Чешуйки облупившейся краски покалывали перекинутую через оконную раму ногу. Парень поболтал ею, цепляя пяткой потрепанный временем силикатный кирпич стены. Не идет сегодня в голову наука. За окном июнь, жара, небо в кои-то веки очистилось от постоянной пелены облаков. В Н-ске почему-то всегда облачно, это раздражало. Нет, ну правда, это ведь не Лондон. А облачно постоянно, за год ясные дни можно по пальцам пересчитать. Сегодня вдруг прояснилось. Он так стосковался по солнцу, что полез читать конспект на подоконник, и теперь сидел, вытянув на нем одну ногу и свесив наружу другую. С пятого этажа хорошо было видно зеленый город. Жарко, солнечно, красиво.

Если бы не сессия. Завтра экзамен по ТФКП — теории функций комплексной переменной. Ни черта он в ней не смыслит, даже название маловразумительное. С тем же успехом можно расшифровать как «тантрический фестиваль крабовых палочек», еще неизвестно, что звучит загадочнее. Да и черт с ним. На тройбан наскребет даже по крабовым палочкам. Зато потом лето. Домой к родителям. Там солнца не в пример больше.

Парень вздохнул, закрыл тетрадь с конспектами и окунулся в уже ставшую непривычной синь над головой.

Хорошо. Оказывается, он очень соскучился по чистому небу. Глубокое, вечное, неизменное. В него можно нырять как в море, оно мягкое и теплое, кажется, даже немного покачивает на ласковых волнах. Убаюкивает, радуется тебе, обнимает и зовет. В нем так спокойно, нет забот и тревог. Оттолкнись, окунись, лети… Исчезнут проблемы и дрязги, экзамены и зачеты, даже вес пропадет… останется только ощущение легкости и воздушности… только голубое, бездонное…

Если правильно встать, то можно было спокойно покурить. Правда, прихоти ветра иногда швыряли сигаретный дым в лицо, но это лучше, чем то тут, то там натыкаться на злые голубые клочки наверху. Так и лезет, тварь, изо всех щелей. Зазеваешься — на тебе горстью синевы через окно. Или в дверном проеме. Или просто из-за крыши плеснет. Нет, лучше смотреть в уголок курилки и не вертеть головой. Жаль, с некоторых пор запрещено курить близко к входам в больницу. Возле приемного покоя скорой помощи широкий низкий козырек — закрывает почти всю гадину над головой. А тут, под наспех сооруженным в угоду последним законам навесиком курилки, приходится утыкаться в угол.

Он еще раз глубоко затянулся. Почти докурил. Потом в здание идти. Черт бы побрал этих законотворцев, теперь каждый перекур будет испытанием, пока опять облачность не вернется. Бегать под этой пакостью от блока к курилке и обратно. В обычное время он любил свою работу — старший врач смены на подстанции скорой помощи.

В обычное время.

Он еще раз глубоко затянулся, швырнул бычок в урну и, глубоко затолкав руки в карманы халата, торопливо зашагал к входу в приемный покой. Главное смотреть под ноги. На свою тень и трещины в асфальте. Не далеко. Вот уже тень от бетонного козырька, будто щит прикрыл. Даже дышать полегче. Вверх по асфальтовому въезду и в двери. Подальше от лазурной бестии.

Ей хотелось летать. Может, даже она и летела, просто другие не замечали. Ну, в смысле, нельзя ведь глядя на человека понять, как сильно давит он ногами на асфальт, правда? А вдруг она почти невесомая, просто для виду цепляется туфельками за серую поверхность, чтоб людей не шокировать. А захотела бы — оттолкнулась и ввысь. Она недавно узнала, что для полета людям не нужны крылья. Нужно гораздо меньше и в то же время намного, намного больше.

Просто нужен… он.

Эти руки, волосы, голос, запах. Эти морщинки возле носа и глаз — почти незаметные, но не для нее. В них пряталась улыбка, которую она так…

Любила.

Она любила, и это поднимала в воздух сильнее, чем крылья. Глуповатая беспричинная улыбка не сходила с губ, но с этим ничего не получалось сделать. Хотелось спешить, бежать, лететь к нему. Два квартала и еще один дом, а в следующем он. Вместе весь день, всю ночь, потом еще полдня. А потом, наверное, вся жизнь…

Она шагала улыбаясь, иногда запрокидывая голову в небо. Такое ясное сегодня, без надоедливой мешанины облаков. Такое же ясное, как она, как ее жизнь, вдруг ставшая яркой и счастливой. Как мало надо и как много — любить и быть любимой.

Редкие прохожие, похоже, удивлялись торопливо шагающей девушке с глуповатой улыбкой на лице, но неуверенно улыбались в ответ. Зеленый замигал, но она не стала перебегать дорогу на последних секундах — она спешит к нему, но не так. Не урвать последнюю кроху, нет. Пусть все будет правильно. Она переждет красный и пойдет гордо и весело, навстречу счастью. Надо просто немного подождать, покачаться с пятки на носочек, обнять себя руками — потому что, кажется, счастье так переполняет ее, что можно просто лопнуть, как воздушный шарик.

Она снова подняла голову и посмотрела в небо — такое ясное и чистое сегодня. Коренная горожанка, девушка давно привыкла к местным причудам погоды, но все равно любила эти редкие ясные дни. Небо сегодня было теплым и добрым, чистым и зовущим. Будто знало, что у нее впереди полная радости жизнь, будто радовалось за нее и даже торопило навстречу этой радости. «Все будет хорошо, — шептало оно, — все будет правильно, иди смело…» Она улыбалась ему…

Диспетчер, светловолосая Лиза, приветливо улыбалась ему.

— Смурной ты сегодня какой-то. Не выспался?

— Голова болит, — соврал он.

Не портить же день человеку, Лиза женщина милая, молодая, жизнерадостная. Ни к чему говорить, что с самого утра он ждет. Ждет, когда старый телефон на стойке перед ней взорвется трелями, которые означали только одно — началось. Он и в обычные дни частенько трезвонил, этот кусок дешевого пластика. Пиликал противным голосом, а потом сообщал Лизе, что где-то с кем-то опять случилось что-то плохое. Но в обычные дни его вопли были какими-то будничными и привычными. Рутинный выезд, таблеточки-укольчики, рутинный возврат. Иногда новый жилец в стационар.

В обычные дни.

Сегодня привычный аппарат казался затаившимся хищным зверёнышем, грозным эмиссаром чуждой бесчувственной силы. Сегодня его крик будет требовательным и злобным. Каждый раз в такие дни звонок телефона заставлял его вздрагивать. Так, наверное, вздрагивали в темные века крестьяне в своих запертых на засовы домах темными ночами, слыша злобный, леденящий душу вой. Нет, не волки — эти ребята из костей и мяса, они понятны и не так страшны.

В такие дни телефонные трели заставляли его вспомнить тоскливый вой баньши, безумный хохот козодоев, стоны призраков в стенах древних замков и прочие средневековые страшилки.

В такие дни эти леденящие, в общем-то, душу вещи казались смешными по сравнению с холодным требовательным криком белого пластикового зверька.

— Колян, с тебя следующая, — резюмировал золотисто-рыжий худой подросток, глядя, как из коричневой полторашки в одноразовый стаканчик капают последние пенные капли.

— Скупнусь сначала, потом все равно до ларька вместе пойдем. Там и куплю. — не стал возражать паренек по имени Колян и закинул пустую тару в кусты. Он был не намного упитаннее рыжего друга, но шире в плечах. Третий, черноволосый низенький крепыш с мощными, удивительно волосатыми для своего возраста ногами, молча подхватил свой стаканчик и жадно припал к напитку.

— Уф, хорошо! — крякнул он. — Жара сегодня, не продохнуть. Хорошо хоть речка есть. И пиво.

— Пиво в любую погоду хорошо, если хорошее, — рассудительно заметил рыжий.

— Тоже верно, — согласился крепыш и вальяжно раскинулся на песке, упершись локтем. Они переглянулись и заулыбались спонтанной кинематографичности диалога.

— Пятый год у вас тут живу, а погоду вашу понять не могу. Облака и облака всегда. Не люблю я так, по солнцу скучаю. Хорошо сегодня.

— Погода как погода. Привыкнуть уж должен.

— Привыкну, — вздохнул крепыш. — Куда я теперь денусь, раз мать тут.

Какое-то время пили пиво молча, в тишине, слушая ленивый речной прибой, щурясь от жаркого летнего солнца. Река была небольшой и, несмотря на постоянную облачность, теплой. Народу в середине рабочего дня немного, в основном группки такой же, как они, молодежи, пришедшие порадоваться редкому солнечному деньку и немного позагорать под легкие алкогольные.

— Пошли в воду, — Колян воткнул полупустой стаканчик в песок, — сполоснемся и до ларька.

— Только я недолго потом, — предупредил, вставая, крепыш. — Матери по дому пойду помогать.

— Вечером выбирайся, не пропадай, — рыжий первым умчался в воду, веером разбрасывая брызги. Остальные пошлепали вслед.

Сначала побултыхались по грудь в воде, смывая песок, потом рванули наперегонки в глубину. Черноволосый, как всегда, легко вырвался вперед. Он даже не греб особо ногами, мощных движений рук, словно лезвия без плеска уходивших в воду, вполне хватало, чтоб на короткой дистанции обогнать долговязых, но еще по-юношески нескладных друзей.

— Тьфу, ихтиандр хренов, — беззлобно плюнул вдогонку рыжий. — Жми назад давай, а то без тебя все выпьем.

Крепыш еще какое-то время резал воду, словно скутер, наслаждаясь теплом воды и силой молодых, но уже мощных мышц. Потом развернулся, лег на спину и не спеша двинулся обратно. Волны приятно покачивали его, солнце пригревало живот и грудь.

Плавать его никто не учил, отец… в общем некому было. Они пятый год как переехали с Кавказа в Н-ск с матерью, так и живут пока с ней вдвоем. Может, мать и найдет себе кого, он был не против. А плавать он сам научился, как-то само вышло. Зашел в воду поглубже — и поплыл. Так, как по телеку видел. Кролем. Это он потом в интернете вычитал, что это называется кроль. А позже выяснил, что если набрать в легкие воздуха побольше, то вода держит его и лежа на спине — остается только лениво шевелить ногами, и вот ты уже плывешь. Помогать руками пока не хотелось, хотелось вот так лениво плыть к берегу, впитывать солнечное тепло и смотреть в небо.

Он до сих пор скучал по нему, хотя и правда, должен бы привыкнуть за пять лет. Особенность Н-ска — постоянная облачность. Эксперименты, что ли, над ними тут ставят. Погодная установка какая, а что. Местные даже внимания не обращают, привыкли. Погода как погода, в Лондоне тоже, говорят, туманы постоянно. В Питере солнца мало. Вот и в Н-ске так.

— Давай шустрее, Мага! — это Колян. Ничего подождут. Ребята тут хорошие, хоть он и опасался сначала, что с местными будут проблемы. Но Н-ск оказался городом добрым, приняли его не без трений, но нормально. Несколько фингалов и разбитых носов (один как раз Коляна) в счет не шли. И Мага тоже не обидное прозвище, а обычное сокращение от имени. С тем же успехом Колян может на «Коляна» обижаться.

Он не спеша плыл к берегу, глядя в лазурную глубину, и думал, что тут все-таки хорошо. Мать найдет себе кого-то, ему вроде как тоже кое-что улыбается. Кое-кто. Все будет хорошо. А к облачности он привыкнет, тем более, что бывают и тут такие вот ясные теплые дни, когда привычное синее небо смотрит на тебя. Будто это совсем не волны покачивают тебя, а оно, небо, качает в ладонях и ласково шепчет: «Ну как ты тут, соскучился? Не грусти все будет хорошо…» Укачивает, убаюкивает и зовет нырнуть и искупаться в нем, будто в теплой ласковой реке…

Кружку давно пора бы помыть, отстраненно подумал он, заливая кипятком башенку из кубиков рафинада и две ложки растворимого кофе. Неудобно уже, белые стенки стали коричневыми. С другой стороны, кто ему в кружку-то смотрит.

Ординаторская была небольшой, но уютной. Сегодня, впрочем, он будет пить кофе в коридоре, там, где окон поменьше. Можно, конечно, сесть спиной к окну. Тогда спину и затылок приятно грело летнее солнце. Но кроме солнца в спину смотрело еще и… это. Ощущение буравящего спину недоброго взгляда превращало и без того не сильно вкусный напиток в откровенную дрянь. Будто воды из лужи черпанул. В коридоре тоже были окна, но можно было отойти в дальний конец и любоваться ярким солнцем, разлитым по потертому линолеуму и выцветшей краске стен. Без опаски нарваться на лазурные проблески в окнах.

Он догадывался, что выглядит в такие дни немного странно. Взгляд в пол, стремление в любом помещении встать спиной к окнам, нежелание выходить на улицу, торопливость почти паническая, если все же пришлось выйти. Сердобольная Лиза советовала таблетки и отдых. Молодежь втихомолку потешалась. Это не страшно, привычно.

Пугали искры понимания в глазах пожилых. Понимание, сочувствие, вперемешку с равнодушием. Они догадывались, хотя бы смутно, хотя бы подсознательно. Не все, не постоянно, но иногда в их взглядах мелькало что-то. Нельзя дожить до седых волос в Н-ске и не понять, что происходит.

Но их пронесло. Не тронуло. И они предпочитают молчать и верить в совпадения. Большинство, наверное, просто убедило себя, что в Н-ске всё как обычно. Ну, погода чудит, тоже мне новость. В конце концов, ничего необычного не происходит. Все в рамках статистики и допустимых погрешностей. Он отхлебнул переслащенного кофе. Все в рамках разумного. Несчастные случаи с трагическим исходом.

Чтоб понять, что происходит, нужно посмотреть ему в лицо, окунуться, нырнуть… и вырваться в последний миг. Очнуться, услышав крик, рвануть руль, уходя от неизбежного. Неизбежного удара, звона, хруста, боли в грудной клетке и разбитом лице, в руке. В сердце. Потому что среди мешанины ломаного пластика и битого стекла, крови, осколков и обломков — он уже знал, что не успел. Уже жалел… Нет, не о том, что не успел уйти от удара. О том, что успел вывести из-под удара себя. Лучше бы вместе с ней, сразу…

Вынырнуть из потока воспоминаний его заставил звон — звякала ложечка в кружке с кофе. Дрожали руки.

Асфальт ровно шуршал под колесами, ярко светило летнее солнце, они были молоды и все еще безумно любили друг друга. А главное, вчера они точно узнали, что теперь их трое. Такое знаменательное событие в жизни молодой семьи решено было отметить пикником на природе, умеренным возлиянием легкого алкоголя (для нее, он-то за рулем) и неумеренным поеданием закусок средней степени тяжести (и вот тут он свое наверстает). Легкомысленная клетчатая юбочка и почти невесомая блузка жены предполагали не только гастрономическое наслаждение. Сейчас она закинула длинные босые ноги на приборную панель и хохотала над какой-то его незамысловатой шуткой. Юбочка совсем уж вызывающе сползла вверх, навевая мысли о том, что в лесок можно свернуть хоть сейчас.

Он любовался женой, стараясь не отвлекаться от дороги, и тоже улыбался. Немудреной шутке, ее смеху, редкому солнечному дню, собственным мыслям. И тому теплому, большому ощущению правильности всего происходящего, ощущению тихого семейного счастья, которое, будто большой, пушистый и ленивый рыжий кот, свернулось клубком в груди и сонно урчало, сжимая сердце мягкими лапами.

Лесок кончился, дорога нырнула вниз, спускаясь с холма, на котором стоял Н-ск, а впереди распахнулось небо — до самого горизонта. Из-за того, что машина пошла вниз, у водителя возникло ощущение, что он падает в эту шикарную густую синеву летнего неба. Почти летит в нем, не чувствуя веса, ощущая только легкость полета и то самое тихое счастье. Это завораживало, затягивало и звало лететь дальше, падать в безбрежную высь, словно птица… Даже звуки — ее смех, шелест шин, урчание двигателя и свиста ветра в приоткрытом окне — все отошло на задний план и превратилось в легкое неслышное жужжание…

Пока сквозь этот белый шум, словно тупая зазубренная игла сквозь нежную кожу, не прорезался крик. Точнее, это был уже не крик, кричала она, наверное, до этого. Обеспокоенно говорила что-то, теребила, боясь схватиться за руль, звала по имени и просто истошно кричала. Но это все тонуло в белом шуме, в глубине неба. То, что вырвало его из забытья, уже не было криком, это был тоскливый вой, лишенный остатков человеческого, вой животного, уже увидевшего свою смерть, знавшего, что почти мертво, но еще способного кричать.

Всю оставшуюся жизнь этот звук будет преследовать его в снах, от которых он будет просыпаться, хрипя и царапая грудную клетку, весь в холодном поту. Рыжий сонный кот внутри превратится в ободранное запаршивевшее злобное существо, в теплых (когда-то) лапах которого, как выяснилось, прячутся обломанные и грязные, но очень длинные и острые когти. Боль в сердце первое время будет настолько реальной и сильной, что мужчина будет удивляться его способности продолжать биться даже в этих крючковатых, острых когтях.

В ту секунду вой вырвал его из полета в безбрежной синеве и позволил увидеть в нескольких метрах впереди стремительно приближающиеся аварийные огни стоящей на обочине фуры. Машина шла ровно в нее, он успел заметить перекошенное от ужаса лицо мужчины, скатывавшегося спиной вперед в кювет, успел нажать на тормоза и выкрутить руль.

Так, под бесполезный визг тормозов и навечно въевшийся в мозг вой жены и закончилась его жизнь. Потому что то, что было после, было больше похоже на блуждание по какому-то лимбу, бессмысленную послежизнь, в которой он просто застрял навечно, без возможности что-то изменить. Был страшный удар, рывок, сухой стеклянный звон, скрежет рвущегося металла, хруст сминаемого пластика и еще чего-то влажного. И тишина, заполненная поскрипыванием, шипением, шорохом и еле слышными, какими-то бабьими причитаниями мужчины снаружи.

Он висел на ремне безопасности и силился вдохнуть смятой грудной клеткой, страшно болело разбитое об руль лицо, сломанная, похоже, в нескольких местах рука. Правая нога, кажется, тоже была сломана. Краем глаза он видел справа, там, где только что сидела его беременная жена, помятый нижний край полуприцепа, с которого ударом соскоблило белую краску.

Несмотря на свое состояние, он прекрасно понимал, что произошло. Он успел уйти от удара только частично, вместо того чтоб нырнуть под высоко сидящий полуприцеп всем корпусом, он сумел вывернуть и врезаться только правой стороной. Бампер фуры смяло, нижний край кузова причесал капот, срезал правую стойку и смял правую часть крыши его машины вплоть до самой спинки пассажирского сидения, а может, и дальше. Его жену просто обезглавило в долю секунды, и это могло бы быть утешением, если бы не вой, который до сих пор стоял в ушах. Его ребенок, маленький эмбрион, которого пока даже нельзя было предположить в теле молодой красавицы жены, сейчас, наверное, дожигал последние остатки кислорода, полученные от уже мертвого тела матери. Доживал последние секунды своей преступно короткой жизни.

Наверное, мужчина мог найти в себе силы повернуть голову и посмотреть на жену, но предпочел потерять сознание. За что корил себя всю оставшуюся жизнь. Больше никогда он не видел ее, потому что во время ее похорон он лежал в реанимации Н-ской больницы. Той самой, на подстанции скорой помощи которой работал старшим врачом смены.

Кофе безнадежно остыло, но это его не расстроило — все равно пить больше не хотелось. Не получалось унять дрожь в руках, и звякающая ложечка действовала на нервы. Хотелось вылить кофе в раковину, но для этого требовалось зайти в ординаторскую, а значит, снова рисковать случайным взглядом в окно. Взглядом, который мог нарваться на ответный взгляд злобной ненавидящей твари над городом.

Когда он снова начал ходить, солнечные дни уже давно закончились, их и бывало-то один-два на месяцы полупрозрачной облачной пелены над городом. Так что он почти забыл тот полет в синей глубине. Заснул за рулем — такое мнение прочно утвердилось в умах горожан. Всякое в жизни бывает, наши соболезнования, такая молодая, жить да жить…

Он терпел и держался, кивал и молчал. И выл по ночам в подушку, всерьез подумывая о самоубийстве. Зазевался, уснул, убил их… Идиот, мразь, тварь…

А потом пелена в очередной раз расступилась, открывая безоблачное голубое небо, и он чуть не умер от дикого заряда злобы и ненависти, который врезался в него, стоило лишь взглянуть в эту синеву, выходя из подъезда.

МОЙ!! УШЕЛ!! СБЕЖАЛ!!! МОЙ! ВЕРНИСЬ!!

МОЙ! ОТДАЙ! НЕТВОЁ!!! МОЁ! ВЕРНИ!! МОЁ!!

ОТДАЙОТДАЙОТДАЙ!!!

Он шарахнулся и упал на ступени у подъезда, зажмурился — и это, наверное, его спасло. Измученное сердце не выдержало бы долго этого потока голодной нечеловеческой ненависти. В тот день он не пошел на работу, отзвонился, отговорился недомоганием. Задернул шторы во всем доме, еще раз случайно зацепившись взглядом за клочок синевы.

МОЁМОЁВЕРНИ!!!

В тот раз ясное небо держалось два дня. Два дня он сидел дома в сумраке, пил горький кофе без сахара и вспоминал, вспоминал, вспоминал.

Ему было проще, чем кому бы то ни было — он видел их всех, разбившихся, утонувших, попавших под машину, наглотавшихся таблеток и просто умерших от сердечного приступа. Никто не связывал это с ясными днями, зачем? Как и в любом другом городе, в Н-ске хватало и несчастных случаев и суицидов. Просто небольшие пики, легкая зависимость от погоды, велика новость. Несчастные случаи происходили не чаще, чем везде, просто в дни ясного неба…

Всегда были смерти. Трое-четверо, иногда больше, иногда меньше. В лучшем случае они умирали по дороге в больницу. Наши соболезнования, такие молодые, жить да жить…

Он не знал, что это и почему оно нависло именно над их городом, но теперь лучше понимал эти неудачные для скорой помощи дни. Тварь была осторожна и изобретательна, мало кому приходило в голову как-то связать безоблачное синее небо и несколько несчастных случаев с трагическим исходом. Большинство радовалось солнцу и синеве, ничем не рискуя.

Он замечал, что оно больше любило молодых, перспективных, счастливых. Были и инфаркты и инсульты у пожилых, но многие выживали — видимо, стариками тварь брезговала. Не нравился вкус?

Тишину залитого больничного коридора прорезала телефонная трель — белый пластиковый зверёныш на столе у Лизы торжественно и истерично возвещал о первой жертве безоблачному городскому Молоху. Кружка выпала из дрожащих пальцев и покатилась, звеня ложечкой, разливая коричневую жидкость по линолеуму.

— Скорая помощь, что случилось? — услышал он диспетчера.

— Адрес, — после ответа с того конца провода, привычный голос молодой и жизнерадостной Лизы лязгнул как затвор автомата.

— Дышит? Не перемещать, не трогать, ждите, уже выехали, — и тут же, под сухой щелчок брошенной трубки, звонко и тревожно на весь блок:

— Леша, реанимацию к общаге физфака БЫСТРО! Парень выпал из окна, пятый этаж!!

Он закрыл глаза, слушая топот ног, рев движка и вой сирен за окном. Он был не единственным врачом в их скорой, Леша хороший спец и знает свою работу, не раз спасал жизни. Лиза молодец, что послала его, помнит, девочка, о бзиках старшего врача. Но сегодня это не поможет, будут еще вызовы, он тоже нырнет в душное нутро микроавтобуса и помчится под вой сирен по сонным улицам Н-ска. Будет до последнего пытаться вырвать очередную жертву из бездонной лазурной пасти…

Но оно не отдаст. Оно никогда не отдает свое. На его памяти оно ошиблось только один раз. И этот один раз сейчас затравленно стоит в конце больничного коридора и тоскливо смотрит на лужу разлитого кофе с блестящей ложечкой в середине.

Н-ск, обрывки разговоров:

— Варежку завали, понял?!

— Колян все, харэ.

— А чо он несёт?

— Да ладно, хорош, говорю. Не для этого собрались.

— Колян, ты это, я не в том смысле… Просто ну как так-то, вы ж рядом были…

— И чо рядом?! Мага плавает лучше, чем мы оба, вместе взятые! Мы думали — прикалывается, нырнул и угорает. Пока дошло…

— Ты башку включай, Лёх, когда чё-то говоришь. Колян чуть сам не утонул, пока за Магой ныряли.

— Да вода ж мутная, не видно ни хера! Когда наткнулись… мы ж откачивали! И скоряки!

— Да скоряки отжались… Тот с сединой сам посинел, пока откачивал. Я думал, рядом сейчас ляжет. Чуть ребра Маге не переломал.

— Ладно, давайте, что ли…

— Да, за Магу, пацаны. Не чокаясь…

— Слыхала про Маринку-то? Кошмар какой…

— Ой, ужас. Под грузовик говорят?

— Да, сразу насмерть.

— Ооой… А как так-то? Неужто сама…

— Ну да, ты что. Нет, она, конечно, с придурью была, прости господи, наивная. Летящая, как мой балбес говорит. Но не настолько уж.

— Да и с парнем ее этим у них, вроде все хорошо было. Я слыхала, он ей предложение сделал?

— Накануне, говорят, да. Ходит сейчас — лица нет. Говорит, ко мне бежала, наверное, спешила.

— Ой, молодежь. Ветер в голове.

— Нельзя так про нее… теперь-то.

— И то правда. Земля пухом.

— Беда-то какая матери. Молодая ведь совсем, жить да жить…

— А что, экзамен не начался еще, что ли?

— Ларис, ты хоть иногда от своих ногтей отрываешься?

— Чего?

— Перенесли экзамен на понедельник, траур на факультете.

— Ни фига себе. Чо случилось-то?

— Сашка из второй группы умер. Из окна общаги то ли выпал, то ли прыгнул.

— Серье-е-езно… Типа суицид, что ли?

— Да не знает никто, записки, говорят нет, только конспекты на подоконнике.

— По ТФКП? Ой, я чуть сама…

— Дура ты, Ларис. Сама.

Он стоял у окна и смотрел в потемневшее небо.

Город, словно устав от непривычной солнечной жары, кутался в тяжелое войлочное одеяло дождевых облаков, наползавших с северо-запада. Ночью ему станет жарко под толстым сизым пологом. Пот выступит на стенах домов и асфальте дорог, тротуаров, площадей, на металле и шифере крыш. Сначала отдельными крупными каплями, потом частым бисером, и, наконец, ручьями и струями, бегущими по водосточным трубам и канавам, город будет смывать с себя удушливую пыль очередного жертвоприношения.

Смывать и забывать.

А ему останется только бродить по улицам, паркам, скверам и рынкам Н-ска и собирать обрывки разговоров, обмолвки и сплетни. Имена.

Мага.

Маринка.

Сашка.

Словно мёртвые бабочки, приколотые к подушечкам блестящими булавками, эти имена теперь составляли его жутковатую тайную коллекцию.

Ксанка.

Асель.

Никитон.

София.

Толик.

Десятки имен, забыть которые он не смог бы, даже если захотел. Потому что тогда придется забыть то, первое. С которого началась его страшная коллекция. Ее имя. И того, кому даже не успели имя придумать.

Он знал, что способ есть. Просто дождаться солнца, выйти на улицу и, не сопротивляясь, окунуться в ласковые объятия лазурного монстра над головой. Он не сомневался, что тварь примет его без промедления, даже, наверное, без злобы. Разве что пожурит ласково, как блудного сына. Ну где же ты был так долго…

А горожане потом будут разводить руками: ну да, ну да, такое горе, вот сердце и не выдержало, такой молодой, жить да жить.

Ему в который раз вспомнилась увиденная в интернете картинка, от которой мороз продрал его до костей: рыба-удильщик. Сияющий голубой огонёк в бездонной темноте глубинных слоев океана, манящий и обещающий безопасность, тепло, уют. И жуткие лезвия и шипы зубастой пасти где-то на грани видимости, жернова чудовищной машины-убийцы, чутко ожидающей доверчивых гостей.

Он пробовал говорить о своих догадках, но быстро понял, что это верный путь в дурку. Повезло, что ему спускали некоторые странности — еще бы, такое горе.

Предупреждать было бесполезно: как найти именно тех, кого выберет голодная тварь, среди тысяч ничего не подозревающих горожан?

Он пытался бороться сам, так как умел — бросаясь на каждый вызов, вытаскивая с того света, выкладываясь до потери сознания. Но жизни уходили как песок сквозь пальцы, бестия не отдавала тех, в кого уже запустила когти.

Даже если удавалось вытащить кого-то — всегда оказывалось, что это просто несчастный случай или обычный инфаркт. Никакой лазурной глубины, никаких ласковых объятий. Он быстро прекратил осторожные расспросы. Что бы он ни делал, как бы ни выкладывался, каждый ясный день заканчивался двумя-тремя безнадежными случаями.

Жатва. Жертвоприношение.

Он не знал, когда у него закончатся силы. Когда он выйдет на залитую солнцем улицу, чтобы окунуться в разом подобревшую синеву над головой. Он не знал, почему до сих пор не сделал это. Хотя нет. Знал. Потому что…

Мага.

Асель.

София.

Настя.

И она. Первая в его страшной коллекции. И то, чему еще не успели дать имя.

Он стоял у окна и смотрел в затянутое дождевыми облаками небо.

И первые капли ночного дождя бежали по его щекам.