвучал как-то неубедительно.

– Ты, сам-то, уверен?.. – тихо прошептала она. – Господи, как же я измучилась. Меня утомляет вся эта кочевая жизнь, доводят до изнеможения эти разговоры и бесконечные обещания, что, мол, завтра все, наконец-то, наладится. Порой мне кажется, что мы, словно белки в колесе, с остервенением крутим, это проклятое колесо жизни, а сами остаемся на месте, так и сидя в клетке, из которой нет выхода. Мне плакать хочется, прежде всего, за нашего мальчика, который живет в походном лагере, как убогий или нищенка. Даже игрушек нормальных нет…

– Скоро все будет… – Рихард приподнял ее голову и, заглядывая в ее бездонные глаза, улыбнулся и произнес. – Еще чуть-чуть…

– Милый, мне сон плохой приснился… – Франческа с дрожью и волнением прижалась к его широкой и крепкой груди. – Господи, может быть, нам уехать отсюда?..

– Я не могу бросить своего принца. Я дал слово его покойному отцу, который слишком много сделал для меня и тебя… – взгляд его серых глаз стал жестким и стальным. – Потерпи еще, умоляю…

– Хорошо… – устало выдохнула она. – Такова, видимо, моя доля…

Рихард бережно обнял ее, втянул ноздрями ее запах, сердце его заколотилось, голова закружилась.

– Я клянусь, что скоро…

Она перебила его:

– Не надо клятв, милый. Я слишком сильно люблю тебе, чтобы принуждать к несбыточным клятвам. Мне и так хорошо с тобой, даже в этой дырявой и грязной палатке, хотя в глубине души понимаю, что ты с головой отдался призрачным идеям Конрадина возвратить себе отнятое королевство…

В это время мальчик зашевелился в своей кроватке и заплакал во сне. Франческа приподнялась и, бросив на него встревоженный взгляд, успокоилась, устало улыбнулась и сказала:

– Вот, видишь, даже Руджеро спит неспокойно. Судьба что-то готовит для нас…

На сердце у рыцаря похолодело. Он удивленно и немного испуганно посмотрел на жену. По его спине пробежал холодок испуга.

– Господи, о чем ты?..

– Тише, мальчика разбудишь… – Франческа погладила его небритую щеку своими нежными пальчиками. – Зарос, словно кабан… – Она улыбнулась и поцеловала его щетину. – Мой любимый вепрь…

– Хрю-хрю… – пошутил он.

Франческа приложила пальчик к его губам и тихо сказала:

– Не шути так, милый, и так тошно, хоть волчицей на луну вой… – она спохватилась, поднялась и направилась к очагу, над которым висел старый и закопченный котелок. – Ой, прости, совсем забыла! Ты, наверное, есть хочешь…

– Да-да, я совсем и забыл, что есть хочу… – Рихард поднялся. – Голова просто кругом идет…

Франческа быстро положила ему в большую глиняную миску мясо с тушеной капустой. Рихард взял ложку и, наклонившись над миской, потянул ноздрями аромат горячей и вкусно пахнущей пищи.

– Моя ж ты хозяюшка… – улыбнулся он и приступил к еде.

Женщина села на краешек стула и, подперев рукой подбородок, молча смотрела на него. Рихард с жадностью, обжигаясь, засовывал мясо и капусту себе в рот, толком не жуя, он глотал пищу, напоминая голодного зверя. Франческа нежно улыбнулась и погладила его по левой руке, которой он придерживал миску.

– Не спеши так, Рихард, обожжешься… – она мило засмеялась. – За тобой ведь никто не гонится…

– Конрадин совсем с ума сошел… – проворчал он с набитым ртом. – деньги и первые успехи совершенно помутили ему разум!..

Франческа бросила быстрый взгляд на вход в палатку, посмотрела по сторонам и, убедившись, что никого из посторонних нет рядом, прошептала:

– Будь благоразумен. Говори тише…

Рихард зло усмехнулся и, откладывая пустую миску в сторону, проворчал:

– Плевать я хотел. – Он спохватился, улыбнулся и произнес. – Ой, спасибо, кормилица ты моя. Очень вкусно!..

Франческа взяла в руки глиняный кувшин и налила в серебряный стакан вина:

– Запей, прости, что-то задумалась и забыла…

Он залпом опорожнил стакан, крякнул и, вытерев капли вина с губ и усов, ответил:

– Каждый миг своей жизни благодарю Господа за то, что даровал мне тебя…

– А мне тебя… – улыбнулась она, – я тебе люблю…

Рихард встал и, подойдя к ней, поднял на руки, словно легкую пушинку, прислонил свою голову к ее груди и ответил:

– Если что-нибудь случится со мной…

– Не говори так, Рихард! Ты пугаешь меня…

Он подошел к постели и бережно опустил Франческу на меховое покрывало, прилег рядом с ней, крепко обнял и сказал:

– Даже тебе сны плохие снятся… – Рихард тяжело вздохнул и закрыл глаза. – Даже тебе…

– Господи! Перестань забивать свою голову глупыми россказнями вздорной женщины… – наигранно веселым и беззаботным голосом произнесла она, – мало ли, что привидится мне во сне!

Рихард снова тяжело вздохнул, открыл глаза и, уставившись взглядом в потолок палатки, произнес:

– Поклянись, что сохранишь и вырастишь нашего сына…

– Глупость, какая… – она приподнялась на локте и удивленно посмотрела на него.

– Нет, милая, не глупость. Поклянись…

– Ну, клянусь, клянусь… – вздохнула она. – Доволен?..

– Нет… – его взгляд стал каменным и серым от напряжения и волнения. – Ответь, пожалуйста, нормальным голосом…

– Рихард, супруг мой и повелитель, – Франческа постаралась придать своему голосу наиболее серьезные, как ей показалось, нотки. – Я клянусь вырастить нашего единственного сына Руджеро делла Фиоре истинным воином! Клянусь, что тебе не будет стыдно за мальчика… – уже более нежным и теплым голосом добавила она.

– Спасибо, милая. Теперь я спокоен… – он устало улыбнулся. – Уже поздно, потуши-ка эти факелы…

– Еще даже первая стража не закончилась… – Франческа недоуменно посмотрела на него. – Ты уверен?..

– Да. Завтра очень рано авангард выступает к границам королевства… – Рихард поцеловал ее нежные и пухлые губы, пахнувшие молоком и лесной ягодой. – Думаю, что это у нас с тобой последняя спокойная ночь…

– Не говори так…

– Как?..

– Последняя… – Франческа прижалась к нему. – Я боюсь…

– Прости, милая… – он поднялся и стал стаскивать с себя грязную и потную рубаху. – Полей мне на спину, пожалуйста…

Франческа мило посмотрела на него, встала и, подойдя к нему, обняла мощную спину Рихарда, прижимаясь к ней со всей силой, словно хотела раствориться или слиться с мужем воедино.

– Тебя всего искупать надо… – улыбнулась она. – Что Руджеро, что ты – грязь всегда и везде отыщете…

– Он мальчик и ему надо расти… – Рихард повернулся к ней и поцеловал Франческу – Иногда мне кажется, что в нем я узнаю себя, только маленького…

– Естественно, милый, – Франческа весело засмеялась, – как-никак, а это твой сын, а не подкидыш!

Она кликнула слуг и приказала спешно притащить несколько ведер горячей воды, пыхтя, сама притащила и поставила в центре палатки большой деревянный таз, после чего стала, словно маленького ребенка, заботливо раздевать супруга. Рихард не сопротивлялся и не ворчал, наоборот, ему было приятно снова почувствовать на себе чью-то искреннюю, как у матери, заботу, понять, что он нужен, необходим и любим.

– Чумазый какой… – наигранным недовольным голосом произнесла Франческа. – Теперь мне понятно, почему наш малыш…

– Что? – перебил он ее.

– Нет-нет, ничего… – успокоила она Рихарда. – У него спина такая же, как у тебя – ровная, красивая и широкая. Он, когда вырастет, будет очень нравиться женщинам…

– А я тебе сразу понравился? – Рихард посмотрел в ее бездонные и обворожительные глаза.

– Сначала, мне показалось… – начала, было, Франческа, но тут же умолкла.

– Что? Что? Продолжай, прошу тебя!.. – Рихард умоляюще посмотрел на нее.

– Потом. Потом, как-нибудь… – она устало улыбнулась. Слуги принесли ведра с водой и, поставив их возле входа в палатку, тихо сказали об этом госпоже. – Давай-ка лучше, мой милый, я тебе сначала отмою, как следует, а уж потом, если силы и желание останутся, так уж и быть, расскажу…

– Значит, все-таки, не сразу полюбила… – проворчал наигранно обиженным голосом Рихард.

– Сразу… – Она стала поливать его голову и спину горячей водой, зачерпывая ее деревянным ковшиком из ведерка. – Сразу…

Он, склонив голову к коленям, сидел и наслаждался приятной теплотой струй воды, обволакивавших его тело, расслаблявших напряженные мышцы и снимавших нервную дрожь в членах. Рихард поймал себя на мысли, что давно, нет, очень давно не чувствовал себя так хорошо. Он снова ощутил себя ребенком, улыбнулся, вспомнив, как его мать, вот так же, вечерами поливала его костлявое, угловатое и несуразное (как ему казалось) тело, тихонько напевая себе под нос старинные заговоры от порчи, сглаза и беды.

«Да, вот оно – счастье… – его мозг пронзила, как вспышка яркой молнии на черном ночном небе, мысль прозрения. – Дурак! А я еще думал что-то, искал и метался по всей Европе, как угорелый. А оно, счастье, вот, под боком, дома! Может быть, – он даже испугался этой отчетливости, с которой в его голове наступило прозрение истины, – все бросить, схватить Франческу, Руджеро, взять их в охапку и бежать, бежать, бежать на край света! Поселиться где-нибудь в тихом и укромном уголке, смотреть на сосны, ходить в лес за дровами и на охоту… – Рихард потряс головой, отгоняя от себя, как ему показалось, минутную слабость и наваждение. – Нет! Я должен идти с принцем до конца! Я так поклялся его отцу…»

– О чем ты задумался, милый? – до него донесся, словно издалека, нежный голос Франчески. – Тебя что-то тревожит?..

– Нет-нет… – обронил он и, радуясь, что сейчас никто не увидит его слез – вода текла по его лицу – заплакал, но очень тихо, незаметно и как-то стыдливо. – Нет-нет, родная, просто вода в нос попала…

Ты, ей Богу, как малыш!.. – Франческа наклонилась над ним и поцеловала в щеку. – Побрейся, ты такой колючий, просто ежик!..

– Сними с пояса мой маленький кинжал и принеси его. Только, умоляю, будь осторожна! Он остр, как незнамо что!.. – Рихард улыбнулся и потянулся рукой за мыльным корнем, размочил его и стал намыливать свою пятидневную щетину, колкую и пегую, и крючковатую.

Франческа принесла кинжал, отдала его мужу и, отойдя от корытца, присела на постель, сложила руки у подбородка и уставилась немигающим, словно прощальным, взглядом, пожирая его глазами и запоминая его таким, какой он был на самом деле, а не на показухе – красивым, добрым, ласковым и искренним. Женское сердце никогда не обманешь – она поняла, что и он, так же, как и она, плакал в эти минуты, скрывая свои слезы под струями теплой воды. Что-то больно кольнуло ее сердце, и она вдруг отчетливо поняла, что, возможно, уже никогда не увидит своего любимого Рихарда вот таким, голым, искренним и красивым, нежным, чутким и ранимым, что возможно, эта ночь у них будет последней в их короткой, суматошной жизни…

Она опустила голову, расправила свои пышные и длинные, словно вороново крыло, черные волосы и тихонько заплакала, боясь потревожить супруга. Ей не пристало быть слабой, на ней, на ее попечении и воспитании оставался их единственный сын Руджеро делла Фиоре – кровь от крови и плоть от плоти ее любимого Рихарда.

– Ты плачешь? – Она услышала голос Рихарда, который шумно вылезал из корытца, расплескивая на доски пола большие волны воды.

– Нет, милый! – Франческа быстро вытерла слезы, подняла голову, улыбнулась и соврала. – Видимо, мыльная пенка в глаз угодила…

Их глаза, красные от слез, волнения, тоски, переживаний, усталости и еще чего-то, судя по всему, неминуемого и очень страшного, неотрывно смотрели друг на друга, словно пожирая и стараясь отложить в памяти эти прекрасные и, увы, недолговечные минуты счастья, единения и сладостного томления в ожидании близости. Близости душ и сладострастно-исступленного, отчаянного и кричащего сплетения тел, возможно, последнего в их короткой и суматошной жизни.

Все. Началось. Проторчав возле границы и промаявшись бездельем почти две недели, армия Конрадина – этот разноцветный, многонациональный и несуразный на первый взгляд монстр – перешла границу королевства Обеих Сицилий возле старинного гранитного креста, установленного, как гласят легенды самим императором Константином Великим и обозначавшего южные границы папских дарений.

Конрадин без устали сновал между авангардом и остальными отрядами и, казалось, совершенно не испытывал никакой усталости, словно наполняясь неведомой энергией от тысяч своих воинов, чьи радостные крики оглашали все близлежащие окрестности при его приближении.

Беатрис же наоборот уединилась в походном дормезе и практически не высовывала носа. Что творилось в эти моменты на сердце пылкой итальянки, было известно, пожалуй, лишь одного Господу. Рядом с ней, превратившись в тихую и незаметную тень, оставался лишь Джакомо – ее верный слуга, взваливший на себя все трудности перехода, сносивший ее колкие словечки, едкие замечания и, растворяя в себе приступы бессильной злобы, накатывавшей на девушку время от времени. Молчаливый итальянец, повидавший на своем веку столько крови, злости и предательств, слишком дорожил жизнью Беатрис и не позволял себе ни единого словечка в ответ, лишь молчал, вздыхал и снова, раз разом, приносил ей пищу, которую она частенько выбрасывала из окна дормеза. Ему, видевшему ее взросление, расцвет ее красоты и незаурядного ума, было все ясно и без лишних слов. Джакомо понял лишь то, что она (это свойственно многим женщинам) попросту в одночасье разочаровалась в своем принце и, скорее всего, тут же влюбилась в другого избранника, отдавшись ему полностью и без остатка, пусть пока лишь в мыслях. Можно представить, как бы он удивился, если бы догадался или смог каким-нибудь образом узнать имя и титул ее нового предмета мечтаний и грез.

Рихард фон Блюм, словно в воду глядел, он неотлучно следовал за принцем, исполняя роль телохранителя и особо важного порученца. Франческа и их маленький сын Руджеро находили в арьергарде войск, следуя в огромном потоке тыловых обозов. Он был прав, когда говорил жене о том, что скоро им придется разлучиться. Эх, если бы он знал о том, насколько его слова окажутся пророческими…

Армия Конрадина, словно стая гигантской прожорливой саранчи, уже успела опустошить всю округу на расстоянии в двадцать или даже тридцать лье вокруг места своей последней стоянки и теперь требовала новых и новых жертв, толкая своего незадачливого предводителя к новым и новым рубежам. Принц до сих пор не имел отчетливых представлений о дальнейшем развитии событий, он лишь плыл по течению жизни, предавшись его воли и безропотно следуя, словно утлая лодка, мощному течению этой реки.

Данные разведки были крайне скудны и противоречивы. Здесь, слава Богу, можно похвалить усердие Ги де Леви и не оставить без внимания усердие самого короля Шарля де Анжу. Он приказал тут же, после своего тайного визита к Тальякоццо и беседы с рыцарем, перекрыть все дороги северной части королевства, закрыть ворота замков, городков и выставить гарнизоны у всех мало-мальски значимых мест переправы или скопления людей. Так что теперь у Конрадина и его военачальников были лишь устаревшие и никуда негодные сведения двухнедельной давности. Согласно им, армия Шарля все еще находилась на расстоянии тридцати с лишним лье от Тальякоццо, ожидая подхода подкреплений из Сицилии и юга королевства или наоборот, опасаясь втягиваться в прямое столкновение и боясь флангового охвата своих немногочисленных отрядов.

Ни первое, ни второе, ни тем более третье не было правдой – армия Шарля уже приблизилась к Тальякоццо и теперь скрыто разместилась походным лагерем в лесах, раскинувших своих безбрежные зеленые владения сразу же за его южными крепостными стенами.

И вот, когда до Тальякоццо оставалось уже два или три лье и его крепкие, но невысокие стены и башни были уже видны темными и размытыми силуэтами на горизонте, принц решил провести военный совет. В огромном и расшитом золотом и черными орлами Гогенштауфенов, но криво и наспех установленном, шатре столпились почти все командующие его армии. Германские сеньоры, разодетые в пух и прах, щеголяли красотой своих шлемовых украшений, павлиньими и орлиными перьями, буйством красок родовых гербов и сюркотов, блеском драгоценных камней и золота, в изобилии украшавших их мечи, шлемы и оружие.

Посреди огромного шатра был установлен походный стол, на котором лежала огромная и грубо намалеванная карта королевства Обеих Сицилий, лишь весьма отдаленно напоминавшая современные и точные изображения, но для тех времен и это, с позволения сказать, творение считалось непревзойденным шедевром и стоило немыслимых денег. Карта была заставлена золотыми и серебряными кубками, вазами с фруктами, блюдами с дымящимся мясом, ароматы которого наполнили шатер. Это пышное и явно неуместное великолепие, если быть честными, откровенно мешало нормальному проведению военного совета. А ведь именно этим вечером Конрадину предстояло решить очень важный и, пожалуй, самый главный вопрос кампании – атаковать ему позиции противника или, разбив армию на два или три корпуса, предпринять молниеносный, но весьма рискованный, охват противника и прорыв на оперативный простор, лишая Шарля инициативы

– Прошу вас, синьоры! – Конрадин приветливо улыбнулся и сделал жест рукой, приглашая военачальников к столу. Они шумно подошли к столу и сразу же принялись за вино и угощения, совершенно позабыв о цели, ради которой их собственно и пригласил принц. Тот понял, что совершил очередную глупость и решил привлечь их внимание, для чего поднял вверх свой кубок и громко крикнул. – Предлагаю всем выпить за нашу завтрашнюю победу! Завтра мы наголову разобьем врага возле Тальякоццо, а послезавтра все королевство упадет к моим ногам, умоляя о пощаде и королевской милости!..

– Виват! Виват Конрадину!!!.. – дружно заревели военачальники, наполняя шатер своими гортанными немецкими голосами.

Принц выпил и, дождавшись, когда шум и восторженные крики утихнут, громко сказал:

– Мы пригласили вас, благородные синьоры, дабы испросить у вас совета!.. – Рыцари, герцога и графы громко заголосили, а принц снова понял, что теперь он окончательно потерял нити управления советом. Он громко стукнул кубком по столу, вино расплескалось и залило угол карты, окрашивая его в кроваво-красный цвет, словно земля Италии утонула под рекой запекающейся крови. – Господа! Нам желательно узнать лишь одно!

Он посмотрел на лица военачальников, ища совета, поддержки или, хотя бы, сочувствия. Но все, на кого он смотрел, были абсолютно равнодушны, им было наплевать на стратегию, их интересовала лишь возможность наживы, грабежа и легкой победы. А она, эта легкая победа, было буквально в нескольких лье отсюда, ведь устаревшие данные разведки четко и ясно гласили, что возле Тальякоццо расположены лишь заслонные части армии Шарля де Анжу, их численность мала и едва переваливает за три тысячи воинов.

Шатер принца наполнился гулом, криками и таким шумом, что, казалось, был готов разорвать ткань стен и, выплеснувшись наружу, затопить весь лагерь армии.

Конрадин нервничал, он устало плюхнулся на стул, стоявший во главе большого стола и, барабаня костяшками пальцев по столу, с волнением и тревогой наблюдал за военачальниками, ожидая, когда она, наконец, угомонятся и, выплеснув на волю свои эмоции, предложат ему внятный и разумный вариант действий.

Но они, вспомнив о пресловутой рыцарской гордости, этикете и еще бог знает, о чем, почти единодушно выразили мнение – армия должна принять бой возле Тальякоццо, дабы громогласной победой оповестить всем колеблющимся о приходе нового короля, а заодно, можно сказать «до кучи», деморализовать рыцарство, все еще находящееся под знаменами Шарля де Анжу. Иного варианта они не предложили, хотя Конрадин и попытался образумить их, высказывая свой вариант ведения кампании. Он хотел разбить армию хотя бы на два корпуса, один из которых, численно превосходивший заслонные части Шарля почти вдвое, разбил бы врага под Тальякоццо, тогда как второй, предприняв обходный маневр, вышел на оперативный простор, атаковав незащищенный города и замки и двигаясь прямиком на Неаполь.

Спорить было просто бесполезно. Конрадин понял, что с самого начала военного совета допустил глупейшую и непростительнейшую ошибку – он, командир и предводитель, принц и будущий король (он даже не сомневался в этом), опустился до совета с ними и приравнял себя к ним, сделав равным и послушным общей воле.

– Быть посему!.. – Конрадин встал и, придав голосу нотки внушительности и, как ему показалось, величественности, громко произнес. – Завтра поутру, синьоры, мы изволим атаковать позиции противника! Извольте выслать герольдов!.. – Он деланно поклонился им, давая понять, что больше не нуждается в их присутствии или советах.

Герцоги, графы и знатные военачальники молча поклонились и, шушукаясь тихо между собой, покинули шатер принца.

Он сел, опустошенный и раздавленный свершившимся моментом. То, о чем он так долго ждал и тайно мечтал, несбыточное вожделение короны, казавшееся еще вчера таким призрачным и невероятным, свершилось.

Конрадин ожидал чего-то иного, больших эмоций, душевного подъема и взрыва в крови, а вместо этого получил опустошение и звенящую тишину, сжимавшую виски и сердце холодными костяшками. Он поймал себя на мысли, то перед ним, как ни смешно или грустно, больше ничего нет – никакой идеи или, хотя бы, мало-мальски намеченного плана. Он, словно глупый мальчишка, вбивший себе в голову какую-то мечту и осуществивший ее, теперь сидел и, хлопая ресницами, понимал, что оказался в пустоте. Он не знал, что и как ему дальше делать, он даже не смог спланировать завтрашний бой, чего уж говорить тогда о чем-то другом!..

Ввязавшись в погоню за вожделенной короной своего покойного отца, Конрадин даже подозревать не мог, насколько трудной и ответственной сможет оказаться эта затея. Он – юный шестнадцатилетний подросток – еще толком не осознал, что с головой окунулся во взрослую жизнь, к которой, как ни крути, он оказался не готов. Не готов прежде всего морально, ведь юношеские иллюзии также далеки от реальности взрослой жизни, как и ожидание первого поцелуя от впечатлений, полученных от него. Глубокая душевная опустошенность, соединяясь с внезапно настигшим прозрением собственного бессилия, прежде всего, как предводителя и короля-претендента, практически раздавили его.

Конрадин боялся заснуть – его страшила сама мысль о завтрашнем дне, в котором (он это отчетливо понял) должно будет решиться если не все, то, по крайней мере, почти все в его жизни. Принц разделся сам, боясь показать слугам и оруженосцам собственную слабость и испуг, так свойственный большинству людей, но казавшийся ему чем-то неуместным для будущего короля и военачальника огромной армии.

Он лег и, долго ворочаясь с бока на бок, заснул только под утро, но тревожным и беспокойным сном…

Тальякоццо. 23 августа 1268г. Раннее утро. Приблизительно 6 утра.

– Мой принц! – Граф фон Ландау, на которого было возложено общее командование армией вторжения, подъехал к Конрадину и, с трудом сдерживая своего разгоряченного декстриера, прорычал сквозь крестообразную прорезь своего горшковидного шлема, окрашенного в черный цвет и украшенного вычурной геральдической фигурой в виде дракона, вставшего на задние лапы. Пышный и длинный шлемовый намет закрывал тыльную часть шлема и мягкими складками ниспадал на спину и плечи рыцаря. Черный сюркот и вышитым серебряными нитями драконом выгодно дополнял его мрачные одеяния, внося в них живость и небольшую вычурность. – Баталии построены! Прикажите начать атаку! Мы принесем вам головы этих проклятых франков на кончиках копий!..

Конрадин снял с головы большой шлем, не плоской верхушке которого красовался большой серебряный орел Гогенштауфенов, передал его оруженосцу, стоявшему справа от него, вытер пот, струившийся по лицу, и ответил:

– Благодарю вас, граф! Но, позвольте мне, как благородному рыцарю, сначала объявить врагу о начале битвы и предложить всем, кто не желает проливать свою кровь за узурпатора престола моего отца и деда, сложить оружие или перейти на нашу сторону. Мне не хочется начинать свое правление с пролития крови своих подданных!

Конрад фон Ландау ничего не ответил заносчивому и надменному принцу, лишь незаметно усмехнулся и подумал: «Этот малец совсем, видимо, одурел от книжек и рассказов о паладинах Карла Великого, раз возомнил о себе невесть что!». Он развернул своего огромного рыжего першерона фламандских кровей и, отвесив короткий поклон принцу, ускакал к своим частям.

– Герольды! Трубите врагу о переговорах! – Конрадин нетерпеливо заерзал в седле.

Трубачи приложили к губам свои длинные сигнальные трубы и протяжно протрубили сигнал о переговорах. Из-за зыбкой пелены тумана, разлетавшегося под дуновениями ветерка и таявшего под яркими лучами летнего солнца, протяжным и звонким звуком отозвались трубы французов.

– Отлично! Я еду! Рихард! Возьми с десяток рыцарей и следуй за мной!..

Рихард тяжело вздохнул и, отобрав десяток проверенных рубак, поспешил за принцем, ускакавшим к передовым линиям неприятельской армии.

«Пустое! Они плюнут ему в лицо… – вздохнул он, нагоняя Конрадина. – Никто в начале битвы не решится покрыть себя славой труса!»…

Ги де Леви отдавал последние распоряжения своим воинам, когда до него долетели звуки неприятельских труб.

– Ого! Они предлагают переговоры! – Весело крикнул он Мишелю Ла Рюс, который с серьезным и деловитым видом прохаживался вдоль строя пикинеров, проверяя их вооружение и отдавая последние приказы.

– Пошли их к чертовой матери! – Отмахнулся русич. – И вообще, скажи им от меня, все, что посчитаешь необходимым!..

–Вот-вот! И от меня тоже! – засмеялся Гвидо ди Монтефельтро. – Конечно! Я могу и сам высказаться, но ты ведь знаешь мой итальянский! Я могу так приложиться по матери, что даже у Господа уши завянут!..

– Не богохульствуй, Гвидо! – Смеющимся голосом упрекнул его Мишель. – Не надо гневить Господа в такую сложную минуту!..

– Ну, извини, извини, погорячился я, малость… – с виноватым лицом и едва сдерживая смех, ответил Гвидо.

– Помолитесь за меня, друзья! – Ги поддал шпорами декстриера и, сопровождаемый пятью рыцарями и тремя трубачами-герольдами, выехал навстречу врагу.

– Я представляю, как завянут уши у врагов, когда наш Ги откроет свой рот и скажет им все, что думает об их предложении… – шепнул Мишель на ухо Гвидо.

– Эх, жаль, что я не услышу! – засмеялся тот в ответ.

Несмотря на то, что смерть уже раскрыла свои черные крылья и накрыла холмистую долину у Тальякоццо в ожидании богатой поживы, ни он, ни русич, ни, тем более, Ги де Леви не испытывали даже малейшего страха. Уверенность и спокойствие, с которым они, как опытные и бывалые воины, смотрели в лицо надвигавшейся смерти, смутило чертовку и, надеюсь, вызвало в ней уважение к их храбрости, отваги, чести и уверенности в победе.

Рыцарь всегда должен быть готов к смерти. Это, можно сказать, его финальная песня, апофеоз всей жизни. Но идти к ней он должен спокойно, уверенно и без суеты, чтобы не опозорить себя и память своих предков, да не вызвать мучительный стыд у потомков…

– Бог мой! Синьор де Леви! Какая встреча! – Наигранно веселым и беззаботным голосом поздоровался Конрадин, узнав в приближающемся к нему франке Ги де Леви. – Вас, действительно, сложно перепутать, тем более забыть! Не зря вашего славного предка называли «Боевым шершнем» !..

– Спасибо за комплимент! – Ги снял с головы тяжелый горшковидный шлем, крестообразная прорезь которого была окована позолотой. – Я слушаю вас!..

Он коротко кивнул, не выражая ничего, кроме необходимости оказать незначительный почет парламентеру.

Конрадина обидел и возмутил этот пренебрежительный кивок француза, но он сдержался и громко крикнул:

– Мы предлагаем всем, кого насильно загнали в армию узурпатора Шарля де Анжу, незамедлительно покинуть поле битвы, дабы мои рыцари не пролили кровь невинных!

Ги де Леви в ответ лишь усмехнулся.

– Мы предлагаем всем сеньорам, кто не желает погибнуть за узурпатора, немедленно оставить свои баталии, и обещаем защиту и беспрепятственный проход до Генуи или Прованса!..

Ги громко засмеялся в ответ, вкладывая в смех все презрение и ненависть, что только были у него.

Конрадин стиснул зубы и громко крикнул:

– Мы изволим атаковать вас! Но, дабы вы смогли передать мои слова подчиненным, а мы не сомневаемся в вашей порядочности, мы начнем атаку ровно через один час!..

Тут уже Ги не сдержался и крикнул в ответ:

– Ты можешь себя не утруждать и начинай атаку немедля! Мои воины с радостью ждут мишени!..

– Синьор де Леви! Мне кажется, что вы не совсем поняли миролюбивый смысл моих предложений! Коли вы не поняли что-либо из моих предложений, я готов скрестить с вами лансы и на деле доказать своё право на корону моего отца и деда!

Конрадин покраснел до корней волос, сделавшись багровым от злости. Его буквально бесил спокойный и насмешливый вид француза, уверенно сидевшего в седле своего огромного гнедого декстриера.

– А с чего ты решил, ублюдок, что я – благородный сеньор, сын и внук благородных рыцарей – соглашусь опозорить свой ланс и скрещу его с тобой! Ты – сын бешеного пса и внук Антихриста – можешь рассчитывать лишь на мою плеть! Пошел вон отсюда, тварь, иначе я за себя не ручаюсь!

Ги так решительно посмотрел на принца Конрадина, что у того душа буквально нырнула в пятки. Испуг, видимо, передался даже его клоню, который попятился назад, вызывая оглушительный гогот у французских и итальянских рыцарей, сопровождавших де Леви на этих переговорах.

– Ровно через час моя армия начнет атаку, и, клянусь Господом, те, кто выживут, сильно позавидуют мертвым! – Срывающимся от волнения голосом, ответил принц.

– Не смеши моего коня, урод! – Засмеялся де Леви, развернул своего декстриера и поскакал к своим передовым линиям.

Рихард фон Блюм тихо подъехал к принцу и сказал, склоняясь почти к уху Конрадина:

– Я сразу хотел вас об этом предупредить. Но, зная вашу вспыльчивость и заносчивость, понял, что это просто пустое…

– Неужели? – Грустно сказал принц. – А что ты скажешь о поведении франка?!..

– Я на его месте точно также и ответил… – Рихард грустно выдохнул. – Начало битвы вы ему проиграли…

– Это мы еще посмотрим! – Зло огрызнулся Конрадин. – Это мы еще поглядим!..

Он развернул коня и поскакал к своей палатке, находившейся на вершине большого холма, высившегося позади построений армии.

Ставка Конрадина. 12 часов 43 минуты.

Принца Конрадина и его соратника Фридриха фон Швабен выдадут Шарлю де Анжу рыцари семейства Франджипани. Такая вот удивительная жизнь…

Оба они будут казнены на площади Неаполя, а их отрубленные головы еще долго будут истлевать на кольях крепостной стены замка. Тела несчастных разрубят на части и разошлют по всем окраинам королевства, дабы все поняли и зарубили себе на носу, что Конрадина больше нет, как нет и Гогенштауфенов, нет больше семени проклятого Фридриха Второго Окаянного!..

Какая глупая ошибка…

Дочь Манфреда уже родила наследника от принца Арагона…

Но это, увы, совсем другая история…

После смертей многих своих товарищей Мишель Ла Рюс замкнется в себе и уедет вместе с Ги де Леви на Юг Франции, где поселится в одном из горных замков своего друга. Он будет всегда и везде сопровождать своего друга и товарища. Мишель отправится в паломничество по Святым местам, где и погибнет в 1291 году при защите Триполи…

Наш храбрый Ги «Груша» де Леви сразу же после сражения покинет Шарля де Анжу и возвратится к себе в Мирпуа. Долгими вечерами он будет рассказывать детям, жене и челяди истории о славном Неаполитанском походе, о кровопролитных битвах, о славных и знатных сеньорах, о молодом и отважном принце Филиппе…

Единственное, о чем он умолчит и не проронит ни единого слова, это о прекрасной Беатрис, чья красота и коварство навеки засядут в его сердце больной и кровоточащей занозой.

Ги де Леви будет сопровождать славного короля Людовика Святого в его печальном крестовом походе в Африку. Ги одним из первых воинов вломится в ряды сарацин и покроет себя неувядающей славой Христового воина. После печальной смерти Людовика, он лично на руках отнесет тело умершего короля на корабль, будет неусыпно охранять его весь обратный путь до Неаполя.

Ги будет начальником охраны принца Филиппа и во время коронации будет стоять позади будущего короля Франции Филиппа Отважного, держа в руках золотолилейный меч короля.

Но это, увы, совсем иная история…

Меч, врученный его предку королем Филиппом Грешником, будет еще долго верой и правдой служить, являясь надеждой и опорой королевства на Юге Франции.

Но, это, увы, совсем другая история…

Фридриха-Антихриста – Фридрих Второй Гогенштауфен, король Германии с1196г., император с 1220 по 1250гг.