Перебираю бумаги, читаю. Протокол осмотра трупа. «Осмотр начат…», «осмотр закончен…», дата, время, следователь, «в присутствии понятых…», «при участии судебно-медицинского эксперта…». Один протокол, второй, третий, четвертый. Бумаги шуршат в моих пальцах, неразборчиво перешептываются, переспрашивают друг друга.

Протоколы вскрытия, тоже четыре штуки.

В кабинете темно, только настольная лампа высвечивает белые листы в моих руках. Стекло окна – черное зеркало, в котором я отражаюсь. Сгорбившаяся фигура, воплощение непонимания. Форточка открыта. Дует. Подмерзаю слегка. Шерсть на загривке дыбом. Встать, закрыть. Неохота. Курю. Стряхиваю пепел в банку из-под шпрот. Погружаюсь во мрак. В холодную темноту чужого безумия.

Среди дел, доставшихся мне на новом месте от ушедшего на пенсию майора Горшкова, это самое глухое, самое страшное. «Дело Ганнибала», как его у нас в следственном отделе окрестили. Четыре похожих убийства в течение года. Четыре женских трупа, растерзанных, изрезанных и искусанных, брошенных в каких-то запущенных заросших местах. Я еще плохо знаю город, только пара месяцев, как приехал сюда, как начал работать. Смотрел в «Гугле», где это все. Разные концы города. Разные женщины. Незнакомые друг с другом, не имеющие ни общих знакомых, ни… да вообще ничего общего между ними нет.

Первая жертва – незамужняя молодая женщина, тридцать пять лет, убита во Власьевой роще, правый берег реки, с одной стороны – гребная база, с другой – городской водозабор, не самое проходное место, но и не пустыня, здесь люди ходят. Она на этом водозаборе и работала. Лаборантка. Февраль прошлого года.

Вторая, пятидесятипятилетняя вдова – на другом берегу возле лодочной станции, жила там недалеко. Май.

Третья, почти девочка, всего семнадцать лет, школьница – возле шоссе, ведущего к известному монастырю. Отстала от экскурсии. Сентябрь.

Четвертая, шестидесятилетняя бывшая балерина, старуха уже, встретила смерть тоже на берегу реки, только в противоположном конце города. Пошла в магазин и зачем-то вышла на бережок. Ноябрь. Прямо перед моим появлением в этом городе.

Характер ранений у всех одинаковый: изрезаны короткими лезвиями, множественные неглубокие, но болезненные порезы и, что самое интересное, укусы. Следов сексуального насилия нет.

Первой жертве убийца отрубил голову. Чем? Остальных забил, размозжил черепа, как написано в протоколах, тупым предметом. Орудие убийства на месте преступления не обнаружено. Унес с собой? Отпечатков пальцев нет, зато есть образцы ДНК. Только в базе ДНК-профилей они не зарегистрированы.

Передавая мне дело, Горшков не пытался скрыть радость от того, что избавился от него. Так и сказал:

– Ну все, Алексей Федорович, это теперь твое. А я постараюсь поскорее забыть весь этот кошмар. Поеду на дачу, наберу с собой фантастических романов, про попаданцев, например. А еще лучше про эльфов, драконов, оборотней и этих, как их… темных дев. Затоплю печь, откупорю шампанского бутылку и буду читать.

Что я ему мог ответить? Сказал:

– Счастливого пути.

А он мне с ухмылкой:

– Счастливо оставаться.

Оставаться с делом о серийном убийце.

Делов-то на копейку, вычислить и поймать Ганнибала, а уж за обвинением дело не станет. Вычислить и поймать…

Семь утра. Дождя вроде нет. Тоже мне зима. Февраль через неделю, на улице плюс пять, а снега ни грамма. Снег – это вообще фейк, его не существует.

Бегать собрался, уже кроссовки надел – звонок. Еще один труп… Адрес? Ясно… Отбегал я на сегодня. И еще кто-то отбегал навсегда. Пешком дойду, два квартала от моего дома.

Пересек двор. Вон наша машина стоит, ребята возле нее курят. Неподалеку стол деревянный с лавками, раньше за такими мужики козла забивали. Давно уж ни тех мужиков, ни манеры во дворе в домино играть нет, а столы эти по-прежнему ставят. Сила традиции. На лавке мужик сидит лет пятидесяти, сразу видно, опоек – рожа опухшая, помятая, свежий бланш на скуле. Мужик качается, обхватив башку руками, и воет. Утробно, хрипло, безнадежно. Рядом баба крутится, тоже, наверное, синюха, как и мужик, в трениках и тапках. Она его все обнять пытается, бормочет ему что-то, успокаивает, а он ее руки отталкивает и все воет и воет.

Я поздоровался с ребятами, спросил, кто это, мол, развылся тут, а Костя Семенов мне: «Это муж трупа». Остряк недорезанный.

– Ты, Семенов, свои шутки гоблинские брось, еще бы «ушиб всей бабушки» вспомнил.

– Да уж, Федорыч, там действительно ушиб всей… Сходи посмотри, эксперт уже закончил. Это муж ее нашел, вот и воет. Я показания его записал. Там, правда, и писать-то особо нечего было, пришел-вошел-нашел. Только это… я не грязный гоблин, я гордый орк, запомни уже.

Пошел смотреть… Тело лежало в дворницкой. Хотя какие теперь дворницкие… Какие дворники, такие и дворницкие. Небольшой закуток без окна, метров шесть квадратных, железная дверь прямо из подворотни. Лопаты, метла, ведро с песком, пачки соли, чтобы лед посыпать. Еще барахло, не распознаваемое в тусклом, пыльном, каком-то больном свете. Лампочка гнойно-желтой каплей свисает с кривого черного провода, торчащего из низкого потолка. Продавленное кресло под вытертым драным покрывалом. Большая плоская перевернутая банка из-под селедки, давно таких не видал, а вокруг – россыпь старых вонючих хапцов.

И мертвая тетка. Тоже явно алкоголичка, на вид – к полтиннику. Толстая, морда опухшая, на ногах носки вязаные, шлепанцы резиновые свалились, спортивки «Адидас» с китайской барахолки, растерзанная безразмерная флиска несуразно-розового цвета. И все в кровище. На полу из-под тела огромное пятно натекло, лампочка отражается в черной луже, будто всплывает рубин, змеятся золотые сполохи по граням. Повсюду бурые пятна – на разорванных в клочья тряпках, на теле, торчащем наружу из прорех, на ее лице, на стенах, на лопате.

Я взял за черенок, за самый верхний его кончик, лопату, прислоненную к стене возле головы трупа. Обычная штыковая лопата, такой в огороде копают, канавы роют, что еще… червей для рыбалки можно. Эта лопата – и черенок, и сам штык – вся была в крови.

– Он ей голову лопатой отсек. Почти отсек, на кожном лоскуте держится. Еще живую ударил, поэтому крови столько вытекло.

Криминалист – я все не мог запомнить его фамилию, Ширяев, что ли, – поднялся из темного угла серым призраком. Я и не заметил его в пыльном мраке.

– И еще. – Он подошел ко мне. – Посмотрите на раны на ее лице и руках. Не на эти, не на резаные, с ними все просто. Какой-нибудь короткий нож, острый, что-то типа скальпеля. Даже нескольких скальпелей – по ходу, он по-македонски с двух рук ее резал. Посмотрите на раны вон те. Видите?

Он присел возле тела и ткнул пятерней в синей латексной перчатке прямо в лицо покойнице. Я наклонился. Это явно были следы зубов.

– Укусы? Собаку натравили?

– Нет, Алексей Федорович. – Вот он-то меня запомнил, даже имя-отчество, а я его нет, стыдоба. – Нет, не собаку. Я по форме укуса вам сразу скажу, это человек. Это он сам, убивец наш, ее покусал. Понимаете, к чему я?

Понимаю. Ганнибал, маньяк Горшкова, от которого он, можно сказать, скоропостижно сбежал на пенсию. Тот, на котором висели четыре трупа, четыре дела, объединенные в одно. Теперь пять.

Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать. Кто не спрятался – я не виноват.

Выхожу во двор. Подъехала труповозка. Санитары шли мне навстречу, тащили свои скорбные причиндалы – носилки и упаковочный пакет на молнии. Пришлось посторониться, ступив в лужу.

Подошел к своим. Ширяев, или как его там, прощался, пожал руки Семенову и мне.

– Протокол осмотра у вас, Алексей? Все остальное завтра, завтра… Я поехал.

И сел в кабину труповозки.

– Ну что, Семенов, муж – первый подозреваемый?

– Не думаю. Ты протокол-то почитай. Там вокруг все затоптано, прямо по пятнам крови. Следы кроссовок сорок второго размера, а у этого… – Он махнул рукой в сторону мужика. – У этого сорок пятый, я проверил.

Сам знаю, что не этот спившийся бедолага уконтрапупил свою бабу. Если б он, значит, и остальные на нем, а на Ганнибала опоек не тянул. Куда ему. Но так или иначе, а поговорить с ним придется. Пошлепал по грязной размазне в сторону стола с лавками. Мужик уже не выл, а тихо скулил побитой собакой. Тетка сидела рядом с ним, обняв, прижимала его голову к своей груди.

Не успел подойти. Санитары вынесли тело во двор, потащили к труповозке. Мужик вскочил, с воплем кинулся к ним, тетка бросилась следом. Ребята остановили его, а он рыдал в голос и все рвался туда, к черному пластиковому мешку, который грузили в машину. Я остановил бегущую женщину. С этим не поговоришь, так хоть с ней. Представился. Глянул в протокол, составленный Семеновым, кем она приходится мужику – Яковлеву Сергею Николаевичу.

– Я его мать, – говорит.

Надо же, мать. А мне казалось, они ровесники. Еще раз глянул в протокол на год рождения этого Яковлева. Ему, значит, тридцать пять всего. А тянет на полтинник. Я пошелестел листами. Вот: Феоктистова Елена Васильевна, действительно мать, пятьдесят с хвостиком, адрес, образование высшее, место работы – прочерк.

Лучше всего разговаривать со свидетелями сразу, на месте, пока у них в мозгу держится свежее восприятие события, пока не наложились поверх картинки ложные воспоминания, собственные домыслы, чужие идеи. А то иной раз такого навспоминают. Начнешь анализировать, а это вообще из кино типа «Бригады».

– Елена Васильевна, я могу с вами поговорить?

– Нет, конечно, вы же видите – не до вас. Мы сами к вам придем завтра или послезавтра. Скажите, куда прийти.

Отмахнулась, даже не глядя на меня, вся обращена туда, где бьется в руках Семенова ее обезумевший сынок. Я ей визитку сунул, и она, кивнув, убежала к своему чаду. Шлепала тряпичными тапками по слякоти, не глядя под ноги, разбрызгивая ошметки грязи – спешила успокаивать, держать, спасать.

Час ночи на дворе, а эта стерва орет, разоряется на весь двор. Из подъезда вывалилась, жаба жирная, и давай хрипеть-сипеть, и все матом. Сверху из форточки ей:

– Уймись, шалава!

Так она еще громче давай. Мерзкая тварь, злая, красным фонит, под красным – желтая подложка страсти. Сука похотливая, лает, потому что потрахаться не удалось. Ненавижу…

Тут окно на первом этаже открылось, мужик оттуда выставился, рожа пропитая. Я далеко стою, на тропинке за кустами, а и отсюда вижу – алкаш. Он тоже вопить принялся:

– Элка, дура, бля, куда поперлась?! Домой давай иди, стервозина!

И тоже мат через слово. Вернее, слово через пару матов. Во парочка – баран да ярочка. Нажраться, водкой залиться, подраться, потрахаться. Скоты.

Эта Элка ему в ответ от локтя отмахнула:

– Во тебе, домой!

Меня ненавистью, как кипятком из душа, с головы до ног ошпарило. Чувствую, в глазах розовый туман поплыл, адреналин в кровь ударил пушечным залпом, в затылке молоток застучал – перекидываюсь! Куда? Когда? До полнолуния больше недели еще! Сейчас вообще луны нет, безлуние абсолютное, небо как чернозем! Так не бывает!

Бывает, оказывается…

Когти вытягиваются, зубы. Шерсть на загривке вздыбилась. Запахи в нос хлынули. Мокрый сизый запах бесстыдной неприкрытой земли под лапами. Серый, смешанный, перевитый – подвальной холодной гнили и теплой кухонной сыти от домов, кислый лимонный дух похоти от этой бабы, стоящей в двух прыжках от меня.

Она пошкандыбала вдоль дома прочь от своего подъезда, мужик поорал ей вслед немного, потом крикнул:

– Ну и пошла на х…, прошмандовка, домой не пущу! – и окно захлопнул.

Бежать за ней, догнать, броситься, загрызть…

Она в подворотню свернула. Там дверь. Вытащила ключ из кармана, отпирает. Я уже рядом совсем, ноздри забиты ее кислой вонью так, что пришлось глотать воздух через пасть, иначе задохнусь. Она не чует меня – я сзади, в темноте.

Скрипнув, отъехала железная створка. Прыгаю ей на спину, вталкиваю в узкую захламленную клетку. Дверь захлопнулась. Ты в западне, сука, тебе не уйти. Она падает на пол, кричит. Никто тебя не услышит, тварь. Рву ее когтями, зубами, захлебываюсь ее кровью, бьющей мне в пасть. Соленой, свежей, чистой. Вкусной. Добраться до горла. Перегрызть. Она дернулась в последний раз, затихла. Только кровь толкается из перекушенной артерии. Последняя.

Все.

Перекидываюсь обратно. Открываю дверь. Ухожу.

Он называл ее Элкой, эту спившуюся похотливую сучку. Ее звали Элкой, Эллой. Это все и решило. Завопи тот пропойца из окна «Катька» или «Танька» – и она, возможно, осталась бы жива. Возможно. Я бы прошла мимо. Но Элла – мое имя. Только мое.

Я всегда была Эллой. Сколько себя помню. Правда, никто об этом не знал, даже мама. Они называли меня разными именами. Другими. Неправильными. Но я не спорила. Откликалась. Пусть. Я-то знаю, кто я.

Я – Элла. Я – оборотень.

Правда, перекидываться я начала не так уж давно. Сколько лет с первого раза прошло? Пожалуй, около пяти, я тогда строительный колледж заканчивала. Ага, колледж! Одно название. Как была путяга, так и осталась.

Тогда тоже зима была. Вечер, часов девять, темно. Я после тренировки бегаю – «заминка» называется. Холодища тогда была, не то что нынешние сопли. На улице никого, пусто. Бегу, хрусть-хрусть, слежалый снег под ногами, нос морозом обжигает. По улице вдоль школы-интерната, а там решетка высокая и вдоль нее кусты. Сирень, наверное. У нас в городе кругом сирень.

Вдруг за кустами звуки какие-то, возня и что-то вроде мычания, страстного такого, но негромкого.

Я встала.

Верно говорят, любопытство кошку сгубило. Вот бежала б своей дорогой, может, ничего бы и не случилось. Но нет. Полезла через голый куст, а он густой, зараза. Пробую потихонечку, чтоб не услышали. Продралась, смотрю сквозь решетку. Здесь самый дальний угол, сюда снег с территории школы сгребали всю зиму. Кучи высоченные, укатанные, с них на санках съезжают. Тут как раз из-за крыш луна вылезла – круглая, пузатая, тяжелая. Снег высветлила. Между этими кучами, так, что не видно ниоткуда, разве что из куста, там, где я притаилась, мужик девку убивает. Я сразу поняла, что убивает. Она голая на снегу лежит, руки у нее связаны чем-то и рот забит или заклеен. Это она мычит, кричать не может. Мычит и извивается вся, спиной своей голой по снегу елозит. А он ее ножиком режет неспешно. Вот так ведет лезвием сверху вниз от груди по животу. Кровь выступает и струйками стекает. И вся она уже в кровавых ручейках, и снег вокруг сочный, как гранат.

Мне сначала страшно стало. Очень. Я просто прилипла к месту, убежать не могу, глаза закрыть не могу, смотрю. Горячо мне становится, будто вливают в вены яд, он жжет меня повсюду, в каждой клеточке. Тело корежит. В голове набат – бум-бум в затылок, – и туман наплывает. Картинка сбоит, то далеко, кажется, то прямо перед носом – руку протяни, и вляпаешься в кровь. Я и протянула. Захотелось в кровь обмакнуть, горяча ли она. Гляжу, а это и не рука уже. Когти длинные, черные, острые. На четвереньки упала. Нет, на лапы. И в нос, только что отмороженный, бесчувственный, хлынули запахи. Много запахов. Оглушили грохотом. Я и не подозревала, что запахи имеют цвет, да еще и звучат. Раньше что? Ну, кофейком бочковым из буфета тянет, в столовке – рыба жареная, рассольник. Просто, обыденно. А тут все сразу по-другому стало.

Снег. Он сиреневым звуком пахнет. Тихим, бесконечным, таким: «А-аа, а-аа», – как музыкальная шкатулка игрушечная. От мужика того, убийцы, – бурной радостью, восторгом бьет. Чистым, синим, без примесей, громко, литаврами. А девка кислая – лимон, челюсть сводит. Я сразу поняла, так пахнет похоть. Она этого мужика хотела, завлекала, думала, он ее трахать будет, открывалась перед ним. А он ее… Ха-ха… Дура! Так тебе и надо. Мне захотелось прыгнуть на нее, разорвать это голое голодное тело, исходящее кровью и белой ледяной болью. Кусать его, грызть, почувствовать его вкус…

Стало весело.

Я ломанулась сквозь черные ветки обратно на дорогу, помчалась, вывесив язык. Мне было жарко, от шерсти валил пар, я это чувствовала. Меня гнала радость – буйная, животная.

Сколько времени я бежала, где, куда, не знаю. Как перекинулась обратно, не помню.

«Убийца всегда возвращается на место преступления…» Смешно.

Вот я и правда вернулась, шлепаю с утра через тот же двор, где вчера это… Ничего, что я почти каждый день тут хожу в контору свою? С улицы в арку между банком и книжным магазином – и по дорожке, меж луж лавируя, в глубине двора, чтоб срезать. Да и не я одна. Вон впереди пара теток труси2 т… Во встали. Жалом водят: «Чей-то? Полиция, че ли? Случилося че, а?» Козы любопытные. Случилось, случилось… Еще как случилось.

Вон полицаи шебаршатся. У машины покурить встали.

Вон еще один подошел. Здоровается, ручки жмет. Где я его видела? Высокий. Стройняшка, не раздавшийся в брюхе. Куртка моднявая, овчинная кожа, тонкая, серая, не дешевый куртец. Повернись-ка, дай рожу глянуть… Повернулся. Точно видела. Вроде недавно совсем. Ничего такой. Лет тридцать пять – тридцать семь. Волосы давно не стриженные, лохматые, каштановые. Лицо жестковато. Ну, это понятно, мент – не кисейная барышня. Глаза зеленые… Хотя нет, глаз его я отсюда разобрать не могу, далеко. Но они должны быть зелеными. Холодными и яркими. Как ряска на болоте, под которой скрывается трясина.

Трясина… Держись подальше, Элла.

– Ага, сорок второй размер – женская ножка! Прям Золушка. Это у меня сорок второй. – Костя хохотнул, споласкивая стаканы.

Я вечером к Косте Семенову зашел. У нас квартиры в одном подъезде. Он один живет, и я один. Только у него своя, а у меня служебная. Казенный дом, так сказать. Пива взял, зашел.

Спросил его, проверил ли он размер ноги Феоктистовой. Если «мужа трупа» он из подозреваемых сразу исключил по причине слишком большой стопы, то что насчет свекрови? Может, это не Ганнибал. Может, это она метнулась за «красавицей-невесткой» и того, размазала ее по дворницкой. Дела семейные – всяко бывает. Тоже версия, пока других не нарыли.

– Ладно тебе, Костик, сейчас у девок знаешь какие ласты отрастают. Вот у моей…

Я осекся – все никак не могу привыкнуть, что не моя она больше. Ничья. А может, уже и чужая.

– У моей бывшей тоже сорок второй. А у меня сорок третий – так она постоянно мои кроссовки таскала. У нас и комплекция, в принципе, одинаковая, разве что в талии она поуже. И футболки мои, и джемперы надевала.

Семенов фыркнул:

– Ты, наверное, себе «Дольче и Габбану» покупал, а ей чего попроще, по остаточному принципу, вот она и паслась в твоем гардеробе. Я б не дал жене свои шмотки тырить.

– Дурак ты, Семенов. Жадный глупый гоблин. Она мои тряпки носила не потому, что они лучше, а потому, что они мои. Понятно?

– Понятно. Только я не жадный глупый гоблин, я жадный глупый орк. Вот!

Он ткнул пальцем в фотку в рамочке в виде киношной черно-белой хлопушки. На фотке – тоже черно-белой и поэтому смахивающей на кадр из старого фильма – орк. Оскаленная морда, черная шкура на плечах. Занес меч над стоящей на коленях женщиной. Руки ее связаны за спиной, платье в грязи, распущенные волосы закрывают лицо. Орк явно собирается рубить ей голову. Фотка очень четкая, резкая. Лучше всего читались веревка, стянувшая запястья жертвы, и занесенный над тонкой белой шеей меч.

Мой приятель Костя Семенов – орк Углук, ролевик, активный участник хишек, хоббитских игрищ.

А чего ему? Парнишка еще молодой, три года как в Питере отучился, в родной город вернулся, следователем в ОВД работать начал. Жены нет, детей нет. Самое время в такие игрухи играть. У них тут в городе клуб – «Эгладор» вроде. Там толкинутые собираются, толчки – в лес ездят, хишки свои устраивают. Я Костю спрашивал, почему орк, а не благородный эльф, к примеру, или там Арагорн какой-нибудь. Он говорит, такая квента. Биография, в смысле, лучше. Во-первых, подвижности больше. Чем проще персонаж у Профессора – у Толкина то есть – прописан, тем шире им двигать можно, придумывать свое. Если ты король, что ты можешь? Только на троне сидеть. А если ты мелкий бродяга или рядовой воин, ты любую квенту себе придумать можешь. А во‑вторых, он, видите ли, злобный и мрачный тип. Ну, это он себе льстит. Хохмач и дамский угодник он, все девушки в ОВД от и до, включая кадровичку Марту Францевну, корпулентную даму в летах и погонах старлея, поголовно от него в восторге.

– Но вообще-то, Леха, эту дворничиху не совсем так, как остальных теток, грохнули. Разве что голова… Этот Ганнибал ваш ей голову, как Ире Поспеловой, оттяпал. Или не Ганнибал. Может, подражатель. Всех – в зарослях, условно говоря, в лесу возле реки, а эту – посреди города, в закрытом закутке. Всех – между шестью и девятью часами вечера, а эту – среди ночи. В общем, есть разница.

Ирина Поспелова – первая жертва в этом деле. Убита на развалинах часовни во Власьевой роще девятнадцатого февраля прошлого года. Укусы, многочисленные порезы, причина смерти – удар острым рубящим предметом по шее. Я протоколы по Ганнибалу почти наизусть выучил.

– Погоди-ка, Костик. На то дело ты не выезжал – не ваша епархия. Протокол осмотра подписывал… сейчас напрягусь… Голиков, что ли… Не важно. Но точно не ты. Откуда знаешь?

Семенов наклонился, потянул бутылку пива из сумки-холодильника, стоявшей на полу у нас под ногами. Мы сидели на диване перед теликом, по которому крутился вечный боевик – беготня с автоматами, взрывы, вертолеты, перекошенные рожи героев… Звук был выключен.

– Да брось, Леха. Про Ирочку Поспелову ваще весь город знает. Спасибо Жорику Веснянскому – это корефан мой, одноклассничек, журналюга. Он на портале «Город ньюс» статью повесил. Было о чем писать. «Невиданная жестокость! Первое дело маньяка! Будут новые жертвы! Куда смотрит полиция? Мать убитой пыталась покончить с собой – выпила жидкость для прочистки труб. Откачали, теперь несчастная овощем в психушке в Топорках сидит. Я, Жорж Веснянский – он, ей-богу, Жоржем подписывается, – буду держать вас в курсе расследования». Короче, поспешил хайпануть на материальчике. Но это не я ему насвистел, чесслово. Ваще не из наших. Это кто-то из вашей конторы инфу слил. Потом Жорке по шапке дали, он заткнулся, ни про вторую, ни про третью жертву ничего не писал. Ни он, ни кто-либо другой. А то бы город на уши встал: маньяк-убийца среди нас! Пиво бери. – Он протянул мне открытый пузырь.

Но пива больше не хотелось. И разговаривать больше не хотелось. К черту все. Выдохся. Спать, что ли, пойти? Завтра день длинный будет. И начну я его в кабинете у шефа, получая превентивную профилактическую головомойку.

– Слушай, пойду-ка я до дома, высплюсь. Пока.

– Ладно. Пиво тока возьми. Открытое же…

Я взял открытую бутылку «Жигулевского» и побрел к себе. Поискал, что надеть завтра, майку свежую и джемпер. Два месяца живу здесь, в этой квартире, а еще чемодан до конца не разобрал. Так он и лежит в углу на полу. В нем половина моих шмоток, которые еще не надевал, сверху на крышке – грязные, те, что в стирку. Машинку зарядить бы надо, а то скоро носков чистых не останется. Но не сегодня. Потом как-нибудь.

Вот Светка, моя бывшая, сама не своя до порядка была. Ей главное, чтоб, как она говорила, горизонтали были пустыми. Пустота – это и есть порядок. Не позволяла кучам скапливаться – ни шмотью, ни посуде на кухне.

Эх, Светка, Светочка, девочка моя, когда я уже привыкну жить без тебя?

Мы с ней познакомились за гранью памяти, в песочнице или на качелях во дворе, где нас мамочки выгуливали. Хотя нет, у Светки была няня – толстая, румяная, вся такая сдобная. Хохлушка, жена сапожника. Он в подвальчике на углу сидел, мы бегали к нему выпрашивать стертые подковки на счастье. Представляете? Настоящие металлические подковки! Блестящие и от стертости острые как бритва. Сейчас таких не увидишь. Как няньку звали? Оксана? Или Алена? Не помню. Потом мы со Светкой, взявшись за руки, в школу пошли. Сидели за одной партой. Паслись постоянно то у нее, то у меня дома. Мы все время были вместе.

Даже пытались целоваться как-то после дискотеки в девятом. Не заискрило. И вот тут что-то сломалось. Нам стало неудобно друг с другом. И мы разошлись, почти перестали общаться, только «привет – привет». У нее – своя компашка, у меня – своя.

После школы я в армию ушел. Потом, как вернулся, сразу в милицию устроился. Ну и вышку, образование, получить решил, в студенты подался. А через два года уехал в Питер, перевелся из нашего филиала в главный вуз, в университет юстиции. Со Светкой не виделся, не срослось как-то. Да и не вспоминал о ней вовсе.

В Питере чуть не женился. Теперь понимаю, повезло, а тогда переживал очень, думал, это любовь.

И вот я возвращаюсь домой, с поезда прусь, сумарь огромный на плече, запарился. И во дворе сразу на нее натыкаюсь. Навстречу идет. За спиной солнце летнее, волосы золотом сияют. И улыбка… Я не то что обалдел – я прямо схлопнулся, задохнулся, настолько была хороша. Она не шла, а плыла сквозь поток света. У меня в голове дурацкий каламбур закрутился: «Света соткана из света». Встал столбом, рот шире ушей.

– Светка, привет! – кричу.

Она мне:

– Привет. Ты вернулся?

Не знаю, что она имела в виду. Скорее всего, ничего, просто вежливость. Но я услышал: «Ты вернулся ко мне?» Да, осенило меня, именно к ней я и вернулся. Именно она мне нужна. Сейчас. И навсегда. А все, что до этого момента было, – хмарь, сон, пустое. Я и брякнул:

– Выходи за меня замуж, Светка.

Она рассмеялась колокольчиком:

– Я подумаю, Алешка. Пока.

Рукой махнула, ушла. Она решила: я пошутил.

Ничего подобного. Я вечером пришел к ним. С букетом. К матери ее. Говорю:

– Теть Зоя, я на Светке жениться хочу.

Та тоже смеется, мол, шуточки у тебя, Алешка, дурацкие, казарменные – прапорщик Задов прям. А тут Светка из своей комнаты вышла, тихонько так, на косяк в дверном проеме оперлась. Стоит серьезная такая, бледная. И говорит:

– Я согласна, мама.

Я никогда ее не спрашивал, почему она согласилась. Я вообще никогда не спрашивал, как она жила все это время без меня. Не знаю почему. Может, боялся узнать как.

Свадьбу сыграли, квартиру сняли здесь же, в нашем дворе. Удобно, родители рядом. Нам даже не нужно было привыкать друг к другу, приспосабливаться, придумывать свой язык – все это у нас уже было. Мы десять лет прожили. Десять! Хорошо жили. Я думал, что хорошо. Дружно. И не ругались никогда. Детей только не было. Ну, не было и не было. Не всем дается. Эту тему мы не обсуждали. У нас дача была. Когда время было, ребята приезжали, рыбалка, шашлыки, закусон с огорода.

А однажды я домой пришел с работы, поздно уже. Дел много накопилось, надо было разгребать, я неделю домой к одиннадцати приползал никакой, в душ и спать. Захожу в комнату. Светка в кресле сидит в пальто и сапогах. Осень началась, холодно, топят плохо.

– Ты что, – говорю, – замерзла?

А она:

– Нет. Я ухожу от тебя. Вернее, уже ушла. Ждала, чтобы сказать.

Я смотрю, а в шкафу ее вещей нет. Она взгляд мой отследила:

– Я уже все собрала и к маме отнесла.

Я только рот открыл, чтоб вывалить: «Ты что, сдурела? Почему? Куда? К кому? Что случилось?» Но не успел.

– Не хочу больше. Устала, надоело. Я же на самом деле давно одна живу. Ты всегда где-то. Работа, работа, даже когда дома, тебя все равно нет. Говорю – ты не слушаешь, не слышишь. Мы не вместе. Это иллюзия, самообман. Такое одиночество вдвоем хуже настоящего одинокого одиночества.

Ключи от нашей квартиры на тумбочку положила и ушла. А я остался соляным столбом стоять. Да как так-то? Без всяких разговоров, без намеков, без выяснения отношений, терок-перетерок. Даже не «не могу так больше», а «не хочу». Нормально? Просто бросила меня в одночасье и ускакала новую жизнь строить. Без меня.

Обозлился я тогда здорово. Но за Светкой не побежал. Что я, канючить, вымаливать, что ли, должен? Что я, Васисуалий Лоханкин, что ли: «Варвара – самка ты, к Птибурдукову ты уходишь от меня»? А чуть позже злость моя рассосалась. Права Светка: таким, как я, нельзя жениться. Если живешь на самом деле на работе, а домой только спать приходишь – да и то она, сука проклятая, работа ментовская, сидит у тебя в башке, – если жену свою словно сквозь вату слышишь, в мозгу свое крутишь непрестанно, безостановочно, а семейные коллизии досадной мелочью считаешь, то нечего и семью заводить. Живи один, волчара.

Так что развелись мы быстро, без скандала. По обоюдному согласию, получается. Вот только видеть свою бывшую жену спокойно я не мог. Встречать ее посреди двора, здороваться, спрашивать, как дела. Еще, не дай бог, расскажет, как у нее дела. Да еще в подробностях. У меня все внутри узлом сворачивалось, когда случайно натыкался на Светку на дорожке у детской площадки – единственный вход-выход со двора на улицу.

В общем, как подвернулась возможность, перевелся в другой город, в другую область, подальше, за триста верст. Думал, полегчает.

Как же меня вчера угораздило? Разве в безлунные ночи возможен переход? Никто и никогда не перекидывался так. Наверное, никто. Никогда про такое не слышала. Что же послужило толчком? Эта мерзкая жаба? Внезапно закипевшая во мне ненависть? Отвращение? Жажда избавить мир от нее, раздавить, как вонючего клопа? Ни вчера, ни сегодня утром я этими вопросами не задавалась. Когда вернулась домой, просто влезла под душ, в голове вообще не было ни одной мысли. Кысику корма подсыпала. Он, правда, не вылез из-под дивана, затихарился там. Я настаивать не стала. Спать ушла.

Сегодня с работы прихожу – котейка так бочком-бочком ко мне. Маленький еще, пятый месяц всего. Вчера, понятно, испугался – от меня незнакомым духом, зверем пахнуло, все чужое. Он не понимал, я это или уже не я. Сегодня обошел вокруг, ноги мои обнюхал. Смотрит на меня круглыми зелеными крыжовинками своими – не будет ли подвоха, не стану ли я опять зверем. Опасается. Я ему ладонь протянула – сначала отпрянул, потом потянулся носом. Признал. Даже погладить себя позволил. Потому что пока маленький. Что-то будет, когда подрастет? Поживем – увидим.

Давай-ка, кысик, мы с тобой чайку заварим, в пледик замотаемся и на диван – кинцо смотреть. Какое? А тебе не все равно? Мне вот совсем без разницы. Лишь бы вертелось на экране, бурчало вполголоса, отвлекало от мыслей, как, почему…

И переход-то был не такой, как обычно. Ни радости я не испытала, ни удовлетворения. Разбитость какая-то. Сегодня целый день на работе просидела, как в вате. Заторможенная. Мне что-то говорят, а я не понимаю, будто чириканье птичье, никакого смысла в словах не улавливаю. На меня уж смотреть косо начали. Пришлось сказать: простыла, вроде грипповать начинаю.

В теплом коконе угнездилась, котейко под мышкой уютно устроился, мурчит. Ткнула в пульт – «Обыкновенное чудо» идет. Нравится тебе, кысик?

– Мрым-мрым, – нравится.

И мне нравится. Один из моих любимых фильмов. А знаешь, кысик, почему? Медведь – он, как я, в чужом теле заперт. Скован. Тяжело ему там внутри ворочаться, тесно. Мучается зверь. На все готов, лишь бы обратно в себя вернуться, на свободу выйти. Понимаешь?

– Мрым-мрым, – понимает.

Но он упустил свой шанс, заметался, задергался туда-сюда – то бежать прочь, то ломиться сквозь стену обратно. Потерял единственную возможность вывернуться из оков, из плена. Дурак! Жаль Медведя. Останется он со своей Принцессой навек несчастным…

О, кысик, смотри, самое лучшее место в кине. Я прибавляю звук, чтоб котка все хорошо расслышал. Диалог Волшебника и Медведя:

– А что сделал ты из-за любви к девушке?

– Я отказался от нее.

Вот это правильно очень. Отказаться от того, кого ты любишь. Отпустить на свободу. Не привязывать к себе. Да, кысик, согласен?

– Мрым-мрым, – согласен.

Вот и я откажусь от тебя. Скоро уже. Подрастешь, и откажусь. Если успею. Надеюсь, успею. А пока давай просто смотреть кино.

Еще мент этот… Не идет из головы. Путает и без того взбаламученные мысли. Там, утром, во дворе, он меня не видел, не почувствовал. Ему не до того было. Работа – свежий трупешник, «опись-про2токол». Зато я его хорошо запомнила, срисовала на внутренний планшет, приколола фоточку кнопочкой на черную доску подсознания. Тут он у меня, в башке. Мешается занозой, саднит. Глазенапами своими, зелеными прожекторами ворочает, высвечивает закоулки моего разума, вытаскивает давно в пыльные кучи сваленное барахло воспоминаний. Тревожит.

Не хочу вспоминать. Уберись от меня. Не ковыряйся в старье. Изыди. Исчезни.

Глотнул «Жигулевского» прямо из горлышка, поискал какую-нибудь закуску. Пусто. В холодильнике только полпачки масла и докторская колбаса. Хлеб есть? Нет. Бутерброд не складывается. Пошарил на кухне, нашел открытую упаковку чипсов. Неделю, наверное, тут валяется. Попробовал – дрянь. Они влаги из воздуха набрали, даже не хрустят, жуешь, как губку для мытья посуды. Выкинул в ведро. Долой! Придется так, голяком пить. Допью – и спать.

Завтра, как говорится, снова в бой. Завтра свидетели придут, Яковлев и Феоктистова. Надо будет с ними побеседовать пристально. Так, чтоб они вспомнили все, даже то, о чем, может, и сами не подозревают. Они будут рассказывать, а я их рассказки – просеивать через мелкое ситечко, выискивать крохотные кристаллики смысла, выдергивать пинцетиком тонюсенькие зацепочки. Если повезет.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни потом они не пришли. Ни Феоктистова, ни сынок ее. Время шло. Я звонил и ей, и ему, но телефоны не отвечали.

Зато пришли результаты экспертизы ДНК. Это был он, Ганнибал. Совпадение с предыдущими случаями, как любят говорить в фильме «След», сто процентов. Они там, в кино, вообще молодцы, где они видели совпадения в сто процентов? Максимум девяносто девять и девяносто девять сотых. Но всегда остается одна сотая процента сомнения. Эти игры с генотипами, с ДНК – это все здорово. Если преступник пойман и можно сравнить. Классика жанра.

Мы еще на третьем курсе эту забавную историю проходили, она во все учебники вставлена: в одном английском городке, черт его знает в каком, изнасиловали девицу. А дело было как раз на заре эпохи ДНК-дактилоскопии, в конце прошлого века. Ну и провели анализ биологического материала преступника, снятого из… э-э-э… с жертвы, в общем. А потом всех мужиков этого городишки прогнали через анализ ДНК. Уж не знаю, кружки в барах они изымали или по домам ходили с ватными палочками, а только гада того вычислили. Правда, пришлось его хорошенько к стенке прижать, чтоб он еще и сознался. Ну, уж прижали как-то. Сознался.

Я было решил сам наведаться в семейку свидетелей. Сколько можно ждать? Но тут она заявилась, Елена. Не в кабинет. Она ждала меня на улице. Я на обед собрался, только за порог шагнул – навстречу женщина. Красное пальто, серая шляпа, поля низкие, глаз не видно, только губы – яркие, сочно-алые, в тон пальто, четко очерченные. Кто такая? А она:

– Здравствуйте. – И, видя, что не узнаю, добавила: – Я Феоктистова. Вы хотели поговорить. Я пришла. Извините, раньше не получилось.

«Ниче се», – думаю. Я бы ее ни за что не признал. Где та тетка в дешевых трениках и тапках-лаптях?

– Ну, давайте поднимемся ко мне, – говорю.

Она мнется:

– Может, лучше в кафе зайдем?..

Я должен быть добрым, покладистым, согласным. Именно такому собеседнику люди все рассказывают. Пластилиновым надо стать. Вылепить из себя такого же человека, как тот, которого пытаешься разболтать. Заговорить на его языке. Чтоб без трудностей перевода. Легче всего общаться с теми, кто похож на нас. Возникает иллюзия, что тебя понимают. Надо стать собеседником, а не следователем.

Я тоже помялся слегка – вроде как раздумываю, не решаюсь.

– Ну, не знаю даже… Ну ладно, давайте в кафе. Тут недалеко «Лесная сказка» есть. Идемте.

В кафуху эту мы частенько обедать ходим. Там и комплексные обеды – пардон, бизнес-ланчи – дешево и сердито – и котлетки с пюрешкой, и суши с роллами, и гамбургеры – в общем, на любой вкус. Даже кофе с пирожными есть. Если хошь, и навынос. Видать, хозяева всем угодить пытаются, чтоб ни одного клиента мимо себя не пропустить. Жаль только, сейчас мне пожрать не придется, а я б очень не против, с утра только один бутер с докторской заглотил плюс чаек. Свидетель, он – птица капризная, привередливая. Его заговаривать, направлять надо, дирижировать разговором. А как я буду с набитым ртом направлять? Вилкой дирижировать? Чуть что не понравится – и захлопнется, не будет говорить, зажмет что-нибудь важное. Упущу нить. Так что закажет она кофе – придется и мне кофеек хлебать, хоть я его и не люблю особо. Ладно, потерпим, потом пожру по-божески.

Пришли мы в «Сказку», сели у окна, за единственный свободный столик. Народу – уймища. Правильно говорят, народ голодает. Вон сколько голодающих сбежалось. Запах стоял одуряющий, пахло теплыми булочками с корицей.

– Вам кофе взять, Елена Васильевна?

А она, меню пролистав:

– Закажите мне пива. «Бургонь-де-Фландр». И сами возьмите чего-нибудь, не стесняйтесь. Я вижу, вы есть хотите.

– С чего вы взяли?

– Вы меню оттолкнули, а сами по чужим столам так и зыркаете. И ноздри… Они у вас раздуваются. Вы запахи поедаете.

Ну, раз пошла такая пьянка… Я заказал себе обед и тоже взял пива. Обычного. «Степан Разин». Мне пиво принесли в высоком стакане, как положено, а Елене – в круглом бокале на высокой тонкой ножке. Манерно. И было оно, Еленино пиво, такого теплого темно-янтарного цвета, как чуть пережаренный леденцовый петушок на палочке. Мне даже почудился запах жженого сахара. И пена плотная, но невысокая, как слой глазури на тульском прянике. Такое очень женское, женственное пиво.

Она подняла свой бокал на просвет перед окном. И карамельный янтарь в момент стал багровым. В самой сердцевине заворочался жидкий рубин. Живой. Сочный, как губы Елены. Он шевелил короткими золотистыми щупальцами, будто пытался вынырнуть на поверхность. Но багровая бездна, сжатая хрупким стеклом бокала, не отпускала его, давила, держала.

– Элка, она почему из дома на ночь глядя ушла? Они опять с Сережей полаялись. Даже подрались, кажется. Я не видела. Я в десять часов в свою комнату ухожу, и дальше, хоть они изорись, хоть всю квартиру развали, я не выйду. Они часто шумели по вечерам, соседи жаловаться устали. А что мне-то жаловаться? Я давно сказала: «Мешают – вызывайте полицию». Вот они пересобачились, и Элка ушла в свою каморку ночевать. Она так делала нередко, обидится – и уйдет до утра. А утром вернется. И как ни в чем не бывало оба-два сидят на кухне, пивком похмеляются.

Елена пригубила свое пиво. Именно пригубила, по-другому не скажешь. Там и не убыло ничуть. Слизнула плотную пенку с верхней губы. Поставила бокал, навалилась локтями на стол:

– Вряд ли я вам чем-то помогу. Какой смысл теперь про Элку рассказывать? Ее нет больше. Она и раньше никому, кроме Сережки, была не нужна, а теперь тем более.

Она помолчала, покрутила свой бокал, разбрызгивая янтарные лучики по сторонам, чуть оттолкнула его от себя.

– Вы думаете, алкоголики любить не умеют? Умеют. Элка, она добрая была. Да, пила – не просыхала, материлась как извозчик, дралась даже. Не со мной, нет, она меня любила. Бывало, отправит Сережу баки мусорные к машине вывозить, а сама в магазин метнется и мне пирожное принесет, корзиночку или картошку. Одно пирожное. Для меня специально. Это если они накануне опять буянили. «Ешь, – говорит, – ешь, Ленка, вкусняшка же. Ешь, пока Серега не пришел». А я ей: «А давай чайку и вкусняшку пополовам». Сережка маленький так говорил: «Пополовам». Сядем и чаю с половинками пирожного попьем. И Сережу она любила. Как умела, так и любила, вон шарфик ему на день рождения подарила. Зенитовский, голубой. Он за «Зенит» болеет. «Теперь ты у меня совсем красавец, – говорит, – как Ален Делон».

Она сказала «шарфик», и губы ее искривились, полезли правым краем вверх, и туда же поползло, зазмеилось толстым удавом это слово: «Ш-ш-ша-арф-фи-и-ик».

Она помолчала, еще раз поднесла бокал к губам. Я слушал. На тарелке передо мной остывала котлета.

Сижу над бокалом «Бургони», рассказываю этому мальчику про Элку. Он слушает. Вынюхивает. Вон ноздри шевелятся. Информацию по крупинкам отсеивает из моих слов. Как старатель, вымывает золотинки из песка. Молодец. Хороший следователь должен это уметь. Хотя рассказать мне особо нечего.

Вы знаете, что она была – как это называется, «девочка из хорошей семьи»? Элла Яновна Валевская… Помните, в Питере был магазин «Пани Валевска»? Парфюм и косметика из Польши? Хотя откуда вам помнить, это в старое время было. Представляете, Элка – пани Валевска? В ней эту пани не разглядеть уж было. Была, да вся вышла. Асимметричный дуализм языкового знака. Как бы это вам попроще? Вот слово, то есть языковой знак. А вот предмет или явление, этим словом называемое. И вот сначала были они тождественны. И всем все было понятно. Смотришь на молодую оперную певичку в блестящем платье и сразу чувствуешь: вот это и есть «Элла Валевская». А потом предмет изменился, а его название – нет. И стали они друг на друга не похожи. «Элла Валевская» осталась, а вместо красотки-певички подсовывают нам толстую пьяную криворожую бабищу в застиранных спортивках – не стыкуется одно с другим. Когнитивный диссонанс. По мозгам – как железякой по стеклу.

Элка, Элка… Сидела бы ты тогда дома…

В первый раз я Элку из дома выгнала. И во второй тоже. И в третий. Как всех остальных шалав, что Сережа домой приводил. А потом вижу, других баб больше нет, только эта. Думаю, пусть уж. Лучше одна, чем разные. Она говорила, что музучилище окончила по классу фортепиано и вокалу. У нее меццо-сопрано был, а она все старалась сопрановые партии петь, ей нравилось. И на отчетном концерте сразу после выпуска – еще приболела, простыла чуть-чуть, да внимания не обратила – пела арию Царицы ночи. Ну и сорвала голос к чертям собачьим. Думала, восстановится, три месяца молчала – не восстановился.

Я не поверила.

Какое сопрано, какое фортепиано? Толстая хабалка, без мата сколько времени не спросит. Пальцы сардельками. А уж голос – вообще караул, хрип-сип сплошной, как… даже не знаю что… старый граммофон, что ли.

А однажды я через парк шла, а там у фонтана летом пианино поставили желтое, умеешь – валяй, сбацай монтану. Иду, слышу, кто-то второй ноктюрн Шопена играет. Неровно так, то чистенько, бегло, то раз – и запнулся, сфальшивил, и тогда опять повторяет это же место. И опять – бамс! Затор. Повтор. Выхожу на плешку сбоку от фоно, смотрю – а это Элка. Сардельками своими по клавишам стучит, а по щеке – слеза, и кап-кап ей на пальцы.

Вот тогда я поверила.

Доиграла, аккуратно крышку опустила и побрела прочь. Идет нога за ногу, а глаза такие пустые, будто не видит ничего вокруг. Меня не заметила, я за дерево зашла, спряталась. И ничего ей не рассказала потом. Может, зря.

Откуда знать, что зря, что не зря? Вот следователь этот, Поляков, – он знает, что к делу, а что просто так, болтовня? Слушает. Очень симпатичный мальчик, почти рыжий, лохматый, на носу едва заметные веснушки после лета остались. Глаза внимательные, даже как бы сочувствующие. А рот жесткий, выдает мента, не из сочувствия меня слушает, ищет в словах зацепку какую-нибудь. Хотя какой он мальчик? Мужчина давно. Женат наверняка, и ребенок уже, может, школьник. Поколение наших детей давно выросло, а мы все «мальчики-девочки». Он такого же возраста, как мой Сережа. Да только совсем не похож.

Мой сын в двадцать лет уже спился. Не верите? Вот и я не верила.

Все в старших классах вино пьют или водку. Себе и другим доказывают, что взрослые. И мы в свое время фугасы с плодово-выгодным покупали. На переменке за школой пили, разлить не во что – так прямо из горлышка, пускали бутылку по кругу. Я однажды на урок пришла пьяная. На пустой желудок три глотка какой-то дряни сладкой. Окосела. Уснула за партой. А сосед мой возьми и подтолкни меня, я на пол рухнула. Очнулась – где я, что я, ничего не соображаю. Весь класс ржал.

Все во взрослость играют. У всех проходит потом. А у Сережки не прошло.

Из армии пришел – две недели с друзьями дембель праздновал. Потом все расползлись как-то, а Сережа продолжил. Я в обед домой прибегала – он уже мягкий был. В каком смысле? Ну, знаете, неточность движений, такая расплывчатость, что ли, как у плюшевой марионетки на ниточках. А к вечеру уже никакой, я с ним разговариваю, а он только «да» невпопад, причем необязательно мне, иной раз и включенному телевизору.

Самое утомительное – ожидание. Все надеешься, сейчас это закончится, прервется, но на самом деле не веришь – знаешь, что за чем пойдет, будто квест проходишь от точки к точке и раз за разом бесконечно, по кругу. Нет, по спирали, все ниже, ниже…

Я ночью просыпалась от малейшего шороха сквозь неплотно закрытую дверь. В ужасе просыпалась. Как в фильме – распахиваешь глаза, а над тобой занесенный топор и голодный взгляд убийцы. Сердце барабанной дробью в горле, в ушах, в затылке, руки трясутся и подташнивает. Адреналином шарахнуло, и тело требует: бежать, спасаться – переварить это возбуждение. А куда бежать? Лежу слушаю. Я по шагам могла определить, как он по квартире передвигается, направление отследить, в туалет, на кухню или в прихожую. Если в туалет – может, просто пописать, если на кухню – может, воды попить. А в прихожую ночью зачем? Значит, там у него нычка. Да у него везде нычки были, такие фуфырики аптечные, боярышник, настойка овса или еще хлеще – «Красная Шапочка», какая-то дрянь несусветная, техническая. Лежу мучаюсь – вставать или нет. Встать, отобрать, вылить, скандал устроить? Без воплей не отдаст, ему же горит. Или сделать вид, что не слышу ничего?

Сначала жалость переполняет, ведь это болезнь, надо лечить, помогать. Потом ненависть и отвращение. Ненависть к тому червю, что сидит там у него внутри, грызет, пожирает мозг, захватывает управление телом. Потом приходит равнодушие. Накрывает куполом, глушит все чувства.

Я старалась не поддаваться равнодушию. Мой сын – алкаш. Но от этого он не перестал быть моим сыном.

И уговаривала, и ругалась, и на принудительное лечение отправляла. Он соглашался, даже подшился один раз. «Дисульфирам» чертов чуть его не угробил. Пить же нельзя совсем. А он не смог. Три месяца всего продержался. Я тогда велосипеды купила, мы с ним по окрестностям ездили. Как нормальные люди. Церкви наши знаменитые смотрели, пикники устраивали. А потом сорвался. Я с работы пришла – он на полу лежит без сознания, весь заблеванный, а рядом малек валяется, пустой. Я – «Скорую»! Откачали, слава богу, успели. Через пару дней он велики продал. И пропил.

Все из дома выносил. Для начала мои белендрясы сбагрил не разбирая – и цепочку золотую, и колечко с пятью брюликами – дореволюционное, дорогое, еще прабабкино, за него, пожалуй, машину можно было купить, – и дешевую бижутерку, что я по молодости насобирала. Все ссыпал в карман и унес. Потом более крупные вещи стали уходить: куртка его кожаная турецкая, шуба моя, пароварка, утюг, сервиз… Тогда я поняла, что ничего не смогу изменить, надо приспосабливаться.

Я приспособилась. С работы, из проектного бюро, ушла. Все дорогие вещи, что Сережа еще не вынес, продала через «Авито», что продать не удалось – подругам раздарила. Тогда у меня еще были подруги. В доме осталось все самое дешевое: мебель, одежда, все старое или с китайской барахолки. Я админом-модератором устроилась. Веду несколько сайтов плюс их странички в сетях. Ноутбук себе купила маленький, дорогой, «Фуджицу». Я с ним не то что за хлебом – я с ним в туалет хожу, никогда без присмотра не оставляю. Это единственная приличная вещь в нашем доме. И деньги на водку даю всегда, когда просит, даже сама покупаю. Им с Элкой на двоих – бутылка в обед уходила и бутылка вечером, иногда еще одна, но это без меня, плюс пиво утром на опохмел. Такая вот норма выкристаллизовалась.

Элка когда у нас появилась, у нее даже паспорта не было, утратила где-то посреди своей загульной жизни. Я погнала ее документы восстанавливать. Прописала в нашей квартире. Упросила начальницу нашего ЖЭУ – мы с ней когда-то работали вместе – взять Элку дворником, сказала, что она Сережина жена.

От нее ведь родные отказались. И мать, и отец, и брат старший. Неудачная получилась, лучше вычеркнуть и забыть. Элка, потеряв голос, заметалась: как жить, что делать? Она же рассчитывала на оперную карьеру, ей уже в Питере место предложили. Не в Мариинке, конечно. Но все равно, это же Питер! Сначала там, а потом, глядишь, и Москва, и Европа. А теперь что остается? Место аккомпаниаторши? А она гордая была, заносчивая. На фоно тапершей лабать, других певцов обслуживать не желала. Ну, и понеслась душа в рай, полетели клочки по закоулочкам. Сначала со своими «артистическими» пить стала, потом уже с кем попало. За год превратилась в хабалку. Напьется – в драку лезет. Один привод, другой, за коллективный дебош огребла пятнадцать суток. Когда вышла, не смогла попасть домой – замок в дверях поменяли. Семейка ее из квартиры выписала, взятку дали, и в одночасье стала Элка жительницей деревни Толсть километров за сто с лишним от города. Она в замке поковыряла, постучала, поорала и ушла. А через пару часов вернулась уже хорошая и с приятелями-собутыльниками: «Ломайте, мужики, дверь!» Им что, они дверь в пять минут монтировкой отжали. У нас в городе у многих еще старые деревянные двери стоят. Они крепкие, массивные, чего их на металл менять. Мать Элкина полицию вызвала и сдала дочь. Она-то сдала, да Элка не сдалась, давай кулаками махать. Еле упихали ее в воронок. Тут уж она по полной программе огребла: и за то, что вломилась в чужую (подумайте только – в чужую!) квартиру, и за сопротивление при задержании…

И поехала Элка на два года в Карелию, в город Сегежа на исправительные работы.

Она перескакивала с пятого на десятое то про сына своего, то про Элку, Эллу Яновну Валевскую. Вот уж кто не был похож на свое имя, так это мертвая дворничиха. Это уж точно, пани Валевску там ни в микроскоп, ни в телескоп не разглядишь.

Елена пила свое пиво мелкими глоточками, то поднимала бокал на просвет, то ставила его обратно на стол, передвигала с места на место. Неподвижное лицо и множество мелких движений руками. Скрытая тревога, беспокойство… Что-то было в ней, там, внутри, глубоко. На меня она не смотрела, будто сама с собой говорила.

Я спросил:

– А почему ваш сын не пришел? Вы можете его привести? Мне обязательно с ним поговорить надо.

Она помолчала, покрутила в ладонях ножку бокала. По столу рассыпались рубиново-золотые сполохи. Подняла на меня глаза:

– Нет. Не смогу. Он не придет.

– Почему?

– Он умер… Сережа не захотел жить без своей Элки. Даже не дождался, когда нам ее тело отдадут. Он повесился через два дня после того, как ее убили. На том самом шарфике, что она ему подарила. Привязал его к дверной ручке. У нас на двери в туалет ручка старая, скобой, вот к ней и привязал. Я из дома ушла часа на два, в магазин надо было выйти. Вернулась, а он на полу в коридоре, как-то полулежа. Я даже не поняла сначала. Он еще теплый был. Разве можно удавиться вот так, сидя? Оказывается, можно. Так что я хоронила их обоих в один день.

Она помолчала еще, отхлебнула пива. Лицо ее было абсолютно спокойно, даже как-то безмятежно. Только зрачки расширены, словно она в темноте.

Добавила:

– Вы знаете, чем я перед похоронами занималась? Я в парикмахерскую пошла. И по магазинам – пальто это купила, шляпу, платье. У меня пятнадцать лет приличных вещей не было. Я решила, что должна сына в последний путь проводить красивой. В форме парадной, как адмирал, что затапливает свой корабль. – Она усмехнулась одним уголком рта. – Пошла и свой ноут с собой взяла, дома не оставила. По привычке, понимаете? Я раньше думала, живу в аду. Пьянки, скандалы, драки, соседи ментов – простите, полицию – вызывают среди ночи. Каждый день ждешь, начнется великий ор или пронесет и в доме будет тихо. Теперь знаю, ад только начался. Ад – это когда остаешься одна в пустой тишине. Всегда.

Мне казалось, все, что хотела, все, что могла, она сказала. И не было там для меня ничего, ни одной торчащей наружу ниточки, за какую можно было бы потянуть. Ничего. Пусто. Можно расходиться. Я подозвал официантку, расплатился. Поднялся из-за стола.

– До свидания, Елена Васильевна.

Она не ответила, продолжала таращиться на свой полупустой бокал. Я взял куртку. Собрался уходить.

– Я знаю, кто убил… Знаю, кто сожрал их обоих – Элку и Сережу. И других тоже. Ведь были и другие? Были…

Ничего не говоря, сел обратно на стул – побоялся спугнуть ее. Может, конечно, ерунду скажет. Но мало ли. Вдруг хоть что-нибудь.

– Про Иру Поспелову писали в новостях, я читала. – Она опять помолчала, будто собираясь с мыслями. – Ее так же убили, как Элку, растерзали когтями, загрызли… Тогда полнолуние было. Я специально лунный календарь посмотрела. Время оборотней. Их Волчица загрызла. Волчица-оборотень. Я думаю, были и другие жертвы. Тоже в полнолуние. Информации нет, я весь наш интернет перелопатила, не поленилась. Ничего не нашла. Но именно потому, что ничего не говорили… Наверняка она еще кого-нибудь сожрала. Она не остановится. Просто не сможет.

Тьфу, провались, плохая жизнь, так и знал, что чушь какую-нибудь услышу! Оборотень! Перевертышей нам только не хватало. Ох уж эти любительницы частного сыска, чего только не наворотят. Ну у Елены, понятно, сейчас крыша набекрень – невестку убили, сын с собой покончил. Съедешь тут с панталыку.

– Елена Васильевна, вы это серьезно? Вы в оборотней верите?

– Нет. Я в них не верю, я их знаю. Их полно в городе. Вервольфы, волколаки, ликантропы.

В кафе шумели, смеялись, гремели тарелками нормальные обычные люди. А передо мной сидела сумасшедшая. То-то зрачки у нее расширены, как от атропина. Белладонна, прекрасная госпожа. «Тра-та-та, вспыхнет мечтой полусонной, кто расцветет белладонной – ты или я?» Чье это? Бальмонт, что ли? Светка моя любила стихи, читала мне вслух. Ай-ай, Елена Васильевна… А я сразу не сообразил. Симпатичная женщина. Не старая еще. Волосы светлые, прядь за ухом завивается. Красивая даже. И с приветом. Жалко.

Опять поднялся, хотел уйти, а она продолжила:

– Я сайты веду: «Эгладор», «Монстериум», еще другие – у меня их восемь штук, я вам говорила, что админом работаю. На «Эгладоре» наши толкинутые собираются, чатятся, квенты свои вывешивают, фанфики пишут – это их виртуальный клуб. А на «Монстериуме» – там любители темного фэнтези живут, у них конкретной привязки нет, там и «Ведьмак», и «Игра престолов», и всякая самопроизвольная нечисть, много всего намешано. Кто во что горазд. Я думаю, это кто-то из ролевиков, из тех, кто себя оборотнем мнит, заигрался. И еще мне кажется, это женщина, волчица.

– А женщина почему?

– Понимаете, мужчины – они обычно воинами стараются быть. Светлыми, темными – по-разному, но воинами или охотниками. Что-нибудь прямое и маскулинное. Однозначное. Есть, конечно, и другие, кто слабаков выбирает. Певцы бродячие, ремесленники, разная мелкая шантрапа – гномы, гоблины. Но таких меньше. А вот женщины чаще что-нибудь хитро-коварное, обманное выбирают: колдуньи, феи, ведьмы, оборотни. Оборотень – это двойственность, трансформация, текучесть образа. Сейчас я слабая и красивая, а потом – сильная, хищная, опасная. Сейчас подчинюсь, потом отомщу. Мужикам так играть неинтересно, сложно слишком.

А вот это уже кое-что. Ролевики. Вон Костик на фотке – зверюга. Через секунду меч свой обрушит на шею жертве. А она покорно ждет, знает, что сейчас – жжих! – и голова ее покатится. Готова. Смирилась.

Они играют.

А если бы не играли? Если бы она, жертва, не была так покорна? Если бы сопротивлялась, визжала, царапалась, отбивалась? Смог бы Костя ее схватить, мечом своим тыкать, ножом резать, руки ей выкручивать, зубами грызть, убивать долго и самозабвенно? Костя бы не смог. А другой? Возможно, кто-то может. Может статься, Ганнибал – действительно спятивший ролевик. Возможно.

– Вы слушаете меня, Поляков? – Только что тихий монотонный голос вдруг возвысился, перекрыл окружавший нас гомон, ударил кнутом: «Как смел ты отвлечься?!»

А я и правда отвлекся, начал выстраивать в голове схемы: Семенов – ролевики – оборотень – Ганнибал.

– Да, я вас услышал, Елена Васильевна. Спасибо. Эту информацию мы обязательно проверим. Только… – Не знаю, почему я не остановился там, где должен был, почему продолжил. – Только это не женщина. Это мужчина. Анализ ДНК. Это бесспорно.

– Странно…

Она словно обдумывала что-то еще, обдумывала, но не хотела говорить.

Я ждал. Не дождался. Понял, разговор наш закончился. Распрощался и ушел.

Хорошо, что я ним поговорила, с этим мальчиком. Вот опять я про то же: мальчики. Никакой он не мальчик, следователь этот. Сколько ему лет? За тридцать. Может быть, тридцать пять. А мне? Сколько мне лет? Сколько времени я не задавалась этим вопросом? Сколько не смотрела на себя в зеркало по-настоящему? Последние пятнадцать лет.

Что я ему сегодня сказала? Что хотела проститься с сыном, как с кораблем, который уходит на дно. Уходит навсегда. Окончательно и бесповоротно. На следующий после похорон день я выбросила все их вещи – и Сережины, и Элкины. Тряпье, дешевую мебель, дешевую посуду – долой. Разве эти вещи могут хранить память о моем сыне? О моем ребенке? Эти шмотки? Все в пакеты – и к помойным бакам. Память – не в тряпках. Она даже не в фотографиях. Нет, конечно, я не отнесла на помойку наши семейные альбомы. Конечно, это я буду хранить вечно. Но рано или поздно они тоже окажутся на помойке. Умру я – умрет и память.

Память – это я. И я пока жива.

Я не собиралась начинать новую жизнь. Это она догнала меня, ударила по голове что есть силы. Проломила мне башку. И из дыры дымной вонючей струйкой улетучились мои последние пятнадцать лет. Приходится начинать заново. Ну-с, Елена Васильевна, Леночка Феоктистова, с чего начнешь?

Я знаю, с чего начну. С ненависти и мести. Найти эту мразь – Волчицу, сожравшую моего ребенка. Поляков найдет ее. А я ему помогу. Он не знает, где искать. Тыкается носом туда и сюда, мечется бестолково, как заблудившийся щенок. А я знаю. Она здесь, в моем ящике, на одном из этих сайтов, населенных странными существами. Людьми? Я так думала. Теперь я думаю иначе: лишь существами, а не людьми. Нелюдями.

Открываю ноут, пальцы пробегают по клаве. Что-то останавливает меня.

Неверный ход.

В этой виртуальной толпе я не найду ее, не узнаю. Мне нужно что-то от нее. Что-то более значимое, более понятное, чем цифровой код. Но где взять?

Во Власьевой роще. Там, где эта дрянь нашла свою первую жертву.

Время? Сколько сейчас? Половина седьмого. Успею.

Автобус довозит меня до конечной остановки. Стеклянный павильончик, человек пять народу, они грузятся в опустевший салон. Автобус отъезжает – я остаюсь одна. Сюда шла Ира Поспелова в тот последний свой вечер. По мощеной дорожке от проходной водозабора. Не дошла. Теперь по этому пути иду я. Но в обратную сторону.

Вот здесь она свернула. Увидела что-то страшное. Кого-то. Ее увидела, Волчицу. И побежала.

От мощенной плиткой дорожки вбок отходит тропинка, достаточно просторная. Она ведет к старой, разбитой во время войны и так и не восстановленной часовне. Глухое место. Говорят, в незапамятные времена роща была посвящена Волосу, скотьему славянскому богу, или Велесу, змеевидному антагонисту Перуна. Если такой антагонист вообще был. Хотя как же без него: хороший – плохой, бог – дьявол, плюс – минус. Вечное единство двух противоположных начал. Но никто уже ничего не помнит. Домыслы напластовываются на домыслы, миф обрастает плотью слухов: «Вы слышали? Говорят, что…» – становится похоже на правду. Но в любом случае здесь было капище. Жертвы, кровь. А потом, когда христианская традиция, подмяв под себя древних богов, превратила Велеса в святого Власия, прямо на месте жертвенного языческого алтаря построили часовню.

И снова кровавая жертва. Новый круг.

Это она, Волчица, зубастая безмозглая нежить, начала его. Сколько еще в этом кругу? Поляков не скажет. Три? Четыре?.. Четыре, пять, вышел зайчик погулять… Скольких еще зайчиков она сожрала?

Я иду по тропе. Она постепенно сужается. Такое ощущение, что идти по ней пытались многие, протаптывали спешащими ногами. Потом тормозили, поворачивали обратно. Но некоторые продолжали двигаться дальше и, не дойдя до цели, тоже возвращались. Под конец тропинка стала едва заметной, я включила фонарик на смартфоне, начала светить под ноги, чтоб не сойти с тропы. Я была уверена: Ира бежала здесь. Вот она уперлась в заросли черных кустов. Рванула сквозь них? Или побежала кругом? Я сквозь переплетение веток не полезу, сверну, обойду по кругу, выйду к часовне со стороны спуска к реке.

Вот она, развалина. Пока добиралась, промочив сапоги, вылез месяц, целится мне в спину узким прищуром, закрыв один глаз. Все вокруг кажется черным, четко очерченным в белом прицельном свете. Подхожу к стене, касаюсь рукой шершавого кирпича. Здесь, где-то здесь она стояла, Волчица. Ждала, пока несчастная, перепуганная до невменяемости девушка выскочит из кустов на плешку перед часовней. Дышала, раскрыв пасть, выкатив язык. Слюна капала на снег. Как мехи, раздувались заросшие черной шерстью бока. Переступали от нетерпения крупные когтистые лапы. Нос жадно втягивал запах загнанной жертвы. В круглых глазах – радость, предвкушение убийства, достойного завершения охоты.

«Лена, это ты дошла до невменяемости. Какая Волчица? Ты всерьез поверила в этого оборотня? Здесь стояла женщина. Сильная, уверенная в своей силе, в своем праве на убийство, хищная и безжалостная. Женщина. Человек. Не волк», – говорю себе. И киваю в ответ: «Да-да, конечно, женщина, человек, я же не сошла с ума». Но вижу Волчицу. Огромную. Гораздо крупнее, чем полагается быть простой дикой зверюге. Черную в лунном струящемся свете. Способную мыслить и испытывать радость, даже восторг от убийства.

Я ее вижу.

В руины я не пошла и даже не заглянула. Побоялась. Чего? Побоялась увидеть, как она терзает свою жертву. Хватит с меня. Надо выбираться к дороге и вызывать такси. Надо домой. Я увидела достаточно. Теперь я знаю: когда встречу Волчицу, я узнаю ее – хоть в вирте, хоть в реале. Теперь она сидит у меня в башке. Ее затянуло в ту пробитую дыру, и дверка захлопнулась. Я поймала ее.

Теперь осталось поймать ее по-настоящему. Но это уже к Полякову.

Меня посетила гениальная мысль: пожалуй, стоит самому пройти по следу Ганнибала. Не на компьютерной карте рассматривать места убийств, а самому там покрутиться. Зачем? А черт его знает зачем. Ясно же, что я там уже ничего не найду. Но надо, надо покружить там носом в землю, понюхать. Это я, само собой, в переносном смысле.

Будем плясать в обратном порядке. От места последней смерти – к месту первой. Что у нас получается? Дворничиха – балерина – вдова – девочка – лаборантка. Во дворе, где жила и погибла Валевская, я уже нагулялся, накружился. Теперь поеду на другой конец города, туда, где отдала концы балерина-пенсионерка. Черт, вечно какая-то тавтология в голове складывается.

Вышел из автобуса. До реки тут совсем ничего. Место не самое приятное, прямо город контрастов. По одну руку – новые высотки веселеньких расцветочек, обихоженные дворы с клумбами и детскими площадками, дорожки, красной и желтой плиточкой замощенные. По другую – стройка: забор бетонный, за ним краны своими жирафьими шеями ворочают, разбитая, вся в лужах грунтовка и бетонные плиты, наскоро брошенные под колеса «КамАЗам» на растерзание. Все серое или грязно-коричневое, унылое. И такое же унылое небо серой нашлепкой сверху.

Набережная почти такая же, как у моего дома: дорожка, кусты, скамейки. Возле одной из них он, Ганнибал, убил старуху. Она стояла тут под ноябрьским дождичком, курила, ждала своего приятеля. Он должен был подхватить ее здесь после работы, потом они собирались пойти к нему, приготовить ужин. Тихий, почти семейный вечер. Не получилось. Не дождалась. Кстати, именно приятель – дядечка с импозантной внешностью старого художника, на самом деле бывший школьный учитель, а нынче пенсионер-огородник – ее тут и нашел. Сначала увидел пакет с продуктами на скамейке, потом сапог, из-за нее выглядывающий.

Если она стояла перед скамейкой, глядя на реку, например, или в сторону, откуда должен был появиться ее друг, то где был убийца? Вряд ли он шел по набережной. Его бы кто-нибудь увидел. Могли же тут быть еще люди. А его никто не заметил. Значит, он мог сидеть в кустах позади скамеек. Я нырнул под нижние ветки. Казавшиеся снаружи непроходимыми заросли изнутри оказались вполне просторными. Тонкие кривые стволы держали спутанную из мелких гибких веточек крону, но внизу, под этим переплетением, было полно места. И видно, что тут кто-то проходил и даже задерживался, вон там – пара пузырей из-под пива валяется, а там – пакетики из-под чипсов и водочная бутылка, и повсюду маленькие бутылечки с красными крышечками – достославная «Красная Шапочка». А я думал, эту дрянь уже не пьют.

Обжитые заросли оказались. Значит, отсюда он на нее и прыгнул. А сидел здесь в кустах зачем? Поджидал? Конкретно эту жертву или любую, какая под лапу подвернется? Фу, черт, приветик от Елены и ее Волчицы. Какая под руку попадет. Скорее всего, любую.

Ганнибал – не оборотень. Просто маньяк. Это мантра, не забывай повторять, Леха.

Снова на автобус – и к монастырю. Опять-таки через весь город.

Спустился с шоссе на грунтовку, она, судя по всему, к воде должна вывести, рыбаки или шашлычники прокатали. От дороги – отворотки туда и сюда. Но короткие, отъехать и припарковаться. Дальше тропы какие-то, наверное. Сейчас-то зимой не видать под липкой снежной пеленой. Я не очень понимаю, что в этих пустошах люди делают.

По дороге прошел не особо далеко, она почти не утоптана сейчас. Зря только кроссовки промочил. Постоял, поглазел на черные заросли, внутрь не полез. Тогда был сентябрь, еще зеленело вовсю. Убитая девочка была там, за кустами. У нее были спущены брюки, и она обмочилась. От страха, когда увидела убийцу? Тогда зачем он спустил с нее джинсы, ведь насилия не было? Или она просто присела пописать?

Следующая точка – почти по прямой отсюда. Вдоль реки в сторону города. Не дождавшись обратного автобуса, пошел пешком по шоссе. Через полчаса добрался.

Здесь сплошняком частная застройка, одни заборы. И тоже город контрастов. Будто перетасованы две карточные колоды: одна – новая, блестящая, вторая – старая, замусоленная, мятая, с обгрызенными краями. Особняк в два этажа, желтым кирпичиком облицованный, забор выше человеческого роста – столбы и витые решетки, ворота – въезд для автомобиля. А рядом – деревянная изба, некогда голубая, а нынче вся облезлая, и забор из профнастила зеленого. Опять же новый дом, теремок, весь в башенках-балкончиках, из свежего бревна сложен – может, и из дорогущей лиственницы, – и прямо рядом притулилась усадебка, покосившимся штакетником огороженная. Внутри бревенчатая избенка, окно чуть выше земли, крыша из древнего шифера. Вылитый сгорбленный дедок в сером картузе, на уши натянутом. Еще сараи накренившиеся, как пьяные мужики, того и гляди на землю лягут. Тряпичная неопознаваемая дрянь на веревке висит.

От этих разномастных домов летом тропинка к лодочной базе идет. Где-то на ней встретилась со смертью вдова Нефедова. Вот у нее, кстати, был сексуальный контакт незадолго до гибели, за час примерно. Мой предтеча Горшков нашел ее партнера, сторожа базы Ищука, я читал его показания в деле. Связь с Нефедовой тот не отрицал, говорил, она к нему неоднократно приходила. Так что никакой ниточки от него протянуть не удалось.

Загляну-ка я на базу. Ясное дело, не сезон, но охранять-то лодки должен кто-то. Вдруг как раз смена Ищука окажется. Я бы с ним пообщался.

Повезло – как говорится, на ловца и… Я к воротам иду, а там открыто, машина выезжает, и мужичонка внутри метусится, створку на место задвигает. Стопудово сторож. Кому еще? Дай-ка, думаю, сразу этого быка за рог прихвачу. И пока он у меня перед носом ворота не закрыл, кричу:

– Ты Ищук?

Он:

– Кому Ищук, кому Петр Николаич, кому Коляныч. Ты сам-то кто? Чего тут шибаешься?

Я подошел, ксиву ему под нос сунул – поговорить, мол, надо. Он спорить не стал – надо так надо.

– Пойдем, – говорит, – милачок, побалакаем, – и к домушке впереди меня затрусил.

Не особо крупный такой мужичок, жилистый, глаза острые, всего меня осмотрел снизу доверху, видно, впечатление составил, усмехнулся. Думаю, одобрил он меня внутренне. Теперь бы это одобрение не растерять.

В вахтерке тепло, уютно: топчанчик, покрывалкой пестрой накрытый, табуретка в углу, столик небольшенький, к стене принайтованный, как в купе поезда, да кресло, явно со старого «Икаруса» снятое. На столе, на клееночке, накрыто: хлеб, тушенка, пара огурцов соленых, сальца шмат и здоровый кус пирога.

Ищук в кресло уселся:

– Тибаретку бери, сюда двигай, этсамо. Самогонки выпьешь?

Я кивнул:

– Не вопрос.

Надо же мне с ним общий язык находить, а за самогоночкой самое оно.

Он рукой под столом пошарил, вытащил поллитровку и пару мутных стаканчиков. Разлил. Выпили. Он мне кусок от пирога ножом отчекрыжил.

– Закусывай, этсамо. Хорош пирог-то. Носит мне тут одна…

Он пару раз огладил бутылку ладонью от горлышка вниз, будто женское бедро. Стало понятно, что и самогон тоже принесла «одна». Или другая. По гордому признанию Ищука, ходили к нему бабы за тем самым, понятственно зачем. Местный Казанова женским вниманием и лаской обделен не был.

– Ты ж понимаешь, в чем бабская сущность состоит? – философствовал он, накладывая сало на ломоть хлебушка. – Ей ведь не токо этсамо надо, ей приятственно, когда ты с уважением, когда выслушаешь ее, сочувствие выкажешь. Ты про Викторну пришел выспрашивать? Царство ей… – Быстро перекрестился, будто обмахнулся. – Викторна – она добрая баба была. Заходила. Пироги приносила. У ей пироги-то знатнеющие были, этот, – он ткнул вилкой в пирог, – ейным в подметки не годится. В тот день мы не сговаривались, а она зашла. Грит, десять лет как мужа схоронила, надо помянуть, а не с кем. Вот она ко мне и пришла. Без пирогов, правда. Грит, с работы прямо, она тут недалеко в школе для недоумков работала, в медпункте сидела. Бутылочку рябиновки принесла и конфеток. Девчачий вариант, слатенький. Ну мы, этсамо, за покойника, за мужа ейного, не чокаясь, конфеткой закусили. Поговорили, то-се. Ну и этсамо… После она домой пошла. Завтра, грит, приду, пирога те, Коляныч, занесу, с капустой. Ага. Я, значица, жду, а Викторна не идет. Она ж никогда не обманывала, если грит, что придет, значица, придет. Ну, я свою смену отдежурил, дай-кось, думаю, добегу до нее, может, приболела. Ну и побег. Стучался – не открывает. Тут соседка вышла. Не стучися, грит, нету Викторны, убили. Во как. Давай-кось с тобой помянем, что ли, рабу божью. – Он снова плеснул самогона в мутное нутро стаканов.

Ничего нового я не узнал. Несчастная Викторна, Нефедова то есть, никого не ждала, ни с кем встречаться не собиралась, топала себе до дому. Тут ее убийца и прищучил. Опять же, получается, что жертва случайная. Ему все равно, кого убивать.

Когда я от Ищука вышел, стемнело уже, так что на другой берег во Власьеву рощу я уже не поехал. В другой раз.

Я чувствую, кто-то идет за мной. Беспокойство зудит под шкурой. Покалывает кончики пальцев. Подвывает монотонно в ушах. Или просто паранойя? Не знаю. Раньше такого не случалось.

Но все случается однажды.

Однажды я перекинулась. Изменилась, получила кусочек свободы, как кусочек сахара собака, что хорошо служит хозяину. Я не собака. У меня нет хозяина. Я волк. Но сейчас мне кажется, что это я – объект охоты.

Они ищут меня. Они кружат вокруг меня. Невидимые тени. Смотрят сквозь прицелы, разматывают сети, достают ножи. Я теряюсь, кручу башкой, оборачиваюсь через плечо. Кто? Где?

На днях в магазин зашла, накрыло: они здесь. Будто в засаду попала. Пытаюсь дышать глубже – чушь, нет никого, обычные люди вокруг с корзинами толкаются, хурду всякую с полок тянут. Не пахнут ничем особым, ни азартом, ни опасностью. «Успокойся, Элла!» – сама себя одергиваю. Не срабатывает. Все мне эта гнусная жаба, дворничиха эта пьяная мерещится – будто сверну сейчас за стеллаж с конфетами, а она там. Сворачиваю – никого, само собой. Но кажется, она теперь за сундуком с мороженым. Иду по магазину, а она где-то рядом, за соседней полкой, за спинами прячется. Следит за мной.

Взяла чего-то, даже не помню, зачем и пришла, у кассы в очередь встала. И тут – аж ноги ватные стали и пот по хребту. Сейчас схватят. Какой там волк – зайцем себя почувствовала. Голову втянула, уши прижала. Бежать!

Беги, петляй, уноси ноги, Элла!

Я сбежала. Корзинку тут же поставила и ушла.

Через квартал только опомнилась. Иду не в ту сторону, будто и правда петляю, путаю следы. Встала под фонарем, отдышалась, осмотрелась – никого. В смысле, народу-то полно кругом, но никто на меня не глядит. Сквозь прицел не смотрит. Неужели показалось? Может, из-за того, что не в срок перекинулась? Или началась охота?

И при чем тут дворничиха мертвая, эта Элка?

Еще раз. Не во второй и не в третий – черт знает в какой уже раз открываю «дело Ганнибала». Листаю. Бумага шуршит. Шепчет: «Ищешь? Хочешь? Думаешь, найдешь? Ш-ш-ш…»

Вот они, даты убийств: 19 февраля, 19 мая, 14 сентября, 12 ноября и, наконец, 24 января. Пошарил в инете, нашел лунный календарь. А Елена-то не с дуба рухнула. Все даты, кроме последней, на полнолуние приходятся. Кроме последней… Почему убийца выбился из графика? Когда у нас нынче полнолуние? Девятого будет. Скоро уже. Черт, живешь, головы не поднимая, и не замечаешь, что там в небесах, какая механика прослеживается. А дворничиха Валевская была убита, почитай, за две недели до. До полнолуния. Почему он поторопился, не дождался своего времени «Ч»? Почему сработал не по схеме, не в окраинном лесочке, а прямо посреди города? Может, действовал спонтанно? Без подготовки? Чем так не угодила толстая пьянчуга этому оборотню?

В дворницкой найдены кусочки земли. Убийца принес на своей обуви. Вряд ли он просто решил прогуляться по мокрой раскисшей грязи. Значит, стоял за кустами, ждал, когда Валевская выйдет. Господи, ну зачем ждал? На что она ему сдалась?

Мне кажется, если б я мог ответить на этот вопрос, то ответил бы на все остальные и на главный: кто он, Ганнибал.

И кстати, об оборотнях. Надо все-таки проверить ролевиков. Интересно, сколько их в городе? Десятки? Сотни? Или человек пятнадцать от силы? Надо порыться на сайтах. Или лучше спросить орка Семенова, пусть посвятит меня в тайны местечкового Средиземья. Вот завтра вечерком и спрошу.

Не могу целыми днями дома сидеть. Теперь незачем. Сторожить некого. А просто так по улицам шататься под вечной моросью – глупость какая-то. Ну, по магазинам прошлась. Я же все барахло из дома вынесла. Шмотки свои дешевые выбросила, мебель, старье разваленное. Пусто в квартире стало, просторно. Ходила смотрела, что купить, на чем новую жизнь начинать.

Уцепилась взглядом за кресло – большое, с высокой спинкой, стеганое. Такое очень английское кресло, прямо Агата Кристи или Шерлок Холмс. К камину его и ноги к огню, стаканчик шерри, за окном снежные заносы и полная отключка от внешнего мира. И к нему еще пуфик под ноги. Всегда считала, что абсолютно ненужная вещь. А села в кресло, ноги вытянула на этой подставке – уютно. Вылезать не хочется. Купила. Плевать, что дорогое. У окна поставлю, рядом какой-нибудь крохотный столик, манерный. Обязательно найду манерный, ар-декошный, с кривыми ножками. Буду на него свой ноут ставить.

Из мебельного возвращалась. В магазин зашла, думала чего-нибудь вкусненького на вечер купить. Пирожное на ужин. Теперь уже не «пополовам». Теперь все мне одной.

Господи, какая тоска быть одной в пустоте! Ладно, проехали.

Там, посреди магазина, заполненного людьми, я вдруг оказалась на плешке перед безголовой часовней. Вот так стою с красной корзиной в руке, а вокруг ночь. И запахи. Острый запах загнанной жертвы и спокойный умиротворенный запах ее палача. Как после хорошо выполненной работы. Запахи танцуют в воздухе, обвивают друг друга, льнут друг к другу в любовной истоме, звучат страстным тангó. Именно тангó. Пьяццола, Аргентина, томная сиреневая ночь. Нет, я никуда не перенеслась, никакой мистики. По-прежнему стою себе возле холодильника, хотела мороженое взять. Но на холодильник смотрю, как сквозь картинку-паутинку. Будто на него власьевская часовня спроецирована.

Что это? Почему? И я поняла, почему мне часовня мерещится. Она где-то рядом. Она, Волчица. Где-то среди покупателей, здесь, в магазине. Я заозиралась: «Которая? Высокая девица в желтой шубке из синтетзверя? Нет. Тетка в черной коже с ног до головы? Нет, не она. Та? Эта? Другая?» Я понеслась кругами по магазину, вынюхивая, выгадывая, пытаясь выцепить ее из толпы. Попусту. Не получается. Но я чувствую, она здесь. А потом подумала: «Что это я? Действительно, очумела. Что мне, за руку незнакомую бабу хватать? Полицию звать – вот она, убийца, держите ее?» Кто мне поверит? Разве что она сама. И сбежит. Спрячется. Не так надо на нее охотиться. Как-то иначе. Это надо продумать.

Пошла на кассу. Стою и чую ее – спиной, затылком, всем телом чую.

Надо позвонить Полякову, сказать ему… Что ему сказать? Что я смогу узнать Волчицу, если встречу? Как там «Корни» пели?

Как-то так. Он спросит: «Вы ее видели?» А я: «Нет. Но я поймала ее образ. Она у меня в голове, как в ловушке». Так он меня и послушает. Подумает, спятила тетка, с глузду съехала.

Ладно, отдам ему свои сайты. Пускай проверяют всех живущих там уродов. Найдут ее. Должны найти.

Мама говорила, сначала нас было двое. Близнецы. Разнополые. Хотя точно определить пол на восьмой неделе сложно. Но тогда нас было двое. А после десятой недели остался один. Она это рассказала, когда мне пятнадцать стукнуло. Зачем рассказала, я не поняла.

Мы у нее «от ветра» завелись. Ребенка очень хотела, а замуж идти, жить с кем-то не собиралась. Самостоятельная очень была. Самодостаточная. Она так про себя говорила. Вот и постаралась. Это не правда, не вся правда. Знаю, почему она замуж не вышла. Не нужна была никому. Сама любить не умела. Совсем одна была. Хотела быть нужной, в чужом тепле укрытой-согретой, чтобы улыбался ей кто-то, с работы ждал, приносил чашку горячего чая с лимоном и медом. Кто? Поди заставь постороннего мужика разглядеть именно тебя, утонуть в тебе. Не получалось. Стыдного жаркого счастья не получалось. Тогда пусть будет тихая радость, пахнущая молочной кашей и сиропом от кашля. Ребеночек, собственный, родной – он обязательно будет мать любить.

Тоже не получилось. Я не любила ее. Но она не знала. Не узнала.

Нас было двое. Значит, это я сожрала второго – своего брата, – высосала его жизнь. И отравилась. Поэтому я такая. Я так думала.

Но я ошиблась.

Недавно книгу прочитала. Так – муть, фантастика. И прочитала-то случайно, в кафе с буккроссингом с полки взяла наугад. Пока пила кофе, пролистала. Зацепило. Потом в инете нашла. Там про средневековую Японию – не настоящую, выдуманную. Как говорится, авторская версия. А суть в том, что убитый человек, жертва, возрождается в теле убийцы. Выдумка? Конечно. Но ведь все выдумки приходят откуда-то. Идеи порхают в воздухе легкокрылыми семенами одуванчиков, влетают в наши головы, прорастают. А мы потом на них турусы на колесах наворачиваем. Так что ее саму и не разглядишь сквозь налепленные поверх умопостроения. Но все идеи – они не из головы, они снаружи. Хоть информационным полем назови, хоть ноосферой, хоть богом – без разницы. Название значения не имеет.

Короче, я поняла тогда: не я его съела – он меня убил. Мой брат-близнец. Там, в теплой утробе нашей матери, в блаженном изначальном раю. Он убил меня. И я воскресла в его теле. В теле своего брата.

Ненавижу его. Ненавижу его тело, которое вынуждена таскать на себе всю жизнь, как карнавальный костюм, который невозможно сбросить. Ненавижу нашу мать. Эгоистка. Хотела окружить себя любовью. Родить эту любовь для себя. А родила меня, монстра. Хорошо, что она умерла до того, как узнала это. Хорошо, что мне не пришлось убить ее. Спасибо какому там гриппу – свинячьему, птичьему, – не важно. Спасибо атипичной пневмонии.

Ей повезло, что она умерла. Нам обеим повезло.

Я тоже хочу, чтобы меня любили. Поэтому – котята. Я приношу домой котенка, из приюта или с улицы. Маленького совсем. Пушистый комочек, круглые ушки, треугольный хвостик, доверчивые глаза. Он пищит, плачет, боится всего, не умеет толком ни есть, ни пить, пачкается сам, пачкает все вокруг. Под шерсткой – тоненькие косточки, как спичинки, только мягкие, гибкие. Как птенец, в руке сожми – и задавишь. Я его кормлю, глажу, играю с ним, кручу у него перед носом дурацкой бумажкой на веревочке. Я для него – все, все население планеты, вся Вселенная. Он радуется мне. Любит.

Потом котенок вырастает и начинает меня бояться. Чует во мне зверя. Прячется, пытается сбежать. Одним побег удается, других я сама отдаю в приют. Если успеваю. Тех, которых я не успеваю отдать, приходится закапывать. Во Власьевой роще. Я это место хорошо знаю. На лыжах там бегали зимой. Давно, когда я еще спортом всерьез занималась. Там раньше круг был в пять километров, лыжня, фонари, от гребной базы километр-полтора. Сейчас почему-то не делают. Да и какие лыжи, если всю зиму не снег, а холодные сопли с неба текут. Вот туда, в рощу, я своих коток и отношу. На пригорок возле ручья. Там их уже пятеро.

Все, что про оборотней, про вервольфов пишут, – чушь. Я все перечитала. Сказки, творчество народов мира.

Ночь полнолуния. Луна головой заплесневелого сыра нависает над черным лесом. Голый мужик на полянке. Лунная пряжа опутывает его. Он падает на колени. Мучительно изгибаясь, корежится, меняется его тело. Огромный, безмозглый, забывший все человечье волк воет, задрав башку к своему волчьему солнцу. Чушь. Все для создания страшной красоты момента.

Ничего такого нет.

Да, к полнолунию мы привязаны. Но не так однозначно. Перекидываешься и за сутки, и за двое-трое до волшебной ночи, и после тоже, и не обязательно прямо в полночь. Я, например, чувствуя, что вот оно приближается, по вечерам ухожу бегать. Уезжаю на окраину куда-нибудь поближе к реке – люблю, как вода пахнет, – и бегаю себе по тропинкам. Потом перекидываюсь и бегаю уже по-другому, до утра. Бегаешь, впитывая в себя чистую радость – как движутся твои мышцы под шкурой, как разлетается мокрая грязь и сухие листья из-под лап, как в нос врываются, заполняют собой весь разум запахи, звучат в мозгу, пляшут перед глазами разноцветной мерцающей пеленой. Восторг. А выть на луну – это братья Гримм, сказочки.

Я пыталась найти таких же, как я. В интернете шарилась. По разным сайтам, где нечисть ошивается, елозила. Сколько я их прошерстила, и не сосчитать. Сколько голимой мути мозгами, как неводом, выгребла. Пришел невод с одною дрянью. Все впустую. Там только притворщики. Изображают из себя. Значит, я останусь одна. Пусть. Но надежда – баба здоровенная, я все же вывешиваю на одном сайте короткие рассказики про свой бег. С виду обычные фанфики. Колдовской антураж, дремучий лес, замки, переполненные, как коммуналки, королями, ведьмами и другими придурками. И только такой же, как я, способен понять, где там правда. Если он есть на свете.

Год назад случилось. Вечером через Власьеву рощу шла. Кота похоронила. Пятого. Иду, чуть не плачу. Жалко котейку. Он ласковый был. Смешной. Залезет ко мне на колени или на живот, если я на кровати валяюсь, раскинется пузом вверх – гладь давай, а я мурчать буду. Ему восемь месяцев всего, только матереть начал.

Тут как раз эта ночь наступить должна была. У кого – критические дни, а у меня – ночи. И я ушла бегать.

Хорошо бежать. Холодно. Наст под лапами сахарной глазурью крошится. Воздух поет. От реки – она подзамерзла, а в середине полынья паром исходит – звон колокольчиком. Водой, снегом, отраженными облаками пахнет. Несусь, ветер шкуру, в снегу извалянную, студит. На груди шерсть ледяными катышками схватилась, как промокшие варежки в детстве. Язык вывалила, всей пастью воздух хватаю, жру, большими кусками проглатываю.

Только там, подальше от людей, там, где река и деревья, только когда бегу на четырех лапах, упиваясь музыкой запахов и звуков – только тогда я свободна, адекватна самой себе. Я – Элла. Я – волчица.

Набегалась. Обратно в это сто раз, тысячу раз проклятое тело перекинулась. Домой.

А дома, только вошла – кот от меня как черт от ладана дернул. Сначала на кровать, оттуда – на шкаф. Потом к окну рванул. В форточку хотел. А она закрыта. Не повезло ему. Шерсть дыбом, уши прижаты, глаза распахнуты, одни зрачки черные. В ужасе, в диком зверином ужасе забился под кровать и завыл. Я за ним. Руку протянула: «Иди ко мне, кысик!» Он когтями меня со всей мочи хвать! Полоснул, как ножами.

Дальше я, как обычно, смутно помню. Что кот против волка? В общем, пришлось его потом по всей комнате собирать. Пушистые ошметки.

На следующий день после работы повезла хоронить. Мороз. Земля промерзла. Я свою лопатку складную (такие обычно в машинах возят, если что, колеса откапывать, а мне – чтоб закапывать) остро-остро наточила. Прокорябай-ка в мерзлом грунте могилку котейке своему. Пятому. Я им имен не даю. Какое имя у зверя? Может, и есть, да он не скажет. Так и зову: «кысик», «катуш», «котка».

Закопала кысика.

Иду по дорожке обратно к остановке. Не поздно еще, часов около восьми. Тут меня эта коза возьми да и обгони. Неаккуратно так. Нет чтобы побибикать, разрешите, мол, пройти. Нет, прет бульдозером, бедром своим толстым чуть с дорожки в сугроб не сковырнула. Я ей: «Поаккуратнее нельзя?» А эта сучка конопатая обернулась и мне бросила: «Извините». Раньше надо было. До, а не после свое «извините» вынимать. А время – самое полнолуние нынче. Я ж почти волк. Запахи, звуки – все обострено по самое не могу. Она впереди бежит – ну, не бежит, идет быстро, – цок-цок копытцами, торопится, а я чую, знаю, куда она лыжи навострила. От нее волна такая пыльная, лежалая, как от старых заношенных тряпок. Так старые девы пахнут и старухи вообще тоже, одинокие. И сквозь этот шелестящий бумажный запах прорастает шевелящимися червями липкая желтая вонь. Голодная. Ее сладострастье гонит, похоть. Она трахаться спешит. В первый раз. Ее, эту дуру перестарую, где-то самец ждет. И вот она к нему мчится и хочет, прямо мечтает, как сейчас с ним завалится и он будет ее всю трогать, мять, пальцы свои всюду совать, облизывать. И боится одновременно. Вон лиловым дымным шлейфом за ней страх волочится.

Я остановилась, дышать трудно стало, адреналин снизу волной по телу, загнал сердце в горло. Сейчас задохнусь. Нет, перекинусь. Думаю валить скорее отсюда. Обратно на бережок, к коткам своим мертвым. Там побегаю. Там хорошо, пусто, темно. Никто не ходит там зимой.

И тут у меня перед глазами картинка из прошлого встала: гранатовые капли на белом снегу, извивающееся голое тело в перекрестьях кровавых линий, в воздухе звенящая боль, как северное сияние, хрустальными струями переливается. Вспомнилось, как хотелось опустить руку в теплую багровую лужицу…

Не назад я понеслась – вперед.

Я тихо бегу, неслышно. Рыкнула девке в спину. Тоже типа: «Разрешите пройти». Та обернулась. Все что угодно рассчитывала за спиной увидеть. Только не меня. Не волчицу. Ужас, только он в ней остался. Жахнул взрывом из живота во все стороны. Все другое сжалось, сбилось в комочек, сквозь плотный лиловый кокон ужаса и не разглядишь. Глаза огромные, одни зрачки, как у кысика моего пятого. Помчалась, не разбирая дороги, не соображая, что бежит не к остановке, не к людям, а черт знает куда, в пустошь, в дикие заросли. Я следом бегу. Мне смешно, щекотно в горле от смеха. Не догоняю. Держу дистанцию так, чтоб она меня за собой слышала, рык, топот лап, дыхание. Дорожка превратилась в тропу, голые ветки кустов тянутся к бегущей девке – схватить, задержать. Все, исчезла тропинка, дальше нетронутый белый снег, черная лохматая решетка кустов. Черное небо, белая блямба луны. Кино черно-белое. Эта обернулась – вдруг меня нет, исчезла, как морок. Шалишь! Я здесь. Стою смотрю на нее. Между нами метров пять. И она ломанула сквозь заросли. Обегаю кусты – не драть же шкуру. Когда девка выбралась на полянку перед руинами часовни, я вышла ей навстречу из-за выщербленной кирпичной стены. Я улыбалась. Во всю свою волчью пасть.

Мы славно повеселились. Она вдоволь натрепыхалась. Наизвивалась. Наелозилась. Не под своим самцом. Подо мной. Клочки одежды летели во все стороны от моих когтей и зубов. Псевдошкурка дубленки, лоскутки костюмчика, красные шелковые лепестки нижнего белья. Эта коза надела сегодня красные трусы и лифчик – подготовилась по ходу. Смешно. Хватит играться. Перегрызла уже чуть начавшую дрябнуть шею. Посмотрела, как толчками выходит из нее жизнь, стекает на истерзанный бурый снег.

Вернулась в человечью плоть. Меня пошатывает, адреналин отравой течет в жилах. Под ногами валяется расхристанное, почти голое тело в укусах, ранах от когтей, искореженное, теперь никому не нужное. Стеклянные распахнутые глаза смотрят в круглый, обгрызенный временем проем в потолке руин. Там, где раньше был купол часовни, теперь дыра. В нее заглядывает луна – одутловатая, желтушная. Любопытная стерва пялится на покойницу, лыбится, причмокивает безгубым ртом.

Почему-то возле мертвой разлохмаченной головы лежит моя лопатка. Откуда она здесь? Должна быть в рюкзаке. А рюкзак должен быть там, на дорожке, где я перекинулась. А он – вот он. Прислонен к стене на куче занесенных снегом кирпичей. Поднимаю лопатку, лезвие в снегу и в крови. Натекла, наверное, из перекушенного горла этой похотливой перестарки. Слизнула с острия. Холодно на языке и чуть солоновато. Как томатный сок из холодильника.

Тут же, чуть в стороне от тела – сумка. Это ее, девки загрызенной. Я поднимаю, расстегиваю молнию и вываливаю все содержимое на снег. Металлическая коробочка с белыми голубками и надписью Wedding – в таких обычно прокладки таскают, – ключи, телефон в чехле с сердечками, пачка презервативов, паспорт, еще какая-то слюняво-розовая девчачья дребедень. Беру паспорт, открываю: Поспелова Ирина Александровна, место рождения, год рождения…

Да уж, тридцать пять лет ей было, давно должна была бабой стать, детей нарожать, мужу щи-борщи варить, а она, как пионерка, на первый секс бежала. Не добежала. Лежи теперь тут, голая пионерка.

Сунула паспорт в рюкзак. Вместе с лопаткой. Зачем? Не знаю. Не задумалась.

Вечерком не сложилось ни о чем Костика расспросить. Вечерком я сидел в автобусе, уносящем меня на край областной географии, в городок Пестов.

Утром, только явился в контору – сразу вызов к шефу. Думал, сейчас мне спички под ногти будет за Ганнибала загонять. Ошибся. Совсем из другой оперы. Ария варяжского гостя, прибывшего утренней лошадью. Депутата местного грохнули. Человека для власти неудобного, пролезшего в областную Думу от прогрессистов (как и удалось-то, поди пойми), предпринимателя, хозяина всего местного дальнобоя и междугородних пассажирских перевозок, Михаила Тимофеича Грошева. Именно принадлежавшая ему компания «Межгород-авто» и довезла меня до места его кончины. Звонили из столицы, поставили всех на уши: политическое убийство! Мама дорогая! Да еще опять-таки проныра Жорик Веснянский хайпанул на упокойнике: «Куда тянутся нити от заказного убийства?.. Смерть оппозиционного лидера… Все ли в порядке в эшелонах власти?..» И даже: «Чеченский след возле мертвого тела…» И, как мантра: «Я, Жорж Веснянский, буду держать вас в курсе расследования».

Вывалив все это на меня, пересыпав саркастическими замечаниями по поводу политического убийства возле деревенского сортира, шеф резюмировал: «Валите, Поляков, в этот долбаный Пестов, разберитесь там, что к чему… Сами знаете, что и к чему. И пока дело не закроете, не возвращайтесь». Это, конечно, не цитата, но близко к тексту.

Вот таким макаром утром следующего дня я оказался на крыльце ОВД заштатного города Пестова. А накануне вечером, пройдя сто метров от автовокзала, – в номере местной гостинички, единственным достоинством которой было «дешево».

Дело, на первый взгляд и на взгляд местного следователя Зуева, было простым как три рубля. Это, собственно, его выражение. Зуев, крепкий и кряжистый мужик с лицом деревенского хитрована, сразу сказал:

– Че тут те ловить? Тут те ловить неча. Верно я говорю? За бабу его хлопнули. Этот ваш депутат, в бога мать, это вам он депутат, а нам тут он – Минька Грошик, матка моя его хворостиной гоняла, чтоб у наших кур яйца не таскал.

Далее он поведал вот что.

– Всегда вороват и жаден Минька был, на чужое глазами зыркал. И теперь та же канитель приключилась. Он чего повадился на малую родину наезжать? У него зазноба завелася. Нинка, библиотекарша наша. Про Нинку плохого слова не скажу, баба справная, хоть и одинокая, с дитем. Красивая баба. Да на его закидоны не падкая. Он вокруг нее и так, и этак елозит: и на мерсюке подкатывает, и розы корзинами шлет, и пацаненку ейному путевку в лагерь с английским языком спроворил. За бюджетный счет, само собой, не за свой. А у Нинки уже с полгода как жених завелся. Мурад Меджидов, на рынке у нас обувью торгует. Я его три года знаю, крепкий мужик, надежный, дагестанец с Махачкалы. Он на Нинке всурьез жениться решил, даже домой поехал разрешения у родителей просить. Ему сороковник, а он за разрешением… Восток – дело тонкое, Петруха. Верно я говорю? Чтоб на русской, да еще с ребенком, – это им не хухры-мухры. Вернулся, а тут этот вьется вокруг его невесты. Ну, и не стерпел, шарахнул ему в морду дробью. Превратил медальный депутатский профиль в дуршлаг. Ну и фас заодно, в бога мать. Говорит, пугануть хотел, не рассчитал. Про это, может, и врет. Может, и убить хотел. Но чтоб там заказное… политическое… да еще чеченский след, как в новостях прописали – читал я эту муйню, – дак то шиш вам. Этот ваш Веснянский чечен с дагестанцами перепутал, дурачок сельский.

Мне, честно говоря, эта версия очень понравилась. Такие, понимаешь, роковые страсти на фоне районной библиотеки – Хазбулат удалой, трам-пам-пам… ты отдай мне жену. Ну не жену, невесту, один хрен. Но поскольку начальство знобило на тему заказного и политического, я начал все с нуля. Снова опросил всех уже опрошенных Зуевым свидетелей. Побеседовал с Нинкой, Ниной Ивановной Шепитько, с задержанным, ее верным Хазбулатом, и прочая, и прочая… Зуев маячил у меня за спиной и вздыхал, выражая притворное сочувствие, дескать, мучают человека, а ведь все же яснее ясного. Он явно хотел, чтоб я убрался побыстрее из его епархии.

По вечерам, коротая время в своем наискромнейшем апартаментике, где из плодов цивилизации был лишь электрочайник, валяясь на койке, я думал совсем не об убиенном не ко времени короле дальнобоя Миньке Грошике, не о мотивах ревнивого мстителя с рынка, не о неких силах, возможно, заинтересованных в устранении конкурента ли, политического противника ли. Нет. Я думал о том деле, которое дожидалось меня дома. О «деле Ганнибала», волка-оборотня, растерзавшего пять женщин. Я казался сам себе зверем, тоже волком или собакой, ищейкой. Мысленно бегал кругами, уткнув нос в землю, вынюхивал, высасывал слабые запахи, малейшие ниточки, наматывал их на клубочек.

На типичного маньяка Ганнибал похож мало. Попробуем набросать его портретец. Ну, хотя бы карандашный эскиз. Можем ли мы считать его интеллектуалом? А хрен его знает. То, что он носит кроссовки, джинсы и куртку – а об этом нам поведали следы и фрагменты, – не говорит ни о том, что он маргинал, ни о том, что он умняшка с IQ выше крыши. Есть ли у него проблемы с бабами? Скорее всего, да. А у кого их нет? Что ж, всем теперь в Джеки-потрошители записываться? Пойдем с другой карты – что там было про типы серийных сексуальных убийц? Ситуативники, силовики и неадекваты. Это если чистые типы брать. Вот кто он? Конь в пальто. Пока не пощупает его за психику да за личную историю спец в белом халате, не поймешь.

Почерк один и тот же. Это да. Но жертвы все разные, никаких общих черт. Не вырисовывается общий портрет. Значит, скорее всего, Ганнибал – ситуативник, убивает спонтанно, заранее не планируя. И местность опять же типичная для ситуативника – заросли всякие, где удобно спрятаться и поджидать. Ничего не готовит, просто решает: «Пойду убью, как мимо пошкандыбает». Режет. Труп не прячет.

Но такие полудурки обычно кружат на одном месте, где-нибудь рядом с домом, а тут – совсем разные концы. И выходят на дело выпивши – скинуть последний контроль разума. А этот всегда трезвый. И должен сначала изнасиловать, а потом убить. И можно с извращениями, потому как не особо получается. А в наших случаях сексуального насилия не было вообще. Ни под каким соусом. Противоречия. Как там Елена сказала? Диссонанс.

Уровень адреналина в слюне – даже это замерили в нашей славной лаборатории – тоже ничего мне не дает. Что-то там в сосудистой системе объясняет, но портрет ни в фас, ни в профиль не дополняет. Ну, был в стрессе парень. Так это и без сих сложных анализов ясно.

Ладно, давай подумаем, что он силовик – самоутверждается таким манером. Может быть высоколобым интеллектуалом и способен логически вывести из гармонии мира необходимость укокошить пьяную дворничиху. На все плевать с высокой ветки, лишь бы по-легкому добиться своей цели. Какой? Баб резать? Почему бы и нет. Проявление власти. Должен быть гиперсексуалом. А у нас опять-таки, как говорилось, секса нет.

Неадеквата даже рассматривать не хочу. Не срастается.

Так, портрет не удался. Попробуем плясать от жертв. Выставим их в хоровод и покрутим. Что же их связывает? Этих разных, не знавших друг друга теток? Ничего. Или все-таки есть между ними что-то общее? Ведь мы считаем, что маньяк раз за разом убивает одну и ту же женщину. Для него все жертвы символизируют какой-то единый образ, поэтому они похожи – или внешность, или возраст, или еще что. А тут вроде ноль по фазе. Что же может их объединять?

А если это, как думает Елена, заигравшийся ролевик? Елена, Елена… Не идут у меня из головы ее разговоры. Что-то я упустил в ее словах, отмахнулся – глупости, мол. А теперь зудит мухой в подкорке, а что именно – не поймать, не накрыть ладошкой. Позвонить ей, что ли? Спросить? Кабы еще понимать, про что спросить.

Елена считает, что ролевик возомнил себя настоящим вервольфом. Может, с его точки зрения, жертвы имеют до фига общего. Кого там не любят оборотни? Вампиров. Помню, кино было американское, там в одной квартире жили вампир, оборотень и призрак. Веселая такая компашка. Ну да не суть. Оборотни на ножах с вампирами. Что, если Ганнибал считает этих женщин вампирами? Вампиршами? И поэтому их убивает. Версия? Версия.

Раз за разом, охая и недовольно бормоча, вскипал электрочайник. Стакан за стаканом растворимой кофейной бурды и сахара побольше. Сигарета за сигаретой, окурки горкой в толстой стеклянной хапешнице. Мысли по кругу. Как слепые лошади, которые вертят мельничное колесо. Колесо вращается, жернова перетирают мои мысли в труху. Ничего не остается.

Я даже не удержался, десятого числа, сразу после полнолуния, позвонил в отдел. Спросил у ребят, что там, как, спокойно ли в городе, ничего ли новенького не случилось. «Нет, – говорят, – а ты чего ждал?» Чего ждал, я говорить не стал. Пронесло, и ладно.

Вот так, обсасывая эту тему со всех сторон, я просидел в Пестове две недели с маленьким хвостиком. По убиенному Мине Грошику собрал все что возможно. Перелопатил вся и всех, даже тех, кто с ним только в роддоме пересекался. Отработал все возможные версии: конкуренция на рынке перевозок, политические дрязги (для этого даже до Москвы дотянулся), коррупционные схемы (да, и здесь некогда медальное рыльце депутата было в пушку). И в результате пришел к выводу, что прав был хитрован Зуев, укокошил его товарищ с рынка на почве личной неприязни и ревности. Такие дела.

Когда я вернулся к шефу с докладом, тот аж возликовал. Спихнуть с плеч политику и отделаться бытовухой – это по нашим временам счастье. На радостях он отправил меня в Первопрестольную: «Давай, Поляков, сгоняй наверх, отчитайся. Тебе респект и уважуха отколются от начальства. Нелишне будет». Опять-таки передаю близко к тексту.

Метнулся я в столицу в начищенном мундире, звеня сабелькой по ранжиру. А обратно вернулся уже под праздник. И первым делом, отоспавшись после поезда, пошел к Костику.

В командировку меня услали. Вот за это отдельное спасибо. Очень своевременно. А то запсиховала, хоть на улицу не выходи – повсюду охотники мерещатся. А как не выходить-то? Работу еще никто не отменял, трясись не трясись, а в контору являйся поутру. Ну, можно, конечно, больничный взять на недельку. Запереться в квартире, носа наружу не высовывать – может, рассосется. Или, как вариант, не рассосется. Так что усыл в дальние дали мне как нельзя кстати.

Я, вообще-то, уже третий год езжу, питерская страховая компашка «АРНО» – наш старый клиент, мы им обязательный аудит делаем. У них слоган прикольный: «Страхование без страха», вроде как «стоматология без боли» – «соль без соли», «сахар без сахара».

Жанка – Жанна Игоревна, начальница отдела – любит меня с собой таскать. Собственно, делом она занимается, а я так, подай-принеси – образованием не вышла. Набор курсов по бухучету и налогообложению – это все-таки не вышка. Бумажки, короче, перекладываю. Но Жанке со мной работать нравится. Ей легко со мной.

Она страшно озабочена тем, что все мужики на нее пялятся, все ее хотят, слюной капают. И все они не то, негодные, ни на что не ликвидные уроды: нищие, которым баба с углом нужна, сексуально несостоятельные извращенцы или очкарики-задроты. А ей, состоявшейся тридцатисемилетней умнице-красавице с четырехкомнатной квартирой, «Шевроле» и дорогущей сукой лайки-самоеда, такого говна не надо. Ей надо красавца-интеллектуала типа Джеймса Вудса лет сорок назад. А где его в нашей провинциальной прерии взять? Красавцы на поверку оказываются насквозь деревянными, совсем без мозгов – поленом с клювом, «Буратино» в Жанкином лексиконе. Я – вернее, тело, которое она видит, – в отличие от встречаемых ее мужиков слюной не исхожу. Она считает меня голубым до синего, а лучше друга для девушки не найти. Поэтому после очередного любовного фиаско Жанка плачется мне в жилетку.

– Нет, вот ты скажи, – начинает она размазывать сопли по кулакам, – вот как я могла на такое чмо повестись? Он же говорит «транвай»!

Пожимаю плечами. Очередная попытка нарыть интеллект в буграх холеных мускулов не удалась.

– А ты надеялась, что он инструктором по фитнесу работает, потому что в Академии наук места закончились? Типа тело попашет – монографию попишет? Переходи лучше на очкариков, которые идут в комплекте с мамой и хрущевкой-однушкой. Может, Перельмана какого словишь с Нобелевкой. Будешь с ним теоремы решать. Приоденешь, волосья ему сброешь, и будет у тебя достойный хахаль. Мозги из ушей.

Жанка сопит, жалуется дальше:

– Еще эта сука долбаная, – начинается тема собаки. – Прикинь, погулять вывела, а она с поводка – и через весь двор к помойке. И сразу, не рассусоливая, отдалась проезжему молодцу, блохастому Франкенштейну, наскоро сляпанному из чего попало. Отросшая кудлатость от пуделя, слюнявый прикус от бульдога и глаза спившегося интеллигента от бассет-хаунда. На них, наверное, и клюнула. Приятно ж иметь дело с интеллигентным человеком… тьфу ты, е-мое, – с псом. Пока я добежала, у них уже все сладилось, мне только заключительное занюхивание досталось. Моя прошмандовка улыбается – оттянулась. Я ее, конечно, поводком отходила для полного оттяга. Да делать-то чего? Теперь вот ублюдков ждать будем, выводок мелких Франкенштейнчиков. Ты не возьмешь, часом, парочку?

Я сочувствую подниманием плечика и понимающей кривой ухмылкой. Она утешается, а я имею зарплату значительно выше своих профспособностей. Все довольны, все смеются.

Ненавижу ее. Похотливая тварь, такая же, как и ее лайка. Стоит самцу подергать Жанку за сосок, и она готова, потекла, раздвинула ноги. А потом начинается: стоит не так, сидит не так.

Короче, прискакали мы с Жанкой утренней лошадью в культурную столицу. И тут началось. Гадость. Полнейшая задница.

Раньше в «АРНО» нами занимался дедок один. Я думаю, он был одним из основных акционеров компашки. Вот если б ему тридцатник слить, был бы самый Жанкин вариант: импозантище и мозги на месте. Но из когорты потенциальных женихов он вышел, а нынче оказалось, что уже и на пенсию выскочил. Теперь, поди, на Гаваях-Мальдивах сам слюни пускает на моделек с пластиком повсюду, от сисек до черепушки. А нам новую кураторшу подсунули. Цапля – ноги, шея, клюв, очки. Длинная и сухая, на ходу скрипит. Такая же озабоченная, как Жанка.

И хуже всего, что запала она на мое чертово тело, на скафандр, в котором я заперта. Лыбится призывно, нависает, когда я за столом сижу, и ручку мне на плечо. Задыхаюсь в облаке ее запахов, мало того что от нее похотью, кислятиной разит так, что я и человечьим носом чую, она еще и надушилась до одури дрянью какой-то. Меня аж передергивает. А она:

– Что-то не так?

– Аллергия, – говорю, – на духи.

Лапки костлявые к груди прижала, глаза за очками круглые, дурные, радужки светло-серые, мне снизу под углом кажутся почти бесцветными, как льдинки. Вот она ими хлоп-хлоп:

– Ох, простите, я не знала.

Жанка мне:

– Осчастливь барыню, чего тебе стоит. Поулыбайся, в ресторан своди за ее счет. Она, может, тебе какой «Ролекс» подарит. До постели ж можно не доводить. На потом пообещать. А то она с неудовлетворенки накатает про нас отзыв вредительский, дескать, мы не тем местом аудит провели. Они к другим переметнутся – таких контор, как наша, пруд пруди. А нам клиента терять нельзя. Шеф нас сразу на колбасу пустит.

Уговаривает меня. Мне-то плевать и на клиента, и на шефа. Ну, уволит он меня – пойду в другую контору бумажки перекладывать, ничего не потеряю. Жанке не плевать, если ее из начальниц отдела в планктон переведут, то от зарплаты здоровый кус отчекрыжат. Как жить-то? У нее только на косметолога затраты, как бюджет какого-нибудь Заира или Либерии. Она меня на-под Цаплю пытается уложить из своего шкурного интереса, сучка.

– Да и чего не перепихнуться разок с этой? Она ничего вроде. Ухоженная, – не оставляет своих попыток Жанка. – Давай. У тебя получится.

– Не-а. Если эта суходушина передо мной разденется, меня стошнит. В лучшем случае.

– А в худшем?

– Ну-у-у…

Не говорить же ей, что может быть в худшем.

В худшем для Цапли, не для меня. Так и вижу: перекусываю ей горло, быстро, без предисловий и любовных игр. Нет, просто цапаю ее за длинную шею зубами и душу, как курицу. Так, чтоб ее глаза пленочками прикрылись и клюв разжался безвольно. И волоку тушку куда-нибудь под кусты. Бросить и прикопать. Рыхлая земля покрывает белое тельце. Потом сквозь него прорастут гиацинты. Вот прямо вижу сиреневые гиацинты. Им всегда для роста дерьмо нужно.

В общем, сменила шило на мыло. Дома тряслась, как кисель, со страху – смыкается кольцо облавы вокруг меня, горемычной. А тут трясусь от ненависти и омерзения. В гостиницу возвращаюсь вечером – сразу в душ. Смыть с себя желтую пыльцу Цаплиной похоти, мерзкие прикосновения ее сухоньких ладошек, пленку ее жадных взглядов, ее дыхание, застрявшее в моих волосах. Намыливаюсь, тру-тру-растираю мочалкой, полбанки шампуня на голову – смыть, стереть Цаплю с тела. Пусть чужого и ненавидимого мной тела, но я обречена на него, и оно должно быть чистым. Я ношу чистое тело. Чистое. Не испускающее кислую вонь похоти.

Последний день. Завтра с утра мы с Жанкой отчалим восвояси. Наконец-то. А то при виде Цапли у меня холка дыбом и оскал. Она, правда, думает, это я ей улыбаюсь. И сама в ответ клювом приветственно щелкает. Льнет. Пошла кофе хлебнуть из автомата в холле – она тут как тут и вроде по делу, слова какие-то говорит, листочками бумаги перед моим носом крутит. Но я знаю, зачем она подвалила. Жажда, неудовлетворенность, обида – ей хочется, а не дают. Глазами маслеными так по мне и елозит, прямо чувствую, как липкой пленкой покрываюсь. Да еще эта шлюшка, начальница моя, припевает в ухо: «Давай расстарайся…» А до полнолуния три дня. Три дня и три ночи. Мое время. Тело зудит от ожидания трансформации.

Ну держись, Цапля!

Я все решила: сегодня приглашаю ее в ресторанчик. Нашла один такой славный, «Удачная охота» называется – очень подходяще. Деревянный домик-пряник в глубине большого парка, над замерзшим прудиком. Ей понравится. Она притащится и будет меня ждать. На сколько ей терпения хватит? На полчаса? На час? Я не приду, и она, измучившись бесплодным ожиданием, истекая похотью и злостью, пошкандыбает домой. До стоянки там минут десять идти дорожкой среди кустов. Вот там я ее и встречу. Во всеоружии. С комплектом когтей и зубов. Придушить курицу и прикопать.

Бегаю по темным дорожкам, подошвы по каменной крошке «хр-хр». Жду – вот сейчас перекинусь, освобожусь хоть на пару часов от своих оков, выскользну из тесной клетки тела. Воздух запоет ночные песни, зазвенит, закружит хоровод запахов. Радость заполнит меня. Упоение от удачной охоты.

Ничего не произошло. Не сработало. Перехода не было. Я видела, как Цапля, кутаясь в светлые перышки шубки, прошла мимо к своей «Ауди». Села и уехала. Я стояла за кустами, тяжело дыша и безвольно опустив руки. Я ничего не могла сделать.

Цапле повезло.

– Семенов, у вас оборотни есть?

Опять я к нему с «Жигулевским». Праздник же. День защитника. Сели с ним перед ящиком, он ихний сайт открыл. Сайт как сайт – новости, координаторы на связи (они же Бессмертные), форум с наиполезнейшей информацией «как изготовить Железную корону в домашних условиях», «отдам сильмариллы (3 штуки) в обмен на Звезду Элендила (1 штука)», «как правильно точить эльфийский меч, десять способов заточки», «хайратники, все виды и размеры», «мифрил кольчужный по цене производителя» и тому подобная чепуха.

– А как же! Найдется парочка. Под моим началом, между прочим, служат. Драуглир и Кархарот. Хорошие ребята. Преданы Урукхай. Чтут кодекс Темного Властелина. Жестоки, отважны – настоящие зверюги. В последней битве против дивных при штурме Форлонда загрызли их вождя Намдира. Это был знатный бой. Я тогда меч сломал. Пришлось новый заказывать. И Беорн еще, но он медведь. Он на стороне людей. С ним в махаче лучше не встречаться. Не любит орков, чуть что – норовит голову оторвать.

– Слушай, Семенов, с тобой разговаривать можно, только травы обкурившись. Ты на какой-то фене ботаешь. Толобонишь чего-то, а я ни фига не понимаю.

Костя захохотал:

– На квенья, а не на фене, серый брат. А тебе зачем волколаки наши?

– Да есть мысль одна… Надо бы ролевиков проверить, не заигрался ли кто-нибудь всерьез.

– Не-е, это стопудово не наши. Я их обоих знаю. Одного я сам в Эгл привел, он на гребной базе работает, каноистов тренирует. А второй – он по жизни реставратор. Тихий женатик. У него жена – командир не хуже Котовского, чуть что – шашки наголо и в атаку, ура! Она тоже у нас подвизается. Давно. Я ее пару лет знаю – Дарниэль, дивная, в смысле эльфийка-воин. На мечах бьется лучше меня. Да вообще получше многих. Профессионалка. Раньше фехтованием вплотную занималась. Они, кстати, с Димкой, с Драуглиром то есть, в клубе познакомились. Она его в плен во время хишки взяла. И уже не выпустила.

– А третий, как его? Который за людей… медведь?

Семенов пожал плечами. Его он лично не знал, встречались только на хишках. Да и то старался с ним не пересекаться по возможности.

Оказалось, ролевики Костиковы собираются через три дня в четверг двадцать седьмого февраля в четыре часа на игрища. Орки будут штурмовать эльфийский город, не запомнил названия, что-то вроде Менетронд, Менегрот, как-то так. Великая битва. Великая игра. Сценарий прописан, роли розданы. Готовились еще с Нового года. Семенов под это дело себе новую кольчугу заказал, две зарплаты на нее ушло. Все по-взрослому, говорит, не то что у предков наших – ихних, в смысле, толкинутых. Те как в бой выходили? С мечами из лыж и хоккейных клюшек, изолентой перемотанных. Эльфы в плащах из занавесок, их так и звали «занавесочниками», а орки – в латах из картона с рисуночком рюмки и надписью «Осторожно, стекло» в самом неподходящем месте. Сейчас на фотки славного прошлого смотришь – не знаешь, ржать или рыдать. Примитив полный. Взрослые дядьки на новогоднем утреннике в детском садике. А теперь все «настоящее», денег стоит.

Короче, я Костику на хвост упал. Он сначала сопротивлялся – не потащит он меня на хишку, хоть тресни. Но я пригрозил вызвать его волчар в следственный отдел и заложить его, Семенова, как вынюхавшую их полицейскую ищейку. Приятель обозвал меня сволочью и сдался. Только взял с меня обещание – нет, пожалуй, даже клятву, – что я ни в трезвом уме, ни в светлой памяти, ни под пытками не сознаюсь в том, что мы с ним менты. Ну, не любят толкинутые серых братьев, так сложилось исторически. Семенов себе не только квенту орка для игры сочинил, но и квенту сантехника для реальной жизни.

– Орки в подвале играли в гестапо, зверски замучен сантехник Семенов… А что, Костя, ты и впрямь можешь унитаз починить? Вдруг кто из твоих попросит.

– Не боись. У меня отец сантехник. Так что управлюсь. А ты, Поляков, – поэт Незнайка, вместо носа – балалайка. Пошли экипироваться.

У нас с Костей квартиры одинаковые, только зеркальные, у меня кухня влево из коридора, а комната вправо. А у него наоборот. Но коридоры от входной двери и у него, и у меня упираются в большой встроенный шкаф с высокими, в потолок, распашными белыми дверями. В моем шкафу внутри пыльная пустота, а вот у приятеля моего там настоящий арсенал: мечи, топоры, даже моргенштерн. Все что нужно уважающему себя орку. Он нырнул туда с головой, и мне под ноги полетели какие-то железяки, топор, кольчуга, похожий на оцинкованное ведро шлем, и поверх всей этой кучи металлолома лег ватный халат, синий, слегка драный, с нашитыми черными закорючками.

– Это че, я буду орком-гастарбайтером? Такой, панимаишь, узбекьский орка, да? Или чурка?

– Это чапан. Когда тебя, дурака, начнут колотить со всех сторон, сразу оценишь всю его ватную прелесть. Давай меряй, а то, может, не налезет.

Я смотрел в зеркало старого трюмо. Оттуда на меня пялился придурок, явно собравшийся на карнавал в дурдоме. Поверх ватного халата на нем была плетеная кольчужка до пупа, на груди на толстой цепи висела какая-то тяжелая загогулина, за широкий пояс заткнут двухлезвийный топор, к ногам ниже колен примотаны кожаным шнурком щитки вроде тех, что засовывают себе в гетры футболисты. Венчал картину рогатый ведрообразный шлем. Дышать в нем было категорически невозможно.

– Хорош, – удовлетворенно сказал Костик.

– Нет, Семенов, я в этом позориться не стану, особенно в ведре. Тем более что я с вами воевать не собираюсь.

Я сбросил с головы шлем и наконец вдохнул полной грудью.

– Ну как хошь, Леха, хотя я тебе дерьма не предложу. Это был мой первый шлем. Я сам его сделал.

– Из ведра?

– Ну почему из ведра-то? Из листовой жести. По образцу рыцарского шлема тринадцатого века – в интернете нашарил картинку, – ну рога еще добавил. По-моему, супер. Ладно, тебе и правда ни к чему. Покрутись рядом со мной немного, дай себя убить побыстрее и дуй в мертвятник.

– Куда?

– В мертвятник. Ну, это место такое, где не играют. Там Бессмертные сидят, Мастера, туда покойники сползаются. Чайку попить можно, погреться. Опять же, если кто считает, что его неправильно убили, там спор решается. В общем, я тебя с волколаками своими познакомлю, дальше сам с ними разбирайся.

– Разберусь. Ты, Костик, сам мне сказал, один твой волк на гребной базе работает, второй – реставратор. А первая жертва как раз недалеко от базы была убита, в заброшенной часовне. Так что и тот, и другой очень даже в теме. И есть еще медведь. Будем смотреть.

В тот четверг с утра зарядил мелкий противный дождичек. Серый и липкий. Перспектива ехать под вечер в лес, скакать там вместе с придурочными игрунками по чавкающим лужам не выглядела привлекательной. Но отступать было поздно.

Семенов заехал за мной в контору около трех. Стукнул в дверь кабинета:

– Давай, Федорыч, поехали.

Я ему:

– Метнемся пообедать и поедем. Выступать в поход не жрамши не годится.

Он головой замотал:

– Не, некогда, тайм из ап. Еще пиликать далеко. По дороге полопаешь, я там бутербродов накрутил, еще пирог с мясом есть и термос с чаем. Тебе хватит.

Когда выходили, дежурный окликнул:

– Товарищ майор, вас эта спрашивала, Феоктистова. Сказала, на улице подождет.

– Давно?

– Минут двадцать назад.

Ясно, значит, стоит, караулит.

– А чего она, Федорыч?

– Не знаю, Семенов. Может, спросить чего хочет.

Мы вышли на улицу. Точно, она тут. Стоит под мелкой сечкой дождя. Без зонта. Красный лепесток на фоне серого сырого города. Шляпа ниже уровня взгляда. Почему-то, когда я смотрел на Елену, в голове вертелась фраза «пламенеющая готика». Я толком и не знаю, что это. Стиль какой-то архитектурный. Чем он от остальной готики отличается, даже не догадываюсь. Но от фразочки этой не отвязаться. Пламенеющая готика – пламенеющая Елена.

– Здравствуйте, Елена Васильевна. Это вот Семенов, – махнул я рукой.

Почему-то не счел нужным представить его по-нормальному. Просто «Семенов», ни имени, ни звания. А он отступил на шажок, в момент закаменел гордо: правая рука на эфесе воображаемого меча, лицо жесткое, углы губ пренебрежительно вниз. И, чуть склонив голову, пролаял:

– Приветствую тебя, смертная женщина. Углук, тысячник правого крыла Великой армии Урукхай.

Чего его вдруг понесло? Тренируется, что ли? Орка в себе отрабатывает?

А Елена – вот уж чего не ожидал! – вполоборота, взгляд из-под шляпы острый, обжигающий ледяным холодом, и голос, сотканный из колючего презрения:

– Ко мне обращайся леди Френегонда, орк.

«Орк» прозвучало как «раб». Но она тут же оттаяла:

– Здравствуйте.

– Елена Васильевна, вы что, тоже играете?

Я не мог скрыть удивления.

– Нет, – качнулась шляпа, – это я так брякнула, для соответствия. Извините. Я не играю, мне всю жизнь не до игр было.

– А зря, – подскочил Семенов, – у вас здорово получается, приходите к нам в Эгл.

Елена вздохнула:

– Я подумаю. – И добавила тут же, торопясь, чтобы не оборвали: – Я знаю, где ее искать, Волчицу. Давайте, может, опять в кафе сядем? Я покажу.

Любительница частного сыска, охотница на оборотней, не уймется. Но сегодня у меня другая программа. Поэтому сегодня, леди Френегонда, не ваш день. Я прижал руку к сердцу:

– Елена Васильевна, не сегодня. Сегодня никак, торопимся. Давайте завтра. Хорошо?

Она пожала плечами:

– Хорошо.

Развернулась и ушла.

Мы прыгнули в машину Семенова и понеслись навстречу судьбе.

Полнолуние прошло. Прошло мимо меня. Я не перекинулась. Я уходила бегать. Но все без толку. Бегу и ничего не чувствую. Нет перехода. Нет! А если и не будет никогда? Я навсегда заперта в этом чертовом чужом теле без возможности вырваться на волю хотя бы на время? Поначалу, когда я поняла, что перекидываюсь, мне было страшно. Но я привыкла. Быстро привыкла. Вошла, что называется, во вкус. Ночь, бег, свобода. Мне это было даровано. А теперь отнято? Навсегда? Почему?

Из-за той бабы? Гнилой, мерзкой, вонючей. Из-за нее я перекинулась не ко времени. Она нарушила что-то в порядке вещей. Надо было бежать прочь, удирать во все лапы, а ее отпустить? Позволить ей истекать кислой похотью? Я не могла… Я не могла. Все что угодно. Только не этот омерзительный дух, курящийся желтым дымом из всех пор грязного тела, как споры перезрелого гриба-дождевика. Нажми на него, и во все стороны – пуф!

Были еще трухлявые души, которые я перешибла.

После той голой пионерки много времени прошло. Май накрыл нас теплой волной. По всему городу сирень цвела, плавала сине-розовыми облаками в воздухе. Вечер только начинался, светло было вовсю. Я к реке вышла задами цыганской деревни. Сейчас побегу. Сейчас. Скоро. Присела на корточки у воды руки помочить. Вода чистая, на дне песок, битый кирпич старый, стекла ловят последние лучи, изумрудами высверкивают. Здесь не покупаешься. Сюда и не ходит почти никто. Пацаны только местные тусуются иной раз – костерок, пиво с чипсами. Рядом база лодочная, вон ее забор свеженький из профнастила. И кто-то уже лист один задрал, дыра красуется.

Чего меня к этой дыре потянуло, не знаю. Будто дернул кто: «Иди посмотри». Я и пошла.

Ближе подошла, поняла, не надо туда смотреть, надо бежать. Прочь бежать со всех ног. Из дыры плотный смрад идет, слоистый такой – так собачья случка воняет. Только тут сильнее. Сама себе говорю: «Стой, Элла, не ходи туда», – а меня будто веревкой тянут. Подошла, заглянула, уже зная, что увижу. Они там трахались. Как собаки. Ненавижу собак. Баба впереди внаклонку стоит, а мужик сзади пристроился и охаживает ее. И так с каждым разом пристанывает: «Хым, хым».

Я отпрянула, красным туманом все заволокло, адреналин вдарил, и понеслось. Перекинулась – и бежать, куда лапы вынесут. Главное – подальше отсюда.

Я долго мчалась вдоль берега прямо по воде, опустив низко морду. Хотелось выбить из ноздрей, из мозгов эту дрянь. Потом носилась в сиреневых зарослях, ломая ветки, давя лапами осыпавшиеся цветы. Выныриваю из кустов, башкой трясу, во все стороны цветочки с меня – как вода из газонной поливалки.

И тут вдруг мне навстречу эта бабца. Которую мужик за забором. Идет довольная такая, аж светится, как старинный пятачок желтенький. Она даже не рюхнула, что случилось. Я ее под сирень и там – в клочья. Только завизжать успела и уже хрипит. Все, каюк.

Я из кустов вылезла, смотрю – у меня в руках камень. Здоровый такой булыжник. На нем кровь. Зачем, почему – не знаю. Только чувствую, надо его в реку бросить. Обязательно. Вышла к берегу, швырнула камень в воду. Как точку поставила.

Я старалась бегом убираться подальше от людского жилья, от человечьих троп. Чтоб они не перебегали мне дорогу. Но не всегда везло.

Нет, дело не в бабе. Это все мент. Он ищет меня. Зыркает своими холодными зелеными глазами. И я прячусь, маскируюсь, перестаю быть собой. Меняюсь, перетекаю во что-то иное, чуждое. Он мнет и выкручивает мою личность, переделывает.

А тело? Его тоже?

Я слежу за ним издалека. Он этого не чувствует.

Вспомнила, где его видела. В нашем дворе. Он бегает по утрам. Бегает прямо у меня под окном. Так близко. Можно высунуться в форточку и окликнуть.

Я пью кофе и смотрю в окно со своего второго этажа. За окном двор. Он заканчивается высоким белым забором. За ним – старая тюрьма, ее еще в XIX веке построили, теперь там СИЗО. Этот мент бежит через двор, потом по тропинке мимо белой стены в сторону проспекта. Интересно, куда он бежит дальше? Наверное, пересекает шумный в любое время проспект, потом сквер с черной фигурой на постаменте – памятником нашему первому императору, – далее мимо монастыря и на берег, к реке. Я туда не бегаю, там постоянно народ тусуется, но он, скорее всего, бежит туда.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Пар поднимается из кофейной чашки, на окне мутное пятно. Пальцем пишу посреди пятна букву «П».

Мент живет в моем доме. И я знаю его имя.

Это все он, Поляков.

Приснился мне. Будто бегу я, догоняю кого-то. Кого, не пойму, просто темная фигура впереди. Несемся – я быстрее, и фигура быстрее, никак не догнать. По дорожке бежим. Ночь. Мороз. Дорожка становится все уже, превращается в тропу, кусты с двух сторон все ближе. Это та самая тропинка во Власьевой роще. Я рвусь кругом. Как в тот раз, к часовне разрушенной. Вижу, кто передо мной бежал, он теперь вышел мне навстречу.

Это мент, Поляков. Стоит. Не боится. Ждет. Чего ждет?

Прыгаю. Зубами в горло. Он падает.

На лапы.

Он тоже волк.

Мы бежим рядом. Вместе. По ломкому карамельному насту вдоль ворочающейся в темноте реки. В черной пустоте над нами висит огромная желтая луна. Глаза заливает желтый свет. Желтый цвет. Желтый запах страсти.

Проснулась задыхаясь. Теперь и от меня идет этот мерзкий кислый дух. Никогда такого не было. Неужели я тоже такая? Как все эти бабы, мечтающие только о том, чтобы их мяли, щупали, облизывали их самцы? Думающие только о случке? Похотливые суки. А я?

Нет, я не могу быть такой. Я, зажатая в корсет мужского тела, никогда не испытывавшая этих постыдных желаний, свободная только в ночной темноте под распухшей луной – я не такая. Я не могу быть такой. Я не могу этого хотеть.

Это он виноват – чертов Поляков, вставший на моем пути. Он корежит меня, выворачивает наизнанку.

Перестала видеть его во дворе по утрам. Куда он мог подеваться? Поднялась к нему на пятый этаж вечером. Приложила ладонь к двери. Чувствую, нет его там, пусто в квартире, холодно. Может быть, он уехал. Насовсем. Это было бы хорошо. А хорошо ли? Нет, знать, что он есть где-то, невыносимо. Как мне найти его теперь?

Буду ждать. Он вернется. Он должен вернуться. Чтобы я смогла избавиться от него. Убить его. Перекинусь – убью.

На самом деле от Полякова не тянет ни страстью, ни похотью. Одиночеством от него тянет. Специально мимо прошла. Одиночеством разит за версту, брошенностью. Сладковатый бумажный душок слежавшихся тряпок, засунутых подальше. Забытых. Запашок засунутой подальше жизни.

Ты никому не нужен, Поляков. И мне не нужен. Ты лишний. И я доберусь до тебя. Как только перекинусь.

Не только мент меня ищет. Сегодня поняла, кто ходит за мной. Из-за кого меня трясло и колотило, как перепуганного кролика.

Шла этим чертовым двором с работы. И не в глубине, где всегда хожу, а вдоль домов. Тропинка совсем раскисла. Лучше дольше идти, но хоть по асфальту. И с бабой какой-то столкнулась, она вся в красном, такой неприятный цвет, беспокойный. Я под ноги смотрю, а она в сумку на ходу лезет, ключ, наверное, достает. Ну, и столкнулись. Даже не столкнулись, а так, потерлись, что ли, плечо о плечо. И меня, как хлыстом, от этого плеча через спину хлясь! Опасность.

Я, после того как в срок не перекинулась, вся какая-то внутренне взъерошенная хожу. Нервяк… От окружающих аж искрит. На работе еле сижу, от каждого слова вздрагиваю, за каждым звуком запахи чую. Эмоций, чувств чужих. От этого презрением шибает, от того – голодом. И кислятиной похоти от всех. Просто задохнуться можно. А от этой, с которой сшиблась во дворе, – от нее такой букет странный: пустота, любопытство, страх. И все это перевито канатом толстенным, и все это ко мне протянуто. Она меня найти хочет, меня носом любопытным вынюхивает. Хочет поймать меня, а сама боится. Поймать боится. И не поймать тоже боится. И пока не поймает, будет в ней гудеть пустота, как степь, заполненная ветром. Только ветром, больше ничем.

Баба меня не заметила, буркнула «простите», не поднимая головы, и в подъезд зашла. В тот самый, из которого тогда ночью жаба вонючая вылезла. Я стою, как дура, перед захлопнувшейся дверью.

Тут на первом этаже в окне за шторой свет зажегся. В том самом окне, из которого алкаш кричал: «Элка, дура…» Смотрю на это окно и знаю: там, за плотной синей тканью, стоит она и меня глазами нашаривает, ищет. Как Вий: «Поднимите мне веки».

Домой иду, ключ в сумочке ищу уже перед самым подъездом, и тут сталкиваюсь с кем-то. Я даже не заметила, кто это. Не обратила внимания. В квартиру вошла, свет в комнате зажгла. Хотела занавески раздвинуть – не люблю в замкнутом пространстве находиться. Руку протянула и застыла. Не могу. Чувствую: там, на улице, прямо перед окном, она стоит. Волчица. Стоит и на меня смотрит. Через занавеску. Видит меня. Знает, кто я. Знает, что я охотник.

Сколько, пять минут, десять мы друг на друга, не видя, смотрели? Не знаю. Потом раз, и все закончилось, отпустило. Она ушла.

Я найду ее. Я знаю, где искать.

Открываю свой ноут. Вот они все: гоблины, гнолли, великие колдуны и деревенские ведьмы, феи, менестрели, драконы и оборотни. Здравствуйте, существа. Здравствуйте, придурки. Я просматриваю все их аккаунты. Один за другим. Все их истории, все их выдумки. Чаще забавные, все-таки большинство – светлые, но иной раз очень мрачные. Унылых шалунов здесь хватает.

Поляков не захотел меня слушать. И правильно. Я поторопилась. Хотела отдать свои сайты, пусть перелопатят их и найдут ее. Неверный ход. Я сама найду.

На следующий день Феоктистова не пришла. Это стало уже традицией. Звонить я ей не буду. Уверен, что рано или поздно леди Френегонда сама объявится.

Я жду результаты экспертизы по своим новым друзьям-оборотням. Но Еленина Волчица не выходит у меня из головы. Стоит закрыть глаза, как начинает закручиваться хоровод: Элка, Елена, Волчица. Три женщины кружат и кружат, но между ними остается провал черной пустоты, не хватает чего-то. Кого-то.

Кого? Может быть, меня?

Мое вливание в дружный коллектив дивных эльфов, гномов и орков прошло успешно. Кажется, меня вообще особо никто не заметил. Какой-то остроухий лучник быстро припечатал мне стрелу между лопаток, и я пошел, как было велено, в мертвятник.

Когда мы с Семеновым добрались до места, уже конкретно стемнело. Лесок хиловатый такой, все больше кусты и тощие березки – по-моему, это заросшие поля. Какой-нибудь умерший колхоз или совхоз, никогда не мог понять, какая между ними разница. И заброшенная ферма – стены из белого силикатного кирпича с черными провалами безрамных окон посреди пейзажа. Возле нее, кстати, едва теплился одинокий фонарь на столбе, освещал наше бродячее шапито. Метрах в ста от фермы был разбит палаточный лагерь, горели костры. Между ними бродили ряженые. Мы с Костиком тоже быстренько принарядились. Я нацепил ватный халат, кольчужку, а вместо шлема получил маску серолицего уродца, больше смахивавшего на зомби, чем на орка. Да не суть. Одно интересное наблюдение не по делу: большинство гномов с роскошными бородами были женского пола, такие бородатые амазонки, отряд имени Кончиты Вурст.

По сценарию ферма – город эльфов, Мене-чего-то-там. И темные силы в лице орков и приданных им подразделений волколаков нынче ночью пойдут на штурм. В ходе ожесточенных боев с некоей стороны на помощь дивным подойдет гномий отряд. Если, конечно, орки его прощелкают и не излупят на подходе. Допускаются различные варианты развития событий. Предыстория – почему, зачем и как дошли они до этого момента – мне без надобности.

Уже в мертвятнике, возле уютного костра, с семеновской кружкой, полной горячего чая, дождался я своих оборотней. Слава всем валарам и Саурону в придачу, сегодня на гульбище явились все трое, включая Беорна. Это оказался огромный дядька, росту в нем никак не меньше двух метров, размах плеч – как гриф штанги. Ножища сорок последнего размера. Морда заросла курчавой черной порослью до самых глаз. Вот ему вообще никакой костюм-грим-маска не нужен. В обычной жизни он продюсер детских мультиков на каком-то онлайн-канале. А выглядит как настоящий медведь. В принципе, его сразу можно было вычеркивать из списка подозреваемых, но для чистоты эксперимента я все-таки решил и его материалец собрать. Мои соратники-волки Дима и Серега после скорой своей смерти (Углук расстарался, послал их под стрелы осажденных эльфов) пили чай из одноразовых стаканчиков. Прибрать за ними и аккуратно упаковать посуду в стерильные пакетики мне труда не составило. А вот медведина крепко сжимал в лапе личную термокружку литрового, никак не меньше, объема. И я долго крутился возле, выжидая, когда он поставит ее и отойдет хоть на метр в сторону. Но получилось. Я ее, кружку эту вожделенную, спер. И долго темные просторы леса оглашал медвежий рев: «Существа, кто кружку мою скоммуниздил?! Поймаю – башку оторву!»

Ходила-ходила по городу, придумав себе кучу дел, мерила его ногами, шлепала по сырой каше. Дома – тоска. Но и на улице от нее никуда – вечная холодная морось, то ли снег с дождем, то ли дождь со снегом. У природы явно грипп – сопли текут, горло обложено, подхрипывает, подсипывает ветром. Лихорадит бедную. И меня тоже лихорадит, азарт охотничий проснулся. Чувствую себя, как щенок легавой, взявший первый в своей жизни след, – восторг, нетерпение, страх промахнуться.

Замерзла что-то, дай, думаю, в кафешку зайду, как раз подвернулась. Захожу, а там поэтический вечер. Надо же. Даже не предполагала, что такое нынче бывает. На крохотной сценке примостился на стуле дядька лет шестидесяти с пегой головой и широкими ладонями пахаря. Перебирает струны гитары, к усилителю подключенной. Под вполне себе приятную музычку свои стихи читает с легким подвыванием.

Получила свой капучино, пристроилась на барном табурете у стойки – других мест не нашлось, все занято. Слушаю. Гитара взбрякивает иной раз слишком громко, слов не разобрать. Но, может, и к лучшему. Поэт тривиален, как лист оберточной бумаги, глаза его скучны. И так же скучна и в то же время кошмарна вселенная его стихов. Там водятся хищные Коломбины, преследующие Арлекинов с тем, чтобы поменяться с ними кожей. Неудивительно, что тамошние Арлекины страдают помрачением рассудка и маниакальным бредом, им повсюду мерещатся пауки и черви:

Бр-р-р… Почему-то вспомнилось гораздо более веселое «четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж».

И сразу вслед за этим прозвучало в голове: «Я бежала по черному лесу, впереди колокольчиком звенел след…»

Я нашла ее, эту Волчицу – оборотня, сожравшего несчастную Элку и убившего моего мальчика. Именно мальчика. Для меня умер не тот давно потерявший свой прежний облик алкаш, опухший от вечного пьянства, матерившийся и распускавший руки. Умер мой Ежик-Сережик, тонконогий пацанчик, с которым мы купались летом на пляже Анапы, а зимой ходили на лыжах по замерзшей реке. Который дарил мне на Восьмое марта сначала склеенные в детском саду открытки, а потом флакончики дешевых разливных духов. Который рисовал дворцы и мечтал стать архитектором. И не важно, что архитектором он не стал, а стал дворником. Не важно, что он стал алкоголиком. Он все равно оставался моим сыном, моим мальчиком. А она убила его.

Волчица нашла меня в реальном городе, а я выследила ее в виртуальном лесу «Монстериума». Так что теперь мы квиты, счет: один – один.

Я перелопатила всех, все аккаунты на своих сайтах. Боялась, вдруг ее не окажется ни на одном. Тогда придется искать на чужих и просить помощи у тамошних админов. Такое водится. Есть существа в полном неадеквате, те, что начинают гадить вокруг себя, оскорблять других поселенцев, писать похабщину. Или притаскивают на горбу политические дрязги. Их гонят с одних сайтов, они вылезают на других. На них накапливается компромат, и админы делятся этой информацией, стараются таких отморозков не пропускать.

Но мне повезло, управилась сама. Она в ловушке. Я ее не выпущу.

Елена пришла. Пришла ко мне в тот же день, когда я получил результаты экспертизы оборотней. Результат был отрицательный. Ни Костиковы волколаки, ни красавец-медведь и рядом не стояли с Ганнибалом.

– Ну, что у вас, Елена Васильевна? Рассказывайте.

Мы устроились в «Лесной сказке». На этот раз Елена взяла кофе, и я тоже.

– Вы знаете, Алексей Федорович, я нашла ее. Волчицу. Вот, смотрите.

Она раскрыла свой ноут. Сайт «Монстериум». Как она там говорила, «разная самопроизвольная нечисть». Елена потыкала в кнопки.

– У меня есть доступ к аккаунтам. Я всех местных перелопатила. Вот она. Имя участника Элла, вместо фамилии – ЭллаЭлла. Ник – Одинокая волчица. Я уверена, это она.

– Почему, Елена Васильевна?

– По ее постам. Их не так много, но они, я бы сказала, интересные. Почитайте.

Я стал читать.

По осени еще две сученьки подвернулись.

Первая – совсем еще пацанка, сопля, а туда же. Вот уж где не ожидала на эту падаль наткнуться. У монастыря пристроилась. Там пустошь большая, ручьи в реку стекаются, озерки болотистые, кусты, заросли настоящие. Одно из моих мест. Там и не бывает никого. Глушь, даже фонарей нет.

Время – начало седьмого, я только на тропу вышла, еще не перекинулась. Слышу, рядом совсем, за кустами, девка орет: «Давай, пошел на…! Трус, говно!» И дальше матом. Из кустов парень вылез и, не оглядываясь, к дороге порысил. Я поняла, она хотела, чтоб он ее это… терлась об него, лизалась. А он не стал. Не дал ей. Она разозлилась и послала его. А когда ушел, она там в кустиках присела, джинсики спустила и мастурбировать начала. Хорошо ей, глаза закрыла, мнет себе между ног, дыхание неровное. И с каждым выдохом, с каждым сдавленным глухим стоном вырывается из нее гнойно-желтая труха, повисает облаком, забивает мне глотку. Похотливая дрянь!

Можно было убить ее мгновенно. Прыгнуть со спины. Но я хотела, чтоб она видела. Чтоб заглянула в глаза своей внезапной смерти. Я перекинулась и встала прямо перед ней. Зарычала: «Открой глаза, сука!» Она открыла. Сначала мутные, затянутые пеленой наслаждения. Но она, эта пленочка, быстро растаяла, зрачки расползлись черными лужами. Она даже не закричала. Видно, горло перехватило. Узкое, высокое, загорелое горло. Его так приятно будет перекусить.

И опять нужно бросить в воду камень. После всего.

Вода… Камень… В следующий раз тоже этим закончится. Почему? Не понимаю. Но камень, который неизвестно как оказался у меня в руке, измаранный нечистой кровью, обязательно нужно бросить в воду. Очистить?

Я стала уезжать для бега на другой конец города. Думала, там будет лучше. Там новые районы. Новые старые, построенные в конце прошлого века, когда город как на дрожжах начал пухнуть, расползаться в разные стороны. И совсем новые, построенные сейчас и даже еще не до конца, кварталы. Думала: тут меньше народу будет. Кому здесь к реке, на захламленный строительным мусором бережок, выходить?

Но вот именно здесь мне вторая сучка и подвернулась. На бережке.

Ноябрь. Темнеет рано. Холодно. Ветер. То ли дождь, то ли уже снег ледяной крупой с неба. Мне нравится. Когда в шкуре. Когда человеком – бр-р, беги быстрее. Бегу, себя слушаю, когда перекинусь. Там куцая аллейка прямо вдоль берега (пародия на набережную), скамеечки, худосочные елочки и кусты. На задах – заросли, дебри, сирень, все та же вечная наша сирень.

Я ее, тетку эту, не заметила. С первого раза не заметила, не увидела. Я же еще в человечьем облике, чувства не такие острые. Только запах чуть ноздри задел. Тот самый. Мерзкий, кислый, тухло-желтый. Мазанул по носу, и я мимо пронеслась. Я там первый раз бегала. Хоть заранее в инете посмотрела спутник, чего там, где, но все же то ли заблудилась, то ли не увидела в ящике все толком, а может, картинка устарела. В забор уперлась. Бетонный. Серый. Монолит. Крепостная стена, а не забор. Стройка, наверное, очередная намечалась. Свернула, побежала вдоль бетонной серости, чую, сейчас в город на проезжую улицу вылечу. Я обратно. Там болото уже какое-то. Пришлось разворачиваться и возвращаться туда, откуда начинала.

А тело не ждет. Раз – и перекинулась. Вдоль аллейки я по кустам бежала, не высовывалась. И вдруг опять в ноздри этот запах полез. Теперь уже во всю силу, не стесняясь. Жжет, мучает. Не запах – вонь. Под фонарем старуха стоит, курит, мешок «Пятерочка» на скамейке рядом. Чего она под дождем торчит? Она ждет. Самца ждет. Эта старая расхлябанная кошелка тоже ждет секса, случки, траханья, чужих жадных лап, что будут елозить по ее обвисшей, мягкой, как промокашка, коже, слюнявых губ, наверняка таких же старых, морщинистых, как у нее самой. Гадость. Я аж взвыла от омерзения. В этот раз я не сочла нужным встать перед ней, показаться. Просто прыгнула сзади, вцепилась в шею и тут же под скамейкой разорвала ей горло. Быстро. Не церемонясь.

И опять сразу после убийства перекинулась обратно. И опять в ладони камень. Камень – в воду.

Убийство… Раньше мне это слово в голову не приходило. Разве зверь думает о том, что убивает кого-то? Он просто делает то, чего требует его природа. Вот и я не думала так ни про коток своих, ни про тех сучек, что некстати попадались на моем пути. А теперь, после этой жабы, этой вонючей дворничихи, слово «убийство» стало крутиться у меня в голове. Я – убийца.

Раньше была только радость. Упоение от удачной охоты. Бодрящий запах чужого страха. Хрустальный звон чужой боли в ушах. Вкус теплой крови в пасти.

Я пыталась передать это словами. Писала посты на сайте, где собираются уроды и извращенцы, играющие в чудовищ. Не прямым текстом, конечно. Сочиняла короткие фейритейлы. Чтоб был понятный уродам антураж. Им нравилось. Лайкали, комменты писали свои уродские. Я пыталась передать свои ощущения. Вдруг среди толпы найдется кто-то такой же, как я. Он бы понял. Это был маяк. Призыв. Правда, напрасный.

А теперь я – убийца.

Мне не жаль ни одну из них, но это слово беспокоит меня, создает дополнительный дискомфорт в моей и так до черта дискомфортной жизни.

Зима наконец закончилась. Мокрая, серая, гнилая зима. И с первыми мартовскими днями пришли холода. Задуло, полетели крупные белые мухи. Кружат за окном вместе с прошлогодними листьями. Листья черные – кавалеры во фраках, снежинки – дамы в белых платьях. Бал. Венский вальс.

С утра – побегать. По дорожке вдоль дома, через двор наискосок, мимо высокой белой стены. За ней – старинная тюрьма. Через проспект. Дальше еще одна стена, точно такая же, высокая и свежеокрашенная. За ней монастырь. Тоже, можно сказать, тюрьма, только добровольная. Мне кажется, просто так в монастырь не уходят – наказывают себя за что-то. Значит, есть за что. Мимо собора – и к реке. Там совсем новенькая набережная. Чистенькая, манерная, с чугунными скамейками, на спинке одной из них – фигурка ангела под зонтом, вытертая руками туристов до латунно-золотого блеска. Набережная классная, но короткая, я пробегаю ее за пять минут и дальше бегу тропинкой по дикому берегу.

Я бегу и думаю про Волчицу. Вот она просто бежит, бежит человеком на двух ногах, бежит так же, как сейчас бегу я. И вот «перекидывается». Что происходит у нее в башке? Что она чувствует? Как у нее падает планка?

Блин! «Она», «у нее» – от Елены заразился. Знаю, что мужик это, а думаю, как про бабу.

Тогда, в «Лесной сказке», глядя в Еленин ноут, я выискивал записи, относящиеся к датам убийств, проскальзывая сквозь остальные посты. Пропускал, наискосок просматривал. Потом дома я снова вышел на ее страничку. Теперь уже читал все. Внимательно читал.

Скоро полнолуние. Волчица снова выйдет на охоту. Не сможет остановиться. Я уверена. Если раньше она убивала из спортивного интереса, или по наитию, или черт ее знает почему, то сейчас все по-другому. У нее есть цель. У нее есть враги. Она знает, что по ее следу идут охотники. На кого она бросится? На меня? На Полякова? Кто из нас будет первым? Надо позвонить ему. Если она ходит за мной, то и за ним тоже. Наверняка.

Пытаюсь влезть в ее шкуру, в ее мозги и, глядя через ее глаза, понять алгоритм ее будущих действий. Если она выберет меня, то нападет, скорее всего, здесь, во дворе. Дождется меня в темноте и прыгнет на спину. Хоть на улицу не выходи, пока свет полнолуния не перестанет заливать землю. Могу и не выходить, пересидеть в норе.

А если первой жертвой она назначит Полякова? Как тогда поступит? Вряд ли так же. Скорее всего, она не боится проиграть, не думает, что Поляков может оказаться сильнее. Слишком уверена в своих силах. Но просто напасть на него в темном закоулке – нет. Неинтересно. Не ее стиль. Ей нужна охота. Бег. Радость погони. Хрип загнанной жертвы. Это для нее победа. А убийство – просто заключительный аккорд в сыгранной ею мелодии. Так что сначала она наиграется с Поляковым. А потом просто и быстро убьет меня. Сценарий будет именно таким. Значит, надо предупредить следователя. И плевать, что он сочтет меня сумасшедшей. Даже если он отмахнется от моих слов, что-нибудь останется у него в голове, и он будет готов к встрече с Волчицей.

А может, зря себя накручиваю? Может, они уже нашли ее? Спросить Полякова? Да разве он скажет? С чего бы? Но позвонить надо.

Я не раздвигаю шторы на окне. С того самого дня, как встретила Волчицу у своего дома. Так и живу днем в полумраке, лишь настольная лампа да ноут светятся. Мне все кажется: подойду к окну, раздерну занавески, а там она. Прямо за стеклом. И что тогда?

Как-то захожу в подъезд – соседка со второго этажа навстречу. Неприятная дама. Всегда мне улыбается эдак сочувственно: «Вы так мучаетесь, так мучаетесь, Елена Васильевна! Как я вам сочувствую!» – только что глаза не закатывает, чтоб мою святость изобразить. Я всегда старалась мимо нее бочком и не глядя. Выдавлю: «Здрасте», – и в свою норку юрк. Неудобно же, мои разорутся ночью, а ее окна как раз над нашими. Вот и сейчас она тоже: любопытными глазками-бусинками в лицо мне уперлась, тонкие губы расползлись, верхние зубы наружу – длинные, острые, – голосок сладенький, блеющий.

– Еленочка Васильевна, здравствуйте! А я слышала, вы квартиру продаете. К родственникам переезжаете или…

Мазнула по моему пальто новому взглядом оценивающим, и я услышала окончание: «…мужика себе нашли?»

– С чего вы взяли? – спрашиваю.

Она зачастила:

– Ну как же! Я мимо хожу, а у вас темно все время. Значит, съехали. Ну и мебель. Вы же квартиру-то чистили. Все перед продажей старье выкидывают, чтоб просторнее выглядело. Ну и правильно. Продать эту квартиру. Вы уже к агентам обращались? А у меня, я вам рассказывала, племянница Верочка – они второго ребеночка ждут. А квартирка-то с кошкин лоб. Сестра моя, да Верочка с мужем, да маленький, да Верочкин брат, он школу заканчивает. И все в двушке. А тут…

Помолчала, глазенками похлопала, и я опять услышала: «…такой шанс».

– У знакомого-то человека всегда надежнее покупать. У вас квартирка-то небольшая, сантехника старая, но их бы устроило. Они, правда, только в рассрочку могут, но вы…

Снова пауза, и снова у меня в голове: «…перетопчетесь».

Ну вот почему мне опять перед ней неудобно стало? Перед этой крысой, готовой поживиться остатками моей жизни? Вроде как я перед ней оправдываться должна – извините, мол, что надежд ваших не оправдала, не продаю я, у меня ничего другого нет.

– Нет, нет… – начала я, в пол от смущения уставившись.

И затормозила. Какого черта? Чего я приседаю? Перед кем? Глаза подняла, чтоб ей взгляд мой из-под полей шляпы виден был. А взгляд у меня, чувствую, нехороший, злой, острый. Я этой бритвенной остротой прямо по жадным глазонькам хлясть – та аж отпрянула. Значит, поняла.

– Никогда не приставайте ко мне с вашими проблемами. Я их решать не собираюсь.

Прозвучало как «проваливай». И соседка заметусилась, замела по площадке крысиным хвостом, зашуршала лапками, порскнула мимо меня на улицу. Провалилась.

Я в квартиру вошла, свет зажгла и шторы на окнах раздернула. Я здесь. Хватит прятаться!

Сон. Сплю и знаю, что сплю, знаю, что только сон. Но от этого не легче. Он тяжелый, муторный и очень подробный. Как фильм, я смотрю его и одновременно участвую.

Город, темный настолько, что не разглядеть дома на улице. Окна не горят, просто черные каменные кулисы по сторонам. Где-то далеко впереди едва светит фонарь – простая лампочка-сорокаваттка на черном проводе, свисающем с перекладины. Такой же фонарь сзади, далеко. Свет их не пересекается, не охватывает улицу, темнота сдавливает эти тусклые огоньки. Темнота угнетает. Иду, касаясь рукой шершавой холодной стены – почему-то знаю, посередине идти не стоит. На углу дома сворачиваю и вдруг вижу, открывается дверь, и оттуда – яркое белое свечение. Мне туда!

Вхожу и оказываюсь в кабаке. Почему я думал, что здесь будет светло? Полутемное, низкое и тесное помещеньице, заставленное столами и лавками, серые фигуры склоняются над большими кружками. На меня никто не обратил внимания.

Ко мне придвинулся высокий… кто? Вижу, что не человек – медвежья морда из-под капюшона. Да это же братец Беорн! Протягивает мне кружку:

– Пей.

Тяну руку в сером широком рукаве – на мне балахон, перевязанный веревкой, на голове такой же, как у медведя, капюшон. Нюхаю содержимое кружки – обычное пиво, «Жигулевское», наверное. Пить не хочется, но присаживаюсь на краешек лавки. Оглядываюсь.

В сумраке лица разглядеть трудно. Да и лица ли это? Рожи. Рыла. Морды. Паноптикум гоголевских уродцев. Меня мучает вопрос – а что под капюшоном у меня? Все то же привычное лицо, которое вижу каждый день в зеркале, или уже что-то иное? Кто я? Человек или?.. Додумывать не хочется.

За спинами вижу дверь, она занавешена тряпкой. Туда постоянно заходят посетители кабака. Выходят. Но выходит меньше: вот зашли трое, а вышел один. Теперь туда четверо – обратно двое. Значит, остаются где-то там. Встаю, иду к этой дверке.

За ней просторный зал. Вот уж где светло по-настоящему. Наконец-то! Здесь полно народу. Люди ходят, чинно раскланиваются, собираются группками. Они похожи на членов средневековых гильдий – там в поварских колпаках, тут с подвешенными у пояса ножницами, эти с книгами и рукописями в руках, те с молоточками и клещами. Постепенно все общество разбивается на группы. А мне куда? К кому? Я в своем сером балахоне здесь чужой, неуместный. От этого мне неуютно. Хочется к людям. Но к какой группе подойти?

Вдруг передо мной оказывается некто в таком же балахоне. Он стоит ко мне вполоборота, лица под низко опущенным капюшоном не видно. Поднимает руку – приглашающий жест «следуй за мной» – и уходит в толпу. Но позади незнакомца остается легкий светящийся свет, который быстро тает в воздухе. Надо спешить, не потерять его.

Снова оказываюсь на черной улице. Никого, только рассыпающийся гаснущими светлячками, чуть звенящий след в темноте. Спешу. Если догоню, узнаю, кто я. Он даст мне ответ. Под ногами что-то рыхлое и чавкающее. Подвальный запах гнилой картошки. Город исчез, растворился, вокруг пустота.

Надвинулась высокая стена, распахнутые ворота. Над ними колокольня – высокая, вершина тает в черном небе. Светлячки манят внутрь.

Монах – закатанные рукава рясы, одутловатое лицо – рубит топором подвешенную свиную тушу. Рубит со страстью, даже с каким-то болезненным вожделением. Его круглая широкая рожа – желтая, такая же желтая, как и жир по краям туши. И рожа, и жир будто подсвечены изнутри – маяки в непроглядной тьме. Мне сюда? В монастырь? За что?

Нет. Звенящая ленточка облетает хряпающего топором мужика.

Еще один провал незапертых дверей, и я в тоннеле. Впереди далеко – яркий свет. Он бьет из-за спины того самого незнакомца, что выманил меня из зала, полного ремесленников.

Наконец-то. Сейчас я получу все ответы.

Я спешу к нему, бегу все быстрее. Он бежит мне навстречу. Вот он уже совсем рядом, рукой дотянуться можно. Со всей силы врезаюсь в какую-то невидимую преграду. Что это? Стекло? Ощупываю, тот со своей стороны тоже лихорадочно шарит руками. Отступаю на шаг. Да это же зеркало!

Зеркало!

Тот поднимает руки и откидывает капюшон – я откидываю капюшон. Под его капюшоном – под моим капюшоном – волчья морда.

Я тем двором не хожу теперь. Лучше по улице обойти. Не хочу ту бабу в красном встречать. Нет, не боюсь. Просто не хочу. Рано. Не хочу, чтоб она меня видела, пока я не готова. Надо дождаться, когда вырастет во мне сила, когда я стану волком. Вот тогда пусть смотрит. Пусть видит. Пусть боится, знает: не она за мной охотится, смешная, глупая баба, – это я иду по ее следу. Смерть стоит у нее за спиной. Зубастая, лохматая смерть на сильных быстрых лапах. Не сбежишь, не спрячешься.

Ждать недолго осталось. Дозреваю. Чувствую, что сработает. Что перекинусь. Под кожей перекатываются мелкие живчики, как пузырьки шампанского. Кончики пальцев становятся чувствительнее. Запахи усиливаются, потихоньку обретают цвет, я начинаю их видеть. Значит, все хорошо. Еще пара дней, от силы – три. И я выскочу из обрыдшего мерзкого тела, обрету свое собственное. Пусть ненадолго. Я успею. Успею разобраться с ними, с этими недоумками, возомнившими, что они могут поймать меня. Меня, оборотня! Меня, Волчицу!

Он сам придет ко мне. Поляков. Туда, под стены развалившейся часовни. Там, где началась эта грязная вонючая тропа, по которой я бегу уже год. Там же она и закончится. Закольцуется тропа, закольцуется сюжет. Там я буду его ждать. Там я убью его. А потом я убью эту бабу в красном, охотницу. И все на этом прекратится. Я освобожусь от них от всех. Отпадут, как комки грязи с шерсти. И я буду свободна. И никогда больше этот кислый запах похоти не пойдет от меня.

Никогда.

Кто-то сунул мне под дверь открытку. Позавчера. Причем когда я дома был. Когда вечером в квартиру входил, на полу ничего не было. А потом из кухни шел – что это у двери на полу? Поднял. На открытке – часовенка без купола. Красная, кирпичная. Местами белеет оставшаяся на стенах штукатурка. Вокруг кусты, заросли дикие. Вид сверху. Успенская часовня во Власьевой роще. На обратной стороне написано: «Приходи. Ира Поспелова». Я заерзал внутренне: «Что? Зачем она тут?»

Кто угодно мог мне ее подсунуть. Мало ли шутников, вон даже с Семенова бы сталось. А если не шутка? Что, если это он, Ганнибал? Хотя мне уже привычнее называть убийцу Волчицей. Что, если это она? Вызывает меня, так сказать, на очную ставку. Как в Еленином сне. Ночь, тропа, кусты, выщербленная стена, фигура, выходящая навстречу. Мне навстречу.

Перво-наперво отдать бумажку криминалистам – может, отпечатки есть или еще что. Потом подумать. Хотя, конечно, думать я сразу начал. А чего тут думать? Если шутка – ладно, похохочем потом. Нет – надо мчаться на место и ловить гада. Я туда с группой захвата примчусь, а он просто мимо по дорожке пройдет вместе с другими прохожими, может, еще «извините» скажет. Ходят же там люди. Ненаказуемо. Он покажется, только если я один приду.

Блин! Ненавижу эти дешевые детективы: герой выходит на преступника один на один и легким движением крепкой руки повергает врага наземь. Ну, сначала еще как следует по морде наполучает, чтоб зрители напряглись.

И еще вопрос: когда? В послании дата не указана. И время тоже. Что ж мне, туда как на работу ходить? Или вообще там палатку поставить? И вывеску повесить: «Жду»? Или все-таки там указаны и дата, и время? Зачем он Ирой Поспеловой подписался? Может, это и есть время? Поспелова была убита в восемь вечера. И было тогда это чертово полнолуние. А нынешнее полнолуние у нас когда? Полез в лунный календарь в телефоне.

Вот задница! Причем двойная. Во-первых, мобильник схлопнулся – заряд кончился. Бросил пустышку на тумбочку. А во‑вторых, пока я ответа от криминалистов ждал, чуть время не упустил. Праздники восьмомартовские у нас нынче чуть ли не как Новый год – три дня гуляем. А в отделе у них в основном бабы работают – замотали мою открыточку. «Вам, – говорят, – не срочно?» Я плечами пожал – не особо, мол. А полнолуние-то сегодня. А на часах у меня седьмой час. И стою я посреди своей прихожей с пакетом. А в пакете у меня шесть бутылок пива. И собираюсь я пойти к Костику болящему, отметить с ним женский день.

Здесь, в прихожей, и пришла ко мне мысль запоздалая: надо спешить. Ждет меня во Власьевой роще моя смерть. Ну, это она, курносая, так думает.

– Семенов, во Власьеву рощу меня отвези, – выдал с порога, поставив пакет с пивом на пол.

– Ты че? Когда? – стоя передо мной в одеяльном коконе, отозвался Костик.

– Сейчас.

– Я ж на булютне. У меня ж пневмония. Куда я? Давай, Федорыч, завтра, а?

– Нет, Семенов, завтра будет поздно. Покажи хоть, как туда ехать. А лучше машину дай.

Машину мне Костик отдал. И как добраться показал. На бумажке нарисовал, как доехать и как потом дойти. Так что я полетел.

Костину «Шкоду» я у водозабора бросил. По дорожке двинул в сторону рощи. Дорожка превратилась в тропинку. Притоптанный снег под ногами похрустывает. Как раз синий час – синие сумерки. Солнце ушло в аут, а луна ворочалась под облачной периной, ленилась, зырила на землю вполглаза – заспанного, смурного. Черные костлявые силуэты кустов разошлись, как театральный занавес, я оказался на плешке. Как в Еленином сне.

Передо мной – остов часовни. Черный, безголовый, жуткий. На свежем, невинной белизны снегу. И абсолютная тишина, ни ветер не свистнет, ни ветка не хрустнет. Пошел вкруг часовни. Снял с предохранителя пистолет.

Из-за стены выдвинулась фигура. Волчица? Лица не разглядеть. Просто силуэт на фоне толстого брюха луны, выменем свисающего из грязно-серой тучи.

– Стой! Стрелять буду! – кричу по закону жанра – начинается кино.

Кинчик про плохих парней и крепкие орешки.

Но не смешно.

Он бросился мне навстречу. Я выстрелил. Промахнулся – он согнулся чуть раньше, присел и прыгнул прямо на меня. Ударил головой мне в грудь. Отступаю на шаг назад. Один крохотный шажок, и тут – черт-черт! – пятка угодила в какую-то ямку. Рухнул навзничь, с размаху впечатался спиной в мерзлый грунт. Дыханье перехватило – ни охнуть, ни вздохнуть. Пистолет вылетел из ладони. Когти – когти? – через лоб по виску. Ожгло. Кровь заливает глаза.

Дальше мыслей не было, только инстинкты.

Кулаки, удары, захваты. Железные когти с треском рвут куртку, рвутся к телу. Ощеренные зубы. Капает слюна. Дотянуться до горла. Найти пистолет. Нашарить справа. Да где же эта зараза? Разорвать артерию. Ударить под дых. Скрутить руки.

Видать, его инстинкты сильнее моих. Он задавил меня, прижал к земле – рукой не двинуть. Сильный парень. Спортсмен, наверное. Еще немного, и когти сомкнутся у меня на горле. Тонком, открытом, беззащитном моем горле. Тогда все. Кирдык тебе, Поляков.

– Элла! Ко мне, Элла! Я здесь!

Женский крик ворвался внезапным ударом колокола, нежданной сиреной. Парень дернулся, вскочил. Повернув голову, сквозь пелену натекшей на мою физиономию крови я разглядел слегка расплывчатый темно-красный – даже багровый, пожалуй, – силуэт на краю полянки у черных кустов. Единственный цветной штрих в этом черно-белом кино. Елена? Она-то за каким чертом?

Убийца побежал прямо на нее. Она стояла не шевелясь.

Жахнул выстрел. Какой-то щенячий взвизг, хрип, и убийца упал.

– Елена Васильевна, это вы стреляли?

– Это я стрелял.

Из-за спины Елены вышел Семенов. Они подошли ко мне. Костик поднял и протянул мне утерянный пистолет. Елена, порывшись в сумочке, – платок.

– Я вам звонила. Знала, что она выйдет на вас. Чувствовала. А ваш телефон молчит. Тогда порылась у толкинистов на сайте – аккаунт был к телефону привязан. Я позвонила Косте.

– Да, представляешь, лежу, температурю потихоньку, и тут звонок. Паника: «Где Поляков? Волчица на тропе войны! Она его убьет! Беру такси – и за вами!» – как-то так. Я пукнуть не успел, как уже оказался в такси с Еленой Васильевной. И вот мы здесь. Как раз вовремя, между прочим. Так что, Федорыч, с тебя пузырь. И поприличнее, не жадься.

– Ладно. – Стирая кровь с лица, я поднялся. – Пошли посмотрим на нашу Волчицу.

Втроем мы стояли над телом. Луна наконец распихала тучи в стороны, влезла на вершину часовни, зажгла фонарь.

Молодой парень. Высокий, пожалуй, даже симпатичный. Был. Весь в черном. На руках перчатки кожаные с вмонтированными в них металлическими лезвиями-когтями. Бледное лицо, высокие скулы, темные волосы. Чуть припухшие губы. Струйка крови из уголка рта стекла на подбородок. Голубые глаза уперлись мертвым взглядом в волчье солнце. Лицо вроде бы знакомое. Где я его видел? Не соображу. Я смотрел на него, и, может быть, потому, что все виделось мне слегка смутно, сквозь это мужское лицо проступало более мягкое, женское. Оно плавало перед моими глазами – зыбкое, полупрозрачное, перетекающее в волчью серую морду.

Волчица с васильковыми летними глазами.