Первым их заметил Нико.

Он уже перестал искать сокровища, сидел и пытался обтесать один камешек другим, чтобы сделать из него пушечное ядро. Вытирая глаза от песка, он взглянул на скалы и тут же смертельно побледнел. Живот скрутило от ужаса и страха. Мария все еще копала, а потому он потянул сестру за рубашку, та сразу заметила панику в его взгляде и обернулась.

На скалы карабкался мужчина. Коренастый и бородатый, в штанах с низкой мошной и без рубашки. Он поднялся на ноги и помог забраться своему спутнику, сухопарому, темнокожему мавру в кожаном колете, который был ему великоват. Оба были в сандалиях. По тюрбанам сразу стало понятно, что это корсары из Северной Африки – работорговцы, являвшиеся в ночных кошмарах всем жителям Мальты и собиравшие больше жертв, чем болезни и голод вместе. Со времен карфагенян набеги работорговцев разоряли эти острова, но никто из них не мог сравниться с уроном, который наносили населению корсары с Варварийского берега Африки. В прошлом году гроза морей Тургут-реис налетел на Гоцо и увел с собой почти все население городка. Его люди пронеслись по островам, словно тень смерти. Они срубили деревья, отравили колодцы, сожгли дома, разрушили церкви, забили скот. Когда дым рассеялся, оказалось, что корабли Тургута увезли с собой пять тысяч душ.

Даже детей. Об этом Мария и Нико слышали тысячи раз.

Особенно детей.

Но Мария ни разу не слышала, чтобы они появлялись в этой части острова, где живет так мало людей, а скалы так высоки.

Но какая теперь разница – вот они, корсары, прямо здесь и прямо сейчас.

Один из них помахал рукой людям на корабле. Двое мужчин двинулись в сторону руин.

– Все хорошо, – тихо сказала она младшему брату с напускным спокойствием, чтобы не напугать его, ведь Нико был не таким крепким орешком, как она, а даже у нее внутри все свело от ужаса.

Она понимала, что в любой момент братишка может расплакаться. Ей надо быть сильной ради них обоих.

Они находились в большом внутреннем дворе, заросшем сорняками и окруженном каменной стеной. Со стороны моря в стене было три проема: два оконных и один дверной. Если они успеют пересечь открытое место и добраться до противоположной стороны стены, то смогут спрятаться за обломками колонн, а потом тихо ускользнуть через внутреннюю стену в руины, где полно мест, чтобы спрятаться. Может, им даже удастся вырваться и добежать до дозорной башни, где им поможет Бартоломео. Марии показалось странным, что он до сих пор не забил тревогу, ведь он тоже наверняка видел захватчиков. «Дурак, наверное, спит», – со злостью подумала она.

– Беги обратно к той стене! – скомандовала она брату. – Поторопись, но не шуми! Если будем вести себя тихо, они даже не узнают, что мы тут.

Они поползли задом, до крови обдирая ладони и колени об острые камешки. Нико влез прямо в чертополох, но от страха даже не заметил боли. Он полз, что-то бормоча себе под нос, молясь и ругая себя, что не остался дома заниматься выгребной ямой, как распорядился отец.

– Прости меня, Господи! – захныкал он.

– Бог не хочет, чтобы ты просил у Него прощения! – прошипела Мария. – Он хочет, чтобы ты поторопился!

Они уже почти добрались до той части руин, где был бы шанс спрятаться, но тут в проеме со стороны моря появилась голова в тюрбане. Мария схватила Нико за рубашку и прижала к земле. Они замерли, неподвижные, как сама смерть, пытаясь слиться с землей. Снизу Мария, к своему ужасу, увидела, что они подняли облако пыли, которое клубилось в косо падавших солнечных лучах. Теперь их точно выследят!

Корсар осмотрел двор, чувствуя, что тут кто-то есть, и жестом приказал спутнику вести себя тихо. Стены отбрасывали темные тени на траву и камни, поэтому детей ему было не видно. Тюрбан двигался медленно, взгляд у корсара был мрачный и подозрительный. Склонив голову набок, он внимательно прислушался: ничего, кроме отдаленного плеска волн о скалы далеко внизу. Беззвучно вынув кинжал из ножен, он задумчиво перекладывал его из одной руки в другую и ждал. Лезвие сверкало на солнце, корсар сжимал рукоятку, потом перебрасывал кинжал в другую руку, снова сжимал, никуда не спеша и терпеливо ожидая. Охотники и их будущие жертвы надолго замерли без движения на противоположных концах двора, прислушиваясь к шепоту волн.

Марии казалось, что их может выдать даже слишком громкий стук сердца. Одной рукой она держала за локоть Нико, который дрожал, как испуганный кролик. Она боялась посмотреть на него, даже чтобы успокоить. Боялась повернуть голову. Боялась дышать.

Движение тюрбана остановилось. Взгляд темных глаз устремился прямо на их укрытие. Корсар прищурился, как будто сомневаясь в том, что видит. Марии показалось, что его глаза обжигали ее, будто раскаленные угли. Ей пришлось собрать всю свою храбрость, чтобы не дернуться.

– Смотри, вон она! – проревел корсар, предупреждая своего спутника, что они тут не одни, и ринулся в проем.

– Бежим! – заорала Мария.

Дети вскочили на ноги и пулей вылетели в проем, из которого шел узкий коридор между древними известняковыми стенами. Мария крепко держала Нико за руку, тащила за собой и помогала подниматься на ноги, когда тот спотыкался.

Они свернули налево, потом направо, снова налево, уходя все глубже и глубже в лабиринт.

За спиной раздавался громкий топот корсаров. Мария добежала до узкого проема в каменной стене, грубо протолкнула туда Нико и последовала за ним. Упав, они сильно ударились и на четвереньках поползли к следующему проему. За много веков коридоры настолько заросли и покрылись грязью, что если раньше тут можно было ходить в полный рост, то сейчас приходилось практически ползти. Мария ударилась головой о дверной косяк, вскрикнула от боли и упала на колени. Нико остановился, чтобы помочь ей встать. Он оглянулся и увидел тюрбан – первый корсар смог пролезть следом за ними. Из глаз мальчика хлынули слезы. Опустившись на пол, он горько зарыдал, не в силах сдвинуться с места. Корсар протиснулся в коридор по пояс, а теперь, громко пыхтя, пытался пролезть и дальше.

Первой пришла в себя Мария.

– Вставай! – крикнула она, и они с Нико снова бросились бежать.

Она знала, что их единственная надежда – добраться до одного из подземных помещений, где можно спрятаться и на какое-то время затаиться. Они ползли на животе, пролезая через разломы, полуразрушенные стены и проемы, затянутые пыльной паутиной. Иногда где-то над ними виднелось небо, иногда они оставались в кромешной темноте под каменными глыбами. В одном из таких мест, почувствовав себя в относительной безопасности, они остановились. Какое-то время не было слышно ни звука, кроме их собственного сбивчивого дыхания, и Марии показалось, что спасение близко, но тут из темноты послышалось приглушенное сопение и тяжелое дыхание. Темнота не означала безопасность. Их преследователи не собирались сдаваться.

Спотыкаясь, брат с сестрой бежали и ползли все дальше и дальше вглубь лабиринта коридоров, до крови обдирая ладони и колени, и уже даже не пытались оставаться незамеченными и вести себя тихо. Найдя ущелье, они устремились вдоль него, залезли под каменную плиту, под которой когда-то был лестничный пролет, скатились по разрушенным ступеням и оказались еще в одном коридоре. Казалось, эти руины бесконечны.

Наконец они попали в место, где раньше никогда не бывали, нащупали в стене проем и вышли в другой зал. Высоко над ними виднелся наполовину обвалившийся потолок. Узкий солнечный луч тускло освещал пространство огромной крипты. В многочисленных нишах можно было разглядеть останки скелетов. Черепа зловеще таращились на детей пустыми темными глазницами, а рты будто бы издевательски посмеивались над их бедственным положением.

Пытаясь понять, можно ли как-то выбраться отсюда, Мария посмотрела на источник света. Она попробовала найти выступы, чтобы залезть наверх, но стена под отверстием в потолке оказалась совершенно гладкой, зацепиться было решительно не за что.

Выхода не было. Они попали в ловушку.

Мария опустилась на пол и быстро заползла в одну из ниш, отталкивая кости предыдущего жильца, чтобы освободить место для себя и брата. Она вжалась в стену, а Нико затолкала в самый дальний угол и закрыла своим телом. Нико все еще сотрясали рыдания, хотя он отчаянно пытался взять себя в руки и, чтобы успокоиться, уткнулся носом в плечо сестры.

Они услышали шаги – к залу приближались корсары, которые о чем-то негромко совещались между собой, видимо не понимая, куда исчезла их добыча. На какое-то время стало тихо, а потом в проломе, откуда только что пришли Мария с Нико, появилась голова. Мужчина тяжело дышал. Нико осторожно приоткрыл один глаз, но, увидев пирата, тут же выпучил глаза и тяжело задышал. Как Мария ни старалась его успокоить, вскоре по крипте разнеслись звуки сдавленных рыданий. Мария крепко прижала его к себе, и тут мужчина прошипел:

– Она тут!

Мария сильнее вжалась в стену, но Нико зарыдал еще громче.

– Она тут! – повторил мавр, который был поменьше ростом, и протиснулся в нишу.

Дети в ужасе задрожали, глядя, как ужасный человек приближается к ним. Они видели белки его глаз под складками тюрбана – блестящие, зловещие, неизбежные. Мавр потянулся к ним, Мария попыталась лягнуть его ногой, но он резко оттолкнул ее и схватил Нико за лодыжку. Тот завопил, но мавр вырвал его из рук сестры, а потом с силой схватил за ногу и ее. «Он может переломать мне кости», – подумала Мария.

Пыхтя от усилий, корсар с трудом потащил своих пленников по пыльному полу в сторону входа. Там, с другой стороны, его ожидал спутник, готовый помочь. Нико обмяк от страха, а вот Мария пиналась и вырывалась изо всех сил. Она схватила подвернувшуюся под руку кость и начала колотить ею мавра, но места, чтобы хорошо размахнуться, не было, поэтому у нее ничего не вышло. Мавр прижал Нико к полу и попытался ударить Марию. Первый раз он промахнулся, а вот второй удар попал прямо в цель и выбил девочке зуб. Оправившись от шока, она пришла в бешенство и яростно накинулась на обидчика. Отбросив кость, она расцарапала ему щеку и попыталась выцарапать глаза. Когда мавр снова набросился на нее, она впилась в его руку зубами и тут же ощутила во рту вкус крови. Враг зарычал от ярости и схватил ее за шею. Пальцы быстро нашли нужную точку, и Мария чуть не потеряла сознание от боли. Застонав, она перестала сопротивляться, и дальше он тащил ее за собой, держа за шею. Уже совсем скоро они оказались в залитой солнцем нише. Все трое тяжело дышали и были покрыты грязью, потом и кровью. Мавр осмотрел руку в том месте, где его укусила Мария: рваный полумесяц от зубов и ошметки кожи. Марии удалось прокусить ему руку до мышцы. В ярости он схватил ее сильнее, и в этот момент Нико вырвался и попытался убежать, но другой корсар, выше ростом и шире в плечах, поймал Нико за воротник. Мужчины потащили юных пленников на край развалин, довольные уловом, хотя добыча и оказала достойное сопротивление. За таких резвых детишек на рынке рабов можно было выручить неплохие деньжата.

На подходе к скалам Нико начал кричать и вырываться, но корсар крепко держал его. Он с легкостью поднял мальчика, закинул его на плечо, словно мешок, и стал осторожно спускаться к берегу. Увидев, что они идут к морю, Мария поняла, что ее шансы выбраться или помочь Нико тают с каждой секундой. Забившись в руках мавра, она попыталась дотянуться до висевшего у нее на поясе ножа, но корсар ухватил ее покрепче и закинул на плечи – голова болталась слева, ноги – справа. Он расхохотался оттого, что такой маленький ребенок сопротивляется, словно дикая кошка. Он принял ее за мальчика и полез рукой между ног, чтобы схватить сорванца за яйца и утихомирить, но тут же понял, что это девчонка, и от изумления на секунду ослабил хватку. Мария не упустила момент и выхватила нож. Сверкнуло лезвие, когда она изо всех сил ткнула им в обидчика, пытаясь вспороть ему живот – она видела, что рыбаки так разделывают тунца, – но ей не хватило сил, и она лишь сильно оцарапала ему грудь. Рубаха мавра тут же пропиталась кровью, он завопил от боли и бешенства, инстинктивно схватился за рану левой рукой и на секунду отпустил Марию. Сжав зубы, она нанесла еще один удар, на этот раз целясь в горло, но корсар успел закрыться рукой, и острие ножа ударилось о кость. Мария от неожиданности выронила нож, но удар оказался достаточно сильным, чтобы пират снова закричал и выпустил ее из рук. Она скатилась по его спине, приземлилась на четвереньки, быстро вскочила на ноги и бросилась бежать.

Корсар вытащил нож из руки, отбросил его в сторону, рванулся было за ней, но она оказалась быстрее. К тому моменту, когда он залез за ней на вершину скалы, Мария уже была в чистом поле, на полпути к руинам. Он знал, что может поймать ее. Большими, уверенными шагами он быстро сокращал разделявшее их расстояние; казалось, еще немного – и он схватит ее, но тут Мария кинулась к дверному проему и исчезла в руинах.

В этот момент раздался свисток боцмана – сигнал, что воду доставили на борт и галиот готов к отплытию. Мавр выругался. Он знал, что Али-ага не станет его ждать, и если он немедленно не вернется на корабль, то его просто бросят в этой навозной яме. Мальчишка – то есть девчонка! – того не стоил. Потирая раны от ножа и куда более болезненный укус, мавр развернулся и поспешил обратно. В том месте, где скалы разрезало ущелье, он увидел вереницу рабов, несущих воду. «Еще немного – и корабль отплывет», – подумал он и начал спускаться к берегу.

Как только корсар скрылся за скалами, Мария выскочила из своего убежища и подбежала к краю. Мавр был прямо под ней, осторожно спускался по крутому склону. Еще ниже по склону, на полпути к берегу она увидела Нико, все еще висевшего на плече у второго пирата. В отчаяния она закричала:

– Нико!

– Мария-я-я-я-я! – заревел в ответ брат; корсары обернулись, взглянули на нее, но продолжили спускаться. – Мария, помоги мне! – рыдал Нико.

Она в отчаянии огляделась по сторонам, схватила камень побольше, дотащила его до края и сбросила вниз. Мария понимала, что может попасть в Нико, но нерешительностью она никогда не страдала; к тому же лучше убить Нико, пытаясь его спасти, чем убить его собственным бездействием. Камень не долетел до корсаров и ударился о скалу рядом с головой того мавра, от которого ей удалось улизнуть. Тот огрызнулся, но не остановился. Мария бросилась от края, нашла еще один камень, потяжелее. Поднять она его не смогла, но кое-как докатила до края скалы, а потом, застонав от напряжения, все-таки подняла его. Мавр обернулся на ее крик, и камень ударил его прямо в лицо. Он беззвучно упал спиной вперед, перевернулся в воздухе и разбился о скалы у самой кромки воды. Мария заорала от ярости. Она вовсе не собиралась попусту тратить камень на этого пирата, ей же надо было помочь Нико!

Нико снова заплакал в отчаянии, и звук его рыданий эхом разносился по всему ущелью. Он колотил ручонками по спине корсара, тщетно пытаясь вырваться и слезть с его плеча, а тот изо всех сил старался удержать равновесие и не упасть. Мария подкатила к краю еще один камень, поменьше, и швырнула в корсара, но попала в скалу рядом с его головой, и камень разлетелся на кусочки. Мужчина поскользнулся, чуть не упал и выпустил из рук Нико, который едва не сорвался, но успел схватить пирата за пояс. Медленными, осторожными движениями корсар закинул его обратно на плечо и продолжил спуск. Мария увидела, что промахнулась, и тут же послала вдогонку еще один камень, а потом еще. Один из солдат на корме галиота посмотрел на скалы и, догадавшись, что происходит, вскинул аркебузу и выстрелил в крошечную фигурку наверху. Пуля попала в скалу совсем рядом с ногами Марии. Несмотря на опасность, она не остановилась. Она была бесстрашной и слепо шла к своей цели.

Наконец-то один из камней попал похитителю Нико прямо в голову. Он снова ослабил хватку, Нико соскользнул с плеча, цепляясь за мужчину одной рукой, а другой отчаянно шаря в поисках опоры. Мальчик сполз по ноге корсара, упал на землю, вскрикнул, но тут же встал на ноги и завертел головой, глядя по сторонам. Быстро выбрав тропинку, он начал карабкаться подальше от корсара, который позабыл о пленнике, пытаясь не свалиться сам. Мария смотрела на Нико, как будто ее взгляд мог придать ему ускорение. Он хорошо умел лазить по скалам, к тому же был куда легче алжирца.

– Вот, Нико! – крикнула она, торопя его. – Спокойно, спокойно, – повторила она, набрала еще камней и продолжила бросать.

Освободившись от ноши, корсар наконец преодолел последние пятнадцать футов до низа ущелья. Взглянув сначала наверх, на Нико, а потом на корабль, он прикинул, сколько у него есть времени, затем залез чуть повыше, встал прямо под Нико, вытащил пистоль и наставил его на мальчика, который прилип к скале, словно муха. Корсар что-то крикнул Нико, и Марии стало ясно, что с такого расстояния тот не промахнется.

Нико, плача, цеплялся за скалу, не в силах сдвинуться с места. Пальцы свело судорогой, и он понимал, что долго ему не удержаться.

– Мария! – закричал он. – Мария, что мне делать?

Мария упала на колени. Она смертельно устала и уже больше не могла поднять камни потяжелее. Лицо было залито кровью, одна рука занемела, но она упорно продолжала бросать один камень за другим, однако они не долетали вниз, и корсар не обращал внимания на ее тщетные попытки.

– Мария! – снова крикнул Нико, давясь рыданиями. – Мария! Помоги!

– Беги, Нико!

– Куда??? Куда мне бежать?

Она поднялась на ноги и бросилась к восточной части скалы, надеясь найти более удачное место и продолжить обстрел камнями. Больше Мария ничего сделать не могла. Внезапно раздался выстрел. Она закричала, бросилась на землю и заглянула за край. Нико был жив. Дуло пистоли в руках корсара дымилось. Он специально выстрелил рядом, чтобы напугать мальчишку, и его расчет сработал. Нико начал спускаться.

– Нико, не сдавайся! – заорала Мария, но если брат и услышал ее, то виду не подал и уже скоро оказался внизу.

Корсар взял его под мышку, и Нико даже не сопротивлялся, перестал рыдать и как будто отключился. Корсар двинулся в сторону галиота. Проходя мимо неподвижного тела своего спутника, он остановился и, не выпуская Нико, обчистил карманы мертвеца, а потом продолжил свой путь. Через несколько мгновений он уже был на борту со своей добычей.

Мария зарыдала от бессильной ярости. Она презирала себя за эти слезы и еще долго продолжала бросать вниз камни, хотя и понимала, что все без толку. Камни со стуком прыгали по скалам и падали в море.

Раздался пронзительный свист. Сорок восемь весел взмыли вверх, блеснули на солнце, словно у корабля выросли крылья.

Бум. Звучно загудел барабан боцмана. Весла одновременно ушли под воду. Мария увидела, как Нико бросили в трюм, словно тюк ткани, и потеряла его из виду.

Бум. Галера пришла в движение, сначала медленно и неспешно. Матросы взобрались на мачту и развернули парус, безжизненно свисавший до самой палубы, но как только корабль покинул бухту, парус сначала неуверенно дернулся, потом ветер всколыхнул его, и парус повлек корабль вперед, словно накинув на него петлю.

Бум. Боцман наращивал темп, деревянные колотушки стучали в кожаный барабан все быстрее, заставляя корабль набирать скорость. Весла уходили под воду и взмывали вверх в унисон с боем барабана, затем летели вперед, снова вниз, снова вверх.

Бум. Над водой разносился голос капитана, отдававшего приказы. Кормчий налег на руль, и изящное судно взяло курс и повернуло на запад.

Бум. Звук постепенно затихал, а корабль набрал предельную скорость и шел ровно. Со скал галиот казался водомеркой, скользящей по поверхности моря на длинных паучьих лапках из белого дуба. Мария заморгала, на глаза навернулись жгучие слезы. Она смотрела вслед ненавистному насекомому до тех пор, пока оно не превратилось в крошечную точку на линии горизонта, которая навсегда уносила ее брата неведомо куда.

– Николо, – прошептала она, – мой Нико, Нико…

Бум. Пропал навсегда.

За полчаса до рассвета галера снова отправилась в путь, весла мерно ударялись о поверхность воды. Если наверху и дул бриз, наполнявший паруса, то до нижних палуб он все равно не долетал, и пленные мучились от гнетущей жары, словно горшки в печи.

Когда утром принесли воду, Нико снова попытался добраться до ведра, но заработал лишь очередные синяки и ушибы. Он видел, как кузнец вернулся с полным ртом воды для своей семьи, но на этот раз не склонился над ребенком, а сразу прикоснулся губами ко рту жены, пытаясь заставить ее проглотить воду. Она застонала и замотала головой, а потом, собрав остатки сил, пихнула мужу ребенка. Кузнец откинул тряпку, прикрывавшую лицо ребенка, – малыш умер. Отец долго смотрел на свое дитя, а потом вернул тряпку на место и снова склонился над женой, капая водой на ее рот, но она не разжала губ. Наконец кузнец сдался и отодвинулся от нее. Поймав на себе жадный взгляд Нико, великан тут же отвел глаза и проглотил остаток воды.

Еды не было, и у Нико привычно сводило желудок. Однажды, когда в деревне был голод, он ничего не ел пять дней подряд, поэтому знал, что без еды какое-то время продержится, а вот без воды он не оказывался никогда. С каждым часом во рту становилось все суше, язык прилипал к нёбу, распухал и отказывался шевелиться. Нико знал, что ему придется драться, чтобы добраться до ведра. В тот вечер он сражался за свою жизнь, яростно брыкаясь, толкаясь и кусаясь. Протискиваясь между грязными телами, ползком пробираясь по скользкому от нечистот настилу, он врезался в женщину, та поскользнулась и упала, а Нико случайно заехал ей коленом в лицо. От удара женщина выронила из рук корку хлеба, Нико увидел это, тут же схватил ее и засунул в рот. Хлеб оказался еще суше, чем язык. Нико разжевал корку, но не смог проглотить, выплюнул в руку и убрал кашицу в карман. Он уже собирался двинуться дальше, но остановился. Никогда в жизни он ничего не крал. Ощутив укол вины, он повернулся, чтобы помочь женщине подняться, но она остановила его злобным, ледяным взглядом голубых глаз. Мать Нико вечно предостерегала его от сглаза, и мальчик испугался, что взгляд этой женщины навлечет на него болезнь или вообще свалит замертво.

Через лес больших ног Нико увидел лестницу, но дальше ему добраться не удалось. Попытавшись подняться, он тут же упал – кто-то свалил его сильным ударом. Нико завыл от боли, но его никто не слышал. В страхе, потеряв всякую надежду, он пополз обратно в свой угол и снова увидел ту женщину. На этот раз он смог лучше ее рассмотреть: она была больна, лицо покрыто мертвенной бледностью. Женщина открыла глаза, увидела его и улыбнулась, но улыбнулась с такой издевкой, что у Нико по спине побежали мурашки и он быстро отвернулся.

В ту ночь ему никак не удавалось заснуть. Ужасно болела голова, сплюнуть не получалось, язык прилип к зубам. Несмотря на жару, его трясло. Он приподнял голову посмотреть, что делает женщина. Она сидела с опущенной головой. Нико не видел ее лица, но чувствовал, что сглаз проникает во все поры его души.

Вытащив из кармана пожеванную корочку, украденную у женщины, он стал отламывать крошечные кусочки, размягчать их во рту и пытаться проглотить, но тщетно. Крошки только царапали горло, и ему мало что удавалось проглотить.

Он нащупал в кармане что-то еще и вытащил ту самую монетку, которую Мария подарила ему перед тем, как его взяли в плен. На ощупь она была больше похожа на камешек, но Нико начал ее тереть, продолжая жевать крошки и не сводя глаз с женщины. Он знал, что его мать бросила бы в огонь лавровый лист, или сварила бы кошачий хвост, или повесила бы ему на шею ракушку каури, чтобы защитить его от сглаза этой ведьмы. Монетка все еще была покрыта плотным слоем налета, но он продолжал тереть ее в надежде, что такой талисман станет надежной защитой. Царапая ногтями ржавчину, он шептал себе под нос: «Боже, защити меня от дьявольского сглаза! Боже, храни меня от дьявола и его происков!» Он повторял и повторял эти слова, но при этом не мог решить, кого же он боится больше: Бога или сглаза, поэтому еще несколько раз помолился, прося у Бога прощения за то, что украл хлеб. Потом он услышал голос матери, которая сказала ему, что Бог может читать его мысли, особенно плохие. Бог всегда знает истинные причины его молитвы и сейчас тоже поймет, что он просто боится наказания. Нико не знал, как все исправить, но знал, что хлеб он не отдаст. В конце концов он решил, что слишком много думает об этом, и заснул, презирая себя, в полной уверенности, что если и проснется, то, скорее всего, в языках адского пламени.

Однако на следующее утро он проснулся оттого, что в трюм снова спустили веревку, но на этот раз не для того, чтобы дать им воды, а для того, чтобы забрать безжизненные тела умерших. Всего он насчитал семь трупов. Когда вытаскивали первое тело, он с неприятным облегчением понял, что это та самая ведьма. Нико нащупал в кармане монетку, уверенный, что именно он стал причиной ее смерти. Пока тело женщины поднимали на палубу, Нико тер монетку и изо всех сил молился, чтобы вместе с ее телом ушло и зло из его души.

Следующей поднимали жену кузнеца. Ночью он завернул ее тело в тряпки и сидел рядом с ней до утра. Когда ее хрупкая фигура исчезла, кузнец привязал к веревке ребенка, и сверток взмыл в воздух легко, словно перышко. Потом послышался плеск воды.

Кто-то начал молиться. Другие пленники присоединились, шепча слова поминовения.

Кузнец вернулся на свое место. Нико увидел ужас в его глазах и прошептал: «Мне жаль». Прошептал чуть слышно, потому что голосовые связки едва работали. Кузнец посмотрел на него невидящим взглядом, но почти незаметно кивнул, лег на бок, подложив под голову свои огромные ручищи вместо подушки. Глаз он не сомкнул, продолжая смотреть на Нико или, точнее, сквозь него.

Вечер принес небольшое волнение на море и робкую надежду. С палубы доносились встревоженные крики. Боцман пронзительно свистел, барабан бил все быстрее и быстрее, весла сохраняли темп двадцать шесть ударов в минуту, рабы встали на свои скамьи и изо всех сил налегали на весла, увеличивая скорость корабля. Звенели цепи, галера практически летела над водой. Люди в трюме услышали громкий всплеск, потом раздался отдаленный звук выстрела. Пленники как будто вышли из ступора, приподнялись, завертели головой, пытаясь понять, что происходит.

– Хвала Господу, это флот императора! – закричал кто-то.

– Это орден! – добавил кто-то еще.

Нико воспрянул духом. Ну конечно! Так и должно было быть! Галера ордена Святого Иоанна пустилась в погоню, вот ответ на его молитвы! Он сотни раз видел, как их огромные галеры выходят из гавани у подножия крепости. Видел капитанов в яркой рыцарской форме. Они сидели на палубе, словно боги, мужчины из стали и чести, и отдавали тысячам мечей приказ изрубить неверных. С самого раннего детства он слышал об их легендарных подвигах на море, рассказы о великих битвах, выигранных великолепными крестоносцами у этих жалких крыс, о том, как они вырезали безбожные сердца из тел корсаров, не знавших ничего, кроме грабежей и убийств. Да, даже сейчас стоило Нико прикрыть глаза, и он сквозь борта корабля мог видеть, как их корабль приближается, как спешит на выручку, как развеваются на ветру белые стяги с алыми крестами.

Послышалась короткая перестрелка, выстрелы аркебуз заглушали шум в трюме. Все почувствовали, как корабль резко сменил курс, и на секунду показалось, что они столкнутся с невидимым преследователем. Радость Нико тут же сменилась ужасом, когда он представил себе, как нос другого корабль пронзит борт галеры и тогда на дно морское пойдут все: и хозяева, и их пленники. Сотня пар глаз уставилась в отверстие в потолке, как будто так можно было что-то разглядеть или что-то сделать силой надежды и молитвы.

Раздался еще один пушечный выстрел, но Нико показалось, что расстояние увеличилось, к тому же всплеска не последовало. Аркебузы замолчали.

Минут через двадцать боцман перестал бить в барабан с такой убийственной скоростью, но сохранял быстрый ритм еще около часа, заставляя галерных рабов выкладываться по полной. Тщетно Нико пытался снова расслышать звуки выстрелов, но сюда доносились лишь щелканье кнута надсмотрщика, раздиравшего плоть галерных рабов, и редкие приказы реиса. Вскоре корабль снова сбавил ход до обычного, а потом прозвучал свисток, и тогда половина рабов упала без сил, а вторая половина продолжила грести в более спокойном ритме.

С палубы донесся смех. Ни один корабль на свете не был настолько быстрым, чтобы догнать алжирскую галеру на полном ходу. Она была орлом, а остальные – ястребами. Пленникам в трюме оставалось лишь гадать, кого обошла галера, какой шанс на спасение они потеряли навсегда. Вспыхнувшая было в трюме надежда вновь померкла, и пленники погрузились в привычный мрак отчаяния.

Когда вечером принесли воду, кузнец даже не пошевелился и не попытался подойти к ведру. Он продолжал лежать на боку в той же позе, в которой провел весь день. Как обычно, вокруг ведер с водой началась привычная суета, но кузнец лишь приоткрыл глаза и тут же закрыл. Нико был слишком слаб, чтобы даже попытаться подобраться к ведрам. Он лежал рядом с кузнецом, и борьба за воду разворачивалась без их участия.

На четвертый день плена Нико проснулся, заморгал и поморщился от боли. В глаза словно песка насыпали, моргать было больно, будто на нежную поверхность глаза натягивали грубую рогожу. Он понимал, что если в ближайшее время не попьет, то скоро умрет. С трудом он перекатился на другой бок и оказался лицом к лицу с кузнецом. Они долго смотрели друг на друга.

Вскоре началась ставшая уже привычной суета, предшествовавшая появлению в трюме воды: зазвенели ведра, измученные жаждой пленники старались пробраться поближе к люку. Умоляюще посмотрев на кузнеца, Нико прошептал охрипшим голосом:

– Пожалуйста… помогите мне попить…

Ведро с водой спустили в трюм, и оно оказалось за спиной у надсмотрщика, стоявшего на второй ступеньке лестницы, чтобы не вставать в лужи на дне трюма. Ведро стремительно опустело и так же стремительно исчезло. Кузнец не пошевелился.

Спустили второе ведро, вскоре забрали и его. Сосед Нико так и не пошевелился. Мальчик угрюмо подумал, что, может быть, тот вообще не собирается вставать даже для того, чтобы напиться самому, но все-таки попробовал еще раз:

– Пожалуйста!

Он вообще его слышит? Кузнец лежал с открытыми глазами, но взгляд был затуманенный и пустой. Ни один мускул на лице не дернулся.

В жадно тянущиеся руки спустили третье ведро. Часть воды пролилась под разъяренные крики пленников. Потом и это ведро подняли наверх. Собрав остатки сил, Нико перевернулся и встал на четвереньки. Значит, придется попытаться самому.

Кузнец пошевелился. Приподнялся на локте, потом встал на колени. Нико было собрался снова молить о помощи, но мужчина уже сделал свой выбор. Он достал из кармана штанов маленький сверток и, не говоря ни слова, пихнул его в руки Нико. Мальчик развернул тряпицу: там оказалось шесть золотых венецианских дукатов. Нико ахнул от изумления. Никогда в жизни он не держал в руках такого богатства. Он озадаченно посмотрел на соседа, но тот быстро забрал у него монеты, завернул их в тряпицу и засунул Нико в карман. Потом схватил Нико за плечо стальной хваткой и быстро двинулся к лестнице, таща мальчика за собой. Кузнец был самым рослым и сильным из всех пленных; сгрудившиеся вокруг ведра люди расступились перед ним, словно волны перед носом корабля.

Нико и глазом не успел моргнуть, как они оказались впереди, у самой лестницы, и прямо перед ним возникло ведро. Он быстро глотал воду, сначала давился и кашлял, но потом ему удалось сделать несколько нормальных глотков. Вода на вкус была солоноватой, но просто великолепной. Казалось, она так быстро впитывается в его пересохшие губы, что он даже не успевает проглотить. Надсмотрщик стал отталкивать его, но кузнец заслонил собой дорогу и надсмотрщику, и пленникам, боровшимся за свою порцию. Нико продолжал жадно пить. И тут ведро забрали.

Нико с благодарностью посмотрел на своего заступника. «Спасибо», – произнес он, ожидая, что теперь кузнец подойдет к ведру сам, но тот ничего не ответил, пристально глядя на надсмотрщика. С поразительной скоростью кузнец бросился вперед и схватил надсмотрщика за горло, оттолкнув Нико в сторону с такой силой, что тот упал в лужу. Глаза надсмотрщика вспыхнули удивлением и яростью. Он попытался вырваться, но у кузнеца была стальная хватка, выработанная за долгие годы труда в кузнице. Он сохранял ледяное спокойствие и шел к своей цели: пальцы с огромной силой сдавливали гортань надсмотрщика все сильнее и сильнее. Кузнец поднял его в воздух, продолжая держать за горло. Глаза жертвы выкатились, задыхаясь, он судорожно замахал руками, выпустив кнут. В трюме раздался хор непокорных голосов.

В следующую секунду по лестнице спустились стражники с алебардами наперевес; их похожие на топоры лезвия вонзались прямо в обращенные наверх лица, а зазубренные стальные острия вспарывали мягкую плоть. Расчистив себе дорогу, шестеро охранников спрыгнули в образовавшийся хаос. Двое из них набросились на кузнеца, а остальные рубили обезумевших пленников без разбора.

Нико отполз подальше, не сводя глаз с битвы не на жизнь, а на смерть, которая развернулась у подножия лестницы. Лицо надсмотрщика сначала пошло багровыми пятнами, потом посинело, но даже когда он обмяк и перестал сопротивляться, кузнец не ослабил хватку. В тесном трюме охранники не могли пользоваться алебардами. Нико увидел, как блеснуло лезвие ножа, вонзаясь в бок кузнеца, но тот даже не поморщился, скорее наоборот – ранение придало ему сил. Он использовал безжизненное тело надсмотрщика как таран, бросился на нападавшего и сшиб того с ног. На упавшего надсмотрщика тут же накинулись двое рабов, прижали его к днищу и держали там, пока он тонул в луже нечистот. Падая, он выпустил из рук нож, и тот упал прямо под ноги Нико. Мальчик завороженно смотрел на нож, боясь пошевелиться.

Кузнец все еще сражался с алжирцами, используя тело надсмотрщика в качестве щита. Стражники кидались на него с ножами, но попадали в мертвое тело. Какое-то время казалось, что кузнец невероятным образом может одержать над ними верх. Казалось, он не чувствует боли, что этим мелким людишкам его не остановить. Стражники падали один за другим, когда кузнец сбивал их с ног, орудуя телом надсмотрщика. Он действительно был очень силен, однако проигрывал в скорости. Сначала его достал один нож, потом другой, и Нико окатил фонтан крови. В трюм спустились еще стражники. Умело и безжалостно работая ножами, они быстро подавили оставшееся сопротивление. Минуту спустя недолго продолжавшийся мятеж закончился.

На этот раз Нико насчитал двенадцать тел, поднятых наверх на веревке: четверо стражников и восемь рабов, двое из которых были еще живы. Последним подняли тело кузнеца, обвязав щиколотки веревкой. Притихнув, Нико смотрел, как в воздух поднялись ноги мужчины, потом тело, а затем голова. Как и в последний день жизни, открытые глаза смотрели в никуда. Тело исчезло, и вскоре Нико снова услышал уже знакомые всплески.

Он неподвижно замер в оцепенении и не сразу понял, что его трясет. Он хорошо знал, как выглядит смерть, но смерть от болезни или голода. Никогда раньше он не видел, как люди убивают друг друга.

Однако вскоре он не мог думать ни о чем, кроме того, как добраться до воды в следующий раз.

Кое-кто из пленников перешептывался о том, что на их головы обязательно падет возмездие. Однако капитана на мостике утреннее происшествие не особенно встревожило. Он, как всегда, сохранял спокойствие, вверяя себя в руки Аллаха. Его судьба, как и судьба корабля и всех находившихся на борту, была написана задолго до того, как началось это путешествие. Воля Аллаха навлекла на них шторм, по воле Его многие выжили. А теперь, в момент нужды, если Аллах захочет, чтобы они напились, то пошлет им воду. Если же нет – малеш, мактуб. Не важно; так предначертано Аллахом.

Действительно, к вечеру галера вошла в небольшой залив на острове Лампедуза, расположенном в проливе между Сицилией и Северной Африкой. С корабля спустили шлюпку, и вскоре она вернулась с бочками пресной воды, едой и провиантом взамен утраченного во время шторма. Капитан проследил за тем, чтобы всем на борту выдали порцию воды. Затем всем раздали заплесневелые корабельные галеты, черствые, но сытные. Нико жадно съел и выпил все, что ему дали, но, к своему удивлению, обнаружил, что не наелся.

Палубы помыли морской водой, сточные воды из трюма вычерпали ведрами, передавая их одно за другим по цепочке. Запах никуда не делся, но находиться в трюме стало уже не так невыносимо.

На следующий день на рассвете раздался барабанный бой. Новый надсмотрщик шел по проходу между скамьями галерных рабов, усердно трудившихся на длинных деревянных веслах. Галера отправлялась в следующий этап путешествия. Восточный ветер еще не окреп и не наполнял паруса, поэтому продвижение вперед зависело исключительно от человеческой силы, которая вырабатывалась ударами кнута надсмотрщика. Оставалось еще двенадцать дней. Обогнув мыс Кап-Бон, они взяли курс на запад, не теряя из виду побережье Африки. Еще шесть раз за долгий путь галера останавливалась пополнить запасы пресной воды и провианта.

Нико давали воду дважды в день, и драться за нее уже не приходилось, а с наступлением сумерек приносили еду, хотя он все равно оставался голодным. Он до сих пор плохо спал по ночам, грезил о доме и о любимой сестре. Дни превратились в кошмар из вины, гнева и самобичевания. Раз за разом он повторял себе, как ему влетит, когда отец догонит их и спасет его. Ни на секунду Нико не сомневался, что вернется домой. Если за ним никто не придет, он сбежит сам. Нико пощупал лежавший в кармане сверток. Кузнец подарил ему целое состояние. Этого точно хватит, убеждал себя Нико, чтобы купить свободу.

Не понимая, куда его везут и какая судьба ему уготована, Нико жевал черствые галеты и потирал монетку Марии. Внезапно он замер. Посчитав про себя дни, он поразился результату и пересчитал еще раз. Точно дату определить не удавалось, ведь дни сливались воедино. Но то ли сегодня, то ли вчера, то ли позавчера было двадцать четвертое мая.

Ему исполнилось десять лет.

То было время великих религиозных катаклизмов не только на Мальте, но и по всему миру вокруг Средиземного моря. Мартин Лютер не просто приколотил тезисы к дверям замковой часовни, но вбил гвоздь прямо в сердце самой Церкви, чьи нечистые на руку служители наблюдали за тем, как его ересь распространилась из Германии дальше и угрожала захватить весь мир. Возможно, только разразившийся в Персии конфликт между еретиками-шиитами и ортодоксами-суннитами мог соперничать с войной католиков и протестантов по широте, страсти и огню. Однако между ними было и одно крайне важное различие. В исламе насильственная смена веры была запрещена, а вот в ортодоксальном католическом мире принуждение и страх считались такими же привычными средствами, как и сила убеждения, и они пользовались уникальным инструментом, порожденным христианством, – инквизицией, которой не было равных во всем мире.

Инквизицию создали в XIII веке для борьбы с колдовством и ересью. Отсюда и выросли зверства испанской инквизиции, рассчитанной на то, чтобы помочь монархии истребить иудеев и мусульман, которые притворялись обращенными в христианство и занимали высокое положение в гражданских властях. Под руководством великого инквизитора, монаха-доминиканца Торквемады, чья ненависть к иудеям не знала границ, она стала не только религиозным, но и политическим рычагом, но очень быстро вышла из-под контроля. Даже сам папа, создатель инквизиции, уже не мог держать ее в узде.

Полвека спустя, в 1542 году, отчаянно стремясь обезвредить новую угрозу вере в лице протестантизма, папа Павел III одел волка в овечью шкуру и окрестил свое детище Святая конгрегация римской инквизиции, отдав власть над ее отделениями в руки конгрегации кардиналов. В основе организации оставалось подавление лжеучений, однако крайности, которые позволяла себе испанская инквизиция, не допускались. Обвинительные приговоры нужно было готовить тщательно и внимательно, потому что Церковь уже узнала на своем опыте, что множество людей не способны устоять перед искушением предать ближнего своего по причинам, не имеющим к вере ровным счетом никакого отношения. Предпочтение отныне отдавалось менее радикальным наказаниям, чем раньше, – актам покаяния, штрафам и даже изгнанию.

Однако при необходимости инквизитор мог прибегнуть и к старым инструментам: время от времени в мире все еще пылали костры.

Сальваго прошел долгий и непростой путь, прежде чем оказался в новом приходе. Он был средним сыном барона Аматоре Сальваго, уважаемого патриция, владевшего обширными землями на Сицилии. Джулио учился в лучших школах, быстро овладел математикой, его ум оказался склонным к освоению латыни, греческого и наследия великих философов.

Казалось, Джулио ждет великое будущее. Бароном должен был стать его старший брат, а Сальваго ждала блестящая карьера на банковском или торговом поприще.

Однако такими мечтами тешил себя скорее барон-отец, а не Сальваго. В нем была какая-то пылкость, с которой не мог справиться ни отец, ни местные власти. Юноша был худощав, с вытянутым лицом и впалыми щеками, острым носом и горящими глазами. Несмотря на довольно жесткие черты лица, Сальваго был не лишен привлекательности. Женщины не давали ему проходу, и любая красавица была рада его компании. Он водил дружбу с бродягами и художниками, которые с радостью бражничали и кутили с ним на деньги его отца.

Барон надеялся, что с возрастом сын возьмется за ум, но Сальваго уже исполнилось восемнадцать, а буйный нрав никуда не делся. Он тратил все больше и больше денег, влезая в огромные долги из-за попоек и карточных игр. Иногда он просыпался утром рядом с пустой бутылкой и незнакомой дамой, совершенно не помня, что делал накануне. Его мучил стыд, однако муки совести проходили вместе с похмельем. На исповедях он был многословен и неискренен. Помилуй меня, святой отец, ибо согрешил… Потом он выходил из исповедальни, каялся и с чувством выполненного долга снова пускался во все тяжкие.

Одна из оргий в фамильном загородном поместье, во время которой были уничтожены гобелены и мебель, положила конец терпению отца Сальваго.

– Я продолжу содержать тебя, – сообщил он сыну, – но при условии, что ты покинешь Мессину и никогда больше не вернешься сюда!

Сальваго пришел в восторг от такой договоренности. Он посетил Сиракузы, Неаполь и Рим. Следуя своей противоречивой натуре, он умудрялся подниматься до культурных вершин каждого города, а потом погружался в пучины греха. Будучи во Флоренции, он отужинал у Медичи, с которыми вел дела его отец. Они сходили на концерт в садах Боболи, где он напился и на спор обнаженным переплыл Арно от одной городской стены до другой.

Венеция совершенно пленила его. Он целыми днями просиживал в библиотеке дожа, читая труды Плутарха и Ливия. Потом в компании племянницы дожа посетил собор Святого Марка. Более великолепного здания за пределами Константинополя не существовало во всем мире. Сальваго был поражен красотой собора, потрясающими видами на пьяцца, покрывавшими стены мозаиками, изображавшими сцены из Библии; греческой квадригой бронзовых коней, которая когда-то возвышалась над ипподромом в Византии и везла за собой колесницу, изваянную Лисиппом, но в первую очередь Сальваго сразила красота его спутницы. Когда на город опустились сумерки и прихожане покинули собор, он завел ее за Пала д’Оро, золотой алтарь, сиявший бесчисленными сапфирами, рубинами, изумрудами и жемчугами. Там, в нише рядом с гробницей святого Марка, под взглядами ангелов Тинторетто, Сальваго и соблазнил юную красавицу.

Его путь к покаянию начался в Риме. Приехав в Ватикан, он со свойственным ему цинизмом намеревался купить индульгенцию и смыть с себя все грехи разом. Такие сделки раньше были общепринятой практикой в коррумпированной Церкви, но епископ ледяным тоном сообщил ему, что отныне индульгенции запрещены.

Сальваго бродил по Святому Престолу. Он слышал о Сикстинской капелле и хотел посетить ее, но ему сказали, что капелла закрыта для посетителей, чтобы художник Микеланджело успел закончить заказ для папы. Стражник благосклонно принял сребреник вкупе с обещанием хранить молчание, и двери Сикстинской капеллы распахнулись. Сальваго спустился по лестнице и застыл в благоговении, увидев великолепные фрески, не похожие ни на что виденное им раньше. Завороженный зрелищем, он лежал на спине на холодном мраморном полу. Облака расступились, и теперь он смотрел прямо в рай. Он смотрел на Творение, на то, как Бог отделил свет от тьмы, на Иону, и совершенство этих фресок выходило за пределы его понимания.

На протяжении двух дней он иногда встречал Микеланджело и наблюдал за ним. Старик закончил роспись потолка много лет назад, а сейчас работал над монументальной картиной на западной стене над алтарем, на дальнем конце алтарной преграды. Лежа на лесах, в одиночестве он работал при свечах, мазки кисти были такими смелыми и уверенными, будто его рукой водил сам Господь. Мрачная фреска вызывала сильные чувства. Это был Страшный суд – жестокое видение мучений, которые ожидают нераскаявшихся грешников. Сальваго смотрел на нее часами, и в его душе шевельнулось стремление узнать другую жизнь, отличную от той, что он вел до сих пор. В этой картине он увидел самого себя стоящим у врат ада. Опустившись на колени на холодный пол, он начал молиться.

Встал он с ощущением благости, которое, впрочем, долго не продлилось. Выйдя из Ватикана, он вдохнул великолепный воздух Рима, заметил на улице приятеля и быстро вернулся в свое привычное состояние. В ту ночь он пустился во все тяжкие и отправился в бордель. В те затуманенные алкоголем дни он проигрывал все больше и больше денег, делая ставки на петушиных боях и скачках. Однажды он проигрался в пух и прах, но денег больше не осталось. Он пытался выкрутиться, разразился шумный скандал, его жестоко избили и бросили умирать под мостом. Нашли его только через три дня.

Сальваго был на пороге смерти, и в горячечном бреду перед ним проносились образы, увиденные в Сикстинской капелле. Сатана танцевал с Христом под песни Сальваго. Потом Христос, увенчанный терновым венком, молил Сальваго помочь Ему поднять крест. Сальваго потянулся к кресту, но вместо этого у него в руках оказался подол пурпурного одеяния Девы Марии, он попытался поцеловать ее, залезть к ней под платье, попытался раздеть ее. Демоны бились с ангелами, адский огонь пожирал врата рая, а Сальваго застрял между ними. Он видел Бога и Адама, видел, как кончики их пальцев соприкасаются, видел Ноя и тошнотворных горгулий. Видел свое лицо и содранную кожу в руках святого Варфоломея, чей нож обагрился кровью грехов Сальваго; еще там был рогатый Харон, вестник смерти с гротескно выпученными глазами; там был Минос, судья в царстве Аида, и да, именно он, Сальваго, сидел на веслах в лодке прóклятых и плыл по реке Ахерон; адское течение побеждало, затягивая его в огненный водоворот…

Он проснулся от собственного крика:

– Помилуй меня, Отец, ибо я согрешил!

Сальваго звал священника, но теперь в его словах не было корысти, это был крик человека, искренне раскаявшегося в своих грехах. Три недели он восстанавливал силы и молился. После всего, что он пережил, у него вдруг появилась цель в жизни – перед ним простиралась славная дорога к искуплению.

Джулио Сальваго, распутный сын аристократа, принял решение стать священником.

Он поступил в семинарию Святого Марка в предгорье неподалеку от Мессины. Впервые в жизни он по-настоящему посвятил себя делу. Впервые в жизни не лгал и стал так же предан вере, как раньше кутежам. Он отличался невероятным рвением, поражал своих наставников тем, насколько быстро осваивал теологию.

Простая жизнь в семинарии пришлась ему по душе, и Сальваго научился находить в ней удовольствие. В келье не было ничего, кроме кровати, умывальника и распятия на стене. Сальваго стал пасти коз, принадлежавших семинарии. Кроме него, никто на эту работу не вызвался. Он брал с собой молитвенник и флягу с водой, надевал сандалии и шерстяную рясу и целыми днями бродил со стадом по Пелоританским горам, соблюдая пост и размышляя. В пронизывающем ночном холоде и палящем дневном зное он радовался близости к Творцу. Ближе к весне он ночевал на скалах, глядя в бескрайнее ночное небо, а днем созерцал виноградники, спускавшиеся по холмам к морю. Восход сменял закат, а закат – восход. Его козы паслись, а он молился и поражался тому, что в его прошлой жизни напрочь отсутствовала истинная красота мира Божьего.

Рукоположение Сальваго состоялось, когда ему шел двадцать шестой год. Год он провел в Палермо скромным помощником епископа. Это было временное назначение в ожидании первого настоящего задания. Он усердно трудился и отличался послушанием, поэтому все считали его образцовым священником. Вкупе с нужным происхождением и нужными связями, казалось, ему предначертано судьбой добиться высокого положения в Церкви. Сочетание характера, высокой морали и родословной делало его идеальным кандидатом, не раз говорил ему епископ. Втайне Сальваго был с ним совершенно согласен, хотя и понимал, что впадает в грех гордыни. Да, он амбициозен. Да, он жаждет подняться выше в иерархии и занять достойное место. Так, по его мнению, он сможет наилучшим образом служить Господу. Он верил, что Господь неспроста сотворил чудо его обращения именно в Сикстинской капелле, что Господь хочет его возвращения в Ватикан, где Церковь сотрясали великие реформы. Сальваго сам изменился, а теперь измениться предстояло Церкви. И он хотел быть причастным к этому. Епископ обещал замолвить за него словечко во время следующего визита в Рим.

Когда наконец стало известно, куда его назначат, всем мечтам Сальваго пришел конец: назначили его совсем не в Ватикан.

Мальта!

Сам он там никогда не бывал, но об острове был наслышан. Во всех смыслах этого слова Мальта была полной противоположностью Риму. Несмотря на разочарование, он смирился с назначением, веря, что, когда придет время, Господь раскроет его истинное предназначение. Он находил утешение в том, что, по крайней мере, будет рядом с сестрой Анжелой, которая вышла замуж за мальтийского дворянина. Они жили в Мдине, совсем рядом с новым приходом Сальваго.

Готовясь сойти с корабля и ступить на землю Мальты, он узнал, что священник, помощником которого он должен был стать, лишен сана. Подробностей не раскрывалось, но это означало, что Сальваго станет капелланом, главным во всем приходе. Перед ним открывались замечательные перспективы – так быстро получить столь ответственную должность.

Утром следующего дня Нико и еще двоих мальчиков отвели в Бедестен, в отдельный угол, отгороженный от остального рынка рабов занавесями из пышных шелков. Трое покупателей возлежали на бархатных подушках под фиолетовым балдахином, вокруг них бегал торговец, подливал кофе и щелкал пальцами, подзывая рабов с серебряными блюдами, уставленными яствами. За спинами покупателей стояли их слуги и челядь, а также прислуга торговца. С одной стороны стоял обнаженный по пояс стражник в белых штанах и с красным поясом на талии, за которым красовался тяжелый ятаган.

И снова троим мальчикам приказали раздеться догола, а потом ходить туда-сюда перед балдахином. Им велели подпрыгнуть повыше, а потом повернуться спиной, наклониться и коснуться пальцев ног. Нико повернулся, сделал, как ему сказали, слушая смех и шутки возлежавших на подушках мужчин. Ему хотелось защищаться, отказываться подчиняться приказам, но тут взгляд остановился на ятагане стражника. У Нико волосы на загривке стали дыбом, и он тут же передумал сопротивляться.

Сначала продали других двух мальчиков. Они по очереди подходили к диванам, а потом начинались оживленные торги. Наконец торговец подозвал Нико и покрутил пальцем, приказывая ему повернуться. Он подчинился, все еще пытаясь прикрыть наготу. Торговец ударил стеком по пальцам, и Нико убрал руки.

Торги за Нико заняли больше времени, и цена взлетела выше. В конце концов работорговцу удалось выручить за него значительную сумму в сто сорок алжирских добла – всего на десять меньше, чем стоил здоровый верблюд.

– Подойди к своему господину! – крикнул торговец. – Его имя – Эль-Хаджи Фарук, король купцов, судостроитель и торговец! Он дважды совершал паломничество в Мекку, а среди его друзей – сам султан, да будет благословенно его имя! Его кораблям нет равных в морях! Он торгует шелками и коврами в портах от Марселя до Стамбула. Служи ему усердно, мальчик, иначе он вернет тебя мне, и тогда я сыграю в шашки твоими яйцами!

Оробев, Нико стоял перед Фаруком, пытаясь исподтишка рассмотреть его. Фарук показался ему старым, сморщенным и немного толстым. Одет он был роскошно: феска из красного бархата, одежды из тончайшего шелка, туфли расшиты драгоценными камнями. Ногти на пальцах были покрыты лаком, от него исходил легкий аромат духов.

Посасывая финик, Фарук пристально разглядывал свое новое приобретение, а потом приказал ему встать на колени. Он взял Нико за подбородок, повертел его голову из стороны в сторону, пытаясь получше рассмотреть мальчика под слоем грязи и синяками. Нико осмелился взглянуть в глаза новому хозяину, надеясь, что в них хотя бы не будет злобы. Но в глазах Фарука Нико не разглядел ничего.

– Как твое имя, дитя? – спросил у него Фарук по-итальянски.

– Николо Борг. Все называют меня Нико.

– Если хочешь сохранить свой язык, Ни-и-ко-о-о, то будешь называть меня «хозяин», – отозвался Фарук, улыбаясь одними уголками рта.

– Да, хозяин.

– Ты образован, дитя?

– Сестра научила меня цифрам, хозяин.

– Сестра?! Девчонка знает цифры! Она здесь?

– Она… она дома, хозяин. На Мальте.

– Жаль. Писать умеешь?

– Нет, хозяин. Зачем мне писать, я и так все сразу запоминаю.

– А что ты можешь запомнить? – заинтересовался Эль-Хаджи Фарук.

– Все, что угодно, хозяин.

– Это правда? Цифры? Имена?

– Да, хозяин.

– Ленивый хвастун может быть очень опасен, – произнес Эль-Хаджи Фарук, но в его глазах мелькнул интерес.

Он повернулся к торговцу и стал оживленно о чем-то с ним шептаться, тот хихикнул, потом обернулся и стал шептать что-то на ухо писцу Фарука, сидевшему позади.

– Скажи мне, Николо Борг, – продолжил Фарук, – ты боишься своего Бога?

– Да, хозяин.

– А меня ты боишься?

Нико сделал глубокий вдох, думая, как лучше ответить, а потом медленно произнес:

– Нет, хозяин.

– Тогда ты, должно быть, не так умен, как мне показалось, – наклонился к нему Фарук. – Что ты умеешь запоминать так хорошо, что не надо записывать? – спросил он снова.

– Все, хозяин, – повторил Нико.

– Ты говоришь на итальянском. А еще?

– Только на мальтийском, хозяин, и еще немного на испанском.

– На арабском?

– Нет, хозяин.

– Тогда тебе лучше слушать очень внимательно, – улыбнулся Фарук и стал вразнобой называть арабские числа. – Ашара, талехта, сифр, хамса, ситтаашар, ишрин, талатин, итнаашар…

Всего он перечислил более двадцати чисел, произнося их четко, но быстро. Писец записал их за Фаруком, и тот пристально посмотрел на Нико:

– Ты хорошо меня слышал?

– Да, хозяин.

– Сможешь повторить их?

– Да, хозяин.

– В том порядке, в каком я называл их?

– Да, хозяин.

Фарук и торговец снова начали шептаться. Послышались сдержанные смешки, и мужчины явно о чем-то договорились. Торговец щелкнул пальцами, подзывая стоявшего за диванами стражника. Тот выхватил из ножен ятаган – лезвие засверкало на солнце – и встал на изготовку.

– А теперь, Нико, – снова заговорил Фарук, – я хочу, чтобы ты повторил эти числа в том же порядке, в котором я их произнес. Но прежде чем ты приступишь, позволь мне усилить твое рвение и рассказать о небольшом пари, которое мы заключили с моим добрым другом, уважаемым вором, который является хозяином этих торгов. Если ты потерпишь неудачу, в чем лично он совершенно уверен, я заплачу за тебя двойную цену. Чтобы возместить мои расходы и вполне понятное разочарование, тебя четвертуют. Голову повесят вот здесь, чтобы вороны выклевали тебе глаза, – провозгласил Фарук и показал на каменную арку над воротами, где, отбрасывая длинную тень на стену, в кладку был вбит острый железный крюк, покрытый ржавчиной, цветом напоминавшей запекшуюся кровь.

Нико посмотрел на крюк, постепенно понимая, что ему сказали, и побледнел. Ему стало тяжело дышать, он с трудом справился с волной головокружения и тошноты. В висках застучало, сердце колотилось как бешеное. Он не мог вспомнить ни единого слова из произнесенного Эль-Хаджи Фаруком. Все слова сливались в неразборчивую мешанину, которая испарялась в обжигающе жаркой пустыне страха.

– Думаю, мы все согласны, что будет жаль, если такой милый мальчик покинет нас, – продолжил Фарук. – Но если тебе удастся сделать то, что я сказал, а мне кажется, что так оно и будет, тебя никто не тронет, а я ничего не заплачу. Хорошее развлечение, как думаешь, Нико? – сверкая глазами, спросил он.

По рынку пошли слухи о заключенном пари, торговцы и менялы оживленно перешептывались. Под ноги Нико кинули тряпку для сбора денег, и на ней быстро выросла куча монет – нашлись и другие желающие сделать ставку. На зрелище собрался поглазеть весь Бедестен. Какой-то старик громко порицал собравшихся за тягу к азартным играм, напоминая им, что Святая книга строго запрещает такие развлечения. Эль-Хаджи Фарук мрачно размышлял над его словами, а остальные ждали вердикта торговца, поскольку он единственный из них совершил паломничество в Мекку. Наконец Фарук предложил, чтобы десятую долю всех ставок отдали в мечеть в качестве закята, духовной десятины, которая очистит души участников пари. Гениальное решение вызвало в толпе довольный шепот, и ставки продолжили расти.

Раздетый догола предмет пари стоял на коленях, объятый ужасом и паникой от собственной хвастливости. Нико попытался успокоиться и стал глубоко дышать, чтобы взять себя в руки. Сердцебиение немного замедлилось, в голове прояснилось.

Эль-Хаджи Фарук восседал на подушках и потягивал свой напиток. Когда последняя ставка была принята, он кивком приказал Нико начинать.

Нико закрыл глаза, сосредоточился и, слегка запинаясь, начал выговаривать незнакомые слова:

– Ашара, талехта, сифр…

Писец быстро записывал, отмечая его ответы. Внезапно Нико замолчал, и на рынке воцарилась мертвая тишина. Торговец довольно улыбнулся, готовясь забрать свою скромную награду. Стражник схватился обеими руками за эфес ятагана в ожидании приказа.

– Талатин, итнаашар хамсин, эль фейн… – Последние слова Нико произнес медленно, словно боялся запнуться. Закончив, он задержал дыхание и открыл глаза.

Фарук обернулся к писцу, у которого лицо вытянулось от удивления. Торговец помрачнел. Фарук просиял. Нико чуть не упал от испытанного облегчения. Из толпы донеслись крики и смех, люди поверить не могли в увиденное чудо. Ставки перешли в руки выигравших, люди пораженно качали головой.

– Скажи-ка, Нико… – насмешливо заговорил с мальчиком Фарук, и толпа тут же притихла.

– Да, хозяин? – посмотрел на него Нико, в ужасе оттого, что его ждет дальше.

– А в обратном порядке сможешь?

Кровь прилила к вискам, Нико растерялся и не знал, что сказать.

– Я жду, – спокойно добавил Фарук.

– Думаю, смогу, хозяин, – помолчав, ответил Нико. – Но я бы не хотел, чтобы вы тратили свои деньги, ставя на меня.

– Хорошо сказано! – расхохотался Фарук. – Ладно, ставок не будет. Но попробуй.

Нико прикрыл глаза, представляя себе незнакомые слова, и стал произносить их в обратном порядке. Два слова он перепутал местами. Некоторые из зрителей начали улюлюкать, когда писец объявил его ошибку, и стали выкрикивать жуткие наказания, которым надо было подвергнуть мальчишку. Но Эль-Хаджи Фарук уже отвел душу, к тому же он был очень доволен новым приобретением. Он передал торговцу кошелек, потому что вне зависимости от выигранного пари Фарук должен был уплатить дань бею, который при желании мог бы перебить любую ставку и забрать мальчишку себе. Такого Фарук допустить не мог.

Довольный сделкой, он собрался уходить. Торговец поцеловал его руку и разразился потоком благословений ему самому и его дому. Фарук снова обратился к Нико:

– Это мой сын Юсуф, – и указал на сурового мужчину с испещренным оспинами лицом.

Нико никогда не видел такого огромного и волосатого человека. На нем была безрукавка, из-под которой торчали клочки темных волос, покрывавших его мощные руки, спину и грудь.

– В мое отсутствие он распоряжается моими верфями и следит за порядком в доме. Слушайся его во всем так, как слушался бы меня. Я уезжаю в Тунис на несколько месяцев. А ты пока учись всему, чему тебя будет учить Юсуф.

– Да, хозяин, – тихо ответил Нико, не зная, надо ли ему поклониться, но Фарук уже отвернулся и тихо заговорил о чем-то с сыном.

Нико чувствовал, что они говорят о нем, и видел, как Юсуф несколько раз кивнул, выслушивая наказ отца. Фарук ушел, и Юсуф грубо приказал Нико одеваться.

Они быстро шли по улицам города. Юсуф шагал уверенно и размашисто, Нико почти бежал, чтобы поспеть за ним. Нико видел, что на других рабов надели цепи, но Эль-Хаджи Фарук явно уготовил ему другую судьбу, а потому чувствовал себя почти свободным и вприпрыжку бежал за человеком, который не обращал на него ровным счетом никакого внимания. У Нико даже мелькнула мысль сбежать, но Юсуфа такая возможность явно не беспокоила, и тут Нико заметил человека – то ли стражника, то ли солдата. Он стоял неподалеку от базара, величественный и гордый, в белом фетровом берете и с длинным мечом на поясе. Стражник взглянул на Нико с таким холодным безразличием, с каким мог бы разглядывать пыль на своих сапогах из красной кожи. Нико подумал о головах, насаженных на пики над городскими воротами, о том, каким чудом ему удалось избежать такой судьбы, и решил, что сбежит потом, когда будет лучше понимать, как здесь все устроено. Сделав выбор, Нико догнал нового хозяина.

– Что я буду делать, господин? – спросил он у Юсуфа.

– Подчиняться, – бросил через плечо Юсуф.

– Да, а что еще? Какие у меня обязанности?

– Отец пожелал, чтобы тебя обучили умению вести домашнее хозяйство и работе на верфях. Если ты окажешься достаточно хорош, то он будет брать тебя с собой в путешествия в качестве гарсона.

– А что такое гарсон?

– Будешь наливать ему кофе и заботиться о нем. Согревать ему постель и не давать остыть его крови. Делай это хорошо, и будешь служить ему много лет. Может быть, он даже освободит тебя. А если не будешь… Достаточно вопросов! Мы на месте. Те, от кого воняет, как от тебя, не смеют переступить порог дома Фарука, – презрительно сказал Юсуф, и они вошли в здание с куполом.

Юсуф отдал нужные распоряжения служителю, который повел Нико по коридору мимо помещений, из которых шел пар. Мальчик слышал плеск воды и звуки голосов. Он понятия не имел, где оказался и что тут делают, но, когда ему велели раздеться и бросили в горячий бассейн, решил, что Юсуф приказал сварить его заживо. Вода обжигала нежное детское тело, да еще и служитель принялся тереть его грубой мочалкой, словно собираясь содрать с него кожу, а потом окатил ледяной водой. Когда все эти процедуры закончились, Нико вздохнул с облегчением. Он много раз слышал, как вредно мыться, поскольку от этого можно заболеть, а уж после такого тщательного мытья и от оспы умереть недолго.

Рядом со своими лохмотьями Нико нашел стопку чистой одежды. Сначала он в панике залез в карман старых штанов и с радостью обнаружил, что монета Марии не потерялась. В следующий раз не забудет спрятать ее во рту, пообещал себе он. Нико натянул мешковатые белые штаны и голубую рубашку без ворота, которые обозначали его статус раба-христианина из хорошего дома. Такой красивой одежды у него не было никогда в жизни. Служитель, поморщившись от отвращения, забрал лохмотья Нико и бросил их в какой-то ящик.

Дом Эль-Хаджи Фарука поражал своим великолепием. Он был куда больше и роскошнее суровых каменных особняков мальтийских аристократов в Мдине, а располагался близко к гавани, на вершине холма – прямо над принадлежавшими Фаруку верфями. Юсуф с Нико прошли через кованые железные ворота, которые охранял высокий мускулистый арап; на его мощных плечах лежал огромный меч.

– Его зовут Аббас, – сообщил Юсуф. – Он немой. Осмелишься ослушаться, и его меч снесет тебе голову с плеч.

Нико заискивающе улыбнулся Аббасу, но лицо арапа осталось холодным, будто высеченным из камня.

Они вошли в первый просторный зал, и Нико с трудом сдержал свое восхищение. На побеленных стенах висели разноцветные турецкие ковры, на полах из холодного мрамора раскиданы пышные подушки. Повсюду стояли небольшие жаровни с углями. В доме был большой внутренний двор, в центре которого журчал фонтан, почти скрытый от посторонних глаз буйной ароматной растительностью. Между высокими пальмами порхали птицы с ярким оперением. Все покои располагались по одну сторону от колоннады, шедшей по периметру двора. В дальней части находилась кухня, по обе стороны от двери висели латунные и медные сосуды, оттуда доносился густой аромат жареной баранины.

Нико едва сдерживал улыбку. Может, Бабá и обманул его, но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Он попал в самое роскошное место, какое себе только можно было представить.

Хозяйство было большое: дюжина слуг сновала туда-сюда, почтительно здороваясь с Юсуфом и поглядывая на Нико с дружелюбным интересом. Из кухни вышел красивый молодой человек лет шестнадцати-семнадцати, на целую голову выше Нико. Стройный, мускулистый, с темной кожей, он лицом скорее напоминал римлянина. Юсуф шепотом стал передавать ему указания хозяина, и юноша помрачнел, поглядывая на Нико с неприкрытой враждебностью.

– Это Мехмед, – обратился к Нико Юсуф. – В этом доме его слово – мое слово. Подчиняйся ему, как мне самому.

За последний час Нико уже во второй раз слышал такие слова. Учитывая, как тут много людей, скоро ему скажут подчиняться собаке повара, подумал он. Нико еще предстояло узнать, что прислуживать собаке повара было бы куда лучше, чем быть в услужении у Мехмеда.

– Пойдем со мной, – холодно произнес Мехмед. – Есть работа.

– А ты тоже раб? – спросил у него Нико.

– Для тебя я – хозяин, – отозвался Мехмед, – а больше тебе знать не положено!

Остаток дня Нико чистил коридоры, опустошал отхожие места и доской выбивал пыль из тяжелых ковров. Мехмед ругал Нико за каждое движение, называя его слишком медлительным, слишком слабым и слишком глупым, чтобы хорошо выполнять свою работу. Уже стемнело, когда Нико закончил выбивать последний ковер. Руки болели, и он едва держался на ногах от голода.

– Пора мыть тарелки после ужина, – заявил Мехмед. – Хозяйка закончила трапезу!

Он повел Нико через двор в хозяйские покои. Из комнаты, вход в которую закрывал персидский ковер, доносились тихие звуки музыки. Мехмед отодвинул ковер в сторону и тихо что-то сказал, чтобы предупредить о своем появлении, а потом вошел внутрь, сделав Нико знак следовать за ним. Они оказались в столовой, освещенной светильниками-плошками с жиром, которые висели на стенах. Пол был застелен толстыми коврами. Пахло миррой – пирамидки благовоний тлели в углах комнаты – и роскошной едой, лежавшей в мисках на подносах.

Амира, первая жена Эль-Хаджи Фарука, восседала на подушках, а служанка услаждала ее слух игрой на лютне. На Амире был расшитый драгоценными камнями платок и белая шелковая чадра, но сейчас чадра лежала на плече, открывая лицо. Три младшие жены Фарука сидели рядом с Амирой по возрасту. Чадры не было ни на одной из них. Они быстро взглянули на Нико, тут же опустили глаза, захихикали и зашептались. Младшей из них было тринадцать.

– Да благословит вас Аллах, моя госпожа! – склонился в поклоне Мехмед.

– А это еще кто с тобой, Мехмед? – спросила Амира, с интересом глядя на Нико.

– Мальтиец, госпожа. Зовут Нико. Хозяин купил его сегодня на рынке.

– А-а-а, мальчишка, который запоминает все! Слух разнесся по всему городу, уже четверо очевидцев сообщили мне о нем. Ох уж эти сплетники, Нико! В начале дня рассказывали, что тебе велели запомнить двадцать чисел. К концу дня ходили слухи, что ты запомнил сто чисел и три суры Корана! Подойди сюда, дитя! – сказала Амира на смешанном языке, который Нико уже слышал раньше и с легкостью понимал.

Он робко подошел к ней, краснея и отчаянно надеясь, что она не станет просить его раздеться, как, видимо, рассудил Нико, принято в Алжире. Она не поднялась с подушек, а просто дотронулась до его штанины и велела преклонить колени, затем принялась рассматривать его лицо и трогать волосы. Он старался не смотреть на нее, но она повернула его голову так, что глаза было не спрятать. Она оказалась не красавицей, но сразу очаровала его. Пухленькая, очень ласковая на вид. Казалось, что по возрасту она годится ему в матери, но смотрела она на него явно не по-матерински. Амира обращалась с Нико ласково, но в ней было что-то еще, чего Нико никак не мог понять. Веки были подведены сурьмой, волосы выкрашены хной и переплетены алыми лентами, в ушах сверкали рубины, а одеяния, как и у ее супруга, были роскошными.

– Какой красавчик! – вздохнула Амира. – Теперь я вижу, что он купил тебя не из-за умения запоминать цифры, а для услады своих чресл. Ах, если бы мой супруг проявлял ко мне хотя бы каплю той страсти, которую проявляет к священным книгам и своим мальчикам! – добродушно пожаловалась она, и остальные жены дружно засмеялись. – Возможно, вскоре ты покажешь нам свои умения, Нико! – улыбнулась она.

– Да, хозяин, – ответил он по-испански, и жены снова захихикали.

– Может, кто-то и считает меня хозяином этого дома, но ты можешь называть меня госпожой.

– Да, госпожа.

Мехмед толкнул Нико в спину, тот встал и начал убирать со стола подносы. На блюдах и тарелках осталось огромное количество еды: кускус и баранина, хлеб, лук и фрукты. У Нико отчаянно урчало в желудке, когда он пожирал глазами остатки пиршества. Пить ему сегодня давали много, даже не только воду, но и какой-то травяной настой, но за весь день он ничего не ел. А о человеческой еде он уже и думать забыл. Он поднял первый поднос, выпрямился, тут же зацепился за ногу Мехмеда и упал, выронив поднос. Нико покраснел от стыда. Он не сомневался, что Мехмед специально сделал ему подножку, но не решился сказать об этом и поспешил быстро убрать все с пола.

– Прошу прощения, госпожа, – поклонился Мехмед. – Он, может, и силен в цифрах, но ужасно неуклюж. Не годится ни на что, кроме как выбивать пыль из ковров. Думаю, дольше пары недель он здесь не пробудет. Я переведу его в конюшни, где ему самое место.

– Ты этого не сделаешь. Завтра пусть мальчик принесет мне лепешки на завтрак. Не сомневаюсь, он справится.

– Конечно, госпожа, – склонился в поклоне Мехмед, но в его глазах сверкнула злоба.

Они отнесли подносы на задний двор, нос Нико был в опасной близости к остаткам еды. Он думал, что они пойдут на кухню, но Мехмед вывел его в переулок за домом и, к ужасу Нико, начал выкидывать еду прямо на дорогу, один поднос за другим. Там уже ждали козы и попрошайки, привычные к ежевечернему ритуалу, и от объедков быстро ничего не осталось.

– Я очень голоден, – сказал Нико, с тоской глядя на исчезающие сокровища. – Могу ли я что-нибудь съесть?

– Ты раб в доме Эль-Хаджи Фарука! – отрезал Мехмет. – Через два года, если не умрешь от какой-нибудь болезни или тебя не казнят, потому что ты не угодишь хозяину, тебя начнут кормить, а пока ты себе на еду еще не заработал. Работы сегодня больше не будет. Можешь пойти в город и поискать себе еды.

– Но как?

– Разберешься. Мальчишка, который так хорошо запоминает числа, придумает, как раздобыть еды. Вот, спать будешь здесь. Будь готов приступить к работе с первыми петухами, – закончил Мехмед и ушел.

Комната разрушила все иллюзии Нико о новом роскошном доме. Жить ему предстояло на заднем дворе в сарае с плоской крышей и таким низким потолком, что он не смог бы даже разогнуться. В Биргу в таком вонючем стойле держали бы разве что осла. Кроме него, на грязной соломе оказалось еще восемь жильцов: семь кур и садовник, которого Нико уже видел сегодня. Он был родом из Судана, но, несмотря на смуглую кожу и идеальные зубы, страшнее человека Нико не видел: одно ухо было совершенно лопоухим, а второе, судя по всему, отрезали тупым ножом несколько лет назад. Взлохмаченные волосы росли клочками, как кусты ежевики. Глаза слишком велики, нос слишком мал.

– Добро пожаловать! – радостно поприветствовал он Нико, касаясь сначала лба, а потом сердца. – Можешь устраиваться на ночлег вон там! Кур выгони, а вот петуха не трогай. Он гоняет крыс. Можешь постелить себе свежей соломы, если хочешь, но для этого надо сходить на рынок Баб-эль-Уэд и купить за свои деньги. У тебя есть деньги?

– Нет.

– Жаль. Солому достать сложно.

– Не так сложно, как еду… Пожалуйста, господин, у вас нет чего-нибудь поесть?

– Зови меня просто Иби, – улыбнулся садовник. – Я тебе не господин. Но тебе повезло. Я господин вечерних трапез! Пойдем на рынок вместе.

– А тебя они тоже не кормят?

– Нет. Они держат меня, потому что, когда я касаюсь земли, там, где прежде росли лишь сорняки, расцветают розы, – сообщил садовник. – Уродство пробуждает красоту. Повезло, что остался в живых.

Нико обнаружил, что Иби просто кладезь полезной информации. У мальчика было множество вопросов, но больше всего его интересовал один:

– А Мехмед всех ненавидит?

– Практически, – отозвался Иби, – но тебе он особенно завидует. Молва о твоих фокусах с цифрами в Бедестене пришла сюда раньше, чем ты. Уже ходят слухи, что ты станешь его заменой.

– Заменой? Как это? Я не желаю ему зла.

– Он боится не твоих желаний, а твоей красоты. Он давно ходит у хозяина в гарсонах. Мехмед уже не мальчик и теряет свое очарование. Да и не умен, как ты. Поэтому с твоим появлением его позиции становятся крайне шаткими. Чего тут непонятного? Тебе надо быть очень осторожным. Надо быть очень умным, и тогда если тебе очень повезет, то станешь гарсоном.

– Я несколько раз слышал это слово, – озадаченно посмотрел на него Нико, – но никак не пойму, что оно значит.

Иби добродушно рассмеялся над его невинностью и постарался понятно и наглядно объяснить мальчику, в чем состоит главная обязанность гарсона.

У Нико расширились глаза, кровь застыла в жилах. Его опыт в подобных делах ограничивался наблюдением за бездомными собаками, когда те долго стояли в сцепке и им явно было неудобно.

– Это больно? – наконец спросил Нико шепотом.

– Если честно, не знаю, – склонив голову набок, печально отозвался Иби. – Мое лицо не услаждает взгляд, от меня отворачиваются и мужчины, и женщины. Но наверняка не больно, ведь так много людей этим занимается.

– Ну, мне не придется, – уверенно сказал Нико. – Не успеет хозяин вернуться, как за мной придут рыцари ордена Святого Иоанна и заберут меня домой! Моя сестра уговорит их!

– Уверен, что так оно и будет, – ласково улыбнулся Иби, – но до тех пор с твоей стороны будет мудро делать все, чтобы угодить хозяину. Это большая удача, что тебя купил такой могущественный человек, и в то же время проклятие, так как тебя купил очень жестокий человек. Если ты угодишь ему в постели, он будет охранять тебя ревностнее, чем своих жен. В праздничные дни будет гулять с тобой по городу, разоденет тебя в одежды, достойные бея, чтобы другие мужчины видели, как ему повезло, и завидовали. А если тебе удастся еще и научиться разбираться в судостроении, ты займешь важное положение в его доме. Будешь путешествовать вместе с ним, есть вместе с ним. Ни один раб не может пожелать себе лучшей жизни. А потом, если твоим рыцарям вдруг не удастся освободить тебя, сможешь сам добраться домой из Марселя или Венеции.

– А если я не справлюсь? – спросил Нико.

– У хозяина бывает разное настроение. Он может приказать содрать кожу с передней части раба, а задней – даровать свободу. Ты красив, поэтому, возможно, закончишь лучше, чем другие. Но конец рано или поздно настанет. Если он разгневается, то может привязать тебя к ослу и протащить по улицам просто ради веселья, и тогда от твоих останков будут воротить нос даже собаки. Он без устали придумывает все новые и новые варианты наказаний. Когда я попал к нему в дом и начал ухаживать за садами, один каменщик-грек строил садовую ограду и имел несчастье навлечь на себя гнев хозяина. Его похоронили заживо лицом вверх, и из-под земли торчал только нос. Так он прожил шесть дней. Хозяин приказал мне посадить в его ноздри оливковое дерево, прежде чем закопать его окончательно, чтобы в один прекрасный день насладиться вкусом греческих олив. Целую неделю он радовался своей изобретательности, а мы смеялись вместе с ним, чтобы и нас не постигла такая участь. Ты должен быть очень осторожен, Нико. Этот дом полон зависти и интриг. Хозяин спит со всем, что движется, – говорят, даже с овцой, – а госпожа наставляет ему рога прямо у него под носом. Она имеет тут куда больше власти, чем пристало женщине. Ходят слухи, что она страстная, как кролик, и хитрая, как кобра. Все боятся ее гнева, потому что она не менее опасна, чем ее супруг. По ее прихоти раба могут продать или предать смерти. Я часто благодарю судьбу за свое чудовищное лицо и дар обращаться с растениями, так как до меня никому нет дела. Я не завидую твоей внешности. Думаю, она станет тебе скорее бременем, чем благословением. Мехмед постарается предать тебя, а хозяйка попробует соблазнить. Если Мехмед добьется своего, ты пропал. Если своего добьется хозяйка и об этом станет известно, то ты лишишься головы.

– Чего добьется? И что такое «соблазнить»? – перебил его Нико, но Иби лишь рассмеялся, качая головой.

– Для ребенка твоего ума, если, конечно, верить слухам, ты невежествен, словно земля, из которой растут мои розы, – ответил он.

Тем вечером Нико узнал, что имел в виду Леонардус, когда говорил, что ему не удастся сбежать. Всех рабочих заставили собраться в одном конце верфи у самого подножия холма. Леонардус стоял в первом ряду, Нико – рядом с ним. На холме возвышался одинокий кипарис, к которому крест-накрест приколотили две доски. Вскоре появился Юсуф в сопровождении троих стражников. Они вели закованного в цепи пленника. Цепи были такие короткие, что ему приходилось прыгать, чтобы не упасть. Около кипариса пленника заставили встать на колени.

– Что они будут делать? – прошептал Нико.

– Не они, – тихо отозвался Леонардус, – а Юсуф. Он слишком любит свое дело, чтобы позволить кому-нибудь другому сделать то, что собирается.

На верфи воцарилась зловещая тишина, и Юсуф принялся спокойно и методично избивать пленника. Не было слышно ничего, кроме хлестких ударов кожаной плетки о плоть и кости и душераздирающих воплей пленника. Юсуф работал тщательно, точно рассчитывая силу ударов, чтобы не убить пленника раньше времени и не дать ему потерять сознание. Когда он понял, что довел того до предела, стражники потащили пленника к кресту, подняли его за ноги и распяли вверх ногами. Нико смотрел на лицо мужчины, почти потерявшего человеческий облик. Его губы беззвучно шевелились в последней молитве.

– Вчера ночью он попытался сбежать, – объяснил Леонардус. – Но он француз, и, как всем его соотечественникам, Господь дал ему яйца, но забыл дать мозги. Он привязал себя к плоту и попытался выплыть из гавани, вот ведь прелесть какая! Только плот оказался маловат. Его просто носило туда-сюда, и стражники заметили его. Не повезло ему, лучше бы утонул. Они его выловили, и вот теперь он будет висеть здесь в назидание остальным. Если проживет достаточно долго, то действительно сбежит отсюда, когда я спущу на воду следующую галеру. Его привяжут к килю, прямо под бортом, и он будет висеть там, как носовое украшение, пока его кости не упадут в море. Юсуф заставит меня привязать его к носу галеры на глазах у всех остальных, – объяснил Леонардус, глотнул из своей фляги и посмотрел на Нико. – Я делал это уже тридцать один раз за свою бытность здесь. Будь осторожен, парень. Мне бы не хотелось поступить так и с тобой.

Невозможно понять историю Средиземного моря, не понимая религиозных течений, бушевавших в этом море, – течений, которые начались с легкой ряби на берегах Леванта и время от времени превращались в волны, угрожавшие захлестнуть целые цивилизации и заставлявшие людей убивать друг друга во имя Бога.

Так было не всегда. В Дамаске на руинах римского храма построили храм Святого Иоанна Крестителя. В храме находился реликварий с головой Крестителя, которой поклонялись и христиане, и мусульмане. На заре исламского правления христиане молились в этом храме по воскресеньям, а мусульмане – по пятницам. Потомки Авраама доказали, что могут мирно жить бок о бок.

Однако не Дамаск, а Иерусалим указал путь, которым пойдет человечество, – путь, освещенный тьмой. Где еще нити, связывавшие мусульман и евреев, евреев и христиан, переплетались столь же удивительно, как в Иерусалиме, граде Божьем? И где эти нити было так же легко порвать?

Для мусульман Иерусалим был третьим священным местом после Мекки и Медины. Паломничество в Купол Скалы и мечеть Аль-Акса составляет пятый столп ислама, хадж. Для евреев город являлся древней столицей Израиля, в которой был возведен священный храм Соломона. Для христиан город был местом распятия их пророка Иисуса, да будет благословенно Его имя. В последние дни своей жизни Он вошел в город со стороны Елеонской горы, изрек пророчество о падении Иерусалима и провел последнюю ночь своей жизни в молитве в саду, называвшемся Гефсиманским. Рядом с этим местом был построен Купол Скалы, на скале, где стоял храм Соломона, на скале, где Мухаммед, да будет благословенно Его имя, вознесся на небеса, на скале, где Авраам, патриарх иудеев, которому поклонялись и христиане, и мусульмане, и евреи, хотел принести в жертву своего сына Исаака.

Давид, великий царь колен Израилевых, основал в этом святом месте столицу, принеся с собой Ковчег Завета – ларец, в котором хранились скрижали с Божьими заповедями, дарованными Моисею на горе Синай. Именно для этого ковчега сын Давида Соломон и построил свой храм, впоследствии разрушенный вавилонянами, отстроенный заново и снова разрушенный римлянами, оставившими от него всего одну стену. И не просто стену, как утверждают раввины, а священную стену, которую никогда не покидает шехина – Божественное присутствие. Разрушение храма омрачило отношения между евреями и христианами, а священники последних провозгласили, что Иисуса убили не римляне, а это змеиное отродье, евреи, и теперь за это преступление они будут навечно обречены не иметь дома и скитаться по земле.

В 336 году император Константин построил храм Гроба Господня на месте распятия и погребения Иисуса. Три века спустя храм был разрушен персами, но восстановлен во времена мусульманского завоевания Иерусалима в 638 году – редкий случай совершенно бескровного завоевания. Умара, второго халифа ислама, отвели в храм помолиться, но он отказался, боясь таким образом нарушить святость христианского места поклонения. Вместо этого он построил по соседству огромную деревянную мечеть, которую назвали Аль-Акса, на месте, куда Мухаммеда – да пребудет Он в мире и блаженстве! – восседавшего на белом крылатом коне аль-Бураке, для молитвы перенес ангел Гавриил. За его спиной возносили молитвы Авраам, Моисей, Иисус и другие пророки – да пребудут они в мире! – и Мухаммед вознесся на небеса, чтобы услышать слово Аллаха.

Вот какова история горы, стены и храма, которым было суждено расколоть мир.

Во время первой священной войны вооруженные христиане ворвались в Иерусалим, изрубив мечами евреев в их синагогах и мусульман в их мечетях. Десятки тысяч трупов женщин и детей лежали рядом с мужьями и отцами, пав от руки Христова воинства, которое одержало победу, залив город реками крови, а затем провозгласили царство Иерусалимское.

Христианские паломники отправлялись в Землю обетованную под защитой двух рыцарских орденов – христианских монахов, давших обет нестяжательства и целомудрия. Первый орден, орден бедных рыцарей Христа, разместился в Аль-Аксе, в храме Господнем на Храмовой горе, и поэтому монахи стали называть себя храмовниками или тамплиерами. Монахи второго ордена, госпитальеры, рыцари святого Иоанна Иерусалимского, ухаживали за больными в большом госпитале в квартале патриарха, совсем недалеко от храма Гроба Господня.

Позднее Иерусалим был завоеван Саладином, великим курдским султаном, властителем Египта и Сирии. Он взял город без резни и снял золотой крест с Купола Скалы, а на его место водрузил полумесяц – символ ислама. Оба рыцарских ордена покинули город, но Саладин не стал изгонять из города евреев и христиан, желавших жить в мире, в соответствии с принципом, что на всех завоеванных исламом территориях жителям должно быть разрешено сохранять свой религиозный закон и практики. Мусульмане называли евреев и христиан ахль аль-китаб, людьми Писания, которое было записано благодаря Божественным откровениям, а значит, являлось священной книгой. В последние годы султан Сулейман издал указ, по которому евреям официально разрешалось устраивать молитвенные места около священной стены. Говорили, что он сам очистил это место розовой водой и был провозглашен благодетелем Израиля.

Однако евреев, принявших предложение Саладина остаться в Иерусалиме, оказалось немного. Те, кого не изгнали вавилоняне или не убили в священных войнах, спаслись бегством и разбрелись по разным уголкам земли, ища страны, готовые принять их. Многие осели в Испании и оставались там, пока не наступили темные времена правления Фердинанда и Изабеллы, когда их снова вынудили покинуть дом. Одни вернулись в Левант, другие бежали в Голландию, Марокко и даже в Стамбул, где обстановка благоприятствовала торговле. Евреев же, оставшихся на Иберийском полуострове, заставили принять католицизм, а тех, кто отказался, сожгли на кострах или продали в рабство.

В те годы взаимная ненависть евреев и мусульман не могла сравниться с ненавистью христиан и евреев или христиан и мусульман. Но кто знает, как измерить ненависть? Кто знает ее границы?

Целую неделю Елены было не видно. Мария сходила в Мдину поискать ее, вспомнив, как Елена говорила, что бывает там чаще, чем в Биргу, но быстро поняла, что это бесполезно: улицы древнего города за стеной кишели людьми, у большинства женщин лица были закрыты. Как-то утром, когда ее отправили собирать хворост для очага, Мария сходила в Зейтун и поспрашивала местных о Елене, но все было без толку – о ее подруге никто и слыхом не слыхивал. Мария вышла из деревни и пошла на восток, по дороге подбирая сухие ветки. Такое задание она обычно выполняла каждый день, иногда и дважды в день. Часто ей приходилось проходить несколько миль, чтобы набрать достаточно хвороста для разведения огня. В изобилии на Мальте росла разве что ежевика, хотя бывали засушливые годы, когда не росла даже ежевика. Тогда Борги вынуждены были платить за использование общинных печей, а если денег не было, то еда подавалась холодной.

Ветви с некоторых кустов Мария срезала ножом, другие ломались сами, и ветер носил их по земле, и Марии приходилось бегать за ними, однако справиться с ними было нелегко. Чтобы не оцарапаться об острые шипы, она брала плоские куски известняка, которого на острове было в избытке, била ими по веткам, чтобы отломать шипы, потом складывала ветки в вязанку, перехватывала веревкой и закидывала на спину. Вязанка парила над девочкой, как огромное шипастое облако, подпрыгивая и покачиваясь в такт ее шагам.

Мария уже почти дошла до побережья, куда раньше никогда не забредала. Помня о страшных корсарах, она старалась ходить только по открытым местам, чтобы ее нельзя было застать врасплох. В воздухе пахло дождем, над морем сгущались огромные серые и черные тучи. В начале лета такие грозы могли быть очень сильными, но обычно быстро заканчивались, поэтому Мария продолжила собирать хворост.

Гроза оказалась сильнее, чем думала Мария. Ветер усилился, она шла, склонившись пониже к земле и стараясь не уронить вязанку. В глаза летела пыль, ветер нещадно хлестал ее и пытался сбить с ног. Последний узел на вязанке она затянула недостаточно сильно, и та развалилась. Очередной порыв ветра разметал вязанку во все стороны. Мария вскрикнула: часы работы – коту под хвост, ветки разлетались, и она не успевала собирать их. Поймала одну, потом другую, засунула их под камень рядом с рожковым деревом. Несколько веток понесло к краю скалы и сдуло в море. Она побежала за ними, споткнулась и вскрикнула от боли, разбив колено о камень. Крупные капли дождя забарабанили по земле, обжигая кожу и смешиваясь с кровью. Красные струйки потекли по ноге. Ливень усиливался вместе с порывами ветра, внезапно ставшего ледяным и пронизывающим.

С трудом Мария спустилась по крутому склону, надеясь спрятаться среди гряды крупных камней. Там она увидела вход в пещеру, которых в скалах у побережья было довольно много. Мария забежала внутрь и, дрожа от холода, стала вытирать лицо рукавом, тряся головой, чтобы высушить волосы. Она наклонилась посмотреть, что там с коленом, но услышала какой-то шум и замерла. Мария понимала, что это не корсары, поскольку внимательно следила за горизонтом и не видела ни одного корабля. Склонив голову, она прислушалась. Сначала из-за грозы голоса показались ей неразборчивыми, но вскоре она поняла, что говорили на мальтийском, а не на арабском, да и голоса были детские. Она поползла по узкому тоннелю и заглянула вглубь пещеры.

Пещера была огромная. В центре, футах в тридцати под ней, рядом с большим подсвечником собрались люди. Склонив голову, они пели в унисон, словно молились. Но слова службы были ей незнакомы. Отец Сальваго в церкви Святой Агаты такого не говорил. Слова были другие, незнакомые: Барух ата Адонай, Элохим и другие, непонятные ей. За собравшимися она разглядела висевшее на стене какое-то изображение.

Мать рассказывала Марии о поклоняющихся дьяволу, которые обычно собирались в местах вроде этого. Странный шепот заставлял ее нервничать, а когда люди начали петь, она почувствовала, что не хочет больше слышать их тайных слов и злых песен. Едва дыша, она попятилась назад, к выходу из пещеры, где до сих пор бушевал ливень.

И тут из-за темного угла появилась сильная рука и остановила ее. Путь ей преградил рослый мужчина, Мария потянулась за ножом, но противник заметил ее движение и оказался быстрее. Нож со звоном упал на камни. Мужчина поймал Марию за джеркин[5] и одной рукой легко поднял в воздух. Она яростно брыкалась, но он даже не заметил этого, быстро затащил ее внутрь и спустился по крутому склону. Как только они дошли до более просторного места, он поставил ее на землю и подтолкнул вперед.

Песнопения резко прекратились. Люди в тревоге обернулись к ней. Мужчины, женщины и даже дети смотрели на нее с удивлением, страхом и подозрением.

– Глядите, кого я нашел, – сказал взявший Марию в плен, – мокрый щенок, шпионила!

– Как она сюда пробралась? – спросил один из мужчин, выйдя вперед, и злобно посмотрел не на Марию, а на того, кто держал ее, и по тону его голоса и манере говорить Мария сразу поняла, кто здесь главный. – Почему ты не остановил ее снаружи? Заснул, Виллано?

– Какая разница! Я же поймал ее!

– Слишком поздно, судя по всему!

– Я не шпионила! – перебила его Мария, внутри которой гнев боролся со страхом. – Я просто хотела спрятаться от грозы! Отпустите меня, я не сделала ничего плохого! – заявила она и хотела было направиться к выходу, но Виллано положил свою ручищу ей на плечо.

– Ты христианка? – спросил главный.

– Ну конечно, – нетерпеливо ответила она. – Все, у кого есть душа, христиане! – крикнула Мария и попыталась вывернуться, однако Виллано крепко держал ее.

– Я убью ее, – произнес Виллано таким тоном, каким отвечают на вопрос, который сейчас час. – Сброшу со скалы, ее выловят из моря со сломанной шеей. Если ее вообще найдут, то решат, что упала.

– Зачем вам так поступать со мной?! – возмутилась Мария. – Я не сделала вам ничего плохого! Оставьте меня в покое!

– Ты видела нас. Этого достаточно.

– Я не знаю, что вы тут делали, и не знаю, кто вы такие! Да и какое мне до вас дело! Отпустите меня, и я никогда сюда больше не приду!

Главный задумчиво посмотрел на Марию. Рядом с ним стояла крупная женщина. Она тоже пристально разглядывала девочку, а потом тихо сказала:

– Не спеши, Фенсу.

– Элли, а как бы ты поступила на моем месте? – спросил он.

– Не знаю, – пожала она плечами.

– У нас нет выбора, – вмешался Виллано. – Придется убить ее, иначе мы все пропадем!

– Стойте! Я знаю ее! – раздался чей-то голос, на свет вышла девушка, и Мария с удивлением узнала в ней Елену.

– Елена!

– Ее зовут Мария Борг, – сказала Елена Фенсу. – Она дочь каменщика.

– Для тебя, может, и так, – перебил ее Виллано, – а для нас она – смерть! Дайте мне убить ее! – Он повысил голос, и на его лице заплясали тени от свечей.

– Убить ее?! Потому что ты заснул на дежурстве?! – вспылила Елена. – Если бы ты остался там, где должен, и сделал бы свою работу, то смог бы прогнать ее или предупредить нас! А если бы на ее месте оказались жандармы? Нас всех бы уже схватили и бросили в темницу! И все из-за того, что кто-то заснул!

– Пошел дождь, – нахмурился Виллано, – и… да не важно! Она видела нас! Она должна умереть!

Мария внимательно наблюдала за Фенсу. По его лицу было ясно, что и он думает, стоит ли принять такое решение.

– Должна? – спросила Элли. – Она просто ребенок! И что, мы теперь станем убийцами?

– Это будет не убийство, Элли, а самозащита, – возразил ей Фенсу так спокойно, что у Марии застыла в жилах кровь.

– Можем заковать ее в цепи и оставить здесь. Нам не помешает рабыня, – заговорил еще один.

– Она сбежит, – отмахнулся Виллано. – Нам нельзя так рисковать.

– Все это совершенно лишнее, – сказала Елена. – Я поручусь за нее! Она никому о нас не расскажет!

– Откуда тебе знать? – презрительно фыркнул Виллано.

– Потому что она не такая, как все. И Элли права. Мы не можем причинить ей вред. Мы не убийцы.

Фенсу принялся расхаживать по пещере взад-вперед. Наконец он остановился, вытащил из-за пояса нож и подошел к Марии. Он был худощавым – кожа, жилы и мышцы, – но в нем ощущалась скрытая сила. Видно было, что он свое дело знает и выпотрошит ее так быстро, что она даже почувствовать ничего не успеет.

– Мне не нравится ни один из вариантов, – сказал он. – Но убивать тебя мне хочется меньше всего.

– Нож в твоих руках, – произнесла Мария с храбростью, которой, впрочем, совсем не ощущала.

– Да, но от тебя зависит, что этот нож сделает, – ответил главный, судя по всему приняв решение. – Если я оставлю тебя в живых, даешь ли ты мне слово, что не расскажешь о том, что видела здесь сегодня, ни одной живой душе?

– Идиот! – прошипел Виллано. – Поверишь слову христианки?! – крикнул он, вынул свой нож и сделал шаг вперед.

– Если хочешь пустить в ход нож, то сначала тебе придется иметь дело со мной! – Фенсу повернулся к нему и раскрыл руки, как будто готовился принять удар.

Виллано был намного крупнее его, но все же остановился, не решившись пойти против главного.

– Меня тронуло не столько обещание христианки, – сказал ему Фенсу, – сколько слова Елены, у которой больше мозгов, чем у тебя когда-нибудь будет! Теперь ты обладаешь властью над нами, Мария Борг, – продолжил он, повернувшись к Марии. – Если ты скажешь хотя бы слово жандармам, капеллану или еще кому-нибудь, они действительно схватят нас. Посадят в тюрьму, а потом возведут на костер и будут греться от нашей горящей в огне плоти. Но всех нас им не поймать. У нас есть укрытия, которых им никогда не найти, и как минимум один из нас выживет. Готов побиться об заклад, что это буду или я, или Виллано. Даю тебе слово, – наклонился к Марии Фенсу, – что тот из нас, кто останется в живых, отыщет тебя и перережет горло тебе, твоим отцу, матери и всем твоим сестрам и братьям! – твердо сказал он и заметил, что у Марии в глазах блестят слезы, а на губе выступила капелька крови. – Ты мне веришь? – спросил он, и Мария кивнула. – Ты должна поклясться, что никому и никогда о нас не расскажешь.

Она попыталась заговорить, но голос подвел ее, и она пискнула что-то неразборчивое.

– Идиот! – зашипел на Фенсу Виллано.

– Поклянись! – повторил Фенсу, не обращая на него внимания.

Мария заметила, как на нее смотрит Елена. В ее взгляде читалось: говори, или умрешь!

– Кля… клянусь! – заикаясь, произнесла она. – Я никому не расскажу про вас и про это место.

Фенсу долго смотрел ей в глаза, потом медленно выпрямился и сделал глубокий вдох. В нем что-то неуловимо поменялось.

– Тогда решено, – кивнул он и взглянул на Виллано. – Решено, я сказал. Слышал меня?

– Если ты ошибся, наши жизни будут на твоей совести! – мрачно посмотрел на него Виллано.

– Они и так всегда на моей совести, – отозвался Фенсу, убрал нож, а потом обратился к остальным: – Повторяю еще раз: решено. – Он повернулся к Элли. – Я голоден, жена. Где лехем мишне?[6]

Она поспешно достала из простой каменной печи горячий хлеб. Фенсу склонил голову, быстро прошептал слова молитвы, остальные повторили за ним. После этого напряжение, витавшее в воздухе, испарилось так же быстро, как и горячий хлеб, который передавали по кругу из рук в руки. Фенсу отломил кусок и протянул Марии. Та удивленно помотала головой.

– Я понимаю, что больше всего тебе хочется уйти отсюда, – сказал Фенсу, – но раз ты подруга Елены, мы будем рады, если ты останешься и разделишь с нами трапезу и танец.

Мария снова помотала головой, ей и правда хотелось поскорее уйти.

– Как пожелаешь, – пожал плечами Фенсу. – Музыка! – хлопнув в ладоши, приказал он.

Один из мужчин достал скрипку, Фенсу с Элли начали танцевать, и вскоре к ним присоединились все остальные. Элли была жизнерадостной женщиной, примерно в два раза шире своего мужа и почти вдвое выше. Они весело танцевали, поддразнивая друг друга и смеясь.

Мария наблюдала за ними с ощущением полной нереальности происходящего. Она не могла поверить, что совсем недавно к ее горлу был приставлен нож. Казалось, только Виллано все еще недоволен исходом дела. Мрачно посмотрев на Марию, он взял ломоть хлеба и пошел обратно на свой пост.

– Заснешь еще раз – и я тебе штанины вместе сошью! – крикнул ему вслед Фенсу. – А потом украду твои ботинки!

Виллано сделал неприличный жест и что-то пробурчал себе под нос. Все присутствовавшие рассмеялись, Фенсу закружил жену в танце. Элли двигалась на удивление грациозно для женщины такой комплекции.

– Ты вся дрожишь. – Елена обняла Марию за плечи. – Прости за все это…

– Это ты меня прости… Я обязана тебе жизнью!

– Пойдем, я провожу тебя домой, – сказала Елена и вскрикнула, заметив разбитую коленку. – Ой, у тебя кровь идет! – Она оторвала часть своего пояса и перевязала рану. – Так что же ты тут делала?

– Собирала хворост. Никогда раньше не заходила так далеко.

– Я знаю, где найти гуано, – сообщила Елена. – Оно горит лучше, и носить его легче.

– Гуано? – переспросила Мария. – Я не хочу, чтобы меня высекли. Все это кому-нибудь принадлежит.

– Не все. Надо просто знать, где искать. Знатным не все принадлежит, а птицы не всем рассказывают, где собираются обронить то, что нам нужно. Приходи сюда завтра, я тебе покажу!

– Я не хочу… не хочу больше приходить сюда.

– Да ты о них не беспокойся! – кивнула Елена в сторону остальных. – Фенсу принял решение. Они послушают его, здесь так принято. Они свое слово держат. Если ты сдержишь свое, тебе ничего не грозит, жизнью клянусь! – заверила Елена, но по ее глазам Мария поняла, что подруга еще сомневается. – Эта пещера называется Мекор-Хаким, что означает «источник жизни». Это лучшее место на острове. Завтра или через неделю, если ты вернешься и позволишь, живущие здесь люди сделают так, что тебе будет казаться, будто ты в этой пещере родилась, ну или, по крайней мере, тебе этого будет хотеться.

– Я видела, как он на меня смотрел, – покачала головой Мария. – В смысле, Виллано. Он был готов убить меня!

– Да, Виллано – горячая голова. Фенсу тоже убил бы тебя, если бы и правда не было другого выхода. Признаюсь, я волновалась за тебя. Могло пойти по-всякому. Но полагаю, ты понимаешь… если нашу тайну раскроют, то всех нас ждет или тюрьма, или смерть.

– Никогда бы не подумала… – собравшись с духом, заговорила Мария, – никогда бы не подумала, что ты… что ты поклоняешься дьяволу.

– Дьяволу? – рассмеялась Елена. – Так вот за кого ты нас принимаешь?

– А разве это не так?

– Нет. Мы евреи.

Мария потеряла дар речи от изумления. Она даже не понимала, лучше ли это, чем поклоняться дьяволу.

– Мама говорит, что быть евреем грешно, – наконец сказала она. – Евреи убили Иисуса.

– Мне об этом ничего не известно, – ответила Елена. – Я знаю, что родилась еврейкой и что мне приходится скрывать это.

– Мне говорили, что большинство евреев давным-давно покинули Мальту. Слышала, что им пришлось бежать и они бросили здесь свое золото и серебро. Мы с моим братом Нико искали эти сокровища, – поделилась она своим секретом. – Много кто ищет их.

– Ах, все эти истории о сокровищах! Если бы они были правдой!

– А ты поищи! Может, тут спрятано целое состояние, в этой самой пещере! Ну в любом случае я думала, что оставшимся тут евреям пришлось стать христианами.

– Некоторые так и сделали, а некоторые просто притворяются. Они называют нас маранами. Это значит «свиньи». Фенсу родился рабом, потому что его родители отказались перейти в христианство. Настоящее имя Фенсу – Нафтухим, но его хозяин не мог выговорить и прозвал его Фенсу, что означает «кролик». Фенсу нравится это имя, потому что для евреев кролики тоже не годятся в еду – некошерные, – как и свиньи. Когда он вырос, то принял христианство, и по закону ему дали вольную. Фенсу говорит, что с этого момента он был хорошим некошерным христианином. Он знает некоторые молитвы и хранит все христианские реликвии. Видишь, даже шивити меняют!

Елена показала на мальчика, который снял то, что висело на стене, и теперь вешал на его место до блеска отполированное распятие. Если бы кто-нибудь зашел в пещеру, когда в ней не совершалась молитва, то подумал бы, что здесь собираются истинные христиане.

– А ты? – спросила Мария. – Это твои родственники?

– Да, но не по крови. Моя настоящая семья жила на Гоцо. Когда мне было десять, в нашу деревню пришла чума. Умерли все, кроме меня. Я даже не заболела. Там никого не осталось, и никто не спешил прийти на помощь. Я знала про Фенсу, потому что до того, как он перешел в христианство, он дружил с моим отцом, у них был один хозяин. Я знала, что он живет на Мальте, но прошел целый год, прежде чем мне удалось его найти. Потом я стала жить у него и тогда-то и узнала, что он маран. У нас нет ни раввина, ни Торы, но он старается соблюдать все традиции. Чтобы защитить нас, он учит нас стихам из Нового Завета.

– Отец Сальваго говорит, что отрекаться от своей религии – грех.

– Он бы не сказал такого про евреев, – пожала плечами Елена. – Мы об этом особо не задумываемся. У Фенсу очень практичный склад ума. Он говорит, что ему нравится быть евреем, но не настолько, чтобы умереть из-за этого или провести всю жизнь в рабстве, как мой отец. Он гордился тем, что отказался перейти в другую веру, но Фенсу как-то спросил меня, видела ли я, чтобы он, закованный в кандалы, хоть раз зажег менору. Я сказала, что не видела. «А я зажигаю менору раз в неделю», – ответил Фенсу. И это правда. Первое, что он сказал, когда я пришла сюда жить, что раз я не похожа на еврейку внешне, то лучше мне об этом молчать. Хотя мог бы и не говорить, я сама это поняла давным-давно. Потому что на Мальте со свиньями обращаются лучше, чем с евреями. Я беспокоилась, что поступаю неправильно, но Фенсу говорит, что Бог все понимает. Говорит, что Богу нравятся изворотливые евреи.

Как бы ни старался Нико, что бы он ни делал, у него никак не получалось угодить Мехмеду. Старший раб продолжал искать способы заманить его в ловушку и никогда не упускал возможности выставить его в дурном свете перед Юсуфом, регулярно получавшим отчеты о его бесполезности. Нико обвиняли в том, что разбилась посуда, из кладовой пропал сахар, зерно отсырело после грозы. Повар научил Нико готовить маколик – особо любимый хозяином деликатес. Нико с гордостью подал свое творение женщинам, но те плевались от горечи. Мехмед испортил блюдо, подсыпав туда квасцов, но в дураках остался Нико. Каждый день случалось что-то новенькое, какой-нибудь небольшой скандал, и Мехмед всегда обставлял все так, будто виноват в произошедшем Нико, и никто другой. Такая несправедливость мучила мальчика, но протестовать не имело смысла. Его слово против слова Мехмеда не значило ровным счетом ничего.

Разумеется, Нико куда больше нравилось свободное существование на верфях, чем бесконечные интриги в доме. В гавани ему никогда не приходилось заниматься работой, а вот посмотреть всегда было на что. Со стоявшего у горна кузнеца сходило семь потов, пока он делал гвозди и скобы или точил и чинил инструмент. Неподалеку сшивали латинские паруса, а рядом закручивали конопляные волокна сначала в одну сторону, превращая их в пряжу, потом в противоположном направлении в более толстые пучки, а затем сплетали канаты. В другом месте длинными скобелями стругали мачты из увесистых деревянных брусьев, а плотники и столяры изготавливали шпангоуты и обшивку корпуса, а затем скрепляли доски деревянными нагелями. Такелажники готовили сети для абордажного боя и защиты команды корабля в бою, на случай если упадет мачта. Нико бывал повсюду, залезал на катушки канатов, сидел на крышах бараков, наблюдал за полетом чаек в ярко-голубом небе, слушал мерный шум прибоя и ощущал, как морской бриз ерошит ему волосы.

Больше всего ему нравилось быть рядом с Леонардусом. С ним он чувствовал себя как дома, потому что они говорили на одном языке и потеряли одну родину. Леонардус был остер на язык, но иногда хвалил Нико, когда тот хорошо выполнял какое-нибудь поручение, а порой даже улыбался ему. Такой привилегии мало кто удостаивался.

Леонардус мог рассказать обо всем на свете, дополняя свои рассказы воспоминаниями о проведенном в море времени и сказками о корсарах, бороздивших его просторы. Он знал все на свете о течениях и ветрах, странах и портах, казалось, у него есть история на любой случай. Нико не всегда понимал, где заканчиваются факты и начинается вымысел, но это было и не важно, ведь ему было очень интересно и то и другое. Он узнал о племени, использовавшем какое-то таинственное растение, вызывавшее грезы, чтобы совратить спутников Одиссея.

– Их звали лотофагами, – рассказывал Леонардус. – Жили они на Джербе. Теперь этот остров принадлежит Тургуту. Умная он сволочь, этот Тургут! Его называют Мечом Ислама. Однажды флот генуэзского адмирала Андреа Дориа, который превосходил противника по количеству и вооружению, столкнулся с малочисленной эскадрой Тургута и запер их в бухте на Джербе. Любой смертный смирился бы с поражением, но только не Тургут! Он приказал построить дорогу через остров и погрузить галеры на колесную тягу. Островитяне работали на него в поте лица и перетащили корабли на противоположный берег. Тургут ушел от врагов, целый и невредимый, как сиськи монахини! Великий Дориа только через два дня понял, что осаждает пустую гавань! Над ним смеялся весь свет, от Геркулесовых столпов до Золотого Рога. Готов побиться об заклад, после этого он и сам сожрал лотос!

Леонардус болтал без умолку, перемежал рассказы о том, какой должна быть хорошая мачта, легендами о сиренах, указывал на неаккуратные швы на латинских парусах и тут же предавался воспоминаниям о венецианских гильдиях. Он учил Нико завязывать узлы, считать до ста по-турецки, определять по цвету воды в заливе, что происходит с течениями. Нико понимал, что природа наделила его умом, но перед Леонардусом мальчик просто преклонялся, поскольку, казалось, мастер знает все на свете. Как зачарованный, Нико ловил каждое его слово.

Замечательнее всего было то, что, находясь вдалеке от Мехмеда, Нико мог поесть. Работников верфей кормили лучше, чем всех остальных рабов Алжира, а Леонардуса еще лучше, чем кого бы то ни было. В полдень работники усаживались в тени и ели лепешки, а один из рабов подавал Леонардусу и его новому помощнику Нико жареных цыплят, варенные в шафране яйца и нектарины. Леонардус делал вид, что не замечает, как Нико заворачивал фрукт или кусок цыпленка в тряпицу и засовывал за пазуху, чтобы потом отнести Иби.

Якобус поселился в нише на верхних уровнях пещеры и устроил себе удобную лежанку из соломы. Фенсу был рад, что у них появился еще один добытчик пищи. Теперь он мог чаще работать плотником. Эта работа, как и воровство, приносила ему неплохие деньги. В первые несколько дней они рыбачили и охотились на мелкую дичь вместе.

– Остерегайся местных рыбаков, – предупредил его Фенсу. – Они выдадут тебя ордену за самовольную охоту!

По эдикту великого магистра наказанием за самовольную охоту было три удара плетью и год в кандалах на галерах. Если нарушение совершалось повторно, то незадачливого охотника ожидали пожизненные работы на галерах.

– Не боюсь я ваших рыцарей! – отозвался Якобус. – Да и не поймают они меня ни за что.

Даже Фенсу не умел охотиться так же ловко, как этот мальчишка. Вскоре в котле булькали настоящие деликатесы. Якобус приносил в пещеру пойманных в источниках у Мдины угрей и черепах из залива Святого Павла. Все это было как нельзя кстати, потому что ел Якобус за троих.

К известию о том, что Фенсу – еврей, Якобус отнесся с полным безразличием. Сам он не исповедовал никакую религию и хотел только ходить сытым, а еще убить людей, которые забрали его семью.

Если рядом был кто-то, кроме Фенсу, Якобус очень смущался и все еще побаивался других людей. Он спускался со своего насеста в пещере только для того, чтобы добыть еды. Он никогда не ел с остальными, хватал миску и ложку и забирался обратно в свое гнездо. Оттуда он наблюдал за странными религиозными церемониями: танцами и играми. Его звали присоединиться, но он не приходил.

В конце концов, всего через две недели после начала его жизни в пещере, его заставила спуститься вниз особая веселая еврейская церемония, а также присутствие девочки из Биргу по имени Мария Борг.

Писцы работали в небольших отсеках в крытой части рынка. Сидя на скрипучих стульях и склонившись над хлипкими деревянными столиками, они быстро царапали перьями по плотному пергаменту. За несколько асперов они писали письма, готовили бумаги для договоров и закладных. Если клиент знал, что хочет сказать, писцы писали под диктовку, в противном случае сами придумывали нечто сообразное обстоятельствам. Одни славились цветистым слогом, другие – изысканным почерком. Иби сказал Нико, у какого писца он видел Мехмеда, поэтому Нико пошел к другому, сидевшему подальше.

– Прочитай мне это, – попросил Нико.

Писец нахмурился и склонился над пергаментом.

– Это письмо от твоей любимой, – с улыбкой взглянул он на мальчика. – Или от твоего отца?

– Моего брата.

– Ему несказанно повезло!

– Просто скажи, о чем там говорится!

Письмо было адресовано некоему торговцу в Тунисе: «Мне так не хватает тебя, считаю дни до нашей следующей встречи. О любимый, поспеши же, ибо в твое отсутствие время тянется невыносимо долго». Далее шли цветистые заверения в любви и страсти, а затем игривый фрагмент, заставивший Нико покраснеть: «Иначе мне придется искать услады в объятиях раба-мальчишки, о памяти которого писала тебе, ведь скоро его мужественность расцветет. Мальчишка и сейчас доставляет мне великое удовольствие, но мне нужен не он, а ты. А.».

Дрожащими руками Нико забрал письмо у писца и вручил ему монету. Теперь он понял, почему госпожа не разрешала Мехмеду пользоваться услугами домашнего писца. Иби рассказывал Нико о ее любовных похождениях, и если такое письмо найдут, то ее запихнут в мешок и выкинут в море. Не стоило вообще трогать это письмо, эти дела его совершенно не касались, зря Иби вообще рассказал ему о нем. Вернуть его на место теперь будет дьявольски сложно.

Уже почти дойдя до дому, Нико вдруг замер, осознав, что все может быть совсем не так, как ему сначала показалось. С чего бы вдруг Амира доверила Мехмеду такое письмо? Дело было крайне опасное, почему она не послала к писцу кого-нибудь из своих служанок? Нико понял, что не очень много знает о ее любовниках, но симпатии к Мехмеду она точно не питала. И тут до мальчика дошло: она не писала этого письма! Это все придумал Мехмед или писец по его просьбе. Он завидует тебе, сказал ему Иби. Его красота начинает увядать, и уже ходят разговоры, что ты займешь его место. Да и сама Амира предупреждала Нико, что нужно быть осторожным.

Да, Мехмед собирался использовать это письмо против Нико, чтобы настроить хозяина против него.

Сначала Нико хотел просто уничтожить письмо, ведь совсем скоро они с Леонардусом окажутся очень далеко отсюда. Но дело было не только в нем. Если он прав в своих подозрениях, Мехмед решил навредить не только ему, но и Амире. Госпожа была добра к Нико. Дать возможность Мехмеду и дальше строить против нее козни, бросить ее на произвол судьбы было бы непростительным поступком.

Но вдруг его догадки неверны? Вдруг письмо действительно написала госпожа? Иби предупреждал его, что Амира тоже может быть жестокой и мстительной. Если Нико ошибается, то поставит на кон свою жизнь. Амира говорила ему, что он должен проявлять хитрость, но она была несвойственна Нико от природы.

Как бы то ни было, он решил рискнуть и поговорить с госпожой. Амира мрачно улыбнулась, когда Нико пересказал ей содержание письма, и произнесла:

– Ты правильно поступил, Нико.

Чувствуя, что его власти скоро придет конец, Мехмед собирался вручить письмо Фаруку, заявить, что госпожа изменяет ему, и таким образом избавиться разом и от Амиры, и от Нико. Его дни в спальне Фарука в любом случае были сочтены, но хозяин щедро вознаградил бы его за такую информацию.

– Что же нам делать, госпожа? – спросил Нико. – А вы можете приказать Аббасу… – начал он, но тут же осекся, придя в ужас от собственных мыслей.

– Шелковый шнурок пришелся бы как нельзя кстати, – кивнула Амира. – Но куда приятнее будет обернуть оружие Мехмеда против него самого, а потом мой супруг сам решит, как закончит дни этот аспид. Муж подходит к таким делам исключительно серьезно. Вот что мы сделаем, – после недолгого размышления сказала она, – ты пойдешь к писцу и попросишь его написать другое письмо.

Немного подумав, Амира надиктовала Нико письмо, из которого следовало, что Мехмед собирался обокрасть хозяина. Они вместе посчитали количество слов в первом письме и сделали так, чтобы оно совпадало со вторым.

– Скажи писцу, что письма должны выглядеть совершенно одинаково!

– Неужели Мехмед не заметит подмены?

– Он глупец и невежда, читать он не умеет. К тому же он не станет рассматривать письмо, прежде чем вручить моему мужу. Хотела бы я увидеть выражение его лица, когда он поймет, что собственноручно вручил моему супругу свой смертный приговор. А теперь поспеши! Сообщи, когда вернешься, я отвлеку Мехмеда, и ты спокойно пройдешь в его комнату и вернешь письмо на место.

Новое письмо действительно с виду было неотличимо от старого, даже красивая вязь в конце выглядела точно так же. Нико вышел из комнаты Мехмеда, крайне довольный своей хитростью, спокойный за судьбу госпожи, и тут три пушечных залпа нарушили вечернюю тишину и радость Нико. Тройной залп означал, что в гавань вошло какое-то важное судно. Мальчика охватил ужас, ноги подкосились от страха. Почему-то он думал, что такой залп прозвучит лишь после того, как он сбежит отсюда.

Молясь про себя, чтобы это оказались корсары, Нико залез по лестнице на черепичную крышу и выбрался на террасу, откуда открывался вид на гавань. Да, вот она. Огромная торговая галера с каждым взмахом весел неумолимо приближалась к берегу. Нико не мог разглядеть название судна, но это было и не нужно.

Тройной залп. Хозяин вернулся.

Фарук направится домой не сразу, сначала ему нужно было нанести обязательный визит вежливости бею и вручить тому щедрые дары из удачного путешествия, поэтому у слуг было несколько часов на подготовку. В доме забурлила жизнь: тут же забили барана и развели огонь в печи, повсюду расставили свежие цветы и благовония в серебряных подставках. Сменили постельное белье, трижды выбили пыль из всех ковров. Иби занялся садом, повар – котлами с кушаньями, Мехмед – Нико, а Юсуф – всеми приготовлениями.

Зная предпочтения своего отца, Юсуф отправил Нико в бани, где его пропарили, промассировали, вытерли и одели в чистую одежду. Мехмед дал ему духи, но Нико отнесся к подарку с подозрением. Последнее время он стал замечать, что Мехмед был противоестественно расположен к нему, практически благоволил. Нико решил, что это естественное сочувствие пастуха, ведущего ягненка на заклание, потому что Мехмед рассчитывал, что письмо сделает все за него.

Наконец наступил вечер, и Эль-Хаджи Фарук прибыл домой. Сначала он встретился наедине с Юсуфом, и они отужинали вдвоем. Весь дом слышал гневные крики хозяина. Видимо, в путешествии не все прошло гладко, и Фарук пребывал в мрачном настроении. Нико понимал, что это плохой знак, и разволновался еще больше. Они с Мехмедом вместе прислуживали господам за ужином. Фарук не обращал на них внимания, читал нотации Юсуфу и много пил из серебряного графина с вином. Когда рабы унесли со стола посуду, Фарук взглянул на Нико и сказал:

– Придешь, когда я закончу с Юсуфом.

– Да, господин, – ответил Нико, понимая, что Мехмед слышит их разговор.

Нико и Мехмед унесли блюда с остатками еды из комнаты. Нико уже достаточно хорошо выучил арабский, чтобы понимать даже быструю речь, и спросил у Мехмеда:

– Господин уезжает завтра утром?

– Да, – задумчиво кивнул Мехмед. – Юсуф навлек на себя гнев хозяина, пустив на самотек важное дело, и теперь хозяину придется ехать в Бон. Похоже, у тебя будет всего одна ночь, чтобы произвести на него благоприятное впечатление, и тогда он наверняка возьмет тебя с собой.

Эта новость потрясла Нико, потому что он оказался в совершенно безвыходном положении. Если господину все понравится, то он заберет его с собой в Бон и Леонардус уплывет без него. Если же не понравится, у Иби появится новый компост для удобрения сада.

Мехмед осмотрел Нико со всех сторон, готовя его к дебюту.

– У господина очень переменчивые вкусы, как и настроение. Делай, что он скажет. Угадывай его желания. Следи, чтобы ему не хотелось отдохнуть, – инструктировал его Мехмед, заходя ему за спину, поправляя воротник и приглаживая волосы. – Повернись ко мне и подними руки: тебе надо поправить рубашку.

Нико не заподозрил неладного и сделал, как ему приказали. Он послушно повернулся и поднял руки, и тут Мехмет размахнулся и со всей силы ударил Нико дубинкой ровно между ног. Мальчик застонал и упал на пол, держась руками за пах.

– Думаешь, ты умнее меня? – прошипел, наклонившись к нему, Мехмед, и через пелену слез и боли Нико увидел у него в руках письмо. – Думаешь, у меня нет друзей-писцов? Ты пропал, дурень! – Мехмед схватил Нико за воротник и привлек к себе. – Ты уже заставляешь хозяина ждать. Где твое чувство долга? Ты разочаровываешь его в первую же ночь! Аллах мне свидетель, ты жалкое существо! – процедил он, спрятал дубинку под одеждой и вышел из комнаты.

Нико с трудом справлялся с волнами тошноты. Он встал на четвереньки, его несколько раз вырвало, и каждый спазм выворачивал его наизнанку. Вытерев рот рукавом рубашки, он заметил пятна крови и понял, что прикусил язык.

Нико осторожно залез рукой в штаны, пытаясь понять, что произошло, но даже от самого легкого прикосновения там все горело огнем. Мальчик застонал, со лба градом лил пот. Он с трудом сел и стащил штаны. Одно яичко распухло и стало размером со сливу. Кожа на крайней плоти натянулась и блестела, переливаясь синевато-красным. Зрелище было жуткое, удар пришелся и по мошонке, и по пенису, все опухло, казалось, что вены вот-вот лопнут. Нико заскулил, мечтая умереть на месте.

– Нико! – раздался голос Эль-Хаджи Фарука.

Мальчик медленно поднялся на ноги – каждое движение причиняло нестерпимую боль. Задыхаясь, он оперся рукой о стену.

– Нико!

У Нико дрожали руки, в ушах звенело от боли, но он вытер слезы и, превозмогая себя, отодвинул ковер, закрывавший вход в покои хозяина.

– Где ты был? – рявкнул тот из угла столовой. – Я уже давно зову тебя!

Нико понял, что господин изрядно пьян. Возможно, в этом ключ к его спасению.

– Прошу прощения, господин.

– Налей мне! – протянул ему бокал Фарук.

На дрожащих ногах Нико подошел к графину. Желудок сводило, кожу покрывал липкий пот. Мальчик налил вино, пытаясь не застонать, и заставил себя улыбнуться.

– От тебя несет рвотой! – с отвращением поморщился Фарук.

– Произошел… несчастный случай, хозяин. Я не успел переодеться. Если пожелаете, я сделаю это прямо сейчас!

– Юсуф говорит, что у тебя сплошные несчастные случаи – и сплошные оправдания!

– Я исправлюсь, господин! Мое единственное желание – доставить вам удовольствие!

– У тебя будет шанс попробовать, когда расскажешь, что видел на верфях. Завтра поедешь туда со мной и моим писцом, и тот все запишет.

– Запишет, господин? А что бы вы хотели записать?

– Подробное описание построения корпуса корабля! Как этот чертов мастер делает корпуса!

Нико вспомнил слова Леонардуса: «Когда они наконец спросят тебя, скажи, что ничего не знаешь, а если выдашь им информацию слишком быстро, они сразу заподозрят неладное». Нико напряженно думал. Именно сегодня ему очень не хотелось навлечь на себя гнев Фарука и попасть под розги. Или как раз сегодня?

– Я жду, мальчишка!

– Я ничего не знаю о таких вещах, господин, но я научился работать рубанком и стругом! Я могу сделать…

– Держишь меня за идиота?! Тебе сказали наблюдать за всем! Юсуф говорит, что ты был в мастерской, когда мальтийский дьявол строил корпус! Держал линейку и записывал числа вместе с мастером! Ты же мальчик, который ничего не забывает!

– Да… да, я помогал ему, это так, господин, но я не обращал внимания на числа… Я не знал, что это важно. Я ведь не учился в школе и не могу…

– Довольно! – побагровев от ярости, прорычал Фарук. – Завтра увидим, что ты помнишь, а что – нет. Рубанок, говоришь? Прекрасно, посмотрим, как рубанок сделает тебя более разговорчивым.

К облегчению Нико, господин сменил тему, но дальше все стало еще хуже.

Мехмед всегда выставлял Нико как неловкого и неуклюжего, но сейчас Нико было так больно, к тому же он так волновался, что действительно вел себя ужасно. Все валилось у него из рук. Сначала он пролил вино, потом поспешил вытереть пятно, но случайно уронил свечку, которая подпалила подушку, и та чуть не загорелась. Уронил абрикос в меду на пол. Каждое поручение господина давалось ему с невыносимым трудом, а каждая очередная ошибка приводила Фарука во все более дурное расположение духа.

Эль-Хаджи постоянно прикладывался к бокалу. Нико подливал ему вина, надеясь, что господин напьется и уснет, но Фарук умел пить не хуже Леонардуса. Он был то добр, то груб, бесконечно рассказывал о султане и Блистательной Порте, о торговле и коврах, о торговце-пройдохе из Орана. Смеялся над шутками, которые даже не мог толком вспомнить, чтобы пересказать. В основном говорил сам с собой, а иногда задавал Нико вопросы, на которые тот ну никак не мог ответить. Нико попробовал рассказать ему историю, но Фарук только замахал на него руками, давая понять, что истории ему неинтересны. Дважды Нико просил позволения уйти, и дважды Фарук ему отказывал.

Свечи уже догорали, когда настроение Фарука резко переменилось, и он смерил Нико долгим пристальным взглядом.

– Ты, может, и ловок, как калека, – пробормотал Фарук, – но, пророк мне свидетель, твое лицо прекрасно! – Он схватил Нико и притянул его к себе, мальчик застонал от боли, но Фарук даже не заметил. – Раздень-ка меня!

Фарук будто оцепенел. Задыхаясь, Нико с трудом раздел его, и тот застонал. Перевернувшись на живот, он приказал Нико потереть ему спину. Нико послушно принялся растирать спину господина, надеясь, что Фарук расслабится и уснет, но тот вдруг перевернулся, схватил Нико за плечи, стащил с него рубашку и принялся гладить Нико по спине. Если бы не побои Мехмеда, Нико было бы просто щекотно, но сейчас любое прикосновение вызывало боль. Прикусив губу, Нико принялся молиться про себя.

Фарук схватил Нико за бедра, потом за ягодицы. Его прикосновение было совсем не ласковым. Сжав зубы, Нико пытался придумать, что сказать, что сделать, как сбежать, но рука Фарука уже добралась до его промежности и нащупала набухший под тканью член. Приняв это за знак возбуждения, Фарук застонал от удовольствия и сжал его.

Нико не смог вынести этого и закричал. Он откатился от хозяина, стеная от боли и отчаяния. Фарук посмотрел на него сначала с удивлением, потом со злостью:

– Что?! – Сев на подушках, он ударил Нико по спине, содрал с него одежду и снова привлек к себе.

Каждое прикосновение причиняло Нико невыносимую боль, но его протесты только злили Фарука еще больше, приводя его в ярость. С трудом он встал на колени, намереваясь взять непослушного мальчишку силой. Но что-то во взгляде Нико, в тоне его криков мешало ему. С каждой новой попыткой Нико лишь еще сильнее скулил и пытался отползти, с ужасом глядя на хозяина.

– Ублюдок! – выругался Фарук. – Мальтийская свинья!

– Прошу вас, – прошептал Нико, прикрываясь от ударов. – Вы не понимаете, я болен!

Но тут на него обрушился град ударов по голове и плечам.

– Юсуф! – взревел Фарук. – Юсуф! Мехмед! Кто-нибудь!

– Отец? – спросонок моргая, тут же ворвался в комнату Юсуф.

– Что за дьявол вселился в этого мальчишку! От него никакого толку! Пусть ему всыплют как следует! – Покачиваясь, Фарук поднялся на ноги, схватился за стену и плюнул на корчившегося на полу Нико. – Не просто всыплют! Палками по пяткам! Да! Двести ударов, слышишь меня?

– Конечно, отец… двести ударов? Это убьет его… Как минимум он уже не будет ходить…

– Делай, как я говорю! Двести ударов в течение двух дней! Медленно, растягивая удовольствие! Я хочу знать все его тайны. Потом продай его. Хоть задаром отдай, если придется, мне плевать! Отправь его в карьеры! Или на галеры! Просто избавься от него, слышишь меня? Избавься от него! – крикнул Фарук, попытался пнуть Нико ногой, но споткнулся и упал на подушки. – И пришли мне Мехмеда! Мне нужно… Мехмед, Мехмед! – простонал он, закрыв глаза и откинувшись на подушки.

– Сию секунду, отец! – поклонился Юсуф, схватил Нико и вытащил его из комнаты.

Во дворе Юсуф крикнул Аббаса, который появился из темноты и увел Нико за собой по коридору. В темноте Нико смутно различил Мехмеда и взглянул на него. Мехмед усмехнулся и ушел в покои Фарука.

Аббас отвел Нико в одну из бань в дальнем конце двора – заброшенную купальню. Мавр запер дверь на ржавый засов и ушел.

Нико скорчился на кафельном полу. Через некоторое время он пошевелился, пытаясь найти более удобное положение. Он заполз в угол, перевернулся на спину, поднял ноги, уперся ими в стены и ощутил облегчение, когда кровь наконец отхлынула от промежности. В тишине послышалось шуршание крыс. В ужасе Нико повернулся на звук, но крысы уже скрылись во мраке. Они наверняка чуют страх и беспомощность, подумал Нико. Он знал, что крысы инстинктивно чувствуют слабость, и боялся, что они сгрызут его яички, привлеченные запахом крови. Однажды Нико видел, что они сделали с козленком, который попал в капкан и истекал кровью. Крысы пришли ночью, и он все еще помнил окровавленные останки, которые обнаружил наутро. Прикрыв руками промежность, Нико начал молиться, добавив к длинному списку врагов, которых он просил покарать, еще и крыс. О том, что ждет его утром, Нико пытался не думать. Ему было хорошо известно, что такое палочные удары. Но сильнее, чем боль и страх, его мучила мысль о том, что Леонардус уплывет через два дня, а Нико останется здесь. Он знал, что не сможет прожить всю жизнь рабом, сражаясь с Мехмедом и крысами. Если сбежать не получается, лучше умереть.

Посреди ночи он проснулся от шума и замахал руками от ужаса, боясь, что это крысы.

– Нико! – донесся шепот. – Нико! Ты жив?

– Иби! – с облегчением воскликнул Нико. – Да, жив.

Он опустил занемевшие ноги на пол, перевернулся и встал на колени, пытаясь подняться. Между ног все еще пульсировала боль, но уже стало полегче, и теперь он мог двигаться. С трудом поднявшись на ноги, он подошел к окну. Нико едва доставал до низа окна, поэтому встал на цыпочки и увидел шевелюру Иби в лунном свете. Иби подошел ближе и взял Нико за руку:

– Ты в порядке?

– Кажется, да. Они… Мехмед… побил меня. – Он быстро объяснил другу, что с ним сделал Мехмед.

– Ох, как жаль, дружок! – присвистнул Иби. – Это я во всем виноват, дал ему перехитрить себя. Да будь я проклят… Кстати, я тебе кое-что принес, – добавил он, протягивая в окно сверток. – Это от повара, говорит, что тебе понравится больше, чем сладости.

– Еда? Я не могу есть, у меня живот…

– Это лекарство называется опиум. Съешь то, что я тебе дал, утром, на рассвете, до того, как за тобой придут. Съесть надо целиком. И тогда будешь витать в облаках… пока тебя не заберут.

На самом деле повар сказал, чтобы Нико ел по кусочку в течение десяти дней – принятая за один раз, такая доза убила бы его. Но Иби своими глазами видел, что делается со взрослым мужчиной после двухсот ударов по пяткам, поэтому решил, что опиум – куда более гуманный способ, которым его юный друг сможет уйти из жизни.

– Понял меня? Доверься мне. Съешь все до конца.

– Хорошо, – положив пакет на пол, пообещал Нико. – Иби?

– Да.

– Как ты думаешь, рыцари когда-нибудь освободят меня?

– Обязательно!

– Вот и я так думаю. А Леонардус говорит, что не будет этого никогда.

– Мастеру Леонардусу очень не повезло в жизни. Не слушай его.

– Надеюсь, они придут за мной сегодня.

– Если бы я был верующим, то возносил бы молитвы, чтобы так оно и было!

– Я боюсь того, что будет завтра, – сжал его руку Нико.

– Все не так плохо, как рассказывают, – соврал Иби, пожимая мальчику руку в ответ. – Главное, съешь все до конца, слышишь меня? Так тебе будет легче. Ты ничего не почувствуешь. А теперь мне пора идти. До встречи, друг мой, да пребудет с тобой твой Бог в этот день! – с жаром сказал он и ушел.

Нико провел долгую ночь в наполненной кошмарными видениями горячке. Ему повсюду мерещились злые глаза дьявола: корсары на скалах, блеск их глаз в катакомбах, когда они схватили его, глаза ведьмы в трюме галеры, которая навела на него порчу. Невидящие глаза черепов на пиках на городских стенах. Глаза Фарука – жуткие янтарные глаза, блестящие от алкоголя и ярости. А еще, намного ближе, красные глаза крыс, терпеливо ожидающих, когда он заснет. Он метался, стонал и мучился вопросом, в какой именно момент Господь Бог забрал его из мира живых и оставил в мире мертвых.

Юсуф совершил омовение, преклонил колени на шелковом коврике и произнес молитву. Повар принес ему легкую закуску из кускуса и фруктов, но Юсуф даже не притронулся к блюду, потому что не был голоден. Положив в карман испанские клещи и нож, он пошел допрашивать Нико, ни капли не сомневаясь, что разговорить того не составит труда. Юсуф предпочел бы подвергнуть пыткам не его, а самого корабельных дел мастера, но отец всегда запрещал ему делать это, поскольку был уверен, что ничего не выйдет, – главное, чтобы Леонардус продолжал строить ему корабли. Мальчишка стал для них редкой возможностью, но Юсуф хорошо понимал, что крутой нрав отца может уничтожить эту возможность, а вместе с ней и самого мальчишку. Но что бы там ни думал Юсуф, он никогда бы не осмелился ослушаться отца.

Войдя в соседнюю с кухней комнату, Юсуф зажег лампу. Соломенный тюфяк оказался пустым. Рассердившись, что Нико переместили, не поставив его в известность, Юсуф позвал повара, но тот ничего не видел. Тут появился Аббас, как всегда с пустым взглядом и ничего не говорящим выражением лица. Юсуф допросил немого великана. Да, кивнул Аббас, он весь вечер был на своем посту у ворот. Нет, покачал головой он, мальчика не видел.

Разбудили всех жен и слуг, перевернули вверх дном все комнаты. Нико нигде не было. Юсуф вышел из ворот, обошел дом по проулку с той стороны, где обычно ночевал Нико. Иби еще спал – один, если не считать кур, а когда его разбудили, поклялся, что мальчика не видел. Юсуф знал, что кто-то из них лжет. После палочных ударов Нико не смог бы без помощи перелезть через стену, а ворота надежно охранялись – ну разве что мальчишка отрастил крылья и научился летать. Быстрая жестокая порка садовника результатов не дала.

Поиски продолжились на близлежащих улицах. Мальчишка не мог уйти далеко. Юсуф с Аббасом обыскивали все подворотни и проулки подряд, а Юсуф все спрашивал себя: куда мог отправиться Нико? Может быть, у него появились какие-то знакомые в городе, которые были готовы спрятать его у себя? Возможно, но маловероятно. Или он отправился к каким-то знакомым за городскими воротами? Но они запирались на ночь и надежно охранялись. Оставалась только верфь. Там было множество мест, где Нико мог спрятаться. Да, решил для себя Юсуф. Раненое животное обычно прячется в хорошо знакомых местах. Приказав Аббасу завершить поиски в близлежащих районах и еще раз прочесать весь дом, Юсуф поспешил по темной улице в сторону гавани. У ворот он увидел стражников, которые спали у тлеющих углей костра, плотно завернувшись в бурнусы, чтобы отогнать ночную прохладу. Он заорал так громко, что они тут же вскочили и распахнули ворота перед хозяином.

– Где мальчишка? – прорычал Юсуф. – Где Нико? Видели его?

– Конечно же нет, господин! – в ужасе ответил один из стражников. – Вряд ли он пришел бы в наши сны.

– С тобой разберемся завтра! – оттолкнул его с дороги Юсуф.

Юсуф был зол, но понимал, что торопиться ему некуда. Сбежать Нико все равно не удастся – не может же мальчишка угнать галеру. Его волновало только то, что побег Нико выставит его в дурном свете перед отцом. Разослав стражников обыскивать верфь, Юсуф приказал им:

– Внимательно смотрите под ноги! Скорее всего, мальчишка передвигается ползком.

Тургут был имамом на своем корабле. Пять раз в день он вел молитву для всей команды. Зрелище было впечатляющее. Все весла в один миг замирали, суета и шум затихали, и над всеми кораблями воцарялся глубокий покой. Капитаны и их команды простирались везде, где могли найти место, и слова их молитвы плыли над морем прямо в Мекку.

Тургут никого не пытался обратить в свою веру. Он рассказывал Нико простыми, но искренними словами о рае, который ждет истинно верующих после смерти.

– Многие имена из Корана тебе знакомы, – говорил он Нико. – Ной и Авраам, Адам и Моисей. Даже Иисуса в Книге считают святым человеком и пророком, – добавил он, держа Коран обеими руками. – Каждое слово этой Книги – слово Божие, переданное Мухаммеду ангелом Джабраилом.

– Все, что там написано, – ересь. Так говорил отец Сальваго.

– Все, что там написано, – благодать, – терпеливо ответил Тургут. – Благодать и бесконечная красота Господа, который учит нас, что все люди равны перед Ним. С этих страниц Его голос говорит с нами прекрасной поэзией, этот голос провозглашает нам законы вселенной таким языком, что понятен даже простому бедуину.

– Все равны перед Ним? – фыркнул Нико. – И даже рабы, которые прикованы к веслам вашего корабля?

– Человек может прожить жизнь раба или господина в зависимости от того, что предначертано ему Аллахом в книге его жизни. Но не цепи или их отсутствие возвышает человека над другими, а сила и чистота его веры. Последователи учения Мухаммеда равны между собой. Даже сам султан склоняется перед Господом.

– Как и император Карл перед Христом.

– Да, но Карл правит миром, где удел человека определяет его происхождение, а не вера. За столом Аллаха есть лишь один пир, и он в равной мере доступен для всех, кто верует.

Такие разговоры они время от времени вели на протяжении всего путешествия. Нико слушал Тургута, иногда отвечая словами, услышанными от отца Сальваго, иногда – молчанием. К дискуссии, в которой у него не было своего понимания, он относился не вежливо, а скорее отстраненно. Эти рассуждения просто-напросто мало его интересовали, и он уставал от бесконечных словесных фокусов Тургута.

Как-то вечером, на входе в Мраморное море, когда они уже приближались к Константинополю, Тургут рассказал Нико о своих намерениях. Они уже поели – ужин был простой, но очень вкусный: хлеб и жареный цыпленок. На десерт Тургут нарезал яблоко и протянул один ломтик Нико. Он часто вел себя подобным образом, никогда не становясь рабом условностей.

– Я много думал о твоей судьбе, Нико Борг, и долго молился об этом. Не случайно ты оказался один посреди открытого моря, где я, волей Аллаха, нашел тебя. Полагаю, что по воле Аллаха тебе следует дать шанс увидеть свет единственной истинной веры. Когда мы прибудем в Стамбул, я собираюсь представить тебя на службу султану, который может принять тебя в дар, а может отказаться. Сначала тебя оценят его френологи, хотя я не сомневаюсь, что они скажут. Однако для этого ты должен надеть тюрбан и произнести слова: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его». Ты должен сказать эти слова по собственной воле и без принуждения. Никого нельзя силой заставить встать на путь истинной веры. Свет этого пути должен воссиять в твоем сердце, искренне и честно.

– На службу к султану? Что вы хотите этим сказать?

Тургут объяснил Нико, что такое девширме, или дань, выплачиваемая султану раз в несколько лет христианскими мальчиками, которых посланники султана доставляли ему со всех уголков его огромной империи. От сорока семей выбирался один мальчик, самый крепкий и умный, а также добровольно принявший ислам. Большинство становилось янычарами, элитными войсками султана, и лишь немногие, самые одаренные, – дворцовыми пажами. Они обучались в дворцовых школах, где узнавали все, что нужно для того, чтобы управлять империей от имени султана.

– Но таких детей находят не только с помощью девширме. Иногда их находят в чистом поле или, – улыбнулся он, – в открытом море. Как бы то ни было, для султана такой ребенок куда важнее, чем целый трюм, набитый слитками серебра!

Нико нервно сглотнул, пытаясь понять, что все это значит.

– Надеть тюрбан и повторить… эти слова. И тогда я стану мусульманином? – спросил он.

– Да. Я знаю, тебя это очень беспокоит. Но все же доверься старому опытному человеку. Когда ты перейдешь на службу к Аллаху, то примешь ислам сердцем и душой. Ты слишком умен, чтобы не сделать этого.

– Что со мной будет, если я откажусь? – с дрожью в голосе поинтересовался Нико, глядя на море.

– Мне не нужен христианский раб, даже такой умный, как ты. А если бы и был нужен, то грешно тратить твои таланты на ведение моего хозяйства с его скромными нуждами. Ты сын корабельных дел мастера, и я не сомневаюсь, что однажды ты и сам станешь талантливым мастером. Солдатам Аллаха на земле нужны корабли, но у меня, к несчастью, нет своей верфи, куда я мог бы тебя нанять. Я покупаю свои галеры или отбираю их у неверных на море, посему ты останешься со мной до моего возвращения на Варварийский берег. В Алжире есть верфь, где я покупаю свои лучшие галеры. Я продам тебя ее хозяину Фаруку. Станешь служить ему верой и правдой, и он будет хорошо с тобой обращаться. Он не лучший из мусульман, но строит прекрасные корабли и даст тебе будущее во многом куда лучшее, чем того заслуживает неверный.

Нико постарался ничем не выдать своего шока и с напускной бравадой сказал:

– Лучше я умру, чем стану рабом.

– Благородное решение, но твоя жизнь и твоя смерть в руках Аллаха, – уважительно кивнул Тургут. – Лишь истинная вера в Него сможет по-настоящему освободить тебя. Что же до рабства, ты скоро узнаешь, что все люди в этом мире рабы – рабы своего происхождения, своей любви к богатству или власти. Вопрос только в том, рабом чего станешь ты. Раб в услужении у султана, раб, который учился в дворцовой школе, может стать всем на этой земле, кроме разве что султана: генералом, адмиралом или судьей. Губернатором провинции или даже великим визирем. Таков просвещенный путь, Нико. Таков путь османов.

– Я видел, что сделали с рабами с далматинских кораблей, которые предали свою веру, – возразил Нико.

– Они предали не ту веру.

У Нико голова раскалывалась – настолько болезненно давался ему этот выбор.

Предать Господа!

Действительно, сейчас мальчику казалось, что Бог ужасно далеко. Очень долго Нико думал, что Он глух к его бесконечным молитвам.

Совершивших смертный грех ожидает пламя ада, говорил отец Сальваго. Даже Нико знал, что самый тяжкий грех – отвернуться от Господа, истинного и единого.

Гнев Божий и правда ужасен, каждую неделю объяснял прихожанам Сальваго на простом и понятном им языке. Наверное, и целой вечности не хватит, чтобы подвергнуть меня всем пыткам, мучениям и проклятиям, если я поступлю так, как предлагает Тургут, подумал Нико.

Он не мог представить себя мусульманином. Единственными мусульманами на Мальте были рабы ордена. До встречи с Тургутом Нико видел ислам только в Алжире, и тот показался ему миром нетерпимости и жестокости. Мусульмане казались ему грубыми, хотя Нико не понимал, связано это с религией или с национальностью арабов. К тому же ислам казался ему непростым: молитвы пять раз в день, пост на протяжении целого месяца Рамадана. Нико не раз постился во время голода, и это его не особенно пугало.

Нет. Несмотря на покой, который он ощущал рядом с Тургутом и его простой верой, Нико был христианином. Он мало что знал о религии, но его Бог был его Богом, даже если иногда казалось, что Он забыл свое дитя.

Потом Нико стал думать о том, что беспокоило его еще больше. Он очень хотел служить Господу, но как это сделать, если умрешь? Нико, конечно, очень боялся Господа в следующей жизни, но Эль-Хаджи Фарука в этой жизни он боялся еще больше. Единственным важным вопросом было, как сбежать. Из Алжира и от дьявола Фарука сбежать не удастся, а вот из Константинополя и от дьявола-султана – возможно.

Единственный шанс на будущее – принять предложение Тургута.

Он думал над тем, что сказал Леонардус. В жизни человека наступает время, когда ему приходится выбирать между тем, что правильно, и тем, благодаря чему можно остаться в живых. Не такой уж и плохой выбор, подумал Нико, может быть, оттуда и правда удастся сбежать.

Именно в Алжире он впервые понял, что умнее многих других людей, даже взрослых. Он не понимал, как так вышло, но точно знал, что это так.

Значит, он притворится.

Он заключит тайный пакт с Богом. Сделает то, что необходимо, чтобы спасти свою шкуру. Наденет мусульманский тюрбан и произнесет нужные слова, но не всерьез. Днем будет кланяться Аллаху на коврике и шевелить губами, вознося Ему хвалу. Ночью, в постели, станет молиться Богу. Настоящему Богу, а не этому самозванцу.

Одурачить придется других людей. Они же с Богом будут знать, как обстоят дела на самом деле.

А потом настанет день, когда он сбежит. Он вернется на Мальту и присоединится к ордену в его крестовом походе против этих нечестивцев.

Да, план хороший. Все должно получиться.

Тургут внимательно наблюдал за Нико. Он ничего не знал про историю с Эль-Хаджи Фаруком, но при этом не был настолько глуп, чтобы полагать, что у мальчика действительно есть выбор. Когда душа столь юна, рассуждал он про себя, это не важно. Нико много чего знает, это правда, но ему неизвестна истинная мудрость. Так попугай может повторять ругательства, но при этом не ругаться. Их священники внушили мальчику ложные слова, но он их пока не понимал. Для него это были просто слова, которые не успели затуманить его ум. Его душа все еще восприимчива и подвижна.

Нико придет к свету Аллаха. Тургут в этом ни секунды не сомневался. Сначала мальчик просто притворится. В этом корсар тоже не сомневался, но ему и этого было вполне достаточно.

– Я жду ответа! – сказал он с притворным нетерпением.

Нико посмотрел в теплые, ласковые глаза наемного убийцы Аллаха – в глаза, которые так внимательно оценивали его. Нико выдержал его взгляд не дрогнув. Тебе кажется, что время на твоей стороне, что в итоге все будет так, как этого хочешь ты. Ошибаешься, отродье Сатаны. Я одурачу тебя. Одурачу всех вас и буду делать это до самой твоей смерти, пока ты не падешь от моей руки!

– Мне больно признавать это, но я понимаю, что мой Бог оставил меня. Не могу отрицать того, что сам Аллах привел вас мне во спасение. Я с радостью приму Аллаха в свою жизнь, потому что Он не забыл обо мне. Я перейду в вашу веру и сделаю это добровольно.

Старик и мальчик, оба довольные тем, что обман удался, выпили по чашечке крепкого сладкого кофе.

На следующее утро, перед рассветом, Тургут послал одного из членов команды на мачту, чтобы тот выступил муэдзином. Матрос повернулся лицом на восток, потом на запад, север и юг, и из его уст полилась поэзия ислама, разносясь далеко над морем: «Аллах велик! Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его! Молитесь! Молитесь, и будете спасены! Аллах велик! Нет Бога, кроме Аллаха!»

Тургут намотал на голову Нико тюрбан, окропил его руки, ноги и лицо морской водой из ведра, а потом сказал:

– Это утренняя молитва, салят аль-фаджр. Во время каждой из пяти ежедневных молитв ты должен отдавать свою душу Аллаху, а все остальное – султану, Его наместнику на земле. Забудь свое прошлое, ибо его больше нет. Будь преданным слугой своим новым хозяевам, и наградой тебе станет рай. Но если предашь их, даже смерть не избавит тебя от вечных мучений!

Тургут опустился на колени на молитвенный коврик. Нико с бешено колотящимся сердцем последовал его примеру. Тургут взял в руки саиф, небольшой ятаган с ручкой из серебра и латуни, инкрустированной черепаховыми пластинами и кораллами. На лезвии были выгравированы стихи из Корана. Острие этого лезвия принесло смерть бесчисленным врагам Аллаха, а теперь указывало в сторону Мекки.

– Бисмилляяхир-Рахмаанир-Рахиим, – произнес корсар низким и благозвучным голосом. – Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, – повторил он и кивнул Нико, что теперь пришла его очередь.

– Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его, – произнес Нико.

Тургут взялся левой рукой за правое запястье, коснулся лбом коврика и начал читать Аль-Фатиху, первую, открывающую суру Корана:

– Хвала Аллаху, Господу миров, милостивому и милосердному. Владыке Дня воздаяния!

Нико коснулся лбом коврика и повторил все слова. В кулаке он сжимал монетку Марии, а про себя добавлял слова своей молитвы:

Отец наш, сущий на небесах!

– Тебе одному мы поклоняемся и Тебя одного молим о помощи.

Прости меня, Отец наш, я вынужден сделать это!

– Веди нас прямым путем, путем тех, кого Ты облагодетельствовал, не тех, на кого пал гнев, и не заблудших.

Они могут заставить меня склониться, о Господи, но они не смогут заставить меня верить!

Я не стану поклоняться другому Господу, кроме Тебя. Эта монетка всегда со мной, и также Ты всегда в моем сердце! Прошу Тебя, дай мне сил и сохрани меня. Аминь!

Нико коснулся лбом палубы еще раз и встал. Тургут ласково посмотрел на него:

– Ты поступил мудро. Ты готов идти по пути, уготованному тебе Аллахом. Отныне нарекаю тебя… – Тургут ненадолго задумался. – Нарекаю тебя Ашой, Защитником Огня!

– Огня?

– Огонь – это Сулейман. Твой султан – человек, который зажжет в твоем сердце свет Господа.

– Я теперь мусульманин? – спросил Нико, не веря ни единому слову из услышанного и думая о том, как же все просто, этого совершенно недостаточно, чтобы считаться грехом.

– Не совсем. Сначала тебе надо научиться читать Коран, а еще пройти обрезание. Но все это случится, когда на то будет воля Аллаха.

– Обрезание? – недоуменно посмотрел на него Нико.

Тургут объяснил ему, что это такое, и Нико тут же начал думать, что перейти в другую веру не так просто, как ему показалось поначалу.

Однажды весенним утром Франциск I из рода Валуа приехал со свитой поохотиться в поместье де Врисов. Франциск был известен своей любовью к искусству и науке и обладал феноменальной памятью и любознательностью. Один из охотников спугнул большеглазого полоза, и король поразился размеру змеи. Кристиан сбегал в замок, а потом, запыхавшись, вернулся и гордо представил на обозрение короля свою двухголовую змею. Граф де Врис стоял за своим сюзереном ни жив ни мертв, а король искренне восхитился такому чуду и принял змею в дар от мальчика. Однако реакция короля не спасла Кристиана от выволочки на предмет его гадких увлечений, которую отец устроил ему вечером.

– Это не увлечение! – храбро спорил с отцом Кристиан. – Я много читаю, отец! Я хочу изучать медицину!

Сама идея показалась Арно такой кощунственной, что он решил, что сын шутит.

– Что за чушь, парень! Ты станешь рыцарем ордена Святого Иоанна!

Кристиан набрал побольше воздуха, расправил плечи, чтобы казаться выше, посмотрел в пылающие яростью глаза отца и заявил:

– Я не хочу!

– Мне нет дела до того, чего ты хочешь! – фыркнул Арно. – Представь себе, что все будут делать то, что хотят, а не то, что им велит Господь, отчизна или долг! Представь себе, какой воцарится хаос! Мужчине должно следовать по пути, избранному для него отцом! Твоя судьба была решена в тот день, когда ты появился на свет! Разговор закончен!

– Я не стану рыцарем, отец! – не сдавался Кристиан. – Я буду врачом!

– Врачом! – сурово повторил отец. – Ты сын графа, а не ножовщика! Не кузнеца, не бондаря! Не мясника и не змеелова, Господи прости! Ты де Врис! Зачем тебе хотеть стать простолюдином? Врачевание – занятие не для благородных! Врачи убирают поле боя! А де Врисы рождены, чтобы усеивать эти поля трупами!

Глаза Кристиана яростно сверкали, поэтому Арно закончил свою речь и от души отходил сына палкой. Потом бросил в огонь тетради Кристиана. Банки с образцами вылетели из окна его комнаты и вдребезги разбились о булыжники.

Если Кристиан и сделал какой-то вывод из этого разговора, то разве что один: нужно вести себя более скрытно. На верхнем этаже замка имелось множество проходов, соединявших между собой комнаты. Во все времена мальчишки, жившие в этом замке, играли там. Кристиан принес туда стол, заранее отпилив ножки, чтобы тот поместился. Места там было немного, но зато Кристиана никто не беспокоил, и он мог спокойно продолжать свои занятия при свечах. Уже через неделю в его убежище появилась дюжина новых банок и стопки исписанной бумаги. Отец ни о чем не подозревал, а следить за сыном более пристально у него не было возможности, поскольку, будучи на службе у короля, постоянно находился в разъездах. Графу всегда с избытком хватало битв, а его сыну – новых образцов.

Кристиану исполнилось одиннадцать, и началась его формальная военная подготовка. Лучшие фехтовальщики Франции, служившие под началом его отца, тренировали мальчика, оттачивая его рефлексы и инстинкты, которые у него имелись, хотя и не доставляли ему радости. Кристиан рос быстрым и сильным, имел талант к ратному делу, но сам предпочитал лезвия куда меньшего размера.

Его завораживал сам процесс вскрытия. В банках теперь появились кошачий мозг, коровий язык, заячьи почки и другие, куда более неприятные органы.

Однажды они с Бертраном услышали жалобный вой, доносившийся из амбара. Мальчики побежали туда и обнаружили собаку с наполовину оторванным ухом и окровавленным животом. Кто-то изрядно потрепал ее клыками или когтями. Собака дотащилась до амбара, чтобы спокойно умереть, и теперь лизала собственные кишки, вытаскивая их наружу еще сильнее.

– Должно быть, кабан ее так, – вздохнул Бертран, достал из ножен кинжал и уже собирался избавить несчастное животное от страданий, но Кристиан остановил его, вспомнив рисунок хирургической операции, виденный в одном из фолиантов.

– Attendez![8] Быть может, я помогу ей!

Мальчики осторожно накрыли собаку одеялом, связали ей ноги, обмотали челюсти, так что получился импровизированный намордник. Бертран держал животное, а Кристиан, вооружившись иголкой и ниткой, зашил ей рану.

– Только зря тратишь время, – покачал головой Бертран, пока Кристиан накладывал повязку собаке на брюхо. – Пес сорвет ее и съест свои внутренности!

Кристиан задумался. Потом сходил в чулан, принес дубовую кору и мочевину, использовавшиеся для дубления кожи. Смесь получилась гадкая, горькая на вкус, к тому же они с Бертраном и сами написали в банку для верности. Кристиан, морщась от отвращения, намазал получившимся зельем повязку. Собака глухо рычала. Когда дело было сделано, Кристиан аккуратно развязал собаке ноги и снял намордник. Пес оскалился, но потом, прихрамывая, отошел в угол и, поскуливая, свернулся там калачиком, потыкался мордой в повязку, но не сорвал.

Дважды в день Кристиан носил псу еду и воду, старательно отгонял от него крыс. Собака прожила еще два дня. На такой успех Кристиан даже не рассчитывал. Когда пес все-таки издох, он вскрыл его, чтобы посмотреть, чему тут можно научиться.

Через несколько дней, вдохновленный первым удачным опытом, он поймал лягушку, отрезал ей лапку, а потом аккуратнейшим образом пришил на место. Ни лягушка, ни лапка операции не пережили, но Кристиан научился пришивать мышцы к мышцам, а кожу – к коже, стежки у него выходили ровнехонькие, не хуже, чем у швеи. Получалось у него все на удивление уверенно, словно он инстинктивно знал, как это делается.

Кристиан был просто заворожен новым занятием и завел тетрадь, на обложке которой тщательно вывел:

СНАДОБЬЯ И ЛЕКАРСТВА. ДОКТОР КРИСТИАН ДЕ ВРИС

Он записывал туда свои наблюдения, рекомендации кухарки, рецепты отваров, которые ему рассказывала жена конюшего, и все медицинские премудрости горничных и прачек замка.

При лихорадке завернуть живого паука в сливовую кожуру и проглотить, не запивая.

Женщина на сносях не должна смотреть на уродливых людей или калек, иначе ее ребенок родится с такими же увечьями.

Чтобы остановить кровотечение, приложите к горлу железный ключ.

Чтобы исцелить больного от испуга, сварите щенка и напоите больного полученным бульоном.

Кристиан постоянно выпрашивал у матери деньги на новые книги. Симона восхищалась незаурядным умом сына, обожала его любознательность и поощряла его мягкий нрав и стремление к самостоятельности, но при этом понимала, что если сын будет и дальше сопротивляться желаниям отца, то навлечет несчастье на всех них. Когда граф приезжал домой, она как могла защищала от него Кристиана, смягчая крутой нрав супруга, когда тот пытался подчинить сына своей воле, и в то же время старалась убедить Кристиана относиться к воле отца с уважением.

А потом, конечно, давала ему деньги на новые книги.

Кристиану было шестнадцать, когда графиня пригласила в замок знаменитого доктора к старшему сыну Иву, который страдал от постоянных простуд. Доктор Филипп Гиньяр обучался в великом центре медицины в Монпелье, а сейчас сам преподавал на медицинском факультете в Париже. Его мастерство было выше всяких похвал. Личный врач самого короля советовался с ним по вопросам лечения его величества. На Гиньяре была красная мантия и академическая шапочка – символы его профессии, а на руках – бархатные перчатки. Локоны густых каштановых волос доходили до плеч. Взгляд у доктора был проницательный, мудрый и надменный.

Гиньяр дал графине подробные рекомендации по уходу за больным сыном и уже собрался уходить, но Кристиан набрался смелости и отвел его в сторону:

– Прошу прощения, сир, я бы очень хотел понаблюдать за вашей работой. Вы не разрешите мне сопровождать вас несколько дней? Я мог бы… мог бы помогать вам. Меня очень интересует то, чем вы занимаетесь.

Поначалу Гиньяр ушам своим не поверил и подумал, что мальчишка решил разыграть его. Невероятно! Разве сын графа может действительно интересоваться медициной? К тому же кто позволит ему стать доктором? Это занятие для простолюдинов. Но мальчик так искренне интересовался лекарским делом, что даже составил собственную книгу снадобий и лекарств, заполненную записями и на удивление подробными и точными рисунками.

– Ваш отец одобряет ваши начинания?

– Конечно, сир, – соврал Кристиан, – если они не мешают прочим занятиям.

Обрадовавшись возможности произвести впечатление на наследника графского титула, доктор дал согласие, и с тех пор Кристиан все свободное время сопровождал доктора во время его визитов к пациентам, нося за ним его книги и инструменты. Несколько дней превратились в несколько недель, а несколько недель – в несколько месяцев.

Разумеется, Гиньяр был в курсе последних открытий медицинской науки. Каждый день он много времени уделял изучению фекалий и поручил Кристиану подготовку образцов. Пациенты приносили кал в пакетиках, Кристиан раскладывал их на серебряных блюдах, а затем Гиньяр внимательно осматривал кучки, проверяя их консистенцию, запах и цвет, а потом ставил диагноз и давал предписания по лечению.

Не менее важное место в его работе занимали бутылочки с мочой. Пациенты наполняли их, а доктор взбалтывал содержимое, нюхал, смотрел на свет. Гиньяр различал множество оттенков и плотностей и подробно описывал, что значит каждый из них. Обнаружилось бесконечное количество тонкостей запаха в зависимости от пола, возраста и психического состояния пациента. Даже осадок мог быть десяти разных типов. Опытному глазу эти типы говорили о пониженной жизненной силе, желчном характере, слабом пищеварении или – при наличии беловатого или красноватого оттенка – приближении водянки.

– Я могу поставить диагноз большинству пациентов не глядя, – гордо заявлял Гиньяр. – Главное – увидеть их испражнения.

Он говорил правду. Кристиан заметил, что доктор редко прикасался к пациенту – только для измерения пульса или температуры, однако диагностировал и лечил множество заболеваний: катаральное воспаление и стригущий лишай, мигрени и подагру, болезни печени и лихорадки мозга.

Многих пациентов Гиньяр отказывался лечить, избегая самых тяжелых с неблагоприятным прогнозом, а таких было большинство. Если же он брался за лечение пациента, то изучал не только соответствующие медицинские тексты, но и книги по астрологии и нумерологии, а также Библию, потому что, прежде чем стать врачом, был священником. Лечил Гиньяр снадобьями, диетой или хирургическими операциями. Все его усилия были направлены на то, чтобы достичь верного баланса между телесными жидкостями – горячей и сухой, холодной и влажной, – поскольку тело заболевало именно от нарушения оного баланса.

Гиньяр был хорошим учителем, но и ученик ему достался крайне сообразительный. Он научил Кристиана всем общепринятым рекомендациям: пациенты не должны есть фрукты после овощей – такое сочетание перегружает телесные жидкости, а также им следует избегать напряжения в страсти – это могло привести к судорожным припадкам.

Он обучал мальчика премудростям назначения лекарств: когда нужно обращаться к аптекарю, чтобы тот приготовил слабительное от сифилиса, рвотное – от отравления, смесь свинца и ртути – для исцеления испарений печени и желудка, приводивших к истерии и депрессии. Он прописывал мочевину кабана от плеврита, голубиное гуано от воспалений глаз, жир от ожогов и вербену для вызывания женских кровотечений.

Он показывал ученику, как пользоваться скальпелем: когда нужно вызвать цирюльника для кровопускания, считавшегося основным средством избавления от дурных жидкостей. При плеврите кровопускание делалось в районе локтя с противоположной от пораженной стороны. Базальную вену вскрывали при болезнях печени и селезенки, височную – при меланхолии и мигрени. Каждому недугу соответствовала своя вена, а каждой вене – свой недуг.

Во всех областях медицинской науки Гиньяр обладал огромными знаниями, но и неменьшим высокомерием. Он мог по памяти цитировать Авиценну, персидского доктора, чей «Канон врачебной науки» считался непревзойденным вот уже четыреста лет, и Галена, чьи работы были золотым стандартом уже тысячу лет. Кристиан с гордостью показал ему новый учебник по анатомии фламандского доктора Везалия, но Гиньяр пренебрежительно отмахнулся:

– Сожги его! Этот идиот осмеливается спорить с великими старыми мастерами!

Кристиан настолько боготворил своего учителя, что чуть не выполнил его указание.

Проведенное с доктором время лишь усилило страсть Кристиана к целительству, хотя кое-что в практике Гиньяра его не удовлетворяло. Доктор был слишком далек от самого предмета своих занятий – от самих пациентов. Кристиан хотел прикасаться, осматривать, исследовать. Гиньяр же подобные занятия презирал, однако был мастером своего дела, поэтому Кристиан отметал в сторону свои сомнения и жадно учился у него всему, чему мог. Он впитывал информацию словно губка и каждый вечер пересказывал все события дня Бертрану, который не особенно верил в исцеление, кроме как по воле Божьей, и считал всех врачей шарлатанами.

– Насколько он хороший доктор, мы узнаем после того, как твоему отцу станет известно, чем ты тут занимаешься, – хмыкнул Бертран.

Однажды Гиньяр сделал нечто, что очень обеспокоило Кристиана. Доктор лечил юную дочь лавочника, страдавшую, по его мнению, от желчной лихорадки. Он прописал ей вербену обыкновенную. В тот же день такой же диагноз Гиньяр поставил дочери графа, но той вместо вербены прописал мумие, которое, как он объяснил графу, представляло собой эссенцию, выделяемую трупами, забальзамированными в древние времена.

– Это драгоценнейшее снадобье извлекают из мумий, найденных в катакомбах и гробницах Египта, – объяснил он.

Мумие часто применялось для лечения состоятельных пациентов, но Кристиан своими глазами видел, как доктор наполнил бутылочку той же самой настойкой вербены, которую прописал и дочери лавочника. Несколько дней Кристиан мучился, но потом все же собрался с духом и задал доктору беспокоивший его вопрос.

– Тебе показалось! – резко осадил его Гиньяр.

Кристиан согласился с учителем, но потом задал еще один вопрос об использовании разных лекарств для лечения одной и той же лихорадки у двух девушек одинакового возраста.

– Лихорадка одна и та же, а физическая кондиция разная, – ледяным тоном оборвал его Гиньяр, давая понять, что разговор окончен.

«Лихорадка одна и та же, а кошельки – разные», – усмехнулся Бертран про себя.

Лихорадка прошла у обеих пациенток, родители остались довольны. Кристиан продолжал переживать на этот счет, а Гиньяр продолжал сохранять спокойствие.

Практическую часть работы Гиньяр поручал цирюльнику по имени Марсель Фуко. У Марселя была лавка рядом с воротами Порт-де-Монмартр, и он был так же груб и потрепан жизнью, как и район, в котором работал. Одевался Фуко просто, на фартуке все время были пятна крови и волосы, ногти грязные и потрескавшиеся, руки испещрены шрамами. Они с Гиньяром могли вместе работать с пациентом, но положение у них было совершенно разное. Гиньяр являлся уважаемым членом медицинского факультета. По милости короля он и его коллеги-доктора стали элитой медицинского мира, получили монополию на медицинскую практику, в которой ученость всегда ценилась выше практических навыков. Способность врача вылечить пациента считалась куда менее важной, чем его познания о болезнях. Хирурги вроде Марселя обычно были низкого происхождения, имели скромное образование, да и то, как правило, получали его в боях. В Париже они могли лечить пациентов лишь с разрешения докторов, патрициев от медицины, которые, как правило, сами не прикасались к медицинским инструментам и к пациентам, если этого можно было избежать.

Однажды Гиньяр, Марсель и Кристиан уходили от пациента, которому сделали кровопускание. Двумя этажами выше в соседнем доме внезапно рухнули потолочные балки. Рабочие закричали, пытаясь предупредить прохожих, на которых градом посыпалась тяжелая черепица. Одна из плиток упала на голову каменщику, толкавшему по улице нагруженную кирпичом тележку. Он лежал при смерти, из глубокой раны на правой стороне головы текла кровь. Гиньяр и Марсель склонились над несчастным и осмотрели его. Оценка состояния заняла у Гиньяра не больше секунды.

– Не выживет, – сказал он, поднимаясь с колен. – Рана смертельная, тут ничего не поделаешь.

Марсель зажал рану углом фартука и произнес:

– Возможно, это так, ваше великолепие, но, если вы не возражаете, я попробую сделать все, что в моих силах.

– D’accord[9], – пожал плечами Гиньяр. – Мне нужно готовиться к лекции, – бросил он, стряхнул с платья пыль и ушел восвояси.

Кристиан помог Марселю перенести пострадавшего в дом, где шли ремонтные работы. Они положили каменщика на стол. На руках Марселя еще оставалась кровь предыдущего пациента, но он быстро вытер руки о фартук и склонился над пострадавшим. Кристиан открыл ящик с инструментами и застыл, разглядывая целый набор ржавеющих ножей, щипцы, клещи, пилы и ножницы, небольшую жаровню и четырнадцать разных инструментов для прижигания. Там были спутанные нитки для швов и иглы всех форм и размеров: изогнутые, прямые и с насечками. В отдельной коробочке у Марселя хранились рыболовецкие крючки. В свободное время он любил порыбачить в Сене.

Марсель аккуратно обрил каменщика, показывая свои навыки цирюльника. Потом бритвой осторожно снял лохмотья кожи с обеих сторон раны. За работой он что-то шептал и бормотал себе под нос.

– C’n’est pas bon[10], – покачал он головой. – Повреждена оболочка мозга. Возможно, месье Гиньяр был прав. Наверное, надо было оставить его в руках Божьих.

Но все-таки Марсель не сдался. Поборов тошноту, Кристиан внимательно наблюдал за происходящим и поразился, когда увидел, что левая рука пациента задергалась, когда Марсель стал аккуратно касаться раны.

– Вы такое уже делали? – спросил он. – Я об этом не читал.

– Даже не мечтал, – фыркнул Марсель, сосредоточившись на работе.

– Тогда откуда вы знаете, как это делать?

– Иногда я молюсь, чтобы Господь направил мою руку, – улыбнулся Марсель. – Иногда за меня все делает выпитое накануне вино. Иногда я не делаю ничего, а иногда – как сейчас – просто делаю то, что кажется необходимым.

Фуко извлек из раны клочок волос, осколки кости и острые обломки черепицы, скинув все на пол. Очистив рану, он ножницами сгладил края сломанного черепа, а потом щипцами отодвинул вдавленные края от мозга, промыл рану вином, чтобы убрать остатки всего лишнего, стянул края раны и наложил швы. Промыл поврежденную зону еще раз, а потом с помощью Кристиана наложил защитную повязку из плотной воловьей кожи, примотав ее к черепу полосками ткани.

Марсель вытер руки, Кристиан почистил и упаковал инструменты. Жена и братья каменщика, которым уже сообщили о случившемся, ждали на улице, чтобы забрать пострадавшего домой.

– Если он выживет, в чем я сомневаюсь, – тихо сказал Кристиану Марсель, глядя вслед уходившей семье, – то вряд ли будет сообразительнее курицы. Боюсь, он уже не сможет ни ходить, ни говорить.

Каменщик пришел в сознание на следующий день, жалуясь на легкую головную боль. В левой руке появился тремор, которого раньше не было. Но, несмотря на тремор и все остальное, уже через неделю после несчастного случая он вернулся на строительную площадку. Марсель и Кристиан навещали каменщика каждый день, поражаясь его чудесному выздоровлению.

– Это дела Божии, я тут ни при чем, – качал головой Марсель.

Происшествие открыло Кристиану глаза. Филипп Гиньяр обладал авторитетом ученого человека и хранил великие традиции своей профессии. Доктор получил классическое образование и знал множество важных текстов наизусть. Он носил длинное платье, как и пристало врачу, с огромным достоинством и следил за чистотой рук, по возможности не снимая бархатных перчаток. Марсель Фуко был груб, неотесан и почти неграмотен. Всему, что знал Фуко, он научился на собственном опыте. Он носил короткую рубаху цирюльника с большим смирением и не боялся испачкать руки. Контраст между двумя мужчинами был велик, и, наблюдая за ними, Кристиан принял окончательное решение: он уже не хочет быть врачом, он станет хирургом!

Гиньяр воспринял эту новость как личное оскорбление. Ему была ненавистна сама мысль о том, что Кристиан может предпочесть хирургию медицине. Кощунственная идея переворачивала все с ног на голову и шла вразрез с мироустройством. Когда Гиньяр познакомился с Кристианом, граф де Врис был в отъезде, поэтому доктор не мог поговорить с ним об амбициях сына и не подозревал о непримиримом отношении графа к его планам. Гиньяр собирался предложить мальчику протекцию, поскольку паренек был очень одаренный и умный и, без сомнения, добился бы успехов в профессии. Теперь же доктор начал высмеивать Кристиана.

– Будешь учиться резать? – с издевкой спросил он. – Твой отец наверняка будет гордиться тобой!

Кристиан лишь улыбнулся в ответ, ведь он уже принял окончательное решение. Отец ясно дал ему понять, что карьера доктора ниже положения Кристиана и достойна презрения. И вот теперь доктор сообщает ему, что хирург занимает еще более низкое положение.

– Судя по всему, сир, – ответил он Гиньяру, – я обречен вечно стремиться к тому, что ниже меня. Я благодарю вас за помощь и наставничество. Когда я обучусь делу, которое меня привлекает, то почту за честь стричь вас.

Кристиан всегда тщательно следил за выполнением повседневных обязанностей, возложенных на него отцом. Несмотря на длительные отъезды, граф регулярно получал письма с отчетами от преподавателей. Кристиан понимал, что если узнают о его занятиях, то с мечтой стать врачом можно попрощаться, а вот если ему удастся поддерживать видимость той жизни, которую ему предписал отец, то у него появится хотя бы шанс добиться желаемого. Главное – успеть достичь этой цели до того дня, когда отец решит отправить его к великому магистру на Мальту. На хирурга быстрее и лучше всего можно было выучиться в Школе хирургии в Сен-Коме, но без благословения графа ничего бы не получилось. Значит, остается лишь одно: пойти в ученики к цирюльнику-хирургу, а потом попробовать сдать экзамены. В те времена для получения самой низкой медицинской профессии нужно было пройти самый длинный путь.

Бертран считал мечты друга безумными и раз за разом повторял ему слова графа:

– Если хочешь резать, лучше делать это мечом святого Иоанна, а не ножом Марселя Фуко!

Но Кристиан был не намерен уступать и пошел работать к Марселю.

Поначалу Марсель, как и его предшественник Гиньяр, отнесся к Кристиану скептически, подозревая того в нечистых помыслах или тайных мотивах. Дворянские дети не хотели пачкать руки во внутренностях простолюдинов. Но Кристиан оказался самым усердным помощником из всех, что были у Марселя, и выполнял любые задания, которые ему поручались. Более того, у Кристиана были интересовавшие Марселя книги по медицине, хотя он не мог ни покупать книги, ни читать их. Такие тексты всегда писались на латыни или на греческом, а не на родном языке, поскольку факультет не одобрял распространения подобной информации среди необразованного населения. У Кристиана была копия трактата «Chirurgia Magna», написанного выдающимся хирургом XIV века Ги де Шолиаком, и даже копия «Хирургии» Галена, греческого врача II века, чьи труды по анатомии до сих пор широко использовались, хотя Гален обосновывал свои выводы главным образом наблюдениями за свиньями и обезьянами. Большинство современных врачей и хирургов продолжали боготворить Галена, но Марсель видел, что рисунки в трудах Галена не очень походили на внутренности людей, которые попадали ему под нож. И все же он с удовольствием сидел вместе с Кристианом над книгами, они разглядывали рисунки, а Кристиан переводил с греческого подписи под ними.

Надо отдать Марселю должное: он оказался хорошим и терпеливым учителем. Он давал своему помощнику четкие и точные инструкции. В первый же день ученичества у Марселя Кристиан сам зашил зияющую рану на руке мясника, который промахнулся, когда рубил тушу. Он зафиксировал перелом, удалил гвоздь из пятки у плотника и подстриг бороду клиенту.

– У вас есть талант к владению ножом, сир, – сказал Марсель, направляя руку ученика. – Но уделяйте цирюльне не меньше внимание, чем хирургии, – частенько повторял он, – вот где настоящие деньжата водятся!

Кристиан сопровождал Марселя на обходах, они бывали и в трущобах, и в зажиточных домах, и в Отель-Дьё, единственной больнице Парижа. Практика Марселя во всем разительно отличалась от практики Гиньяра. Работа была тяжелая и кровавая, шумная и беспорядочная. А для Кристиана – еще и важная и вдохновляющая. Доктора мало что могли сделать с великими убийцами – лихорадками и чумой, а вот хирурги могли помочь при великом множестве недугов. Кристиан за свое ученичество у Марселя насмотрелся разного: однажды Марсель извлек живого ребенка из утробы уже мертвой матери, восстановил ногу, сломанную в семи местах, вернул на место глазное яблоко, висевшее, казалось, на ниточке, после чего пациент клялся и божился, что стал видеть еще лучше, чем раньше.

Конечно, не всегда все шло гладко. Один пациент долго не хотел идти к хирургу, а когда наконец дошел, вся рука была покрыта глубокими язвами. Они вычистили гной и личинок, оросили раны уксусом, наложили повязку из пеньки, вымоченной в скипидаре. Несколько дней все шло неплохо, но потом личинки вернулись, а всю руку расчертили красные полосы. Через два дня пациент умер от гангрены.

Самым сложным были ампутации. Кристиан едва выдержал первую ампутацию, потому что должен был держать пациента, бывшего в сознании на протяжении операции. Невыносимее всего оказались не кровь и сухожилия, а крики и стоны. Пациент кусал деревяшку, которую Марсель вложил ему между зубами, но все равно откусил кончик собственного языка, порвал веревки на руках, ударил Марселя в лицо и вырубил его. Кристиан снова зафиксировал пациента веревками, а Марсель с трудом надел на голову беснующегося пациента что-то вроде шлема, затем взял деревянную колотушку и изо всех сил ударил в обозначенное на шлеме место. Пациент наконец затих.

– Я редко так делаю, – бросил Марсель, заметив вопросительный взгляд Кристиана. – Иногда они не приходят в себя, а иногда приходят, но уже ничего не соображают.

Марсель часто подчеркивал важность скорости проведения операции, и в данном случае небольшая проволочка оказалась фатальной. Когда он закончил прижигание, пациент вошел в шоковое состояние. А когда Кристиан наконец снял с него шлем, пациент был уже мертв. В гневе Марсель запустил колотушкой в стену:

– А ведь всего-то надо было проклятую ногу отрезать! Сам виноват, не дал все сделать вовремя!

Кристиан был потрясен и обескуражен произошедшим, но следующие несколько процедур прошли идеально. Выздоровление пациентов делало неудачи менее болезненными, а если они еще и платили Марселю за его услуги – кто курицей, кто мешком зерна, а кто даже и парой-другой монет, – то цирюльник сиял от радости.

Под руководством Марселя Кристиан поднаторел в искусстве флеботомии – кровопускания с помощью ланцета. Кровопускание делали только в присутствии доктора, руководившего процессом. Марсель никогда не делал кровопусканий без рекомендации доктора, за исключением разве что случаев крайней необходимости. Кристиан, долго проработавший у Гиньяра, никак не мог с этим смириться:

– Доктора не знают о теле и половины того, что знаете вы! Они никогда не прикасаются к телу! Если бы мне самому понадобился врач, я скорее бы обратился к вам!

– Они знают обо всем из книг, – улыбнулся Марсель.

Действительно, медицинская практика была устроена именно так: те, кто читал книги, редко прикасались к пациентам, а те, кто прикасался к пациентам, редко читали книги. Кристиан был одним из немногих, кто делал и то и другое, но, даже обладая лучшими знаниями из обоих миров, не мог найти ответы на бесчисленные мучившие его вопросы. Особенно его беспокоило то, что лечение и результат не были сильно взаимосвязаны. Одни пациенты умирали, казалось бы, от легких ран, а другие выздоравливали после ран, казавшихся смертельными, и, как правило, Кристиан не понимал, почему так происходит.

Он уговаривал Марселя найти труп для вскрытия, чтобы сравнить его с рисунками и описаниями в анатомических атласах, но тут Марсель ничем помочь не мог. Вскрытия проводились крайне редко под жестким контролем докторов с медицинского факультета. Многие противились вскрытиям по религиозным причинам, другие – поскольку считали, что все самое ценное можно почерпнуть только из книг, или потому, что ревностно охраняли свое положение, боясь, что влияние хирургов возрастет.

– Если я вдруг умру, – сказал Марсель Кристиану, – можешь вскрыть меня и все рассмотреть. Боюсь, что иначе тебе придется очень долго ждать подходящего случая.

Кристиан трудился, как дервиш, пытаясь жить двойной жизнью. Просыпался до рассвета, ложился не раньше полуночи. По утрам занимался с учителями, выбранными отцом, скучал на лекциях по артиллерийскому и фортификационному делу, изучал тонкости ведения огня и новейшие модели огнеметов, которые называли трубами. Днем практиковался во владении мечом, луком и в ближнем бое с ножом, изучал тактику сражений на море, запоминал перечни всего необходимого на военной галере, знал ключевые события периода правления каждого великого магистра со времен основания ордена в Иерусалиме.

По вечерам он трудился в лавке Марселя: брил вшивые головы, вырывал воспаленные зубы, чистил инструменты и точил лезвия. Потом вместе с Марселем они отправлялись в трущобы, где практиковать можно было двадцать четыре часа в сутки. Ближе к ночи Кристиан читал или бальзамировал образцы, но потом усталость все же брала верх, и нередко он засыпал прямо за столом. Ему нравилось такое плотное расписание, и он изо всех сил старался не думать о дне расплаты, который рано или поздно должен был наступить.

Два года спустя Бертран ненамеренно стал орудием той самой расплаты, которая пришла к Кристиану в форме долгожданного кадавра.

Несколько дней спустя Кристиан направился к Марселю, собираясь заняться цирюльничеством вопреки запрету отца, но обнаружил, что дверь лавки заколочена. Марсель никогда не закрывал лавку, даже если его не было на месте. Там всегда был кто-нибудь из учеников или помощников. Озадаченный, Кристиан обошел лавку кругом и зашел со двора. Там он обнаружил сидевшего на ступеньках Марселя. Глаза цирюльника покраснели, рядом с ним стояла полупустая бутылка дешевого бордо. Приветственно подняв бутылку, он обратился к Кристиану:

– Вы пришли не по адресу, господин, если вам нужно подстричь бороду или укоротить ногу. Гильдия лишила меня лицензии. Я больше не цирюльник и не хирург.

– На каких основаниях они это сделали? – закричал Кристиан.

– Ежегодный взнос. Говорят, что я не заплатил его.

– Это правда?

– Конечно нет. У меня даже есть бумага с печатью, но они говорят, что это фальшивка, поскольку в их книгах мой взнос не учтен.

– К черту их книги! Мы заплатим твой взнос!

– Кристиан, я, может, и простой хирург, но я не тупой, – покачал головой Марсель и сделал большой глоток из бутылки. – Я уже ходил туда. Все не так просто. У них строгие правила. Я не имею права вернуться в гильдию до следующей весны.

Кристиан фыркнул. Правила для простолюдинов, не для дворянства. Если Кристиан встанет на защиту Марселя, они просто не смогут отказать ему.

– Пойдем, – нетерпеливо сказал он, – разберемся! Они не осмелятся отказать де Врису!

– В том-то и дело, мой юный друг. Они уже не осмелились отказать де Врису. У меня в гильдии есть друзья. Тут дело не в правилах и не в деньгах, все дело в твоем отце, который, судя по всему, настроен ко мне неблагосклонно.

Вскоре Кристиан влетел в ворота замка. Около ворот он столкнулся с солдатами и лошадьми на привязи. Значит, у отца посетитель. Такое частенько случалось, к графу то и дело приезжали гости обсудить с ним военные дела. Не обратив на них внимания, Кристиан спешился и взбежал по лестнице.

Без стука он ворвался в библиотеку. Отец сидел в огромном кожаном кресле и говорил с гостем, которого Кристиан увидел только со спины. Граф пришел в ярость от такой бестактности и замахал на сына руками, но тот подошел к нему, не обращая внимания на его негодование:

– Вы сами учили меня всегда смотреть в лицо трудностям, отец, смотреть противнику в глаза, прежде чем нанести удар! Если вы хотите препятствовать мне в моем стремлении стать хирургом – это одно, а вот вредить тем, кто помогает мне, – это трусость! Посмотрите мне в глаза, отец, и скажите, как вы решились пойти на такое!

– Богом клянусь, ты ступил на опасную дорожку! – со злобным прищуром посмотрел на него Арно. – Мы поговорим об этом позже!

– Нет! Мы поговорим об этом сейчас! Я не стану молчать! Я сделаю все, чтобы… – бросился в бой Кристиан, но тут же остолбенел и замолчал.

Сидевший в кресле напротив отца мужчина обернулся и посмотрел на него. Кристиан сразу узнал его по длинному шраму: Меченый, Франсуа Лотарингский, принц де Жуанвиль, герцог де Гиз. Самый могущественный человек во всей Франции, не считая короля.

– Я не видел тебя несколько лет, Кристиан, – любезно кивнул ему де Гиз. – Вижу, и ты, и твоя ярость изрядно подросли.

– Простите меня, сир, – покраснел Кристиан, – я не знал…

– Полно, – прервал его извинения де Гиз. – Мы с твоим отцом обсуждали Мец.

В Париже на каждом углу говорили о войне. Император Священной Римской империи Карл V, король Испании, извечно враждовавшей с Францией, снова собирал войска, чтобы на этот раз выступить маршем на город Мец, руководить обороной которого назначили де Гиза.

– Его величество сделал меня своей правой рукой, я же, в свою очередь, поспешил с тем же предложением к твоему отцу, чтобы мы смогли достойно ответить на наглую выходку императора. Скажи, друг мой, что это за разговоры о хирургии? Я всегда думал, что ордену Святого Иоанна выпала честь принять в свои ряды еще одного потомка де Врисов.

Придя в себя от изумления, Кристиан понял, что присутствие де Гиза ему на руку. Поднимать такой семейный вопрос в присутствии герцога было грубейшим нарушением этикета, но Кристиана это не волновало. Он знал, что отец не сможет просто уйти или прибегнуть к физическим методам убеждения, поэтому ринулся в бой и рассказал все как на духу. Де Гиз слушал его с интересом и любопытством, потирая шрам на щеке. Граф изо всех сил сдерживался и молчал, но вскоре даже присутствие герцога не остановило его, и он сорвался. В ярости он вскочил с кресла, схватившись за меч, и зарычал:

– Довольно! Держи язык за зубами или я его тебе отсеку!

– Арно, с твоего разрешения! – успокаивающе поднял руки герцог. – Возможно, я смогу предложить вам выход из сложившейся ситуации. Временный договор, если угодно. Перемирие.

С трудом скрывая раздражение от вмешательства герцога в семейные дела, которые, по мнению графа, его никоим образом не касались, де Врис остановился и с неохотой сказал:

– Разумеется, господин мой. Для меня будет честью выслушать ваши соображения.

– Пусть мальчик приезжает в Мец под мое начало, – предложил Гиз. – Он желает быть хирургом? Я познакомлю его с этой работой, да так, что он об этом даже и не мечтал. Возможно, это слегка охладит его пыл. К тому же он окажет большую услугу его величеству, которому всегда не хватает хирургов во время боев. После этого я поговорю с Великим магистром, на которого имею некоторое влияние. Рыцари называют себя госпитальерами, так ведь, Кристиан? Если я не ошибаюсь, великий госпитальер, занимающийся медицинскими учреждениями ордена, традиционно всегда из французского ланга. Возможно, Арно, что твоему сыну судьбой предначертано стать госпитальером и ваши споры напрасны. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь ему и убедить его в мудрости такого выбора.

– Если великий госпитальер вообще имеет медицинскую подготовку, то он наверняка врач, сир! – с жаром вмешался Кристиан. – В ордене нет хирургов! Их презирают все, кроме тех, кто нуждается в их помощи! У меня нет желания становиться ни врачом, ни, уж если на то пошло, рыцарем!

– Его величеству нет дела до ваших желаний, месье де Врис! – холодно произнес герцог, и его лицо покраснело от сдерживаемого гнева, а белый шрам проступил еще ярче.

Отец и сын с ненавистью смотрели друг на друга. Им обоим не пришлась по душе идея герцога. Кристиан уже пожалел о своей вспыльчивости, понимая, что сам загнал себя в ловушку. Теперь у него не было выбора: предложение пойти служить в Мец, поступившее от герцога, могло считаться предложением от самого короля, то есть приказом.

Три недели спустя Кристиан де Врис отправился на войну вместе с взводами солдат, мулами и повозками.

Не было более жестоких битв между христианскими королями Европы, чем те, что бушевали в 1552 году. Французский монарх Генрих II более всего на свете желал уничтожить протестантов. Испанский король Карл V происходил из рода Габсбургов – королевской семьи, которая стала главной династией Европы. Также он являлся императором Священной Римской империи, унаследовав ее от Карла Великого, короля франков, который несколькими веками ранее основал империю, продолжив традицию Рима. В разные периоды времени в состав империи входила бóльшая часть Германии, Австрия, Нидерланды, Швейцария, Богемия, Северная Италия, Испания, Сицилия и Мальта. Избранный среди других потомков рода Габсбургов, император с присущей ему скромностью считал себя единственным светским наместником Бога на земле, а папу – наместником духовным. Императора помазал на царствие сам папа, однако между ними постоянно возникали конфликты, что, впрочем, было совершенно предсказуемо. Империя стремилась создать мир, подобный османскому, в котором отдельные, временно возникшие государства объединились бы в единое духовное целое. Так произошло с суннитами и шиитами, однако разных наместников и представителей Бога на земле роднило только одно – ненависть друг к другу. Папу и императора объединяли лишь страдания от бесконечных нападений протестантов. За десять лет до великих событий на Мальте был заключен Аугсбургский религиозный мир, согласно которому германские государства могли сами выбирать веру – католическую или протестантскую. И большинство германских правителей выбрали последнюю.

На континент пришла суровая холодная зима, но это не поколебало Карла в его желании расширить свои владения. Он уже овладел Центральной Европой, а теперь захотел пополнить ряды своих вассалов городами Мец, Страсбург и Верден, зараженными протестантской чумой. Он возглавил огромную армию и начал осаду Меца, который обороняли шесть тысяч воинов, преданных королю Франции, под командованием герцога де Гиза. Сражаться им предстояло не только с пушками, но и с холодом. Это было удивительное событие: король-католик, ярый противник протестантов, защищает протестантский город от нападения императора-католика. Разве когда-нибудь Сулейман так яростно сражался со своими исламскими соперниками, персидскими еретиками-шиитами?

Кристиан утратил веру в кельтских хирургов и их экзамены, но вернулся в Париж с блестящими рекомендательными письмами от самого герцога и от Паре, а также с самоуверенностью военного хирурга, чье искусство подверглось проверке на поле боя. С такими рекомендациями он был уверен, что найдет способ сдать экзамены, а ордену Святого Иоанна придется поискать себе другого рыцаря. Однако воля отца оставалась неизменной.

– Я запрещаю тебе сдавать экзамены! Я получил ответ великого магистра на мое письмо. Ты отправляешься на Мальту этой же осенью!

Кристиан пытался спорить, но граф был непоколебим. Два дня в доме звенел воздух от постоянных ссор и жарких речей.

Симона редко вмешивалась в такие дела, но здесь не смолчала и она. Она не совсем понимала желания Кристиана, которые совершенно не соответствовали его статусу. Война пугала ее, но и хирургия тоже, а может, и сильнее: воевали дикари, а хирургией занимались колдуны. Ей бы хотелось, чтобы Кристиан просто исполнил свой долг и примирился с отцом, но она знала, что этому не бывать. К тому же она позволила себе хотеть для него чего-то большего, чем бесконечные битвы, чем та жизнь, которую вел ее супруг. Она ужасно страдала, когда Арно уезжал, гадая, вернется он на этот раз или она останется вдовой. Симона совершенно не хотела так же страдать из-за сына. Она спорила с Арно, но тот, послушав ее пару минут, сразу перебил и стал говорить о политике, войне и долге.

– Терпеть не могу все эти разговоры о политике, Арно, – пожаловалась она. – Ты делаешь это лишь для того, чтобы вывести меня из себя, ты ведь знаешь, что такие разговоры меня утомляют. Вернись из того мира в этот!

Однако графа было не так-то легко сбить с толку. Османы, напомнил он супруге, угрожают королевству. Убийство мусульман – святое и почетное занятие. И хотя Франция и Османская империя объединились против Карла, однажды цивилизованный христианский мир разом встанет на защиту своих ценностей и остановит Сулеймана и его орды неверных. Придет день, и Османская империя падет, а пока рыцари ордена Святого Иоанна продолжат причинять султану неприятности и гордо нести знамя Христа. Кристиану суждено покрыть себя славой, и такую возможность нельзя упускать.

– Весь христианский мир, как ты его называешь, Арно, на моей памяти только и делает, что обращает свое оружие против себя! – воскликнула жена. – Неужели служить Господу можно только с помощью убийств? Почему бы тебе не разрешить Кристиану самому принять решение?

– Потому что не его это дело – принимать решения! Любой дворянский род сочтет за честь, если их сына примут в орден. Я не потерплю отказа!

– О, значит, ты служишь своему тщеславию, Арно? И готов отдать за это жизнь собственного сына?!

Арно пришел в бешенство от этих слов, вскочил с кресла и набросил на плечи плащ.

– Я слишком много тебе позволяю, Симона! Ни один мужчина не должен позволять женщине вести такие разговоры! Но сейчас ты окончательно перешла все границы! В этом доме хозяин – я, и я не намерен больше слушать твои бредни! – крикнул он и выбежал из дому.

Из Парижа граф уехал лишь два дня спустя. Он присоединился к его величеству в Пикардии, где император Карл, так и не смирившийся с поражением, пошел войной на фламандский город Эсден. Симона проводила Арно, но уже знала, что делать дальше. Граф, как всегда, оказался упрямым как осел, а она прекрасно знала, как поступать в таких случаях, чтобы сделать по-своему.

Она решила посетить медицинский факультет и убедить их разрешить Кристиану сдать экзамены. Когда лицензия врача будет у него в кармане, отцу придется пойти на попятный. Но даже если он продолжит упорствовать, по крайней мере, Кристиан успеет получить лицензию до отъезда на Мальту, и тогда и отец, и сын получат желаемое. Граф узнает о ее вмешательстве, придет в ярость, но ярость вскоре пройдет. Так было всегда. Она отправила письмо в школу медицины рядом с площадью Мобер и попросила о встрече с уважаемым доктором Филиппом Гиньяром, а также с его коллегами с факультета. Конечно же, у нее не было иллюзий, что они помогут матери, попавшей в сложное положение, бесплатно, поэтому она решила подкупить их и подготовилась к встрече, прихватив с собой увесистый кошелек.

Гиньяр и сотоварищи устроили ей теплый прием, появившись в своих форменных шапочках и длинных одеяниях с каймой из красного бархата. Собравшись за большим столом, они пригласили графиню сесть во главе и вежливо выслушали ее просьбу. Особенно внимательно они слушали ее, когда она подсластила пилюлю своим щедрым пожертвованием и обещанием, что оно не станет последним.

– Заверяю вас, графиня, – откашлявшись, начал Гиньяр, – что мы бы очень хотели удовлетворить вашу просьбу, но здесь речь идет о соблюдении правил. Ваш сын не прошел обучения у лицензированного цирюльника-хирурга в течение достаточного времени.

– Чушь! – отрезала Симона. – Он был учеником Марселя Фуко почти три года! Он служил его величеству в Меце!

– К нашему глубочайшему сожалению, месье Фуко лишился лицензии, – развел руками Гиньяр. – И то время мы не можем зачесть, а одной службы в Меце недостаточно. Возможно, он найдет себе другого учителя, и тогда через год-другой…

Симона поняла, что Арно успел поработать с членами комиссии раньше ее. Интересно, чем ему удалось подкупить их? – подумала графиня, глядя на лежащий перед ней на столе кошелек с флоринами. После встречи она пребывала в глубокой задумчивости. Служанка, ожидавшая во дворе и державшая за уздечку арабского скакуна графини, помогла Симоне сесть в седло, затем села на свою лошадь. Им пришлось ехать верхом, потому что по узким городским улочкам было разрешено ездить лишь королевским каретам, принадлежавшим его величеству Генриху и ее величеству Екатерине Медичи. Если карета требовалась королеве, то даже сам король отправлялся по делам верхом.

Они пересекли Малый мост и оказались на острове Сите, где Симона заехала в собор Нотр-Дам, поставила свечу за благополучное возвращение Арно и помолилась за его здоровье. Дальше ее путь пролегал через деревянный Большой мост на правый берег, мимо ювелирных лавок и переплетчиков, где они с Кристианом часто покупали книги. Она свернула на набережную в сторону Лувра, намереваясь выехать из города через ворота Сент-Оноре. Река кишела лодками и баржами, перевозившими только что пойманную в море рыбу, бочонки с вином с близлежащих виноделен или бревна из окрестных лесов. На самой набережной, как всегда, полным ходом шла торговля.

Симона лавировала между тележками и повозками, объезжала разносчиков воды и портовых грузчиков, рыбаков и прачек, пришедших на реку с большими корзинами белья. На протяжении всей поездки графиня продолжала разрабатывать план дальнейших действий. Можно обратиться напрямую в совет цирюльников-хирургов, который и принимал экзамены, но они ничего не станут делать без разрешения факультета, тем более Арно уже наверняка побывал и там. Придется придумать что-то еще. Есть и другие школы, в Монпелье и Женеве. Возможно, получится заручиться поддержкой отца, думала Симона.

У дверей склада на улице Магдалины стояла телега, грузчики загружали ее известью. Один из них появился в дверях и закинул в телегу тяжелый мешок. От нагрузки телегу перекосило, и тормозная колодка не выдержала. Телега медленно поехала, грузчик побежал за ней, пытаясь остановить, но улица шла под гору, и вскоре телега, набирая скорость, уже неслась к реке. Грузчик кричал: «Поберегись!», но его никто не слышал. Телега вылетела из переулка на набережную, чуть не врезалась в осла, а дальше на ее пути оказалась лошадь Симоны.

Графиня даже не успела понять, что случилось. Коня сбило с ног, из горла животного донеслось громкое ржание, похожее на пушечную канонаду.

Симона вылетела из седла и рухнула на мостовую. Рядом с ней лежал конь с переломанными ребрами, животное тяжело дышало и издавало утробные звуки, служанка завопила от ужаса, на ее крики сбежался народ. На морде арабского скакуна выступила кровавая пена, безумно вращая глазами, он попытался встать на непослушных ногах, но снова упал. Пока животное билось в предсмертных судорогах, из страха попасть под его копыта к графине никто не решался подойти.

Наконец конь затих.

Двое мужчин положили Симону на телегу и отвезли в ее городской дом.

Внезапно у Симоны наступило резкое улучшение. Она стала есть, и пища усваивалась, она села в кровати и начала улыбаться. Боли стихли. Гиньяр высказывался о ее состоянии с осторожным оптимизмом. Ив был в восторге. Архиепископ назвал это чудом.

Только Кристиана мучало плохое предчувствие. Он был уверен, что это расцвет перед окончательным увяданием. Он уже видел такое в Меце, когда тяжелобольному пациенту на краткое время резко стало лучше, а потом наступило окончательное ухудшение. Конечно, это был всего один случай. В медицинских делах у него еще было недостаточно знаний, мудрость лишь начала ему открываться. Но он смотрел на ногу матери и не видел улучшений. Гной начал темнеть. Кристиан не сомневался, что в конце этих бесконечных адских мучений ее все равно ожидает смерть.

У Кристиана снова предательски сжался желудок, ибо с уверенностью он понимал лишь одно.

Настал момент истины – сейчас или никогда.

Если что-то делать, то в ближайшие день-два.

Всю ночь он читал свои книги, пытаясь найти, что он упустил, любой аргумент, который успокоил бы его или поколебал бы уверенность Гиньяра или Ива.

«Верь своим глазам», – говорил Паре. Но как верить глазам, если они пока видели так мало?

«Верь древним – Гиппократу, Галену и Авиценне», – убеждал его Гиньяр. Но как верить древним, если в шести разных книгах они предлагали одиннадцать совершенно разных способов лечения одного и того же недуга?

«На костер Авиценну!» – писал Парацельс.

«На виселицу Парацельса!» – громогласно заявлял Фернель.

Однако Кристиан хорошо понимал, что, несмотря на разногласия, никто из них – ни один! – не поддерживал его точку зрения.

Какой же я дурак! – думал он. Если столь великие умы не могут прийти к единому мнению, то кто я такой, чтобы спорить со всеми ними одновременно?

«Верь в Господа Бога», – говорил епископ. Его волей на набережную выскочила та телега. И лишь по Его воле определится судьба Симоны.

Кристиан мучился, отлученный и от веры, и от знания. Ученый мир говорил, что он ошибается. Духовный мир говорил, что он ошибается. Как можно оспаривать их мудрость – мудрость, накопленную веками? Как можно подвергать мать риску? Она сама попросила оставить ее на волю Гиньяра. Королевский врач тоже был на их стороне. Даже Марсель, которому он бы доверил собственную жизнь.

«Перестань пи́сать против ветра», – повторял ему Бертран.

Я не верю никому. Особенно себе.

Кристиан проклинал Бога, судьбу, медицину и собственную нерешительность.

Зайдя в комнату к матери, он увидел, что впервые за десять дней она спокойно спит.

Оставь ее в покое! Ей становится лучше!

Кристиан зажег свечу. Снял повязки и осмотрел ее бедро. На опухоли появились четкие красные полосы. Гиньяр и другие врачи тоже заметили их и заявили, что это раздражение, но Кристиану было все равно. Он знал, что это значит.

Знал.

Лучше не станет. Другого шанса не будет.

Ждать больше нельзя.

– Прости меня, матушка, – прошептал он, целуя ее в лоб. – Прости, но я должен сделать это.

Без помощника Кристиану было не обойтись, и он пошел за Бертраном. Времени было около трех ночи, и он боялся, что его друг развлекается с какими-нибудь шлюхами. Но Бертран оказался дома и, когда Кристиан объяснил ему суть дела, тут же проснулся окончательно. Он прекрасно знал, что, если друг говорит таким тоном, спорить с ним совершенно бесполезно, даже если он несет Бог знает что.

– Конечно я помогу тебе, – кивнул он. – В конце концов, твой отец сможет убить меня только один раз.

Оставленный Гиньяром помощник спал на коврике у постели графини. Кристиан разбудил его и прошептал:

– Идите домой!

Помощник увидел Бертрана и сразу понял, что тут явно нечисто. Кристиан сунул ему золотой флорин, ожидая, что деньги, как всегда, произведут на того магическое действие, но на этот раз не сработало.

– Что вы делаете, сир? – подозрительно спросил помощник. – Я не могу уйти. Доктор прикажет отлупить меня палками…

Уже через несколько минут, благодаря вмешательству Бертрана, помощник сидел в углу за шкафом на массивном стуле, крепко связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту и с искаженным от ужаса лицом.

Бертран ухмыльнулся и вытер скальпель, которым нарезал полоски ткани, чтобы связать помощника, а потом прошептал, поднеся лезвие прямо к вытаращенным глазам несчастного:

– Будешь мешать – печень тебе вырежу!

Бертран тихо прошел по дому, собрав все необходимое, а Кристиан подготовил инструменты, наточил их об аммонит, вытер начисто и промыл скипидаром. Подготовил смесь из мандрагоры, белладонны, опиума и бренди. Прикоснувшись к ней кончиком языка, он ощутил резкий вкус и покалывание. Как измерить силу действия наркотических веществ, Кристиан не знал – такие смеси использовались крайне редко. Ему оставалось надеяться, что смесь получится достаточно сильной, чтобы Симона оставалась без сознания, но не умерла. Он не знал, сможет ли осуществить задуманное, если она начнет сопротивляться.

Кристиан присел на край кровати, приподнял голову матери с подушки, поднеся чашку к ее губам. Симона заворочалась и поморщилась от резкого запаха.

– Вот, матушка, выпей, – сказал он.

Симона кивнула, сделала глоток и скривилась. Кристиан быстро наклонил чашку, чтобы аккуратно заставить ее сделать еще один большой глоток, пока она не начала сопротивляться.

– Не хочу бренди, – замотала она головой. – Зачем мне это пить?

– Эту смесь назначил доктор Гиньяр.

– А где его помощник? – спросила графиня, которой не было видно связанного мужчину, скрытого от ее глаз балдахином.

– Приболел, матушка. Ему пришлось уехать. Он попросил меня посидеть с тобой.

– Хорошо, – успокоилась она и послушно допила содержимое чашки, а Кристиан почувствовал себя ужасно оттого, что обманывает мать, предавая ее доверие. – А что еще в этой смеси? Вкус неописуемо ужасный!

– Лекарство, матушка. Допивай до конца как можно быстрее, и все закончится. Ты спокойно уснешь.

Симона допила и откинулась на подушку. Прошло десять минут, пятнадцать… Казалось, она заснула. Кристиан чувствовал ее дыхание своей щекой. Симона дышала ровно и спокойно. В комнату вошел Бертран со стопкой чистого белья и тазиком воды. Поставив таз рядом с постелью, он начал зажигать свечи и лампы, но тут Симона вдруг открыла глаза, обвела комнату затуманенным взглядом, заметила Бертрана, расставленные по всей комнате свечи и лампы, и прошептала:

– Зачем? Что… Язык меня не… Кристиан… Голова…

Она снова закрыла глаза и глубоко вдохнула. Через десять минут Кристиан решил, что можно начинать. Они приставили к двери тяжелый стул. Ив был дома, и его присутствие им было не нужно.

Кристиан привязал ее к кровати кожаными ремнями, затянув их очень нежно, чтобы они не натерли руки и ноги. Обернул палочку тряпицей и вставил ей между зубами, проверив положение языка, а потом крепко привязал к голове, чтобы она не выплюнула. В комнате было прохладно, но от напряжения с Кристиана градом лил пот. Он прокрутил в голове каждый шаг, каждое движение, чтобы сделать все быстро. Малейшее промедление может стоить матери жизни. Если будет возиться, если будет сомневаться, она умрет. Он прошептал Бертрану нужные инструкции, тот покрыл стол тканью и аккуратно разложил на нем иглы и кетгут, скальпели, щипцы и зонды. Зубцы пилы поблескивали в свете свечей. Кристиан взял в руки скальпель.

– У тебя рука дрожит, – заметил Бертран, и его слова громко прозвучали в комнате.

Кристиан согласно кивнул. Ни в Меце, ни на операциях в Париже он никогда не испытывал ничего подобного. Прикрыв глаза, он попытался успокоить нервы. Он представил себе, какие вены, артерии и мышцы надо будет перерезать. Залог успеха – скорость. Кристиан взглянул на мать. Ее лицо было безмятежно, глаза закрыты. Кристиан глубоко вдохнул и принялся за работу.

Первый разрез получился глубоким, прямым и уверенным. Симона тут же проснулась. Глаза выпучились и расширились. Челюстные мышцы напряглись, она отчаянно кусала деревяшку. Тело напряглось и выгнулось. Бертран склонился над ней и прижал ее к постели своим весом, чтобы она перестала сопротивляться. Раздались сдавленные стоны, и Кристиан едва не отказался от своей затеи, но взял себя в руки.

Скорость, думал он. Скорость. Лезвие скальпеля быстро работало с ее плотью.

Слава Богу, как и во время прижигания, Симона потеряла сознание и перестала сопротивляться.

Кристиану не удалось достаточно быстро перевязать бедренную артерию. Шов соскользнул, кровь толчками выливалась из сосуда, и ему было никак не остановить кровотечение. Его лицо и одежду заливала горячая красная жидкость. Он понимал, что на самом деле кровопотеря не так велика, но ее вообще не следовало допускать. Отругав себя за неуклюжесть, он вытер глаза. Бертрана стошнило в углу. Помощник Гиньяра изо всех сил пытался вырваться, с ужасом глядя на происходящее, но его крики заглушались кляпом.

За окном прокукарекал петух. Начало светать.

Лигатура занимала куда больше времени, чем прижигание, но Кристиан был непоколебим.

Через три минуты тридцать секунд после начала ампутации он взял в руки пилу.

Следующую проблему решила Елена. Она познакомилась с одним вдовцом, который раз в месяц пользовался ее услугами.

– Он даже не хочет, чтобы я задирала перед ним юбки, – удивлялась она. – Хочет, чтобы я просто приходила поговорить, представь себе!

Звали вдовца Антонеллус Грима, по торговым делам два раза в месяц он плавал на Сицилию и там менял зиру на зерно. Сам он читать не умел, но знал книготорговцев из Мессины. Мария попросила его купить ей книгу, когда он отправится туда в следующий раз.

– Не важно какую! – с жаром объяснила она. – Просто чтобы там было много слов! Ну и хорошо бы, чтобы там были короли и королевы!

– Девчонка с книгой! – посмеялся над ее глупостью Грима. – Тебе бы лучше накопить мараведи и купить себе новую голову, больше бы толку было! Ты гоняешься за призраками, дитя, и тратишь на это огромные деньги! Просто чтобы почитать о знатных господах и дамах! Я никогда не встречал королей и королев, но дворян видел немало, торговал с ними, и вот что я тебе скажу: всем им цена – кучка конского навоза! Забудь о своих высоких стремлениях и выйди замуж! Нарожай детей!

– Спасибо, господин Грима, но пока я обойдусь книгой, привезите ее, пожалуйста!

Торговец согласился привезти ей книгу, и вот его корабль уже шел вдоль побережья, возвращаясь с Сицилии. Мария пробежала без остановки все три мили до Биргу и поджидала его, пока он шел по улице из гавани. Увидев ее встревоженное лицо, торговец улыбнулся:

– Да привез я тебе твою книгу, привез! Погоди минутку, будь добра, я уже немолод.

Зайдя в лавку, он порылся в вещах и извлек драгоценный пакет.

Мария осторожно развернула ткань и увидела книгу. Сначала она даже не решалась прикоснуться к ней. Переплет из красной кожи, свежие, новенькие страницы кремового цвета. Буквы были четкие, черные и красивые. Мария поднесла книгу к лицу, вдохнула густой аромат кожи и чернил и прошептала:

– Она прекрасна! Как она называется?

– «Придворный», – вспомнил Грима, потому что читать он не умел. – Сочинил человек по имени Бальдассаре… а как дальше – не помню. Книготорговец сказал, что эта книга научит тебя, как быть настоящей принцессой. Ее читают все благородные дамы от Мадрида до Вены.

– Идеально! – прошептала Мария, на ее глаза навернулись слезы, и она прижала книгу к груди. – Сколько я вам должна?

– Восемьдесят мараведи, но если у тебя столько нет…

– Я ведь сказала, что есть, значит есть!

К удивлению торговца, Мария достала из кармана немалую сумму денег и внимательно пересчитала все, что нашла.

– Спасибо! – крикнула она, порывисто обняла оторопевшего торговца и умчалась.

Она вихрем пронеслась по узкой улочке до площади, огибая телеги и свиней. Сначала Мария собиралась подождать, пока отец не уйдет домой, но не выдержала. Он не будет возражать, если узнает, что она пошла в церковь, а именно туда Мария и собиралась.

Она направилась прямиком в церковь Святой Агаты в надежде застать капеллана, дона Сальваго. Она собиралась попросить его – нет, на этот раз просто сказать ему, что теперь он будет учить ее читать.

Отец Сальваго сидел за столом в ризнице. Перед ним лежала раскрытая приходская книга, куда он гусиным пером заносил список прихожан, посетивших последнюю мессу. На отдельном листе он вел учет тех, кто ни разу не приходил на исповедь за прошлый год, чтобы не забыть зайти к ним и по-дружески напомнить, что не стоит подвергать свою бессмертную душу такой опасности.

Занимаясь делами, он то и дело отвлекался на лежавшее рядом с книгой письмо. Ему написал его наставник на Сицилии, архиепископ Палермский. Письмо было многословным, со множеством новостей и сплетен. В особенности Сальваго заинтересовали последние несколько фраз:

С большим интересом прочел твое последнее письмо. Вижу, что ты погружен в труды, но в каждой строчке чувствую, с каким нетерпением ты ждешь возможности служить Господу нашему в Риме. Понимаю твое желание и полностью разделяю его. Знаю, Мальта совсем не райские кущи, но епископ Кубельес пишет мне, что тебе все же удалось превратить церковь Святой Агаты в сады Господни. Могу лишь посоветовать тебе сохранять спокойствие и продолжать свои праведные труды. Верю, что вскоре Господь улыбнется тебе – возможно, куда раньше, чем ты ожидаешь.

Недавно я нанес краткий визит в Святой Престол. Последователь Люцифера по имени Мартин Лютер, к счастью, уже мертв, но в нашем доме грядут большие перемены. Боюсь, мы только начинаем понимать масштаб последствий его злых деяний. Церкви понадобятся верные сыновья, готовые преданно служить ей. Человек твоего происхождения и твоих способностей не останется в Биргу навсегда. Возможно, сейчас я уже могу поделиться с тобой благой вестью. Мне сообщили, что вскоре меня призовут в Рим, где милостью Божьей у меня всегда были добрые друзья и благодетели. Если это действительно случится, то вскоре призовут и тебя.

Имей терпение, Джулио. Господь благоволит ученикам своим. Придет и твой день.

Капеллан отложил письмо в сторону.

Ватикан.

О да, архиепископ видел его насквозь! Воистину, даже после столь долгих лет в груди Сальваго билось не сердце, а камень Святого Петра. Кто смог бы устоять перед средоточием власти, где вершились судьбы мира? Кто смог бы устоять перед желанием получить пусть и небольшое влияние на Вселенских соборах, где служители духа, люди последовательные, преданные Господу всей душой, принимают решения, влияющие на весь правоверный мир? Кто бы смог устоять перед искушением принять участие в борьбе с ересью? Новый орден иезуитов уже набирает обороты, и за ним нужен глаз да глаз. А в какой роскоши и красоте все это происходит! Папа Юлий назначил архитектором Ватикана самого Микеланджело, чьи росписи потрясли Сальваго до глубины души, а говорили, что и остальную часть церкви он наполнил величием, сравнимым разве что с самими Небесами!

Рим! Великие свершения, великая красота, великие возможности. Пурпурные мантии, красные мантии и мантия белого цвета. Сальваго как наяву видел эту красоту во всем ее великолепии, помнил до малейших деталей потрясающую Сикстинскую капеллу, откуда и начался его путь…

– Святой отец?

Капеллан открыл глаза, очнувшись от своих грез. У входа в ризницу стояла Мария Борг и что-то держала в руках.

– У меня есть книга! – с сияющими от радости глазами произнесла она.

– Вижу, вижу. Подойди, дитя, и покажи мне ее.

– Это моя книга. – Мария подошла к нему поближе. – Вы должны научить меня читать ее, дон Сальваго!

– Должен? – улыбнулся он и украдкой взглянул на Марию.

Она уже была не той худощавой девчонкой, которая просила его научить ее читать несколько лет назад. За эти годы он несколько раз встречал ее на улицах города, а чаще всего в церкви, куда она всегда приходила в сопровождении матери, а ее лицо было скрыто барнузой. Сейчас на Марии не было накидки с капюшоном, и, несмотря на перепачканное лицо и взъерошенные волосы, было заметно, что черты лица смягчились и округлились. Возможно, впервые он разглядел ее по-настоящему: она стала красавицей и сияла прелестью юности. Она стала женщиной.

– Да, – покраснев от собственной дерзости, продолжила Мария и протянула Сальваго книгу, – должны! В смысле, прошу вас! Святой отец, я купила эту книгу сама! Я пасла коз, заработала денег, и торговец привез мне ее с самой Сицилии, сказал, что там про принцесс и королей, и теперь Бог поможет мне научиться читать ее! – выпалила она на одном дыхании, глядя на капеллана сияющими надеждой глазами.

– Бог сам сообщил тебе об этом?

– Я молилась! Я знаю, что вы и есть ответ на мои молитвы!

– Я уже говорил тебе, Мария, я не учитель. И времени свободного у меня мало.

– Всего час или два в неделю – вот все, о чем я прошу! Я вам заплачу, святой отец! Дам вам за это козу! – не сдавалась Мария, которая заранее обсудила с Еленой такую возможность.

– Козу! Божьи дела не совершают за плату!

– Значит, вы согласны, что это дело Божье! – победоносно улыбнулась она.

– Я этого не говорил, я просто…

– Конечно, я отдам козу вам в дар, не как плату, – затараторила Мария. – Не для вас, а для прихожан! Прошу вас, дон Сальваго! Умоляю! Единственное, о чем я мечтаю, – научиться читать, а кроме козы, у меня ничего нет!

Сальваго мог бы найти бесчисленное количество причин, почему ему не следует заниматься такой ерундой, но перед энтузиазмом Марии устоять было просто невозможно. Он одобрительно посмотрел на нее, и она снова покраснела.

– Что ж, хорошо, – вздохнул он и снисходительно улыбнулся. – Начнем в следующий понедельник. Приходи в три часа, – сказал он, вставая с кресла.

Мария пришла в такой восторг, что совершенно забылась и порывисто обняла его:

– Спасибо, святой отец, благослови вас Бог!

Оторопев от ее детской непосредственности, Сальваго неуклюже похлопал ее по спине.

– В три часа? Это еще зачем? – раздался голос Луки Борга.

Он стоял у входа в ризницу с мастерком в руках. Он зашел кое-что спросить у отца Сальваго и услышал только самый конец их разговора. Он неодобрительно посмотрел на дочь, и та тут же выпрямилась и перестала улыбаться при его внезапном появлении.

– Мария? Я задал тебе вопрос! Зачем?

– Я просто… – с вызовом начала она, готовая защищаться и отстаивать свою мечту.

– Я согласился обучать ее чтению, – быстро перебил ее отец Сальваго, пытаясь избежать ненужной ругани. – Прошу прощения, Лука. Я должен был сначала спросить у вас разрешения.

– Читать! – процедил сквозь зубы Лука. – Снова эти глупости! Что проку от чтения? Ты тратишь время впустую! Ты должна уже быть дома!

«Дома? И что мне там делать?» – чуть было не выпалила Мария, но сдержалась, вовремя сообразив, что сейчас не время для развязывания войны. Если отец запретит ей уроки, то Сальваго отнесется к этому с уважением, и ее мечтам придет конец.

– Отец, прошу вас, – взмолилась она, – я буду помогать вам читать объявления на площади и планы для вашей работы!

– На площади есть крикуши, а планы в моей работе не нужны.

– Мне будет приятно учить ее, – сказал Сальваго, с удивлением понимая, что быстро встал на сторону Марии и говорит искренне. – Я был бы рад попробовать, разумеется только с вашего разрешения.

Лука нервно вертел в руках мастерок, пытаясь примириться с этой идеей. Он мог бы найти сотню причин запретить ей учиться, и одной из главных причин было то, что ему не нравилась сама мысль о том, что дочь научится делать что-то, чего он сам не умеет. Но ей как-то удалось переманить на свою сторону священника, а священник был его основным работодателем, к тому же Луке не хотелось выглядеть невежественным бараном. Возможно, это и неплохо для дочери – будет меньше времени проводить со своей распутной подружкой из пещеры.

– Что ж, дон Сальваго, пожалуйста, – произнес он, – если вам больше нечем заняться, то учите ее.

Прошло несколько дней, прежде чем отец Сальваго смог взять себя в руки с помощью усердных молитв и избавиться от богохульных мыслей. Он послал Марии записку, что она может прийти к нему в следующий понедельник.

Лука и рабочие строили леса в звоннице, Мария зашла в ризницу, и Сальваго тут же прикрыл за ней дверь. Он разговаривал с ней деловито, почти холодно. Не успел он начать урок, как в ризницу ворвалась Елена:

– Прошу прощения! Мария, бежим! Козы заболели! Они умрут! Фенсу и Якобус ушли в море ловить рыбу, а Элли не знает, что делать!

– Что случилось? – перекрестившись, спросил Сальваго.

– Зерно, святой отец!

Елена рассказала, что один из клиентов расплатился с ней не деньгами, а зерном. Она привезла его домой на тележке, они с Марией сложили его в укромное место, намереваясь постепенно скормить козам.

– Они сломали изгородь и добрались до зерна! Они все больны, Мария! Их раздуло! Элли говорит, что они вот-вот лопнут!

– Мне надо идти, святой отец! Помолитесь за наших коз, хорошо? – попросила Мария, вскакивая с места.

– Я могу и не только помолиться, – остановил ее Сальваго. – Подвезу вас и постараюсь помочь, ведь в семинарии я пас коз.

Он собственноручно запряг осла в повозку и гнал его, как скаковую лошадь. Прибыв на место, они обнаружили коз в ужасном состоянии. Самые сильные брыкались и оглушительно блеяли, их животы были гротескно раздуты. Остальные лежали на боку, быстро и поверхностно дыша. Две козы уже сдохли. Дети пытались не дать оставшимся козам добраться до зерна и уже успели заново выстроить загородку из дерева и камней. Элли поднялась с земли с окровавленными руками. Она попыталась сделать вид, что не пришла в шок от появления священника.

– Не знаю, что делать, – пожаловалась она Марии. – Я пустила кровь трем козам, но, кажется, это не помогло…

Мария встала на колени около Есфири, самой первой козы, с которой началось все стадо, положила руку ей на живот, но малейшее прикосновение причиняло животному такую боль, что Есфирь дернулась, и Мария, испугавшись, убрала руку и повернулась к Сальваго:

– Святой отец?

– Я о таком слышал, но своими глазами вижу впервые, – покачал головой Сальваго.

– Как им помочь? – прошептала Мария.

– Думаю, есть один способ, но я не уверен, что у меня получится.

– Если не попробуете, они умрут.

– Мне потребуется острый нож, – кивнул Сальваго, и Элли протянула ему короткий нож, которым она пускала козам кровь.

Священник встал на колени рядом с козой и аккуратно дотронулся до ее бока. Дико вращая глазами, она попыталась встать, но Мария крепко держала ее. Есфирь покорно заблеяла и вздохнула.

Сальваго нашел мягкую область чуть ниже грудной клетки, ровно над тем местом, где живот выпирал особенно сильно. Произнеся про себя: «Направь руку мою, Господи!», он проткнул выпуклость, и из рубца козы вышла розовая от крови пена и пузырясь потекла по его рукам. Давление ослабло, и живот козы сдулся. Они сделали припарку из морской воды и земли, наложили на рану и стали ждать. Мария что-то шептала козе, гладя ее голову.

Через несколько минут Есфирь с трудом поднялась, тяжело дыша. Осторожно сделала один шаг, потом еще и еще. А потом как ни в чем не бывало направилась прямиком к смертоносному зерну. Элли радостно захлопала в ладоши, отогнала ее подальше и вместе с Еленой принялась помогать детям укреплять изгородь.

Сальваго и Мария переходили от козы к козе, повторяя процедуру. Каждый раз козе быстро становилось лучше совершенно чудесным образом. Сальваго смотрел на руки Марии, ловко управлявшиеся с козами, – такие ласковые и такие сильные, такие нежные и такие уверенные, и в какой-то момент ей пришлось толкнуть его в бок, чтобы вернуть на землю. Всего они вылечили семнадцать коз. Под конец оба ужасно устали, лица и одежда были перепачканы кровью и слизью, которые пришлось смывать морской водой.

Из мужчин в пещере первым появился Коул, ювелир. Увидев священника, он помрачнел и односложно ответил на приветствие Сальваго. Вскоре с рыбалки вернулись Фенсу и Якобус. Фенсу с опаской посмотрел на священника, но вежливо поблагодарил его, когда Мария рассказала, что он спас их коз.

– Мне пора возвращаться в Биргу, – сказал Сальваго.

– Ну что вы такое говорите, дон Сальваго! Мы перед вами в долгу. Вы должны остаться и отобедать с нами! – неожиданно заявил Фенсу, и Якобус посмотрел на него круглыми глазами, но Фенсу прекрасно понимал, что делает, и поэтому продолжил: – Якобус, пойди к Элли, скажи, чтобы накрывала на стол.

Паренек понял, что от него требуется, и убежал, чтобы успеть все приготовить. Жители пещеры никогда не оставляли еврейские артефакты на виду, но надо было все проверить. У них и раньше бывали в гостях представители властей: сборщик податей из ордена и чиновники из Университá, но Коул все равно смотрел на Фенсу так, будто тот сошел с ума. Надо же додуматься – пригласить в их убежище самого дьявола!

Спустившись по крутому склону, они прошли в пещеру, где Элли колдовала над горшком с жарким и суетилась, чтобы получше принять нежданного гостя. Сальваго показали только переднюю часть пещеры, источник и кухню. Священнику тут очень понравилось, он был впечатлен, как комфортно все было устроено, но при этом чувствовал, что от него что-то скрывают. Жители пещеры переглядывались и перешептывались, быстро прикрывали лежанки одеялами. Это все выглядело подозрительно, но Сальваго неверно истолковал их поведение. Когда Элли начала раздавать всем миски с едой, священник заметил торчащее из-под платка на полке основание подсвечника. Подсвечник был серебряным, когда-то основание украшали драгоценные камни, от которых сейчас остались одни оправы. Сальваго тут же узнал этот подсвечник, поскольку не раз видел его в доме сестры, и улыбнулся про себя: этим людям подсвечник точно куда нужнее, чем Анжеле. По просьбе Фенсу он произнес молитву перед едой, встав перед распятием в нише на южной стене.

За обедом Сальваго все время чувствовал присутствие Марии, постоянно украдкой посматривая на нее, но так, чтобы никто не заметил. Ее глаза горели огнем, она часто и заливисто смеялась. Здесь, в пещере обращенных евреев, она чувствовала себя как дома. Священнику ужасно захотелось, чтобы все остальные вдруг исчезли, и тогда бы он встал, подошел к ней и увел в один из темных углов пещеры, позади очага. Мучаясь от отвращения к самому себе, Сальваго попытался отвлечься и переключиться на то, что говорил Фенсу.

Ближе к вечеру они вернулись в церковь Святой Агаты. Мария в сотый раз поблагодарила его, но он лишь отмахнулся:

– Некоторые из коз все-таки умрут от гнойного воспаления.

– Но ведь не все! – сверкнула глазами девушка. – Вы просто дар Божий, святой отец! Подарок для меня и для всех нас!

Сальваго промолчал, ощущая странную смесь удовольствия и разочарования.

Разобравшись с Лукой Боргом, Сальваго провел две ночи и два дня на коленях, пытаясь заключить сделку с собственной совестью и со своим Богом.

Колокола прозвонили к заутрене, потом к службе первого часа. Но он не слышал. В дверь скромно постучал пономарь:

– Святой отец, пора служить мессу.

– Я болен, – сказал ему Сальваго, – оставь меня!

Колокола прозвонили к вечерне. Но святой отец не поднимался с колен.

Прости меня, Отец мой, ибо я согрешил. Избавь меня от этих горестей. Помоги мне обрести чистоту души. Яви мне волю Твою!

Он не мог ни есть, ни спать. Всю ночь он пролежал на каменном полу, не чувствуя холода. На рассвете он сорвал с себя одежду и отхлестал свое мужское достоинство, пока кожа не превратилась в кровавое месиво. Он плакал и бил кулаками в стены. Никогда ни к одному человеку не испытывал он такой ненависти, какую сейчас испытывал к самому себе. Он все время думал о тьме, обуявшей его душу. Молился, чтобы Господь даровал ему силы уйти из лона Церкви. Решал во всем покаяться епископу. Нет, этого будет мало! Сняв с себя сутану, он предаст себя в руки властей! Сколько раз он вставал и направлялся к двери, чтобы сделать это!

Но каждый раз останавливался, вспоминая об уроках своей буйной юности, об уроках, которые он часто проповедовал своей пастве. Прошлые грехи человека не должны определять его будущее. Он все еще способен посвятить жизнь Христу!

Я хороший священник!

Он знал, что это действительно так, и не мог перестать думать об этом. Да, грех с Марией был ужасной, ужасной ошибкой, но он же совершал и хорошие поступки! Настолько хорошие, что казалось, это был какой-то другой человек!

Нет! Не другой! Я сам!

Например, в крошечной больнице при церкви Санту-Спириту в Рабате были одеяла и лекарства лишь потому, что Джулио Сальваго проследил за этим. Например, Мариола Заммит до смерти не истекла кровью при сложном переломе только потому, что Джулио Сальваго нашел ее в поле, наложил шину и жгут и на собственном хребте протащил три мили до врача. Крещения и рождения, свадьбы и похороны – сколько душ спаслись благодаря ему одному! Бесчисленные благие деяния, большие и малые, о которых никто не узнал, за которые ему не досталось ни славы, ни почестей. Дела, которые он совершал со смирением в сердце, не ожидая и не прося награды. Добрые дела во имя Божье!

Я способен на многое, Отец мой, если на то будет воля Твоя! Я смогу извлечь из этого урок и снова посвятить душу Христу! Что еще в силах человека?

Он обязательно найдет способ искупить грехи, например новыми благими деяниями! Спасение еще возможно.

Отец мой, если это возможно, да минует меня чаша сия! Помоги мне обрести покой, хоть моя вера и несовершенна! Отныне я отрекусь от плоти своей и буду служить лишь Тебе как истинный сын Церкви!

Разве жизнь, проведенная в служении Церкви, не есть истинное искупление? Однако возможно ли истинное раскаяние без покаяния, без исповеди? Можно ли получить прощение, не покаявшись? Если он исповедуется, то возможность служить Церкви малыми делами в приходе Святой Агаты или великими делами, дай-то Бог, в Ватикане будет утрачена навсегда. Раз за разом он прокручивал все эти мысли у себя в голове. И если логика казалась ему сомнительной, а в глубине души он, разумеется, знал об этом, то избавлялся от этих сомнений, исправлял свои ошибки добрыми деяниями, чтобы добро снова победило зло!

В чем он ни на секунду не усомнился, повторял он себе, так это в желании нести слово Христово и исполнять волю Его Церкви.

Я должен узнать волю Твою, Господи!

Он знал священника, который когда-то убил человека. Этот священник служил смиренно и преданно. Он знал священников, у которых были тайные жены, и священников, которые тратили пожертвования прихожан на мирские дела. Хорошие люди со своими изъянами. Хорошие люди, продолжавшие служение.

Он не готов отказаться от Церкви. Он не может позволить уничтожить все содеянное им добро одной исповедью епископу, потому что если он исповедуется, то все пропало, а значит, множество добрых, невинных душ, заслуживающих спасения, пострадают из-за всего лишь одного грехопадения с Марией. Один грех не уничтожит меня! Один грех не должен уничтожить хорошего священника!

Он был уверен, что Мария не станет поднимать шум. Остается только молиться, чтобы она не понесла. Так или иначе, он найдет способ загладить свою вину перед ней.

Прости меня, Господи, ибо я согрешил. Помоги мне и дальше исполнять волю Твою во благо! Огради меня от тьмы и помоги мне узреть свет духа Твоего!

Подняв лицо от ладоней, он услышал колокольный звон, и на этот раз встал, наконец понимая, что ему делать. Пришло время позаботиться о своей пастве.

Аминь.

На Марии все еще был непривычный утренний наряд – плащ и барнуза. Она поспешила в Мдину, пряча лицо и слегка сутулясь, как все женщины.

Елену она нашла на площади. Ее подвесили в ритуни, большой сети, закрепленной на балке. Обычно проституток просто выгоняли из города, в крайних случаях – секли розгами. Ритуни предназначалась для более серьезных нарушителей закона. Преступник мог провисеть в ней без еды и воды несколько дней. Внизу собрались зеваки, показывали на Елену пальцем, смеялись и дразнили ее. Некоторые из ее клиентов узнавали Елену и ускоряли шаг, уводя семью подальше. Поплотней запахнув барнузу, Мария подошла к сети и услышала тихий плач подруги.

– Елена! – прошептала Мария, и Елена тут же встрепенулась и вытерла глаза.

– Зачем ты сюда пришла?! Уходи! Они и тебя заберут! – хрипло прошептала она.

– Ты в порядке?

– Да, но очень хочу пить. У тебя есть вода?

– Сейчас принесу… – начала было Мария, но тут к ней подошел стражник и отогнал в сторону.

В тот вечер Мария пряталась до наступления темноты, а потом пробралась по опустевшим улицам обратно на площадь, высматривая стражников, которые иногда патрулировали улицы даже после закрытия ворот.

– Елена, я принесла воды! – шепнула она, поднимая бурдюк, но сквозь ячейки сети он не пролез, поэтому пришлось просунуть только горлышко.

– Спасибо, – сказала Елена тихим, охрипшим голосом, когда напилась. – Это все по приказу магистрата Буки, – с горечью сказала она. – Я напомнила ему, что и он побывал у меня в клиентах. Разумеется, он заявил, что это ложь, и сказал, что они вскипятят святую воду и ошпарят мне бедра и только потом отпустят.

– Это не Бука, – безутешно покачала головой Мария, – это дело рук Сальваго. Ты была права, Елена, а я ошибалась. Но я и подумать не могла… Зачем я это сделала?! Это я во всем виновата!

– Ты не сделала ничего плохого, Мария! Это все он! Не дай ему победить тебя!

На глаза Марии навернулись слезы. Она забрала у Елены бурдюк и схватила подругу за руку. Он уже победил, подумала она про себя, а вслух сказала:

– Ты знаешь, где Фенсу? И Якобус?

– Нет. Знаю только, что обоих высекли. Наверное, они в яме или в тюрьме.

В яму обычно кидали преступников после наказания.

Послышались чьи-то шаги, и Мария быстро спряталась. На площадь не спеша вышли двое мужчин. Они остановились, посмотрели на ритуни и сидящую в ней шлюху и, тихонько посмеиваясь, пошли дальше.

– Тебе лучше уйти! – сказала Елена. – Здесь ты в опасности!

– Вернусь завтра, – пообещала Мария и пошла к яме.

Заглянув туда, Мария никого не увидела. Значит, они в тюрьме. Туда без денег точно не пробраться, подумала она и прибежала обратно к Елене:

– Где у тебя в пещере спрятаны деньги? Они нужны мне на взятки!

– Они все нашли. Все забрали.

Я выбрал эти слова просто потому, что у меня они получаются красивее всего. Должен признать, я пишу их с гордостью. Говорят, моей руке дано выводить самые красивые буквы во всей школе, талант каллиграфа здесь очень ценится. Мы молимся пять раз в день, и пять раз в день я повторяю эти слова. Мои губы произносят их, но мое сердце молчит.

Я все еще Нико.

Научиться писать легко. А вот украсть перо, бумагу и чернила сложно. За всем постоянно наблюдают. Особые люди следят за всеми подробностями жизни во дворце. Специальный человек следит за бумагой, другой – за перьями, третий – выдает чернила, и если что-то не сходится, то головы летят с плеч. Раньше у меня не было подходящего тайника, где я мог бы хранить письмо, когда напишу его. Я проводил все время в Кючюк ода, или Малой палате, где за мной наблюдали, даже когда я шел справить нужду. Теперь меня повысили до второй ступени под названием Бююк ода, или Большая палата. Мы живем в дормитории. Это огромное каменное здание. Иногда здесь дрожит земля, поэтому стены покрыты трещинами, а значит, в тайниках тут нет недостатка. Одна такая трещина есть рядом с моей постелью, и я могу прятать там всякие мелочи, прикрывая затем камешками. Поэтому при любой возможности я буду писать тебе понемногу. Я молюсь о том, чтобы однажды встретить торговца, которому смогу доверять, и тогда я попрошу его передать тебе это письмо, ты получишь его и прочтешь.

Я учусь в школе Эндерун, которая находится во дворце. Говорят, это лучшая школа на всем свете. Сюда меня привел Тургут-реис – да-да, тот самый Тургут, который набегами разоряет наши острова! «Забудь свое прошлое, – сказал он мне в день нашего знакомства, – ибо оно не существует». Он стал моим покровителем при дворе Сулеймана, но однажды я убью его. Клянусь, я сделаю это! Что бы он ни говорил, прошлое у меня есть: я все еще Нико, и это письмо тому доказательство!

В один год со мной сюда привезли шесть тысяч мальчиков моего возраста, отобранных по всем владениям султана, от Египта до Балкан. Все они мечтали попасть в эту школу, где когда-то учился и сам падишах. Ага щупали наши черепа в поисках ушибов, мы проходили разные испытания. Из шести тысяч отобрали сто человек, и я стал одним из избранных. Судя по всему, мой череп достаточно правильной формы для дома Османов, а мое лицо, как все говорят, приятно глазу. Теперь я ичоглан, личный паж султана.

Остальных мальчиков, которые не вошли в число избранных, послали в школы за пределами дворца. Самая простая из них находится в Галлиполи, там обучают морскому делу. Я думал притвориться дурачком, чтобы меня отправили туда, ведь из той школы будет легче сбежать, но перед уходом Тургут сказал мне: «Ты пытаешься одурачить их, но произведи на них хорошее впечатление. От этого зависит твое будущее и твоя жизнь». Я сказал, что не пытаюсь никого одурачить, но он лишь улыбнулся в ответ. С облегчением я думаю о том, что среди всех людей лишь он способен читать мои мысли и заглядывать в мое сердце. Искандер, мой лалá, то есть наставник, подозревает, что я не тот, за кого себя выдаю, и, хотя ему нет равных в воинском деле, умом ему никогда не сравниться с Тургутом. Искандер пытается вывести меня на чистую воду, проверяет, испытывает, но у него ничего не выходит. Я бы мог дурачить его дни напролет, а вот с Тургутом так не получится. Он все понял, но по недоступным моему разумению причинам не выдал меня. Его покровительство много значит для меня, и несмотря на то, что он уже давно отправился на войну с флотом неверных – прошу прощения, сестра, наших христиан, – я верю ему. Он был прав: здесь не важно, кем ты родился, важно лишь, что ты собой представляешь. Даже мальчик столь низкого происхождения, как я, может стать великим визирем – вторым человеком в империи после самого султана. Османы плохо относятся к проигрышам и неудачам. Плохая учеба ничего не принесет, чего-то добиться можно лишь благодаря хорошей учебе, усердию и совершенствованию. Я должен добиться успеха, а тогда найду способ сбежать. Вот что я повторяю во время молитвы. Когда-нибудь у меня появится шанс, и я не упущу его.

Я хочу стать реисом галеры. Нет ничего свободнее моря, нет ничего более достойного, чем вести корабль в битву, нет вкуса слаще, чем вкус победы над врагами. Бог свидетель, когда у меня будет своя галера, я смогу отправиться, когда и куда пожелаю. Если у меня будет своя галера, то я смогу обратить свои орудия на Тургута или на любое торговое судно. Если у меня будет своя галера, я буду сам себе хозяин. Клянусь тебе, что в один прекрасный день сам султан проводит меня через Врата Величия в бухту Золотой Рог, где я взойду на борт этой галеры. Он будет думать, что я стану действовать в его интересах, но на самом деле я уплыву и смогу сам вручить тебе это письмо. Вот ради чего я играю с ними в феникса – они пытаются убить христианского мальчика по имени Нико и из пепла его души воскресить мусульманина по имени Аша.

Здесь со мной хорошо обращаются, особенно по сравнению с моей прошлой жизнью в Алжире. Когда-нибудь я расскажу тебе о том, как мне жилось там, хотя очень хочется забыть об этом. Большинство рекрутов здесь славяне с Балкан или с завоеванных тюркских территорий. Здесь нет евреев или цыган, но есть богемцы и венгры, поляки и русские, черкесы и французы. С Мальты, кроме меня, нет никого.

Как и я, все пажи по рождению христиане, которых забрали в качестве девширме, дани. В отличие от меня, все они приняли ислам. Они должны сделать это добровольно, иначе последствия будут ужасными. В тот год, когда я попал сюда, один паж решил, что не сможет добросовестно следовать божественному пути. Он был еще недостаточно большой, чтобы служить рабом на галерах султана, а это хуже смерти, поэтому его лала решил смилостивиться над ним и просто отсек ему голову. На глазах у всех остальных. Его голова скатилась к моим ногам, и взгляд невидящих глаз уставился прямо на меня. Я чувствовал, что он порицает меня, даже после смерти. Мне стыдно, что я не проявил такой же силы веры. Тешу себя надеждой, что ты не осудишь меня за то, что я не отдал все за моего Господа и не вышел из этого места через Врата Смерти.

Почти все, кого забрали в качестве дани, станут янычарами. Если мне не удастся стать реисом галеры, то я хотел бы стать агой, начальником янычар, но пока надо мной все смеются и говорят, что мне предначертано писать, заниматься наукой и жить при дворе. Мои учителя говорят, что я рожден, чтобы писать историю османов, а не творить ее. Они говорят про Ашу, так как Нико не намерен делать ни того ни другого. Янычары – лучшие солдаты султана, элита элит. На всем свете с ними могут сравниться разве что рыцари ордена Святого Иоанна, хотя я и то не уверен. Они просто сверхлюди. В совершенстве владеют луком, мушкетом и ятаганом, большинство говорит на четырех языках. Я видел, как их всех собрали в первом дворе и они часами стояли без движения и звука, сложив руки в молитвенном положении, подобно святым. В белых фетровых шапочках они напоминали мраморные изваяния. Но нет, они не статуи, они сражаются за султана от Трапезунда до Дамаска, от Будапешта до Смирны. До начала учебы в доме Османов я даже не знал, что в мире есть такие города. Закончив свое обучение, янычары покидают казармы в сапогах, подбитых железными гвоздями, а в руках несут факелы, пылающие во имя ислама. Говорят, что они наполовину из железа, а наполовину из огня. Говорят, что однажды они пойдут на Рим, захватят папу и сделают ему обрезание. Я не верю в такое святотатство, но если кто в мире и способен совершить такое, то разве что янычары.

Нас учат ездить верхом и стрелять, метать копье и бороться. Правду говорят, в физических занятиях я действительно не равен албанцам – они самые неукротимые из всех мальчиков – или даже сербам, хорватам. И боснийцам – их дух будто бы рожден для войны! Я всегда стараюсь выйти из схватки с ними победителем, но обычно первой проливается моя кровь. Сейчас мне удается всегда побеждать только в играх на запоминание, в которые с нами играют учителя, чтобы сделать нашу память идеальной. Они показывают нам двадцать камней разного цвета в разном порядке, потом перемешивают их и просят выложить как было. Я всегда могу сделать это безошибочно с первого раза. Только я. Иногда мне кажется, что память – это мое проклятие. Я помню все: каждое слово, каждую историю, которую когда-то слышал, каждую суру и каждый стих. В этой школе я больше хотел бы добиваться успехов в физической подготовке, потому что друзей здесь находят благодаря силе, а не хорошей памяти. Однако мои способности дают мне преимущество. Я учусь быстрее других и за месяц смог освоить то, на что у других уходит полгода, а с годами это преимущество будет лишь возрастать, потому что мудрость станет куда важнее физической силы. Все предметы даются мне легко. Кроме языков, мы изучаем ишарет – язык жестов, используемый при дворе, а также историю, геометрию, географию, математику и законы и, разумеется, шариат.

Главного белого евнуха зовут Кызляр-ага. Он хранитель ворот и глава нашей школы. Жестокий и беспощадный толстяк уже не раз вызывал меня к себе для проверки. Проверке подвергаются в основном мои нервы, потому что навлечь на себя его недовольство боятся все, ибо он ужасен в гневе. Видимо, я прохожу его проверки достаточно хорошо, так как пока он ни разу не приказал высечь меня или отрубить голову, слава Аллаху! Не обращай внимания, я привык здесь так говорить.

О Мария, песочные часы уже наполовину пусты! Близится час, когда муэдзин призовет нас на молитву, а я еще о многом должен тебе рассказать! Моя рука не поспевает за моими мыслями.

Четыре раза в год мне, как и всем пажам, выплачивают жалованье, а дважды в год выдают новую одежду: два нарядных алых кафтана и легкие хлопковые рубахи на лето. Я ношу шапку, а волосы у меня отросли, как у Иосифа, сына Иакова, во время долгих лет рабства. Длинные волосы должны напоминать нам о том, что мы рабы султана. В этом нет ничего постыдного, так как все мужчины и женщины – рабы султана. Пажам не позволено отращивать бороду, ибо борода – символ свободы. Впрочем, мне это не важно, ведь у меня на лице волосы все равно не растут.

Раз в неделю нам положено посещать хамам, баню. Впервые я столкнулся с этой пустой тратой времени в Алжире, а тут с этим еще хуже.

Сначала мне не нравилось мыться, но теперь я с удовольствием вдыхаю ароматы бани и мускуса и привык к чистоте. В шелковой одежде и без грязи, думаю, ты бы меня не узнала. От меня пахнет, как от розы. Даже мою одежду стирают душистым мылом. Еды здесь так же много, как и прочих чудес. Османам неведом голод. Здесь растут фиги и дыни, сливы, груши и даже красная вишня. Здесь подают рыбу-меч на виноградных листьях и шашлычки из баранины. Я видел такое собственными глазами, но должен признать, что нас кормят чаще всего рисом, бульоном и кунжутным маслом. Однако еды всегда предостаточно, а если мы хорошо себя ведем, то получаем еще и сладости.

На всей земле нет места прекраснее, чем это. Рай атласов и шелков, белого мрамора и розовой яшмы, тисненой кожи. Все покрыто позолотой и изразцами, перед цветами которых меркнет даже сотворенная Аллахом радуга.

Сераль имеет вытянутую форму и с трех сторон окружен водой. Иногда по вечерам мне удается забраться на крепостной вал. Я сижу там и наблюдаю за солнцем и луной, за бесчисленными звездами и бесчисленными кораблями, бороздящими Босфор. Мне кажется, я мог бы смотреть на все это вечно, но я напоминаю себе, что вижу лишь два континента и два моря царства нашего султана и это еще далеко не все. Истинное величие невозможно ни увидеть, ни представить.

Я видел лишь небольшую часть дворца, но могу сказать, что он больше, чем весь наш Биргу. И куда зеленее, что, впрочем, как ты понимаешь, несложно себе представить. Это настоящие райские кущи с фонтанами и бассейнами, повсюду растут деревья и цветы со всех уголков света: тюльпаны и розы, сирень и гиацинты, самшиты и нарциссы – цветы, названия которых когда-то были мне незнакомы, как и их вид и запах. Днем воздух оживает благодаря их краскам, а ночью – благодаря сладким ароматам.

Тут повсюду бродят павлины и страусы, гуляют газели и олени. В фонтанах сверкают золотые рыбки и серебристые карпы. Я пил свежую воду из фонтанчика из чаши на шелковом шнуре. Чаша была золотая! Каждый день во дворец приходят вереницы посланников с дарами для султана.

Посланники приезжают из величайших дворов Европы, из Франции, Венеции и России, но Великолепным они все называют султана, а не своих правителей. Дары передаются главному хранителю, и их такое несметное количество, что султан увидит далеко не все. По подаркам видно, насколько поклоняются ему дарители. В основном я знаю об этом лишь по слухам, но собственными глазами видел изумруд размером с яйцо. Бриллиантов здесь как песка под ногами султана, а в его карманах всегда достаточно асперов и золотых монет, чтобы раздавать их своим подданным. Пажам, в обязанности которых входит раздевать султана перед отходом ко сну, разрешается оставлять себе все, что ему оказывается не нужно. Я бы от такой работы не отказался.

Жизнь в серале продумана до мелочей, и вся вращается вокруг своего центра – Великого Господина, каждая прихоть которого исполняется, а желания предвосхищаются и удовлетворяются еще до того, как он успел чего-либо пожелать. Каждый день ему приносят свежайшую воду из источника в холмах над Эюпом, а охраняют султана янычары. У него есть податель маринадов и хранитель королевского подноса, чья единственная задача – подавать падишаху серебряную ложку. Есть точильщик ножниц и хранитель платьев, главный мастер тюрбанов и хранитель орнаментов имперского тюрбана. Эти пажи, к коим, возможно, присоединюсь и я, когда-нибудь станут министрами, визирями и бейлербеями – и каждый будет владыкой в своем царстве. Их так много, всех и не перечислить: мастер салфетки, пажи, которые стоят у постели султана с зажженными свечами в руках, чтобы не дать наемным убийцам напасть на падишаха во сне. Есть те, кто охраняет его сон и следит, чтобы ночью простыни на его ложе никогда не сминались. У них нет никаких других занятий, кроме как следить за тем, чтобы его величество никогда не ощутил ночной прохлады. В один прекрасный день, если я буду хорошо писать и учиться метафизике и геометрии, то удостоюсь чести собственноручно поднести Властителю Времени какое-нибудь изысканное яство. Пока я вижу его только издали – словно проплывающее по небу облако. Если падишах идет в нашу сторону, тут же раздается тихий свисток – сигнал, что нам следует спрятаться и не обременять взгляд султана своей заурядностью.

Конечно, у султана есть главный повар и контролер масла. Только у главного кондитера здесь четыреста подручных и пятьдесят дегустаторов, которые следят за тем, чтобы уста султана не осквернил яд. Бесчисленные сотни поваров кормят всех, кто живет здесь – в центре правления, учебы, закона и религии – в саду Аллаха, в центре мира. Одной рукой (и с помощью трехсот подручных) бостанджи-баши, главный садовник, следит за цветами и кустарниками, а другой держит ятаган государства, которым без промедления срубает головы предателям и возмутителям спокойствия. Головы бросают в кипяток, просаливают и вывешивают на ворота, через которые проходит Цветок империи. Так устроен сераль Сулеймана: сверху – кровь, снизу – шелка.

Здесь можно найти кого угодно, лучшие мастера своего дела с достоинством трудятся на благо империи: доктора и философы, астрологи и зодчие, плотники и разносчики воды, пилильщики и конюхи. Сулейман – отец всем нам.

Помимо остальных предметов, я обучаюсь еще и ремеслу. Здесь так делают все, от пажей до янычар. Это османская традиция, хранящая нас от тягот. Даже у султана есть ремесло: он золотых дел мастер. Я решил стать резчиком по дереву. Мне дают экзотические породы дерева со всех уголков земли, и я вырезаю подставки для Корана из атласного дерева с Цейлона, миниатюрные галеры из ароматного сандала. Моя лучшая работа – это резные настенные панели, на которых я вырезал тугру – печать султана. Мне доставляет удовольствие, что они очень ценятся. Мне сказали, что одну из них повесил в своем дворце сам великий визирь. Обожаю запах стружки и ощущение от острых инструментов в руках. Из мастерской открывается потрясающий вид на море. Я вижу настоящие галеры, бороздящие Мраморное море по поручениям султана, и они подогревают мое желание когда-нибудь стать командиром корабля. И когда этот день настанет, все станут звать меня капитаном, реисом.

Аша-реис. Как приятно это звучит!

В стойлах дворцовых конюшен стоят сорок любимых жеребцов падишаха, а также кони его пажей и визирей, с которыми он упражняется в верховой езде или отправляется на охоту. Есть лошади, выращенные, чтобы мчаться как ветер, а есть лошади боевые. Здесь есть быстроногие арабские скакуны, мощные ахалтекинцы, ловкие кабардинцы и благородные персидские породы. На последних ездят акынджи. Это легкая кавалерия султана, сеющая ужас в сердцах его врагов. Этим коням живется лучше, чем любому простому мальтийцу. За каждым ухаживают несколько конюхов, он ест отборное зерно из обтянутого бархатом ведра, уздечка украшена драгоценными камнями, чепрак расшит сапфирами, а стремена – из чистого золота. Они никогда ни в чем не нуждаются.

По праздничным дням я видел удивительных существ, которых называют слонами. Величиной они больше нашего дома и легко могут раздавить человека одной ногой, при этом нравом они смирные, как косули. У них длинные серые носы, обхватом с мою грудь, и они прыскают из них водой! А еще есть жирафы – желтые животные с длинными шеями таких гигантских размеров, что могли бы выглядывать из-за стен крепости Сант-Анджело! Клянусь, Мария, это правда! А еще тут есть львы и другие чудные звери, которые умеют делать разные фокусы, – например, голуби с жемчужными браслетами на лапках выполняют разные кульбиты в воздухе для услады глаз султана. Кроме соколов и ястребов, для охоты используют и сов, надевая на них опутинки из кожи и шелка. Я не рассматривал их испражнения, но думаю, что там можно найти аметисты и рубины.

Я бы мог несколько недель кряду писать тебе о разных чудесах, хотя собственными глазами видел лишь малую толику. Кажется, будто Аллах – то есть Господь Бог – решил сотворить рай на земле и оставил ключи от рая султану. Когда мы с тобой разлучились, поначалу я был в отчаянии, я и до сих пор мечтаю о том, чтобы обнять тебя, но сейчас я нахожусь на коленях Сулеймана, а бывают места и пожестче.

Близится рассвет. Да хранит тебя архангел Джабраил! Не сомневайся, что скоро я напишу еще, если будет на то воля мироздания и главы белых евнухов.

У принца есть ручная обезьянка, которая очень его развлекает. Обезьянку привезли из Африки, из леса, где, как говорят, деревья растут друг к другу плотнее, чем нити персидского ковра. Воистину удивительное существо! Плотный пятнистый мех, блестящий на солнце, вокруг глаз голубые круги, хитрый взгляд и белая бородка делают ее похожей на мудрого старичка. Красоты и ловкости в ней куда больше, чем в принце.

Однажды утром на прогулке обезьянка сорвалась с поводка и сбежала от Джихангира. Поднялся переполох, ибо принц обожал обезьянку. Во дворе собрались великие и простые люди: министры и евнухи, дворецкие и пажи. Обезьянка неслась по двору словно ветер, направляясь к Вратам Блаженства. Одетые в синее янычары султана, самые устрашающие воины во всем мире, пытались преградить ей дорогу, но ятаганов обнажить не могли. Обезьянка свернула и направилась к мечети, потом – к входу в гарем. Она двигалась куда быстрее своих преследователей, которые никак не могли понять, чего же хочет зверек – помолиться, найти себе подругу или сбежать. Наконец ей преградил путь один из евнухов, огромный мужчина в высоком тюрбане. Я бы не удивился, если бы обезьянка запрыгнула ему в объятия, потому как у него были широкая грудь, длинные руки и огромные ладони. Евнух был больше похож на обезьяну, чем даже сама обезьяна. Но нет, обезьянка метнулась к фонтану. Казалось, ее вот-вот загонят в угол, но тут она перемахнула через головы преследователей и снова выбежала во двор. Все собравшиеся присоединились к погоне, и, поскольку мы находились в третьем дворе, во дворе самого султана, все почтительно молчали, если, конечно, не считать обезьянки, которая вопила, как сотня демонов.

Повинуясь причудливым поворотам судьбы, обезьянка бросилась прямо ко мне, так как у меня за пазухой был спрятан гранат, и запрыгнула мне на руки. Стыдно признаться, но от неожиданности я упал на спину и выронил гранат, а обезьянка схватила его, но мне каким-то чудом удалось поймать ее поводок. Вскоре ко мне прихромал сам принц. Он был настроен дружелюбно и хорошо воспитан, но от души посмеялся над моим падением, а потом забрал у меня обезьянку вместе с гранатом. Искандер, мой лала, успел заметить запретный плод, который я собирался съесть вечером после молитвы. За этот проступок мне всыпали десять ударов плетьми по животу. Лала сказал, что если бы мне не удалось поймать питомца принца, то мне бы всыпали все двадцать.

Джихангир пригласил меня отобедать с ним. Нас обучают искусству светской беседы, но должен признать, что нервничал перед беседой с настолько высокородным человеком. Оказалось, что я волновался понапрасну. Принц быстро сделал так, что я почувствовал себя в своей тарелке. Думаю, болезнь, испортившая его позвоночник и ногу, как-то повлияла и на его ум. Он человек непростой, но его совершенно не волнуют дела государственной значимости, хотя он правитель провинции и может унаследовать трон Османов. Он много говорил о своем старшем сводном брате Мустафе, наиболее вероятном наследнике, который в тот момент был правителем Манисы. Джихангир его боготворил и рассказал мне много историй из их детства, проведенного в серале, да и вообще говорил в основном он, а не я. Признаюсь, что меня немного отвлекал роскошный стол, накрытый для нас. Все чудесные ароматы дворцовой кухни, об источниках которых я многие годы мог лишь догадываться, внезапно обрели форму на столе принца. Нам прислуживали слуги и пажи вроде меня, которые теперь пытались подольститься ко мне – простому мальчишке из Венеции (прости меня, но, если постоянно врешь, нужно повторять ложь как можно чаще)! – не меньше, чем к самому принцу. Я сидел на подушках из красной кожи, а мою салфетку окаймляла золотая бахрома! Стол был уставлен чашами с виноградом, персиками и медовыми дынями. Я съел приличное количество фруктов, дымящегося жареного барашка и целого голубя в соусе, а еще три порции сладкого батата. На десерт подали лед с фруктовым соком. Его делают из снега, который привозят на верблюдах с горы Олимп и хранят в огромных подвалах дворца. Следующую ночь я провел без сна. Меня рвало от изобилия, к которому мой желудок не привык, но даже это не испортило мне удовольствия от такой трапезы!

За столом у меня была возможность разглядеть принца, пусть и украдкой. Черты лица нельзя назвать ни правильными, ни красивыми, но вполне приятными. Кожа имела сероватый оттенок. Джихангир часто улыбался моим простым словам, сказкам или остротам. Это удивило меня, потому что улыбаются в серале не часто, здесь основной добродетелью считается суровость.

Потом он достал книгу и попросил меня почитать. Это был сборник басен на турецком. Этот язык не доставлял принцу особого удовольствия, сказал он, а вот сказки ему нравились. Поэтому я читал и с ходу переводил на персидский – язык поэзии и культуры, и этот фокус, похоже, пришелся ему по душе. Казалось бы, такая мелочь, как и поимка его обезьянки, но именно такие мелочи и вращают колесо Фортуны. Мой лала всегда говорил нам, что удача важнее умений, ибо удача есть не что иное, как обращенная к нам улыбка Всемогущего.

С тех пор, всякий раз бывая во дворце, принц посылал за мной. Говорил, что ему легко в моем обществе, а мой голос услаждает его слух. Он часами сидел во дворе, а я читал ему, пока он играл со своей обезьянкой или кидал камешки в фонтан. Если мне казалось, что он меня не слушает, и я останавливался, он тут же отвлекался от игры и нетерпеливо говорил:

– Читай, Аша!

На моем месте мог бы оказаться кто угодно. Во дворце было множество сказочников, чьи таланты в этом деле превосходили мои в сотни раз, актеры, которые всю жизнь занимались рассказыванием историй. Но принц хотел, чтобы ему читал я.

Он очень любил играть в игры и заниматься другими бесполезными занятиями, и я с радостью составлял ему компанию. Хорошо известно, что все принцы дома Османов пишут стихи, и Джихангир тоже пытался писать, в основном газели из пяти или пятнадцати строк. Вся османская поэзия посвящена любви – теме, о которой и калека-принц, и его невежественный юный собеседник знали крайне мало. Но незнание нас не останавливало. Он писал несколько слов, посвящая их воображаемой возлюбленной:

Или еще что-нибудь, столь же ужасное. А потом, если его мысль останавливалась, я предлагал ему какое-нибудь слово, разумеется ненавязчиво, ибо мне бы и в голову не пришло учить принца искусству стихосложения. Он подхватывал мое жалкое предложение и продолжал сочинять. Вместе мы сочинили таким образом несколько стихотворений, хотя мой вклад, разумеется, был крайне скромен и в основном состоял из строк Бакы, довольно известного поэта, которые я запомнил на уроках. Бакы явно не испытывал таких затруднений с женщинами и поэзией, как принц и его верный паж.

Джихангир переписывал все в книгу, с которой никогда не расставался. Он мог бы приказать записывать за ним писцу, но принц гордился своим почерком, ибо рука его была некрасива, но выводила изящные буквы. Закончив записывать, он читал мне вслух то, что получилось. Тогда стихи были еще не очень хороши, походили на османское золото с мальтийской патиной, но они в любом случае нравились принцу, и он хвалил меня, словно я сделал нечто важное.

Должен сказать, что его внимание не навредило моей судьбе. Главный белый евнух был доволен тем, что я доставлял удовольствие Джихангиру – когда принц счастлив, это на руку всем окружающим, – хотя от занятий меня это не освобождало.

Если принц проводил со мной четыре часа, то ночью мне приходилось спать на четыре часа меньше, чтобы выполнить все остальные обязанности. Если шесть часов, то спать вообще не приходилось. Только моему лале не нравилось происходящее. Он постоянно расспрашивал меня о моих встречах с принцем. Искандер не доверяет мне. Конечно, он вообще никому не доверяет, такова его работа – уничтожать тех, кто недостоин служить султану, но он так смотрит на меня, что я чувствую: он считает меня не таким, как все, словно знает, что вся моя жизнь – ложь.

Именно благодаря встречам с принцем как-то раз я провел целых пятнадцать минут в присутствии самого султана. Сулейман не обратил на меня особого внимания – ладно-ладно, вообще не обратил внимания, – но был крайне внимателен к своему младшему сыну. Они вдвоем гуляли по роскошным садам четвертого двора, а я держался на расстоянии, следуя за ними как тень, стараясь не тревожить, но в любой момент готовый сделать все, что потребуется. Султан известен своей склонностью к меланхолии, и в его присутствии запрещено даже улыбаться. Груз ответственности за целый мир действительно велик, и в последнее время слишком многое требовало его внимания. Плечи султана, заметил я, сгорбились, как и у его сына-калеки. Однако я знаю, что – Аллах мне свидетель! – когда они вместе прогуливались в саду, Властитель Времени рассмеялся! Негромко, но все-таки рассмеялся. Сын явно имел на него благотворное воздействие и дарил ему радость, тогда как остальные сыновья сражались за право унаследовать трон, что крайне его печалило. Джихангир был единственным, кто не представлял для него угрозы. Все знали, что из-за его врожденных уродств он никогда не станет претендовать на священный меч Османов и не попытается занять трон султана. Этого было достаточно, чтобы уберечь его от яда интриг и заговоров, отравлявших души других сыновей. Должен признаться, что иногда все это кажется мне сном – что сын Луки Борга ходил по таким прекрасным садам рядом с сыном самого Сулеймана.

Через неделю она не пришла, и через две, и через три. Последнее время он ждал ее до последнего, пока даже Насрид не начинал тянуть его за рукав, уговаривая поскорее уйти. Они бежали по подземным коридорам, понимая, что опаздывают, и успели выскользнуть из-за печи в хамам в тот самый момент, когда Искандер пришел их искать, но первыми заметили его и быстро обнялись с такой нежностью, которая Искандеру была хорошо понятна. Какое-то время он понаблюдал за юношами, а потом приказал им отправляться в свою комнату.

Нико лежал на постели, совершенно безутешный.

Но через неделю она появилась! Как будто солнечный луч скользнул по саду, а потом осветил подземелье, и по выражению ее лица Нико тут же понял, что она ждала этой встречи не меньше, чем он. Задыхаясь от радости, они зашептались, он взял ее за руку, и они побежали к подземному бассейну. Там они долго сидели и болтали обо всем на свете, вне себя от счастья и от опасности, говорили очень быстро, понимая, как мало у них времени и как много им нужно сказать, словно нужно было уместить в один час две жизни. Она рассказывала ему о жизни в гареме, о том, чему научилась сама и чему ее научила двоюродная сестра: как использовать сурьму, которой надо подводить глаза, как применять хну, как играть на лютне.

– Меня этому не учат, – вздохнула она. – Я просто служанка. Они учат только Дурр-и-Минау, а она учит меня.

Нико очень хотел рассказать Алисе правду о себе, но он так и не собрался с духом. Если она задавала ему вопросы, он уходил от ответа и говорил о занятиях в школе: о владении разными видами оружия и верховой езде, о военном деле. Он хвастался приходившими к пажам учителями, среди которых был наставник самого султана в вопросах религии. Он с почтением рассказывал о книгах законов султана и с умным видом рассуждал об османском искусстве. Но ни слова не сказал о Мальте и оставшейся там семье.

Не успели они и глазом моргнуть, как Алисе нужно было уходить.

В следующую их встречу она принесла ему пиалу с шербетом, украденную со стола хозяйки. Шербет был сделан из фиалок, сахара и лимона. Она все отдала ему. Он цитировал наизусть стихи Джихангира, выдавая их за свои. Рассказал ей про арсенал в Венеции и великодушно пообещал когда-нибудь отвезти ее туда.

– Прекрасно, – ответила она, – а я покажу тебе Самос! Это лучшее место на свете, хотя я и мало где побывала. Это остров, куда мы заходили на корабле по дороге сюда. Там были такие красивые горы и птицы! Если бы я могла выбирать, где жить, то обязательно отправилась бы туда!

– Прекрасно, – отозвался он, – значит, я отвезу тебя туда!

Оба рассмеялись над такими глупыми мечтами. Пока их империей было подземелье, а океаном – канал. Им удалось немного поисследовать окрестности. Далеко заходить они не решались, боясь, что опоздают вовремя вернуться. Нико поднес фонарь к одному из подземных бассейнов, и Алиса увидела, как в воде блеснула рыба. Он показал ей подножие огромной статуи: изъеденные коррозией бронзовые пальцы ног – вот и все, что осталось от забытого бога. Они нашли остатки фрески, высохший фонтан, полуразрушенные бани. Взяв Алису за руку, Нико повел ее по коридору, где и сам не ходил раньше. Они прошли по узкому проходу, часть пути проползли, вдыхая запах влажной соломы и животных, напоминавший запахи конюшни. Внезапно с другой стороны крепостной стены послышалось низкое, неприятное рычание, и они замерли как вкопанные. Видимо, они подошли слишком близко к клеткам, в которых содержались дикие животные. Молодые люди понятия не имели, что за существо могло издавать такие звуки, и решили не выяснять, развернулись и, хохоча, бросились бежать в темноту. В тот день она на прощание дотронулась до его щеки и легонько поцеловала в лоб, а он чуть не потерял сознание.

Они никогда не проводили вместе больше часа и ни разу не встречались две недели подряд. Иногда они не видели друг друга месяцами, ибо должны были исполнять свои обязанности: заботиться о хозяйке, выполнять требования Искандера, отправляться в поездки за пределами дворца. Всегда получалось так, что кто-то мог прийти, а кто-то – нет. При любой возможности он оставлял ей записку – листок, на котором было написано что-то трогательное, чтобы она знала, что он думает о ней. При любой возможности она оставляла у решетки лепесток, ракушку или локон своих волос. При виде ее подарка сердце выскакивало у него из груди, он ощущал ее тепло, но этого всегда казалось мало.

Лежа в постели по ночам, Нико чувствовал себя виноватым, так как радовался, что из-за шрама Алиса больше никому не нужна. Она не утратила чувства собственного достоинства и от этого стала ему еще дороже. Шрам делал ее душераздирающе уязвимой. Если бы не увечье, они бы никогда не познакомились. Если бы не это, она бы даже не посмотрела в его сторону. Благодаря шраму ее совершенство и красота становились не настолько ошеломляющими.

Нико вспомнилась Амира, которая в какой-то прошлой жизни отнеслась к нему с добротой и пыталась пробудить в нем плотские ощущения. Разумеется, у нее ничего не вышло, ведь тогда он был еще ребенком, испуганным, глупым и растерянным. Однако Нико понимал: то, что он переживает сейчас, связано не только с возрастом. До встречи с Алисой он вообще не знал, что такие чувства существуют на свете. Ему хотелось обнять Алису, оказаться с ней на шелковых простынях без ограничений во времени и в широте исследования. Интересно, доведется ли нам когда-нибудь познать друг друга? – думал он. Эта мысль обжигала огнем его чресла, и этот огонь не угасал.

К следующей встрече он приготовил ей сюрприз. Ему потребовалось множество ухищрений и два спуска в катакомбы, чтобы все подготовить. Он провел Алису в их зал и торжественно усадил на обломок мрамора. Там он зажег свечу, от нее зажег еще одну, а потом еще. Алиса ахнула от восхищения: в свете трех свечей она увидела три резных деревянных кораблика. Один – ялик с латинским парусом из настоящего хлопка. Второй – галера с двадцатью четырьмя парами весел. Третий, самый великолепный – трехмачтовый галеон с амбразурами по бортам и крошечными деревянными пушками на палубе.

– Капудан-паша приветствует тебя, – торжественно поклонившись, произнес он, – да прогремит его флот салютом в честь прекрасной дамы!

Он поставил на каждый кораблик по свече и запустил их в темный водоем, края которого терялись в темноте. Покачиваясь на воде, кораблики освещали порфировые колонны и выложенные изразцами арки Константина.

– До самого Бриндизи и дальше, – провозгласил он, – пусть дрожат враги султана перед лицом его могучего флота!

Нико обернулся, посмотрел на Алису, и ее восхищенное лицо не разочаровало его. Блики свечей танцевали на воде и отражались в ее глазах. Ему отчаянно захотелось поцеловать ее. Он слегка подался вперед, собираясь поцеловать ее в щеку, но замер, когда она прикрыла рукой рот и посмотрела на него широко открытыми глазами, словно бы засветившимися изнутри еще сильнее. Одна из галер загорелась, потом огонь быстро перекинулся на другую из-за скипидара, которым он накрахмалил парус, и лака, которым покрыл палубу. Нико быстро подвернул штаны и босиком вошел в воду прямо по острым камням, ранившим ему ноги. Почти дойдя до горящего кораблика, он поскользнулся и оказался в воде по пояс. Алиса тихонько смеялась, и звуки ее смеха ласкали ему слух.

По-дурацки улыбаясь, он встал на ноги и еще раз попытался дотянуться до галеры, и наконец у него это получилось. Сжимая в руках тлеющие остатки галеры, он пошел обратно.

– Я приказал спалить ее, – объяснил он. – Ее захватили корсары!

Алиса хохотала до упаду. За свою относительно непродолжительную жизнь Нико не видел ничего прекраснее и точно знал, что никогда больше не увидит.

Торговец из Алжира возлежал на пышных подушках на ложе, покрытом мехами. На нем было белое платье и зеленая бархатная феска – знак того, что он хаджи, человек, совершивший хадж, паломничество по святым местам. Он сидел во втором дворе Топкапы под длинным портиком, где стоял низкий праздничный стол длиной более семидесяти метров, предназначенный для более чем сотни почетных гостей. Стол был такой большой, что гости, сидевшие в одном конце, с трудом могли разглядеть, что происходило в другом. Впрочем, затруднений это не доставляло, поскольку там было достаточно развлечений для всех: акробаты и борцы, карлики и клоуны, музыканты и танцоры. Туда-сюда сновали пажи и прислуга с огромными серебряными подносами, уставленными едой и напитками.

Юный паж опустился на колени, омыл руки торговца розовой водой и тщательно вытер каждый палец. Алжирец любил бывать в серале, единственном месте на земле, перед которым мерк его собственный дом. К его глубокому сожалению, вина здесь не подавали, но, в конце концов, это все же священное место самой Тени Господа. Торговец излучал удовольствие, взгляд затуманился от гашиша, в руках он держал серебряную чашу, наполненную изысканным хушафом, райским персиковым напитком с амброй и мускусом. На пир были приглашены самые крупные торговцы, каждый из них привез дары хозяину дома, Кызляр-аге. Помимо заведования школой Эндерун и внутренним двором Сулеймана, глава белых евнухов исполнял обязанности главы торговой палаты и был одним из самых богатых и могущественных людей в империи. У него были свои торговые суда, возившие грузы из Аравии на базары Алжира.

В каждый приезд в Стамбул алжирца приглашали в сераль. Его корабли укрепляли флотилию султана, его итальянские шелка украшали покои султана, а его флорины оседали в карманах Кызляр-аги. Хозяин тоже не оставался в долгу перед гостем, у которого на шее висела подаренная в тот вечер золотая цепочка с великолепным египетским изумрудом в форме полумесяца. Это был редкий дар для особо почетного союзника.

Следующим утром четыре судна торговца отбывали в Алжир, как всегда нагруженные предметами роскоши. На этот раз его личное судно предназначалось для перевозки самого драгоценного груза – плодов гарема, красавиц, обученных искусству любви, ведению светской беседы и хозяйства. Султан подарил красавиц бейлербею, и алжирцу выпала честь доставить этот дар получателю.

Торговец витал в облаках, погрузившись в транс под завораживающие, соблазнительные звуки струнных канунов, жалобные вздохи танбуров, длинношеих лютней, и магических персидских тростниковых флейт, но куда больше его интересовал мальчик, игравший на флейте.

Внезапно торговец заприметил одного из пажей. В нем было что-то привлекательное, что-то смутно знакомое. Он обслуживал гостей за другим концом стола, позади музыкантов. На нем была синяя рубашка, атласные штаны и вышитые туфли. Торговец стал внимательно наблюдать за ним. Паж обернулся, алжирец наконец увидел его лицо и тут же поставил чашу на стол, приподнялся на подушках и заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Сначала он не поверил своим глазам, но чутье не обмануло его. Пульс алжирца участился, кровь прилила к шее и голове, гулко пульсировало в висках.

Уже не мальчик, а юноша. Детская угловатость исчезла, но внешне он не сильно изменился. Прекрасное лицо, запечатлевшееся в памяти торговца, лицо, которое он тысячи раз видел в ночных кошмарах: парень смотрел на мертвое тело любимого сына алжирца, лежавшего на верфях с пробитым черепом.

Да, он знал это лицо как свое. Лицо убийцы.

Но как же мальчишка оказался в серале?! Ведь он должен был утонуть в море! Какая разница! Этот паж родом с Мальты, и зовут его Николо Борг.

Эль-Хаджи Фарук поборол в себе желание вскочить и в ярости забить мальчишку до смерти прямо на месте. В доме султана такие выходки немыслимы. К тому же куда спешить? Мальчишка его не заметил и, пока продолжает прислуживать гостям на другом конце стола, вряд ли заметит. Фарук снова откинулся на подушки и принялся напряженно думать, продираясь сквозь туманившую мозг дымку.

Можно объявить во всеуслышание, что Нико – убийца. Но тут в результате быть уверенным нельзя. Алжирец хорошо знал, что пажи занимают высокое положение в доме султана. С этим будут разбираться кади, судьи, которые могут принять решение не в его пользу. Возможно, за отсутствием доказательств по делу, с которым, вообще-то, должен разбираться алжирский бейлербей, они просто прогонят Нико из дворца, а это недостаточно серьезное наказание для убийцы его любимого сына Юсуфа.

Фарук понял, что у него есть только один вариант: надо попросить доброго друга Кызляр-агу устроить ему встречу с мальчишкой сегодня же ночью. Ничего необычного в такой просьбе не будет. Кызляр-ага сочтет, что Фарук питает к мальчишке исключительно плотский интерес, да и в любом случае не станет задавать ему лишних вопросов. Они вели дела вместе уже много лет. Кызляр-аге принадлежало два судна из небольшого флота Фарука и еще одно грузовое. Однако для большей убедительности Фарук сдобрит свою просьбу кошелем венецианских дукатов. Нико приведут к Фаруку в хан, где он ночует, а там с пажом произойдет трагический несчастный случай. Все будут скорбеть по нему. Фарук лично предложит награду за головы тех негодяев, которые посмели нагло потревожить покой султана, убив одного из его слуг. Фарук хлопнул в ладоши, подозвал одного из юношей и потребовал немедленной встречи с хозяином.

Через полчаса дело было сделано. Искандеру приказали проводить пажа Ашу за пределы дворца. Искандер поискал Ашу среди пажей, обслуживавших гостей, но не нашел его и спросил у другого пажа, где он.

– Аша заболел, господин, – ответил ему паж, – наверное, он у себя.

Искандер тут же отправился в Бююк ода и зашел в комнату, где спал Аша. Его койка была пуста, как и все остальные в дормитории. Все пажи выполняли разные обязанности на пиршестве в честь почетных гостей. Искандер заглянул в туалетную комнату, но и там никого не оказалось. Он пошел к Касибу, евнуху, стоявшему в карауле на дверях, и начал расспрашивать его.

– Мож-ж-жет быть, он в комнате для омовений, – заикаясь от страха навлечь на себя гнев грозного лалы, предположил евнух.

– Немедленно найти! – отрезал Искандер. – Я подожду его в дормитории!

– Слушаюсь, господин, – пропищал Касиб и торопливо ушел, жалобно повторяя себе под нос молитвы.

Искандер вернулся в дормиторий и сел на койку Аши. На полке рядом с дверью тускло горела масляная лампа. По стене, отбрасывая длинную тень, быстро пробежал паук. Погруженный в раздумья, Искандер рассеянно наступил на него, и из стены, прямо над полом, вывалился камешек. Лала попытался задвинуть его обратно ногой, но что-то мешало. Он наклонился и вытащил из стены камень. Положив его на пол, Искандер заглянул в отверстие. Там было темно, тогда он снял с полки лампу и поднес ее к отверстию.

В свете лампы он увидел стопку бумаг.

Кем же я стал с тех пор, как мы виделись с тобой в последний раз?

У меня был лала по имени Искандер. Он был верным и преданным слугой султана. Жаль, что он умер, пытаясь разоблачить Нико, потому что Нико умер, как и сам Искандер.

Теперь остался только я.

Нико спит внутри меня, но меня зовут Аша.

Это персидское имя, дарованное мне господином Тургутом. Аша, Защитник Огня, а Огонь – это султан Сулейман, Повелитель Двух Горизонтов. Он – мое солнце и моя луна, мои звезды на небе. Он – сталь моего меча и ветер в моих парусах. Он – мой отец, а я – его приемный сын. Да будет его империя вечной! Я буду служить ему верой и правдой, а однажды обойду Каабу семь раз!

Иногда судьба заставляет меня выбирать между Нико и Ашой. Но там, на галере, нет ни Нико, ни Аши, есть только реис, хохочущий от радости быть в море. Мне уже не нужно выбирать между двумя мирами. Мир, который я оставил, живет в моем сердце, а тот, в котором я живу сейчас, дает мне все, о чем я мечтаю. Но я продолжаю горевать по Алисе и хочу отплатить ее убийце. Я молюсь, чтобы это желание не исчезло, подобно моей ненависти к Тургуту и Али-аге. Думаю, этого не произойдет. Я стану искать корабли ордена в надежде перебить их командиров.

Не бойся, Мария! Пророк сказал, что кровные узы крепче стали и не падут никогда. Я все еще твой брат! При Джербе я потерял свой корабль, но у меня есть новый, не столь быстроходный, но достойный. Скоро я построю еще один и назову его «Алиса». Я потерял команду, но у меня есть новая команда, и со временем она станет моей в полном смысле этого слова.

Я потерял мои письма к тебе, но они остались в моей душе.

Все эти годы они не давали мне сойти с ума.

Мне страшно, что ты не поймешь, кем я стал, особенно теперь, когда остальные письма утрачены. Я даже не знаю, писал я их, чтобы отправить тебе, или просто пытался таким образом найти и сохранить себя. Скорее последнее. И это письмо еще одно в череде многих.

Они останутся в моем сердце, как и ты.

Терпения Якобусу Павино было не занимать.

Если не считать тех жутких дней, когда корсары забрали всю его семью, для него не было времени ужаснее, чем долгие дни, когда Мария по непонятным ему причинам плакала и страдала, а потом в Мекор-Хаким пришли жандармы и арестовали его самого, Елену и Фенсу.

Месяцами он наблюдал за Марией с расстояния, пытаясь не навлечь на себя ее гнев, что в те дни было сделать несложно. Все время оказывал ей маленькие знаки внимания: оставлял букеты полевых цветов у входа в ее нишу, не отдавал найденные яйца чибиса на продажу, а приносил ей. Долгое время Мария вроде бы всего этого не замечала, просто равнодушно благодарила и смотрела как будто бы сквозь него. Он мучился из-за того, что с ней случилось, мучился из-за того, что не знал, что именно произошло и как ей помочь.

Но время, как известно, лучший лекарь. Фенсу посоветовал ему проявить терпение, и, как всегда, оказался прав. Прошел почти год, и вот однажды вечером Якобус услышал смех. Вся пещера словно заискрилась: Мария снова смеялась!

Мария постепенно пришла в себя, но между ними долгое время ничего не менялось. Он жадно наблюдал за ней, но на расстоянии. Она казалась ему не просто самой удивительной женщиной на Мальте, а самой удивительной женщиной на свете. Ее таланты, которых он никогда не видел у других женщин, росли и проявлялись все ярче. Она лазила по скалам ловко, как коза, и плавала как рыба. Бегала быстрее, чем все обитатели пещеры, да еще и умела читать, а это уже настоящая магия! Ее красота заставляла его терять дар речи. Иногда, когда она уходила в город, Якобус жалел, что Мария не носит барнузу и другие мужчины видят ее. Но покрывала были не для нее, и хотя она сама не особенно интересовалась мужчинами, он знал, что они неизбежно начнут проявлять интерес к ней. Он уже отчаялся и решил, что его чувства к ней никогда не будут взаимны. Якобус никак не мог забыть сказанную когда-то фразу, которая так обидела его: «Ты напоминаешь мне моего брата Нико». В пещере отпраздновали Песах, Пурим, Хануку и снова Песах. Как-то раз вернувшись с охоты, Якобус столкнулся с ней на дороге. Мария возвращалась из Биргу и, к удивлению Якобуса, искренне обрадовалась, увидев его, широко улыбнулась и пошла рядом с ним. Стоял прекрасный летний вечер, тихий и приятно прохладный. Солнце уже опустилось низко, огромный красный диск плыл в дымке над морем и отбрасывал длинные тени на коричневые холмы. Чайки кувыркались между лениво плывущими по небу облаками, окрасившимися в разные оттенки розового и сиреневого. Они вместе шли по дорожке, и Якобус отчаянно пытался придумать, что бы такого сказать.

– Фенсу говорит, ты работаешь у рыцарей, – наконец сказал он.

– Да, – кивнула она. – Мы с отцом строим новый бастион в форте Сант-Мишель.

– Дело серьезное.

– Да не особенно. Так, ставим камни один на другой.

– Все равно они бы не взяли кого попало.

– Там, наверное, человек сто работает, – ответила Мария, и Якобус замолчал, не зная, о чем говорить дальше.

У него наконец появилась возможность, о которой он так давно мечтал, но, подавленный близостью Марии, чувствовал неловкость и косноязычие. Находиться рядом с девушкой оказалось куда сложнее, чем хотеть быть рядом с ней.

– А ты где был? – спросила она.

– Ловил птиц. На Гоцо.

– Дроздов?

– Козодоев.

– А как ты их ловишь?

– Вот этим, – ответил он, показывая ей палку и петлю.

Мария с интересом посмотрела на него, и он начал демонстрировать ей, как он это делает, притворяясь, что ловит птицу, а потом вдруг замер, внезапно поняв, что для женщины, работающей на строительстве бастиона у рыцарей, это все должно выглядеть глупо и смешно. Но она обезоружила его, внезапно рассмеявшись и сделав знак, чтобы он продолжал.

– Возьми меня как-нибудь с собой, – попросила она. – Хочу посмотреть, как ты ловишь настоящих птиц!

– Ты серьезно?

– Конечно! Я вообще ни разу не была на Гоцо!

Якобус прыгал и бегал вокруг нее, развлекал своими фокусами, и Мария смеялась всю дорогу. Они остановились посмотреть на закат, она продолжала расспрашивать его о ловле птиц.

В ту ночь ему было не заснуть от радостного возбуждения.

На следующий день он попросил у Фенсу лодку.

– Ты же и так все время берешь ее, – удивился Фенсу, – раньше почему-то не спрашивал.

– А теперь спрашиваю, – чуть не лопаясь от необходимости поделиться с кем-нибудь своей радостью, произнес Якобус, – потому что Мария попросила меня свозить ее на Гоцо!

– Вот как, – улыбнулся Фенсу. – Понятно. Бери, конечно! А что еще ты с собой возьмешь? – подумав, спросил он.

– С собой?

– Какую-нибудь подстилку. Что-нибудь поесть. Ты продумай заранее.

В следующее воскресенье, когда Марии не надо было на работу, они переплыли пролив и оказались на Гоцо. Якобус отвел ее на скалы, где ловил птиц еще мальчишкой, и расстелил одеяло. Мария привыкла сидеть на земле, но ему показалось, что идея ей понравилась. Он налил ей розолина, сладкого вина из краденого хрустального графина, который ему дал Фенсу, и накормил жареной куропаткой, которую поймал сам, а Элли приготовила. Затем нарезал яблоко, которое выменял на пойманного вяхиря.

– Мне кажется, сам великий магистр не ест так роскошно, – похвалила его Мария.

Потом он показал ей, как ловить птиц на скалах, спустился вниз, обвязавшись веревкой, и долго парил над водой. Каждый раз, когда Якобус поглядывал на Марию, она с жадностью смотрела вниз, не сводя с него глаз.

– Теперь моя очередь! – крикнула она.

– Что?

– Я пришла не просто посмотреть на птицелова! Я тоже хочу летать!

– Но ты не умеешь!

– Сумею! Я смогу! Поднимайся!

Какое-то время Якобус висел на веревке и пытался понять, что делать. Наконец он с неохотой поднялся наверх и подогнал петлю, чтобы она годилась для Марии. Якобус ужасно переживал, глядя, как она стоит на краю. Одно дело – самому качаться на веревке над скалами, искушать судьбу и ловить ветер, и совсем другое – позволить это сделать Марии. Он проверил каждый сантиметр веревки и привязал ее к дереву двойными узлами. Потом накинул себе на пояс еще одну петлю, чтобы контролировать длину веревки, упираясь ногами в камни. Все это время он сбивчиво давал ей инструкции. Затаив дыхание, он смотрел, как Мария начала спускаться по склону, и стал постепенно отпускать веревку.

– На первый раз только вверх и вниз, ладно? Не отталкивайся от скал, просто виси! Поняла?

– Да!

Он отпустил веревку еще немного, приподнял Марию, потом опустил, чтобы она почувствовала вес.

– Все в порядке? – крикнул он.

– Давай еще! – закричала она в ответ.

Якобус отпустил веревку на бóльшую длину и услышал, как Мария хохочет и ахает от восторга. Через некоторое время веревка натянулась, он подошел ближе к краю, чтобы посмотреть, что делает Мария, и увидел, что она отталкивается от скал. Сверху это выглядело как медленный ленивый танец – отталкиваешься, паришь, снова отталкиваешься, опять паришь. Потом Мария стала вращаться на веревке, грациозно вытянув одну руку.

– Я же сказал тебе этого не… – начал было он.

– Я даже не знаю, то ли смеяться, то ли описаться от радости! – заорала она с прямотой, которая, как нередко случалось, привела его в шок.

Якобус понимал, что никто не может указывать Марии Борг, что ей делать, а чего не делать.

– Тогда делай и то и другое! – крикнул он. – Только не против ветра!

Мария провела на веревке целый час. Напугала сову, дотронулась до горлицы и сделала сальто назад. С того дня она перестала сторониться его. Они начали больше времени проводить вместе. Он всегда планировал все заранее, вставал пораньше, чтобы завершить дела засветло и присоединиться к ней, когда она будет возвращаться в Мекор-Хаким.

Они еще не раз ездили на Гоцо, иногда оставаясь там затемно.

Как-то раз она позвала его поплавать. Они пошли в лагуну, где была теплая искрящаяся лазурная вода. Ныряли с высоких скал, чтобы посмотреть, кто нырнет глубже, а потом лежали на берегу, греясь в ласковых лучах солнца. Она лежала на спине с закрытыми глазами. Приподнявшись на локте, Якобус рассматривал ее, удивляясь охватывающей его нежности, и задыхался, глядя на изгибы ее тела под джеркином. Якобусу безумно хотелось придвинуться к ней, прикоснуться, но он знал, что этим можно все испортить. Ему говорили, что есть зелье из вина и крови, с помощью которого можно одурманить и соблазнить любую женщину, но он не хотел, чтобы она досталась ему таким образом. Она сама скажет ему, когда будет готова. Якобус не сомневался, что рано или поздно такое время обязательно наступит.

Однажды они сидели у воды, Мария была такая довольная и счастливая, ее ничто не беспокоило, и тут Якобус не выдержал. Собравшись с духом, он выпалил:

– Мария, я хочу стать твоим мужем!

Вздрогнув, она покраснела и отвернулась. Якобус уже решил, что смертельно обидел ее, но тут она повернулась к нему и неожиданно взяла за руку:

– Благодарю тебя, Якобус. Это большая честь для меня, я и правда так думаю, но пока не хочу замуж.

Он кивнул. Все оказалось не так плохо, как могло бы!

– А когда захочешь, можно это буду я? То есть он? То есть…

Мария рассмеялась, и он понял, что это не тот смех, которым смеются в присутствии возлюбленного или хотя бы поклонника. Так смеются с младшими братьями.

– Я скажу тебе, когда сама пойму.

Для Якобуса этого было достаточно. По крайней мере, она не сказала «нет».

Ее первая попытка оказалась на удивление робкой. Анжела ничего не знала о том, как обычно проходит день Кристиана, а спросить было некого. Возможностей встретить рыцаря у женщины имелось не много, если, конечно, она не была куртизанкой.

Не могла же Анжела просто взять и постучать в дверь обержа, где Кристиан ночевал вместе с другими рыцарями французского ланга. Не могла она и явиться к нему в лазарет, поскольку женщинам вход туда был воспрещен. А женщине, которая намеревалась сделать то, что собиралась сделать она, следовало проявлять особую осторожность.

Из немногих реплик, которые Анжеле удалось уловить из разговора Кристиана с доктором Каллусом, она узнала, что они договорились отправиться на утреннюю охоту. Каллус собирался обучить своего друга тонкостям соколиной охоты. Тогда все просто. Анжеле оставалось отправиться на прогулку верхом и разыскать их. И что дальше? Она не знала. Придется импровизировать.

Обычно собранная, на этот раз Анжела перепутала день и выехала на конную прогулку днем раньше. Только прождав несколько часов, она сообразила, что ошиблась. Этот эпизод чуть не заставил ее переменить решение.

Он сводит меня с ума, а ведь я даже толком не знаю его.

Однако на следующий день она явилась снова. Она увидела их на отвесном берегу у залива Святого Павла и поехала в их сторону. Они не заметили, как она оказалась рядом, – так их взгляды были прикованы к соколу, кружащему в потоках нагретого солнцем воздуха. Почти поравнявшись с мужчинами, Анжела натянула поводья, спрыгнула на землю и присела на корточки, делая вид, что осматривает подкову. Выпрямившись, она ступила так, чтобы каблук попал между камнями, собираясь притвориться, будто падает. Однако каблук застрял по-настоящему, и Анжела потеряла равновесие. Она упала, издав неподдельный крик. Ушиб оказался самым настоящим. Секунду спустя Кристиан уже был рядом, в то время как Каллус продолжал следить за полетом ястреба.

– Баронесса! – удивленно воскликнул Кристиан. – Вы в порядке?

– Да, – вспыхнув от ощущения его близости, ответила она. – Я частенько езжу здесь верхом. У моей лошади в копыте застрял камешек. Я хотела его вынуть и упала.

Кристиан помог Анжеле вытащить ботинок. Она снова охнула от боли. По крайней мере, мне не нужно притворяться, подумала она.

Кристиан помог ей сесть. Подъехал Каллус, ведя за собой жеребца Кристиана. На руке у него сидел сокол с колпачком на голове. Каллус спустил птицу на землю и посадил в тени. Оба доктора помогли Анжеле снять ботинок. Лодыжка опухла, кожа приобрела зловещий лиловый оттенок.

– Вам необходима медицинская помощь, – сказал Кристиан. – Сильный вывих с растяжением.

– Да, – ответила она. – Я так глупо себя чувствую!

К ее огорчению, оба доктора тут же решили, что ей нужна помощь врача общей практики, а не хирурга.

– Я довезу вас до своего кабинета, – сказал Каллус. – А потом провожу домой. Барон будет волноваться.

– Обопритесь о мою руку, – предложил Кристиан, и Анжела просияла.

– В этом нет необходимости, – поспешно заметил Каллус, прочитав эмоции на ее лице. – Я все сделаю сам. А ты займись соколом.

Кристиан помог Анжеле сесть в седло, а Каллус взял ее лошадь под уздцы.

– Простите, что прервала вашу охоту, господин де Врис, – сказала Анжела с плохо скрываемым разочарованием.

– Голуби будут вам благодарны, – с улыбкой ответил Кристиан. – Берегите ногу. Некоторые говорят, будто Жозеф – хороший врач. Я-то знаю, как обстоят дела в действительности. Но ему везет. Если удача от него не отвернется, он вылечит вас, не причинив вам еще больше вреда.

Анжела с Каллусом рассмеялись.

Итак, она отправилась в обратный путь с Каллусом, а не с Кристианом, ругая себя за несусветную глупость.

Неужели, чтобы увидеться с ним, обязательно калечить себя?

На следующее утро в епископском дворце давали публичный прием. Доменико Кубельес и Джулио Сальваго стояли перед столом, накрытым скатертью из кумачового дамаста, приветствуя бесконечную вереницу посетителей. Очередь тянулась через весь зал, спускалась по лестнице, петляла по красивому тенистому саду, мимо темных дверей, ведущих в подземные кельи, которые никого не интересовали, и выходила прямо на улицу. Просители и поклонники, как родовитые, так и мелкого рода, ожидали, когда придет их черед поприветствовать викария инквизитора, многие пришли не с пустыми руками. Люди несли небольшие подарки, яйца, мешки с мукой и буханки хлеба.

То и дело слышались покашливание, молитвы, передаваемые шепотом сплетни, сдавленные смешки. Люди спрашивали себя, могут ли другие – а именно тот человек – заглянуть в их терзаемую душу и прочесть их тайны. Как бы то ни было, но очередь доказывала идею о том, что лучше увидеть и быть увиденным им, нежели спрятаться и оставить его в недоумении.

Представ наконец перед викарием, некоторые буквально источали елей, другие же потели от страха. Кое-кто умудрялся скандалить, пусть и шепотом, а иные вполголоса передавали слухи о друзьях. Сальваго внимательно слушал, ничего не забывая, время от времени отворачиваясь, чтобы сказать что-то помощнику. Тот тут же удалялся записать, что велено, в книгу, страницы которой были испещрены историями кощунства и отступничества, колдовства, блуда и сводничества. Ничего формального, разумеется, ведь вовсю продолжался праздник. Сальваго собирался заняться этими вопросами в более подходящее время.

Якобус медленно продвигался вместе с остальными, терпеливо ожидая своей очереди.

Он все время ощущал нож под рубахой, холодную сталь длинного лезвия у бедра. Всю прошедшую ночь он не спал. Сидя в кромешной тьме, он слушал тихий свист лезвия, касающегося точильного камня. Лезвие он наточил до такой степени, что можно было освежевать зайца, не повредив тушку.

Все, что ему сейчас хотелось, – вспороть одежды святого отца, отрезать ему яйца и засунуть их в его кричащий рот. Интересно, от чего наступит смерть: от потери крови или от удушья? Жаль, во дворце полно стражи, так что понаблюдать не удастся.

Нет, Якобус опустится перед викарием на колени, приложится к перстню, потом посмотрит ему в глаза, чтобы тот знал своего убийцу. Затем поднимется, вынимая нож, чтобы Сальваго хотя бы на мгновение ощутил страх смерти.

А потом просто зарежет священника, шепча ему на ухо, пока клинок проворачивается у него в животе, чтобы Сальваго знал, за что проливается его кровь.

«За Марию, – скажет ему Якобус. – Это тебе за Марию».

Он нанесет удары любому, кто попробует ему помешать, кроме епископа. Кубельес – представитель Бога, и Якобус не осмелится поднять на него руку. Когда все будет сделано, он убежит и спрячется в пещерах Гоцо, где его никто никогда не найдет.

Если бы только Мария была его женой, он мог бы убить Сальваго, не опасаясь наказания. Священная обязанность всякого мужчины – защищать честь своей жены, матери или сестры, но она ему не жена. Если его поймают, он готов погибнуть в подземной темнице дворца. Они пустят в ход колесо и веревки, остро заточенные инструменты и горячие утюги, но Якобус умрет спокойным, зная, что за Марию он отправил Сальваго на высший суд.

Теперь перед ним оставалось всего пять человек. Он видел суровое лицо священника, его худое тело под одеждой. Убить такого не составит труда.

Якобус шагнул вперед. Четыре человека. На груди викария покачивался крест. Якобус нащупал рукоятку ножа.

Мужчина перед ним подвинулся вперед. Еще один шаг.

Якобус был на удивление спокоен.

Внезапно на башне зазвонил колокол. Кубельес что-то сказал Сальваго, и тот кивнул. Кубельес с извиняющимся видом улыбнулся людям в очереди:

– Дорогие братья, боюсь, долг зовет нас. Да хранит вас всех Господь!

Они с Сальваго направились к двери в конце зала и удалились.

– Расходитесь! – крикнул стражник, размахивая руками, чтобы прогнать толпу. – Прием окончен.

– Ну пожалуйста, господин! – умоляющим тоном произнес Якобус. – Я прождал несколько часов в надежде получить благословение.

– Сожалею. Что ж, не повезло. Возможно, вы еще увидите их нынешним вечером. К полуночной мессе от церкви Святой Агаты до церкви Святого Лаврентия пройдет процессия.

Переодеваясь за кулисами, Кристиан слышал, как переговариваются между собой мальтийцы. Слов он не понимал, а вот смех, радостные восклицания и свист были универсальным языком. Мальтийцы не понимали ни французского языка, ни политического подтекста, ни чего-то еще, кроме глупости и визуальных эффектов, и этого для них было достаточно. Кристиан понятия не имел, как воспримут пьесу официальные представители ордена, чьи лица не выдавали эмоций. В любом случае переживать было уже поздно.

Он вернулся на сцену в солдатской форме с золотистыми шпорами. Несколькими годами раньше бывший папа, крайне непопулярный Павел IV, создал армию под названием «Золотые шпоры». Испанские рыцари ненавидели Павла, поскольку с этой армией он напал на Испанию. А французские рыцари ненавидели его, поскольку злополучная инициатива вылилась в длительную войну между Францией и Испанией.

Солдат напыжился, подпалил деревню, а затем осенил ее крестным знамением. Сделал глоток из фляжки, остановился у дома терпимости приласкать девчонку. Заметил кучу навоза и рядом крестьянина, который как раз поднимался с земли.

– О могущественный господин, можно хотя бы капельку твоей защиты?

Солдат выхватил короткий меч из ножен, сразил им крестьянина и устремил свой взгляд на подожженную им навозную кучу, Толпа восторженно ахнула, когда навоз – с помощью щепотки селитры – с громким треском засверкал.

Якобус сделал несколько шагов по комнате, не выходя на балкон. Как он и предполагал, это было идеальное место для наблюдения. Ничто не закрывало вид на церковь Святой Агаты. Он вынул из мешка арбалет, нащупал гарпуны.

– Что… что ты здесь…

Якобус отпрянул. В тени на полу сидел дозорный с бутылкой в руке. Он еле ворочал языком, пытаясь подняться на ноги.

– Сюда нельзя входить без…

Якобус замахнулся. Дозорный отвел удар и схватил Якобуса за руку. Даже в стельку пьяный, этот человек был чертовски силен. Свободной рукой Якобус занес над дозорным арбалет и с силой ударил его в висок. Дозорный пошатнулся, схватился за рубашку Якобуса и потянул его за собой. Они врезались в стену, а затем рухнули на пол.

Внизу, на площади, никто не услышал, как они борются.

– Не бойтесь засухи Безумия! – крикнул Бертран. – В ее чаше довольно мочи, чтобы разрушить все, никого не пощадив!

Пока Якобус колотил кулаками дозорного, на сцене разыгралась безумная неразбериха, в которой, помимо Авлы, теперь участвовала и королева, переодетая в ведьму, наряженный в клоуна король, воины в старинных доспехах и шлемах – все они плясали под дудку Безумия. В ножнах покачивались мечи, воины прыгали вокруг стола, под которым лежал мертвый крестьянин, и безудержно сражались над дымящейся кучкой навоза.

Тем временем пятью этажами выше дозорный совсем ослабел от непрерывных ударов и перестал сопротивляться. Тяжело дыша, Якобус оттащил его за ноги в угол комнаты. Он слышал звуки ударов дерева о металл, грохот шлемов о пол и грубый смех. Оторвав два лоскута от мешковины, Якобус крепко связал руки и ноги дозорного, потом засунул ему в рот кляп и на всякий случай завязал глаза. Вряд ли дозорный хорошо разглядел его лицо – он и сам боролся скорее вслепую, – но рисковать Якобус не хотел, вдруг тот неожиданно придет в себя.

Якобус ужасно страдал оттого, что ему пришлось так обойтись с ни в чем не повинным стражем, ведь он не собирался причинять вред никому, кроме одного человека. Присев на колени над своей жертвой, он поднес ухо к самой груди дозорного, чтобы убедиться, что тот дышит. От мужчины разило спиртным. Он был жив, но без сознания.

На сцене остался лишь герцог Авла. С победным видом испанец залил водой дымящийся навоз, потом в последний раз накрыл остров-стол своим плащом. Когда Авла поднял плащ, оказалось, что украден и навоз.

Якобус сел, переводя дыхание под поднимающийся со сцены плач Безумия:

– И уступил свет тьме, и никто не спасся! Когда сгинул Разум и пала Вера, осталась лишь Я, вечная хозяйка человечества!

Якобус лег на живот и подполз к балкону. Королева Безумия раскланялась под крики и громкие аплодисменты. Пока артисты выходили на поклон, Якобус осмотрел арбалет, опасаясь, что мог повредить его во время драки. Подняв оружие, он провел по нему рукой. Все в порядке. Арбалет из закаленной стали в форме крестовины. Как и все оружие из небольшого арсенала пещеры Мекор-Хаким, арбалет был старый, допотопный и на первый взгляд неаккуратно выполненный. Но при ближайшем рассмотрении это оружие было не менее смертоносным, чем любое другое. Якобус находился в пятидесяти ярдах от того места, где должна была появиться жертва. Попасть в цель надо первым же выстрелом, времени на то, чтобы перезарядить арбалет, не будет.

Взгляд его упал на одну женщину в толпе, потом на уличного продавца мяса на шампурах рядом с входом в церковь Святой Агаты, наконец на герцога Авлу.

Якобус улыбнулся.

Чтобы убить священника, хватит одного выстрела. Стрела войдет в глаз.

Кристиан с доктором Каллусом отчаянно боролись за жизнь пациента. Сердцебиение было слабым и неровным. Якобус пребывал без сознания, благодаря чему Кристиан смог как следует прощупать рану и не спеша вынуть осколки ребра, ближайшего к легкому. В глубину раны он затолкал кусок полотна, пропитанный смесью яичного желтка, живицы и розового масла, и привязал к нему веревку, чтобы его можно было легко достать, если от движения легких Якобуса ткань засосет внутрь грудной клетки. Пока Каллус придерживал веревку, Кристиан затолкал ткань как можно глубже, чтобы создать защитный барьер над легким. Удалив отмершую кожу и перерубленные мышцы на груди и плече птицелова, он промыл все вином.

На швы у Кристиана ушло шесть отрезов кетгута. Дважды ему пришлось останавливаться, потому что пальцы сводило судорогой. Наконец он наложил на рану широкую повязку и загипсовал всю грудь, чтобы предотвратить повреждения от резких движений, оставив лишь узкую щель, через которую при необходимости можно было вытянуть ткань.

Закончив работу, Кристиан остался доволен результатом. На этого пациента он потратил намного больше времени, чем обычно, признался он себе, особенно учитывая смертельный характер раны.

– Теперь остается только ждать.

Он вымыл руки и лицо над умывальным тазом. Несмотря на ранний час, на улице уже вовсю палило солнце, и вода показалась Кристиану божественно прохладной. Он знал, что ему надо поспать. Вытирая лицо, он выглянул в окно. Женщина – Жозеф назвал ее Марией – сидела на крыльце дома напротив и читала тонкий томик в кожаном переплете. То и дело она поднимала встревоженный взгляд. Кристиан снова ощутил, как его накрыло волной близости, граничащей с чудом.

Рядом с Кристианом возник Каллус. Он тоже вытирал лицо.

– Вижу, Мария все еще здесь, – сказал он с равнодушным видом. – Поговорю с ней, когда буду уходить.

– Нет! – поспешно выпалил Кристиан и тут же почувствовал, как краснеет под понимающим лукавым взглядом Каллуса. – Я… все равно собирался уходить. Поговорю с ней сам.

Кристиан поспешно сбежал по ступенькам, пересек двор и вышел на улицу. Мария встала и сделала шаг ему навстречу.

– Я не знал, что вы остались ждать, синьорина, – соврал он.

– Я спрашивала о вас там, у ворот, но меня прогнали. Сказали, я смогу вас увидеть, когда вы будете уходить.

– Мне очень жаль, что вас не пустили внутрь. Но правила есть правила.

– Ничего страшного, – сказала Мария. – Как он?

– Жив, но не более того. Ребро проткнуло легкое. Мы с Жозефом сделали все, что могли.

– Он умрет?

– Не знаю. Иногда такие раны заживают сами по себе, а иногда нет. То, что он не кашляет кровью, – хороший знак. И лихорадка у него умеренная. Если тут что-нибудь изменится к худшему, он умрет так же, как если… – Кристиан внезапно замолчал.

Он и так слишком много ей рассказал. Кристиан разглядел в ней небывалую силу, но в то же время заметил, как к ее глазам подступают слезы и как она борется с ними. Как бы ему хотелось осушить эти слезы!

– Простите, синьорина. Никогда я не чувствую себя более беспомощным, чем если сделал все, что мог, и предоставил пациента Господу Богу. Я бы хотел быть еще чем-нибудь полезным. Но он сильный.

– Спасибо за то, что вы делаете. – Обычно Мария была уверена в себе и в том, что говорит, но сейчас ей приходилось подбирать слова. – Пожалуйста, фра де Врис, если кто-нибудь спросит… В общем, Якобус охотится за птицами среди утесов. Он упал на острые камни. Не знаю, сказал ли вам доктор Каллус.

– Вот как, – произнес Кристиан, внимательно всматриваясь в ее лицо. – По характеру раны я бы не догадался.

– Я сейчас не могу объяснить. Прошу вас! Пожалуйста! Он упал на камни!

Кристиан понимал, что она лжет. И кажется, догадывался почему. Ему не было дела до конфликта между птицеловом и святым отцом. Ведь ему не раз приходилось подчищать за подобными врагами. Если дело не касается ордена, то ему решительно все равно. Мария смотрела ему прямо в глаза, и от ее взгляда он трепетал, как листок на ветру.

– Синьорина, пройдет несколько дней, прежде чем мы поймем, поправится ли он. Я бы хотел пригласить вас во двор, чтобы вам не приходилось ждать тут на жаре…

– Все в порядке. Если можно, я приду еще вечером.

От этой мысли его обдало радостным теплом.

– Разумеется.

Он не сводил с нее глаз, пока она не исчезла из виду.

Для тех, кто работал в нижних кругах, обслуживающих епископский дворец, оказалось делом несложным выяснить, что имя Якобуса Павино оказалось среди тех, кого недавно положили в Священный лазарет.

Так же просто оказалось узнать, что живет он в Мекор-Хаким.

Разумеется, Сальваго помнил эту пещеру. Он знал, что там живет Мария. Этого было более чем достаточно. Жандарм уже допросил фра де Вриса, хирурга ордена, и нашел его историю вполне убедительной. Бездарные гражданские власти вряд ли добились бы большего успеха. Что же касается рыцарей ордена, тут Сальваго был убежден в их неприязненном к себе отношении. Они бы и пальцем не пошевелили, чтобы найти человека, который пытался убить его, викария инквизитора. Вся надежда была только на Церковь.

Он подумывал, не приказать ли привести к нему Марию сюда, в комнату без окон и с такой низкой дверью, что ей пришлось бы поклониться. Сюда или в еще более темные помещения внизу. И какой бы сильной она ни была, Мария наверняка расскажет ему все, что он пожелает знать.

И все же относительно нее у него были другие желания. Да, ему хотелось позвать Марию, чтобы еще раз увидеть ее. Но не для того, чтобы пытать. Не для того, чтобы сделать ей больно. Хотя он знал, что она ему никогда не поверит. Марии Борг действительно нечего было бояться. Он хотел, чтобы она увидела всю боль, какая осталась в его душе после того, как он согрешил против нее. Он жаждал ее прощения.

И знал, что никогда его не получит.

Через столько лет она все еще обладала удивительной властью над ним. Она была причиной постоянной сердечной тяжести и буйства плоти. Он бы любому сказал, что испытывающий подобное не сможет спастись. Сальваго изгрыз все ногти и искусал кожу на пальцах в кровь. Закрыв глаза, он предался старой своей слабости, представляя себе ее на площади, – той слабости, которую, как он думал, ему удалось умертвить навсегда.

Нет. Он не станет вызывать ее сюда. Не сейчас. Он не доверял себе, не мог заставить себя переступить эту черту на пути искушений. Грех, совершенный над ней, привел его к долгим годам образцового поведения. Из страха перед грехом он начал длительное восхождение по лестнице искупления.

Как священник и как мужчина он оставит Марию в покое.

Но как у викария у него есть определенные обязанности. Совершенно не желая ей зла, он не мог позволить себе стать жертвой подсылаемых ею убийц. Преступление против викария или против епископа – это преступление против самой Священной канцелярии. Он должен жестоко наказать Якобуса Павино и таким образом ясно дать Марии понять: ей следует отступить, иначе другие дорогие ей люди заплатят кровью за ее нежелание оставить прошлое в прошлом.

Сальваго был готов к тому, что он скажет Павино. Птицелов непременно заговорит. О да, еще как заговорит! Если и не добровольно, то уж точно после зверского сочетания крюка и колеса. Он будет уверять своих вопрошателей, что защищал честь Марии Борг после того, что, как ему кажется, совершил над ней Сальваго годами раньше. Если Павино и доживет до того дня, когда ему придется объяснять это все самому епископу, Сальваго точно знал: Мария отречется от своих обвинений в присутствии Кубельеса.

С этой неприятностью следует расправиться быстро и изящно, чтобы можно было перейти к более важным делам. После этого он снова сможет спать. Соприкосновение со смертью сковало его душу страхом. Он представлял себе, как летит гарпун, подстреливает его, как зайца на охоте, и его бросало в дрожь. Он не тот человек, кто станет терпеть насилие. Одно дело – когда мучения заслуженные. И совсем другое – страдать самому по вине какого-то головореза.

Он позвал секретаря:

– Капитана делла верга ко мне!

Закончилось все на земле жарким сплетением губ и рук и ласковыми словами на шести языках.

После она уснула, а когда проснулась, то увидела, что он сидит и смотрит на море. Она обвила его рукой, прижалась к нему, подняла голову и вдруг заметила в его глазах боль и слезы.

– Что случилось?

– Я презираю себя. Чувствую, что падаю в преисподнюю, и не могу остановиться.

– Ох, любимый, – сказала она, проведя пальцами по его щеке. – Я не хотела, чтобы так вышло. Мне так жаль…

– Нет. – Он взял ее руку в свою и поцеловал. – Я опасаюсь за свою душу, но вместе с тем я счастлив. Отчаянно счастлив! Я слаб характером и безумно, бесконечно влюблен в тебя. Я опорочил имя моей семьи. И я должен выйти из ордена или уйти от тебя. Я не могу выйти из ордена, поскольку дал обет, и не могу расстаться с тобой, потому что… не могу.

Мария боялась что-либо произнести. Она положила голову Кристиану на плечо, и они долго сидели молча и слушали прибой.

Когда Лука пришел, то остановился за дверью и заглянул в маленькое окошко. Ее вид поразил его.

– Мне сказали, что ты расскажешь, где найти Якобуса. Говорят, ты знаешь, как до него добраться и что ему сообщить.

– Я не знаю. Не знаю. Тебе что-нибудь известно о Кристиане, о рыцаре де Врисе, отец? Они тебе что-нибудь рассказали? Он жив?

– Ни о каком таком рыцаре я не слышал! Какое он имеет ко всему этому отношение? Во что тебя втянули? Как ты могла так оступиться?

Она прижалась к стене, обняв колени руками.

– Если бы я знала, где Якобус, то сказала бы тебе, – проговорила она сквозь рыдания, а потом вдруг покачала головой. – Нет, я бы никогда тебе не сказала! Передай ему, что я лучше умру, чем стану выбирать! Скажи, что ему придется убить меня!

Кристиан работал бок о бок с Бертраном. Спина его блестела от пота под жарким весенним солнцем. Раз за разом он наваливался всем своим весом на кирку. Другие рыцари тоже работали на разных участках массивного сооружения. Разумеется, они были не одни. Каждый раб и узник, каждый паж и повар, каждый матрос и мясник, каждая женщина и каждый ребенок участвовали в укреплении острова.

Всех срочно созвали на работы, масштаб которых нарастал с каждым днем. Весна была началом мореходного сезона. От разведчиков, разбросанных по всему Средиземноморью, особенно из Порты, поступали тревожные отчеты: огромный турецкий флот почти готов. Если в других местах могли быть сомнения по поводу того, куда нападут турки – кто-то говорил, на Сардинию, кто-то предполагал, что на Ла-Голету, испанский форт в Северной Африке, – то здесь никто не сомневался. Все, от великого магистра до простого горожанина, понимали, что османское копье полетит в Мальту.

Положение казалось безнадежным. Столько всего предстояло сделать, столько слабых мест закрыть. Укрепляли и надстраивали стены, добавляли сторожевые башни, с континента заказывали пушки. Углубляли рвы с внутренней стороны Биргу и Сенглеа. Эти два полуострова, выступающие, как пальцы, в Великую гавань, составляли главный оплот острова. Невооруженным глазом было видно, насколько они слабы и открыты. Со всех сторон они были окружены высокими участками земли, откуда вражеская артиллерия могла спокойно вести обстрел. На севере – Шиберрас, на западе – холмы Коррадино, на юге – возвышенности Санта-Маргерита, а на востоке – холм Сальвадор. Каждый военный инженер, изучавший портовую зону после прибытия на Мальту рыцарей, предупреждал об уязвимости этого места.

Однако по политическим и финансовым причинам, а также из-за нехватки времени, орден не стал возводить цитадель и город на Шиберрасе, полуострове на противоположной стороне Великой гавани, защищать который было бы значительно проще. Единственным фортификационным сооружением на Шиберрасе был форт Сант-Эльмо, расположенный на самом мысу. Форт охранял входы в Великую гавань на юге и в порт Марсамшетт на севере. Но и форт Сант-Эльмо не был надежным, поскольку располагался в низком месте.

Без лишних обсуждений было ясно, насколько слабы защитные укрепления Мальты. Пришлось мальтийцам самим взяться за дело и постараться по возможности усилить фортификацию. Вдоль западного побережья полуострова Сенглеа в спешном порядке протянули стену с видом на холмы Коррадино, так что теперь по крайней мере весь Сенглеа был окружен стеной. Были укреплены равелины и малые бастионы фортов Сант-Мишель на Сенглеа и Сант-Эльмо, добавились и другие защитные сооружения. Лишь деревня Бормла осталась без изменений. Она возникла, когда Биргу оказался перенаселен, а теперь предполагалось, что, если придут турки, жители просто покинут деревню.

Ситуация с личным составом была еще более плачевной. Каждую неделю на зов великого магистра прибывали новые рыцари ордена, однако на всем острове их по-прежнему было меньше пятисот. Испанские и итальянские войска, немного греческих и сицилийских, солдаты и рабы с галер, домашняя прислуга рыцарей и около трех тысяч человек мальтийских дружинников. В общей сложности восемь тысяч человек, больше половины из них почти необученных, – вот какие силы должны были противостоять численно в пять раз превосходящей их армии профессионалов. От великого магистра полетели письма всем европейским монархам с мольбами о немедленной помощи. От одних приходили пламенные заверения во всесторонней моральной поддержке, от других – тишина, еще от кого-то – пустые обещания. Лишь на испанцев была некоторая надежда, но и их войска вряд ли могли выдвинуться в ближайшее время.

Бертран проводил вечера, обучая дружинников стрельбе. Но человеку, никогда не державшему в руках аркебузу, надо было показать и как заряжать, и как поджигать, и как давать залп. Звуки выстрелов прорезали весенние сумерки. На каждого обучающегося полагалось три выстрела, не больше, ведь порох ценился на весь золота. После этого они лишь целились в воображаемого противника и делали вид, что стреляют. Каждую ночь Бертран жаловался, называя происходящее трагедией:

– Только хорошо обученные итальянцы стреляют так же плохо, как необученные мальтийцы.

– Не волнуйся, – отвечал ему Кристиан, целыми днями работавший на строительстве фортификационных сооружений. – Целиться им не придется. Турки будут так близко, что смогут пожирать наши выстрелы прямо дулами своих пушек.

– Ну так пусть подходят! – горячился Бертран. – Уж мы угостим их, мало не покажется!

После рабочего дня Кристиан отправлялся в лазарет. Он по-прежнему совершал обходы, хотя критических пациентов уже переправили на Сицилию, чтобы не разбрасываться скудными ресурсами. Лазарет снабдили дополнительными койками, а внутренний двор освободили на случай большого потока раненых и убитых. Наученный опытом Меца, Кристиан заранее заказал все, что только возможно: лекарства и мази, бинты и лангеты, хирургические инструменты и антисептические растворы. Имелись у него и прижигающие средства, и кетгут для швов. Все это хранилось в ящиках в подземных комнатах.

После решения подобных хозяйственных дел и обхода, когда каждая клеточка его тела жаждала сна, Кристиан доползал до кровати, зная, что не сможет уснуть еще долгие часы. А утром он вернется к строительству бастионов, снова будет копать, борясь со временем.

Когда он наполнил очередную плетеную корзину, с береговой башни раздался сигнал. Было замечено около тридцати испанских галер. По острову быстро поползли слухи: король Филипп прислал наконец долгожданное подкрепление.

Радость длилась недолго. Вице-король Сицилии подплыл на лодке, чтобы встретиться с ла Валеттом. Известие, которое он сообщил, обсуждали потом всю ночь в каждом оберже. Оно побудило Кристиана к тому, от чего он воздерживался целых три года.

Он отправился искать Марию.

«Алиса» направлялась к месту стоянки в Великой гавани, где ей предстояло вместе с другими галерами удерживать блокаду. Когда судно шло вдоль берега, капитана, стоящего на полуюте, накрыло волной воспоминаний. Аша узнавал родные места, скалы, среди которых играл, и пещеры, которые исследовал. Узнал он и то место, откуда его похитили много лет назад. С удовлетворением отметил, что выглядит оно точно таким же, каким он его запомнил.

У Гэллоус-Пойнт он подал сигнал с капитанского мостика, и барабан боцмана смолк. Все гребцы вставили весла в уключины. Аша смотрел на Великую гавань, на величественный форт Сант-Анджело, на ту часть Биргу, что виднелась из-за форта. Если не считать дополнительных защитных сооружений, здесь мало что изменилось. Он совсем не ощущал той бушующей жажды битвы, которая часто наполняла его перед сражением. Вместо этого его сердце наполнила грусть от раскинувшегося перед ним пейзажа и жгучее желание стянуть с себя тюрбан, сесть в корабельную шлюпку и отправиться к причалу возле Биргу. Он бы прошел по улице, повстречал бы своих приятелей-мальтийцев, убедил бы их сложить оружие и принять мир Сулеймана, который намного лучше того, что предлагали напыщенные рыцари ордена Святого Иоанна.

Его безрассудные мечты прервал выстрел одной из пушек на стенах форта Сант-Эльмо. Совсем рядом с ним поднялся фонтан пенистой воды.

Люди на Мальте с готовностью защищали свою юдоль.

На юго-востоке показался новый флот. Тринадцать галер, два галиота и еще двадцать пять судов, принадлежащих союзным корсарам. Пушки турецкого флота приветствовали их салютом, турецкие войска отдавали честь. Такую бурную радость у османских воинов вызвало не прибытие двадцати пяти тысяч искушенных бойцов или дополнительных пушек и провизии. Нет, весь этот восторг был направлен на человека, стоящего на флагманском корабле.

Из Африки прибыл Тургут-реис, Меч Ислама.

Адмирал Пияле-паша вывел чуть ли не половину своего флота навстречу корсару. Аше выпала честь вести свое судно по правому флангу. Они сопроводили Тургута к заливу Сент-Джулианс, к северу от Марсы. Тургут высадился на берег. Ему не терпелось встретиться с командующими. Он шел вдоль выстроившихся в ряд пашей и ага, собравшихся на берегу, чтобы поприветствовать его. Тургут здоровался с каждым. Напротив Аши он остановился, и тот склонился в глубоком поклоне.

– Да пребудет с вами мир, дедушка, – произнес Аша.

Тургут положил руку Аше на плечо:

– И с тобой, хафид Аша-реис. Да благословит тебя Господь!

И хотя Тургуту было уже восемьдесят, его глаза не утратили прежнего огня, ум – остроты, а шаги были по-прежнему быстры и легки. Его появление в командирской палатке было подобно яркой вспышке.

– Вам следовало дождаться меня! – прогремел он. – Что за безумный приказ – атаковать форт Сант-Эльмо, лучший порох потрачен зря! Могли бы просто махнуть на них рукой. Наши силы растрачиваются понапрасну. Можно было с легкостью взять Гоцо и Мдину. Остальные города пали бы под обстрелами из наших пушек. А форт Сант-Эльмо оставался бы в изоляции, пока бы там не передохли от французской болезни, которой они все заражены. Тысяча сожалений, что вы выбрали такой путь! Тысячу раз по тысяче!

Польщенный тем, что оценка Тургута совпала с его собственной, Мустафа предложил немедленно сменить курс.

– Слишком поздно, – возразил Тургут. – Теперь придется завершить начатое. Отказаться от осады форта Сант-Эльмо сейчас значило бы проявить нерешительность. Пострадает боевой дух воинов, и христиане сочтут нас слабыми.

Тургут вкратце изложил, в чем слабые места атаки на форт Сант-Эльмо. Большинству командиров казалось, что осада идет успешно, однако Тургут был не так доволен. Он отметил, что обстрел форта ведется лишь с одной стороны.

– Стены следует разрушать со всех сторон света, – сказал он.

Он приказал переправить большие пушки на кораблях к мысу Тинье, расположенному на дальней стороне гавани Марсамшетт. Оттуда они смогут обстреливать северную часть форта. Другие пушки следовало поместить у Гэллоус-Пойнт, с южной стороны гавани, чтобы можно было открыть перекрестный огонь. К пушкам Шиберраса следовало добавить еще пятьдесят орудий.

Несмотря на стратегическое мышление, силу убеждения и доверие султана, Тургут не был главнокомандующим. По известным ему одному причинам Сулейман решил не сосредоточивать эти полномочия в руках одного человека. Тургут по-прежнему обязан был согласовывать свои действия с Пияле-пашой. Адмирал, женатый на внучке султана, был непреклонен: главное – сберечь корабли Сулеймана. Он отказался перевозить пушки на Гэллоус-Пойнт, аргументируя свое решение нежеланием без нужды подвергать корабли вражескому обстрелу.

– Сначала возьмите форт Сант-Эльмо, – настаивал он. – Когда у меня появится гавань, вы получите свои пушки.

Тургут был не из тех, кто тратит время на споры. Дальнейшие пререкания лишь ослабляли дух.

– Я расставлю пушки с помощью собственных кораблей, – заявил он ледяным тоном. – Будет вам ваша гавань.

Люди Тургута успешно провели операцию, не потеряв ни одного судна.

Интенсивность обстрелов турками форта Сант-Эльмо резко возросла. Час от часу стены и бастионы уменьшались в размерах на всех участках. Для того чтобы остановить еженощное перемещение лодок между фортами Сант-Эльмо и Сант-Анджело, по-прежнему не хватало пушек, но люди по обе стороны обороны знали, что это лишь вопрос времени.

Аша продолжал блокировать вход в гавань. Задача казалась ему скучной и неопределенной, но он находил утешение в мудрости и энергии Тургута, зная, что с помощью Аллаха старый корсар скоро поставит рыцарей на колени и простые мальтийцы перестанут страдать.

Кристиан заметил, как напряжено ее лицо и какое облегчение она испытала, увидев его.

– Мария! С тобой все хорошо? Прости, я не мог прийти быстрее.

– Да, со мной все в порядке. Я бы никогда не пришла сюда, если бы речь не шла о Нико. Он в темнице.

– Нико? Твой брат? Здесь?

– Да. Его схватили дозорные у стены. Говорят, что он турок. Шпион. Заперли его в темнице для рабов. Я слышала, что его собираются повесить. Отец виделся с ним, но ничего мне не рассказывает. Я пыталась сама туда пробиться, но охрана меня не пустила. – Она с трудом сдерживала слезы. – Пожалуйста, Кристиан. Я не знаю, что делать. Мне нужна твоя помощь.

В темнице для рабов содержались рабы с галер, и находилась она совсем недалеко от лазарета. Охранник оказался греком. Он злобно взглянул на Марию, которая уже успела потрепать ему нервы, но, разумеется, тут же подчинился шевалье де Врису и открыл дверь камеры. Внутри находился лишь один узник. Мария сделала шаг вперед, за ней Кристиан. Мария двинулась вперед в темноте, а Кристиан остался ждать у дверей.

– Нико? – прошептала она, пытаясь разглядеть его лицо. – Это ты, Нико?

Она подошла к нему вплотную. Его руки по-прежнему были прикованы к стене кандалами. Все лицо в крови, один глаз заплыл, щека разодрана до самой кости. Живот и грудь в кровоподтеках, пах – сплошное кровавое месиво. Подняв глаза, он попытался улыбнуться:

– Я знал, что снова увижу тебя. Знал.

По его щеке скатилась слеза.

Она обвила шею брата руками. Он зарылся лицом ей в плечо, не имея возможности обнять сестру.

– Мария… милая Мария… – произнес он прерывающимся голосом. – Я видел объявление, которое ты написала, чтобы выкупить меня. И я хранил твою монетку все эти годы. До сегодняшнего дня. Здесь у меня ее отняли.

– Монетку? – удивленно переспросила Мария.

– Ты нашла ее в тот день, когда меня похитили. И отдала мне. С тех пор она всегда была со мной.

– Да-да, помню. – Ее глаза наполнились слезами; она дотронулась до его щеки. – О Нико, что они с тобой сделали?

– Они издевались надо мной, чтобы посмотреть, что я смогу рассказать им о флоте.

– О флоте? О чем ты? Да как они посмели! Ты же Николо Борг! Что ты можешь знать о турецком флоте?

Нико собрался с духом:

– Я теперь не только Нико. Меня зовут Аша. Я живу в доме Аллаха, Мария. Мой дом в Стамбуле – Константинополе.

Мария уже слышала, как охранник называл ее брата исламской свиньей, но, когда сам Нико признался в этом, оторопела. Она понимала, что значило такое признание для его будущего.

– Нико, нет! Быть такого не может! Когда тебя похитили, ты был маленьким мальчиком. Скажи, что ты раскаиваешься. Скажи, что тебя заставили!

– Никто меня не заставлял, Мария. Я стал тем, кем стал, по собственной воле.

– Нет! Ты наверняка лжешь! Ты должен все отрицать! Не мог же ты вернуться ко мне только для того, чтобы умереть! Ты должен жить, Нико! Ради меня. Ради отца.

Взгляд Нико вдруг сделался жестким.

– У моего отца нет сына.

– Он гордый, ты же знаешь. Нужно только время, и все… – Она осеклась.

Мария чуть не сказала «и все пройдет». Но они оба знали, что для Луки Борга такое «пройти» не могло.

Больше им ничего не дали сказать. В камеру вошел брат послушник ордена. Он почтительно кивнул Кристиану:

– Мне приказано, сир, доставить пленника к великому магистру.

Охранник-грек открепил кандалы от стены, снова застегнул их на запястьях и грубо подтолкнул Нико к выходу. По-прежнему обнаженного, Нико повели к главной площади. По пути он вызвал большое любопытство прохожих. Толпа едва расступалась, чтобы пропустить небольшую процессию, и тут же смыкалась вновь. Идущие вслед за Нико Мария и Кристиан переглянулись. Она увидела в его глазах бесконечную печаль, его лицо было мрачнее тучи. Она знала, что он думает: Нико – конец. Мария сжала зубы, мысленно проговаривая свои аргументы.

Ла Валетт разместил свой штаб в купеческой лавке. Он стоял у большого стола, на котором была разложена карта, в окружении помощников, и отдавал распоряжения рыцарю, чьи черные волосы казались серыми от пыли после битвы. В комнате присутствовали и два пажа: один держал шлем и меч великого магистра, другой – его пику. Позади ла Валетта бальи ордена совещался с ла Моттом, хранителем ордена, и другими рыцарями. Присутствующие едва заметили появление Нико, за исключением одного. Нико его сразу же узнал. Это был фра Матюрен д’О де Леску.

Ромегас.

Рыцарь вышел вперед. Он кивнул Кристиану и взглянул на узника:

– Итак, я слышал, у нас тут турецкий реис. Вот он, оказывается, какой грозный. – Ромегас медленно обошел Нико, рассматривая его, а тот глядел на него с нескрываемой ненавистью.

Во взгляде Ромегаса скорее сквозило любопытство, нежели злоба. Он пытался вспомнить. Сам он славился легендарной памятью, а сообщество капитанов Средиземного моря было не таким уж большим. Даже капитаны воюющих сторон часто знали друг друга.

– Состояние твоего лица не позволяет сказать с уверенностью, – начал Ромегас, – но мне кажется, я видел тебя раньше. Не припомню где.

– Сними с меня кандалы и дай мне нож. Пока буду перерезать тебе горло, я обо всем напомню.

Ромегас рассмеялся:

– Ого, какой у нас пылкий узник! Аша-реис, теперь я вспомнил. Джерба! Мы вместе плавали!

Подошел ла Валетт, и обмен репликами прекратился.

– Фра де Врис, – сказал он Кристиану, – полагаю, твоему присутствию есть разумное объяснение.

– Синьорина Борг попросила меня устроить свидание с узником, сир, – ответил Кристиан. – Это ее брат.

– Ваш брат! Это правда, синьорина? – переспросил ла Валетт.

– Да, великий магистр.

– Мне доложили, что ваш отец утверждает иное.

– Мой отец ошибается, ваше превосходительство.

– Вы шутите? Ошибается в вопросах, касающихся его собственных кровных уз? – Ла Валетт взглянул на Нико. – Итак, что из этого правда? Ты мальтиец или турок?

– По рождению я мальтиец.

– Меня не интересует, какую кожу ты носил в детстве. Главное, в чьей шкуре ты сегодня. Отвечай на вопрос!

– Я не турок, а осман.

Ла Валетт посмотрел на руку Нико и заметил знакомую орту:

– И вдобавок офицер султанского флота, как я вижу.

– Да.

Мария покачала головой. Ее глаза выдавали страх.

– Нико! Скажи ему…

Великий магистр махнул рукой в ее сторону:

– Тихо! – Потом взглянул на Нико. – Что ты делал в гражданской одежде в Биргу?

– Я собирался оценить вашу подготовку, чтобы как можно скорее положить конец осаде, исход которой уже предрешен. Мне очень хотелось свести к минимуму потери среди населения Мальты. Только это, и ничего более. Я говорю правду.

– Ты говоришь о жизнях мальтийцев. А как насчет ордена?

– Если орден Святого Иоанна исчезнет с лица земли, я не сильно опечалюсь.

Ла Валетт заметно развеселился:

– Рискованное утверждение для человека, чья голова вот-вот полетит с плеч. Сейчас у тебя есть возможность спастись и принести пользу родной земле. Расскажи о намерениях своих командиров. Каков план битвы?

– Я не предам свой флот, великий магистр. Так же, как и не подниму оружия против собственной плоти и крови.

– Но шпионишь ты собственной плотью и кровью. В конце концов, ты гораздо больше осман, нежели мальтиец.

– Мне не стыдно за себя.

– А я и не ожидаю, чтобы ты стыдился, – сказал великий магистр. – Я жду, чтобы тебя за это повесили.

Он кивнул охраннику. Допрос был окончен.

– Подождите! – Мария вышла вперед. – Великий магистр, прошу вас, вы не можете так поступить! Ведь в этом есть и ваша вина! Вам должно быть стыдно!

– Мария Борг, если бы я не питал к вам некоторого уважения, то велел бы вас выпороть! Потрудитесь объясниться!

– А вы не помните? Я пришла к вам в тот день, когда его похитили корсары. У вас была галера, но вы отказались отправиться в погоню. И то, кем стал мой брат, на вашей совести, потому что его предали рыцари ордена Святого Иоанна.

– Разумеется, я помню тот случай. Вы тогда были еще девочкой, но такой же острой на язык, как и сейчас. Вы обвинили меня в… трусости, если я не ошибаюсь!

– Я сожалею, что не сдержалась, великий магистр. Но Нико был совсем ребенком. Ему даже десяти не исполнилось. Ему ничего не оставалось, как принять новую веру. Разве мог ребенок воспротивиться этому? Если бы вы – и орден в вашем лице – исполнили свой долг в тот день, мой брат стоял бы сегодня в рядах ваших офицеров. И командовал бы одной из ваших галер.

Нико не сдержался:

– Я мальтиец. Орден не принимает в свои почетные ряды даже знатных мальтийцев. Возможно, меня взяли бы чистить сточные канавы.

Ла Валетт кивнул охраннику-греку, который с размаху ударил Нико по лицу. Нико пошатнулся, но устоял. Слизнув с губы кровь, он поднял непокорный взгляд.

– Я не могу засчитать ваш аргумент, – сказал ла Валетт. – В тот день его похитил не орден, и не орден предложил ему сменить религию.

– Орден обещал королю Карлу защищать эти острова, но не защитил. Господин великий магистр, я прошу вас, не наказывайте этого человека за детскую слабость. В тот день вы сказали мне, что Нико будет хранить Господь, а теперь вы самолично отправляете его на казнь? – Она сделала глубокий вдох, прекрасно осознавая, насколько опасно то, что она собирается предложить. – Орден не должен вершить суд над человеком, которого сам же орден толкнул на отступничество. Пусть его судит Церковь!

Кристиан взглянул на Марию с изумлением. Мало кто из мужчин осмеливался обращаться к великому магистру в такой дерзкой манере. И в то же время именно бесстрашие Марии дало ему первый лучик надежды на то, что ее брат останется жить. Ла Валетт был честным человеком, принимающим доводы разума, человеком, способным изменить свое мнение, если на то имелись основания. Сейчас он мерил шагами комнату, обдумывая слова Марии.

– Вы игнорируете один немаловажный факт, – ответил ла Валетт. – Каковы бы ни были обстоятельства в юности, сейчас он стоит перед нами не только как нераскаявшийся мусульманин, но и как вражеский шпион. Только за одно это он заслуживает смерти.

– Великий магистр, простите мне мою дерзость, – встрял Ромегас, которого происходящее явно забавляло. – Возможно, я знаю, как разрешить ситуацию.

Он отвел ла Валетта в сторону и что-то ему прошептал. Ла Валетт кивнул.

– Шевалье напомнил мне о том, что мне, к сожалению, известно, – сказал он Нико. – Мне не хватает людей, и любые руки не будут лишними. Сейчас перед нами стоит человек, не являющийся ни турком, ни мальтийцем в полной мере. Поскольку сердце его бьется и за тех, и за других, он мог бы извлечь пользу из благосклонности сразу с обеих сторон. Итак, присоединяйся к рабам на стенах. Если выживешь, я предоставлю инквизиции решать твою судьбу.

Нико не знал, что означает быть рабом на стенах, но Мария знала, как никто другой. Нико ни за что не дожить до суда Кубельеса или Сальваго, и ла Валетту это прекрасно известно.

– Но, великий магистр, – возразила она, – стены – это же смертный приговор! Единственная разница между таким рабством и повешением – это то, когда состоится казнь.

– Если Богу будет угодно, он доживет до костра инквизиции. Такая возможность – большее, что можно требовать, даже вам, синьорина Борг. А теперь помолчите. Не испытывайте мое терпение.

Бертран застонал от стыда и ужаса. Он обнаружил, что сходил под себя и долгое время даже не замечал этого. Он потянулся за фляжкой и сделал благословенный глоток. Этот подарок он получил несколько дней назад. Его доставил последний человек на последней лодке, прибывшей из форта Сант-Анджело. Мальтийский солдат полз по камням, чтобы вручить его Бертрану лично в руки, словно это был Священный Грааль. Подарок представлял собой коробку из-под пороха, перевязанную кожаными ремнями, с печатью великого магистра и надписью «Шевалье Кювье». Заинтригованный Бертран развязал ремни и открыл коробку. Внутри оказалась фляжка и записка.

«Прости, целая бочка не поместилась, – писал Кристиан. – Наслаждайся тем, что есть. С тебя твоя лучшая пара сапог». Бертран громко рассмеялся и подивился, откуда Кристиан раздобыл печать. А потом сделал большой глоток чудесного напитка, решив приберечь остальное на потом.

Форт Сант-Эльмо был полностью окружен. Ценой огромного количества жизней туркам удалось возвести мост через овраг. Теперь их силы были расставлены таким образом, что защитники уже не могли ликвидировать этот мост. Турки скрывались везде. Они прятались от огня, ведущегося из форта Сант-Анджело, за защитными ширмами. Один мальтиец, добравшись вплавь, доставил великому магистру записку от Миранды, который писал, что практически каждый защитник ранен. Форт мог пасть с часу на час.

В ту ночь защитники форта Сант-Эльмо наблюдали, как еще один небольшой отряд добровольцев во главе с самим Ромегасом пытается пересечь Великую гавань, чтобы прийти им на подмогу. Турецкий огонь постоянно сбивал их с пути. Они вынуждены были вернуться.

С этой минуты форт Сант-Эльмо остался один, в полной блокаде.

Сражение продолжалось весь следующий день. В основном бились врукопашную. Воины с обеих сторон проявляли невиданное мужество и неистовство. И несли небывалые потери: более двух тысяч с турецкой стороны и свыше двухсот со стороны защитников форта.

Каким-то загадочным образом форт Сант-Эльмо держался.

В ту ночь Бертран отправился в часовню. Ему пришлось ползти, чтобы не попасть под огонь турок. Он исповедался и принял Святое причастие, после чего вместе с другими рыцарями помог капелланам выкопать часть пола. Они спрятали распятие и реликвии под каменными плитами. Все, что можно сжечь, – шпалеры, ризы, мебель и даже Библии – вытащили на улицу и бросили в костер. Решено было не оставлять ничего, что можно было бы осквернить. После этого рыцари позвонили в колокол и подняли громкий крик, дабы показать своим друзьям из форта Сант-Анджело, что они все еще здесь, все еще сражаются.

Бертран пополз обратно на свой пост, останавливаясь всякий раз, как над головой вспыхивало пламя. Ночью турки старались подсветить цели своим снайперам, которые теперь обстреливали форт практически со всех сторон. То ли Бертран не успел вовремя замереть, то ли его доспехи предательски ярко блеснули во время вспышки, а может быть, кому-то просто повезло сделать удачный выстрел. Пуля от аркебузы попала Бертрану в бедро. Будучи совсем один, он громко закричал от боли.

Пару минут он просто лежал, чувствуя, что на лбу выступает испарина. Ползти обратно за помощью не имело смысла. Некому было помогать. Он подождал, пока не погаснет очередная вспышка, и в темноте дополз до поста, оставив за собой кровавую дорожку. Бертран расположился за грудой камней. Тяжело дыша, он снял нагрудник, оторвал лоскут от рубашки и, корчась от боли, обмотал им бедро, чтобы остановить вытекающую из раны кровь. Он понимал, что ему повезло – пуля не задела артерию. С узлом пришлось повозиться, так как руки не слушались. Они словно жили собственной жизнью. Наконец ему удалось сделать перевязку. С огромным усилием он снова закрепил на себе доспехи. Каждое движение давалось с трудом. Помимо свежей раны, на его теле было еще не менее пяти, затянувшихся коркой. Места ожогов почернели, руки стали твердыми и шершавыми, как бревно. Три зуба сломались, когда ядром ему в лицо отбросило деревяшку. У Бертрана начался жар. Сколько бы он ни пил, он постоянно испытывал жажду. А вот есть уже не хотелось. Перед самым рассветом солдат принес ему кусок хлеба, смоченного вином, но Бертран не смог его проглотить, да и аппетита совсем не было. Он выплюнул хлеб и махнул солдату, чтобы тот уходил.

На рассвете Бертран допил бренди из фляжки, подняв молчаливый тост за Кристиана в Биргу. Как всегда, он всматривался в горизонт в надежде увидеть королевские корабли, спешащие на помощь. Боже, неужели на этот раз свершилось! У мыса Шиберраса он увидел корабли. Много кораблей. Он протер глаза и потряс головой.

Merde! Не тот флот.

Корабли Пияле теснились вдоль берега, изрыгая воинов и ведя огонь из пушек. Слышались отдаленные звуки музыки, горны и барабаны, из горла бесчисленных тысяч людей вырывался воинственный клич.

К атаке присоединилась вся турецкая армия. Бертран видел, как турки заполняют собой холм Шиберрас, перебираются через овраги, видел их зеленые щиты и золотистые головные уборы, видел, как они устремляются вверх по лестницам, бросаясь на жалкие поредевшие ряды защитников, не обладающих ни живой силой, ни оружием, чтобы оттеснить врага назад. Как и остальные, Бертран нашел в себе последние силы, чтобы еще раз поднять оружие. Каким-то образом за последующий час защитникам удалось отбросить противника назад, потом еще и еще раз. Бертран отчаянно бился, с каждой минутой укрепляясь духом и с удивлением осознавая, что, скорее всего, доживет до еще одного рассвета. Вице-король Сицилии обещал помощь к двадцатому июня, но только в том случае, если форт Сант-Эльмо будет держаться. Было уже двадцать третье, Бертран точно знал, а форт милостью Божьей продолжал держаться.

Однако турецкое командование не сомневалось, что победа уже у них в руках. Перегруппировавшись, их отряды снова ринулись в бой.

На этот раз их некому было остановить.

Командиры Дегерас и Миранда были настолько тяжело ранены, что не могли стоять на ногах. Они приказали принести стулья и сидели, с мечами наготове, защищая пробоину с внутренней стороны стены. Круг защитников сужался, их со всех сторон оттесняли к часовне. Бертран заставил себя подняться – сначала постоял на коленях, потом встал на ноги – и осмотрел боеприпасы. У него осталось всего шесть зажигательных снарядов. Он поджег фитили и запустил их один за другим. Ему не пришлось ни целиться, ни стараться, чтобы закинуть их подальше, – теперь враги, больше не сдерживаемые стеной, были всего в двадцати футах от него. Люди сгорали заживо, прямо по ним бежали следующие, их ятаганы блестели, как огонь. Были среди них и сипахи, и айялары, и янычары, и дервиши. Все они набегали плотными рядами, ломая, круша, крича. Бертрана ранило в плечо. Пуля вошла в броню, чуть не сбив его с ног. Он попытался поднять меч, но рука его не слушалась, и меч упал. Держа в другой руке боевой топор, Бертран ринулся в толпу турок. Он дрался, не чувствуя ни боли, ни страха, как будто все происходило в замедленной действительности, без звука, с легкой пеленой на глазах. Что-то ударило его в ногу, колено подкосилось, и Бертран опустился под тяжестью доспехов, продолжая при этом размахивать топором, кроша и рубя, пока лезвие не завязло в месиве из шелка, железа, плоти и костей. Выпустив из рук топор, Бертран нащупал нож и принялся резать и кромсать. Еще один удар и еще. Вокруг него все закрутилось: янычары, пыль, дым. Бертран Кювье упал, больше уже ничего не чувствуя.

Когда Фенсу оказался на пристани, ему раздробило осколком косточку над стопой. Рана была болезненная, но не опасная. Гораздо более серьезный вред нанес ему удар янычара топором в пещере. Фенсу презирал себя за то, что выбрал неверный план спасения во время осады. Он обманулся, поверив в то, что битва между турками и орденом их не коснется, думал, что сумеет отсидеться в пещере, пока они убивают друг друга. Его глупость стоила Элли жизни, как и Виллано, Каталдо и их семьям. И хотя он не испытывал любви к рыцарям, теперь для него не стояло вопроса, что делать дальше.

Фенсу нашел прибежище в доме Луки Борга, как и Елена с Моисеем и еще сорок человек. Поначалу он просто лежал под кухонным столом, лелея свою раненую ногу и предаваясь трагическим мыслям. Его единственной компанией была овца, ожидавшая неминуемой встречи с горшочком и очагом. Все остальные уходили на целый день помогать в обороне города, даже Моисей. Великий магистр приказал снести еще больше домов с наружной стороны стен, расположенных на противоположном от моря конце Биргу и Сенглеа. Каждая женщина, каждый ребенок, способный поднять и перенести камень, был привлечен к работе. Камни переносили внутрь стен, где их раскалывали на куски, которыми можно было забрасывать врага, когда он приблизится к городу.

В первую же ночь в дом Луки Борга вернулось на четыре человека меньше. Кто-то стал жертвой непрерывного обстрела, хотя это была лишь десятая часть того ада, который ожидался, как только все турецкие пушки окажутся на месте. На стены города уже были направлены двадцать четыре пушки и два огромных василиска. Дом Луки не попадал под огонь, но все могло измениться, когда турки достроят огневые площадки на высотах Сальвадора, через Калкара-Крик от лазарета. Даже сейчас стены дрожали весь день, а с балок сыпалась пыль.

Доносившиеся с улицы крики заглушало лишь блеяние испуганной овцы, и Фенсу знал: если он пробудет дома еще день, то непременно сойдет с ума. Он туго забинтовал ногу и попытался опереться на нее. Застонав от боли, он решил, что придется еще день-другой подождать. Однако вечером, глядя на измученные лица женщин и детей, понял: ждать больше нельзя. Носить камни он не мог, но для него нашлось немало другой работы. Он мастерил огненные обручи, из одежды умерших шил мешки, которые потом заполнялись землей и битым камнем, после чего складывались штабелями, чтобы затем с их помощью можно было быстро залатать бреши в укреплениях. На оружейном дворе Фенсу помогал разламывать крупные рыбацкие лодки, пришвартованные в бухте Биргу. Каждый гвоздь сохраняли для изготовления взрывчатки, каждую доску откладывали для укрепления стен. Он работал по двадцать часов в день.

Турецкий солдат по имени Ласкарис, выходец из знатной византийской семьи, похищенный турками много лет назад, перешел на сторону рыцарей. Он раскрыл ла Валетту планы Мустафы по нападению с моря. В общих чертах великий магистр уже догадался о том, что готовят турки, когда увидел, как целая армия рабочих возится с лодками, однако Ласкарис добавил к общей картине важные детали. Ла Валетт принял решение возвести палисад вдоль незащищенного берега Сенглеа. Такой палисад – ряд заостренных кольев, плотно соединенных друг с другом, – должен был выходить к воде, образуя первую линию защиты против атакующих кораблей.

Кинули клич среди тех, кто хорошо плавает. Фенсу вызвался добровольцем, зная, что работа в воде хорошо ему дается даже с раненой ногой. Вместе с другими пловцами, в основном мальтийскими рыбаками и моряками, он раз за разом нырял в воды Сенглеа, вкапывая массивные колья в глубокий песок или протискивая их между камнями. Там, где было слишком глубоко либо дно оказывалось слишком твердым, они связывали корабельные мачты в своего рода подводные сети, заполняющие пространство между кольями, а потом добавляли более короткие колья в каркас ниже линии воды. На концы насаживались железные кольца, через которые продевались цепи, удерживающие конструкцию на месте и создавая прекрасную преграду как для людей, так и для кораблей. Всю работу приходилось проделывать ночью, поскольку турецкие снайперы уже расположились вдоль холмов над Френч-Крик. От рассвета до заката территорией распоряжались турки, а от заката до рассвета – мальтийские ныряльщики.

Каждое утро все взгляды устремлялись к гавани, чтобы посмотреть, сколько еще прибыло турецких кораблей. Ласкарис сказал, что, когда судов будет восемьдесят, начнется атака. На четвертый день их насчитывалось пятьдесят три. На пятый – шестьдесят два. Было видно, как отряды разбивают стоянку на холмах Коррадино над фортом Сант-Мишель, самой слабой точкой обороны. В то же время турецкая артиллерия вела непрерывные обстрелы. Теперь уже более семидесяти пушек били по стенам и домам, и с каждым днем пушек становилось все больше. К концу первой недели июля у Гэллоус-Пойнт показался новый флот из галер, направляющихся к Марсамшетту. Над кораблями развевались флаги Хассема, наместника Алжира и зятя Тургута, который привел хорошо вооруженные корабли и 2500 марокканцев, готовых присоединиться к битве.

Защитники трудились усиленными темпами. Ла Валетт приказал построить мост из лодок между Биргу и Сенглеа, чтобы при необходимости можно было перебрасывать силы с одного полуострова на другой. Гигантская цепочка уже соединяла оконечности полуостровов, защищая гавань Биргу от нападения с моря. Вторая цепочка проходила по воде и держалась на понтонах. Она защищала внутренний бассейн гавани. На стороне Биргу, обращенной к Калкара-Крик, рабочие наполнили баржи камнями и затопили их вдоль побережья, натянув между ними еще одну цепь. Секретная пушечная батарея с боеприпасами располагалась у подножия форта Сант-Анджело, прямо у воды.

Из угла темной камеры раздался пронзительный голос. Это пел алжирец, лежавший под высоко расположенным крошечным окном, через которое доносился утренний звон колоколов из церкви Святого Лаврентия.

Аша перевернулся. Его стон потонул в общем горестном хоре вздохов и стонов других рабов в камере. Он с трудом поднялся на четвереньки. Аша всегда думал, что он в прекрасной форме, но теперь у него болел каждый мускул. А каждое движение причиняло новую боль, обжигало в новом месте. Руки и ноги были ободраны и покрыты волдырями. Постоянно болела голова. Язык распух от жажды, в ушах громыхало. Предыдущей ночью уснуть не удалось, так как все вокруг плакали и стонали. Ему казалось, что он только успел закрыть глаза, как уже начался новый день.

Он старался не пропускать омовений, тер лицо и руки пучком грязной соломы, а потом отдавался благостному ритуалу намаза.

Хвала Аллаху, Господу миров, всемилостивому и милосердному, Владыке Дня воздаяния!

Эти слова помогали ему сохранить рассудок, хотя бывали минуты, когда ему становилось все равно, умрет ли он. Он знал, что смерть где-то близко. Ла Валетт сдержал слово, придумав пытку, которая была во много раз хуже, чем повешение. Аша с трудом мог поверить, что какие-то две недели забрали у него столько сил. Весь ужас работы на стенах дополнялся недостатком еды и воды. Аша слабел с каждым днем. Он слышал о смерти Тургута и знал, что это неизбежно, но подтверждение смерти корсара повергло Ашу в глубокое уныние. Он переживал потерю близкого человека так же остро, как, он это точно знал, переживают войска султана утрату их гениального военачальника. Без него споры между Мустафой и Пияле скоро заглушат грохот пушек. Осада затянется навечно.

Положение Аши осложнялось отступничеством Ласкариса, чья помощь мальтийцам сильно контрастировала с его собственным упорным отказом взаимодействовать с христианами. Слух о нем быстро распространился по темницам и вдоль стен. Все охранники знали об Аша-реисе. Каждый старался добавить хворосту в его адский огонь, и удары плетьми сыпались на него гораздо чаще, чем на остальных. На стенах его загружали самой тяжелой работой. Ему плевали в лицо, писали в тарелку с его скудной порцией, которая и так всегда бывала меньше, чем у других. Над ним безбожно издевались, надеясь вызвать хотя бы малейшее неповиновение, чтобы поскорее прикончить его. Но Аша твердо решил не доставлять им такого удовольствия и сделать все, что в его силах, чтобы остаться в живых.

Однако еще бóльшая опасность исходила от жителей Биргу, чьи страдания за годы турецких опустошительных набегов Аша понимал, как никто другой. Подстрекаемые свежими воспоминаниями о судьбе форта Сант-Эльмо, бродячие шайки хватали пленников прямо со стен, закидывали их камнями или избивали до смерти, а потом тащили по улицам, где дети играли в кровавых лужах. Орден всячески поощрял такие набеги. Если мальтийское происхождение Аши и имело значение, то это выражалось лишь в том, что охранники не давали его на растерзание толпе, но лишь затем, чтобы подвергнуть его еще более изощренным пыткам на стенах.

Дверь с лязгом отворилась.

– Мусульманские свиньи, бегом к кормушке! – рявкнул охранник.

Пленники повскакивали и побежали во двор, где каждому выдали по миске жидкой похлебки, по крошечному кусочку хлеба и по стакану воды. Этого едва хватало, чтобы продержаться до полудня, не говоря уже о целом трудовом дне. Аша встал, а вот человек, с которым его соединяла цепь, алжирец по имени Махмуд, лишь застонал, не в силах пошевелиться.

– Хватит с меня этого безумия, – сказал он. – Я не пойду.

– У нас нет выбора, – ответил ему Аша.

– Выбор есть – смерть, и я с радостью приму ее.

– Если сейчас же не встанешь, смерть не заставит себя долго ждать. Поднимайся, а то останемся без еды!

Махмуд скрестил руки на груди и закрыл глаза. Аша потянул за цепь. Он был сильнее алжирца, но Махмуд повис на цепи мертвым грузом. Аша потащил его за собой.

Их заметил охранник.

– Вставай, свинья! – приказал он.

Но Махмуд решительно покачал головой. Охранник полоснул розгой ему по спине.

– Вставай, свинья! – повторил он.

Махмуд снова отказался. В воздухе мелькнул нож охранника, отрезав Махмуду половину уха. Тот пронзительно завопил и вскочил на ноги, прикрывая кровавое месиво рукой. Кто-то протянул ему лоскут хлопковой ткани, чтобы перевязать голову. Махмуд скулил, рыдал, ругался, но присоединился к рядам живых призраков, отправлявшихся работать на стенах.

Солнце как раз поднималось над идеально чистым небом, обещая еще один безупречно ясный день. Рабы шли вдоль укреплений над заливом Калкара-Крик. Аша высматривал Марию, зная, что она должна быть где-то там. И точно, у оружейного склада мелькнула фигура сестры. Точно рассчитав момент, она направилась в сторону шеренги гремящих цепями рабов. Быстрое движение ее руки, и вот Аша уже с ловкостью поймал хлеб, все еще теплый от ее прикосновения. Ему очень хотелось поговорить с ней, но приходилось довольствоваться молчаливым обменом улыбками, когда прошедшие годы таяли и их души на короткий миг вновь соединялись. Минуту спустя ее уже и след простыл. Иногда, работая на стенах, Аша видел, что она стоит на улице внизу и смотрит на него. Аше хотелось бы, чтобы она укрылась в каком-нибудь надежном месте, но он понимал, что безопасным это место все равно будет недолго. Ему казалось, что сестра выглядит исхудавшей, все более изнуренной и осунувшейся с каждым днем.

Ашу несколько утешала мысль о том, что следующий удар придется на Сенглеа, а не на Биргу. Но он знал, что, как только падет Сенглеа, настанет очередь Биргу. Стены города были высокими и крепкими, но и им не выдержать длительного непрерывного огня противника. Для Аши самым страшным кошмаром стало бы увидеть сестру мертвой на одной из городских улиц. Теперь он знал: такое легко может случиться и он никак не сможет защитить ее.

Прибыв на свой пост, они с Махмудом принялись за работу. Им предстояло заделать брешь в стене. По-прежнему прикованные друг к другу, они затаскивали мешки с песком и камнями на крутой уступ с развалинами, оставшимися от части стены после турецких обстрелов. Они тащили мешки по одному зараз, держась за концы с двух сторон и стараясь не оступиться. После нескольких шагов вверх кто-то неизменно срывался и соскальзывал обратно вниз. Всякий раз, как они падали, им доставалось розгами от надсмотрщика. Таким образом им удалось перетащить двадцать мешков. Наверху рабов ждали пять минут ужаса под непрерывным огнем турок, когда мешки оставалось поднять на самую вершину поврежденной стены.

Аша слышал, что турецкие стрелки – лучшие в мире. Теперь у него появилась возможность в этом убедиться. Разумеется, случались и блуждающие выстрелы, они несли с собой особую опасность, но большинство снарядов убивали сразу и наверняка. Часто стрелки выбирали определенное место на стене и производили выстрел из василиска, самый крупный из которых пробивал толщу земли в двадцать футов. Мгновение спустя раздавался следующий выстрел, на этот раз из пищали, установленной чуть дальше. Каждая новая пушка стреляла в цель под другим углом, чтобы в итоге причинить максимальное разрушение. Подобный процесс повторялся в выборочных местах вдоль всех укреплений. Пока стены методично уничтожались, другие орудия обстреливали города и форты, убивая случайных защитников и мирных жителей. Час за часом, день за днем турки ослабляли укрепления, чтобы их войска могли войти в город.

Аша и другие рабы, лишенные всякой защиты, проделывали бесконечную работу. Как только мешки оказывались наверху, турки тут же сбивали их новыми выстрелами. И не важно, что на стенах трудились военнопленные. Стрелкам приказали всячески препятствовать восстановлению стен и стрелять по всему, что движется. Гранитные снаряды летели с особым свистящим звуком, чуть заранее предупреждающим рабов. Заслышав его, они ложились на живот и пытались зарыться в обломки стены, прежде чем снаряд разлетится на множество острых кусочков. Опаснее были гладкие мраморные снаряды. Они подлетали бесшумно, отрывая ноги и головы, порой сбивая со стен людей, и все это без предупреждения.

Турецкие окопы все еще находились на некотором расстоянии. Когда они приблизятся и в дело смогут вступить аркебузиры, смерть будет подкарауливать рабов на стенах еще чаще. Аша проходил подготовку к войне с самими янычарами, и теперь они будут целиться в него из оружия, равного которому по меткости нет нигде в мире.

На рассвете Фенсу разбудил звон колоколов, смешанный с ревом турецких пушек. В это же время проснулась и Мария. Она направилась к дальней стене кухни, осторожно перешагивая через спящих. Сейчас в доме жило человек двадцать, а еще несколько недель назад жильцов было сорок. Пушки сделали свое черное дело. Мария вынула луковицу из мешка, висевшего над комодом, и протянула ее Фенсу. Тот поблагодарил, попрощался и вышел. Из запасов осталось всего две луковицы, полбуханки хлеба и десяток сухарей. Мария решила сходить к одному из складов у площади, где выдавали дневные пайки продуктов. Если она поторопится, очереди еще не будет. А после можно уже отправляться на защиту стен.

Под кухонным столом, где обычно спала овца, Моисей уставился сонными глазками на Елену.

– Мне надо пописать, мама, – пробормотал он.

– Хорошо.

Елена убрала руку, и Моисей выскользнул из-под стола. Повернувшись на другой бок, Елена попыталась снова уснуть.

Мария улыбнулась Моисею и потрепала его по голове, когда он проходил мимо нее к нужнику, расположенному в глубине дома. Он даже не заметил ее прикосновения, – так ему хотелось спать. Мария подхватила кувшин для воды и вышла на улицу.

В это самое мгновение выпущенное из кулеврины ядро попало в дом Луки Борга. Пробив крышу, оно врезалось в заднюю стену, высеченную из камня. При этом ядро разбилось, и осколки разлетелись по всему зданию. Один из них отскочил от каменного пола и пробил под углом переднюю стену, оторвав бóльшую ее часть. Другой снес боковую стену, после чего рухнула и передняя стена. Лишившись опоры в виде первого этажа, со второго этажа вниз упали тонны камня. С чердака и крыши посыпались тяжелые балки, а вслед за ними и каменная кладка.

Марию сбило с ног. Вскочив, она побежала обратно к дому. Когда упало ядро, она слышала крики изнутри, но теперь все голоса стихли. Из-за плотной пыльной пелены Мария почти ничего не видела. Позади нее падали новые снаряды, разрушая соседние дома. Стоял оглушительный грохот. Весь мир рассыпался у нее на глазах.

Перебравшись через балку, Мария начала расчищать себе путь, отодвигая камни. Она пробиралась вперед под одной из балок, там, где осталось хоть немного свободного места. Проход сзади был полностью заблокирован.

– Елена! Моисей!

Причитая и рыдая, Мария словно обезумевшая разгребала завалы. Вскоре к ней присоединился Фенсу, быстро работая своими сильными большими руками. Они изо всех сил старались пробраться как можно быстрее, съеживаясь всякий раз, когда рядом взрывался новый снаряд.

Внезапно Фенсу замер. Он схватил Марию за руку, чтобы она прекратила работу.

– Что такое?

– Послушай!

Пушки затихли, воцарилась зловещая тишина. Потом откуда-то из-за стен послышался устрашающий хор музыкальных инструментов и гортанный крик воинов, идущих в атаку.

– Мне все равно, – сказала Мария и продолжила копать.

– Я должен идти, – ответил Фенсу.

Она пыталась протестовать, но ее крик растворился в пыли и всеобщем шуме.

Фенсу ушел. По улице к городским стенам бежали мужчины и женщины. Мария плакала, молила о помощи. Если ее кто-то и услышал, то не счел нужным остановиться.

На город наступали турки.

Мария осталась одна. Она неистово пробиралась сквозь завалы. Обломки были тяжелые, попадалось много острых камней. Мария изранила руки, но даже не почувствовала.

– Елена! Держись! Я уже иду!

До стола оставалось не больше четырех или пяти футов, но на то, чтобы преодолеть это расстояние, у Марии ушло около часа.

Сначала она обнаружила руку Елены, торчащую из груды обломков. Рука была облеплена пылью, пальцы скрючены. Мария взяла ладонь Елены в свою и сжала ее. Живое тепло уже покинуло ее.

– Елена! Нет!

Мария снова зарыдала и принялась с еще бо́льшим жаром отбрасывать камни, вкладывая в них всю свою ярость.

Она продолжала копать даже после того, как поняла, что ничего уже не поделать. Как только она отбрасывала камень, сверху тут же падало еще несколько. Один раз ей показалось, что на нее вот-вот обрушится целая стена. Мария в ужасе отпрыгнула, но стена удержалась.

Она стучала, кричала, царапала камни, молотила кулаками по неподатливой куче обломков. Она выбежала на улицу, тщетно умоляя о помощи. Повсюду перед ней представала примерно та же картина: разрушенные практически до основания дома. Некому было ей помочь. Вокруг одни тела. И выжившие, выползающие из-под руин, слишком ошеломленные для того, чтобы ответить на ее зов. Со стен доносился грохот битвы, и Мария понимала, что никто сейчас не придет ей помогать. Она побежала обратно к развалинам дома.

Рядом с постом Кастилии туркам удалось пробить внешнюю стену. Через брешь в город устремились целые отряды. Защитники не стали их останавливать. Уверенные в своей победе, турки внезапно наткнулись на одну из внутренних стен, образующих слепые коридоры. Это была ловушка, построенная по приказу великого магистра руками женщин и детей.

Дождавшись, когда турки начнут атаковать внутреннюю стену, защитники открыли по ним огонь с крепостного вала. Запертые в лабиринте турки гибли сотнями. Солдаты, все еще находящиеся за внешней стеной, напирали сзади, предвкушая всеобщее ликование по случаю неизбежной победы, толкая своих товарищей в кровавую мясорубку. Лишь когда паника передалась по рядам наступающих за стены, напор ослаб, и некоторым счастливчикам удалось спастись.

Битва не ослабевала ни по ту, ни по другую сторону бреши.

Лука Борг неделями ночевал на своем посту. Теперь он стоял рядом с брешью вместе с другими дружинниками, ведя огонь по атакующим из аркебузы. Он заряжал ее и стрелял снова и снова, его большие натруженные руки работали медленно, но методично. Каждый выстрел был выверен. Он как раз засыпал порох в пороховую полку, когда турецкая стрела вонзилась ему в горло. Пошатнувшись, он упал прямо в океан заморского шелка.

В Сенглеа, по другую сторону залива Биргу, шел более тесный бой. Раз за разом турки приставляли к стене лестницы и карабкались навстречу верной гибели, после чего их тут же сменяли другие. В конце концов численное превосходство нападавших стало давать о себе знать. Ла Валетт наблюдал за происходящим с растущей тревогой. Он не мог послать новые подкрепления на защиту форта Сант-Мишель, ведь тогда Биргу останется без обороны. Янычары проникали внутрь через многочисленные пробоины в стенах. Их флаги появлялись то тут, то там на грудах камней, когда-то бывших стенами. Турки рвались вперед, к победе.

Шевалье дон Мескита наблюдал за битвой издалека, со стен цитадели Мдины. Судя по дыму и шуму, это было всеобщее наступление. Он приказал шевалье де Люньи, одному из своих рыцарей:

– Возьми всех имеющихся в наличии людей, атакуйте турецкий лагерь в Марсе. Он сейчас остался почти без защиты.

Несколько секунд спустя все рыцари и солдаты, находившиеся в Мдине, бросились к городским воротам.

Кристиан бился врукопашную, защищая форт Сант-Мишель. Он стоял в кругу других рыцарей. Вдоль всей стены взрывались снаряды с греческим огнем. Ревели трубы, звенели мечи. Он дрался по инерции, исступленно, обливаясь потом под броней, дрался еще долго после того мгновения, когда, как он думал, они прекратят сражаться, не в состоянии больше поднять мечи. Рядом с ним и позади него падали люди. Бой продвигался то вперед, то назад, как морской прибой. Шумный всплеск сменялся затуханием, менял направление и снова возвращался. Кристиан видел перед собой лишь ограниченный фрагмент действительности, но похоже было, что для рыцарей дела идут плохо вдоль всей стены. Свирепость столкнулась с неукротимостью, люди гибли десятками, потом сотнями, но воины никак не заканчивались.

Мы терпим поражение, подумал он.

Одна, в полном исступлении, не обращая внимания на битву, Мария продолжала копать, пробираясь к тому месту, где в последний раз видела Моисея. Обрушившаяся стена образовала целую груду обломков. Марии пришлось переносить их на улицу, чтобы расчистить место для дальнейшего продвижения. Она сама не знала, как ей удалось поднять некоторые крупные камни, совершенно неподъемные для нее в обычной жизни. Сейчас ей нечем было их разломать, и она вытаскивала их целиком, падая, рыдая, ругаясь и молясь.

Был уже почти полдень, когда она впервые услышала его крик. Прошел еще час, прежде чем ей удалось добраться до бывшего нужника. Отодвинув последний крупный камень, она заглянула в маленькое отверстие.

Во время взрыва Моисей упал вместе с посыпавшимися осколками в выгребную яму. Это его и спасло. Теперь Мария легла на живот и вытащила его из ямы. Маленькое тело Моисея содрогалось от рыданий, он тут же вцепился в нее. Словно оцепенев, Мария сидела с ним на руинах, покачивая его на руках. Слезы Моисея смешивались с ее. Через некоторое время она аккуратно отодвинула мальчика от себя и осмотрела, не ранен ли он. Ничего серьезного, просто царапины и ссадины. Мария отнесла Моисея к глиняной бочке недалеко от площади и дала ему напиться. Он отчаянно ловил ртом воду, обливая подбородок и грудь. Мария попыталась отмыть мальчика, все время шепча ему утешительные слова. Он спросил о матери, и Мария не придумала ничего иного, как сказать, что его мама ушла. Зачесав ему волосы назад, Мария поцеловала Моисея в лоб, обливая его щеки слезами.

Издалека казалось, что весь мир кончается. Сам же Мустафа-паша находился в центре событий, снова вдыхая запах победы и триумфа. Он выкрикивал приказы и подбадривал солдат, которые продирались сквозь ряды защитников. Сенглеа был уже у него в руках. Из дыма и творящегося вокруг безумия появился гонец на коне.

– Господин! Наш главный лагерь в Марсе! Его атакуют многочисленные христиане! Должно быть, они получили подкрепление с Сицилии!

Мустафа увидел, как над их лагерем поднимается дым.

– Черт побери этот никчемный флот Пияле! Наверное, они прорвались через патрули. – Повернувшись к сигнальщику, Мустафа приказал: – Труби отступление!

– Господин? – Сигнальщик был явно в замешательстве. Он тоже уже успел почувствовать вкус победы.

– Немедленно! – рявкнул Мустафа. – Нас окружат сзади! Вся армия погибнет!

Над полем боя раздался пронзительный клич трубы, изумивший янычар, которые наконец прорвали защиту немалой ценой. Другие трубачи подхватили сигнал и несколько раз повторили его. Сомнений не осталось – это был приказ о всеобщем отступлении.

Рыцари и их солдаты не могли поверить своим глазам. Турецкие воины отступали, перелезая обратно через стены. Все турецкие подразделения бросились на холмы Коррадино, в сторону Марсы.

В Марсе дымились остатки палаток; ни одного человека не осталось в живых. Никаких сил поддержки христиан там не было. Всадники дона Мескиты из Мдины пронеслись по лагерю смертоносным ураганом. Лагерь в основном представлял собой госпиталь и, как рыцарь правильно догадался, практически не охранялся. Почти все были слишком больны или серьезно ранены, чтобы сражаться.

Среди них был и Шабух. Измученный жаром и дизентерией, он умер прямо на больничной койке, не в силах поднять оружие. Та же судьба постигла сотни других воинов. Все склады подожгли, животных искалечили или поубивали. Палатки были раскурочены и объяты пламенем. Не выжил никто. Но еще хуже для Мустафы было то, что ложная тревога стоила ему битвы. Оценив масштаб произошедшего, Мустафа поклялся оставить в живых лишь одного человека на Мальте – великого магистра Жана де ла Валетта. Его закуют в цепи и доставят в Стамбул, где суд над ним будет вершить сам султан.

На крепостных валах Биргу и Сенглеа люди обнимались и поздравляли друг друга. Разумеется, это было чудо, Божий приговор туркам. На улицах воцарилась необычная тишина. Стрелки не ожидали такого быстрого окончания битвы и не подготовили пушки к новой пальбе.

Мария несла Моисея по улицам Биргу, ища, где его теперь можно спрятать. Церковь Святой Агаты превратилась в руины. Колокольня, построенная ее отцом, рухнула прямо на улицу. Обержи использовались только для раненых солдат. Куда бы Мария ни посмотрела, ее взгляд ловил очередное знакомое здание, полностью или частично разрушенное. Она была слишком ошеломлена, чтобы плакать. В квартале вокруг церкви Святого Лаврентия сохранившихся домов оказалось намного больше. Мария стучалась в одну дверь за другой, но везде ее ждал отказ. Каждая комната, каждый уголок были уже переполнены.

Так она дошла до епископского дворца. Это было единственное место в городе, где, она точно знала, найдется безопасный уголок для мальчика. У ворот она попросила стражника приютить Моисея. Стражник посочувствовал им, но тоже отказал:

– Ничем не могу помочь. У нас на сто человек больше, чем мы можем приютить и накормить. К тому же он не маленький, может и на стенах помогать.

Мария чувствовала, как внутри закипает злость, она продолжала спорить, все больше распаляясь и повышая голос. Она кричала, что стены толстые, а дворец огромный. Неужели не поместится еще один человек. Мальчик может спать во внутреннем дворике, и, Господи, ему всего пять лет! Мария с трудом сдерживала слезы. Она не могла допустить, чтобы им отказали.

Стражник позвал ризничего, но тот был по уши загружен работой и не стал даже слушать.

– Пожалуйста, уходите отсюда, – попросил он.

– Не уйду!

Мария бросилась к воротам в тот миг, когда стражник уже начал их закрывать. Со двора незаметно для Марии подошел человек:

– Что такое, Жозеф?

– Очередные желающие сюда войти, дон Сальваго, – со вздохом ответил ризничий. – Но места у нас больше нет, увы.

В воротах показался Сальваго. Его сутана была серой от пыли, щека перепачкана кровью и песком. Теперь он стоял всего в двух футах от нее.

Совладав с собой, Мария поспешила объяснить:

– Это не для меня, только для Моисея.

Она вдруг отступила назад, словно в нерешительности. Еще крепче прижав к себе Моисея, Мария неуверенно смотрела на Сальваго. Конечно, она знала, что он тут, но сейчас, видя его вблизи, вдруг передумала:

– Не важно. Простите, что отвлекла вас. Я поищу где-нибудь в другом месте.

– Мария, подожди, – произнес Сальваго. – Конечно, мы найдем для него местечко.

– Но дон… – попытался было протестовать ризничий, но Сальваго махнул на него рукой.

– Для мальчонки это лучшее место, – сказал он Марии, видя ее мучения и сомнения.

Жуткие звуки войны, доносившиеся из города, быстро привели ее в чувство. Мария понимала, что он прав. Она крепко обняла Моисея.

– Иди с доном Сальваго, – прошептала она. – Там, внизу, ты будешь в безопасности. А я потом вернусь за тобой, обещаю.

Моисей грустно кивнул. Он привык безоговорочно слушаться старших, но когда Мария хотела передать его Сальваго, безудержно зарыдал, вцепившись своими маленькими ручками в ее джеркин, наотрез отказываясь разлучаться с ней. Мальчик был сильным, и Сальваго стоило усилий увести его. Это была душераздирающая борьба, Мария сама не могла сдержать слез.

Сальваго повернулся и исчез в закрытом внутреннем дворике, унося Моисея в подземную темницу, туда, где пули не могли его достать. Мария стояла и плакала. Ворота закрылись, и она в изнеможении опустилась на землю.

Некоторое время спустя она отправилась к городским стенам разыскивать Нико. Повсюду валялись мертвые рабы. Нико среди них не оказалось. Выжившие уже вернулись к работе. Они заделывали бреши в стене перед следующей атакой. Мария обратилась к охраннику у тюремных ворот. Он бросил на нее сердитый взгляд и ничего не ответил.

Она побрела по улице обратно. Некоторые городские кварталы почти не пострадали, другие же были разрушены до основания. Вместе с людьми среди развалин лежали мертвые животные. Только крысы выглядели совершенно невозмутимыми. Они сновали туда-сюда среди руин. То тут, то там полыхали костры, никто не думал их тушить. В одном месте уже нечему было гореть. Мария помогла какой-то женщине искать среди завалов дочь. Вместе они разгребли такую же кучу, какую раскопала до этого Мария. Девочку они не нашли.

Мария бесцельно побрела к дому своего отца. Она вдруг осознала, что уже неделю не видела Луку. Она даже не знала, жив ли он.

Ее улица теперь не выглядела такой высокой, как раньше. Четыре дома были снесены полностью, многие другие здания лишились верхних этажей. Это было пугающее зрелище: дома, которые она привыкла видеть вокруг себя с раннего детства, просто перестали существовать. От дома пекаря остался только балкон второго этажа, чудом удержавшийся на колоннах, в то время как остальная стена рухнула.

Пробираясь по развалинам родной улицы, Мария вдруг резко остановилась. Спиной к ней стоял рыцарь в полном обмундировании, глядя на руины дома ее отца. Дрожа всем телом, она сделала глубокий вдох и направилась к нему.

Услышав ее шаги, он обернулся. Грязный и окровавленный, с тремя вмятинами от пуль, руки черные от копоти. Увидев ее, он выдохнул с облегчением и опустил на землю щит и шлем.

Вокруг них начали появляться люди. Они вылезали из укрытий и тут же спешили хоть чем-нибудь помочь. Кто-то возвращался к крепостным стенам. Мария и Кристиан никого не видели вокруг себя. Последние несколько шагов она бежала. Он выпустил из рук меч и заключил ее в свои объятия. Марию нисколько не смутила горячая сталь его доспехов. Они долго стояли обнявшись среди дымящихся руин. Он погладил ее по голове и осторожно приподнял над землей.

Какое-то время оба молчали. Наконец он прошептал:

– У меня сегодня была только одна молитва. И Бог ее услышал. – Он нежно поцеловал ее в лоб.

Мария рассказала ему о Елене, о том, как откапывала Моисея. Прижавшись к Кристиану, она плакала, как ребенок, с потоком слез давая выход всему пережитому ужасу, горю и боли – всем тем эмоциям, которые она до сих пор сдерживала. У нее совсем не осталось сил, и она обмякла в его руках.

– Я никогда не думала, что все может быть так ужасно, – всхлипывала она. – Я так устала, Кристиан! Я больше не могу выносить этот грохот! Я не выдержу еще одну смерть! Лучше бы меня убила пуля!

– Никогда не говори так! Никогда!

– А какая мне теперь разница? Я потеряла Елену, потеряла тебя, возможно, и Нико тоже! Теперь Елена погребена там, под обломками, совсем одна, и я не смогла ее откопать! Я не смогла помочь ей, Кристиан, я ничего не смогла сделать! Все, кто был в этом доме, все погибли, кроме меня, потому что я пошла за хлебом, а они остались!

Кристиан не знал, что сказать, а потому просто гладил ее по голове, пока она не успокоилась.

– Моисей выжил благодаря тебе, – наконец произнес он. – Ты спасла его.

Мария кивнула. Казалось, эти слова придали ей сил.

– Где он сейчас? – спросил Кристиан.

– В епископском дворце, – ответила Мария.

– Нет места надежнее. Разве что подземные темницы Сант-Анджело. Там он будет под защитой.

Сняв с себя латы и прочую броню, Кристиан бросил все в кучу. Мария заметила у него на руках и на спине страшные раны, но Кристиан, похоже, не обращал на них внимания. Он повел ее обратно к дому Луки и начал копать. Мария знала, что Кристиану следовало сейчас быть в лазарете, в нем нуждались живые, но, когда она напомнила ему об этом, он лишь продолжил копать дальше. Мария опустилась на колени рядом с ним, и вместе, очень осторожно, как будто предполагая, что Елена еще может быть жива, высвободили ее из-под завалов.

Мария бережно вытерла лицо Елены и убрала ей волосы со лба. Попыталась разгладить ее одежду и отряхнуть с нее грязь. Она нашла флейту Елены, переломленную пополам. Положила обе половинки Елене в карман.

– Всех хоронят в выгребной яме. Я не хочу класть ее в выгребную яму.

– Тогда похороним ее тут, – сказал Кристиан.

Они построили небольшой – всего в два ряда – каменный склеп вплотную к руинам задней стены.

Кристиан аккуратно поднял Елену и переложил ее в склеп. Никакого покрывала у них не было. Он снял с себя стеганый нагрудник, который носил под рубашкой, и накрыл ей лицо.

– Я помню кое-какие из их молитв, но не знаю, какую нужно читать в этой ситуации, – сказала Мария. – Вот Фенсу все знает. – Она нахмурилась. – Как ты думаешь, если я прочту не ту молитву, она не сможет попасть в рай? Я совсем не знаю, как устроены души у иудеев.

– Думаю, сможет. Уверен, любая молитва подойдет.

– Есть у них одна, которую я тысячу раз слышала в пещере. Обычно ее читает Фенсу. – Глаза Марии блестели от слез. – Но я по-прежнему не знаю, что она значит. Мне кажется, это на еврейском языке. Я никогда не интересовалась, как она переводится. – Мария заплакала; вид у нее был потерянный. – Я никогда не спрашивала, потому что это на еврейском.

Кристиан сжал ее руку.

По щекам Марии струились слезы. Сквозь всхлипывания, прерывающимся голосом, она начала произносить слова, которые так часто слышала, но никогда не проговаривала вслух.

Наклонив голову, Кристиан читал про себя свою молитву. Потом они засыпали тело Елены землей и заложили камнями. Закончив работу, оба преклонили колени и застыли в молчании.

Через некоторое время Кристиан поднялся. Среди сваленных в кучу доспехов он нашел свой бурдюк с разбавленным водой вином. Они сели среди развалин под открытым небом. Уже стемнело. Огромным золотистым шаром взошла луна, освещая землю сквозь медленно оседающую пыль.

Тем временем гнев Мустафы передался его стрелкам. Бахнула одна пушка, затем другая и еще пять, а потом целая батарея открыла синхронный огонь. Звук все время нарастал, и вот уже восемьдесят орудий делали свое кропотливое смертельное дело.

Кристиан с Марией так и остались сидеть под защитой остатков стены. Не обращая внимания на пули, осыпающуюся кирпичную кладку и оглашающие Биргу крики, Кристиан обнял Марию за талию и принялся рассказывать ей о Париже. Он рассказывал о лесе, окружающем его дом, где они с Бертраном бегали мальчишками, о широкой ленивой реке, текущей через самое сердце города и дальше, мимо его загородного дома. Рассказывал, как весной и летом земля буквально кишела жуками, мальчики ловили их и сажали в банки, а потом Кристиан зарисовывал их и препарировал. Мария продолжала всхлипывать, но раз или два даже засмеялась сквозь слезы. Рядом по улице просвистела пуля, но Мария даже не заметила этого, не съежилась, лишь крепче прижалась к Кристиану, слушая его голос и забывая обо всем вокруг.

Они смотрели, как луна поднимается все выше, теряясь где-то в облаках дыма от пушек. Наблюдали, как артиллерийский огонь сверкает, смешиваясь с дымом, словно красивейшая сухая гроза в разгар лета.

Время шло. В Биргу то тут, то там рушились очередные стены, под ними умирали все новые люди, а Кристиан с Марией шептались о каких-то незначительных, будничных вещах: о плавании, птицах и соколиной охоте, о козах и лодках, о рыбалке и сыре. Разговор то и дело возвращался к Елене и Бертрану, голоса дрожали, глаза увлажнялись, хотя некоторые воспоминания вызывали смех.

Было уже далеко за полночь. Мария положила голову ему на плечо. Кристиан боялся нарушить очарование момента, но понимал, что это неизбежно.

– Мне пора идти, – прошептал он.

– Знаю.

– Где ты теперь будешь жить?

Мария покачала головой:

– Пока не знаю.

– Я постараюсь найти тебя, – сказал он. – Если сможешь, оставь для меня сообщение на воротах лазарета. Мне будет проще выполнять свой долг, если я буду знать, что ты в безопасности. – Он взглянул на нее в ярком свете луны, который отразился в ее глазах. – Знай, что я буду любить тебя вечно, Мария Борг.

В глазах у нее стояли слезы.

– И я буду любить тебя всегда, Кристиан де Врис. Спасибо за эту ночь. Ступай с Богом. – Она поцеловала его в щеку.

Кристиан прижал ее к себе и поцеловал в губы. Провел пальцами по ее щеке. Он готов был многое отдать за то, чтобы сейчас остаться. Однако он встал, собрал оружие и устремился к лазарету по полным опасностей улицам.

Гарнизоны внутри Биргу и Сенглеа знали, что с Сицилии получено сообщение. Как и всегда, все надеялись на хорошие новости, на то, что долгожданные силы подкрепления в пути. Осада длилась уже почти три месяца. Совет заседал допоздна. От людей, слышавших новости от великого магистра, прямо из первых уст, известия разлетались дальше, передавались сначала небольшим приближенным группам, а потом и широким массам.

– Мы остались одни, – объявил ла Валетт на совете. – Остается надеяться только на милость Божию. Тот, кто до сих пор благоволил нам, не оставит нас и теперь, не отдаст нас в руки врагов истинной веры. Братья мои, все мы слуги Господни, и я уверен: погибни я или кто-то другой из командиров, вы продолжите сражаться за свободу, за честь нашего ордена и за нашу Священную церковь. Мы солдаты, и наша судьба – умереть в бою. И если вдруг враг окажется сильнее, мы с честью отдадим наши жизни, как это сделали защитники форта Сант-Эльмо!

На самом деле вице-король пообещал подкрепление из четырнадцати тысяч воинов к концу августа, но для ла Валетта это обещание звучало таким же пустым, как и предыдущие. Он не хотел никого обнадеживать. Им следовало полагаться только на себя и на свою судьбу и быть готовыми умереть. На этот счет у ла Валетта были хорошие новости от папы римского. Дело в том, что Пий IV даровал полную индульгенцию всем, кто отдал свою жизнь в борьбе с исламом. Все, кто погибнет за время осады, будут считаться пострадавшими за веру, и им простятся все грехи. Эта новость значительно снизила страх смерти и укрепила боевой дух. То же обещание рая двигало мусульманами по ту сторону стен. Ставки между богами были равными.

Кристиан дослушал речь до конца и принял твердое решение. Если турки войдут в город и он все еще будет жив, то он сам лично убьет Марию, дабы она не попала в их руки.

Раздался звон колоколов церкви Святого Лаврентия – страшный сигнал, возвещающий о том, что турки прорвали оборону Биргу. Кристиан кинулся к своему посту на французской куртине.

Сигнал всеобщей тревоги собрал всех, кто еще был в состоянии дойти. Из лазарета и обержей повыскакивали раненые. Придерживая повязки, они требовали оружия. Все они явно предпочитали погибнуть в бою, а не быть уничтоженными на больничной койке.

Под епископским дворцом в результате взрыва обрушилась часть пола, погребя некоторых укрывшихся там людей. Теперь это были лишь пожилые женщины и малые дети. Пока Сальваго и остальные их откапывали, вокруг царило смятение. Козы бегали взад-вперед по темным коридорам, отчаянно блея. Взрослые кричали, дети плакали.

Моисей был одним из самых старших детей, он помог малышам выбраться из пыли и перебежать по коридору в более безопасное место. По дороге он заметил старуху, которая сидела, прислонившись к стене. Голова ее была запрокинута назад, широко открытые глаза устремлены к небу. Она была мертва, от старости или от удара, а может быть, от страха. Перед смертью она нянчила младенца-сиротку, который теперь копошился у нее на коленях. Подхватив малыша, Моисей побежал дальше. Передал его четырехлетней девочке со словами:

– Держи. Теперь ты его мама.

Девочка серьезно кивнула и присела с малышом на руках.

Вниз по лестнице бежал епископ. Его шапочка съехала набок, руки дрожали, от величественной осанки не осталось и следа.

– Конец близок! – крикнул он Сальваго. – Мы все должны выйти на улицы. Оставьте только самых маленьких детей. Все остальные – выходим. Солдатам нужна наша помощь.

Перекрестившись, Сальваго побежал вверх за епископом. Моисей – за ним.

– Оставайся тут, Моисей, – велел ему Сальваго.

– Я слышал, что сказал епископ, дон Сальваго, – ответил Моисей. – Я отлично бегаю, и я не самый маленький.

С этими словами он выскочил во внутренний двор, а оттуда – через ворота на улицу. Он знал, где хранятся огненные обручи и что с ними делать. Он уже проделывал это раньше, правда не во время битвы.

Сальваго было за ним не угнаться. Когда он выбежал во двор, мальчика уже и след простыл. Воздух был плотным от пыли. Грохот битвы звучал уже совсем близко. Сальваго казалось, что турки пробивают стены самого епископского дворца. Откашливаясь, он выбежал на улицу. Епископа он догнал у арсенала. Вместе они принялись оттаскивать раненых обратно во внутренний двор дворца. В основном это были солдаты, отброшенные взрывной волной с бастиона Святого Джеймса. Сальваго увидел на стенах людей, стреляющих вниз, в атакующих. Сердце его похолодело, когда он заметил огромную дыру в конце стены, у поста Кастилии. Заметил тюрбаны, ятаганы и флаг с полумесяцем. Басурмане были уже внутри. Сальваго с епископом ускорились. Шум стоял оглушительный.

Мария трудилась на стенах с самого рассвета. Великий магистр приказал довести все котлы до кипения, зная, что атака может начаться в любую минуту. Мария несколько раз спускалась за хворостом и была как раз внизу, когда прогремел взрыв. Ее сбило с ног, но она тут же вскочила и поднялась по лестнице на свой пост у арсенала, всего в сорока ярдах от бреши. Турки так и кишели на улицах. Мария видела, как они штурмуют пост Кастилии.

Женщины занимались котлами, наполняли горшки маслом и кипящей водой, а потом выливали содержимое на головы туркам, брали камни из кучи, высоко поднимали над головой и скидывали на атакующих.

Вдруг Мария увидела Моисея. Он шел по улице и нес горящие обручи в компании троих детей. Всем им на вид было не больше шести. Мария ничего не могла поделать, чтобы защитить его. В сложившейся ситуации помогали все женщины и дети.

Фенсу притаился на стене с арбалетом и стрелами. Укрывшись за укреплениями бастиона Святого Джеймса, он методично стрелял, перезаряжал и стрелял снова. Он ни разу не промахнулся, хотя почти не целился. Он как будто стрелял в груду туш. Даже если атакующие успевали прикрыться щитом, стрелы проходили сквозь щит и делали свое дело. Рядом с ним падали пули от аркебуз, разбивая кирпичи и камни. Наклонив голову, Фенсу перезаряжал арбалет, разгибался и стрелял, потом пригибался и снова заряжал. Рыцари распределились по ключевым точкам на стене. Их оружие поблескивало на солнце, а голоса тонули в общем шуме. Солдаты использовали аркебузы на подставках, из которых они могли стрелять, не подвергая себя огню. Пули натирались свиным жиром, от них одежда мгновенно воспламенялась.

Когда прогремел взрыв, великий магистр находился на своем командном посту на площади. Он наблюдал за ситуацией в Сенглеа, догадываясь, что Мустафа все-таки готовит взрыв. Зазвонили колокола, гонец принес весть о турецком прорыве. Резервов больше не осталось. Ла Валетт выхватил свой шлем у одного пажа, пику – у другого.

– Сир! – закричал один из пажей. – Вы не должны рисковать собой!

Ла Валетт помчался к тому месту, где турки пробили стену.

Аша потряс головой, пытаясь прояснить мысли. Внутренние стены взяли на себя часть удара от взрыва. Ашу сбросило вниз со стены, которую он восстанавливал. Он лежал на улице, лодыжка болела в том месте, где к ней был прикован лежащий без сознания напарник. Они находились возле поста Германии, на берегу залива Калкара-Крик. С десяток рабов погибли, остальные стонали, страдая от ран. Стражник был убит. Биргу превратился в ад. Мимо Аши бежали рыцари и солдаты, женщины и дети – все устремились к пробоине в стене, откуда в город ринулись турки.

Аша подтащил мертвого напарника к стражнику, нащупал кольцо, на котором висел обычный железный ключ, отцепил его и попытался вставить в замок. Туда набилась грязь, и ключ никак не хотел входить. Тогда Аша несколько раз ударил ногой по земле, чтобы выбить грязь, и снова вставил ключ. На этот раз все получилось.

Аша забрал у стражника алебарду – что-то среднее между копьем и боевым топором на длинной палке – и побежал к посту Кастилии. Благодаря саперам в стене образовалась брешь, и Аша надеялся, воспользовавшись общей суматохой, выскочить наружу. На нем была только набедренная повязка. Турки поймут, что он раб и им нет никакого резона его убивать. Чего, конечно, нельзя было сказать о рыцарях и солдатах ордена. Но делать было нечего, оставалось лишь надеяться, что он сумеет проскользнуть мимо них, пока они заняты тем, что убивают врагов, пытающихся убить их. Он же не собирался никого убивать – ему просто надо было сбежать. Приблизившись к пробоине в стене, он резко остановился.

Мария!

Он увидел ее сквозь толпы устремившихся в город турок и пытающихся их сдержать рыцарей, сквозь облако из шелка и стали. В жизнь воплотился кошмар, преследовавший его от самого Стамбула. Мария была среди других женщин, тащивших огненные обручи, хворост и оружие. Внезапно битва закрутилась прямо вокруг них: рыцари и мальтийцы, айялары и янычары, мечи и ятаганы. Женщины попытались отступить назад, отойти с дороги, но сзади им мешали дома. Мальтийские женщины и дети привыкли сражаться, они уже давно обрушивали смерть на турецкие головы с городских стен. Стало понятно, что пленных не будет. Османы наступали на рыцарей, кольцо сжималось. Одна женщина попала под меч, за ней другая.

Нико кинулся к Марии, занеся над головой алебарду. Он не собирался поднимать оружие против мальтийцев, а теперь вдруг оказался перед обратной дилеммой: ситуация вынуждала его убивать турок. Он не колебался. Размахивая алебардой, он ринулся прямо в толпу. Обезглавив одного айялара, он нанизал другого на острие своего клинка. Скинув его тело на землю, Нико тут же принялся за следующую жертву. Он сражался отчаянно и методично, со всем мастерством, которому его когда-то обучили. Встретившись лицом к лицу с янычаром, он порадовался, что не знаком с ним, и бесстрастно убил его. Нико прорубал себе путь к Марии, которая наклонилась подобрать упавший арбалет.

– Нико! – крикнула она, заметив его.

Он встал спиной к ней, пытаясь не подпустить близко воинов. Турки были нацелены не на женщин, а на вооруженных мужчин.

– Уходи! – крикнул Нико в ответ.

Подхватив арбалет, она вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону, к оружейному складу. Рыцарь ордена Святого Иоанна, служивший вместе с Ромегасом, обернулся и узнал Ашу. Мария вскрикнула, и алебарда ее брата опустилась на шею рыцаря в ту же секунду, когда Мария выстрелила из арбалета. Стрела пронзила рыцаря насквозь и вошла в грудь стоявшего позади турка. Рыцарь умер с поднятым мечом, готовым к сражению.

В это же мгновение во главе группы рыцарей и мальтийцев появился ла Валетт. Он с ходу кинулся в бой, не раздумывая об опасности. Его семьдесят два года не имели ни малейшего значения – он был великим магистром. Сопровождаемый телохранителем, он присоединился к битве. Поднялся крик:

– Великий магистр! Великий магистр!

Вокруг него сплотились ряды мальтийцев. Вместе они начали напирать на турок с новыми силами и удвоенной яростью. Рядом с ла Валеттом разорвался снаряд, ранив его в ногу. Великий магистр упал, но тут же поднялся снова, поддерживаемый своими людьми. Оттолкнув их, он бесстрашно вернулся к сражению.

Мария заметила, что перевес сил меняется.

– Нико, беги! Выбирайся отсюда, пока можешь!

Аша не сводил глаз с шеи ла Валетта, в которую так легко вошел бы клинок его оружия. От великого магистра ордена Святого Иоанна его отделяло не более двадцати футов. Он легко мог преодолеть это расстояние и убить его. В его руках была судьба всей осады, исход войны сосредоточился в алебарде, с которой уже капала кровь.

– Беги! – крикнула Мария.

Он повернулся к ней и тут же был сбит с ног мальтийцем, накинувшимся на янычара. Алебарда отлетела. Аша поднялся на ноги. Великий магистр уже отступил на несколько шагов в сторону. Сзади его прикрывали солдаты. Нико снова поискал глазами Марию, но она уже скрылась из виду за многочисленными солдатами.

Момент был упущен.

Перепрыгивая через тела, Аша кинулся к дыре в стене мимо турок, мальтийцев и рыцарей. Янычар, заметив, как он приближается, занес меч.

– Я турок! Я раб, дурак! – заорал Аша.

Янычар тут же переключил внимание на испанца. Аша легко отвел удар мальтийского солдата и тут же почувствовал, как его задела по спине пика, которая предназначалась другому человеку. Ни на секунду не замедляясь, Аша несся по скользкой от крови и масла земле, прокладывая себе путь через кровавое месиво, столь же плотное, как и щебень, с которым он до этого работал. Стрела, выпущенная из арбалета, повалила человека, бегущего прямо перед ним. Отодвинув тело, Аша побежал дальше. Какой-то мальтиец повернулся к нему и замахнулся оружием.

– Я же мальтиец, ты что, с ума сошел? – заорал Нико на безупречном мальтийском и пронесся мимо, невредимый.

Прибытие великого магистра к прорванному укреплению повернуло ход битвы у поста Кастилии. Защитники постепенно оттесняли турок обратно к стене, с которой на атакующих лился постоянный огонь.

Когда Аша пересекал траншею уже за пределами стен, ему окатили спину кипятком. Он вскрикнул, пошатнулся и упал, но тут же заставил себя снова вскочить. Побежал дальше, преодолел траншею и вскарабкался на дальний склон. С внутренней, дальней от моря части Биргу и Сенглеа битва все не стихала. Подобно сильному шторму на море, разъяренные турки обрушивались на мальтийские скалы, взбивая бурную пену из ужаса, крови и смерти.

Наконец спустя несколько часов трубы Пияле сыграли отступление. Скалы выдержали и повернули море вспять.

Кристиан стоял на коленях на стене и смотрел, как турки готовятся к очередной атаке. Он не был уверен, что сможет подняться, чтобы встретить их. По сигналу турки кинулись вниз по холму, перебрались через ров и снова набросились на стены. В некоторых местах им даже не нужны были лестницы. Они перелезали через насыпи щебня и тут же попадали под огонь, льющийся со стен. Кристиан был озадачен: турецкие войска напротив его позиции отошли назад, тогда как по всем другим направлениям вовсю шла битва. Он заметил, как из тоннеля выполз сапер, вскочил на ноги и побежал.

Кристиан слишком поздно сообразил, что это значит.

– Мины! – крикнул он.

Быстро поднявшись, он ринулся назад. Его примеру последовали остальные.

Прогремели два отдельных взрыва. Первый – на том самом месте, где он только что стоял на коленях. Кристиана подбросило вверх и скинуло со стены. Как только он приземлился, раздался второй взрыв, всего в десяти ярдах слева от него. Саперы мастерски выполнили свою работу. Огромный кусок стены рухнул, осыпав Кристиана кусками известняка, бревен и земли. Помотав головой, он приподнялся на локтях. Он лежал на спине посреди улицы, наполовину засыпанный обломками. Рядом с ним два человека погибли. Из-за кучи обломков было видно, как люди устремились к новой пробоине: турки снаружи, а рыцари и мальтийские солдаты – с ближайших позиций. Завязался рукопашный бой. Сквозь туман в голове и плотный слой пыли казалось, что битва идет в облаках. Свист развевающихся одежд, лязг мечей, грохот пушек и взрывы от греческого огня сливались воедино, придавая происходящему оттенок нереальности.

Сражение двигалось в сторону Кристиана.

Он попытался освободиться и застонал от боли. Он чувствовал, что нога ужасно сломана. Попытался отползти назад – выбраться из-под завала не удавалось. Он снова крикнул. Со лба струился пот.

Из-за груды обломков он не мог даже как следует сесть. Кристиан принялся скидывать с себя камни. Как только он убирал один, на него соскальзывали еще два. Поперек ноги лежало большое бревно, заваленное тоннами щебня.

Сражающиеся все приближались. Рядом с Кристианом рухнул застреленный мальтиец. Его морион с грохотом упал на землю. Другой солдат опрокинул остатки стены, у подножия которой лежал Кристиан, чтобы открыть себе путь. Мимо Кристиана бежали люди, в панике ищущие укрытия. Другие, напротив, кинулись укреплять ослабленные позиции. Кто-то подносил снаряды. Никто не обращал внимания на раненых и, как в его случае, зажатых под завалами. Если в ближайшее время он не сумеет выбраться, турки убьют его на месте.

На груде обломков у бреши в стене взорвался зажигательный снаряд. Потом разорвалась еще одна мина, обсыпая осколками все вокруг. Один из осколков угодил в Кристиана, из щеки хлынула кровь. Он еще раз попробовал освободить ногу, но ничего не получилось. Он лежал на спине, совершенно обессиленный, и тяжело дышал. Он смотрел в небо, уверенный, что вот-вот умрет. Звал на помощь. Кто-то остановился и присел на корточки рядом с ним. Это был отец Сальваго. Кристиан видел, как он шевелит губами, но из-за шума ничего не слышал.

Сальваго обошел Кристиана сзади и подхватил под руки. Потянул изо всех сил. Кристиан закричал и помотал головой. Сальваго принялся разгребать щебень. Потом схватился за бревно. Обежал вокруг, попытался его приподнять. Бревно не двигалось. Тогда Сальваго продолжил раскапывать завал, однако обломков было слишком много.

Обернувшись, Сальваго окликнул солдата и попросил его о помощи. Но тот промчался мимо, перепрыгнув через голову Кристиана, – торопился к стене и не замечал ничего вокруг. Теперь битва шла всего в тридцати футах от них, сотня воинов сошлась в неистовой схватке.

– Нужна алебарда, святой отец! – крикнул Кристиан. – Принесите алебарду!

Сальваго заметил оружие рядом с павшим солдатом. Пока он полз за ним, Кристиан взял тряпку, которой обычно вытирал лицо, и перевязал ногу выше колена. Из груди его вырвался стон, каждое движение причиняло резкую боль. Кристиан отстегнул ножные латы на застрявшей ноге и слегка сдвинул их.

Сальваго присел рядом с ним, держа в руках тяжелую алебарду. Он резко пригнулся, когда рядом с ними рухнул еще один кусок стены, окружив их целым облаком пыли. Кашляя, он попытался концом алебарды поддеть бревно, используя оружие как рычаг.

Кристиан схватил его за сутану:

– Нет, святой отец! Это для меня. Рубите вот здесь. – Он показал место на ноге в шести дюймах ниже колена.

Лицо Сальваго сделалось белым как полотно.

– Что?!

– Возьмите алебарду и отрубите мне ногу! Быстрее, отец! Времени нет!

– Я не могу! – покачал головой Сальваго.

– Но тогда я умру! – воскликнул Кристиан. – Пожалуйста, святой отец! Это единственный способ!

Битва подобралась совсем близко.

Вдруг они услышали какой-то шум в конце улицы. Из Биргу шло подкрепление, сформированное в центре. Возглавлял его Ромегас.

Сальваго с надеждой указал на них пальцем:

– Через минуту они будут здесь!

– Для меня это будет уже поздно, – ответил Кристиан, крепко схватив Сальваго за руку. – Сделайте это, святой отец. Прямо сейчас. Постарайтесь целиться как можно ближе к бревну.

Он откинулся назад и закрыл глаза.

Джулио Сальваго поднялся на нетвердых ногах. Длинное древко было тяжелое, из золотистого дуба. Сама секира весила около двадцати фунтов, лезвие затупилось в боях. Он высоко поднял алебарду, губы его шевелились в беззвучной молитве – он просил Всевышнего избавить его от таких мучений, надеясь, что рыцарь передумает и отправит его восвояси. Сальваго замер в нерешительности, чувствуя, как пошатывается. В висках стучал страх.

Никакого избавления, лишь грохот битвы вокруг и волна турецкого наступления. Рядом прогремела пальба, ужас подкатил к горлу. Больше ждать нельзя.

Направь руку мою, Господи!

Со всей силы он опустил алебарду. Оружие задело бревно и не до конца отрезало ногу. Сальваго заткнул уши, чтобы не слышать крика. Он снова занес алебарду и ударил еще раз. Нога по-прежнему не отлетела. От третьего удара секира прошла наконец насквозь и ударилась о землю. Страшное дело было выполнено.

Чувствуя себя полностью истощенным, Сальваго отбросил алебарду, схватил Кристиана за плечи и поволок его подальше от приближающегося столпотворения. Де Врис был без сознания, и Сальваго видел, что за ним тянется кровавая дорожка. Сальваго остановился, чтобы потуже затянуть жгут, молясь, чтобы дрожь в пальцах хотя бы на мгновение унялась и он смог это сделать. Потом он затащил рыцаря в дверной проем, где можно было хоть как-то укрыться. Опустился на колени, тяжело дыша. Его трясло, от страха и переживаний болел живот. Больше всего ему хотелось дотащить Кристиана до лазарета, подальше от кровавой бойни. На сегодняшний день он уже сделал достаточно.

Но он услышал, как солдаты зовут на помощь, просят поднести огнестрельные припасы. Услышал крики детей. Он заставил себя подняться на ноги и отправиться обратно к стенам. В воротах дворца показались две женщины. Они несли к стенам корзину пропитанного вином хлеба.

– Затащите его в лазарет, если сможете! – крикнул им Сальваго, показывая на Кристиана, и побежал обратно на улицу возле французской куртины.

В том месте, где была пробита стена, Сальваго даже с некоторым облегчением заметил, что битва продвинулась еще дальше внутрь города, в то самое место, где он только что был. Де Врис оказался прав. Значит, он, Сальваго, поступил правильно. Однако продвинуться дальше туркам, похоже, была не судьба. Под натиском мощной контратаки они отпрянули назад. Ромегас и его люди заметно потеснили противника.

Сальваго отошел от бреши в стене. Он поднес мешок горшков с зажигательной смесью к следующей лестнице, поднялся наверх и передал ношу французскому рыцарю, который с удивительной точностью обрушил горшки на врагов у прорыва в стене. Священник спустился на землю, чтобы отнести что-нибудь еще, но из готовых запасов там оказалась только огневая труба. Она была страшно тяжелая, но Сальваго удалось подтащить ее к лестнице. При виде его рыцарь широко улыбнулся:

– Как раз вовремя, святой отец. Вы поможете мне обрушить сей адский огонь на головы врагов Господа.

– Не могу! – крикнул в ответ Сальваго.

Он увидел поблизости полдесятка турецких лестниц. Все остальные защитники были заняты на стенах. Трубой невозможно было воспользоваться в одиночку, а больше помочь было некому. Опустившись на колени, Сальваго поднял один конец трубы. Рыцарь поднес запальный шнур к другому концу, смоченному горючей смесью.

Труба взорвалась у них в руках, разбрызгивая вокруг горячее железо и желеобразный огонь. Шрапнель пробила доспехи рыцаря, который мгновенно погиб. Находившиеся поблизости турки попятились назад. Их одежда полыхала. На Сальваго обрушилась огненная смесь, засасывая его в горящую ловушку. Ему обожгло рот, нос, глаза. Он попытался отбиться от огня, но огненное желе липло к телу, а оттого, что он размахивал руками, пламя только быстрее расходилось. С диким криком он кинулся к бочке.

– Господи, помоги мне! – кричал он.

Мимо него бежали к своим постам мальтийские солдаты. Они спешили остановить взбирающихся по лестницам турок.

Сальваго кинулся в бочку. Она оказалась пустой. Тогда он принялся кататься по земле, лихорадочно пытаясь избавиться от пламени. Но огненное желе никак не потухало. Стоило ему войти в контакт с воздухом, оно разгоралось с новой силой. Пронзительно крича, измученный, он поднялся на колени, потом на ноги, сдирая горящую кожу с лица. Добредя до края стены, он вслепую бросился вниз, прямо на турка, карабкающегося по лестнице. Вместе они полетели на землю горящей спутанной массой. Но и приземлившись, Сальваго умер не сразу. Прошло еще десять минут, прежде чем его хриплый визг затих.

Битва продолжалась еще два часа. И ни в одном месте она не была такой яростной и жестокой, как там, где взорвалась труба и столько людей стали свидетелями героической гибели отца Сальваго за свою веру.

Мария с трудом передвигала ноги. Днем она работала на стенах, а по ночам в обержах или лазарете. После нескольких недель изнурительного труда она двигалась исключительно на адреналине.

Она уже два дня не видела Кристиана – с того самого момента, когда под французской куртиной разорвалась мина. Мария в отчаянии ходила от поста к посту, спрашивая, не видел ли кто де Вриса. Никто не видел. Постояв на груде щебня, Мария поняла, что отказывается верить, будто он погребен под обломками, как и многие другие. Это просто невозможно. Она искала в лазарете и обержах. Ходила на руины отцовского дома, думая, что, возможно, он там, ждет ее.

Но там Кристиана не оказалось.

И отца тоже.

Она прошла всю стену вдоль Калкара-Крик, рискуя попасть под огонь снайперов, засевших на склонах Сальвадора. Заглянула в итальянский оберж, где располагалась небольшая клиника, теперь оставшаяся совсем без врачей. Мертвые лежали в куче, умирающие – длинными рядами. Кристиана среди них не было.

Она жила надеждой. Возможно, его вызвали в Сенглеа. Никто ведь не мог знать точно? Возможно, он заболел и где-нибудь отдыхает. Возможно, возможно…

Время близилось к полуночи, когда она оказалась в затемненном коридоре некогда процветающего лазарета. В одной руке она несла фонарь, в другой – ведро с водой. Раненые занимали все пространство коридора. На каждой койке было по два-три бойца. Рыцари лежали среди простых солдат, не требуя и не получая никакого лечения. У каждой койки Мария останавливалась, наклонялась и подносила черпак к губам пациентов. Некоторые были уже мертвы, иные без сознания. Докторов совсем не осталось, лечить было некому.

Нередко попадались раненые, которые хотели, чтобы их выслушали или, наоборот, что-нибудь рассказали. В Мдине, поведал ей один, турки были одурачены с помощью гениальной уловки: губернатор переодел женщин в солдат, чтобы враги решили, будто гарнизон полностью укомплектован. Защитники Мдины извели остатки пороховых запасов, чтобы заставить турок поверить, будто у них еще полно боеприпасов. Турки, фыркал он от смеха, заглотили наживку целиком.

– Нам бы еще несколько денечков продержаться, – шептал он. – Всего пару деньков, и помощь обязательно придет.

Он сжал ее руку и умер с надеждой на устах.

Наклонившись над следующей койкой, Мария приподняла голову пациента, чтобы он мог попить. Это был генуэзец в насквозь пропитанной кровью одежде. Трудно было определить, в какое место он ранен, да и вообще, его ли это кровь. Он сделал маленький глоток.

– Его святейшество был прав, – сказал он, глядя на Марию в мерцающем свете фонаря. – Я умер и наконец оказался на небесах и вот теперь вижу ангелов.

Мария улыбнулась и помогла ему сделать еще глоток. Пока он пил, она разглядывала разрушенную стену позади него. Когда-то это была часть коридора, ведущая к дальней палате. Там по-прежнему лежали раненые. Конечно, подумала она, в лазарет больше не поместится. Чтобы добраться до них, ей пришлось проползти под койкой.

Первые двое оказались мертвы. Она присела рядом с испанцем, который тихо стонал. Дала ему воды и поползла дальше. Мальтиец, португалец и…

– Кристиан!

Ведро с грохотом упало на пол. Он был без сознания и весь горел. Мария приподняла фонарь и вскрикнула, увидев его ногу. Перекрестившись, она попыталась успокоиться и придумать, что делать. Она ничего не знала о таких вещах. Мария оттянула разодранную штанину и увидела, что рана не перевязана. Обрубок выглядел ужасно, потемневший, с воспаленными краями и торчащим обломком кости.

– Господи, помоги мне! – прошептала она. – Что же делать?

Мария заметила, что жгут все еще плотно затянут, чтобы остановить кровь. Кожа рядом с тряпкой совсем почернела, и Мария слегка ослабила жгут. Из рваных краев засочилась темно-красная кровь. Мария еще больше ослабила повязку, и кровь полилась сильнее. Тогда она снова затянула жгут, потом подбежала к одной из бочек, где хранилась морская вода для промывания ран. Она промокнула обрубок. Кристиан застонал, но не очнулся.

Окунув кусок ткани в воду, она смочила ему губы. Он облизал их, но в рот попала лишь капля. Другой тряпкой она вытерла ему лоб, стараясь хотя бы немного сбить жар. Мария понимала, что все это не сильно поможет. Она задумалась, держа Кристиана за руку. Надо найти кого-нибудь, кто сможет им помочь. Скрепя сердце Мария оставила его и побежала к стенам, к посту Прованса, где двумя днями раньше видела одного из цирюльников. На стенах все было спокойно. Люди сидели ссутулившись на своих постах, стараясь хотя бы немного отдохнуть, несмотря на то что часовые все время шагали туда-сюда. Мария обратилась к одному из них, потом спросила другого, затем третьего. Все только качали головой. Наконец она нашла нужного человека. Он громко храпел. Ей пришлось постараться, чтобы разбудить его. Сначала он наотрез отказывался куда-либо идти.

– Я сам ранен и ослаблен, – огрызнулся он.

Однако Мария Борг не собиралась сдаваться.

Они проработали в лазарете целый час. В темном узком коридоре. Мария держала фонарь. Цирюльник все переживал, что нет горячих котлов и невозможно прижечь рану. Поразмыслив, он понял, что единственное, что он может сделать, – это пережать сосуды и зашить ногу.

– Это его точно убьет, – сказал цирюльник.