До Бруклина лучше всего добираться по воздуху. Конечно, Бруклинский мост красив, но давайте признаем, что ехать по нему на машине (или на велосипеде, или, упаси Господи, идти пешком) к старому доброму Бруклину прямо от сверкающих башен нижнего Манхэттена — это прямая дорога к дефляции, унынию и даже депрессии. Сабвей тоже не лучше. Вы несетесь из одной дыры в другую: ни промежуточного состояния, ни чувства приближения, ни драмы прибытия. Мост Костюшко над Ньютаунской бухтой, конечно, о’кей, ибо даже серый и скучный Уильямсберг выглядит жизнерадостно после бесконечных и упорядоченных кладбищ Квинса. Однако едва вы начинаете привыкать и даже принимать душой крытые толем многоэтажные хибары Бруклина, как справа опять возникает он. Абрис Манхэттена на фоне неба врывается в вашу беседу с городом, как стройная и высокая девица с волшебными волосами и глубоким вырезом, которой, чтобы произвести впечатление, не требуется произносить ни слова. Так не должно быть! Это несправедливо, но так это и есть.

Нет уж, в самолете самое лучшее то, что вы смотрите только в одну сторону. Лично мне нравится сидеть справа. Самолеты с юга приземляются над обширными темными пространствами Пайн-Бэрренс — Сосновой пустоши, над крошечными жалкими городками побережья Джерси, над скорбной, таинственной бухтой, пока шапка огней Кони-Айленда не возникнет из мрака ночи, изрезанной пустыми бульварами. Манхэттен остается слева, ненаблюдаемый и невидимый, как глава из другой книги или девушка с другой вечеринки. Погромыхав напоследок, смолкают турбины, и вот вы уже бредете по усыпанным огоньками склонам и закоулкам родного города, пропитанного легендой Бруклина!

— Вот он, смотри! — И я подтолкнул Кэнди.

— Да ладно, — вяло отозвалась она. Кэнди терпеть не может самолеты, ей наплевать на живописные виды, за всю дорогу от Хантсвилла она на них и не взглянула. Я пытался рассмотреть что-нибудь через нее, заметил сырые болота бухты Ямайки, потом яркие, вызывающие Канары, потом Проспект-парк и Грейт-Арми-плаза и вот теперь — башню в Уильямсберге с ее всегда точными часами. Поразительно, но мы прилетали вовремя.

Разумеется, я уже пожалел, что уступил Кэнди место у окна, но, в конце концов, у нас ведь медовый месяц. Мне казалось, она так вернее полюбит самолеты.

— Как красиво! — воскликнул я.

— Да-да, — пробормотала Кэнди.

Я предвкушал обычное долгое кружение над аэропортом, которое уносит вас прочь к Лонг-Айленду, но не успел и глазом моргнуть, как мы выполнили один из тех разворотов над Бронксом, когда душа уходит в пятки и кажется, что у вашего лайнера сейчас отвалятся крылья. Потом самолет резко нырнул вниз над островом Рикере. Моторы рыдали, гидравлика ревела, пока мятые закрылки и видавшее виды шасси с лязгом въезжали на место, наверное, в десятитысячный (по крайней мере) раз. Эти подержанные «семьсот седьмые» — компания «Самолеты б/у», — мягко говоря, повидали мир, и не в одних руках. На ремнях безопасности стояло клеймо «Истерн», подушки говорили «Пан-Ам», на санитарных пакетах было написано «Бранифф», на пакетиках с арахисом — «Пипл экспресс». Все это некоторым образом вселяло уверенность. Я так понимаю, что, если уж им суждено попасть в переделку, это случилось бы давным-давно.

За стеклом иллюминатора грязная вода уступила место грязному бетону, колеса стукнулись о взлетную полосу с тем счастливым «буммм!», которое знакомо всякому, кто хоть раз видел это в кино, однако в жизни такой звук нам слышать не приходится никогда.

А это была реальная жизнь. Нью-Йорк!

— Можешь открыть глаза, — сказал я, и Кэнди их открыла — в первый раз с того момента, когда пилот прибавил газу в Хантсвилле. Над Аппалачами мне даже пришлось кормить ее с рук, она боялась, что если откроет глаза взглянуть на поднос, то может случайно выглянуть из окна. К счастью, обед состоял из арахиса и сухариков (обед из двух блюд!).

Мы уже подъезжали к терминалу, как огромный, жирный автобус, когда Кэнди наконец открыла глаза и выглянула из окна. И даже попробовала улыбнуться. Самолет чуть-чуть перекосило (что-то с шасси?), однако этой заключительной стадией полета Кэнди как раз наслаждалась.

— По крайней мере ты не задерживала дыхание, — прокомментировал я.

— Что?

— Ладно, это я шучу.

Дзинь! Мы у самых ворот, и вовремя. Я стал шарить под сиденьем впереди себя, отыскивая туфли. Обычно проходит масса времени, прежде чем все начинают выбираться из самолета. Но тут вдруг, к моему удивлению, быстро подошла наша очередь. Кэнди тащила меня за руку, столпившиеся в проходе пассажиры начинали бросать на меня мрачные взгляды.

Я вытащил туфли в руках и надел их уже в терминале. Вот бездельники! Я ведь все еще юрист, хотя и не совсем практикующий.

— Нью-Йорк, Нью-Йорк, — ворковал я в ушко Кэнди, пока мы шли по туннелю к багажной секции. Это было ее первое путешествие в мой родной город, вообще наше первое совместное путешествие. Она настояла на том, чтобы лететь в форменном костюме хантсвиллского Департамента озеленения, чтобы в случае авиакатастрофы им (интересно, кого она имеет в виду?) было легче опознать ее тело; но надо сказать, что Кэнди своей ухоженной красотой и так выделялась бы среди любой толпы.

Не то чтобы ньюйоркцы были неухоженны. Или некрасивы. Одетые в черное, с серьезными лицами, эти люди, пробегая мимо нас с обеих сторон, составляли приятный контраст с пастельной голубизной и вечно солнечными улыбками Юга. Я был рад вернуться домой, пусть даже и в отпуск. Ньюйоркцы, такие враждебные и чуждые многим, казались мне знакомыми и приветливыми.

Один из них и правда выглядел очень знакомым.

— Стадс!

Это был Артур Блиц по кличке Стадс, мой давний сосед. Мы со Стадсом дружили до старших классов, а потом наши пути разошлись. Я отправился в Линкольн-колледж на Кони-Айленд, а он поступил в «Карусель» — школу подготовки специалистов по работе с багажом на авиатранспорте. Похоже, дела у него шли неплохо. Его черно-зеленая униформа багажной секции была изукрашена медалями, которые позвякивали и бренчали, пока он, согнувшись над защитной панелью под багажной каруселью, менял батарейки в сотовом телефоне. Странное место для телефона.

— Стадс! Это я, Ирвинг, Ирв!

— Ирв, старый чертяка! — Стадс выпрямился, уронив новую батарейку, которая покатилась в сторону. Я остановил ее ногой, пока мы обменивались рукопожатиями — довольно неловкими.

— В детстве мы были соседями, — объяснил я Кэнди, нагибаясь за батарейкой и передавая ее Стадсу. Это была батарейка AXR на 5,211 вольта. Странная батарейка для сотового телефона. — Стадс — один из плейбоев Дитмаса.

— Плейбоев? — Ее всегда было (да и сейчас тоже) очень легко шокировать. — Развратников?

— Да нет, в буквальном смысле плейбоев, играющих мальчишек. Нас было только двое, — объяснил я. — И мы построили дом на дереве.

— Дом на дереве в Бруклине? Но я думала…

— Так все думают, — ухмыльнулся я. — Из-за той дурацкой книги.

— Какой книги?

— Ну, из-за фильма. Но на самом деле в Бруклине полно деревьев. Они растут за домами, с улицы их не видно. Правда, Стадс?

Стадс кивнул, сунул батарейку в телефон и повторил:

— Ирв, старый черт!

— Кэнди — моя невеста. Мы только что прилетели из Алабамы, — сообщил я. — У нас медовый месяц.

— Невеста? Медовый месяц? Алабама? — Стадс слушал меня вполуха. Пока он включал телефон и набирал номер, я рассказал ему, как мы с Кэнди познакомились (пропустив историю с путешествием на Луну, о которой идет речь в «Дырке в отверстии»). Пока он совал телефон под карусель и ставил панель на место, я рассказал ему, как перебрался в Алабаму (пропустив историю про красное смещение и больницу, о которой речь в «Конце Вселенной»), и как раз собирался рассказать, почему у нас медовый месяц до свадьбы, но тут багажная карусель пришла в движение.

— Мне пора, — сообщил Стадс, махнул мне особым, тайным, жестом плейбоев Дитмаса и исчез за дверью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

— Красивая форма, — проговорила Кэнди, разглаживая рукой свою собственную. — А ты заметил большой золотой медальон у него на шее? Это не Нобелевская медаль? То есть премия?

— Нобелевская премия за багаж? Маловероятно.

Наши сумки уже ползли к нам, прямо в первом витке.

Выглядит как добрый знак.

— Интересно, почему это под панелью карусели спрятан телефон? — пробормотала Кэнди, когда мы подобрали свои сумки и направились с ними к выходу.

— Наверняка какой-нибудь особый трюк багажных служащих, — бездумно ответил я.

Как же много я тогда не еще знал!

Прилететь в Нью-Йорк — все равно что из двадцатого века окунуться в девятнадцатый. Кругом толпы народу, яркие краски, все старое и… медленное. Например, дорога из аэропорта Ла-Гуардиа в Бруклин требует обычно больше времени, чем из Хантсвилла в Ла-Гуардиа.

Обычно! Однако в это путешествие — свадебное — мы с Кэнди проделали этот путь в рекордный срок, попав на остановку тридцать третьего автобуса, как раз когда он собирался тронуться, и вскочив в поезд на Рузвельт-авеню, когда двери уже закрывались. Ни минуты не ждали ни на остановке, ни на платформе. Даже не верится, что вернулся домой. Не подумайте только, что я жалуюсь!

После короткой прогулки от метро мы обнаружили тетушку Минни на ступеньках маленького домика на Дитмас-авеню, который они с дядюшкой Мортом купили за семь с половиной тысяч долларов пятьдесят лет назад, сразу после Второй мировой войны. Тетушка курила сигарету. Она — единственная из моих близких, кто до сих пор курит «Кент».

— Ты все еще выходишь на улицу, чтобы выкурить сигарету? — спросил я.

— Ну, ты же знаешь своего дядю Морта, — с улыбкой проговорила она. Когда я был маленьким, тетя Минни и дядя Морт были для меня все равно что вторые родители. Они жили в полутора кварталах от нас. Когда мои родители умерли, тетя и дядя стали моими ближайшими родственниками. — Плюс к тому так записано в закладной: КУРИТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ. Такие у них правила.

Рожденная, в отличие от своей младшей сестры — моей матери, в Старом Свете, она до сих пор сохранила странную особенность интонации в конце высказывания — нечто вроде вербального пожимания плечами. Поцеловав меня в щеку и обдав ароматом табака, тетка спросила:

— Так что же привело тебя снова в Нью-Йорк?

Я был поражен.

— Разве ты не получила моего письма? Мы собираемся пожениться.

Тетя Минни взглянула на Кэнди с новым интересом.

— Ты собираешься жениться на летчице?

— Кэнди не летчица, — объяснил я. — Она работает в хантсвиллском Департаменте озеленения. Ты что, не получала моих сообщений?

Мы с Кэнди втащили вещи в дом, сели перекусить за дубовый стол, который дядя Морт сделал много лет назад в подвальной мастерской этого дома, и я как сумел рассказал о событиях последних шести месяцев.

— Вот мы и приехали сюда в свадебное путешествие, тетя Минни, — закончил я, а Кэнди покраснела.

— Сначала медовый месяц, а потом свадьба? — Тетя Минни повела глазами в сторону полочки над газовым камином, где хранился пепел дяди Морта. Он по крайней мере совсем не выглядел удивленным. Изображение глаза на урне с прахом разве что не подмигнуло.

— По-другому у нас не получалось, — объяснил я. — Поставщик не брался сделать ледяную скульптуру до четверга, а Кэнди должна использовать свои отгулы раньше, иначе они пропадут. К тому же мой свидетель сейчас в Южной Америке. Или в Центральной? Я не помню. До среды он не вернется.

— Ты только представь себе, Морт, — проговорила тетя Минни, опять поднимая глаза к полке над камином. — Маленький Ирвинг женится! А нас даже не пригласил!

— Тетя Минни! — с упреком произнес я. — Вы едете на свадьбу! Вот ваш билет на самолет. — Я подтолкнул к ней билет, и она воззрилась на него с изумлением.

— Довольно недорого, — с сомнением пробормотала она.

— Подержанные самолеты, — пояснил я. — Компания «Самолеты б/у». — Тетя Минни непонимающе смотрела на меня, тогда я напел рекламный слоган: — «Пусть птичка — не блеск, но дешев билет!»

— Вам, наверное, попадалась реклама, — предположила Кэнди.

— Мы не смотрим телевизор, дорогая, — ответила тетя Минни и похлопала ее по руке. — Ты хочешь, чтобы мы отправились в Миссисипи? Сегодня?

— В Алабаму, — поправил я. — И не сегодня, а не раньше среды. Нам надо пробыть здесь ночь вторника, чтобы получить бонус — бесплатный льготный билет для молодоженов в середине недели. Свадьба состоится в четверг в полдень. Значит, завтра мы займемся достопримечательностями Нью-Йорка, а из этого следует, что сейчас надо ложиться спать. Тетя Минни, вы читали мои письма?

Она махнула рукой в сторону нераспечатанной почты на каминной полке рядом с урной, где покоился прах дяди Морта.

— Вообще-то нет, — ответила тетя Минни. — С тех пор как умер твой дядя, я вроде как бросила это дело. Он ведь делал ножи для открывания конвертов, помнишь?

Разумеется, я помнил. К бармицве дядя Морт подарил мне такой нож (что весьма раздосадовало моих родителей, получивших точно такой же нож для открывания писем в качестве свадебного подарка). Когда я окончил школу, то получил от него еще один. Городской колледж — следующий нож. Дядя Морт хотел, чтобы я пошел в юридическую школу, и следовательно, подарил мне точно такой же нож к ее окончанию. Все они до сих пор у меня, абсолютно новые. На самом деле ими никто никогда не пользовался, ведь чтобы открыть конверт, специальный инструмент вовсе не нужен.

— Тетя Минни, я вам писал, а когда не получил ответа, несколько раз звонил, но вы никогда не берете трубку.

— Должно быть, я выходила выкурить сигаретку, — отозвалась она. — Ты же знаешь, как твой дядя относится к пассивному курению.

— Вы могли бы поставить автоответчик, — предложила Кэнди.

— У меня есть, — с достоинством ответила тетя Минни. — Морт купил его в «Фотографии» на Сорок седьмой улице, как раз перед тем, как она закрылась. — Она указала на маленький столик. И точно! Рядом с телефоном стояла маленькая черная коробочка. Мигал красный огонек.

— Там есть какие-то сообщения, — заметил я. — Видите, там мигает индикатор? Наверное, это от меня.

— Сообщения? — спросила тетя. — Никто не говорил мне про какие-то сообщения. Это же автоответчик. Я так понимаю, он должен отвечать на звонки. Я-то здесь при чем?

— А если кто-нибудь хочет с вами поговорить? — возмутился я.

Тетя Минни развела руками. Говорит-то она по-английски, а вот жестикулирует на идише.

— Кому нужно разговаривать со старой, одинокой женщиной?

Когда тетя Минни увела Кэнди наверх показать нашу спальню, я проверил автоответчик. Там было одиннадцать сообщений. Все от меня. И во всех говорилось, что мы с Кэнди прилетим в Нью-Йорк в свадебное путешествие и заберем ее с собой в Алабаму на свадьбу. И во всех была просьба перезвонить.

Я их стер.

Обратные билеты были у нас на среду. Значит, оставался один полный день, вторник медового месяца, чтобы осмотреть достопримечательности Нью-Йорка, основная часть которых (а если честно, то и все они) расположена на Манхэттене. Мы с Кэнди встали пораньше и сели в поезд F в Дитмасе. Ждать не пришлось. Мы вышли на предпоследней остановке на Манхэттене, на Пятой авеню, и прошли до Тиффани, Диснея, Трамп-Тауэр, потом все так же пешком до Центрального парка и «Плазы», магнитом привлекающей всех новобрачных. Увидев всю эту толпу на ступенях, мы было решили, что там пожар. Однако они просто курили. Совсем как в Бруклине.

Мы побродили по вестибюлю, заглянули в «Палм-Корт» и «Дубовый зал», потом отправились в деловой центр. Все еще держась за руки. Кэнди оказалась самой красивой девушкой на Пятой авеню (некоторые тоже были в форме), и мне нравилось видеть, как она смотрит на мой сумасшедший город. Нью-Йорк! Следующая станция — Рокфеллер-Центр. Мы встали в толпе, наблюдающей за теми, кто катался на коньках, и тайно мечтающей, чтобы кто-нибудь упал. Кэнди с любопытством смотрела на ледовый бар, где официанты на роликовых коньках подавали капучино и сливки. Это чисто туристское развлечение. Ньюйоркцы не станут строиться в очередь, во всяком случае, не за кофе. Однако когда я увидел, как быстро идет очередь, то решил плюнуть на все. Мы сели за столик, нас обслужили, и расходы (мы взяли четырехдолларовые круассаны) того стоили.

— А что теперь? — спросила Кэнди. На подобных бутону розы губах остались забавные крошки пирожных. Медовый месяц в Нью-Йорке! Только с ней.

— Разумеется, Эмпайр-Стейт-Билдинг.

Кэнди скорчила смешную гримасу.

— Я боюсь высоты. К тому же там наверху кого-то застрелили.

— Глупенькая. Мы не пойдем наверх, — улыбнулся я. — Это для туристов.

Взяв ее за руку, я провел свою личную экскурсию по Эмпайр-Стейт-Билдинг. Игра состоит в том, что надо обойти его вокруг, а потом смотреть на него с разных точек: между домами в центре города — за домами, над домами, сквозь дома… И стараться застать его врасплох. Мы начали возле «Лорд-энд-Тейлор» на Пятой авеню, потом срезали угол на Сороковые улицы вдоль Брайант-парка, поймав неожиданный ракурс сквозь заднюю решетку узкой парковки возле «Америкэн стандарт». Потом прошли по Шестой, насладившись видом со стороны Геральд-сквер (пришлось пренебречь маршрутом, чтобы проехаться на деревянных ступеньках эскалатора у Маки). Потом вернулись на запад через «маленькую Корею», сумев поймать пару драматических ракурсов в воздушных столбах пустого пространства и еще один — сквозь крутые уступы пожарных лестниц. В одиночестве Эмпайр-Стейт-Билдинг выглядит довольно глупо, как гигантская игрушка или декорация для фильма о Супермене. Но в своей среде обитания он излучает достоинство, становясь величественным, как Эверест, то возникающий, то пропадающий за хребтами других гор и дразнящий своей недоступностью. Мы кружили по сужающейся спирали вокруг этого массива почти целый час и закончили эту охоту снова на Пятой авеню под фасадом в стиле «артдеко». На остановке было полно туристов, выстроившихся в очередь за футболками. Продавцы футболок выглядели мрачно: автобусы подходили почти непрерывно, и никто не хотел ждать.

Лучший вид я приберег напоследок — с середины Пятой авеню, если смотреть прямо вверх. Разумеется, надо правильно подгадать со светофорами. Мы с Кэнди, взявшись за руки, уже собирались сойти с обочины, когда меня вдруг окликнул посыльный в желто-черных обтягивающих штанах — один из самых живописных персонажей нашего города, — который сидел на велосипеде у ряда таксофонов на углу Тридцать третьей улицы.

— Эй!

Я остановился — вот как долго пробыл в Алабаме.

— Тебя зовут Ирв?

Я кивнул. Вот как долго пробыл в Алабаме!

Он вручил мне телефон, вроде как подмигнул, вроде как пожал плечами и тут же умчался на своем велосипеде. Я не успел сунуть ему телефон назад, что было моим первым побуждением, а потому поднес трубку к уху. Как вы понимаете, довольно осторожно.

— Алло!

— Ирв? Наконец-то.

— By?

У каждого должен быть такой друг, как Вилсон By — мой свидетель на свадьбе. By изучал физику в Школе естественных наук Бронкса, кондитерское искусство — в Париже, математику — в Принстоне, лекарственные травы — в Гонконге, юриспруденцию — то ли в Гарварде, то ли в Йеле (я все время их путаю), а искусство работы с караванами — в караван-сарае в Гоби. Я говорил, что он американец китайского происхождения, может за минуту настроить двенадцатиструнную гитару с помощью логарифмической линейки и росту в нем больше шести футов? Мы с ним познакомились, когда работали в юридической консультации, ездили на «вольво» и путешествовали на Луну — но это совсем другая история. Потом он отправился на Гавайи и нашел Край Вселенной — снова другая история. Теперь он работает метеорологом-энтомологом (что бы это могло означать?) в джунглях Квецалькана (еще одно непонятное слово).

— А ты кого ждал? — спросил By. — Я рад, что ты наконец-то взял трубку. Твоя тетя Минни сказала мне, что вы с Кэнди уехали в центр с туристическими целями.

— У нас медовый месяц.

— Не может быть! Только не говори, что я пропустил свадьбу!

— Разумеется, нет, — ответил я. — Нам пришлось сначала устроить свадебное путешествие, чтобы Кэнди могла воспользоваться своими отгулами. Как ты уговорил тетю Минни взять трубку? А кстати, и меня? Ты уже в Хантсвилле?

— В этом-то и проблема, Ирв. Я пока в Квецалькане. Дождевой лес или, если точнее, облачный лес. Просто водяная крыша. Мы называем это Водный лагерь.

— Но ведь свадьба в четверг, а ты — свидетель, By! Я уже взял тебе смокинг напрокат. Он дожидается тебя в «Вечерней одежде» у «Пяти углов».

— Да я знаю, — ответил By. — Но у меня проблемы с отъездом. Я потому и звоню узнать, не можешь ли ты отложить свадьбу на неделю.

— На неделю? By, это невозможно. Мы уже заплатили Синди за ледяную скульптуру.

Синди, жена By, поставляла продукты для свадьбы.

— У нас тут сезон ураганов, — рассказывал By. — И у меня непорядок с цифрами. Нужно время.

— При чем тут ураганы и твои цифры? — спросил я. — А жуки и метеоры при чем?

— Ирвинг! — By всегда называет меня полным именем, если ему приходится мне что-нибудь объяснять, что, на его взгляд, и так ясно. — Метеорология — это погода, а не метеоры. А жуки связаны с эффектом бабочки. Мы уже это обсуждали.

— Ах да. Я помню, — согласился я и действительно вспомнил. Вроде бы. Но By все равно объяснил еще раз, как взмах крыла бабочки в лесу, где идет дождь, может вызвать ураган в двух тысячах миль от этого места.

— Вопрос только во времени, — продолжал он, — прежде чем кто-нибудь определит этот участок леса, а мы как раз здесь, и решит клонировать бабочку. На самом деле это моль. У нас их двадцать две, хватит на весь сезон ураганов. Мы не можем прекратить ураган, но можем отсрочить, направить, отклонить от курса. Потому Эй-би-си на нас и накинулась.

— Эй-би-си?

— Они купили телевизионные права на период ураганов, Ирв. Ты что, не читаешь рекламу? Си-би-эс получила НБА, а Эн-би-си достался суперкубок. Эй-би-си выбила Теда Тернера. Мне это на руку. Кому нужен ураган «Джейн», даже если его повысить из тропического шторма в ураганы? Нас наняли, чтобы приурочить ураганы к концу недели, когда у телевидения не хватает новостей. Ну и Дядя Сэм тоже подсуетился, потому что любое уменьшение ущерба — это оставшиеся у него в кармане денежки. Фактически правительство-то и платит по счету за этот «подвесной Хилтон». Подвесной — в прямом смысле, я уже три недели не ступал на землю.

— Я когда-то построил домик на дереве. Вместе со Стадсом. У них во дворе, еще в детстве.

— Дом на дереве в Бруклине? — влез чей-то голос со странным акцентом.

— Кто это? — спросил я.

— Дмитрий, не лезь в разговор! — пролаял By. — Я потом объясню, — это уже мне. — Сигнал уходит. Куда вы сейчас направляетесь, голубки?

А направлялись мы в деловой центр. Первая остановка в «Приятных мелочах» — бутике для новобрачных в нью-йоркском районе, где исторически сгрудились магазины дамского белья и прочей подобной мелочи. Кэнди отправилась за покупками, а я остался ждать снаружи, но, вдохновившись ее примером, зашел в «Галерею восточных новинок» и купил «Сюрприз для новобрачных». («Что это?» — недоуменно спросила Кэнди; я обещал объяснить ей попозже.) Почувствовав прилив романтического настроения, я взял ее маленькую ладошку в свою и провел Кэнди через Шестую авеню, подарив ей самый большой в мире интерактивный букет — прогулку по цветочному рынку длиной в три квартала. Мы как раз покидали туннель из цветущих папоротников у Двадцать шестой улицы, когда на углу зазвонил телефон. Я по наитию схватил трубку.

Если наития у вас бывают так же редко, как у меня, вы будете им следовать.

— Ирвинг, почему ты так долго не отвечаешь?

— Я взял трубку после первого звонка, By. Как тебе удалась эта штука с телефонами?

— Программа такая, — ответил By. — Я спер алгоритмы распознавания почерка из «Эппл Ньютон», связал их программой обслуживания спутника GPS — глобальной системой локализации, — потом прогнал твой почтовый потребительский профиль (похищенный пиратским образом) через макроколлатор неявной логики, украденный с пиратского сидишника, и сделал поправку на то, что последние шесть месяцев ты провел в Алабаме. Мой приятель в ЦУПе станции «Мир» прокачивал поисковые поля через спутник связи до тех пор, пока поле вероятности «Ирв» не сузилось и не зазвонил ближайший к тебе телефон. И ты взял трубку. Voila!

— Я не об этом. — Черт бы побрал этих ученых. — Как ты заставил тетю Минни ответить на твой звонок?

— Изменил звонок! — самодовольно ответил By. — Пришлось, конечно, повозиться, но я сумел влезть в макросистему идентификации и маленько поправил сигнал ее аппарата. Он теперь звонит в точности как дверной звонок. И она почему-то отвечает. Я пошлю тебе расчеты.

— Нет уж, спасибо, — быстро ответил я. — Мне и так есть на что посмотреть, вернее, на кого. Ну, ты понимаешь. Особенно когда она в только что купленных «приятных мелочах». — Кэнди, которая притворялась, что не слушает, вдруг покраснела. — Или, скажем, на тебя в белом смокинге в четверг в полдень. Изменить дату свадьбы мы не можем, так и знай.

— Нельзя ли отложить ее хотя бы на пару дней, Ирв? У меня проблемы с формулой.

— Это невозможно, — отрезал я. — Ледяная скульптура ждать не станет. Отпускай своих бабочек и возвращайся в Хантсвилл. Одним ураганом больше, одним меньше — какая разница?

— Не бабочек, а моль, — обиженно поправил меня By. — И дело не только в ураганах. А если в день твоей свадьбы случится дождь?

— Не случится, — уверенно заявил я. — Не может быть никакого дождя. Синди гарантировала чистое небо. Это включено в счет за обслуживание.

— Разумеется, включено. Но что ты думаешь, оно происходит само собой, Ирвинг? Синди покупает страховку погоды у «Айдо-Айдо» — японского концерна по проведению свадеб, а он, в свою очередь, заключает контракт с компанией «Энтомологические и метеорологические расчеты», то есть с нами, которая составляет расписание церемоний на открытом воздухе по всему миру. Разумеется, для нашей компании ЭМР — это только побочный бизнес. Мелочь. Однако я не могу отпустить первую моль без правильных координат. А мои цифры что-то мудрят.

— Мудрят?

— Математика не работает, Ирв. Ось времени не выстраивается. В такой хаотичной системе, как погода, может быть только одна константа — время, а когда оно не…

Но тут сигнал стал затухать. Кэнди смотрела на меня с подозрением, и я повесил трубку.

— Что означают все эти звонки от By? — спросила она, когда мы снова пустились в дорогу. — Что-то не так с нашими свадебными планами?

— Вовсе нет, — уверенным тоном солгал я. Зачем портить ей медовый месяц (и себе тоже)? — Просто он хочет, чтобы я помог ему с… э-э… математической проблемой.

— Я думала, математический гений у нас — он. И даже не знала, что ты изучал математику.

Я и не изучал. Во всяком случае, после того как окончил среднюю школу. Моим главным увлечением была история, которую преподавала любимая учительница — Гражданка Типограф. Она хотела, чтобы мы называли ее «товарищ», но директор наложил вето. С ней мы отправлялись на экскурсии, например, в Геттисберг и в Харперз-Ферри. Любой курс, который читала Г.Т., будь то «История женского рабочего движения», «История рабочего движения негров», «История еврейского рабочего движения» или бесхитростная «История американского рабочего движения», обязательно включал в себя по крайней мере один поход на Юнион-сквер, и я со временем полюбил этот запущенный, хилый парк, где мне до сих пор слышится цокот лошадиных копыт, крики казаков (так Г.Т. называла полицейских) и волнующие аккорды «Интернационала». Я пытался донести драму этих воспоминаний до Кэнди, но понимал, что, вежливо слушая, она видит только жухлую траву, дремлющих бродяг и обнаглевших белок.

Кэнди не могла дождаться, пока мы выберемся из парка. Ее значительно больше интересовали целые штабеля телеэкранов в витрине «Домашней электроники от Натти Неда» на углу Университетской и Четырнадцатой, где дюжина головок Рози О’Доннелл беззвучно болтали с писателем-фантастом Полом Парком. Замечательная штука — ток-шоу без звука. Мы оба приостановились на минуту посмотреть, когда по всем экранам вдруг побежали цифры. Прямо по Рози и ее гостю.

Я по наитию бросился в магазин. Кэнди — следом.

Все служащие Натти Неда бешено палили из пультов дистанционного управления, пытаясь обуздать и настроить взбесившиеся телевизоры. Мониторы меняли цвет, но изображение оставалось все тем же — очень странным, но странно знакомым.

Я вдруг понял, что это такое. И оказался прав. Точно в этот момент вся витрина переносных телефонов для «ПОСЛЕДНЕЙ РАСПРОДАЖИ» начала звонить. Поднялся ужасающий шум, как будто в детской, полной грудных малышей, все младенцы вдруг завопили разом.

Я схватил ближайшую трубку, остальные сразу умолкли.

— By? Это ты?

— Ирв, ты видел мои расчеты? Я перекачиваю их через среднеуровневую систему обеспечения абонентской связи «комсат». Понимаешь, о чем я? У меня на выходе получаются абсолютно невероятные даты и координаты ураганов, по всем параметрам! Не говоря уж о дождях в дни свадеб. Ясно, что все дело в оси t.

— t?

— Я имею в виду ось времени — константу, которая делает эффект бабочки предсказуемым. Она превратилась в переменную: тут — слишком много, там — слишком мало. А потому я не хочу, чтобы ты заставлял меня звонить тебе по двадцать раз. Это раздражает. К тому же у меня полно здесь других дел. Живу в доме на дереве, как какая-нибудь летающая…

— Я взял трубку после первого сигнала.

— Черта с два ты взял! Телефон звонил двадцать шесть раз.

Я быстренько пересчитал телефоны на прилавке «ПОСЛЕДНЕЙ РАСПРОДАЖИ».

— By, это звонили двадцать шесть телефонов, но каждый прозвонил только один раз. Все хором.

— Что? — заорал в трубку By. — Я вышел в параллель? Это может означать, что имеется искривление.

— Искривление?

— Искривление в локальном пространстве-времени. Этого никогда не случалось, но, разумеется, теоретически оно возможно. И оно может объяснить ускользающую ось времени. Ты не заметил еще каких-нибудь темпоральных аномалий?

— Темп… что?

— Смещения времени, Ирвинг! У вас в Нью-Йорке не отмечается никаких других странностей со временем? Сместившееся расписание? Неожиданные задержки?

— Что тебе сказать… Весь Нью-Йорк — это всегда сплошные задержки, — с ухмылкой сообщил я. — Но на самом деле… — Ия рассказал By, как нам ни разу не пришлось ждать поезда в метро. Или автобуса. — Даже автобус на Пятой авеню подъезжал в тот же миг.

— Автобус на Пятой авеню? Я начинаю думать, тут нечто большее, чем темпоральная аномалия. Возможно, мы имеем дело с развитой формой хронологической сингулярности. Однако мне требуется не только твое субъективное впечатление, Ирв. Мне нужны четкие данные. Слушайте, голубки, вы сейчас куда?

— В деловой центр. Время ленча.

— Прекрасно! — воскликнул By. — Как насчет «Карло», может, там поедите?

Когда мы вместе с By работали в юридической консультации на Центральной улице, то частенько заходили к Карло Каламари в Маленькой Италии. Но только если у нас был о-о-о-чень длинный ленч.

— Ни в коем случае! — вскричал я. — У Карло надо полдня ждать, пока тебе подадут.

— Вот именно, — отозвался By.

В этот момент я ощутил, что кто-то похлопал меня по плечу.

— Вы планируете приобрести этот телефон?

Это был Натти Нед собственной персоной. Я узнал его длинный нос. Видел его в рекламе.

— Ни в коем случае.

— Тогда повесьте, пожалуйста, трубку к той самой матери.

— Нам вручили меню, как только мы сели, — рассказывал я по телефону — новейшей модели «камаро» — в ресторанчике у Карло. Кэнди тем временем ковырялась в холодном салате из морепродуктов, отодвигая на краешек тарелки все, у чего были руки, щупальца, глаза или ноги, — то есть почти все блюдо.

— Невероятно! — воскликнул By.

— Только мы заказали, как мои спагетти тут же оказались на столе, — продолжал я. — Может, они их раньше приготовили, а потом просто разогрели в микроволновке. — На этих словах я понизил голос, чтобы не услышал официант. Телефон он мне принес на подносе в форме сердечка. Телефон был бежевый с красными блестками. Высохшая кровь? Ресторанчик «Карло» — известное место для разборок. По слухам.

— Что значит «тут же»? — спросил By.

— Я не знаю. Я не засекал время.

— Мне нужны цифры, Ирв! А как насчет хлебных палочек? Они все еще подают эти жесткие тощие хлебные палочки? Сколько штук вы съели с момента, когда сделали заказ, и до подачи блюда на стол?

— Три штуки.

— По три штуки каждый?

— Нет, вдвоем. Тебе что, это поможет?

— Разумеется. Я могу использовать эти цифры как одну целую и пять десятых или как три, деленное на два. Цифры не врут, Ирв. Параллельно или последовательно, но я начинаю думать, что эпицентр моей проблемы с осью времени находится в Нью-Йорке. Такое впечатление, что все там немного ускорилось. Сжалось.

— Сжалось, — тупо повторил я. Когда By с тобой говорит, он ждет, что ты будешь как-то реагировать. Я всегда пытаюсь соответствовать его ожиданиям — выбираю самое невинное слово и просто его повторяю.

— Я вижу, ты понял, Ирв. Это вроде интервью на телевидении, они всегда слишком шустрые, потому что при редактировании удаляется все Связующее время — все эти «э-э-э, ах, ох, ну-у», все паузы. Что-то произошло со Связующим временем в Нью-Йорке. Поэтому для меня телефон звонит десять раз, точнее, средний коэффициент будет 8,411, а для тебя только один раз.

— Как может телефон звонить для тебя больше, чем для меня?

— Слышал когда-нибудь про теорию относительности, Ирвинг?

— Да, но…

— Никаких «но»! — отрезал By. — Теоретически искривление на девяносто градусов может вызвать утечку Связующего времени. Но что вызвало это искривление? Вот в чем…

Голос стал затихать. Если честно, то я обрадовался. Мне давно хотелось сосредоточиться на своих спагетти.

— Перец? — спросил официант.

— Ну разумеется, — с энтузиазмом воскликнул я. На самом деле я не слишком люблю перец, но меня всегда восхищает, как официанты управляются с этими громадными ручными деревянными мельницами.

Кэнди нравится ходить по магазинам (а кому не нравится?), а потому мы через Гранд-стрит направились в Сохо и на нижнем Бродвее стали искать джинсы. Так как у примерочных кабин ждать не пришлось ни минуты (может, By в чем-то прав?), Кэнди решила примерить по паре каждого фасона и каждого цвета. Мы уже одолели примерно треть стойки с образцами, когда продавщица вдруг забибикала, точнее, подал голос ее пейджер.

— Вас зовут Ирв? — спросила она, всматриваясь в дисплей. — Можете воспользоваться нашим телефоном.

Телефон оказался под прилавком, рядом с пакетами для покупок.

— Ну как кофе? — спросил By.

— Кофе?

— Разве вы не у «Дина и Делюка»?

— Мы в магазине «Джинсовый зигзаг».

— На Бродвее у Гранд-стрит? Теперь мой транспондер неявной логики в системе глобальной локализации дает зазор! — возмутился By. — Если я промахиваюсь на три квартала, это означает…

Я перестал слушать. Кэнди как раз вышла из кабины, чтобы полюбоваться своими «левисами» в большом зеркале заднего обзора.

— Ну, как тебе?

— Невероятно! — восхищенно выдохнул я.

— В точности моя реакция, — гнул свое By. — Но как это еще можно истолковать? Автобус, хлебные палочки, поезд F? Все цифры указывают на медленную утечку Связующего времени где-то в районе Нью-Йорка. Скажи-ка мне одну вещь. Ваш самолет прибыл вовремя?

— Ну да, — ответил я. — Так и было. Прямо к воротам. Звякнул колокольчик, и все встали. Ровно в семь тридцать две. Я помню, что как раз посмотрел на часы. Это было точное время нашего прибытия.

— Семь тридцать две… — задумчиво повторил By. — Это может оказаться полезным. Я собираюсь проверить аэропорты. Можно влезть в их терминалы и проникнуть отсюда в данные на мониторах прибытий и отправлений. Однако мне понадобится кое-какая помощь. Дмитрий, ты здесь? Он злится.

— Ну ладно, — пробормотал я, возвращая девушке из «Зигзага» ее трубку. Кэнди теперь примеряла «рэнглеры», а я? Я влюблялся в нее снова и снова. Мне редко удается увидеть ее не в форменном костюме, а ведь это такое великолепное зрелище!

Дело шло, так сказать, к концу. Надо было что-то решать. Все джинсы — «левис», «ли», «рэнглер», еще черт знает какие, «кальвин», «глория», — все они обтягивали и ласкали все те же восхитительные изгибы. Кэнди решила купить по паре каждого образца и заплатить моей кредитной карточкой, так как ее собственная была заблокирована. К моменту, когда девушки из «Зигзага» все джинсы сложили, завернули и упаковали в фирменные пакеты, было уже 3:30 — практически время возвращаться в Бруклин, если мы не желали попасть в час пик. Но By подал мне одну мысль.

Даже такие ребята, как я, кому у «Дина и Делюка» не по карману израильские мускусные дыни и бесконечный набор овечьих сыров с Пиренеев, могут кутнуть и выпить там чашечку кофе, который вам подают у мраморного прилавка между овощным и хлебным отделами, и вы пьете его, стоя у высокого хромированного столика и наблюдая за воплощением городского шика — перекрестком Бродвея и Принс-стрит.

«Дин и Делюка» — это мое представление о классном заведении, и, похоже, Кэнди его разделяла. Она опять облачилась в форменный костюмчик и, как обычно, озирала восхищенными взглядами улицу и проходы между прилавками. Я еще не успел выпить и половины своего кофе-американо, когда из недр магазина появился мясник с длинным кожистым свитком в руках (отбивные из молодого барашка?), который на самом деле оказался чековым рулоном от старомодного кассового аппарата из мясного отдела. Ключ к особому очарованию «Дина и Делюка» в том, что все здесь (разумеется, кроме клиентов) несет на себе едва ощутимый налет некоторой старомодности. Отсюда и этот рулон.

— Вы Ирв?

Я кивнул.

Он вручил мне свиток. Я чуть-чуть развернул его и увидел, что бумага покрыта мелкими цифирками, потом отпустил конец, бумага снова скаталась в трубочку.

— Это от By? — спросила Кэнди.

— Вероятно, — отозвался я. — Однако давай допьем кофе.

В этот самый момент мужчина, который шел по Бродвею, вытащил сотовый телефон из кармана своего костюма от Армани, открыл крышку, поднес трубку к уху и вдруг остановился, завертел головой и уставился на меня сквозь витринное стекло.

Я кивнул, правда, несколько неохотно. Пожалуй, было бы грубо и даже отчасти неприлично ожидать, что он принесет трубку прямо в магазин, а потому я извинился перед Кэнди и вышел на улицу.

— Ты получил мой факс? — спросил By.

— Вроде того, — ответил я и махнул рукой Кэнди, которая все поняла, развернула свиток чекового рулона и поднесла его к стеклу.

— И как?

— Да так… — невразумительно пробормотал я. Обычно By этого хватает, но тут я почувствовал, что ему хочется чего-то большего. Иногда бывает полезно задать вопрос, если, конечно, вы в состоянии придумать вопрос умный.

— Что у тебя в формулах означает эта ерунда: «ON TIME ON TIME ON TIME»?

— Ирв! — возмущенно воскликнул By. — Это же цифры из расписания аэропорта. Точнее, аэропорта Ла-Гуардиа. ON TIME — по расписанию, все самолеты прибывают по расписанию! Это тебе что-нибудь говорит?

— Значит, утечка в Ла-Гуардиа! — наугад сказанул я.

— Вот именно! — удовлетворенно фыркнул By. — Цифры не лгут, Ирв. И как показывают эти расчеты, связующее темпоральное смещение в Ла-Гуардиа в точности равно искривлению оси времени для всех земных координат с поправкой на вращение Земли, деленному на 5,211. И вот тут я кое-чего не понимаю…

— Где-то я уже встречал это число, — изображая задумчивость, пробормотал я. В голове и правда что-то крутилось: то ли размер обуви, то ли чей-то номер телефона…

— Попытайся вспомнить! — настойчиво проговорил By. — Это число может привести нас к источнику утечки. Мы знаем, он где-то в Ла-Гуардиа. Все, что теперь нужно, — это найти его и заткнуть.

— Почему «заткнуть»? — с недоумением спросил я. — Все эти отсутствия задержек только облегчают жизнь. Кому охота ждать в аэропорту?

— Подумай сам, Ирвинг! — нетерпеливо потребовал By. В голосе его звучало легкое раздражение, как будто он считал, что я намеренно демонстрирую тупость. На самом деле намеренно я ее никогда не демонстрирую. Уж это наверняка было бы глупо. — Ты знаешь, как зона низкого давления высасывает воздух из других зон? Со временем получается то же самое. Вся система пытается стабилизироваться. А потому я не могу получить нужные результаты прогнозирования ураганов для нашей ЭМР или для «Айдо-Айдо». И это первая причина, почему я просил тебя отложить свадьбу.

— О’кей, о’кей, — пробормотал я. Медовый месяц настолько волновал меня, что о самой свадьбе я несколько позабыл. — Значит, давай заткнем. Что я должен делать?

— Поезжай в Ла-Гуардиа и жди моего звонка, — распорядился By.

— В Ла-Гуардиа?! Тетя Минни ждет нас к ужину.

— Она же плохо готовит.

— Не так уж плохо, — возразил я. — Кроме того, там можно заказать Пиццу на дом. А еще… — тут я понизил голос, — сегодня ночью у нас с Кэнди официальное начало медового месяца.

«Медовый месяц» — такие слова, которые вы не в состоянии произнести, не послав губами воздушный поцелуй. Должно быть, Кэнди читала именно по губам сквозь стекло «Дина и Делюка», потому что она покраснела, и, надо сказать, покраснела очаровательно. Однако By, похоже, меня совсем не слышал, продолжая говорить:

— Как только попадешь в Ла-Гуардиа… — на этом месте его голос затих. Связь прервалась.

Тем временем парень — владелец телефона — выразительно посматривал на часы. Часы фирмы «Мовадо» — я узнал их по рекламе из «Нью-йоркера». Даже перебравшись в Хантсвилл, я сохранил за собой подписку. Вернув трубку хозяину, мы направились к станции подземки.

Как только By могло прийти в голову, что я потащусь в Ла-Гуардиа и буду там ждать его звонка в свою первую брачную ночь? Возможно, если бы поезд в сторону Квинса пришел первым, я бы в него сел. И то вряд ли. К тому же он и не пришел. Взяв Кэнди за руку, я завел ее в вагон поезда F, который шел в Бруклин. Час пик еще практически не наступил, то есть мы смогли сесть сразу после Деланси-стрит. Я упомянул, что поезд пришел тотчас же?

Хотя я родился и вырос в Нью-Йорке (а может быть, именно из-за этого), меня всегда охватывает легкое беспокойство, когда поезд останавливается в туннеле под Ист-ривер. На сей раз он то ехал, то останавливался, потом опять трогался и снова останавливался. И наконец остановился совсем.

Свет погас. Потом включился опять.

— Уважаемые бу-бу-бу-бу-бу-бу трам-тарарам-тарарам бу-бу-бу-бу-бу нашем пути, — проговорил динамик. — Пожалуйста бу-бу-бу-бу-бу задержку.

— Что он сказал? — с тревогой спросила Кэнди. — Что-то произошло?

— Не беспокойся, — выговорил я, проглотив ком в горле.

Выяснилось, что в нашем вагоне есть кондуктор. Свет опять мигнул, но гаснуть не стал. Из маленького купе появилась женщина-кондуктор с трубкой в руке.

— Бу-бу-бу-бу Ирвинг? — спросила она.

Я кивнул.

— Тра-та-та-та-та-та быстро, — все так же невнятно пробормотала она и передала мне телефонную трубку.

— Алло, кто говорит? — с сомнением произнес я. Разумеется, я знал, кто говорит.

— Ирв! — выкрикнул в трубку By. — Ты мне нужен в багажном отделении.

— Где?!

— Я почти закончил с проблемой утечки Связующего времени. Думаю, это телефон где-то в зоне выдачи багажа и наземных перевозок. Ты должен пойти туда и посмотреть, какой из таксофонов не висит на рычаге, тогда мы сможем… Что это за шум?

— Это тронулся поезд, — облегченно сообщил я.

— Какой поезд? Я думал, ты в аэропорту.

— Я же пытался тебе объяснить, By. Мы обещали тете Минни вернуться к ужину. И сегодня у нас первая брачная ночь. А тебе нужен вовсе не таксофон.

— Откуда ты знаешь?

— Цифры. Я вспомнил. Это батарейка для сотового телефона. Она покатилась, а я остановил ее ногой.

— Ну конечно! — воскликнул By. — Дурак я дурак! А ты, Ирв… Ты просто гений! Ничего не предпринимай, пока я…

Но тут связь прервалась.

— Бу-бу-бу-бу-бу? — с ядом в голосе спросила в микрофон кондукторша, взяла у меня трубку, скрылась в своем закутке и закрыла дверь.

Каждая плохая пицца плоха по-своему, а все хорошие — одинаковы. Пицца у Бруно на углу Дитмас-авеню и Макдональд, прямо под буквой «л», — моя любимая. И тети Минни — тоже. Как только мы с Кэнди вошли в дверь, свежую лепешку тут же сунули в печь, и Бруно-младший уверил нас, что это — наша.

С коробкой в руке мы направлялись к дому, когда к обочине приткнулся потрепанный «бьюик». Я махнул рукой и отрицательно покачал головой, думая, что водитель рассчитывает нас подвезти. Однако дело обстояло иначе.

Водитель опустил стекло, и я услышал голос By по громкой двусторонней связи.

— Ирв, в конце концов ты все же можешь отправляться в свой Бруклин. Я его нашел. Ирв, ты слушаешь?

Водитель бормотал что-то, наверное, по-египетски и совал мне в руки маленький микрофон. Я передал Кэнди коробку с пиццей и взял его.

— Нажми кнопку, — скомандовал By.

Я нажал.

— Нашел — что?

— Утечку. Цифры 5,211 оказались ключом, — пояснил By. — Как я сразу не узнал двухгодичную кадмиево-силиконовую батарейку для низкочастотного дальнедистанционного сотового телефона высокой интенсивности с короткой внутренней цепью? Как только ты дал мне наводку, я почти сразу обнаружил, что он спрятан под старой багажной каруселью какой-то сборной фирмы: «Истерн» — «Бранифф» — «Пан-Америкэн» — «Пьемонт» и что-то еще.

— Я знаю, — сказал я, нажимая маленькую кнопочку. — Видел его там. Думаю, сейчас ты хочешь, чтобы я отправился в Ла-Гуардиа и выключил его?

— Не так быстро, Ирв, — возразил By. — Телефон — это только канал, времяпровод, по которому перекачивается Связующее время. Нам надо выяснить номер, по которому он звонит, то есть истинный источник утечки. Он и есть дыра во времени, искривление. Он может оказаться какой-то необычной естественной сингулярностью, как, например, хронологический водоворот, или торнадо, или чем-либо похуже, — какой-нибудь невероятно сложной дьявольской машиной, которую создали, чтобы проделать дыру в пространственно-временном континууме и украсть кусочек нашей Вселенной. Функционирующая телефонная линия приведет нас к нему, и… угадай, что дальше?

— Что?

— Абонент, которого он вызывает, находится в Бруклине.

— Что?

— Это номер доктора Рахдио Джерма.

Он произнес это как «ра-адио».

— Что-то я не пойму, — пробормотал я.

— Это всемирно известный строитель курортов, Ирвинг! — нетерпеливо пояснил By. — Лауреат Нобелевской премии по недвижимости за 1982 год. Помнишь?

— Ах этот… Вроде да, — соврал я.

— Которую потом отобрали, когда выяснилось, что он пытался создать нелегальную Вселенную. Но это уже другая история. И угадай, что дальше?

— Что?

— Оказывается, он живет где-то на Дитмас-авеню, около твоей тетки. Мы сейчас пытаемся установить точный адрес.

— Какое совпадение! — воскликнул я. — Мы как раз на Дитмас. Взяли пиццу.

— С чем?

— Одну с грибами и перцем для тети Минни, а другую — с оливками и колбасой — для Кэнди. А я отщипну от обеих, мне нравятся и грибы, и колбаса.

— Вам не случалось провести полгода на космической станции? — вклинился чей-то голос с непонятным акцентом.

— Заткнись, Дмитрий, — оборвал его By (довольно грубо, на мой взгляд). — Ты же должен искать адрес.

— Однажды я провел три дня в домике на дереве, — сообщил я. — Со Стадсом. Но, конечно, у нас был телевизор.

— Телевизор в домике на дереве?

— Черно-белый. Старый шестидюймовый «Дюмон» из мастерской моего дяди Морта.

— Шестидюймовый «Дюмон»! — воскликнул By. — Как же я не сообразил. Ну конечно! Дурак я, дурак, Ирв! А он не?..

Но тут связь прервалась. В прямом смысле. Водитель высунулся из окна, забормотал что-то, наверное, по-египетски и протянул руку к микрофону.

— Наверное, его вызывают к клиенту, — объяснил я Кэнди, когда он вырвал у меня микрофон и уехал, возмущенно скрежеща шинами. — Давай-ка отнесем пиццу к тете Минни, пока она совсем не остыла. Иначе тетя сама возьмется готовить ужин, а она не умеет.

Различные культуры по-разному относятся к таким категориям, как смерть, умирание и мертвые. Я привык к эксцентричности тети Минни, но слегка беспокоился, как примет Кэнди ее обычай ставить урну с прахом дяди Морта во главе стола.

Однако Кэнди сохраняла спокойствие. Как только с ужином было покончено, она помогла тете Минни убрать посуду (не слишком тяжкая работа) и присоединилась к ней и к ее «Кенту» на парадном крыльце. Как я понимаю, поговорить о своем, о девичьем. Воспользовавшись случаем, я поднялся наверх в нашу спальню и связал ножки двух кроватей лентой «Узы для новобрачных» ценой в доллар девяносто девять центов, купленной сегодня в Маленькой Корее. Рядышком на туалетном столике лежал блестящий сверток из «Милых мелочей» — неглиже для новобрачной. Меня так и подмывало туда заглянуть, но я, разумеется, удержался.

Мне хотелось сохранить новизну, хотелось, чтобы все было безупречно.

Из окна второго этажа я видел большой старый клен на заднем дворе Стадса. Темнело, голубоватый свет сочился сквозь каждую щелку в стенках домика на дереве, а их было предостаточно.

Послышалась трель дверного колокольчика. Странно, откуда бы ему взяться, ведь тетя Минни и Кэнди сидят на парадном крыльце? Но тут я понял, что это телефон. Вихрем слетев вниз, я поднял трубку.

— Это по диагонали, так?

— Что?

— Экран, Ирвинг, экран. На старом «Дюмоне», который у вас в домике на дереве. Ты сам сказал, он шестидюймовый. Это по диагонали?

— Ну разумеется, — ответил я. — У телевизоров размер всегда обозначают по диагонали, By. Ты это к чему?

— Светлый корпус?

— Приятный светлый винил, — подтвердил я. — Цвета луны — сестры всех влюбленных. Практически антиквариат.

Самый первый телевизор, который купили себе тетя Минни и дядя Морт, еще в пятидесятых. У него даже есть маленькие дверцы, их можно закрыть, когда не смотришь. Я всегда считал, они нужны, чтобы ковбои не вывалились наружу.

— Ковбои в Бруклине? — спросил хриплый голос со странным акцентом.

— Не лезь, Дмитрий, — оборвал его By. — Ирв, ты — гений. Мы нашли искривление.

— Я? Мы?

— Без всяких сомнений! Помнишь, какой скандал насчет подкупа разразился в 1957 году, когда «Дюмону» пришлось отзывать с рынка свои телевизоры?

— Не отчетливо. Я тогда был занят. Как раз рождался на свет. Ты, кстати, тоже.

— Но дело там было вовсе не в подкупах, а кое в чем значительно более существенном. В квантовой физике. Выяснилось, что бозонный выпрямитель в цепи электронной лампы 354V67 шестидюймовой модели «Дюмона» имеет частотную модуляцию, которая генерирует волну интерференции в 8,48756 гаусса, которая, в свою очередь, при включении в сеть с напряжением 110 вольт создает восьмидесятивосьмиградусную зону колебательной проницаемости в материи пространственно-временною континуума.

— Искривление?

— Вот именно! И настолько близкое к девяноста градусам, что может возникнуть утечка. Обнаружил это абсолютно случайно какой-то специалист нижнего звена из лаборатории «Андеррайтере» через одиннадцать месяцев после того, как телевизоры появились на рынке. И были распроданы.

— Мне кажется, я об этом даже не слышал.

— Да ты и не мог. Все дело замяли те, кто был, да и сейчас есть у власти. Представь себе, какая была бы паника, если бы полмиллиона потребителей вдруг узнали, что телевизор у них в доме проедает дыру в нашей Вселенной! Пусть даже крохотную. Вся отрасль была бы уничтожена в зародыше. Так что поверь, Ирв, дело замяли. Так сказать, задушили в колыбели. Триста тридцать семь тысяч восемьсот семьдесят семь телевизоров вернули на завод и уничтожили. Их элегантные светлые корпуса пустили на дрова, клеммы переплавили на новые монеты, а бозонные выпрямители запечатали в стеклянные контейнеры и захоронили в заброшенной солевой шахте на глубине тысяча двести футов под Восточным Грэмлингом в Западной Виргинии.

— И что из этого? Один улизнул?

— Вот именно, Ирв. Уничтожено было триста тридцать семь тысяч восемьсот семьдесят семь телевизоров, а произведено триста тридцать семь тысяч восемьсот семьдесят восемь. Цифры не врут. Посчитай сам.

— Гм-м-м-м, — замычал я. — Вполне возможно, тетя Минни пропустила объявление о возврате. Она, знаешь ли, почти не вскрывает почту. Мы со Стадсом нашли этот телевизор в подвальной мастерской дяди Морта. Похоже, им не пользовались много лет, но он работал. Мы и не заметили, что он сверлит дыру во Времени.

— Разумеется, не заметили. Дырка слишком маленькая. Однако со временем возникает кумулятивный эффект. И что интересно — именно такой, какой мы наблюдаем в данный момент. Много миллионов связующих миллисекунд утекли из нашей Вселенной, а может быть — кто знает? — были намеренно похищены.

Я ощутил облегчение. Это всего-навсего преступление. Меня оно не касается. Можно сосредоточиться на предстоящей брачной ночи.

— Давай тогда вызовем полицию, — предложил я.

В ответ By просто рассмеялся.

— Полиция, Ирв, не в состоянии разобраться в таких вещах. Это же квантовая физика. Фейнмановский эффект, это им не по зубам. Придется нам самим разбираться. Я подозреваю, что, когда Дмитрий найдет адрес доктора Джерма, мы, кроме всего, сможем узнать, что произошло с утерянным легендарным «Дюмоном-6».

— Не слишком ли странное совпадение? — спросил я. — Получается, что решение твоей проблемы в Квецалькане находится у меня под боком, в Бруклине? Маловероятно.

— Это потому, что ты незнаком с теорией вероятности, Ирвинг, — наставительным тоном проговорил By. — Все маловероятно до того, как оно случается. Взгляни-ка на это с такой точки зрения: когда существует десятипроцентная вероятность дождя, то одновременно есть девяностопроцентная вероятность того, что дождя не будет, так?

— Так.

— А если дождь начинается, что тогда? Волна вероятности рушится, десять процентов превращаются в сто, а девяносто — в ноль. Маловероятное событие становится фактом.

Вроде бы понятно.

— Значит, здесь идет дождь, By, — заявил я. — Волны вероятности рушатся как сумасшедшие, потому что телевизор, который ты ищешь, все еще на том дереве. И даже включен. Отсюда мне виден голубой свет. На клене в заднем дворе Стадса, через три дома от нас.

— На Дитмас-авеню?

— На Дитмас.

— Значит, твой друг Стадс может быть в этом замешан?

— Именно это я и пытаюсь тебе рассказать, — крикнул я, теряя терпение. — Он работает на багажной карусели в аэропорту Ла-Гуардиа. Как раз под ней был спрятан телефон.

— Интрига закручивается! — возбужденно прокомментировал By, который любит, когда интрига закручивается. — Наверное, он откачивает Связующее время, чтобы ускорить доставку багажа. Но куда оно девается? И какова роль Джерма во всем этом сюжете? Скоро мы это узнаем.

— Мы?

— Когда ты, Ирв, столкнешься с ними, так сказать, на месте преступления. Говоришь, это через два дома?

— Ни в коем случае! — быстро ответил я. — Только не сегодня!

— Почему?

— Угадай, кто это? — Я почувствовал теплые пальчики у себя на веках.

— Кэнди — вот почему! — крикнул я в трубку.

— Правильно, — с улыбкой проговорила Кэнди и покраснела (покраснели даже кончики пальцев). Потом спросила почти шепотом: — Пойдем наверх?

— Ты имеешь в виду брачную ночь?

— Разумеется, я имею в виду брачную ночь! — раздельно проговорил я, наблюдая, как Кэнди целует тетю Минни в щечку, желает ей спокойной ночи и поднимается по лестнице. — Я не желаю ни с кем сталкиваться на месте преступления. Ни с кем. Ни при каких обстоятельствах. Разве ты не можешь отключить этот чертов телевизор на расстоянии пультом дистанционного управления?

— Ирв, на этих древних «Дюмонах» дистанционного управления нет. Тебе придется пойти и вытащить шнур из розетки.

— Значит, завтра.

— Сегодня, — настойчиво проговорил By. — Это займет всего несколько минут. Если утечка прекратится сегодня, я переделаю свои расчеты и утром выпущу первую моль. Тогда, если сесть на экспресс из Квецалькан-Сити, можно попасть в Хантсвилл вовремя и успеть забрать смокинг. Иначе ты останешься без свидетеля. Или без кольца. Или, возможно, даже без свадьбы. Не забудь, эта моль работает и на «Айдо-Айдо». А вдруг пойдет дождь?

— О’кей, о’кей, — пробурчал я. — Ты меня убедил. Но я просто добегу туда и выключу телевизор. И все.

Я поцеловал тетю Минни, пожелал ей спокойной ночи (она спит в кресле перед телевизором с прахом дяди Морта на коленях), крикнул Кэнди:

— Я сейчас буду! — и шмыгнул к задней двери.

Я никогда не забуду, как впервые ездил к своей кузине Люси в Нью-Джерси. В предместьях все тогда было иначе. Деревья — тоньше, дома — ниже, машины — новее, улицы — шире, дворы — больше, а трава — определенно зеленее. Но главное, что мне запомнилось, это ощущение паники. Совсем негде спрятаться. Казалось, изящные окна, по одному на каждом фасаде, смотрели на мир, в котором никто ничего не скрывал. Чудовищная идея для мальчишки в предподростковом возрасте (мне было тогда одиннадцать, и я пытался выглядеть на пятнадцать): ведь взросление — это растянутый по времени триумф опыта над невинностью, а подросткам всегда есть, что скрывать.

С огромной радостью я вернулся в Бруклин, где каждый знал, кто я такой, но никто за мной не следил. То же самое чувство защищенности возникло у меня, когда я выскользнул из кухонной двери в крохотный (и, к сожалению, абсолютно неухоженный задний двор тети Минни). Дворы в Бруклине, по крайней мере на Дитмас-авеню, — это узенькие полоски, разделенные широкими заборами, проволочными заборами, дощатыми заборами, заборами из металлической сетки. В Америке взрослые не часто лазят по заборам, а потому я снова ощутил себя мальчишкой, когда осторожно взобрался на провисшую цепь, отделявшую двор нашего соседа Мэрфи. Конечно, теперь это уже не двор Мэрфи, а какого-то Винг-Танга и как-то еще, а тот заменил старые скрипучие качели новой пластиковой, крытой рубероидом и обшитой досками детской площадкой в форме пиратского корабля.

Следующий двор, двор Пателли, показался мне совсем незнакомым. В прежние времена он всегда был полон цветов и сорняков, составлявших просто неприличную и завораживающую смесь, которая благополучно сосуществовала с виноградной лозой, чьи плоды, должным образом обработанные, позволяли дедушке, патриарху семьи, весь год пребывать в состоянии легкой нирваны. Лоза перестала плодоносить в год, когда Дон Пателли умер, а я как раз начал учиться в старших классах.

— Виноградники — как собаки, — сказал тогда дядя Морт. — Сохраняют верность до самой смерти.

Все, что дядя Морт знал о собаках, он вычитал из книг.

В доме загорелся свет, и я с ужасом вспомнил, что Пателли тут больше не живут и что я больше не соседский ребенок и вообще не ребенок. Если меня заметят, то вызовут полицию. Сделав шаг в тень, я поднял голову и оглянулся: в окне соседнего дома на шторе вырисовывался четкий силуэт — девушка раздевалась, готовясь ко сну! Ощущение подглядывающего мальчишки доставило мне истинное удовольствие, которое стало еще острее, когда я понял, что эта девушка — Кэнди в комнате для гостей моей тети Минни.

Однако пора было двигаться. Выключить этот идиотский телевизор и покончить с делом.

Доска в древнем дощатом заборе Пателли легко отошла в сторону и, как прежде, позволила пролезть к соседям. Конечно, дыра стала узковата, но я справился и оказался во дворе у Блицев, у толстого, затянутого плющом ствола старого клена. Ступеньки, которые мы со Стадсом прибили к дереву, были все еще на месте, но я с радостью увидел, что их дополняет десятифутовая алюминиевая лестница.

У конца лестницы, уткнувшейся в нижнюю развилку, находился наш домик. Мы со Стадсом построили его летом 1968 года. Он представлял собой треугольный шалаш шести футов в высоту и пяти в ширину, сбитый из обрезков фанеры и случайных досок. Невозможно поверить, что домик оставался в целости и сохранности почти тридцать лет! Тем не менее вот он и вот я.

Окон в нем не было, но через многочисленные щели сочился голубоватый свет. Я влез по алюминиевой лестнице. Дверь — лист панельной обшивки «под березу» — была заперта снаружи на висячий замок. Я даже его узнал. Не открывая замок, я заглянул в широкую щель наверху. Увиденное поразило меня.

Обычно, когда вы возвращаетесь в места, где провели детство, будь то начальная школа или соседский двор, все выглядит невероятно маленьким. Я ожидал, что с нашим домиком на клене будет то же самое, ведь мы со Стадсом построили его, когда нам было по одиннадцать лет. Я думал, внутреннее пространство покажется мне просто крошечным.

Вместо этого оно выглядело огромным.

Я моргнул и посмотрел еще раз. Наш домик внутри был похож на спортивный зал. В ближнем углу, справа, я увидел тот злополучный телевизор — шестидюймовый «Дюмон». Дверцы были открыты, и серо-голубой свет от экрана заливал все громадное пространство домика. В дальнем левом углу, который находился как будто в полуквартале от двери, стоял коричневый диван, а рядом пальма в горшке.

Все это мне не понравилось. Хотелось быстренько отсюда убраться — скатиться по лестнице и сбежать домой. Я даже спустился на одну ступеньку, но потом оглянулся на окно гостевой комнаты в доме тети Минни, где я видел силуэт Кэнди. Свет не горел. Она уже легла. Легла и ждет меня. Ждет свою первую брачную ночь.

В конце концов, мне надо всего лишь вытащить шнур из розетки.

Забавно, как руки помнят то, что разум давно забыл. Кодовый замок был от моего школьного шкафчика, когда я учился в средних классах. Как только я начал крутить диск, мои пальцы сразу вспомнили, где начинать и где заканчивать: L5, R32, L2.

Замок открылся, я снял его, повесил на петлю и, отклонившись назад, распахнул дверь. Думаю, я ждал, что раздастся протестующий скрип и скрежет — ведь в последний раз я открывал ее столько лет назад, но дверь не издала ни звука.

Последний шаг — самый трудный. Я вполз в шалаш на коленях и вдохнул затхлый воздух. Пахло клеем, деревом, старыми журналами. Дверь у меня за спиной осталась распахнутой настежь. Когда я поднимался на ноги, фанерный пол ободряюще скрипнул: Смотри-ка, кто вернулся!

Внутреннее пространство домика казалось огромным, но оно не ощущалось огромным. Диван и пальма в дальнем углу выглядели почти как миниатюры, которых можно коснуться, если протянуть руку. Если захотеть протянуть. Только я не хотел. Они словно бы висели в воздухе, то ли действительно маленькие, то ли действительно далеко, то ли и то, и другое. Или ни то, ни другое.

Я решил, что лучше совсем на них не смотреть. У меня здесь дело.

Два шага по фанерному полу — и я в углу с телевизором. Здесь было получше, как-то более знакомо, что ли… Вот лежит потертый лоскутный коврик, который нам пожертвовала моя мать. На стене — картинки с Брижит Бардо. Стопка старых журналов: «Мотор тренд», «Сорванец», «Плейбой», «Модели самолетов». Боксерские перчатки, водяные пистолеты — на том самом месте, где мы со Стадсом оставили их почти тридцать лет назад. В этом углу все было как прежде.

Экран телевизора был скорее серым, чем голубым. Никакого изображения, только рябь и снег. На корпусе — антенна в форме заячьих ушей с выдвинутыми концами. На одном намотан кусок фольги (кто это сделал — я или Стадс?), а в середине между ушами что-то закреплено скотчем.

Сотовый телефон. Уж этого мы точно не делали. К тому же когда мы были детьми, еще не было ни сотовых телефонов, ни скотча. Очевидно, это второй конец цепочки из аэропорта Ла-Гуардиа. Было и еще кое-что новенькое.

На передней панели телевизора, между ручкой громкости и переключателем каналов, торчало странное приспособление, от которого тянулся зеленый садовый шланг. Шланг змеился по комнате и убегал в угол, где стояли диван и пальмовая кадка. Чем дольше я разглядывал шланг, тем длиннее он мне казался. И я решил, что лучше на него не смотреть. У меня здесь дело.

Электроснабжение в нашем подвесном домике шло от дома Стадса по целому набору удлинителей, протянутых из окон второго этажа по ветвям клена. Телевизор был подключен к проводу, который проникал в домик сквозь дыру в потолке. Я уже протянул руку, чтобы вытащить вилку, когда почувствовал, как что-то холодное уперлось мне в шею.

— Ну-ка опусти ручки!

— Стадс?

— Ирв, это ты?

Я медленно, не опуская рук, повернулся.

— Ирв, старый черт! Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

— Я пришел выключить телевизор, Стадс, — ровным голосом объяснил я. — Это настоящий пистолет?

— Имитация, игрушка, — легкомысленным тоном отозвался он.

— Значит, вот как ты получил все свои медали, — презрительно заметил я. Руки у меня все еще были подняты, поэтому я подбородком указал на шестидюймовый «Дюмон» с примотанным сотовым телефоном между заячьими ушами антенны, а потом на впечатляющую выставку на груди Стадса. Даже не на службе, а в собственном доме он носил свою форму с полным набором медалей. — И Нобелевская медаль у тебя на шее тоже ненастоящая, так?

— Настоящая! — выкрикнул Стадс, ощупывая тяжелый медальон. — Это мне профессор дал. Профессор помог мне получить и другие, заставив багажную карусель в Ла-Гуардиа двигаться быстрее. Ты видишь перед собой победителя конкурса «Лучший по профессии». К тому же двукратного.

— Профессор?

Дулом пистолета Стадс указал в другой угол комнатки. В дальний. Я с удивлением увидел старика, который сидел на диване рядом с пальмой. Поверх голубого комбинезона у него был надет серый кардиган.

— Откуда он взялся? — спросил я.

— Он приходит и уходит, когда хочет, — сообщил Стадс. — Это его Вселенная.

Вселенная? Внезапно в голове у меня прояснилось. Или почти прояснилось.

— Доктор Радио Джерм?

— Рахдио, — поправил меня старик. Он казался совсем маленьким, но голос звучал не тихо и не издалека.

— Когда отец умер, мама стала брать квартирантов, — начал рассказывать Стадс. — Однажды я показал доктору Джерму наш старый домик на клене. Он так заволновался, когда увидел этот телевизор. Особенно когда включил и увидел, что он работает. Потом купил сотовые телефоны и установил эту систему.

— На самом деле он не работает, — заметил я. — Нет изображения.

— Теперь уже не показывают старые черно-белые программы, — возразил Стадс. — Все равно у доктора Джерма на уме кое-что покруче, чем «Любовь моя — Люси». Он хочет создать новую Вселенную.

— Из-за этого наш домик внутри так раздулся? — спросил я.

Стадс кивнул.

— А тем временем он помогает моей карьере, — добавил он, расправляя плечи; медали у него на груди мелодично звякнули. — Ты видишь перед собой «Лучшего по профессии» два года кряду!

— Ты это уже говорил. — Я почувствовал раздражение и опять взглянул на старика в дальнем углу: — Он что, правда такой маленький или просто далеко?

— И то, и другое, — с непонятной гордостью отозвался Стадс. — Он в другой Вселенной. Но не очень большой.

— Пока небольшой, — вмешался в разговор доктор Джерм. Голос его звучал не тихо и не издалека, а словно ударил мне в уши. Позже я узнал от By, что Вселенная может действовать как резонаторная камера. Как душ. Он-то меня и окатил. — Моя Вселенная сейчас невелика, но она растет, — продолжал доктор Джерм. — Это Вселенная досуга, она создана полностью из вашего Связующего времени, которого в вашей Вселенной никогда не хватятся. Через год-другой она наберет критическую массу, вырастет и сможет существовать независимо. Тогда я разомкну временные связи, отсоединюсь и скажу вам «прощай».

— Вы не получите этого года, — заявил я. — Я должен выключить телевизор прямо сейчас. — И я рассказал ему об эффекте бабочки и ураганах. Рассказал даже про свою будущую свадьбу в Хантсвилле. (Умолчал только про брачную ночь, которая, как мы помним, должна сейчас как раз начинаться через три дома вниз по улице и пол-этажа вверх.)

— Мои поздравления, — произнес доктор Джерм с сильным акцентом. — Однако, боюсь, я не могу вам позволить выключить «Дюмон». На карте нечто большее, чем несколько свадеб и ураганов. Мы сейчас говорим о целой новой Вселенной. Стреляй, Артур!

Стадс поднял свой «Глок» и нацелился мне прямо в лицо. На удивление твердой рукой.

— Мне не хотелось бы в тебя стрелять, Ирв, — извиняющимся тоном произнес он. — Но я у него в долгу. Он сделал меня лучшим по профессии. Два года подряд.

— Но еще раньше ты произнес священную клятву! — воскликнул я. — Помнишь? Ты не можешь стрелять в плейбоя с Дитмас-авеню. — Это не было выдумкой, соломинкой, за которую хватается утопающий. Это была правда, настоящая и неподдельная. Таково одно из наших правил. Если точно, то одно из двух.

— Это было давно, — смутившись, пробормотал Стадс.

— Клятвы не зависят от времени, — уверенным тоном заявил я. (На самом деле я не знаю, так это или нет. Этот закон я выдумал прямо на месте.)

— Стреляй! — мрачно повторил доктор Джерм.

— Есть другой выход, — произнес чей-то голос у нас за спиной. — Более цивилизованный.

Мы оба, Стадс и я, оглянулись и посмотрели на экран телевизора. Среди черно-белой ряби возникло знакомое (по крайней мере для меня, Стадс никогда его раньше не видел) лицо в чем-то наподобие тропического шлема.

— By! — воскликнул я. — Откуда ты взялся?

— Интернет в реальном времени, — пояснил он. — Программа видеоконференции. Мой приятель-космонавт воткнул меня в нелегальный кабельный канал цифрового сигнала со спутника. Стоило нам по телефонному сигналу установить ваше местонахождение, дальше оставалась ерунда. Хотя сотовое видео иногда, конечно, капризничает. Слишком много частотных помех.

— Это домик на дереве? Ничего себе! Он не меньше спортзала! — воскликнул голос со странным акцентом.

— Заткнись, Дмитрий! У нас здесь проблемы. Передай мне пистолет, Блиц!

— Ты видишь нас из телевизора? — изумился я.

— Плоховато, — признался By. — При дистанционной локализации пиксельная инверсия воздействует на электронный след. Это вроде вторичной закладной. Так сказать, побочные отходы электронного равновесия. Приходится мириться, куда денешься. Стадс, отдавай свой «Глок».

Стадс не шевелился, его рвали на части противоречивые обязательства.

— Как же я отдам пистолет человеку в телевизоре? — взвыл он.

— Можешь положить его на корпус, — предложил я.

— Не делай этого, Артур! — влез в диалог доктор Джерм. — Отдай пистолет мне! Ну же!

Стадс был спасен. Доктор предложил ему выход — отдал приказ, который он в состоянии выполнить. И он швырнул «Глок» через всю комнату. Пистолет летел сначала быстро, потом все медленнее и медленнее, становясь все меньше и меньше. В конце концов доктор Джерм, к моему удивлению, ловко его поймал, проверил затвор и положил себе на крошечные, или очень удаленные, или и то, и другое колени.

— Мы можем найти решение без перестрелки, — снова вступил в переговоры By.

— Вилсон By, — задумчиво проговорил доктор Джерм. — Вот мы и снова встретились.

— Снова? — удивленно прошептал я. Впрочем, чему я удивляюсь…

— В конце семидесятых я был аспирантом доктора Джерма в Колледже риелторского дела в Бэй-Ридже, — объяснил By. — Как раз перед тем, как он получил Нобелевскую премию по недвижимости.

— Которую у меня потом украли, — вмешался доктор Джерм.

— Шведский король вскоре отозвал премию, — внес ясность By. — Доктора Джерма уличили в том, что он пытался создать нелегальную Вселенную из неиспользованного отпускного времени. Несправедливо, по Моему мнению. Хотя, строго говоря, время действительно принадлежало тем компаниям.

— Обвинения были сняты, — заявил доктор Джерм. — Но попробуйте доказать это шведскому королю.

Стадс вертел в пальцах Нобелевскую медаль у себя на шее.

— Значит, она ненастоящая?

— Разумеется, настоящая! — воскликнул доктор Джерм. — Если стукнуть по ней, она звенит, у нее есть масса. Вот почему я отказался ее вернуть.

— В любом случае ваш план не сработал бы, доктор Джерм, — вмешался By. — Я провел расчеты. Неиспользованного отпускного времени не хватит, чтобы заполнить новую Вселенную. Не в наше время.

— Вы были моим лучшим студентом, By, — сказал доктор Джерм. — И вы, как всегда, правы. Но, сами видите, я нашел источник времени получше, чем жалкие деньки, уворованные у мелких служащих. — Он обвел рукой интерьер — диван и пальму в горшке. — Связующее время! Его более чем достаточно. Мне потребовалось только придумать способ, как проделать отверстие в субстанции пространства-времени, и я его нашел.

— «Дюмон», — утвердительным тоном произнес By.

— Вот именно. Разумеется, я слышал легенду о потерявшемся «Д-6», но думал, что это просто миф. Представьте же мое удивление и мой восторг, когда я обнаружил его, так сказать, на собственном заднем дворе! С помощью Артура все дело превратилось в простую проблему поиска диапазона. Связующее время изымалась из Ла-Гуардиа посредством телефона, где его никогда бы не хватились, и через искривление бозонного выпрямителя в «Д-6» направлялось в мою собственную Вселенную.

— Но ведь это всего-навсего диван и комнатная пальма! — воскликнул я. — Почему вы хотите там жить?

— Слово «бессмертие» для вас что-нибудь значит? — высокомерным тоном спросил доктор Джерм. — Моя Вселенная досуга действительно мала. О’кей. Все равно мир еще не готов ездить в отпуск в другие Вселенные. Но что такое торговля недвижимостью, если не ожидание нужного времени? Моя Вселенная вырастет. А пока мне придется ждать, я буду стареть очень медленно. Жизнь во Вселенной, созданной из Связующего времени, — это и есть та форма бессмертия, какую мы, смертные, только можем себе представить.

— Замечательно! — саркастически бросил By. — Если бы вы применили свой гений в науке, а не в деле наживы, вы могли получить еще одну Нобелевскую премию.

— В задницу вашу науку! — неожиданно грубо оборвал его доктор Джерм. Его крошечный рот (или просто отдаленный, или и то, и другое) искривился в гримасе, а трубный голос сотрясал стены домика. — Я желаю получить собственную Вселенную, а Нобелевскую премию я уже получил! Так что руки прочь от розетки! Простите, Вилсон, если я вмешался в ваши расчеты с эффектом бабочки. Но ваша Вселенная и не заметит потери еще нескольких миллиминут Связующего времени. Свою я отсоединю, когда она станет достаточно велика, чтобы существовать и расти самостоятельно. Не раньше.

— Именно это я и пытаюсь вам объяснить! — выкрикнул By. — Я и сам согласен, что, чем больше Вселенных, тем лучше. Вот смотрите.

На телеэкране по лицу By, чьи неподвижные глаза смотрели прямо перед собой, поползли формулы:

Я думал, плейбоям с Дитмас-авеню пришел конец, но на следующее утро Стадс в Ла-Гуардиа ожидал нас наверху у эскалатора, ведущего к выходу 1-17. После вчерашней катастрофы он либо вычистил, либо сменил униформу. Его медали весело блестели, но я заметил, что он снял эмблему Нобелевского лауреата.

Сначала я решил, что он опять — за старое, хочет напасть на меня, но вместо этого Стадс взял меня за руку.

— Вчера позвонил твой друг By, — вполне мирно сообщил он. — Как только вы — ты и как ее там — ушли.

— Кэнди, — рассердился я. — Моя невеста. — Они с тетей Минни стояли прямо у меня за спиной, но Стадс не желал смотреть в их сторону. У Стадса всегда были проблемы с девушками и взрослыми. Потому я и удивился, что он так привязался к доктору Джерму. Может, причина в том, что этот блестящий сумасброд-риэлтор казался таким маленьким или удаленным, или и то, и другое?

— Какая разница, — отмахнулся Стадс. — В общем, твой друг сказал, что, по его мнению, Вселенная досуга отделилась и благополучно продолжает существовать. И что доктор Джерм выжил.

— Мои поздравления, — сухо проговорил я. — А теперь извини, мы должны успеть на самолет.

— Какой чудесный мальчик этот Артур! — восхитилась тетя Минни. Я понимал, что ответа не требуется, ведь она говорила не со мной, а с дядей Моргом. — Видел бы ты его медали!

Вылет задержали. Почему-то это меня приободрило. Кэнди сидела между нами, крепко закрыв глаза, а место у окна я уступил тете Минни. Она летела впервые. Когда самолет стал взлетать, она прижала урну с прахом дяди Морта к стеклу иллюминатора.

— Он летит в первый раз, — с мягкой улыбкой пояснила она. — Я читала в «Ридерз дайджест», что люди волнуются меньше, если видят, что происходит.

— Я в это не верю, — пробормотала Кэнди, не открывая глаз. — К тому же как это пепел может нервничать?

Может, в компании «Самолеты б/у» самолеты и старые, но видно, что интерьер регулярно обновляется. В спинках сидений даже есть маленькие телефоны, работающие от кредитных карт. У меня нет никого, с кем я хотел бы поговорить за пятнадцать долларов в минуту, но когда телефон зазвонил, я не удивился.

— Это я. Вылет задержался?

— На восемнадцать минут, — взглянув на свои записи, ответил я.

— Цифры не врут! — воскликнул By. — Все снова приходит в норму. Я это и так понял — мои утренние расчеты сошлись тютелька в тютельку. В 9:45 по стандартному восточному времени я выпустил в дождевом лесу первую моль.

За спиной у него слышался мерный рокот. Как я понимаю, это был дождь.

— Мои поздравления, — без энтузиазма ответил я. — Что там с доктором Джермом и его Вселенной досуга?

— Похоже, что у старого дьявола все получилось, — радостно отозвался By. — Если бы его Вселенная лопнула, мои цифры вели бы себя иначе, не сошлись бы. Разумеется, нам никогда не узнать этого наверняка. Теперь, когда наши Вселенные разъединились, между нами не может быть никакого обмена информацией. Даже светового.

— Для курорта это не очень-то привлекательно.

— Джерм не сумел все хорошенько продумать, — все так же весело продолжал By. — Для риэлтора это большой недостаток, а он всегда им страдал. Тем не менее старик будет жить вечно, ну или почти вечно, а для него это тоже важно. Когда я вчера вечером изложил свои соображения твоему другу Стадсу, он заплакал от облегчения, или от горя, или от того и другого. Похоже, он был очень привязан к старикану.

— Он мне не то чтобы друг, скорее приятель детских лет.

— Какая разница… Как твоя брачная ночь?

Я рассказал ему про головную боль у себя и у Кэнди. У нас с By нет секретов друг от друга. Правда, мне пришлось шептать, чтобы не огорчать Кэнди. Возможно, она и спит, но кто знает… Глаза она закрыла, как только самолет стал выруливать на взлетную полосу.

— Ну что ж. Ты можешь повторить попытку после церемонии, — сочувственно проговорил By.

— Так я и сделаю. Главное, чтобы ты явился в Хантсвилл вовремя, и не забудь кольцо.

— Все будет о’кей, Ирв. Я звоню с трехмоторника, он как раз вылетает из Квецалькан-сити.

— «L1011» или «DC-10»? — Рев стал как будто громче.

— Это «форд-тримотор». На экспресс я опоздал, а это чартер — больше мне ничего не досталось. Придется спешить. Мы не можем делать больше ста двенадцати миль в час.

— Но ведь «форд-тримотор» перестали выпускать в 1929 году. Откуда у них сотовые телефоны?

— Я говорю из кабины. Пилот, Хуан Гуан, — мой приятель, мы вместе учились в летной школе в Мукдене.

Чему тут удивляться? Я перегнулся через тетушку и увидел далеко внизу знакомые очертания Беличьего хребта, аэропорт.

— Мы начинаем снижаться, — сообщил я в трубку. — Увидимся на свадьбе! — И повесил трубку. Тетя Минни прижала урну к стеклу. Кэнди покрепче закрыла глаза.

Как говорил Достоевский или кто-то другой из русских, все разводы одинаковы, но каждая свадьба уникальна, неповторима и все такое прочее. Наша не была исключением.

Началось все очень величественно. Все-таки утренние церемонии очень впечатляют. Расстраивало меня только то, что Кэнди не удалось получить выходной на целый день.

Погода была великолепной. Солнце сияло в безоблачном небе, освещая длинный, безупречный газон у церкви Святого Духа в Сквирел-Ридж. Доставочный фургон Синди прибыл в десять, и она вместе с двумя детьми начала разгружать складные столы, одноразовые тарелки, пластиковые зубочистки, срезанные цветы, термосы с крабовыми салатами и ветчиной для ленча на открытом воздухе.

Присутствовали все друзья Кэнди из хантсвиллского Департамента озеленения плюс наши общие друзья, такие как Бонни из кафе «Бонни Бэг» (она принесла с собой черную дощечку для записи заказов, которая, очевидно, заменяет ей мозги) и Буз из «Беличьего Хребта» — больницы, — туалет которого завершала бриллиантовая серьга в носу. Мой друг Хоппи со станции техобслуживания «Добрая гавань», который был пастором в церкви Святого Духа, осуществлял церемонию. («Конечно, я поженю малышку Виппера Вилла и его янки, сказал Нуф-Нуф».)

Тетя Минни выглядела очень живописно в слегка отдающем нафталином фольклорном костюме — красное с белым и розовое кружево на рукавах. Даже дядя Морт нарядился в веселую ленточку, повязанную вокруг урны.

Все было прекрасно, кроме… Где же, черт возьми, этот By?

— Он скоро будет, — пообещала Синди, распаковывая ледяную скульптуру лошади Роберта Ли по кличке Путешественник — единственный сюжет, доступный местному мастеру ледяной скульптуры, — и отправляя своих отпрысков поставить цветы у алтаря.

— Он летит на таком медленном самолете, — пожаловался я.

В конце концов мы решили, что пора начинать, есть свидетель со стороны жениха или нет — не важно. Было уже 11:55, и гости начинали проявлять беспокойство. Я неохотно подал знак, пара скрипок начала «Свадебный марш», и тут появилась невеста.

Я не видел Кэнди с прошлого вечера. В белом форменном костюме, дополненном белой вуалью, она выглядела потрясающе. Медали на ее груди жизнерадостно сияли в солнечном свете. Подружки невесты нарядились в хаки и розовое.

А у меня не было кольца! Однако Хоппи не растерялся и сунул мне в руку резиновую шайбу с передней трансмиссионной помпы от «Форда С-6».

— Возьми это, янки, — прошептал он. — Потом заменишь на настоящее. — И, сделав торжественное лицо, начал: — Братья и сестры и все прочие… — Тут он замолчал, наклонил голову и прислушался к отдаленному гулу. — Это что, «форд»?

Это действительно был «форд». Ничто не способно с такой эффективностью прервать свадьбу, как посадка «этажерки» на церковном газоне. Эти крошечные самолетики с двойными крыльями могут приземлиться практически где угодно. Этот, в частности, выбрал местечко между столиками с пуншем и ветчиной, въехал туда и отключил все три мотора, пару раз полыхнув огнем из выхлопной трубы и оглушительно стрельнув. И тишина тоже воцарилась оглушительная.

Дверца кабины распахнулась, и в проеме возник китаец шести футов росту в синем смокинге и потертом кожаном шлеме.

— Прошу прощения за опоздание, — прошептал он и незаметно сунул мне в руку кольцо.

— Откуда этот синий смокинг? — спросил я, памятуя о том, что в магазине у «Пяти углов» заказывал для него совсем другой.

— Прихватил его вечером в Боузмане во время дозаправки, — объяснил By. — Там у них большие гулянья, так что остались только синие.

Хоппи тянул меня за рукав, задавая сакраментальный вопрос.

— Разумеется, да! — с энтузиазмом заявил я. — Конечно, да.

Потом были кольца, настоящие. (Синди с любопытством шептала: «Это платина или просто белое золото?») Потом наступил момент целовать невесту.

А потом наступил момент снова ее целовать.

Как только церемония завершилась, пара скрипок заиграла «Новый вальс Теннесси», а мы все потянулись к столам с угощением в тень удачно разместившегося «тримотора». Рядом болтался незнакомый парень индейско-китайской внешности, который пожирал взглядом блюдо с креветками. Это был пилот — приятель By. Его тоже пригласили к столу.

Эсс и Эм — пацаны Синди — подавали заливное, предварительно напрыгавшись и наоравшись от счастья вокруг своего отца By, которого они не видели шесть недель.

— Зная тебя, я не должен был волноваться, By, — с бокалом в руке проговорил я. — Но почему ты сказал «Боузман»? Я думал, он находится в Монтане?

— Так и есть, — с довольной ухмылкой подтвердил он. — Это не по дороге из восточного Квецалькана в северную Алабаму, если только не выбрать путь по большому треугольнику.

Я понял: ему хочется, чтобы я спросил, и я, конечно, спросил:

— Какой путь?

Самодовольно улыбаясь, By взял стопку бутербродов с ветчиной.

— Ты ведь знаешь, что путь по большому кругу выглядит на карте длиннее, но на самом деле является самой короткой дорогой по сферической поверхности Земли?

— Ну-у-у… — промычал я, подгребая себе на тарелку креветок. Они шли нарасхват. Пара скрипок начала «Апельсины в цвету».

— Так вот, — с энтузиазмом продолжал By. — В своих мучениях с осью времени для нашей системы я случайно обнаружил кратчайшую дорогу сквозь отрицательно выгнутую поверхность локального пространства-времени. «Локального» — в данном случае означает относящегося к нашей Вселенной. Вот смотри.

By достал из кармана смокинга какую-то бумажку, я решил было, что это карта. Она целиком была исписана формулами.

— Как видишь, она носит контринтуитивный характер, — туманно пояснил он. — Значит, нужно лететь по строго определенному графику и на определенных высотах и, разумеется, только на трехмоторном самолете. Но все так и есть. Кратчайший путь по большому треугольнику сквозь субстанцию пространства-времени из Квецалькана в Хантсвилл проходит через высокогорные равнины, задевая край Чизпикской бухты.

— Поразительно! — лицемерно воскликнул я. Креветки размером с рукоять пистолета были выращены в прудах с проточной водой западного Кентукки. Я все ел их и не мог остановиться.

— Цифры не лгут, — самодовольно заявил By. — Если не считать остановок для заправки, а с этим «форд-тримотором» их приходится делать немало, мы с Хуаном Гуаном за двадцать два часа пролетели 6476,54 мили на самолете, чья скорость не превышает ста двенадцати миль в час. Дай-ка я попробую эту гигантскую креветку.

— Просто поразительно, — повторил я, выискивая в редеющей толпе свою жену Кэнди. — Но сейчас уже 12:20, а Кэнди должна быть на работе в час.

By удивился:

— А медовый месяц?

Я отрицательно покачал головой.

— Кэнди поменялась сменами, чтобы слетать в Нью-Йорк, теперь ей придется работать ночами, да еще и по выходным.

— Не очень-то романтично, — вставила Кэнди, возникая у меня за спиной. — Но ничего лучшего мы не придумали. Хуан Гуан, вы пробовали гигантские креветки?

Пилот молча кивнул в ответ. Они с By о чем-то тихо шептались. Подняли глаза к безупречно ясному небу, потом заглянули в бумажку с расчетами.

— Они так тесно связаны. — Я услышал слова By и решил, что он говорит о нас с Кэнди, но позже выяснилось, что он имел в виду пространство и время. — Чтобы распутать их и развернуть вспять, надо всего лишь заменить это N на 34,8 и держаться строго на высоте 2622 фута и скорости 97 миль в час. Ты можешь так лететь?

Хуан Гуан кивнул и потянулся за следующей креветкой.

— Вы о чем? — спросил я.

— Давай совершим круиз, — предложил By, оттянув завязки шлема под подбородок. — Ну что ты удивляешься! Этот «тримотор» оборудован пульмановской кабиной-люкс. Он когда-то принадлежал одному латиноамериканскому диктатору.

— И куда мы полетим? — спросил я, прижимая к себе Кэнди.

— Никуда! — с триумфом в голосе воскликнул By. — Мы собираемся облететь Беличий хребет по Великому Треугольному Контуру, сжатому и обращенному вспять за двадцать три минуты, а вы за это время проживете… Ну-ка посмотрим… — Он прищурился, что-то считая в уме. — …две целых шесть десятых часа медового месяца. Советую захватить с собой бутербродов с ветчиной и пару дюжин гигантских креветок.

Синди вручила Кэнди букет. Хоппи, Бонни и все остальные наши друзья аплодировали.

— А как же… ну, ты понимаешь? — прошептал я на ухо Кэнди, имея в виду пеньюар, купленный для брачной ночи в «Милых мелочах».

Она со смущенной улыбкой потянула меня в сторону. Пока Эсс и Эм привязывали ботинки к хвосту самолета, и пока Хуан Гуан и By с оглушительным ревом вручную заводили древние двигатели, и пока остальные гости сметали с тарелок гигантских креветок, Кэнди расстегнула верхнюю пуговку своего парадного кителя и позволила мне бросить быстрый взгляд на то, что под ним надето.

Потом мы поднялись в самолет и унеслись в дикую голубизну неба. Однако это уже совсем другая история.