Полёты к звёздам, к которым ушли космонавты на релятивистских звездолетах, запрещены. Открываются и осваиваются новые миры, но те несколько десятков звёзд, к которым отправились дерзкие и бесстрашные люди, неприкасаемы. Только те, кто совершил поступок, заплатив дорогой без возврата в свою эпоху и долгими годами полёта — только они имеют право ступить первыми на планеты тех звезд. Человечество выросло из обстоятельств, принуждавших к подобному героизму, но честь первопроходцев будет сохранена.
Сквозь туман забытья: «Не спи, равнодушие — победа энтропии чёрной…»
Не просыпаясь, Роберт лягнул ногой на звук и с удовлетворением отметил, что, кажется, попал.
«Проснись, бродяга, разговор есть!»
Чертёнок сидел на изгибе переборки и, ворча, потирал ушибленную ляжку. Вокруг него в воздухе порхали всякие летучие мыши и исходила от него эманация таинственно-несуразная. Сон был чертовски реалистичным. Но чертёнку в оранжевую полосочку решительно неоткуда было взяться в тесной келье дежурного пилота «Синей птицы», застывшей в субсветовой неподвижности в 250 световых летах и зимах от солнечной системы.
— Дружище, ты совершенно здоров. Как говорил своей дочке дедушка Фрейд: «Бывают, доченька, и просто сны».
Я невесело ухмыльнулся и выключил диагностику.
— В следующий раз, Роб, выслушай что хочет от тебя абориген дальнего пространства, а я с удовольствием узнаю это от тебя. Всё какое-то разнообразие.
— Дубина, мне никогда раньше не снились такие связные сны. Никогда. Если бы тебе приснилась такая ахинея в качественном формате, ты бы тоже был несколько обеспокоен!
— А мне приснилась. Только не ахинея.
— Кто? Чёртик?
— Сам ты чёртик, дурило. Мне снился отец. Он что-то рассказывал мне во сне…
— Извини, Серёга, ты же мне не сказал.
— Да нет, Роб, к чему извинения… И к чему об этом говорить… Приснился и всё тут.
— Мы все помним ту передачу с Земли, которая нас нащупала на третьем году пути. Тебе было тяжелее других.
— Знать легче, чем видеть, ты прав. А никого насильно в жбан не закрывали. Все всё понимали, и конкурс был сам помнишь какой. Нам ещё две недели до смены вахты. Ты мне ещё осточертеть успеешь без всяких чёртиков.
Вы думаете это легко — отыскать субсветовик, стартовавший 250 лет назад, и зная только время старта и цель его полёта? Даже располагая техникой межпространственного перехода? Вы ошибаетесь.
Кораблик поиска может вынырнуть хоть совсем рядом, в мегаметре от «динозавра», но лучи локаторов догонят его, стремительно спорящего со светом в скорости, только через несколько часов, а отражённый сигнал вернётся ещё через несколько часов…
В какую именно точку, в какой из миллиардов миллиардов километров далёкого пути должна прыгнуть поисковая блоха и сколько должна она там провисеть, ожидая отражённого сигнала…
Мгновенный шок гипердрайва на удар в глаз не похож вообще ничем. Кроме того, что он настолько же неприятен живому существу. Когда он происходит 48 раз в сутки, уже привыкаешь. Прыжок-локация. Прыжок-локация. Скользящий график. Двое работают — третий спит.
Три месяца 800 джамперов флота АК прочёсывали сектор. Построившись в правильный цилиндр диаметром пять миллиардов километров, кораблики короткими прыжками навивали спирали вдоль намеченной оси. После каждого прыжка локаторы блох излучали в пространство гигаватты, с тем, чтобы какие-то из двигающихся следом с точно рассчитанными интервалами машин могли, вынырнув в пространство, уловить отражённый сигнал. Полчаса в пространстве — и следующий синхронный прыжок. А в кильватере блошиного роя неспешно движется авианесущий флагман поисковой эскадры.
Блохи, заменяя одна другую, стартовали из эллингов и возвращались после вахты.
Где-то там, в пустоте, в восьмидесяти парсеках от солнечной системы, молча несётся с околосветовой скоростью тёмная глыба металла, ничего не излучающая выключенным маршевым двигателем. Не подающая навигационных сигналов. Ибо, кому же могла прийти в голову мысль тратить на эти сигналы бесценную энергию?
Скоростью сгущая время в горький тягучий сироп, релятивистский древний корабль несёт к далёкой цели людей. Героев давнего прошлого. Астронавтов, не побоявшихся навсегда покинуть свой привычный мир, чтобы достичь звёзд.
Или же, если звёзды сложатся неудачно для звездоплавателей, то из этой фразы тихо уйдёт слово «привычный».
Когда то, чего долго и безуспешно ждёшь, всё-таки происходит, обычно удивлению места не остаётся.
Прыжок — локация. Экран джампера бортовой номер 430 перечеркнула яркая линия.
Относительная скорость вынырнувших блох была нулевая, а древняя машина скользнула мимо на околосветовой. Но скорость и траектория корабля уже была рассчитана.
Блохи в строгом порядке вернулись во флагманский улей. Авианосец свернул пространство и ушёл назад к Земле. А с трансплутоновой базы, после быстрой подготовки, стартовал приют. Он вынырнул несколько впереди найденного корабля и стал разгоняться в обычном пространстве в том же направлении. Разгонялся он, изделие гравигенных технологий, во много раз быстрее фотонного предка. И вот, когда точно рассчитанный разгон завершался, на кормовых экранах показался релятивист, медленно нагоняющий приют.
Корабль службы эвакуации и адаптации АК, в простом наименовании «приют», невидимый в коконе защитных полей, позволил догнать себя древнему исполину. Догнать и чуть-чуть опередить. Потому, что так велит этика. Потому, что именно им, этим людям, дерзнувшим взять билет без возвращения в свой век, принадлежало право первым долететь до далёкой звезды.
Чудовищная туша заполняла кормовые экраны. Работа начнётся совсем скоро, через несколько часов. А пока экипаж приюта смотрел на обгоняющего их параллельным курсом гонца из прошлого. Пилоты, инженеры, врачи, психологи, игротехники смотрели на чудо, созданное их предками и упорхнувшее из гнезда четверть тысячелетия назад.
Всего в нескольких километрах медленно проплывал обезображенный за несколько веков метеоритами лобовой обтекатель, ползли с черепашьей уже скоростью ходовые и жилые отсеки. Исполин двигался вперёд, раскинув во все стороны мачты силовых опор, расправив парусное вооружение мезонных отражателей. Казалось, невидимый могучий ветер наполняет эти паруса и движет машину вперёд, хотя уже больше двух веков по земному времени и шесть лет по часам корабля эти паруса отдыхали от безумного шквала аннигиляции.
Корабль застыл чуть впереди приюта, и все несколько сотен членов команды не могли отвести взгляд от нескольких иллюминаторов ходовой части корабля.
Потому, что в них горел свет. Тёплый огонёк в вечной ночи в неисчислимом далеке от солнечной системы.
Это мог видеть только тот, кто годы отдал работе в АК.
И тёмным силуэтом в светлом киоте иллюминатора стоял человек, положив изнутри руки на стекло.
Ощущение взгляда. Взгляда из пустоты. Слева, со стороны иллюминатора. Будет нелепостью встать и подойти к бронестеклу. И посмотреть, да вот туда, в сторону центра галактики… Застывшие звёзды, пустота. Значит, нужно досрочно будить сменную вахту. Нам психоз на борту совершенно ни к чему. Триста человек коротают время в анабиозных коконах. И двум из них придётся проснуться на две недели раньше из-за сдавших нервов дежурного навигатора. Стыдно, но это лучше, чем нарываться на крайности и поливать психоз влагой бездействия. Значит, будить смену. Но сначала спать. Ах, как хочется спать…
Мне снился отец. Он незло ругал меня за то, что я ушёл из дому. У меня всё холодело, когда я вспоминал ту запоздалую передачу с Земли…
Отец звал вернуться. Я возражал, что ведь вернуться мне уже некуда, что они с мамой уже не живы… больше двух веков… Что ни у кого из астронавтов не было детей — отбор был жёсткий и, в этом, бескомпромиссный.
Но отец мне говорил — представь, что ты спишь, и я тебе снюсь. Я отвечал, что мне это очень легко представить, потому что я действительно сплю.
Так вот, сказал отец, представь, что тебе откроется волшебная дверь, как в заброшенном бункере на Итурупе. И через эту дверь ты сможешь вернуться домой.
Я удивился, откуда папа знал про старый бункер, в который мы прилетали с мальчишками много раз.
Папа буркнул, что он знает всё на свете, и повторил про волшебную дверь.
Я принял реальность сна и стал размышлять над его словами. Мне почему-то хотелось принять эту реальность. Хотя бы во сне. И мне хорошо было разговаривать с ним… С живым…
— Как же, — думал я, — бросить товарищей и дезертировать с корабля, после того, как столько лет добивался зачисления в звездолётный отряд.
— А если у всех твоих товарищей тоже будет возможность уйти через эту дверь?
— Ну, тогда это уже более интересно. И куда?
— Домой, на Землю. Земля будет рада встрече с вами.
— А как же звёзды? Те, к которым мы так и не долетим?
— Люди, живущие на Земле сейчас, — сказал папа, — управляют кораблями, летящими в тысячи и тысячи раз быстрее света.
— Но ведь это невозможно… И, даже если возможно, это невероятно обидно, — значит на Бетельгейзе, половину пути к которой мы прошли за 250 лет земного времени и 7 лет времени корабельного, значит туда мальчишки летают так же, как мы в старый опасный бункер тайком от старших?
— Нет, — сказал папа. — Хранители этики строжайшим образом запрещают полёты к звёздам, к которым ушли прежние звездоплаватели. Жизнь кипит в галактическом пространстве, открываются и осваиваются новые миры, но те несколько десятков звёзд, к которым отправились дерзкие и бесстрашные люди, неприкасаемы. Только те, кто совершил поступок, своей жизнью, дорогой без возврата в свою эпоху и долгими годами полёта заплатил звёздам — только они имеют право ступить первыми на планеты этих звёзд…
— И что будет, если весь экипаж вернётся на Землю?
— Вам предложат новый корабль. Птицу, летящую по струнам мироздания с невозможной для вас сегодняшних скоростью. И только вы по-прежнему сможете первыми достичь красного пожара Бетельгейзе. И вернуться её первооткрывателями — но не через века Земли и десятилетия жизни, а скоро, совсем скоро… И влиться в кипучую жизнь галактического человечества.
— А если мы не захотим возвращаться? Если решим продолжить свой путь?
— Вы его продолжите. И пока «Синяя птица» не вернётся, никто не посмеет двинуть корабли в сторону звезды вашего пути.
— Но ведь это похоже на сосочку во рту, отец. Когда пацаны на самодельной копии «Кон-тики» плывут через Атлантику, а сверху из флаера за ними усердно присматривает мамочка с запасом шарфиков и сухих штанишек в багажнике.
— Нет, сын. Этика строга. Люди сегодняшнего века не унизят звездоплавателей. Предложение делается только один раз. Потом звездолёт предоставляется сам себе, и Земля ждёт его возвращения, более не вмешиваясь.
— А если в пути случится катастрофа?
— Все, кто сделал свой выбор, погибнут. Их достоинство не будет запятнано. Никто не поднимет руку совершить действие, которое сделает их подвиг ненужным.
— Жестоко.
— Да, но честно и благородно. Никто не посмеет запятнать достоинство героев.
— Да, но если вернуться захочет только часть экипажа? А часть захочет продолжить свой трудный путь?
— Это самое сложное, сын. Те, кто захочет вернуться, смогут жить на Земле. Или лететь к другим звёздам. К той — заветной — пойдут только те, кто сделают свой выбор и останутся на борту. Рискуя своей жизнью. Они забудут это предложение, деликатно сделанное им во сне. Сейчас каждый член команды думает над таким же предложением. Каждый из вас сделает выбор сам.
— Это красиво… И, кажется, справедливо… Но ведь оставшиеся не смогут не заметить исчезновения… нет, не дезертиров… я был неправ… не знаю даже как назвать… остальных…
— Они заметят. Но исчезновение их для оставшихся будет выглядеть… вполне естественно… Тех, кто вернулся домой, не нужно никак называть. Люди. Просто люди. Не герои. Но достойные и замечательные люди. Это не поражение. Это демобилизация.
Сделай свой выбор. Ты можешь быть героем. Хотя человечество уже выросло из обстоятельств, принуждавших к такому героизму, честь первопроходцев будет сохранена. Но ты можешь быть полноценным членом нового человечества, покорившего галактику. Ты сможешь прожить жизнь полнокровно, летать к удивительным мирам, работать, любить и сделать много прекрасного и нужного. Хочешь ты этого? Скажи сейчас.
— Хочу! Хочу!.. Хочу.
Инженеры напряжённо работали. Коконы анабиоза были дистанционно активированы и астронавты из забвения пробудились до простого сна. Аппаратура контроля сна была переключена на виртуальные данные. Псионики-игротехники долго и деликатно беседовали с каждым членом экипажа. Двести восемь человек решили вернуться домой. Девяносто два отказались. Их вновь погрузили в анабиоз, ретушировали память о разговоре и вернули во власть корабельной автоматики. Двести восемь воронок свёрнутого пространства унесли дремлющих людей на борт приюта. Где всё было готово к их встрече. Двести восемь кают. Из трёхсот приготовленных. Психологи, врачи, операторы виртуального моделирования обстановки… Добрые и чуткие люди.
Перед тем, как исчезнуть в недрах невидимого корабля, воронки аккуратно положили на место людей их идеальные копии. Неотличимые. Только неживые… И тогда невидимый инженер послал сигнал, имитировавший сбой метеоритной защиты.
Я видел запись. Она не предназначалась для моих глаз. Но никто не пытался блокировать доступ к служебным терминалам. Никто не давал ни малейшего повода почувствовать себя чужим… пленником… беглецом… подлецом…
Я видел, как отчаянно кричал Роб, пытаясь реанимировать моего двойника-андроида. Я видел его лицо, его мимику. Он бил кулаками по станине медицинского комплекса. Звуков я, к счастью, не слышал. Я видел его руки, запускающие процедуру общего пробуждения.
Я пытался представить себе ужас — его и всех проснувшихся. Когда они обнаружили, что две трети экипажа мертвы. Я видел пробоину — якобы от метеорита, убившего меня и разрушившего большую часть аппаратуры контроля анабиоза. Как раз ту самую часть… Ювелирная работа… Ничего не могу сказать… Пробоина, ревущий воздух, рвущийся в пустоту, ремонтный кибер, в прыжке высунувший плазменное жало…
Я, как грешник, воспаривший после смерти в чистилище, мог только наблюдать за этим из иного… Лучшего мира… Мне не препятствовали наблюдать то, что я желал наблюдать. Но вмешаться в работу абордажной команды я наверняка не смог бы. Да мне и не приходила в голову такая мысль… Или приходила… Я запутался…
Умом я понимал, что от возможности активных действий меня тщательно и надёжно изолировали. И не хотел проверять это.
Я говорил с моим личным психологом. С тем самым, который общался со мной во сне. Молодой паренёк. Мой земляк, из приазовья. Что, впрочем, понятно и правильно. Славный такой, застенчивый с блондинистыми кудряшками. Почему-то с кавказским именем Строфил. Он сказал, что его назвали в честь папиного друга, спасшего папу на дип-станции. Я его сходу прозвал Стёпкой и он ничего не имел против. Полгода он изучал мою биографию. Вместе с преподавателями. Готовился к нашему разговору во сне, о котором я не помнил. Он прокрутил мне запись. Персональный психолог готовился для каждого из нас. Индивидуально. Рассказ Роберта я помнил. Его чёртик потерпел неудачу и, по словам Стёпки, отчаянно страдал в своей каюте. Роберт отказался покинуть корабль. Я понимал, что запись сна Роба мне не покажут. Неэтично даже по нашим, куда менее строгим моральным нормам. Не то, чтобы я хотел этого — мне было непонятно почему Роберт, с которым нас связывали многие годы дружбы, отказался от волшебного предложения.
Мы разговаривали со Стёпкой долгие часы. Семь дней после нашего изъятия приют продолжал двигаться параллельным курсом. На всякий, как я понимаю, случай. Хотя эта неделя зависимого времени прибавила экипажу приюта ещё восемь месяцев отсутствия на Земле. В дополнение к году с хвостиком, утёкшему в вакуум за две недели разгона до скорости «Синей Птицы». Две недели, надо же… До субсветовой…
Я каждые несколько часов приходил в смотровую рубку. Иногда сам. Иногда вместе со Стёпкой, искренне уверявшим, что он будет рад общаться со мной в любое время корабельных суток. Ну да, конечно. Он же так долго готовился к встрече со мной. На два года согласился исчезнуть из жизни для всех друзей и родственников. Я был для него таким маленьким заветным Бетельгейзе. В их, незнакомую мне, пока ещё, эпоху. Не требующую непомерных жертв за сбывшуюся мечту.
Я смотрел на огни иллюминаторов ходовой рубки, в которую мне уже не суждено было вернуться. Гравитационная оптика приближала, до мурашек по коже, близко. Но, всё же, не настолько, чтобы различить лица людей за стеклом с расстояния десятка километров. Туда же, в рубку, приходили свободные от вахты жители приюта. Деликатно не вмешиваясь, но приветливо здороваясь. Мы собирались вернуться через тысячу лет, а вернёмся через двести пятьдесят. Мы адаптируемся, и нам в этом помогут, я не сомневался. Приходили и наши. С ними было трудно. Мы как будто знакомились заново. Я понимал, что нас объединяло незримое чувство вины перед теми, кто остался. И, понимая это, чувствовал, насколько сложную и жестокую задачу с тремя сотнями неизвестных пришлось решать нашим потомкам.
Я расспрашивал Стёпку, видимо, подсознательно продолжая наш разговор во сне.
Почему же, спрашивал я, они не вошли в контакт открыто и не сделали нам своё предложение наяву. Почему не позволили нам обсудить происходящее между собой. Зачем инсценировали нашу гибель.
Он отвечал, что выбор настолько важен, что каждый человек должен делать его самостоятельно. А в таких субординативных социоформах, как команда архаичных эпох, на выбор неминуемо окажет влияние харизма лидеров команды звездолёта.
Я не психолог, а навигатор. Парень старался объяснять так, чтобы мне было понятно. Залп «Авроры» и — на Зимний. Капитан первый после бога. Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не желает. Выбор, сделанный под влиянием авторитета, не был бы искренним. И мог бы стать впоследствии причиной душевной трагедии. Люди остались бы только из-за того, что решил остаться капитан или близкий друг.
Стёпка понимал, что, знай я выбор Роберта, моё решение могло быть другим. И он был прав, чёрт побери. А я бы многое отдал за возможность узнать — изменил бы Роб своё решение, если бы знал о моём… Нет, неправда! Это не побег.
Улететь на тысячу лет, рисковать жизнью, могли только люди, безумно влюблённые в звёзды. Помешанные на своей мечте. Альпинист, невероятным усилием первым покоривший Эверест и увидевший с другой стороны эскалатор, кафе и толпу туристов мог бы сойти с ума. Наверняка он бы надломился духовно. Продолжить путь героя после выбора, сделанного наяву, было бы невыносимо мучительно. Даже зная, что дальше подстраховывать их в пути никто не станет. Зная, что их цель полёта остаётся неприкосновенной. Лишить смысла жизни легендарного астронавта прошлого не посмеет никто.
Но ведь можно, говорил я, так же стереть память после совета корабельной команды. Чтобы продолжившие путь всё забыли.
Стёпка сказал, что у них это считается преступлением. Удалить память в фазе быстрого сна допустимо их этикой. Быстрый сон как снежинка под солнцем. Человек сам, проснувшись, через несколько мгновений не помнит, что ему снилось. А стирание памяти наяву считается насильственным изменением личности и столь же неприемлемо, сколь и насильственное лишение жизни.
Но ведь герои вернутся на Землю. Спустя века. И узнают, что они делали выбор, и что часть команды вовсе не погибла, а просто вернулась на Землю. Стёпка ответил, что знание, жгучее и разрушительное в пути, после возвращения не будет настолько губительным. Ведь они достигнут своей цели и их великая мечта сбудется. В таком сложном случае любое решение будет жестоким. Но нужно приложить все усилия, чтобы жестокость была наименьшей из возможных.
А были ли команды, целиком решившие вернуться? Чтобы лететь к своей звезде на новом корабле? Мальчишка беспомощно улыбнулся: «Нет».
А если останется только один? Или несколько человек? Среди которых не будет врача? Двигателиста? Капитана, наконец?
Это самое сложное и больное место, сказал мне паренёк из будущего. Автоматика ваших кораблей позволяет привести их к цели и назад даже в одиночку. Это невероятно трудно, но это возможно. Это — их путь. Мы преклоняемся перед мужеством и самопожертвованием, хотя всех зовём домой. А капитаны, сказал Стёпка, за всю историю работы АК не покидали свои корабли ни одного раза.
Огоньки иллюминаторов так же светились в вечной ночи. В оптике были видны десятки людей, чем-то занятых… Взволнованных… Двигающихся и жестикулирующих…
— Почему задерживаете старт? Я отдал приказ выйти из зоны контакта и свернуть пространство десять минут назад.
В лице второго пилота приюта, казалось, не было ни единой кровинки. Он был в шоке.
— Что с вами? Что случилось?
— Я не могу стартовать, капитан.
— Объясните.
— Размыкая контактные поля, я получил данные терминала «Синей Птицы». Это не результат наших действий, капитан. Это невозможное, немыслимое совпадение. Я отказываюсь уводить приют. Готов принять любое наказание.
— Что у них произошло?
— Магнитные ловушки «Синей Птицы» в критическом состоянии. Поломка фатальна. Изоляция антиматерии откажет в течение часа и корабль аннигилирует. У них нет технических возможностей этому воспрепятствовать.
Два хранителя этики смотрели в лица друг другу долгую минуту.
— Нам придётся отвечать перед советом хранителей вместе. Тревога всем службам! Спасательные расчёты — к действию!
В аварийном режиме на работу псиоников и психологов просто не оставалось времени.
Людей, только что переживших гибель большей части товарищей и отчаянно борющихся за жизнь корабля, хватали прозрачные смерчи и глотали в пустоту на глазах у тех, кому удалось увернуться от первого укуса. Но потом и они, проглоченные и переваренные воронками свёрнутого пространства, оказались на полу в большом круглом зале вместе с теми, кто были проглочены минутой раньше.
Зажглись огни. У дальней переборки стоял пожилой мужчина в незнакомой форме.
— Я капитан корабля службы адаптации флота объединённых миров.
Голос был тихий, но все слышали каждое слово. Шок от пережитого не позволял что-либо говорить или делать.
— Я нарушил закон и готов принять в свой адрес любые ваши действия и обвинения. Я также буду отвечать перед советом хранителей этики. Но прошу вас понять, что я не мог оставить вас погибнуть прямо на глазах у всего нашего экипажа.
Они на самом деле добрые и мудрые. Они бережно отнеслись к нашему достоинству. Они всё продумали правильно.
Но они не предусмотрели того, что обе половины экипажа встретятся.
Мы должны были влиться в новое человечество, а они — достать звезду с неба и вернуться на Землю через много лет после нашей смерти. Или никогда не вернуться.
Стены зала были прозрачными. Мы стояли в пустоте, в неверном сиянии россыпи немигающих светлячков Млечного пути, в центральном зале крейсера, на полпути к красному гиганту Бетельгейзе. Тремя несмешивающимися группами. Герои. Негерои. И люди будущего.
Медленно зарастала слепая дыра в пространстве, прожженная ослепительной вспышкой. «Синяя птица» перестала быть, оставила нас, по своей воле или по принуждению, но не разделивших её судьбу.
Я не мог отвести взгляд от глаз Роберта. Он тоже смотрел на меня, не мигая.
Крейсер сворачивал пространство. Звёзды меркли.
Мы смотрели в глаза друг другу, и я понимал, что нам придётся учиться жить с этим.