Вот он стоит, маленький, бронзовый, можно даже сказать жирноватый, в шляпе, брюках и пальто, в тех же коричневых ботинках со шнурками, в очках на простом лице — тут скульптор постарался на совесть. Постамент скромный, красного искристого гранита, его привезла делегация финского города Турку готовым, и, может быть, потому он получился высоковат. Комитет советских женщин, во всяком случае, остался очень недовольным: ведь на все есть стандарт, и на все есть свой размер — на памятники вождям и писателям, друзьям науки и пионерам-героям, наркомам, павшим в борьбе, и прима-балеринам. Но что прикажете делать? Ломать памятник? Никто себе не враг, тем паче что международный резонанс установки первого в СССР монумента Николаю Ивановичу Кудельникову оказался огромным.

С Востока приехали на открытие деятели международного буддистского движения и так и ходили у нас по Медыни в желтых своих хламидах. С Запада прибыл папский легат; с юга бородатый и похожий на нашего цыгана Баулина посланник аятоллы по связям с развитыми странами. Из-за океана прилетел заместитель Генерального секретаря ООН, длинный такой швед, — посмотреть, попить водки и распорядиться кредитами.

Фирмачей, телевидения наехало видимо-невидимо. И целый месяц весь мир наблюдал no TV церемонии, курения, речи, подношения, благодарственные молебны. Митрополит Крутицкий и Коломенский при большом стечении народа отслужил памятный молебен и благословил на реставрацию церкви Николая-угодника. Это было утром на третий день, в чудесную и теплую погоду с дождичком. Вершиной праздничных торжеств стало решение специальной сессии Генеральной ассамблеи ООН каждый пятидесятый год впредь отмечать как год Кудельникова Николая Ивановича.

Мир бизнеса отреагировал на это мгновенно: майки, значки, кепки с изображением Кудельникова заполнили все и вся. Рыбные блюда типа «пескарь по-кудельниковски» стали самыми модными в ресторанах Европы; во Франции был выведен «куделиный» пудель; а в Голландии сорт громадной красной розы «Сердце Кудельникова, отданное женщинам». Около полумиллиона фирм по продаже товаров повседневного спроса так или иначе включили его имя, фамилию и отчество в свой товарный знак и название. Концерн Ниппон, например, официально заявил, что первый иероглиф «ни» — это от русского Николай, и что он взят концерном в честь великого человека. Авиационная корпорация «Дельта» вставила в свою «дель» кусок из фамилии Кудельникова, за что выплатила Международному фонду Закрепощения женщин имени Кудельникова кругленькую сумму в твердой валюте, исчисляющуюся цифрой с шестью нулями, и при этом не осталась в прогаре (см. «Известия» от 30 марта 1996 года).

Имя Куделла по-прежнему — в течение тридцати двух месяцев! — продолжает высоко лидировать среди латиноамериканских и испаноязычных имен. Институт именоведения малых народов (Якутское отделение) опубликовал доклад, в котором предсказывает региональные и континентальные катастрофы в связи с тем, что к 2010 году все девочки, названные сегодня Куделлами, вырастут и станут неразличимы по имени. Старые христианские имена стремительно тонут среди Куделл, Кудулл, Куддо и Кудельего. Министерство социального обеспечения Испании обеспокоено тем, что в ближайшем будущем в мире может произойти вспышка насилия по отношению к детям, названным не «по-кудельниковски», — им грозит опасность стать изгоями в собственной стране. Более половины всех межличностных конфликтов в средних школах Запада США связаны, по данным Национального измерительного центра (НАСА), с различиями не по расовому, имущественному или возрастному принципу, а на почве имен.

Проще обстоит дело в странах Востока (см. «Доклад комиссии ЮНЕСКО по правам кудельниковских общин», Нью-Йорк, 1996) и в СССР (ЦСУ: «Именные мероприятия в свете постановления ЦК КПСС и Совета Министров об увековечении памяти Н. И. Кудельникова». — М., Статистика, 1994). В странах арабского Востока, где проблема вторых и третьих имен давно решена, прибавка Эль-куд и Куд-эль стала обозначать удачу в семейной жизни и слилась с мусульманской традицией. Слоги иероглифических письменных культур легко ассимилировались с «ико» и «нико» и некоторыми другими (см.: «Раннеиероглифические имена народов Дальнего Востока и куделистика». — М., «Наука», 1999). В СССР — особенно на Украине и в Закавказье, где имена типа Анджела давно уже перестали быть редкостью и составляют не имя, а признак обеспеченности родителей (замечена, например, корреляция между именем Анджела и наличием автомобиля в семье: см.: «Мы и они». — Киев, «Наукова думка», 1993), — естественное появление имен типа Куделлы и мужского Куделино было встречено населением с энтузиазмом и не составляет проблем этнического или демографического характера. Канада и Австралия приняли эти новшества с прохладцей, видимо, ввиду отдаленности и наличия англосакской традиции.

Установка же памятника великому гражданину в родной Медыни — одновременно радостное и печальное событие. Радостное, потому что мемориальный центр и музей Н. И. Кудельникова обещают полностью изменить облик города, района и даже нашей области. Наше медынское РТП предложило переименовать улицу Карла Маркса в проспект Кудельникова, но это не нашло поддержки у городских властей. Сама древняя Медынь уже трижды входила в Калужский исполком с предложением переименовать себя в город Кудельников. Но в свете новых веяний о старине и ретро решено этот вопрос пока попридержать. На севере уже есть один город Кудельников, разрез имени Кудельникова, шахта, поселок нефтяников Кудельничиха и месторождение слоистого асбеста его имени. Так же, как есть десятки ткацких комбинатов имени Кудельникова, школы и колхозы, роддома и пионерские дружины, которые либо названы его именем, либо борются за право переименования. В Сослуни, к примеру, пионерская дружина имени Павлика Морозова приняла решение на сборе дружины требовать (именно так: требовать!) переименования ее в Кудельниковскую («Пионерская правда» от 6/III—95). Калмыкский государственный университет вышел с инициативой о присвоении премии им. Н. И. Кудельникова за выдающиеся открытии в области женской психологии.

Ходят слухи, что в правительстве дебатируется вопрос в связи с просьбами многочисленной международной общественности о том, чтобы превратить зону Медыни — от Малоярославца до Износок, и от Обнинска до Кондрова — в свободную торговую зону. На этом настаивают крупные концерны, заинтересованные в беспошлинной торговле вокруг кудельниковского мемориала в Медыни. Объявлен конкурс на проект аэропорта «Медынь», который должен быть построен по типу аэропорта в городе Атланте. Стотысячные стоянки автомобилей предполагается вынести за Няньковский пруд, внутри аэропорта пустить метро, чтобы сократить время пересадок. Система отелей «Интерконтиненталь» объявила, что она готова вступить в борьбу с французским «Пятиклем» (см. «Крупнейшие корпорации мира». — М., Политиздат, 1995) за право постройки комплекса в Медыни. Однако, по чисто политическим соображениям, контракт, кажется, будет передан венгерской системе отелей «Н-Хунгария». Вклады в беспошлинную зону Медыни могут привести к оздоровлению экономики региона, вынесению в соседние области военного и химического производства, на чем особенно настаивают «зеленые» из ФРГ. Для сохранения колорита города Медыни предполагается полностью сохранить его в нынешнем виде: сараи, дворы, дома, палисадники, скотина, овраги. Именно в этой баснословно трудной задаче — реставрировать и законсервировать современный советский райцентр для потомков — видит свою главную задачу всемирно известная смешанная англо-голландская компания «Шерл», прославившаяся реставрацией пирамид в Египте. Создать суперсовременный город-отель, целиком вывести под землю коммуникаты, электронику, связь и вместе с тем полностью сохранить покосившиеся домишки, поленницы, сортиры; бар в здании старинного собора, крашенного в розовый цвет; помойки; облупившуюся штукатурку; универмаг на углу и памятник Ленину в скверике; вечно закрытый на замок хозмаг и милицию с милиционером на мотоцикле у входа — и вместе с тем наполнить все это современной и комфортабельной начинкой — такая задача в мире еще никем не ставилась. Это выводит нас на разговор о том, как личность Кудельникова Николая Ивановича влияет на цивилизацию в целом. Не вдаваясь в детали, замечу, что одна лишь проблема получения непылящей пыли летом и непачкающейся грязи осенью поставила перед «Дюпон» задачи, которые могут быть разрешены только в рамках международного сотрудничества с Минхимпромом и Институтом почвоведения АН СССР («ЮТ» № 9, 1996).

Однако приходится признать — мы слишком затянули увековечение памяти нашего великого земляка Н. И. Кудельникова. Что делать — в России не ценят гениев! Издание Полного его собрания сочинений выпущено не в нашей стране («Пергамон-пресс», 1994). Все, что осталось от Кудельникова раннего периода творчества в нашей стране, — это тоненькая тетрадочка, которую досужие западные газетчики любят называть то «Евангелием от Кудельникова», то «Евангелием XX века». Эта тетрадочка и содержит (на бумаге в косую линейку) суть кудельниковских произведений. «Галлимар» во Франции даже умудрилась издать подарочное факсимильное издание ее на русском языке. Я видел это издание и могу засвидетельствовать: издание «Галлимар» просто фальшивка. Оно принесло издателям баснословные барыши, но последнее слово за кудельниковедами. Изложенные в нем тексты действительно канонические, кудельниковские, однако это вовсе не означает, что издание сделано с подлинника. Кто-то (истории еще предстоит узнать кто) сделал подобие тетради в клеточку. Вот оно, вопиющее отличие! В создании фальшивки принимали участие опытные кудельниковеды. Это делает историю с фальшивкой особенно грязной. И значит, прежде чем идти дальше, надо хорошенько почистить свои ряды, дорогие товарищи кудельниковеды, дорогие дамы и господа! Сейчас изготовить образец почерка несложно, это может сделать специальная программа на ЭВМ. Но машина слепа, она делает слепок с того оригинала, что ей подсунули. А почерк человека меняется в течение жизни. Кудельников Николай Иванович не был здесь исключением. Я утверждаю, что машина работала с образцом почерка первой трети его жизни. Осмелюсь даже высказать гипотезу, что пиратские записи «Галлимар» сделаны с использованием кудельниковских отчетов по бухгалтерии медынского ОРСа. А ведь в годы своего эпохального прозрения он уже работал в медынском РСУ.

Мы очень запоздали с памятником здесь в России — даже больше, чем с книгами. И хоти на недавно выставленном барельефе «Лучшие сыны Отечества» уже имеется узнаваемая обширная фигура и шляпе, в круглых очках и с портфелем, однако скульптор, видимо, решил соригинальничать, высказать свое «я». Он изобразил Николая Ивановича в пальто и сапогах. Не знаю — от непонимания это идет или от полного незнания предмета. Хотя скульптор не мог, работая над барельефом, пройти мимо недавно опубликованного в «Новом мире» романа «Николай Иванович» (уже давно изданного десятками западных издательств). Или мимо книги «Мир торжества» в серии ЖЗЛ или альбома «Кудельникиана» (М., «Искусство», 1997). Или ставшей хрестоматийной книжечкой стихов С. Михалкова «Кудельников-умельников», выпущенной издательством «Детская литература» тиражом более 7 миллионов экземпляров. В конце концов, есть и моя библиография и историография жизни Н. И. Кудельникова.

Так вот: никогда Николай Иванович не ходил в сапогах, и поэтому изображать его в сапогах — это все равно, что изображать Эйнштейна в косоворотке. У Николая Ивановича были боты, многократно описанные в литературе (см. «Куунст я кооду», Таллинн, 1998, № 7, с. 21; «Бурда моден», зима/лето 1997 г.; «Моды мира», 1999). Эти боты он и надевал, когда было грязно, а обычно носил туфли или ботинки. Сапог он терпеть не мог. Да и всякому здравомыслящему человеку ясно, что не мог совершать того, что совершил Кудельников, человек в сапогах. И неизвестно, чего больше в барельефе: голого непонимания, незнания фактов, казарменного духа или дешевого авангардизма. Заметку об этом за моей подписью и подписями еще двадцати членов Совета АН СССР по изучению наследия Н. И. Кудельникова недавно опубликовали «Известия Академии наук» (серия «Психология») под заголовком «Доколь дойдем?».

Но вот бюст, открытый недавно силами патриотического студенчества на аллее, идущей от смотровой площадки Ленинских гор к МГУ, — он выше похвал! Немного портит его подножие черного лабрадора и бездумно поставленные урны с цветами. Это лишнее: у подножия бюста радением благодарных поклонниц — а не инструкциями службы озеленения — всегда будут лежать живые цисты. Появилась прекрасная традиция и безо всякой подсказки сверху: молодые невесты приходят к бюсту и кладут в эту торжественную для них минуту на гладкий черный камень живые букеты алых роз.

Вообще же в мире существует довольно много памятников Кудельникову. Его скульптурный портрет работы Иссанаго Зиты общеизвестен; он стоит теперь в зале заседаний ООН — почти абстрактный бухгалтер медынского РАНО в шляпе за четыре девяносто и в круглых очках! Японский скульптор придал ему вдохновенную порывистость.

Есть памятники курьезные. Совершенно невероятный памятнюк Кудельникову стоит в индийском штате Кашмир. Николай Иванович здесь босой, завернут в один лист материи, он худ, высок, аскетичен. Легко шагает он по земле с портфелем, а внизу две бронзовые индианки протягивают ему венок, сплетенный из цветов логоса, который он принимает. Только огромное уважение к братскому индийскому народу заставило меня не расхохотаться при виде этого произведения. На нем Николай Иванович не похож на себя ни капли, а главное — разве стал бы он принимать от женщин венок, он, подаривший счастье всем женщинам мира? Да и Нина Васильевна ему бы этого не позволила.

Неописуемо выглядит памятник Кудельннкову в Кракове, выполненный в виде гранитной стелы высотой в 26 метров и в сечении имеющий неправильный ромб. Есть пагода в японском департаменте Хонсю, стилизованная под синтоистскую. На тотемном памятнике в Канаде Николай Иванович просто целиком вырезан из ствола тысячелетней секвойи в виде столба, наверху которого сделана голова. Ее отличают от индейской лишь картофелеобразный нос, шляпа, очки.

Небольшой, можно сказать, напольный памятник высотой со старинные кабинетные часы стоит в сквере города Аниашля, Огайо. Полное незнание условий жизни в СССР здесь проявилось как нигде. Похвальное желание увековечить великого человека обернулось тем, что Николай Иванович изображен тут чем-то вроде спикера палаты лордов: в сюртуке, в цилиндре, в полосатых штанах, и всякому советскому человеку немедленно напомнит Дядю Сэма, как его разрисовывали в карикатурах 50-х годов. Кудельникова все это, несомненно, страшно бы разозлило, потому что полосатых брюк у него отродясь не водилось, да и откуда в Медыни гетры?

Во многих памятниках присутствует этакая профессорская черточка. Никак не хочет поверить человечество в то, что его осчастливил обыкновенный, рядовой бухгалтер, внешне никак не похожий на революционера или великого ученого.

И это правда — он не был похож.

Ведь я знал его. Да что там знал — мы просто были с ним закадычные приятели и ходили пить пиво за овраг в те счастливые минуты нашей жизни, когда пиво еще привозили в магазин. И прекрасно осознаю, какую громадную ответственность накладывают на меня эти мои слова, ибо теперь найдется (и находится) множество прилипал от деэмансипации, готовых что угодно плести, особенно у нас в Медыни, чтобы доказать свою близость к реформатору. Я понимаю, что не надо бы вплетать свой голос в этот «пустых похвал ненужный хор и жалкий лепет оправданья». Потому что люди злы. Одни скажут: примазывается, другие — что врет. Но есть высший долг друга и биографа, который повелевает мне словами пушкинского «Пророка» (я цитирую по памяти):

как Анненкову после смерти Гоголя, мне надо писать и писать правду. Потому что уже немало помнилось фактов и фактиков, которые не то чтобы умаляют славу великого человека, а как-то размывают, искажают его прижизненный облик. Все это делается исподволь, мелко, подло, слово за слово, а в итоге может получиться большая человеческая неправда. Выступивший в прошлом году в «Нейчур» («Природа») главный сексолог ВВС Австрии А. Перельмутер утверждает, к примеру, что товарищ Кудельников был атеистом. Ложь! Как всякий советский человек старше тридцати, товарищ Кудельников верил в Бога, ходил на Пасху на Крестный ход, охотно посещал кладбище на Троицу, чтобы почтить прах своей матушки Ефросиньи Петровны Кудельниковой. Могилка ее находится слева от входа, сразу за постом ГАИ и наискосок от бензоколонки, на которой наконец-то местное начальство велело открыть продажу бензина для частников. Бензин продается только по будням, когда через Медынь ослабевает поток проходящих машин. Жалкий патриотизм местного значения! Но дело даже не в этом, а в том, что Кудельников верил в Бога фигурально, так сказать, через мысли о бренности. «Потому что как ни ломай голову, Прокопыч, — говаривал он мне, — а все же тайна жизни и смерти всегда останется, и случайность останется, и загадка человека». А однажды Николай Иванович прямо мне сказал: «Не знаю, как ты, Прокопыч, а я уверен, что Бог есть!»

Как сейчас помню: произошло это в чудесный вечер, весеннее солнышко уже закатывалось за Ильинку, и мы сидели с ним на берегу реки Выпрейки и закусывали колбасой с солеными огурцами. Вечер такой мягкий, что даже плакать хотелось, и вы бы очень удивились, увидев этот нежный теплый закат, зеленую траву и нашу дружбу. Мы сидели, а вернее лежали, подложив руки под голову, и смотрели на шоссе, на синий указатель «Выпейка», в котором наши умники уже замарали букву «р», на героические Ильинские рубежи. Вот тогда он это и сказал.

Недавно прочитал я в письме, пришедшем на мое имя из Аргентины от профессора Кастельери, что Николай Иванович, мол, был крупным, известным человеком в Медыни. Опять чепуха. Это как-то особенно обидно. У нас всегда так — прославится человек, и все сразу засюсюкают: «Николай Иванович, Николай Иванович!» А если не знаменит, то могут и в милицию забрать, и по морде надавать или в шею. «А ну вали, — скажут, — отсюда, Прокопыч, пока тебя вообще не убили». Вот оно у нас как. А он там из Аргентины своей думает это осмыслить. Нет: «Умом Россию не понять», — это я ему так и написал в ответ, заклеил в конверт, отправил. И больше ничего объяснять не стал. Пусть живет иллюзиями и думает, что гений тут творил у нас в полной любви и всеобщем уважении.

Пусть не знает хоть о Нине Васильевне Кудельниковой, супруге Николая Ивановича, женщине кроткой и смелой, наделенной разными талантами, но более всего русским талантом сперва долго крепиться и дуться, а потом так разораться на всю округу — и так, прости Господи, заматериться, так заголосить, что хоть святых вон выноси. Раньше культурные люди не ссорились на публике, не кричали, а подавляли противника умом и интеллектом. Делали, так сказать, хорошую мину даже при плохой игре. Но, видимо, эту манеру подавлять противника интеллектом господа вывезли на кораблях, которые бежали от Красной Армии в Париж и Константинополь. Я это так зло говорю потому, что у нас никто не только не будет подавлять интеллектом, а, наоборот, норовит либо в харю, либо задавить по начальству. Женщины у нас тоже такие хабалки, такие грубиянки и профурсетки, что даже Нина Васильевна Кудельникова на их общем фоне выглядит вполне кроткой и нестрашной.

Приведу пример из дореформенного, докудельниковского прошлого. Было это в воскресенье. Я пошел на речку посмотреть, как там ловятся плотвицы. Иду себе, а навстречу мне поднимается незнакомая женщина с корзинкой белья — довольно еще не старая. Я этой женщине неосторожно улыбнулся. Тогда она поставила корзину на землю, подбоченилась, поправила платок на голове и говорит мне:

— Ну вот, едри твою мать! — и смотрит пламенным взглядом. Я даже невольно обернулся, потому что подумал, что это она не мне. Но нет, день был воскресный, мы были одни на реке, и только внизу у берега кидали удочки какие-то рыбачки в кепках.

— Извините, это вы мне? — спрашиваю я ее осторожным и умильным голосом, потому что советская женщина — дореформенная, как, наверное, многие еще помнят, — могла так «замонастырить» и вдарить, что слабому здоровьем мужчине вроде меня это могло принести бесславный конец. Поэтому я сразу сделал строгое лицо и строго ее спрашиваю: «В чем дело?»

— А вот в чем, — отвечает она и так и пожирает меня ненавидящим взглядом. — Муж мой, поганец, Володька, сел на мотоцикл свой сраный и укатил на рыбалку. Я детей в школу должна на завтра собирать, сходить на базар и в магазин, все купить, обед сготовить и теперь вот постирать и белье прополоскать. Ну есть на этом свете справедливость, Господи, едри твою мать? Чтобы вы все поиздохли, сволочи!

После этого она взяла корзину и как ни в чем не бывало пошла себе твердой походкой по тропинке наверх.

Я привел этот пример как характерный. Я понимаю, что вам, теперешним, выросшим среди ласки и неги, среди нежных, мягких, воркующих женщин, среди жизни, исполненной искусства и красоты, вам трудно понять и поверить, что такое могло быть. Но ведь было — факт. И люди жили среди этого всего, пока гений Николая Ивановича не пронзил мозг и сердце мира, не привел человечество в окончательное и блаженное состояние духа.

Вообще надо признать, что Николай Иванович был всегда мыслителем не из слабых, не зря Нина Васильевна кричала ему: «Смотри, дурак, накаркаешь, будь ты проклят!» Помню, однажды, когда она отправилась в магазин, чтобы купить молока, которое у нас привозят крайне нерегулярно, мы сидели в садике с Николаем Ивановичем и пили смородиновое вино.

— Прокопыч, а что ты лично думаешь про жидомасонов? — спросил меня вдруг Николай Иванович, хитро, искоса, поглядывая на меня.

— Сволочи! — сказал я, как сейчас помню, очень убежденно. — Жиды Россию продали, и эти туда же. Всех их надо расстрелять.

Николай Иванович рассмеялся от удовольствия. Он очень любил, когда ему возражали. Как великий Капабланка, он любил возникающие трудности. Хотя сам, к слову сказать, в шахматы не играл, потому что считал, что самое интересное происходит в жизни и что глупо тратить время на обдумывание ходов деревянных коней и офицеров, когда есть кони живые, и офицеров полно, и у них есть куча своих проблем. Но это к слову. Мы выпили с ним еще по стаканчику смородинового вина, Николай Иванович взял холодную картошечку, макнул ее в соль и сказал:

— Это ты просто от темноты, от дремучести так говоришь… Прокопыч. Никак не может быть, чтобы ты знал хоть одного жидомасона лично. А доверять, друг мой, можно только тому, что ты знаешь сам, сам на себе испытал. Ответь мне, в чем разгадка всех вещей?

— В Библии, — сказал я твердо.

— Неправильно. Разгадка всех тайн в человеке, Прокопыч. Вот тайна времени. Как его намерить?

— Часами, — сказал я ему, потому что смородиновое сильно шибало в ноги и в голову. — И ты не жмурься, как кот, ты говори, не томи, если знаешь другой ответ!

— Для человека, Прокопыч, время может только тем измеряться, что идет в нем, что он ощущает сам. Тем, что он постигает чувством или умом.

— Пьянство и похмелье, — сказал я сразу.

— Правильно, Прокопыч! Вот именно правильно. Или другие животные акции. Голод — еда, бессонница — сон.

— Поел — по… — сказал я.

— Вот именно, — сказал он.

— Смех!

— Почему смех? — обиделся Николай Иванович.

— Да нет, смех. Смех! Ну, посмеялись и перестали, вот и время прошло.

— За что я тебя люблю, Прокопыч, — сказал Николай Иванович и налил еще по стакану. — Это за то, что ты понимать способен мои мысли.

И так он это сказал, что я чуть было не заплакал. Единственный раз он мне это сказал так! Я потому это говорю, что, как и многие другие, я его великой мысли о закрепощении женщины тоже не понял сразу, грешный человек. И он тогда очень на меня огорчался. И, может быть, я, именно я на несколько лет задержал продвижение человечества к счастью — вот что меня угнетает и мучает.

Ну а дальше он спросил:

— Почему же все наши беды, Прокопыч, мы объясняем никому не известными жидомасонами? Нет, причина должна быть проще, ближе — если, конечно, она есть. Тут должны быть виноваты не национальные или религиозные причины, а какие-то более простые животные и на поверхности лежащие вопросы, понимаешь?

— Понимаю, Николай Иванович, — говорю я ему, хотя ничего не понимаю, но по опыту знаю, что потом пойму. — Надо всем миром думать, тогда, может быть, дойдем.

— Думать, Прокопыч, должны гении.

— Но не все же всегда думают постоянно, как это тебе присуще, Николай Иванович.

— Это ничего, Прокопыч, — говорит он. — Научатся постепенно. Мысли-то у всех есть. Вот возьми Нину Васильевну, супругу мою, она ведь хотя совсем курица и дура, а тоже мысли имеет сейчас в магазине: как бы ей Гаврилохину обдурить и взять впереди нее молочные продукты. Нет, думают все и всегда, но думают разно.

Мы еще по стаканчику выпили за мысли и погнали купаться через огороды, задами, через крапиву, чтобы не встретиться с Ниной Васильевной. Кудельников сказал: «Да ну ее в задницу, Прокопыч, айда отсюдова вон». Мы искупались очень отлично, потом немного полежали и попели в лесу, а потом залегли на полянке и стали смотреть на проезжающие машины.

— Я иногда думаю про жизнь, Прокопыч, и вижу, что жизнь человека слишком длинная штука — вот сколько всего в ней помещается.

— Жизнь прошла мимо! — сказал ему я тогда.

— Ужас, какая она длинная, Прокопыч. По мне, так человеку и вполовину бы хватило — лет до сорока. Народили детей, исполнили супружеский долг — и шабаш. Экзаменовать на ценность для общества, и если не годится — подвергнуть остракизму.

— В каком же это смысле, Николай? Отрезать, что ли?

— Да нет, ты меня не понял. Просто не давать дуракам лезть в жизнь. А то они не то что жидомасонов придумают, а и еще что-нибудь похлеще.

Из этого разговора видно, что Николай Иванович довольно близко подошел к своей теории еще на ранних стадиях жизни. Но все же вас, конечно, интересует вопрос, как же это все произошло? Потому что мы люди маленькие. А маленькие люди хотят узнать одно: как стать богатым, счастливым, умным, красивым, здоровым, знатным, любимым и так далее. Особенно же это хочется узнать, когда сам понимаешь, что ты сам уже ни здоровым, ни красивым, ни богатым, ни знатным не будешь, что ты не любим и не счастлив. Это уж такой закон. Потому люди и любят биографии великих, что хотят понять, как эти счастливчики стали красавцами и богачами, как из прыщавых студентов получаются гении, из бедных сирот наследники престолов, а из гадких утят черные лебеди.

Смолоду мы все красивы, здоровы, счастливы и доподлинно знаем, что обязательно будем и богаты, и знатны, и знамениты, и где-то, в общем-то, бессмертны. Но потом каждая жизнь дает сбой — сперва один, маленький, потом побольше — и вот уже вместо Монте-Карло или Сан-Ремо ты сидишь в родной Медыни, а за окном ноябрь, льет дождь или сыплются пригоршнями листья в окно, и настроение такое, что то ли на индийский фильм сходить на 19.00, то ли сберкассу в Верее ограбить, а то ли пойти к другу и надраться синим антифризом до зеленых соплей. А назавтра прогулять, а потом уйти в глухой запой с парткомом, выговором, милицией и семейным разладом, которые все вместе вот так и выворачивают в сторону ту ослепительно ровную дорогу, которая вела тебя к богатству, славе и, в общем-то, к бессмертию. И ты уже снова покорно ходишь на работу, и где оно — то прямое, как стрела, шоссе, летящее к сияющим далям и теряющееся где-то там, где южные снежные горы встают у моря в безоблачной неоглядной дали?

Так вот, докладываю устно: Николай Иванович Кудельников до своей дошел мысли совершенно не случайно. Он как раз и то время читал «Капитал» Карла Маркса, второй том, который ему дали в нагрузку к книге «Водители фрегатов». Это в нашем книжном так остроумно додумались, чтобы давать книги «на вес». Или стой за Юлианом Семеновым в очереди, записывайся по ночам, или бери в нагрузку десять килограммов книг. Эту идею наша заведующая Федотова почерпнула из самой идеи макулатуры. Николай Иванович нашел такую систему очень удобной, потому что живут они от магазина рядом, и книги и ему носить недалеко.

В тот день Николай Иванович взял второй том «Капитала» и пошел получать новую жировку и платить за свет. Контора у нас за мостом, за висячим над ручьем магазином «Спортивный», к котором, кроме мотоциклетных шлемов и скалолазного оборудования, купить ничего невозможно, во дворе электроремонтного управления. Этот двор завален электрозапчастями, запущен до безобразия, уложен старыми покрышками, засыпан песком, зарос травой и имеет обувную помойку в углу — гору старых резиновых сапог и валенок. Есть и достопримечательности: во дворе стоит лавочка из сада купца Уськова с отбитой чугунной спинкой, и еще висит на заборе прикрученный двойной электрической проволокой в хлорвиниловой изоляции огромный умывальник без крышки — медный, литой и старинный. Его используют электрики для мытья рук перед тем, как сесть играть в домино. В углу двора лежит сломанная, обглоданная до остова автомашина «Запорожец» «ЗАЗ-965», «горбатый», который находится в вечной починке у заместителя начальника механизированной колонны Донова и который по старому анекдоту есть бо́льший позор для семьи, чем беременная восьмиклассница. А еще гуляет по двору коза Шулейка, привязанная к металлическому колу.

Коза бегает и пасется ровно по кругу, вытянувшись на всю длину веревки, и таким образом она вытоптала и выжрала ровную окружность, прочерченную, словно по циркулю. Таких кругов вообще наберется по Медыни довольно много, они сплетаются, пересекаются, ложатся друг на друга, и если посмотреть из космоса, то можно подумать (не зная обстоятельств нашей сельской жизни), что это мы подаем внеземным цивилизациям сложные знаки, имеющие для посвященных важный и значительный смысл.

Держась этих мыслей. Николай Иванович и пошел во двор, зажав под мышкой второй том «Капитала», как вдруг служащая электросвета Пузырева выскочила на крыльцо, замахала на него руками, закричала, что «в универмаге дают детский дефицит» и что: «она сейчас». Николай Иванович попробовал ее остановить, но она вдруг заорала с порога:

— У меня обед! Я, что ли, виновата, что у меня детя́м не в чем ходить? — и с этими словами кинулась со двора.

Николай Иванович сел на скамейку, задумался и открыл второй том «Капитала» на слове «эксплуатация». И вот тут-то, сидя на скамейке, выкраденной из сада купца Уськова, и глядя в блестевший на солнце умывальник, Николай Иванович понял, что он близок к разгадке тайны мира. Тут-то, видимо, и произошел с ним солнечный удар, озарение, то, что древние индийцы называли «сатори». Он встал, сорванный со скамейки неведомой силой, поднял с земли палку и остановился подле песка, около которого бегала и оглашенно блеяла коза Шулейка.

Не знаю, осознал ли он в тот миг, что становится вровень с гениями античности и Возрождения? Осознал ли он в тот момент, что откровение было ему сниспослано в виде служащей Пузыревой, спешащей за детским дефицитом, козы, бегающей по кругу, и медного умывальника, неистово блестевшего на солнце? Скорее всего нет. Но, держа под мышкой второй том «Капитала», Николай Иванович нетвердой походкой подошел к куче песка и начертал на нем железной рукой пророка: «СРЕДИ ВСЕХ ПОРАБОЩЕНИЙ МИРА САМОЕ СТРАШНОЕ ЕСТЬ ПОРАБОЩЕНИЕ МУЖЧИНОЙ ЖЕНЩИНЫ, ДОСТИГНУТОЕ ЧЕРЕЗ КОВАРСТВО ЭМАНСИПАЦИИ!»

Ах, я не стану цитировать здесь того, что теперь проходят во всех школах мира, на тему чего написаны и защищены сотни диссертаций, и что имеет для своего изучения и толкования науку куделистику. Скажу главное. В тот полуденный час Николаю Ивановичу Кудельникову явилась высшая мысль века: во всех несчастьях мира виновато равноправие мужчины и женщины, поставившее их в рабское положение и заставившее работать наравне с мужиками. Как молния пролетела перед ним готовая программа действия: немедленно снова сделать женщин зависимыми, освободить их, порабощая; спасти женщин от равноправия. И, как божественный пламень, прочертился над ним лозунг: «Через рабство к свободе!»

От перенапряжения сил Николай Иванович даже снова сел на лавку купца Уськова. Мысль работала гигантскими скачками… «Равенство позволяет мужчинам эксплуатировать женщин»… «мужчины сумели включить в мировой труд слабую половину человечества, заставить их работать, обставив это как победу слабого пола»… «женщина не может отказаться от материнства, а равноправие добавило к этому еще и небывалый тяжкий труд, который раньше ложился на плечи мужчин…», «обманув доверчивых и слабых женщин через эмансипацию, мужики заставили их по своей воле взять половину своей работы»…

И теперь еще есть голоса, которые твердят нам, что и до Кудельникова были люди, догадывающиеся о тайных пружинах «муже-масонского затвора». Называют книгу Юдифь Ждиль «Порабощенное сердце» (Нью-Йорк, 1988), серию статей журналистки Е. Лосото в «Комсомольской правде» (см.). Но тут я скажу — это все были вопли рабынь, выкрикнутые как бы изнутри кошмарного труда, в пучину которого их повергли изверги-мужики и о котором теперь, конечно, и помыслить невозможно. Однако это все не было системой, научным мировоззрением.

Кудельников потому велик, что понял ключевой механизм несправедливости. До него конфликты искали в цвете кожи, национальности, в классах, в религиях. Он первый осознал, что все это мелочи на фоне главного различия: он понял, что есть два пола, и, стало быть, между ними всегда будет борьба.

Женщина может то, чего не может ни один мужчина мира, — она может рожать детей. На этом строится паритет, равноправие сил: женщина рожает, мужчина берет на себя заботу о хлебе насущном. Женщина внешне зависима, но внутренне свободна: она не должна работать вне дома. И только в XX веке тайные пружины мира были сломаны, и мужчины руками женщин-суфражисток, этих агентов мирового маскулинизма, поработили женщин. К чести большинства женщин надо признаться, что они боролись за свое рабство, но где им было победить, им, домашним, тихим, нежным; любовницам, матерям и женам — когда против них выступали дикие и грубые суфражистки, за спиной которых стоял масонский заговор мужиков.

Не стану утомлять читателей историей вопроса, который блестяще разработан Николаем Ивановичем Кудельниковым в его так называемом «Втором послании к женщинам Медыни» (тетр. 7, хран. 12-X. Отдел редких рукописей ВГБИЛ). Главный вывод работы: равноправие победило, поставив женщин в положение эксплуатируемого пола. Начали появляться странные фигуры женщин-директоров, женщин-космонавтов, инженеров или строителей железных дорог, кайлом и лопатой, молотом и ломом в желтых жилетах на железнодорожном полотне отстаивавших свое право на равный труд с мужчинами. Интересующихся историей порабощения отсылаю к «Кудельниковскому историческому архиву» (Ленинград, Публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина, Й6-ят).

Николай Иванович осознал все это в один миг, он словно заглянул в пропасть, словно упал в кипящую воду. Ему надо было немедленно поделиться своим открытием. Он вскочил со скамейки купца Уськова и стремглав кинулся туда, куда во всякое счастливое и горестное время бросается советский мужик, — к жене. Он пробежал, задыхаясь, целую улицу и еще издалека услышал запах горелого лука, который Нина Васильевна пережарила для заправки к борщу. Он не придал этому значения, и напрасно, потому что сгоревший лук привел его супругу в крайне раздраженное настроение.

Всклокоченный и потный предтеча новой сексуальной революции, Николай Иванович Кудельников вбежал в калитку, заставив собаку, добрейшего Троллейбуса, бегавшего на цепи вдоль проволоки, броситься на хозяина и разорвать на нем штанину; но он не обратил на это ни малейшего внимания. Он ворвался в кухню, где распаренная Нина Васильевна одна боролась с заправкой для борща.

— Я понял! — закричал Николай Иванович с порога. — Я понял! Во всем виноваты сами бабы!

Нина Васильевна побледнела и вышла на террасу. Она давно, да собственно, она всегда ждала от своего мужа какой-нибудь выходки. Но все же не этого и не в такой момент!

— Взял жировку? — спросила она хрипло и спокойно. И словно далекий рокот грома прокатился над Медынью, и на крышу террасы упали первые капли дождя. Но ничего этого не заметил Николай Иванович.

— Да нет, — сказал он. — Эта дура Пузырева убежала за дефицитом.

— За каким? — спросила супруга.

— Понятия не имею, — ответил Николай Иванович.

Все это как-то ослепило Нину Васильевну: и невзятая жировка, и «дура», и что во всем, оказывается, виноваты женщины. Но более всего то, что супруг ее не узнал даже толком, какой дефицит дают в универмаге. Этого она не вынесла и, не дожидаясь объяснений, вдруг сильно трахнула по голове Николая Ивановича скалкой, и он без чувств упал на пол.

Ничто не извиняет жену гения! Ни то, как заливалась она потом горючими слезами над распростертым телом Кудельникова, ни ее на весь мир знаменитое выступление в защиту мужа в Гаагском международном суде, ни ее деятельность по спасению женщин-сирот, ни Нобелевская премия мира. Не имела она права так поступать! Но все, что делается, делается к лучшему. Когда на кухне, уже весь облепленный мухами и осами Кудельннков (потому что в панике Нина Васильевна облила его не водой, а клубничным горячим компотом), когда клейкий Кудельников оторвал голову от пола, с тем звуком, с которым сходит с кожи перцовый пластырь, он произнес слова, которые сегодня вы найдете на упаковках с презервативами и на пачках сигарет, вынесенными на первые полосы газет и уложенными в капсулы посланий потомкам. Он сказал два слова: «РУКАМИ ЖЕНЩИН!»

Потому что в мгновение удара скалкой он понял: порабощение как пришло, так должно и уйти. Бороться против равноправия должны не мужчины. Только мощное женское движение может сломать равноправие.

И опять-таки не стану повторять задов истории. Вы знаете, конечно, что далеко не везде удалось уничтожить эмансипацию без кровавой борьбы. У всех на памяти Гарлемское восстание женщин, залившее Нью-Йорк мужской кровью. Все помнят многомесячные моратории на половые контакты, к которому были вынуждены прибегнуть женщины Восточной Европы, чтобы сломать сопротивление мужчин. Все помнят, как героически повели себя тут проститутки, отказавшиеся в знак поддержки от своей профессиональной деятельности, терпящие баснословные материальные убытки, но так и не ставшие сексуальными штрейкбрехерами своего пола. Все помнят первую за тысячелетнюю историю вспышку гомосексуализма в Японии и СССР. Не буду описывать погромы фирм, пытавшихся использовать половой мораторий и нажиться на мастурбаторах. Ужасная судьба генерального директора «Секс-опиньон» в Париже на Пляс де Голль, насмерть зацелованного толпой озверевших женщин, стала грозным предупреждением всем предателям и коллаборационисткам.