Первое впечатление: он высокий, легкий и стройный. Красивый шаблонно и правильно — и чертами, и движениями. Только потом проступает: этот образцовый представитель обновленной расы еще и стар. Это пока не во внешности. Во взгляде, в пластике, в сухости пальцев, выкладывающих на стол мелкие предметы.

Очень трудно вбирать его взглядом, чутьем, внутренним «локатором» так, чтобы не попасться.

Матово-серый стандартный комбинезон, серо-пепельные пряди, небрежно схваченные у воротника непонятно чем. Жесткое, каменно-твердое что-то в очертании лица — нет, скорее кажется так, это каменное, холодное и сухое внутри.

— Вот, взгляните.

Тонкий светящийся контур, хрупкая старая вещь. Ее так трудно взять в руки, так трудно на нее смотреть и не выдавать волнения, что невольно сбиваешься на привычное, рабочее:

— Мое дело — рассказать, как все было? Я расскажу…

Первый снимок — это не я. Я его потом… позаимствовал, как ненужный. Когда его делали, я уже был, но сидел в другом месте и управлялся с совсем другой техникой, если ее можно так назвать. А это со станции, пробная картинка с какой-то ранней связи, зачем-то там понадобились все. И вот они — все. Потому и списал себе…

Вот эти трое не сыграли в истории, которую я хочу рассказать, значительной роли, хотя постоянно во всем участвовали. Дама на последнем десятке лет — главный санитарный врач. Субъект со скверным выражением лица — главный энергетик, и поверьте, что здесь он сильно постарался быть официально-бесстрастным. Вот эта особа, с буйными кудрями и многочисленными заколками — наш планетолог, и ничего милого на самом деле в ней не было, как и в планете.

За ней — приятный гражданин со знаками различия охранителя первого ранга — старший по безопасности. Его мы убили. Потом.

Про тех, что дальше, я буду рассказывать много. Или они про меня, я уж не знаю: то что я тогда видел, понял и запомнил — кто это? Они или я? Если от станции остается в памяти гулкий цветной коридор или клуб горячего воздуха в тамбуре, то не только в конструкции дело, вспоминающий тоже отражается в рассказе, как в куске обшивки — не полностью и в странном ракурсе…

Нездорового вида бугорчатая голова по центру — главный инженер проекта и сидит он там, потому что так посадили. Секретарь привел и посадил, и главинженер так и просидел, не двигаясь, весь сеанс связи, а потом его подняли и увели. Аккуратно подняли и медленно, осторожно увели. Выглядел он так — хуже нашей «живой массы» в палатах для безнадежных, — всегда, сколько я его видел. Все двадцать лет. Хотя чаще всего передвигался без посторонней помощи.

Вот этот вот крайне пожилой изысканно выглядящий господин, стоящий рядом с главным инженером — начальник Проекта. Очень подвижная сушеная рептилия в прекрасно сидящей униформе. Пять тысяч поколений достойных предков стоят за его плечами. Отпрыск старшей ветви Медного Дома Великого Круга Бытия Разумных, еще недавно — управляющий всеми владениями Дома в нашем секторе. Потом собственность частично изъяли на нужды выживания — и его самого вместе с ней. Но собственность по решению тогдашней правящей силы, а его по согласию, как ценный управленческий ресурс.

На заднем плане, нет, здесь нет сбоя, запись не шалит, пропорции не нарушены, там все правильно с ростом, я ей до подбородка не доставал. На голову выше самых высоких. С характерным лицевым углом и вообще углами, сектором обзора, скулами, подвеской челюсти… на руки тоже интересно посмотреть, у нормальных разумных так не получилось бы. Рассветный ужас из сказок. Не улыбается она, потому что автоматике распознавания все равно. Нам она улыбалась, нарочно, всеми клыками. Выбрык Обновления, дама с почти чистым фенотипом дарт'анг. Помощник главного инженера, «специалист по созданию жилплощади из чего начальство пошлет», старший формовщик. Если бы она не была настолько чужой — по виду и по всей биографии — быть бы ей, как единственному профессиональному формовщику на Проекте, старшей над всеми. Но об этом позже.

На этом изображении — вся верхушка Проекта, а Проект, как известно, состоял в преобразовании непригодной для обитания планеты под нужды эвакуации. С официальной историей Проекта можно ознакомиться в музее. Я туда не хожу, хотя и завещал им кое-что из сохранившегося у меня с тех пор. Вот, например…

Он встает. Я смотрю все. Запоминаю все. Как двигается — точно и отчетливо, будто мир повинуется ему и каждая молекула обязательно окажется там, где он ждет, как говорит — с ненатужной, но очень четкой артикуляцией профессионального связиста, привыкшего не требовать от техники слишком много. Он прав, от самого важного ничего не остается потом.

Помнить — необходимо.

Здесь о нем говорят так, как о моих — дома. Снизу вверх и не сравнивая. Он занимает место, куда не стремятся другие, потому что знают — их не хватит заполнить пустоту.

Он кладет передо мной матово-черный лист с серебряным просверком изображения и не ждет ничего, просто делает паузу на подробный взгляд.

И меня опять не хватает, чтобы осознать рисунок, и я запоминаю его профессиональной безличной памятью, чтобы потом — в одиночестве — извлечь оттуда и пережить.

Потому что это мое. Мои старшие. Мои корни. Зафиксированное время и место, где меня еще нет.

Дату я могу проставить, восстановив в памяти всю цепочку событий. Обстоятельства я помню: это было второе совещание, на котором я присутствовал в качестве мебели… в качестве совершенно ненужного им протоколиста и шифровальщика. На первом я еще опасался, сидел ровно, лист держал перед собой и не шевелился. На втором уже вовсю чиркал стилом по листу. На меня все равно никто не обращал внимания, по крайней мере, пока я сидел на своем месте и молчал. На нецелевое использование протокольного пластика им тоже было наплевать. На кристалл пишется — и ладно; хотя по правилам и положено дублировать, чтоб избежать позднейших подделок.

Тем более, что протоколировать, как положено, в реальном времени и без поправок, не было никакой возможности: госпожа старший формовщик принципиально изъяснялась на той помеси всех жаргонов и бранных выражений, которую я не рискнул бы представить пред очи планетарной администрации. Парадоксальным образом, понимать ее было несложно. Слышишь «тухлая гора мороженой речной рыбы» — сразу понимаешь, что речь идет о восьмой станции газосинтеза, потому что… какая же это восьмая станция, это действительно… оно самое. Личное имя, характеристика и уровень проблемности в одном выражении.

Уровень проблемности был у всего. Интересный уровень. Попробуйте перестроить, скажем, комплекс по производству тоннельных ремонтников и проходчиков, чтобы он делал матки синтезирующих станций? Не представляете? У нас тоже не смогли. Ни представить, ни сделать. Закопали эту идею. Знаете из чего получилось собрать? Из кулинарного комбината, из завода, который делал линии для переработки пищи. Тоже нетривиальным путем, но это как раз в музее есть. Работало оно так же, как его придумали… с тринадцатого на тридцать шестое. Ремонтировать нужно было почти в рабочем режиме. Автоматику для ремонта делали… о, вы меня поняли.

Тухлой речной рыбы вокруг — хоть жизнь в ней зарождайся.

Опять же, в музее вам с удовольствием, восторгом и преклонением перед деяниями предков и современников расскажут, что преобразовать планету с заданными характеристиками в заданный срок ресурсами единственной низкопромышленной системы считалось принципиально невозможным — а все-таки это сделали. Это правда. Астад, наш бывший дом, была предназначен для спокойной комфортной жизни. Самые ценные ресурсы — прекрасный климат, широкие зоны для заселения и щедрая растительность. На момент Сдвига в нашем распоряжении был необходимый для поддержания жизни минимум предприятий и техники и примерно 300 миллионов населения. Случись только обвал всех коммуникаций, перемещений, транспортировок и даже все те эпидемии и прочие несчастья и катастрофы — мы бы устояли. Но в нашей системе открылась новенькая «дырка» и пошел отсчет до разрушения планеты.

По расчетам, Сдвиг до нас дойти не должен был. По расчетам, нас могло слегка задеть возмущениями… поколения через два. «Какие к рыбе расчеты? — удивлялась госпожа Нийе. — Как на них можно было полагаться? В скольких измерениях они делаются? Э? То-то и оно, что нужно еще два, по меньшей мере, это и мне видно, а я не физик, я так.» И никто ни разу не ответил ей, что тухлой речной рыбе место в компосте, а не в словаре разумного существа, потому что расчетам нашим было место там же. Нас застали врасплох. Несколько десятков лет и на месте системы останутся одни камешки, и еще пыль, нельзя забывать про пыль.

Впрочем, это я излагаю общеизвестные истины, да еще и на уровне развивающих программ для малышей. Общеизвестен — но гораздо менее популярен и едва упомянут в мемориальной экспозиции — и другой факт: основная часть преобразования была совершена силами неграждан и лиц, временно лишенных прав. Той самой «живой массы».

Кстати, к ним относился и я.

Я не был ни сенсом, ни носителем злополучного экстрасенсорного потенциала, склонным к заболеванию «бешенством сенсов», хотя до совершеннолетия, пока не устоялся тип, заставил поволноваться всю семью — но после него меня называли эталонным образцом обновленной расы. У меня даже имя было первым по частотности среди ровесников. Обычное, нередкое имя. Обычная для моего поколения и положения биография. Родился, учился в общедоступной школе, тестировался, играл в популярные игры, читал признанные полезными книги, занимался спортом в городском центре, поступил во второй по статусу университет планеты.

Я не был криминальным преступником. Я даже не принадлежал ни к Медному Дому, ни к планетарной администрации. До ареста я был студентом, которого очень мало интересовали политика, свары Дома и Администрации, активисты, оппозиционеры, коалиционеры, патриоты, сторонники большого рывка, сторонники и противники уничтожения потенциально опасных, и прочая… пена. Я учился на инженера-энергетика (занятия шли почти без перебоев), собирался добиваться назначения на Маре, куда молодых пускали крайне неохотно (я только потом узнал, почему), развлекался в свободное время (его было мало), не слишком печалился из-за постоянного роста ограничений на все (надо — значит, надо).

В тот раз я просто остановился поглазеть на демонстрацию и послушать девизы, а когда мне под ноги свалился какой-то парень, преследуемый охранителем, я охранителя… скажем так, остановил и уронил. Не по каким-то разумным или достойным соображениям. Просто он замахнулся на меня парализатором, а мне совершенно не хотелось получать крайне болезненный останавливающий импульс. Я торопился в спортивный комплекс на встречу со своей командой. Недаром с детства мне говорили, что я порывист как девчонка и через это качество попаду в беду — вот и попал. Охранителей поблизости оказалось десятка полтора и ударов я в итоге получил куда больше. К тому же, меня арестовали за компанию со всеми прочими.

Несмотря на все объяснения и извинения, к вечеру меня не выпустили. Хотя все происходящее — включая мое совершенно случайное появление на месте событий — было зафиксировано с сотни ракурсов, мне, тем не менее, вменили участие в беспорядках и нападение на охранителя, несущего службу.

Потом-потом-потом я узнал, что оказался едва ли не первым, может быть вторым — или пятым. Администрация решила, что дальше будет только хуже — и ужесточила правила, как раз для таких, как я, кто случайно включился. Предполагала она, что нас будет больше, и хотела отвадить заранее от любого сопротивления. Бьют — не дергайся, жди выяснения. Правило ввели и до охранителей донесли, а до тех граждан, что мирно шли по улице — не успели. Квалификатор определил мои действия как преступление, а попросить ее сверить время было некому. Я не знал о том, что нужно просить — она не знала о том, что я не знал. Хотя не очень-то она и хотела знать и разбираться. Я ей сразу чем-то не понравился. Это было взаимно.

Мне могло бы повезти с судьей — обычно рассмотрением занимались судьи из Домов или коалиций, не слишком дружественных с квалификаторами. Но на тот момент я уже был, откровенно говоря, не вполне в себе — не в медицинском смысле, а в смысле благоразумия. Череда вопиющих несправедливостей и предвзятостей, нелепые подозрения и обвинения, откровенное желание представить меня каким-то антиобщественным чудовищем — хотя я точно знал, что с детства не позволил себе ни одной неправильной мысли, я даже мечтал всю жизнь отдать именно служению обществу, я хотел строить на Маре, — все это было слишком. Главное, меня никто не слушал. Мне никто не давал объясниться. А еще в досудебном накопителе я познакомился со многими ровесниками… и не все из них до ареста были такими слепыми и глухими к творящемуся вокруг дураками.

В общем, все неправильные мысли, которых я себе не позволял, оказывается, лежали очень близко к поверхности. К сожалению, особенно близко — к поверхности языка. Так что, когда мне все-таки дали слово, я — удивляясь сам себе — услышал, как из меня, трепеща перепонками, выпархивает весь список недоумений и негодований, накопившийся лет с пяти. Я даже не знал, что столько помню. И не думал, что так близко к сердцу принял уроки риторики. И уж точно не предполагал, что могу так орать.

Будь я зрителем, я бы — без всякой предвзятости — решил, что имею дело с настоящим диссидентом. В тот момент — непременно. Потом я такой ошибки не сделал бы. Настоящий диссидент не стал бы переходить на рев там, где это может только испортить дело, настоящий диссидент знал бы про новый закон, потому что социальный преступник просто обязан узнавать о таких вещах раньше охранителей, он понял бы связь между ужесточением правил, грызней в администрации и нуждой Проекта в разумных. Настоящий диссидент — это специализированная профессия, этому нужно долго учиться, а я так и не вышел из подмастерьев, даже потом.

О родителях я не думал — дурак. Они, конечно, принимали все возможные меры, но меня уже подхватило потоком и потащило, и принесло прямиком на Маре.

То, что я там увидел… то, что происходило со мной, вокруг меня, об меня, во мне — сделало бы настоящим, убежденным антиобщественным преступником любого, кто выжил бы. По дороге я еще предполагал, что неполный курс по большим энергетическим установкам может пригодиться, несколько раз напоминал об этом — и меня действительно распределили на энергостанцию. В роли… оператора ремонтного бота. Ручного оператора. Это до сих пор представляется мне воплощением абсурда, хотя с тех пор я заучил и даже привык понимать цепочку «блок управления чинится — работы вести нужно — пусть ремонт ведет живой, пока его не сменит автомат». Разумный работает неисчислимо хуже, медленнее, ошибается неисчислимо чаще — но он работает, а сломанный автомат стоит. Он работает — пусть и недолго, — даже если у него разряжен генератор индивидуальной защиты, а энергостанция фонит впятеро выше допустимой нормы. Хотя такое на моей памяти случалось нечасто.

Почему станции фонили? Потому что собирали их из подручных материалов, и не для всего находилась замена. Почему разряжались генераторы? Потому что мы производили и чинили их опять-таки сами, на оборудовании, наскоро переделанном из невесть чего. Из недавних автоматов спортивного инвентаря, например.

На всей Астад было две полностью автоматизированные большие силовые установки и для их обслуживания хватало автоматов, управляемых автоматом же со спутника. Как на всех нормальных планетах вплоть до Сдвига. Обслуживанием установок до Сдвига занимались ремонтники, находившиеся в том же секторе… всего-то через «дырку».

Потом мы копировали эти автоматы из имевшихся материалов, но всегда чего-то не хватало и нельзя было добыть на всей планете.

Это был очередной скучный экскурс в историю того, как у нас не было совершенно ничего для преобразования.

Живые существа у нас были. Многим «внизу» — так в Проекте называли базовую планету, ту, которой предстояло рассыпаться в прах, они были «низ», мы — «верх», многим внизу казалось, что живых у нас даже больше, чем нужно, и раз уж все равно предстоит начинать на новом месте, то не грех избавиться от всякого балласта, до которого раньше не доходили руки, да и совесть не позволяла — разумные, говорящие, граждане… Просто так не вычеркнешь. И неизвестно, как надолго закрылись «дырки». Завтра откроются — и что? Говорить, что Великий Круг Бытия Разумных распался навсегда — преступный пессимизм. Вести себя так, словно он и впрямь распался, и над нами, за нами больше никого нет… то ли прагматизм, то ли недальновидность.

Теперь у руководства был повод избавиться от соперников, противников и конкурентов. Да что там, у них даже причина была. Потому что — я уже говорил — живой даже без генератора защиты способен проработать некоторое время. А два живых — в два с половиной раза дольше.

Мне могло не повезти, если бы у меня что-то сломалось. Мне могло повезти немного больше, если бы кадровики добрались до моего дела раньше. Партия была большая, ее плохо отсортировали внизу, к такой небрежности в Проекте привыкли и заново просеивали присланных, когда находилось время, отлавливая полезных работников. Я со своим незаконченным был полезным, полезней многих. Но вышло все в третью сторону.

У меня не сломался пояс с защитой. У меня не сломался ремонтный бот. У нас у всех сломалась эта мороженая энергостанция. Всех, кто был на поверхности, слизнуло в долю мгновения, но моя смена сидела в бараках глубоко под землей, точнее, под скалами. Когда нас наконец-то откопали, вывезли и подлечили, я самоуверенно уповал на место сотника и определенные поблажки. Вместо этого мне велели прямо из госпиталя отправляться в управление.

На входе в большой комплекс сняли биометрию и выдали документы. Я долго смотрел на себя — Раэн Лаи из свободной семьи Лаи; возраст — 31 год, считай, год как росянка слизнула; допуск — салатовый, светленький, то есть первой категории, но слабый, перекрываемый; должность: связист-шифровальщик-наблюдатель. Придан — ярко-зеленая полоса. Руководству Проекта.

Я… хотел отказаться. Залепить чипом в морду первому, кто пришел бы за мной. До аварии, сразу после аварии, я бы упал в обморок от счастья: здесь хотя бы тепло и теперь я по праву, по какой-то непонятной благой ошибке буду здесь, где тепло, и не тошнит круглые сутки от фона станции и поля пояса. Но я был из госпиталя — согревшийся, отоспавшийся, отъевшийся. С торчащими костями и высохшей до состояния чешуи кожей, но уже достаточно обнаглевший, чтобы бурлить желанием сказать руководству прямо в лица, что они убийцы, пожиратели разумных и нет таких слов, чтобы описать их точно. Что их именами будут браниться только самые закоренелые негодяи. И так далее. Что лучше я замерзну или сдохну под землей — я уже, можно сказать, сдох: когда нас откопали, мы были совершенно готовы к тому, что мы останемся здесь навсегда, а разбор завалов признают нерентабельным, такое бывало, — чем переступлю общий с ними порог. Я хотел… и почти даже собрался.

За всем этим я не заметил, как оказался перед стеной, а стена отошла в сторону. Внутри было совсем тепло, дышать оказалось приятно, мне сказали сесть и подождать — я сел. И заснул. Меня накормили в госпитале перед выездом, за злостью я совсем забыл об этом, иначе дал бы поправку на сонливость.

А так я проснулся от того, что старик сидел напротив и смотрел на меня. Даже не старик, а не знаю, как сказать. Не бывает столько, не живут, не ходят, не сидят, не улыбаются… у него зубов нет, отдельных, то есть, зубов, у него зубчатые костяные пластины там, как у первопредков. И глаза с двойным веком.

У него еще и перепонки были (и надеюсь, до сих пор есть), но возраст (очень большой) не имел к этому прямого отношения. Просто верхний этаж Медного Дома настороженно относился к манипуляциям с базовыми параметрами вида и позицию свою обозначал, в частности, собственным фенотипом. Настолько приближенным к старому, насколько позволял закон об Обновлении. Как оказалось после Сдвига, они были правы — а до того их считали консерваторами, готовыми скорее вымереть, чем измениться. Некоторые Дома отнеслись к возможности заимствовать преимущества у иных рас с большим энтузиазмом.

Но этого я тогда не знал и сначала решил, что старик мне снится. Тем более, что и говорил он что-то из области сна.

— … довольно коротко знаком с вашей бабушкой, ваша достопочтенная матушка сочла этот случай достаточной причиной, чтобы вспомнить о моем существовании и напомнить мне о своем. Я согласился с ней. Теперь вы будете работать у меня и более не причините ей беспокойства.

С собственным сном я пререкаться не хотел. Поэтому просто почтительно вскинул голову и молчал, разглядывая стенку за его спиной — как если бы встретился с настоящим стариком с верхушки Дома. А он продолжил:

— Поэтому сядьте… или как вам удобно — и напишите ей письмо.

— Как? — спросил я, удивленно хлопая глазами. «Как вам удобно» я еще понял, они чаще работали стоя, чем сидя. Написать? Записать на кристалл — или…

— При помощи рук и письменных принадлежностей, — почти не меняя тона сказал старик. Зазор между «почти» и «не меняя» был очень ощутим. — Права на личные переговоры у вас нет и не будет, но я могу передать рукописный лист со своими грузами.

Шифровальщик и связист без права на переговоры, надо же.

Впрочем, этому я не удивился. Вряд ли они хотят, чтобы дома узнали, как здесь идет формовка и сколько она стоит. Я же говорил, плохим я был диссидентом, мне и сейчас требуется три-четыре круга, чтобы осознать очередную рыбу во всей ее многожаберной полноте. Тогда… Но я достаточно проснулся, чтобы понимать — родители совершили чудо и этим чудом я разбрасываться не имею права. Тем более, что их благополучие, кажется, теперь зависит от моего «хорошего поведения». Так думал я-сын-и-добрый-мальчик. А тот я, что родился в зале суда, уже шептал второму: здесь можно многое узнать, здесь можно во многом разобраться и, если уж рисковать, то ради возможности убить одним взрывом всю нынешнюю систему.

Так я думал тогда… был почти прав.

Я слушаю. Я смотрю.

Скупые жесты, обнажающие суть говорящего: эти руки избегают привычных жестов, потому что сроднились со сложными архаичными системами управления, где каждое движение — информация. Ровный, округлый и тяжелый набор интонаций, камешков-окатышей, вылизанных эпохами подо льдом. Это опыт, рабочий и личный. Точность тона, взвешенность жеста.

Рассказ его, непривычно бедный на образы, сухой и формальный, все равно жжется внутри. Ирония, которой он переполнен, шуршит и скрежещет, словно кто-то скребет камнем по металлу. Она не столько слышна, сколько ощущается внутри, словно глотаешь горстями песок здешних оранжевых пустынь.

Безумие повествования… я напоминаю себе, что здесь, на осколках Великого Круга, случалось даже и не такое.

У «дырки», связывавшей нас с низом, было достаточно четкое расписание проходимости. Она относилась к пульсирующим, с рабочим периодом примерно в половину годового цикла. Поэтому первые транспортировки после очередного открытия всегда были очень напряженными. Все грузы, которые полгода ждали по ту сторону, нам отправляли сразу после нескольких пробных прогонов — чтобы освободить транспорты и продолжить поставки.

Еще в первый свой аврал я узнал, что внизу считают вполне допустимым в качестве второй-третьей пробы отправлять автономные транспорты с «живой массой», а только потом уже ценные грузы. В этот же аврал мы так не досчитались очередной партии живой силы. Конечно, случился скандал, но по моим меркам — совершенно недостаточный для события. Для руководства Проекта это почти ничего не значило.

А вот шум, который поднялся, когда выяснилось, что очередной отправкой к нам прибывает не восемь, а сорок одна с половиной тысяча только на первом корабле…

Еще в коридоре я услышал громкий голос нашей формовщицы-дартэ:

— Да отправьте их обратно! Так и скажите — я еще этих не доела!

Странно сказать, но от этих шуток по-настоящему дергались. Может быть, от того, что как-то очень легко вспоминалось, что дарт'анг в основе — хищники, степные, загонные, жившие семейными группами, небольшими, и, соответственно, не имевшие никаких запретов на поедание разумных. Что и проявилось во всей красе, когда их ареал встретился с нашим ареалом — исходно обитателей мелководья, всеядных, живущих распределенными кланами… мы их так боялись, что чуть не истребили, получив такую возможность. Когда встретились второй раз, истреблять не стали, даже во время Обновления включили в наши базовые характеристики все то, что сочли полезным. Многое включили. Но бояться, оказывается, не перестали.

Мне понадобилось много лет, чтобы понять: ни фенотип, ни сомнительные шуточки в несколько утрированном стиле первобытного хищника, ни даже определенные особенности психики, свойственные фенотипу, не делали госпожу Нийе дарт'анг. Не больше, чем некоторые черты внешности начальника Проекта делали его древним предком в чистом виде. Мы все принадлежали к единой общности обновленных разумных. Но тогда мне казалось, что она выплыла откуда-то из древних сказок и кошмаров: те, кто приходят на рассвете, в самое холодное время, и убивают. В пищу.

Мы все были одной крови, и те, что внизу — тоже. Вот с этим смириться оказалось труднее всего. Лиловая грива и мослы, или перепонки и зубные пластины — мелкие внешние приметы. Способность набить транспорты живой массой примерно впятеро против того, что мог принять Проект — куда более серьезное отличие, даже если речь о настоящем расходном материале, с которым мы тоже сталкивались. И расходовали, да.

Некоторые присланные заслуживали только одного определения — «грязь». Но, по правде говоря, их не набиралось и пятой части. Больше было таких, как я — проходивших мимо, недовольных несправедливостью, возмущенных злоупотреблениями. Я уж не говорю о «потенциально опасных», которых удаляли из общества и лишали прав просто в силу наличия в анализах определенных признаков. Как будто они или их родители могли отвечать за ошибки ученых, допущенные уже века назад, во время Обновления… хотя и те ученые не могли ничего знать о будущем Сдвиге и его последствиях. Они просто спасали нас от медленного, но статистически неизбежного вымирания. Я не мог их винить, но я не мог и смириться с тем, что вся тяжесть последствий множественных ошибок и невозможностей предугадать и спрогнозировать отдаленные события рушится на граждан, не совершивших — и даже не пытавшихся совершать — чего-то дурного, не противопоставлявших свои интересы общему выживанию и вообще не позволявших себе ничего антиобщественного.

Иногда, в попытках все это осознать, я пытался поставить себя на место планетарной администрации. Да, еще одна вспышка «бешенства сенсов» могла бы доконать инфраструктуру и лишить нас последней надежды на переселение. Да, если можно выявить критерии предрасположенности, за этими особями надо присматривать, держать их под контролем, проверять… может быть, даже изолировать. Это понятно, это само собой разумеется. Но тогдашняя рабочая гипотеза гласила, что вероятность новой вспышки напрямую связана с напряженностью поля. Чем больше потенциальных сенсов, тем выше риск их заболевания… и не меня спрашивайте, почему тогда их нужно было вывозить на Проект, а не просто избавляться от них внизу. Это — одно из тех самых различий, которые гораздо важнее формы челюстей или рук.

Я думал — и в один прекрасный день в моих файлах, в верхней стопке, обнаружился документ, которого я не заказывал. И допуска к нему не имел. Карта характеристик. Оказывается, особи с соответствующим фенотипом не только потенциально подвержены бешенству. Они еще и лучше восстанавливаются, надежней чувствуют опасность, удачней ориентируются в пространстве и, в среднем, дольше живут в тяжелых условиях. Вот и все, вот и всей причины. Страх и выгода. Прежде чем сочинять сложное, ищи простое. Чтобы найти простое, разберись, где оно может лежать. Я уже говорил, что враг государства — это профессия, требующая долгого обучения и полной самоотдачи?

Но даже тогда я понимал, что сумей я проследить документ до источника, я пришел бы в ведомство главного инженера. Все остальные вели беседу иначе.

Говорить с главинженером о деле невозможно. При виде чего-то, похожего на официальное лицо любого звания, главинженер становится лицом прозрачен, в движениях обморочен, голову задирает — вот оно, горло мое, вот подбородок беззащитный, бейте меня, ешьте меня — а весь оставшийся ресурс тратит на то, чтобы высокое лицо не сердилось на него сей секунд и запомнило неопасным на будущее. Поглядишь и не поймешь, как эта аморфная биомасса умудрилась попасть сюда с таким ярлыком в деле… потом сунешь любопытный нос в само дело… и обнаружишь, что оно не закрыто. И любой интересующийся может прочесть там, что главный наш инженер — свободный и полноправный гражданин… однако. Был подвергнут незаконному аресту и следствию — реабилитирован. И две пометки о полном отсутствии сотрудничества. Сначала со следствием, незаконным. Потом со следствием по делу следствия. Раз и два. Глазам своим не поверишь, потом поверишь. Решишь: глаза не врут, а пометки врут, зачем-то она там нужны. Потом проверишь расписание работ — а в нем ни следа того, на что главинженер вчера соглашался. Соглашался, глаза закатывал, руки за спину прятал, цепенел весь. Но нету. Послезавтра — то же самое: обморок, согласие, пустота. А… а потом ты экономишь время и спрашиваешь знающих работников. И узнаешь, что любой запрос нужно делать письменно — тогда быстро получишь вежливый обоснованный отказ. Или согласие, но это в одном случае из ста, если твое предложение как-то вписывается в Проект. Если нет, пиши пропало — полный отказ от сотрудничества.

Высунувшись из личного дела главного инженера, я долго недоумевал и не понимал, как так можно. Если бы мне только дали возможность восстановить справедливость, вернуть себе полные права и честное имя, добиться наказания квалификатора моего дела!.. Не мог себе представить, что бы могло заставить меня отказаться. Может быть, до того самого дежурства и не мог.

К тому моменту, к моей пятой авральной транспортировке, я уже был даже не связистом и шифровальщиком, а старшим в тройке — фактически, начальником секретариата. Знал и видел достаточно много, хотя меня по-прежнему начинали замечать только когда что-нибудь шло неправильно, и забывали тут же после восстановления порядка.

В общем, госпожа Нийе со свойственным ей на полной громкости особо заметным странным выговором (клыки, строение гортани) и акцентом (весьма удаленный от нас сектор), еще в общем спокойно требовала вернуть корабль с внеплановой живой массой обратно. Было даже немного забавно. Пока ей с управляющего поста не ответили, что если мы не посадим транспорт у себя, то они уронят его либо на поверхность, либо на ближайшую звезду, либо вообще не потрудятся даже куда-то ронять. Пусть себе плывет, куда велят ему законы движения тел в системе…

И мы почему-то поняли, что это не шутка.

Не ответ на сомнительные шутки нашей госпожи Нийе. Тому слушающему у «дырки», который отдает команды на мозг транспорта — ему все равно, и если мы не возьмем управление на себя, он так и поступит.

У меня не было никаких сомнений в том, что нужно делать. Сказать этой болотной грязи все, что следует, и взять корабль, и посадить, и разбираться, что же делать с этими присланными.

У всех, кроме моих подчиненных, сомнения были. И поэтому руководство Проекта мне опять разонравилось, всерьез и надолго.

Потому что руководство Проекта — я надеялся, что трое-четверо из семи — но быстро стало ясно, нет, все шестеро — вцепилось в каждую букву зубами, когтями и пластинами. Нет. Нам негде их принять. У нас нет персонала, чтобы их принять. У нас нет модулей. У нас нет техники. У нас нет еды. Пускать без техники? И без еды. Пока не выработаются, да? А логистику этого решения вы себе представляете? Нет? Не ваша компетенция? Поверьте, наша. Нам будет проще и дешевле, если вы их выбросите. Мы потратим меньше, мы задержим работы на меньшее время. Да, вы правильно поняли, вы задержите работы. Нельзя погнать сорок живых на участок, где по расчетам должно работать восемь — и не задержать работы.

И вы себе представляете утилизацию? Санитарную обстановку? А если мы не всех вовремя найдем?

Только главный инженер, разумеется, молчал. Сидел у меня, в приемной, слушал переговоры по отдельному каналу и некрасиво хлопал ртом. Я его не теребил, радовался, что он хотя бы молчит, не то что эти… а потом подумал: вот для этого он и молчит. Чтоб все его молчание понимали в какую-то приятную и выгодную ему сторону.

Потом обругал себя и нырнул в документацию, посмотреть, не приказал ли главинженер за это время — развернуть, рассчитать, разместить… — письменно и тихо, как он любит. Нет. Пусто. Не шестеро. Семеро. Все.

На той стороне давят — не возьмете рабочие руки, урежем снабжение.

Снабжение чего? Проекта? Ну да, ну да. И нет, это не рабочие руки, это фактор риска. Если планетарная администрация хочет на этот риск идти… пусть идет. У себя.

Закончилось дело тем, что наши выторговали себе срочную доставку нужного оборудования и еще длинный список разных предметов и выгод в обмен на принятие уже посаженных на транспорты особей. То есть, их попросту подкупили. Не лично, интересами дела, но все равно было противно. И, главное, я не понимал, кому морочат голову. Еда? Синтезаторы работают. Размещение? Поставить времянки и накрыть их полем — тоже недолго. Сами себе построят, в конце концов. Персонал? Ну повысить опытных до десятников. Все можно было бы решить. Я сам мог бы решить. Я даже сам мог бы этим заняться, уже представлял, как что делается.

В какой-то по счету паузе в переговорах я даже высунулся с этим предложением. И получил от госпожи Нийе такую оплеуху, что пролетел через всю приемную, и ухо она мне когтями задела. Без пояснений, только что-то оскорбительное прорычала.

Я разозлился даже — они нас не слышали. Зачем же было — так?

Перерыв закрылся — а они опять дудеть: этих, так и быть, примем, со скрипом, со смазкой… но больше — не возьмем. Даже со смазкой. График дороже всего, сами знаете.

А когда канал закрылся, охранитель наш — первым, чтобы не подумали чего — руки за голову завел и сказал:

— Если у них вооруженный иерархический конфликт, то все равно еще пришлют. Если нет, может, обойдется.

Это даже я сразу понял. И если б не сидел, упал бы. Он говорит «если» — значит, не знает. Не проинформировали его о состоянии дел внизу. Не прислали пакет. Охранителю. Безопаснику.

— Значит, от следующего попробуем отказаться. И посмотрим.

Я, кажется, издал какой-то звук — потому что далее все руководство, минус главинженер, конечно, выражало мне разнообразное неудовольствие. Из содержательной части я узнал, что я ничтожество, голова которого так плотно набита чушью, что туда не входит ни толики ума и опыта, что меня не должно быть ни видно, ни слышно, что я забываюсь и мне нужно немедленно вспомнить о своем возрасте, положении и заслугах, а также, что я не имею ни малейшего морального права столь дурно думать о заслуженных, уважаемых гражданах вшестеро старше себя — поскольку эти граждане собираются демонстративно отправить к светилу не транспорт, но набор сигналов, его имитирующий… а заодно проследить, будут ли за этим наблюдать, насколько внимательно, и что последует потом.

В общем, мой писк был не к месту.

Объяснений потом я просил у безопасника. По тому же принципу — если двое о сомнительном говорят, это заговор, если особь к охранителю обращается — это запрос на дозволенную информацию. Он на меня посмотрел, будто у меня жабры на лбу выросли, и руками развел. Мол, подумай сам, сколько от Проекта зависит. И еще подумай, с каких это пор низ такие серьезные вещи с нами согласовывать отказывается. С техникой — понятно. Не могут они дать больше, чем у них есть, им собственную инфраструктуру тоже держать нужно, рухнет раньше расчетного — никакого переселения. Но массу зачем сюда гнать таким объемом — и это первая бабочка же, пробная. Они сами не понимают, что у нас ни рук, ни времени их отходы перерабатывать? Если это еще отходы… И с каких пор низ нам информацию обрезает? Всегда наоборот было. Вот и посмотрим.

Я принимал в этом участие — прямое, потому что к тому времени вся наша связь, вся телеметрия, все дистанционное управление, все упиралось в меня. Я не греб под себя, не создавал территории… тогда, потом было иначе. Но началось с того, что я хотел разобраться, почему не сработала система раннего предупреждения на нашем блоке. А она сработала. Сигнал не дошел до нас, шутки местного, на три четверти отсутствующего магнитного поля. Так случалось. Часто случалось. Проблемой занимались, но я думал, что… недостаточно интенсивно. К тому моменту, когда случился кризис, нам удалось срезать количество ошибок на одну пятую, а потери — на треть. Побочный эффект — внутри системы мы могли «показать» что угодно и почти кому угодно.

Это было бы замечательное зрелище — в другие времена, для других разумных. Мне жалко, что в музее этой записи нет, вам бы в самый раз. Как транспорт — сплющенное металлическое зернышко — одна за другой теряет направляющие, заваливается на бок, ловит этим боком дополнительный, лишний, вражеский импульс — и уходит… в сторону светила. На Проекте нет установок, способных его подхватить. Вот за этой невинной желтой черточкой он — потерян, потому что уже не догнать, не взять на буксир, не снять хотя бы часть массы на грузовики — все окончательно безнадежно задолго до того, как он достигнет короны. Но глаза почему-то следят… ждут.

Мы следили не почему-то. А потому что хотели знать — что скажут, что сделают зрители спектакля.

Я напоминаю себе о том, что знаю о других осколках. О массовых убийствах во времена «бешенства сенсов». О целых планетах, оставленных на вымирание от голода либо эпидемий новых, неизвестных никому болезней. О восстании разных подразделений охранителей, о сражениях Домов между собой. Мне требуется пауза, во время которой господин Лаи Энтайо-Къерэн-до заваривает горячее питье, чтобы поймать терпкое, травяное, с привкусом ветра, которого здесь еще нет, послевкусие — и неправильность, которая скрежетала в рассказе.

То, что делалось на обломках Великого Круга, делалось в безумии, заливающем глаза кровью. То, что делалось на Астад, делалось в как бы здравом уме — и оттого припахивало донной слизью, мутным отстоем.

Их ответный ход был, возможно, логичным — но для семи… для шести, потому что главный инженер был верен себе, опытных руководителей оказался не менее неожиданным, чем для меня, малолетнего ничтожества с головой, забитой чушью. Среди чуши, которую нужно было выбросить, освободив место для понимания происходящего, кажется, числилось все, чему меня учили с первого слова. От уважения к вышестоящим, старшим и более опытным, до подчинения общественным ценностям и целям. Оказывается, два года в бараке и пять лет в приемной руководителя Проекта еще не лишили меня этих уважения и готовности подчиниться. Оказывается, я был еще наивен и совершенно не готов вступить на путь диссидента. Но госпожа квалификатор была, должно быть, мудра и прозорлива — провидела на семь лет вперед, что получится из законопослушного студента с идеалами.

Нам — ну, точнее, руководству, но я же при всем присутствовал, так что считал себя соучастником, — сообщили, что мы стали объектом расследования. Предварительная квалификация: «Преднамеренное выведение из строя уникального невосстановимого оборудования (транспорт, 1 ед.) при полном осознании наносимого обществу ущерба».

— И что… мы должны были делать? — спрашивал я, потому что как младший и низший имел право спрашивать. Право дурака.

— Вероятно, — задумчиво ответила планетолог, — высадить их на поверхность без защиты, мелкими группами.

— Почему мелкими…

— Чтобы не повредить ценный шлюз.

— Между прочим, сознательный ущерб, нанесенный имуществу Проекта, это… — сказал безопасник.

— Статья 8а часть первая чрезвычайного кодекса — и карается такое социально безответственное дело пожизненной высылкой. Сюда.

Госпожа Нийе улыбается всем нам.

— Это следующий ход, это просто следующий ход.

Я уже мог представить себе развитие событий. Всю верхушку Проекта осудят заочно, сменят им статус на негражданский. Кого-то, может быть, скинут пониже. Энергетика, госпожу Нийе и руководителя, возможно не тронут. Хотя и насчет последнего не стоит быть уверенным. Для этого надо проанализировать состав партии, «отправленной на светило», и расспросить кое-кого из них. Может быть, сейчас у власти оказалась группировка планетарной администрации.

Лично я мог упасть только обратно в ремонтники — если повезет, в десятники. Конечно, эта перспектива меня не слишком воодушевляла. Но господину главному инженеру я уж тем более не желал вернуться обратно в барак, тем более, что он уже провел там несколько лет ни за что.

А прочие останутся на своих местах и будут выполнять свои обязанности уже в качестве искупления вины перед обществом и под угрозой окончательного лишения права на использование общественных ресурсов.

Сюда пришлют новое начальство, новое начальство будет по определению хуже разбираться в деле — лучшие все уже здесь, у него не будет опыта, примут его… без излишнего дружелюбия. В общем, кто бы ни приехал, ему-ей-им придется куда больше полагаться на «низ», вести свою политику не получится. А у нас — тем более. И все мы будем заняты друг другом, так что у нас не останется времени на…

Что делала эта техника, пока из нее не выкроили ремонтный бот? Задавала лишние вопросы.

Какие? У них там внизу за этот год «дырка» в системе самозаклеилась… или наоборот?

Все это меня испугало. Более чем испугало. Даже не тем, что лично я, со всей моей нежной шкуркой, выпаду к вечному холоду, излучениям, защитным полям, недостатку воды и личного пространства, к обезличенной жестокости старших и истощающим попыткам удержаться на грани разума. Хотя и этого мне не хотелось. До желания забиться в дальний угол, спрятать голову между коленок и не шевелиться. Но глупое, подлое безумие, которым веяло снизу, пугало еще больше. Не так страшно просто умереть, как умереть без цели и смысла, ради ничего.

— Можно же вернуть эту канистру?.. — спросил я у всех и ни у кого.

На меня опять посмотрели как на недоумка. Уже не ругали, только посмотрели.

Только старик не смотрел, он глядел в стену, не на экраны, не на приборную, а на слепую крашеную часть, я только видел, как у него слегка шевелится горло, и мне все время казалось, что на нем должно быть больше складок, словно резонатор там должен быть… Глупая мысль и не смешная — но тут я понял, откуда она. Старик держал голову ровно. Не подбородком вверх — в позе подчинения, не вниз — упрямо, тогда бы складки, конечно, были. Ровно, будто ничего не произошло.

Я и правда недоумок. Если пришлют комиссию и новое начальство, транспорт и живую силу с транспорта они обнаружат быстро. Где мы их тут спрячем?

— О-о-отличная идея! — почти пропела госпожа Нийе. — В интересном свете мы себя выставим. Жалостливые и трусливые. Вот вам и подбородок, вот вам и подреберье — бейте, куда изволите. Может быть, кому-нибудь эта идея нравится?

Никому не нравится.

Никому не хочется быть законопослушными гражданами, жалостливыми и трусливыми. Никому не хочется сдавать «низу» сэкономленную массу. Никому не хочется уступать сразу и во всем. Внизу, наверное, решили, что не успевают с эвакуацией. Может быть, на самом деле не успевают, если дырка растет быстрее расчетного, был конфликт или новый приступ «бешенства», а то и все сразу.

О том, что там творится, не говорят нашему охранителю. Либо его группировка проигрывает, кстати, неплохо бы проверить, к чьему кругу он принадлежит… — я уже на тот момент втянулся в игру и помимо злости, меня переполнял азарт, — либо внизу, наконец, разобрались, кому принадлежит лояльность господина охранителя? Либо там происходит что-то масштабное, выходящее за рамки любых предположений. Судя по выходке с «погубленным транспортом» это действительно так. Во всех остальных вариантах в формулировке в первую очередь значилось бы «самовольное прекращение жизнедеятельности лиц с ограниченными правами (43 тыс. ед.)» — то есть, массовое убийство без единой разумной причины. Транспорт так, довесок.

И этот вариант тоже был бы нестерпимым — потому что в любом терпимом нас попробовали бы остановить раньше. Приказ отдать — точно успели бы.

— Что вы им сказали в прошлый раз? — спросила госпожа Нийе.

— Что я не ручаюсь за обстановку и контроль и что техническое руководство в связи со спецификой работы оперирует смещенной системой ценностей и пойдет на любые меры, чтобы не снижать эффективность. — процитировал безопасник.

И они ему поверили. Река-река, они ему поверили.

Могу только предполагать, в каких цветах представил внизу наше текущее состояние господин охранитель. Вероятно, господин начальник Проекта получил полную копию этого донесения. Это, конечно, тоже мои предположения: меня они в известность не ставили. Официальную переписку я оформлял, шифровал, отправлял, получал и расшифровывал. Внутренние переговоры меня не касались. В любом случае, мои мрачные прогнозы сбылись на две трети.

После множественных объяснений по связи — половину «открытого сезона» я передавал туда-сюда вопросы, показания, отчеты и прочее, — восемнадцать участников оказались заочно квалифицированы как антиобщественные преступники. Судьи сняли обвинения с троих: двух диспетчеров и одного настройщика оборудования, которые даже не дежурили в тот день. Остальные — все руководство и восемь оказавшихся в тот день поблизости (операторы, связисты и даже один дежурный медик), — получили свои вердикты.

Зато новое руководство нам не прислали и в графике поставок не произошло никаких существенных изменений. И до самого конца открытого сезона нам не присылали лишней живой силы.

Наш охранитель был подозрительно доволен происходящим, и тут-то я его вычислил сам, без подсказок. С момента начала разбирательства у нас остался один канал связи и все сотрудники были лишены возможности вести частные переговоры. Все тщательно записывалось и сохранялось. Все, кто имел желание доносить на нашего охранителя, лишились такой возможности — и, главное, все совершенно официально, легально и добронамеренно: в целях пресечения возможных препятствий следствию. Мало ли кто решит воспользоваться связью с родней внизу в личных корыстных целях? Попросту говоря, пожалуется высокорожденному дедушке или влиятельной бабушке на произвол?

Такого допустить нельзя. Ни в коем случае. Мы и не допускали.

Там, где мой дом, где его надводная часть, можно уложить его в три слова: ветер, солнце и океан. Здесь, где мои корни, это песок, лед и тишина. Тишина, потому что слишком мало еще воздуха. Нечем дышать, нечему перекладывать в новый узор полосатые пески. Там, куда могли бы протянуться мои корни, больше нет ничего. Пояс обломков.

Они говорят, что успели в срок, до срока. Мне все труднее слушать ровно, принимая, не споря с уже случившимся. Слушать-учиться, вкладывать в свой опыт. Слушать, не выпадая в привычный, безэмоциональный рабочий режим. Я — дознаватель. Кажется, у господина Лаи Энтайо-Къерэн-до некоторая позволительная предвзятость к моим коллегам. Слушать и не сбиться на безоценочное, глухое запоминание.

Мне дорого все, что здесь звучит — но трудно принимать весь яд в воде у моих корней. Может ли инстинкт выживания, слепая страсть, не полностью подчинить себе разум, а бросить на него тень, войти в каждое решение не как необходимость, а как… искушение? Может ли это быть болезнью, передающейся от разумного к разумному?

Тогда же я узнал, что случилось внизу. Не снизу узнал, из служебной переписки — раньше она до меня не доходила. Эти данные не сообщали никому из тех, кто работал с системами связи. И никому из тех, кто регулярно контактировал со связистами — на всякий случай. И вообще почти никому. Наши охранители, еще после первого случая взяли в обработку всех новоприбывших. Все сорок с лишним тысяч. За полгода можно составить связную картину, даже если разумные знают мало. Дырка не заклеилась, наоборот, развитие пошло быстрей расчетного. Ненамного, но при одном из вариантов, одном из двух вероятных вариантов, внизу никак не успевали эвакуировать больше половины населения. Вариантов рассматривалось много, но кого-то в администрации очень манила идея — бросить лишних, и они не смогли этого скрыть. А возможно — не захотели. Утечка, взрыв, мятеж, подавление, силовой контроль над всей территорией и всеми частными станциями. По закону о чрезвычайном положении.

За декаду или две до открытия следующего сезона транспортировки мы лишились главного врача. И формально, и фактически это было самоубийство в традициях верхушки Дома: у нас вышел из строя очередной энергоблок и госпожа Ирьен лично возглавила работы, что было ей и не по чину, и не по возрасту, и отработала две полных смены подряд. Объяснения руководитель Проекта получил позже, отсроченным сообщением. Формулировки я сначала не знал, но общий смысл — «не хочу и не могу ни участвовать, ни присутствовать при второй серии этих торгов», — быстро расползся по всему Проекту.

Горькая новость, а вот у младшего персонала в коридорах глаза стали как-то ярче. И я знал телом, что под куполами то же самое. Две вещи им сказали сразу: что администрация не собирается просто так уступать, сдаваться, списывать в мусор, и что даже это положение кое-кто нашел для себя нестерпимым и невыносимым. Старая школа.

В тот же день старик позвал меня к себе. Не совсем к себе, а в тот рабочий закуток, выгородку аппаратной, где он обычно сидел — и даже часто спал. В аппаратной — самое мощное все, с четверной надежностью. Дома для персоны его уровня продублировали бы… дома оно бы не ломалось. Когда в голове разделились «низ» — и «дом»? Ведь разделились, задолго до того, как тусклое чечевичное зернышко слилось с короной светила. Дом — нестрашное теплое место, где я жил — или считал, что жил. И «низ» — источник безумия и несправедливости, сознательных помех. Потом я нашел подходящее слово. Оно называлось — «враг».

Вспомнив слово, я вспомнил и его первоначальное значение: так называли древних диких дарт'анг. Тех, кто приходит на рассвете и убивает спящих. Разумные нашего племени не использовали это слово друг для друга, но я был прав. Внизу были враги.

Я думаю, все дело было в этом слове.

Старик показал мне записку и сказал:

— Это не входит в ваши служебные обязанности, но я прошу вас отправить это вниз, от своего имени. Допустим, содержимое разгласили сотрудники госпожи Ирьен, а вы, будучи потрясены происшествием, и обнаружив, что никто не собирается о нем докладывать, взяли это на себя.

Я закрыл глаза, открыл их, снова закрыл — ну неужто они там не знают, что будет испытывать разумное существо в этом положении? Чем предсмертная записка доктора может их удивить?

— Удивить? Вряд ли. Отрезвить — возможно. Заставить их понять, что еще нажим-другой и они начнут быстро терять персонал. Средний и высший. Незаменимый.

Я еще подумал, что госпожа Ирьен и хотела, чтобы ее записка полетела туда, вниз. А как — в виде несмываемого оскорбления или иначе, решать нам. Иначе она бы сама ее отправила. Еще я подумал: это было красиво. Той красотой отдаленных и ближних последствий, многой пользы даже из последней слабости, которую сразу опознают на верхних этажах Домов, а я, потомственный независимый гражданин, только учился распознавать в поступках.

Под куполами будут помнить, на какой работе она ушла и почему. Забудут, что ей оставались считанные годы жизни, а это запомнят. Внизу останутся жить с запятнанными именами, потому что госпожа Ирьен прожила безупречную жизнь. Это было не вполне новым для меня — печальная красота целесообразного поступка, — но я считал, что в жизни так редко кто поступает, только в древних поучительных историях. А они так на самом деле жили. И я не мог не чувствовать восхищения и зависти. Но не только. Теперь я боялся за старика.

Я поднял голову, соглашаясь, а потом — страх вел меня нужной дорогой — спросил: если они идут на запах живого, на запах крови, не сочтут ли они мой поступок… слабостью. А меня — тонким местом, уязвимой зоной, куда можно ударить.

— Надеюсь, сочтут. Они больше не верят нашим охранителям, а их собственные верные, здесь есть такие, потеряли прямой доступ к связи. Если они сами найдут кандидата и обернут к себе или сломают, они до какой-то степени станут доверять тому, что он говорит.

Старшие и высокопоставленные, которым я пытался служить, всегда так говорили между собой — что-то подразумевая, и постоянно полагая, что собеседник их понимает. Я не понимал, возраст, происхождение и положение мне позволяли переспрашивать.

— Но… они меня не нашли.

— Еще не нашли. Когда вы отправите записку вниз, вы — с точки зрения Проекта — совершите легкое служебное нарушение и продемонстрируете готовность руководствоваться собственным мнением, неудивительную для асоциального субъекта. Внизу могут попробовать приобрести вашу лояльность, если они чуть умнее, или надавить на вас, если они чуть глупее.

Они попробовали, конечно, и они вовсе не были глупы. Со мной не торговались. Меня не пытались завлечь возвратом гражданских прав в обмен на сотрудничество. Мне даже выразили легкое недоумение и туманное сомнение в том, что я действую по своей инициативе.

От меня, как понял, ждали — я примусь доказывать, что готов отдать им свою лояльность. Может быть, там были еще какие-то ступени, перспективы и повороты. Но я на этом уровне коммуникаций чувствовал себя так, словно угодил в самый дальний сектор нашего некогда громадного государства, и вынужден там говорить на местном сленге, интуитивно угадывая основные понятия.

Поэтому я вернулся к Старику.

А старик позвал, нет, не охранителя — госпожу Нийе. Охранителю они потом сообщали, что ушло вниз, но не как и не через кого. И не все. Иногда я присутствовал.

Госпожа Нийе шипела, разводила когтистыми руками:

— Думаете, я хорошо понимаю в этих играх?

— Думаю, что хорошо.

— Меня бы тогда здесь не было, если бы я понимала.

— Вы живы.

— Аргумент, с которым не поспоришь.

Ей не хотелось, но она придумывала мне очередное письмо, потом его правил старик, потом я пересказывал его своими словами, пока оно не становилось моими словами.

Госпожа Нийе действительно хорошо в этом понимала: мне верили. Верили до самого конца.

Когда я дорос до второй школы, меня больше всего удивило, что я вообще вырос, проснулся, научился говорить «я». Слишком много дней, оставшихся в серебряной паутине чужого зрения, чужих чувств, желаний. Слишком много дней бегства в сон от тела, которое невозможно было не слышать, и которое не хотело просто держать меня на плоскости, где остальные разумные. Тело плавилось в изменениях, разум с трудом учился выталкивать чужое и чужих. Их было мало вокруг меня, меньше чем обычно вокруг правнука главы Дома, но все равно тишины и пустоты в гулких коридорах, под сводчатыми потолками древнего каменного дома было недостаточно. Я пил их, как воду, и всегда было мало — как одинокого скольжения на подошвах по черному полированному камню в серебряных прожилках толщиной в волосок, как попыток поймать себя за «я». Они всегда прерывались одним: страшным, вибрирующим в костях воем предупредительной сирены. Очередное землетрясение.

Поля удерживали дом. Я знал, что у меня есть такое же простое назначение — когда я стану исправным, я тоже буду держать Дом. Поля вырабатывали генераторы. Один из предков, тот, что исчез еще до того, как я — внезапно и рывком — вырос и очнулся, — однажды сказал мне, что я все верно понимаю, но генератор такого поля у меня внутри, и очень важно, чтобы он был мощный: непросто удержать целый Дом, даже сложнее, чем этот, каменный, который нельзя обойти по периметру даже за половину дня.

Я понял предка правильно как раз перед второй школой, когда узнал — не услышал, а понял, разобрал и вложил в себя, — почему сирена звучит все чаще. Почему дома скоро не будет, а будет ли Дом, зависит только от меня.

Личная история госпожи Нийе, даже со всеми лакунами и умолчаниями, была бы более уместна в древних легендах и преданиях. Она родилась на столичной планете, достаточно близко к вершинам правящего Дома, чтобы ей, невзирая на внешний вид и базовые параметры, выдали полные права. Почти полные — «без разрешения на воспроизводство». Определенно не «слава Обновлению», но «слава Правящим». Тем не менее, отпрыска куда более стандартно выглядящих родителей услали подальше — сначала в космическое училище охранителей, потом в гвардию. Оттуда ее по окончанию стандартного тридцатилетнего контракта попросили удалиться. В полсотни с небольшим оказаться не на службе и нежеланной дома — сомнительное удовольствие, но госпожа Нийе не пала духом: она пошла учиться на формовщика. После чего работала на окраине обитаемой галактики, почти за границами Великого Круга Бытия Разумных, пока тот проект не закрыли за недостатком ресурсов.

Госпожа Нийе — чьей работой были довольны — получила право приобрести некоторую часть техники, не подлежавшей эвакуации, и оказалась счастливой владелицей хорошо оборудованного катера. В нем она и следовала к новому месту работы, когда их канал разрезало очередным эхом Сдвига. Большой транспортник, по всей видимости, погиб, а госпожу Нийе, к ее счастливому изумлению, выбросило в нашем пространстве. В нашем — это значит внизу.

Теперь представьте себе состояние администрации, на которую из черных небес падает — в наших-то обстоятельствах — настоящий формовщик. Со специализированным образованием и опытом успешной работы.

Когда у нас от всей системы «дырок», соединявшей Великий Круг Бытия Разумных, осталась одна, работающая половину года, и та ведет в необитаемую систему, где торчит одна-единственная планета, на которой еще при правлении прошлого Дома начали формовку, да после Сдвига окончательно забросили. Не последний шанс, а так… издевательство. Потому что ни ресурсов, ни специалистов.

Падает и оказывается… абсолютно невыносимым. Даже не так, как невыносимы родившиеся на верхних уровнях правящего Дома, а как, должно быть, чистокровные дарт'анг, родившиеся там же и еще недавно лепившие своими лапами целую планету, как пирожок. Например, совершенно не разделяет установившегося взгляда на «бешенство сенсов» и принимаемые профилактические меры — посему администрацию клеймит такими выражениями, которых на планете и не слыхали, но подозревают, что это несмываемые оскорбления.

Нельзя выгнать, нельзя убить, нельзя… ничего нельзя — пострадают драгоценные знания, драгоценный разум. Можно только — почти силой — вытолкнуть на Проект как только это станет возможно, и вытолкнуть не руководителем, а подчиненной при двух старших, и надеяться, что они удержат чудовище в руках. Впрочем, если и не удержат — кого она там будет разлагать — неграждан?

В начале пути наивен был не только я. Не только мы. Те-кто-внизу, враги, тоже были неопытны — или не так еще плохи.

Что госпожа Нийе скрыла какую-то, не последнюю, часть своей личной истории, очевидно было всем, кто общался с ней хотя бы недолго. Я предполагал и догадывался, что в этой истории были и какие-то криминальные эпизоды, судя по манерам госпожи Нийе, но держал свои соображения при себе. Не хотел ни вновь получать когтями по ушам, ни стать источником сплетен и домыслов.

Обстоятельства ее счастливого попадания в нашу систему тоже выпадали за границы вероятного. Автоматический транспорт для переноса через «дырку» не был оборудован ничем, кроме генераторов полей, и пассажиры сидели во время переноса в своих транспортах. Бывает? Конечно. Сдвиг настиг или «дырка» испортилась только что. Бывает? Конечно. Все погибли, и только один катер с пассажиром уцелел? Ну… допустим. Пассажир достаточно опытен, чтобы на катере добраться до обитаемой планеты? Отчего же нет, если пассажир отслужил полный контракт в космической гвардии охранителей. А вот чтоб все вместе…

Хотя на Сдвиге бывало и не такое.

Только госпожа Нийе все равно походила на разумного, по определению перпендикулярного к любой власти. Опытного, со стажем, бунтовщика… какими я их представлял, конечно. И то, что она терпела двоих над собой, объяснялось лишь тем, что подчинение ее было сугубо формальным.

Так мне казалось тогда. Потом… тоже казалось. А сейчас я думаю, что им быстро стало все равно, кто тут кому и по какой линии подчиняется, формально или не очень. Я бы понял быстрее, если бы попробовал поставить себя на их место — но я не пробовал, у меня не было и не могло быть таких мыслей. Я мог восхищаться, презирать, ненавидеть, даже бояться за них — но не сопоставлять.

В положенный срок связь прервалась, и мы спокойно работали половину года. Наши привычные катастрофы, дефициты и проблемы не отягощались безумием извне. Но все преходяще, и тревога, и покой — и половина года прошла.

В качестве очередного ответного — или первого в этом раунде — хода снизу прислали нам три транспорта добровольцев. В процессе переговоров выяснилось, что незваные и ненужные добровольцы поголовно поражены в правах и выбрали работу на Маре в качестве искупления вины перед обществом, но все равно они добровольцы и ни возврату, ни отправке к солнечной короне не подлежат. Примите, выгрузите, транспорты верните. И если вы попробуете проделать что-то, подобное прошлогодней выходке, то следующим же проходом к вам отправится три корабля отборной гвардии охранителей.

Мы приняли. Купола, обогреватели и пищевые синтезаторы отжирали не так уж много энергии — были бы участки, где можно безопасно строить. Теперь они были. Мы приняли — и начали расспросы о происходящем внизу.

Там все было плохо. Расчеты подтвердились. Сроки сокращались. Что-то, понятное только нашему планетологу, происходило с ядром планеты; а вот последствия — землетрясения и постоянные техногенные катастрофы, — были понятны всем нам. Выражались они не только в потерях, но и в снижении объемов ожидаемых поставок.

Но здесь, на Маре еще почти не было атмосферы, почвы, достаточного количества воды, средняя температура и солнечное излучение не позволяли находиться на поверхности без куполов, а ресурсы — расселить примерно 200 миллионов под землей или под куполами, не подвергая их серьезной опасности.

Вот еще что заметили наши охранители: в последних партиях сильно изменился состав. Это, в общем, и мне было видно без всякого анализа статистики. В моей партии разной грязи было куда больше; а теперь убийц, мародеров и мошенников ликвидировали прямо внизу. Абсолютное большинство в партиях последних трех лет составляли либо участники беспорядков, либо жертвы грызни между Домом и администрацией. Либо просто случайные прохожие вроде меня.

Где-то через две недели после прибытия кадровики начали отбор. Добровольцев. Из добровольцев. В новую, вернее, резко расширяющуюся Спасательную службу. В предвидении растущей — по числу участников — необходимости в соответствующих операциях. Разнообразных — включая контроль персонала и целый ряд других задач, подразумевающих использование техники. С воздушной у нас было не очень хорошо. С наземной — получше, наземную мы уже делали свою. Впрочем, контроль над станциями несколько микшировал положение… с авиацией. Противометеоритную защиту было несложно переориентировать на решение других задач, да и системы, призванные облегчить посадку, на многое годились, помимо непосредственного назначения. В спасатели шли охотно. Хорошая мотивация — две трети дела, а мотивировали «добровольцев» интенсивно. Внизу.

— Вам доводилось участвовать в крупномасштабных операциях? — спросил как-то старик госпожу Нийе.

Вопрос резонный, тридцать лет в охранителях в не самые спокойные времена.

— Нет, увы. Я занималась только финансированием таких операций.

Странный ответ, с учетом ее специализации. Не правда ли?

Присланных добровольцев, которые не подошли под требования Спасательной службы, старик велел задействовать на строительстве предприятий. Сначала построить, потом работать на том, что построили. Добывать сырье, перерабатывать его. Производить необходимое: оборудование, ремонтное оборудование, расходные материалы, сырье. Все это напоминало назидательно-развлекательные интерактивки по выживанию для школьников из серии «Один на необитаемой планете». Только у нас информаторий был побольше, чем у спасательного катера, а задачи посложнее чем «построить передатчик и дожить до прибытия спасателей».

Мы обретали автономность. С разрешения снизу: нужно было восполнять потери и недопоставки. Нам даже слали уцелевшее оборудование с разрушенных заводов.

Старик сказал: нам повезло, что верхушку Дома и не меньше половины ведущих в планетарной выбило еще при первом конфликте, том, который мы пропустили. Если бы там распоряжался кто-то тоже неразумный, но немного более опытный, они бы пришли к нам почти в открытую, объяснили, что вынуждены начать раньше графика, а несколько лет спустя загрузили бы транспорт-другой войсками вместо добровольцев и мы бы квакнуть не успели. Или вызвали бы меня вниз на совещание, как в первые годы… Может быть, еще попробуют, но теперь я заболею или даже умру, а при других обстоятельствах я мог бы поехать.

Это были хорошие, ровные годы. Почти ровные. Проблем, конечно, было очень много, особенно — связанных с новичками, особенно с полноправными новичками, которых делалось все больше, и каждому нужно было предоставить достаточно безопасное и высокое место. И нас по-прежнему закидывали транспортами с живой массой, и по-прежнему я играл в осведомителя.

Иногда я думал, что в игре не две стороны, а три… и одна из них я. Мне задавали вопросы, осторожно, расплывчато, но все же задавали — и так мы узнавали, что их интересует, что они хотят перепроверить, где — возможно — они опять не поверили нашей службе безопасности. Госпожа Нийе писала ответные рапорты — и так уже я узнавал, что хочет «спустить вниз» руководство Проекта. Мы редко лгали прямо — только если ложь можно было списать на недостаточную информированность «молодого связиста», на слухи, на заблуждения. Редко прямо, но очень много по мелочи. Из рапортов вставал достаточно цельный образ Проекта, но как бы сдвинутый… там мы были разобщенней. Уязвимей. Теряли больше. Больше делали грубой силой. Меньше доверяли. Местами — вообще не доверяли. В рапортах мы были Проектом, который сжег тот транспорт.

Я долго не понимал, зачем это нам. Зато я довольно быстро понял, что моя роль луча-передатчика позволяет мне узнавать наши дела больше, и глубже, и подробней, чем я мог просто на своем месте. Скоро это знание стало влиять на мои решения, сначала на технические, потом и не только.

Очень много работы, много перемен… но в том периоде было какое-то спокойствие ровного скольжения по льду. Да, мы придумали, как можно развлекаться на замерзшей воде, это было очень дешево и очень весело…

Он произносит «мы придумали», я слышу «я». Не потому, что он говорит «я», а потому что так есть. Он придумал. Я знаю, вижу, как. Замерзшая вода мешала, с ее свойствами боролись. Потом кто-то сказал: что если сделать наоборот? Не прекращать, а усилить. И показал. Показалось странным, но странного и слепленного наугад и так было много. Попробовали. Как постоянный личный вид транспорта не прижилось, как развлечение осталось… движение, скольжение, полет, искры, холод-не-как-враг, скорость-как-источник-тепла. Не уничтожай — воспользуйся. Он сказал, сделал — и забыл.

— Господин руководитель, это работник станции синтеза № 17, негражданин N…

Меня оборвали взмахом руки, и я заткнулся. Мне кивком указали встать к стене, и я встал, приняв позу уважения и покорности. А негражданину указали на подушку-трансформер на полу. Я осознал и свою ошибку, и жест, и значение стиля Домов в поведении старика, пока добытый мной под дальним куполом полузамерзший-полувысушенный разумный осторожно устраивался поудобнее.

Тут, в сравнении, становится видно, что пришедший моложе старика… но не намного.

— Мне не дали прочесть ваш рапорт, — скривил губы Старик, — Тот, за который вас лишили гражданства. Мне не дали прочесть ваш рапорт… и прислали сюда вас, сменив фамилию и личный номер. Вам настолько хотелось посмотреть на наши дела с самого дна?

— Вам так кажется?

— Вы не назвали себя на станции.

Тут я едва подбородок к горлу не опустил. Я на станции в свое время язык чуть не стер, объясняя, кто я по образованию и как могу быть полезен. По профилю. И полетел в ремонтники. А поскольку я и потом по специальности не работал ни дня, то вариантов я видел три. Первый, самый вероятный: зашивались они тогда на станции, расписывали руки по заказам, а со всем остальным разбирались потом, когда время появлялось. Второй: что все они заметили, но госпожа квалификатор как-то в чипе отметила особую мою антисоциальность — и тогда этой отметке поверили. И третий, что я с моим профильным, моим криком, моим дурацким арестом, безумным приговором и просьбами семьи, взятыми вместе, выглядел идеальным внедренцем в вакууме — одним из тех, кому наш безопасник всякие случаи устраивал. Мне не устроили, а просто погнали в грязное опасное место, посмотреть, что я стану там делать…

А гость — и по обращению Старика, весьма уважаемый гость, — тем временем улыбался и кивал, а мне велели подавать горячие напитки и даже позволили быть третьим за низким столиком. Старик, определенно, решил перевоспитать меня в традициях Дома, что для меня, потомственного внедомового, было немного забавным и очень трудным — да и для него, наверное, непростым делом. Этакий сугроб, не впитавший с рождения основных норм этикета, и все делает невпопад — говорит, молчит, садится, встает…

— Этот выход всегда оставался со мной, — говорит гость. — Но еще в сортировочной я предположил, что смогу сделать здесь свое последнее исследование. Если успею.

— Уважаемый Сэндо, — я надеюсь, что не промахнулся ни с обращением к не гражданину, ни с паузой для комментария, — работал в обслуживании поселения при станции синтеза.

Что это значит, старик поймет сам. Если начать ему говорить все вслух — мол, в цеху, в паре с ботом или на линии, у исследователя не было бы материала, а вот в поселке, где обитали полные граждане, этого материала полным-полно… — он не только оборвет, но еще и рассердится. Зубы, дескать, не затупились, жевать сам умею.

— Cкажите, — говорит уважаемый Сэндо, — чем вас так заинтересовала моя скромная работа? Насколько я могу судить, над вашим Проектом работает талантливый, хотя несколько… нетерпеливый социолог-практик. Я даже не знал, что в нашем секторе остались такие — разве что я плохо смотрел.

Гость принадлежал к такой же семье, что и моя: потомственно независимой, ни формально, ни неформально не примыкавшей ни к Медному Дому, ни к администрации. На нашей невезучей планете примерно половина всех разумных и всей собственности принадлежала Дому, а две трети оставшихся образовывали почти что Дом — Администрацию. Мы стояли сами по себе, не пользовались ничьим покровительством и не были обязаны никому лояльностью. До Сдвига это положение было весьма выгодным, хотя и несколько рискованным. В последние сто лет дела обстояли сильно иначе и я не сталкивался с высокопоставленными лицами с обеих сторон. Но гость родился раньше, а потому лучше умел и понимать таких, как старик и говорить на их языке.

Разливая по чашечкам горячий травяной настой, я любовался обоими. Не разговор, а представление.

Вот Старик склоняет голову к плечу: откровенно выражает недоумение. Значит, просит объясниться. Чувства свои он прекрасно умеет скрывать, значит, это выказанное недоумение — само по себе реплика.

Вот гость чуть приподнимает подбородок — еще не извинение, но легкое смущение. Пауза: сомнение. В чем именно — это для меня уже было слишком сложно.

— Хорошо заварено, — похвалил старик поданный мной настой. — Чувствую себя как дома.

Гость сделал первый глоток.

Я догадался — уважаемый Сэндо сомневался, можно ли отвечать прямо и вслух, и получил подтверждение: можно.

— Я отслеживал вашу работу с самого начала, с поправками на ошибки. Вы могли исходно чуть снизить процент технологических потерь, если бы вместо четырехчасовых смен ввели полуторачасовые с соответствующим перерывом и ротацией по участкам, но вы рискнули — и оказались правы, разумным легче иметь дело не с дискретными операциями, а с целостными объектами, чинить робота, а не цепь — и технику безопасности они усвоили быстрее, и групповая идентичность с замечательной скоростью начала формироваться, в том числе и вокруг опасности, сложности рабочего процесса. Мои коллеги в самом начале ожидали не менее чем двадцатипроцентной смертности, связанной с потерей места в мире и способности жить, я был несколько более оптимистичен, но вы ликвидировали эту проблему как проблему в первые два года. Сколько у вас сейчас «замерзает» в первый сезон? Единицы на тысячи? На планете — больше.

— Призна-аться вам, — тянет старик, — все это приятно слышать, ведь мы подходили ко всем вопросам с технологической точки зрения. На Проекте еще не работали социологи. Не работали по профессии. — Шуточки… — Поэтому я так заинтересован в ваших выводах.

— Вы недооцениваете себя, — отзывается сушеный разумный тоном, который даже я могу расшифровать как «не вводите меня в заблуждение». — Повышенная информированность — обо всех процессах, обо всех сложностях, с первых дней. Вам не удалось полностью прибить культуру слухов, но вы хотя бы дали ей направление. Вы даже, простите, вашу войну вели в открытом эфире, во что на планете до сих пор не могут поверить.

Какую войну?

— Я имею в виду ваши столкновения с планетарной администрацией.

Старик посмотрел на меня. Я задрал голову и уставился в потолок. Гость, наверное, любовался нами обоими, потому что разразился сухим щелкающим смешком.

— Я просто это не пресек, — разъяснил ситуацию старик. — А инициативой мы, конечно, опосредованно, обязаны ошибочной квалификации дела этого молодого и условно разумного индивидуума.

Ну да. Нелепо было полагать, что они подобное не заметят, а если заметили и не прекратили, значит, это было в интересах руководства. А я — сугроб, бревно и условно разумный интриган, а вовсе не ловкий мятежник.

— Да, конечно же, конечно же. — Какой энтузиазм, какая радость… — Технические нужды, локальные инициативы, условно разумные юные особи на ключевых позициях, предсмертные записки, случайно оказавшиеся не в тех руках, может быть, ваши силы самообороны тоже… сорганизовались из воздуха? Ах да, простите, все время забываю, что здесь еще очень плохо с атмосферой. Из почвы?

— Синтезировались, — сквозь сжатые челюсти прогудел старик, и время шуток кончилось. — На станциях. Вы стремительно приближаетесь к знакомству с этим процессом.

Ого!.. Я втянул голову в плечи и постарался стать невидимым, неслышимым и вообще неживым. Я не помнил, чтоб господин руководитель Проекта при мне на кого-то так явно сердился и так прямо угрожал.

— Я поверю вам, если вы скажете, что не собирались создавать здесь собственный, отдельный Дом размером с планету. Я боюсь, что кроме меня, вам мало кто поверит. Я также боюсь, вернее рад вам сообщить, что в настоящий момент ваш Дом проходит процесс… кристаллизации.

Старик замер с чашечкой на ладони, долго сидел молча и беззвучно, потом сделал осторожный глоток и поставил хрупкий черный лепесток на столик.

Я понял, что самое время вмешаться.

— Этим предположением уважаемый Сэндо делился с некоторыми слушателями, чем и привлек мое внимание.

— Слушатели?..

— Нейтрализованы.

В нашем смысле: переведены, загружены работой, направлены в Службу спасения, повышены — незначительно, и так далее. Ничего резкого, все в рамках обычной рабочей беготни. Цикл разбит, слух не успел сформироваться, носители слишком заняты. В более спокойных условиях они бы заинтересовались — а что это нас так разбросало? В Проекте удивиться могла бы сработавшаяся производственная или управленческая бригада, а срок «жизни» группы обслуги — в среднем два-три месяца, их размывает и растаскивает естественным путем, кого быстрее, кого медленнее.

Надеюсь, что почтенный господин не сразу рассудил обо мне настолько хорошо, подумал я — и немедленно вспомнил идею с кораблем, собственное негодование и шипение. Похоже, я прошел какой-то важный отрезок пути. Вот только не вполне понятно, в верную ли сторону.

— Никогда не думал, — говорит тем временем уважаемый Сэндо, — что приведется увидеть такое количество диссидентов в одном месте и ощутить, зачем они нужны в обществе.

— И зачем же? — с искренним таким интересом спрашивает старик. И ничего хорошего эти интерес и искренность не предвещают, потому что тем же тоном, с тем же любопытством он допрашивает меня о причинах и побуждениях к очередной глупости.

— На случай катастрофы, — пожимает плечами социолог. — Вернее, быстрого восстановления общества в ситуации катастрофы.

— Диссиденты у нас внизу.

— А вы говорите — не Дом.

Тут мне пришлось обратиться к своим самым глубоким знаниям истории и истории языка, и извлечь оттуда объяснение. Слово «диссиденты» когда-то означало «те, кто ослабляет племя, уводя его часть на новые территории». Вот так-то.

Но увели же. Кто-то. Кого-то. Они выслали нас вперед — и отторгли. Мы увели от них живых, которых они — выбросили. Для нас все упирается в то, сколько выживет и какой ценой, для них — кто будет главным на новом месте. Кто диссидент? Словарь распадался на части вместе со старой планетарной системой.

Я все равно не хотел быть тем, кто уводит и ослабляет, и тем, кто ставит свои интересы выше общих, и тем, кто не подчиняется обществу… поэтому я подхватил слова старика «диссиденты у нас внизу», и все прекрасно встало на свои места. Во мне, в окружающем мире и даже внизу. Они — отщепенцы, осколки, ставящие свое выживание выше интересов всего социума. Жертвующие общим благом ради своих амбиций. Мы — тот самый последний шанс, а они пытаются его отнять.

Я повернул эту картину в голове и понял: они внизу все время этого боялись — момента, когда мы посмотрим вниз и увидим диссидентов.

А боялись они, потому что так оно и есть.

Говорили эти двое еще долго, но я сидел молча, обдумывая свои мысли. Слушал, но не вслушивался. В социологии я был не силен — а старик, оказывается, еще и в ней разбирался не хуже гостя.

Старик хотел знать — как без взрывов и столкновений встроить в нашу систему последние партии прибывших. Юридически — с полным гражданским статусом. Чего нельзя было сказать о многих в руководстве Проекта. Фактически — новичков. Старику нужны были данные и варианты. На очень поджимающее время.

Проводив уважаемого Сэндо — мне еще предстояло пристроить его к делу, обеспечить его жильем и допусками, — я вернулся к старику. Задержал дыхание, сосчитал до девяти медленно, а потом выпалил:

— Господин Диардайн, — я впервые назвал его личным выбранным именем, а не по Медному Дому, — если вы и вправду создаете свой Дом, я прошу вас принять меня под свою защиту.

Он шутливо дернул меня за челку и назвал бестолочью, но не рассердился.

Я-дознаватель, я-аналитик удивляюсь внутри себя — «удивляюсь» сейчас значит «вижу-разрыв-понимания». Только тогда? Сбой здесь, во времени, и я ловлю его уже на первом фильтре, на основах и данностях.

Мы, наш вид, как разумные, рождены жить вместе. Мы жили вместе до того, как стали разумными. Мы из-за этого и стали разумными. Мы образуем группы, чтобы иметь смысл существовать, в одиночестве мы умираем. Мой… информант был членом очень малой группы, свободной семьи, и потерял ее. Ранее он потерял место в обществе. Потом выпал даже из подкупольной временной семьи. Итого выпал отовсюду. Не замерз, осознал себя частью Проекта — и остался жить единицей. Живой, действующей, активной. Автономной. Работавшие под его рукой для него не случились быть. В его рассказе, кроме случайных встреч, двое живых.

Только один раз предложил себя, одному из тех двоих. И не пострадал от отказа. Как, с кем может такое быть?

С новичками проблем хватало. Новая блажь внизу не прошла сама собой: теперь впридачу к ненужной живой массе, нам слали множество ненужного свободного персонала. Почти все они занимали внизу достаточно высокое положение, имели изрядные амбиции, привычку к комфорту — и никакого опыта, даже выживания в наших условиях. Они не хотели подчиняться более опытным негражданам, не хотели жить с ними рядом и выполнять одну и ту же работу. Обычай позволял им претендовать на все это; законов у нас не было. Возни с каждым несчастным случаем было довольно много, а число происшествий росло. И не все они были чистыми случайностями, которых нельзя избежать и нельзя предвидеть. Не данный вовремя совет, не отправленное необязательное предупреждение, отсутствие подсказки могут убивать не хуже холода и взрыва.

Я не мог осуждать тех, кто просто бездействует. Я не мог осуждать даже тех, кто бездействует с расчетом на то, что ложная гордость и презрение к окружающим сами сократят срок жизни новичка. Прямое, доказанное неоказание помощи, конечно, жестко наказывалось — всем нам было бы слишком дорого иметь за спиной тех, кто способен отвернуться от разумного в беде. Остальное… назовем это саморегуляцией социума. Но отвечать за нее приходилось руководству Проекта.

После слов уважаемого Сэндо — на самом деле звали его иначе, но он предпочитал называться новым именем, — я стал задумываться: может быть, внизу нашелся кто-то не менее умный? Может, нас заваливают этими новичками, чтобы воспрепятствовать кристаллизации? Разбавить наш раствор своими лояльными родственниками?

Если так, то действие было… отчасти противоположным. Снова столкнувшись с нижними, наш персонал начал стремительно осознавать себя. При полном потворстве, попустительстве и прямой поддержке со стороны низших уровней руководства, часто тоже неграждан, а в ряде случаев еще и неграждан из первых партий — попавших сюда не по политическим причинам, а по биологическим.

Социолог наш сказал, что это один из трех наиболее частотных в старые времена вариантов развития событий. Я долго крутил эту фразу. Потом пошел и разобрал все текущие дела. Потом проверил и свел данные по всем программам оптимизации связи. По всем четырем. Поговорил с разработчиками. Согласовал подвижки с ведомством главного инженера. Принял в работу схему новой шифровальной системы… девять дней спустя я уже мог думать о деле спокойно. Один из наиболее частотных вариантов — значит, ожидаемый. Эти существа внизу бросили своих верных, свою родню туда, где они — один шанс из трех — должны были стать фокусом и объектом спонтанного насилия. Или — тоже один шанс из трех — стороной в конфликте на истощение.

Кстати сказать, к жертвам выбраковки по сенсорному потенциалу госпожа Нийе питала тройную симпатию. Во-первых, регенерация в целом получше. Во-вторых, интуиция, склонность к предчувствиям и прогностические таланты. Это параметры статистические и весьма выгодные в наших условиях. Ну и в третьих, видимо, она усматривала в их отсеве и изоляции несправедливость, подобную той, что преследовала ее саму с рождения. Со стороны разумного из системы, не пережившей ни одной эпидемии «бешенства сенсов», это было даже вполне объяснимо. Мы, уроженцы Астад, подобных чувств не испытывали и держались от сенсов и потенциальных сенсов подальше.

Пусть они лично ни в чем не виноваты, пусть это ошибка ученых, избавлявших нас от вымирания, пусть ученые не имели в виду Сдвиг и добавляли в тела наших предков то, что им казалось ценным и полезным… ученые времен Обновления давно умерли и претензии к ним бессмысленны, а вот существа, способные внезапно сойти с ума и начать убивать себе подобных явно или тайно, без малейшей причины, и создавать еще миллион опасностей — это то, что важно сегодня. В конце концов, я сам ходил по грани до конца подросткового возраста, и родители наверняка втайне приготовились проститься со мной: мои показатели серьезно менялись каждые полгода и непонятно было, что из меня в итоге вырастет… и так, увы, с каждым третьим ребенком.

Но попробовали бы вы объяснить это все госпоже Нийе!..

Или хотя бы обидеть кого-то из ее драгоценного персонала.

Тем более, что — как назло или, скорее, к счастью все же — сходить с ума здесь, у нас, за все эти годы никто так и не собрался. Что позволяло госпоже Нийе торжественно поднимать палец к небу и говорить: «Вот. Вот вам статистика. И это при том, что концентрация — от которой, по вашим словам, все беды — у нас выше, чем внизу. Вот вам статистика и вот вам ваши окраинные суеверия. А от вашего правительства и здоровый с ума сойдет, особенно, если будет пытаться запрещать себе понимать, с чем имеет дело».

Так что если вы видели светловолосую голову в радужном ореоле защитного поля, в пяти случаях из шести вы видели начальника участка или еще какого-то локального руководителя, пользующегося протекцией госпожи Нийе и отвечающего ей максимальной лояльностью. Говорили, что таков был порядок в Серебряном Доме еще до Сдвига, что там сенсорный потенциал обеспечивал высокое положение…

Если мы действительно создавали Дом, то в лице госпожи Нийе со всеми ее белобрысыми сенсами мы видели формирование первого и самого значимого малого, вассального, Дома.

Как можно заметить, эта парадигма полностью захватила меня.

Госпожа Нийе сказала: «Летим на четвертый-второй — будешь протокол вести» И я встаю — легче воздушного пузырька, стремящегося к поверхности — беру сумку с протокольным набором — и нет меня. На четвертом участке, секция два, новоосваиваемом, потому и номер маленький, сегодня утром стряслось. Сводку не я делал, я только передавал — но если сводка черная, происшествие, с безвозвратной потерей техники и разумных — то читаешь. Особенно я читаю: не по моей ли линии причина? Нет, никак не по моей. Если что в этом деле показало себя с лучшей стороны, то это связь. Единственное, пожалуй, что себя с этой стороны показало.

Младшим инженером на участке была новоприбывшая, полноправная, из хорошей семьи.

Начальником участка был негражданин, потенциально опасный, сенс. Еще и с фенотипом ярче обычного. В середине ночной смены он вызвал инженера по связи и потребовал прервать работу, проверить генераторы у всех на участке, особенно свой — а лучше вообще быстро свернуться и уйти. Предварительно проверив генераторы. Инженер была занята, инженер была полна чувством собственной важности и важности своей работы и она в любом случае не собиралась ломать график из-за какого-то взбесившегося недоделка, зря занимающего свое место, что она и собиралась в скором времени доказать. Если все это вообще не было злостной интригой, призванной посадить пятно на ее имя.

Все это мы знали, потому что она сказала это вслух, а система связи, будучи лишена предрассудков и пристрастий, передала ее слова во все имеющиеся стороны.

Начальник участка приказал ей сворачивать работы и уходить. Инженер прервала контакт, но коммуникатор не выключала. Таким образом, мы знали, что никто из тех, кто был с ней, не напомнил, что у начальника участка — рекорд сектора по предотвращенным авариям. И что последние слова его были прямым приказом. Трое заметили раскаляющуюся золотистую ниточку на ее генераторе — обменялись сообщениями, но не стали обременять инженера этой информацией. Ее просто оставили на ее месте наедине с ее надменностью и уверенностью в своей правоте… и полным пакетом полученных — в этом-то убедились — приказов.

Генератор, конечно, пошел вразнос и вылетел. Инженер, конечно, погибла на месте, не успев пожалеть об упрямстве.

Это могла бы быть девятьсот девяносто девятая история о глупости и предубеждениях, не нуждающаяся в личном присутствии госпожи Нийе. Если бы выход из строя одного генератора не стал причиной куда более серьезной «цепной» аварии. Распалась генераторная линия. Один из генераторов взорвался. Котлован обрушился. Единица тяжелой техники взлетела и свалилась на рабочее поселение. Купол выдержал, но агрегат отрикошетил по герметичному транспорту с работниками, который по беспечности был окружен минимальным полем. Скальные обломки посекли еще какую-то технику. До рассвета у них так летало, взрывалось и падало, и вмешиваться было поздно, только сидеть в укрытиях. В общем, участок как рабочая единица более не существовал, а ущерб еще предстояло окончательно оценить.

Единственная причина всему — тухлая, речная, пахнущая склизкой смертью даже на экране: желание вроде бы разумных увидеть, как надутая чужая позорно умрет по собственной неловкости — и по собственной вине. Те трое, что могли сказать про золотую нитку, стояли достаточно близко, чтобы умереть в числе первых. Это поразило меня. Они должны были понимать опасность. Они должны были знать, что их внутренние разговоры тоже сбрасываются в общий накопитель — на случай сбоев, магнитного ветра, непредвиденной тектонической активности и прочей бытовой чрезвычайщины. Их молчание не осталось бы безнаказанным. Не просто должны были, знали. Усталость. Глупость. Ненависть. В первую очередь — ненависть.

— Что скажешь? — спросила меня госпожа Нийе, когда мы на месте собрали и просмотрели первые отчеты.

— Дурной способ покончить с дурно прожитой жизнью, — выговорил я, стараясь походить на старика.

Она усмехнулась:

— Нежный, воспитанный мальчик… — и велела собрать всех уцелевших в центре поселения.

— Обитатели воды, мелкой, стоячей, покрытой ряской, к вам обращаюсь я.

Это в других обстоятельствах могло вызвать смех.

— Вислобрюхие пожиратели собственной молоди.

А вот это не могло бы.

— Господин начальник участка, к вам это не относится, вы просто идиот, не соответствующий занимаемой, не дергайтесь. А вы, тварьки, слушайте. Вы решили, что вы уже здесь? Что вы тут живете и место это ваше? А тот, кто ломится в иерархию, не зная течений — тот сам себе убийца и все правильно? Хотите быть как они там внизу — по хотению убивать-списывать и не считать, кто умрет? Я могу вам это устроить — дать купол — и ешьте друг друга. Я могу и может быть сделаю. Но зачем мы здесь — вы тоже забыли? Я спрашиваю — забыли?

Сильно поредевшая толпа рабочих — никто из основных виновных не уцелел, из молчавших и бездействовавших тоже почти никого не осталось, — мнется, переминается. Кто-то прижимает подбородки к груди. В основном, это серые комбинезоны — полные граждане. Незаслуженные оскорбления, да такие, за которые убивают. Госпожа Нийе, конечно, была бы счастлива, если бы кто-то из полноправных вышел ей навстречу, вызывая ее в круг поединка, но они молчат. Потому что она — хищник, прирожденный убийца, рассветная смерть… а они невинные и невиноватые, да? Тьфу.

Неполноправные стоят неподвижно, стараясь быть неразличимыми, подставили головы под удар. Им страшно, и что хуже — им стыдно.

Потом, внезапно думаю я, они еще и полюбят ее — за то, что она говорила с ними как с разумными, без разбора прав и статусов. Даже за этот стыд они ее полюбят, потому что это чувство высокоорганизованных разумных, а не массы заменителей механики.

— Допустить аварию — ради чего угодно, даже ради достойной цели — у вас нет семей внизу? Родни? Друзей? Тех, с кем вы работали вместе? Добавьте к тому, что сегодня потеряно, тех, кто не успеет, потому что сегодня нас отбросило на неделю. Или вы уже забыли их всех из-за тех придонных пожирателей падали… Существа в сером, на этот раз я не о вас, а о тех, кто вас сюда послал. Еще не поняли кто вы, с вашим статусом? Вы — мясо, которое бросают хищнику, чтобы с вашей плотью он сожрал яд и издох. Ваше мелководное полноправие имеет здесь только один смысл — сеять раздор. Вы для этого здесь. Тем, кто вас послал, полной железой плевать на вашу работу, ваш статус, вашу лояльность, вашу честь. Вызвать раздор, выделить яд, вот вы зачем, слепой мусор. Вы часть тактики, безумной и губительной. — госпожа Нийе переводит взгляд на «старичков». — Но такая тактика работает только знаете с кем? Знаете, вы? Или сказать?

Она их так размазывала еще некоторое время, пока самые упрямые не перестали сопротивляться. Потом отпустила, а начальника участка перед собой, едва не тычками, погнала обратно в тот зал, где мы сидели. И обрушилась всей силой. Они, должно быть, были знакомы. Может быть, довольно близко.

— Я не знала, что ты такой идиот, Ри! — ну да, точно. — Ты хорошо прикрыл все свои действия. Ты даже персонал в укрытия загнал. Но ты идиот. Жалкая ветошь.

— Что я должен был делать? — надо же, этот разумный совершенно не боится госпожи Нийе, стало быть, неразумный.

— Тащить эту дуру оттуда — за волосы, за уши. Оглушить, если будет цепляться за стены.

— Я собирался, — поднял голову не называемый по полному имени Ри. — Но решил подождать, чтобы было совсем ясно, что она проигнорировала приказ. Она полноправный гражданин и уши у нее…

— Ты болванка полноправная. Тебе природа дала систему раннего предупреждения, а ты — ждать. Дождался?

— И что теперь?

— Ну давай вместе подумаем… — почти урчит госпожа Нийе. — У тебя просто прекрасная безаварийность. Исключительная. За счет чего? За счет организации работ? Работы с персоналом? Технических решений? Нет. За счет того, что ты брюхом чуешь опасность для себя… и чуйку свою натягиваешь на знание слабых мест на твоем участке. Ты не инженер. Ты не начальник. Ты тупое приложение к мягкому чувствительному брюшку! И ты тут угрелся, Ри. Ты начал верить, что чуйка тебя как-нибудь да удержит на плаву.

— Я сам думал, — вдруг сказал начальник участка, — почему я туда сразу не побежал. Я не знаю. Но мне кажется, что я… брюхом чувствовал. Так опасно — и так опасно.

— Это спасибо, — кивнула госпожа Нийе, — я попробую выяснить, что твоему брюху приснилось. А отсюда я тебя снимаю. За служебное несоответствие. Пойдешь на спасательную группу в первый сектор. Им нужна чувствительная аппаратура.

Они стояли, двое высоких и чем-то похожих — с пышными растрепанными волосами, только у одного грива была цвета снега и льда, а у другой — в тонах цветов и сумерек; с обожженными нездешним холодом лицами, а я смотрел и думал: госпожа Нийе состоит из секретов и тайн. В личном деле есть все про этого белобрысого, но нет ни слова о том, как они познакомились и почему она называет его дружеским именем, а он ее совершенно не боится. Может быть, он ее любовник? Мысль была странной — здесь с этим как-то… не получалось. Плохое время, плохое место. Все, кроме работы и выживания, откладывалось на потом. Но какое «потом» могло быть у белобрысого? Может быть, он здесь с самого совершеннолетия, с финальных тестов.

И еще я понял — все худшее приходит снизу. Предательство, подлость и злорадное ожидание чужой неудачи, все это оттуда. Административная интрига и технологическая диверсия под видом ошибки — оттуда. Все эти обычаи соперничества за ресурс доведены до совершенства там. А поняв это, вспомнил лица тех, в поселении, которых выбранила госпожа Нийе. Виновники аварии погибли, за исключением белобрысого, а причина аварии осталась. Она в этом образе мысли. Это зараза пострашнее «бешенства сенсов». Это… безумие разумных, оксюморон. Они там внизу такие давно, и считают свою болезнь за здоровье.

Все это были большие и страшные мысли, тяжелые как глыбы льда. Они сталкивались с грохотом в моем сознании. И я понял: госпожа Нийе неправа. Тех, внизу, нужно огородить и изолировать, и вернуть туда всех здешних, кто болен тем же. Поступить с ними так, как поступали с сенсами.

По дороге обратно госпожа Нийе вела скутер и громко, немелодично и невнятно распевала что-то незнакомое: «а то, что нам снится, само уже за рекой…», потом повернулась ко мне:

— Что подумал — забудь. Не спорь, вижу, что думал. Мне не веришь, старика спроси. Но лучше мне верь. Забудь. Вы не умеете, даже ваши нижние не умеют, и не надо учиться, не научитесь же, а получится крупная дрянь, а не те цветочки венчиком, что у вас цветут сейчас. У вас тут окраина. Интернат для глупых детей. И хорошо.

— А что же такое крупная дрянь? — удивленно спросил я. Вслух. Должно быть, потому что она любила водить все летающее сама, руками, и руки эти были надежно заняты.

— Например, — скривилась она, — когда такие, как они, доводят дело до точки кипения — и наверху, как ты понимаешь, не сразу, оказываются такие как, например, Ри. Или как ты. В обнимку с неизымаемым представлением о том, кто тут опасен для общества и что с этим делать. Почти правильным представлением. Только вы не умеете и не можете, и правду говорить и думать о том, что делаете, тоже не умеете и можете. Вы не приспособлены к внутривидовой конкуренции. Когда мир, это прекрасно. Когда конфликт, это неудобно. Когда революция — это гангрена. Знаешь, что такое гангрена?

Я знал, что такое гангрена. Увидел здесь, на работах, в свой первый год. Я не знал, что такое революция. Догадался по смыслу — но не знал раньше, что для этого есть слово. Специальное слово «проворот назад», «восстановление правильного хода вещей после злостного нарушения».

Она здорово умела запутывать, госпожа Нийе. То, что я уже хотел сделать, но еще не знал — как именно, что это было бы? Восстановление правильного хода вещей или гангрена?

Он не знал, что для этого есть слово. Большинство не знает. В мирное время большинство разумных живых, не помнит, что по любой дороге можно зайти слишком далеко, можно уйти туда, откуда не возвращаются, откуда не возвращаются домой, в живые… или в разумные. И когда впереди разворачивается смерть, есть доли времени, когда еще можно отпрыгнуть назад, по своим следам. Откатиться. Очень дорого. Но туда, где ты есть. Оставить большому Нет пройденное и уйти другой дорогой.

Он жалуется, что не знал слова, но мысль-за-словом он узнал.

Я присутствовал при том сеансе связи, с которого все началось. Присутствовал как связист, начальник канцелярии, любимый воспитанник старика и станционная мебель одновременно. То есть, на меня не обращали внимания, и все же меня имели в виду.

Пока старик обсуждал с планетниками планы, скорость работы, потребности и проблемы, я скорее был мебелью с функцией протоколиста. Делал никому не нужные пометки: у старика, как и у всех прочих, не было никаких трудностей с запоминанием.

— И… вот еще на что обратите внимание, — сказали с той стороны, снизу, паузой подчеркивая важность. — В следующие двенадцать лет необходимо добиться максимального снижения числа неграждан и полуграждан в составе персонала.

Ответное молчание старика означало вопрос.

— Мы приняли решение о подготовке к первому этапу переселения.

Я сдавленно булькнул горлом в своем углу. Значит, все еще хуже, чем мы подозревали, чем подозревали новички.

Старик все еще молчал.

— Новый жизненный цикл необходимо начать с чистой земли, — многозначительно заявили с той стороны.

— Я и сам полагал, что необходимо начать возвращение статуса наиболее достойным строителям…

— Об этом речи не идет. Это недопустимо.

Старик не спросил «но как?» — это был вопрос, подходящий для юного и наивного существа вроде меня. Он понял, что имеют в виду внизу. Он спросил более важное:

— Вы себе представляете последствия?

— За двенадцать лет, — ответили ему, — можно научить кого угодно.

— Это не единственное затруднение, с которым мы столкнемся.

— Под куполами? Пообещайте статус вашим службам спасения — и мы не думаем, что у вас возникнут сложности.

— Пообещать? — сказал старик, слегка подчеркнув вопрос.

— Да, пообещайте.

Потом, когда сеанс закончился, старик повернулся ко мне.

— Разговаривая с ограниченно разумными следует оставлять им как можно больше лакун, чтобы они заполняли их своим смыслом. Вы много узнаете и им труднее будет заметить ваши ошибки. А ошибки будут. Только что я хотел спросить — могу ли я, теоретически, давая обещание спаскорпусу, твердо положиться на то, что оно будет исполнено. А ответили мне?

— Что обещание не будут выполнять ни при каких обстоятельствах.

— Что логично. Зачем им не вполне подконтрольная вооруженная сила сомнительной лояльности, приобретшая такие навыки… и соответствующий склад ума?

— А зачем им та же сила, но еще и без приманки? — спросил я. Перспектива получения статуса могла бы сделать спасательные силы лояльными. К тому, кто им этот статус пообещает, подумал я тут же сам для себя, и сам себе задал встречный вопрос методом старика: «А к тому, кто пообещает и не даст?».

Начальник проекта одобрительно прикрыл глаза и сказал: — А вы растете…

Можно было бы поверить, что старик читает мои мысли как сенс, но мои-то неглубокие мысли можно было читать и прямо по лицу и жестам.

— Соберите-ка мне всех.

— И главного инженера? — спросил я.

— Конечно, — старик как бы слегка удивился. — Это уточнение я слышу в четвертый раз. В чем дело?

— Зачем его тащить на орбиту с поверхности, если ему все можно пересказать в два слова? Все равно он никогда ничего…

— Но растете вы недостаточно быстро, — булькнул старик. Опять он надо мной смеялся и не объяснял, почему. Значит, я мог сам догадаться, если бы немножко подумал — и я стал думать.

И додумался. Довольно быстро — до двух вещей. Во-первых, до сих пор речь шла о вопросах политических и главинженер был согласен с со стариком. И молчал. Что произойдет, если он окажется менее чем согласен? И второе. В этот раз наши решения будут упираться в техническую часть. В то, что мы можем сделать, в то, чем мы можем пожертвовать. Значит — в инженерное ведомство. Определиться нужно до того, как мы уйдем за поворот. Наверняка было третье, четвертое, пятое… и какое-то шестое.

Тот, кого он именует главным инженером, для моего рассказчика не случился. Я могу предугадать, что и не случится. Я не знаю, можно ли спросить — почему, не нарушив ткань повествования, не допустив непозволительное любопытство. Я не чувствую здесь, в этой комнате, границ и правил — не чувствую многократно. Чужой мир. Чужая структура. Чужая мне — и весьма высокая — роль господина Лаи Энтайо-Къерэн-до в этой структуре. Его возраст. Его непроницаемая, как защитное поле, манера.

Может быть, он не замечал чужих опор, потому что сам ни на кого не опирался? Или тот, кто предъявлял миру внешним слоем слабость, беспомощность, отсутствие себя, просто не мог стать чем-то большим для моего собеседника? Господин тогда еще просто Лаи просеял через пальцы мелкую гальку фактов из личного дела и в ладони ничего не осталось. Странно это понимать… а может быть, не странно.

Я смотрю на пожилого человека, мне трудно представить его юношей, которому нужно было видеть чужую силу, для которого старшие были — для взгляда снизу вверх, и этот взгляд много требовал, резко мерил, поверхносто судил. Руководство, Проект, родной мир, соратников — всех. Что ускользнуло от этого взгляда тогда и не было переоценено сейчас?

У мебели из приемной руководителя Проекта были свои привилегии: например, заваривать напитки посетителям и снабжать приглашенных новостями и сплетнями. Именно таким образом я, с позволения старика или госпожи Нийе, распространял нужные слухи — иногда сам, иногда через двоих подчиненных. Но в тот день в мои задачи входило как раз сохранение максимальной секретности. Так что подчиненных я прогнал и сам взялся за сухие палочки травы из личных запасов старика. Древняя как планета-прародина процедура, почти ритуал, успокаивала и помогала настроить мысли на рабочий лад. Пока вода кипела в большой каменной чаше, пока я переливал ее в меньшую, и по всему этажу разносился горьковатый, смолистый запах, мне всегда очень хорошо думалось. Сегодня зато подумалось о странном: той планеты, где выросла трава, ставшая чайными палочками, для нас больше нет. Сдвиг перекрыл привычные пути. Скоро не будет и той планеты, откуда сухие стержни вместе с прочим багажом старика доставил транспорт-автомат. Не будет не для нас, а уже совсем. А здесь… здесь если и вырастет чайная трава, то лет через тысячу, и вкус у нее будет совсем другой. Вот набор чаш из темного камня, шероховатого снаружи и отполированного внутри, может быть, уцелеет. По виду им уже не одна тысяча лет. Может быть, их сделали еще на той прародине, о которой я только слышал…

— Наш нежный мальчик задумался о далеком?

Госпожа Нийе, само собой — больше никто не называл меня нежным мальчиком. После того расследования я стал ее бояться чуть меньше, и даже пытался шутить в ответ:

— А вы проверьте, нежный ли я.

— Парной вы неинтересны, отвисеться у вас здесь не получится — испортитесь раньше, чем созреете, а готовить я не люблю. А вам, — она оборачивается к старику, — вам я уже сколько лет твержу: с ума не сходят по частям, с ума сходят всей головой. Бывает, что медленно, но всей, не может быть, чтобы тут протухло, а тут здоровое, государство это вам не рыба. И если они глазом не повели, когда мы пустили в расход тот транспорт — какой не повели, счастливы они были, что мы им попались такие шустрые, таким шустрым нам и следующий приказ будет отдать можно, вот этот вот приказ, этот вот который, перестаньте на меня подбородком показывать, оно и тогда было видно, а вы мне не верили.

Тут я окончательно понял, что старика уважаю, а ей восхищаюсь. Потому что и вправду же — говорила, и оказалась права. У нее хватило смелости увидеть, что внизу — болото, когда всем еще хотелось верить, что там временные трудности, мятежи, провалы, напряженность, нестабильность… но это же пройдет?..

Не прошло и не собиралось проходить.

Пора было понять — мы не выживем вместе с ними, нельзя переплыть лагуну, если у тебя на спине сидит сумасшедший и бьет тебя камнем по голове. Ты захлебнешься в любой, самой надежной, воде, как бы ни был силен… и сумасшедший погибнет следом за тобой. Это он только думает, что спасается за твой счет — на деле он губит и себя тоже. Но главное, главное — какое тебе дело до сумасшедшего и его судьбы, после того как он поднял и опустил камень?

Когда все собрались, они закрылись в кабинете старика, а меня оставили за дверью с распоряжением никого не пускать и не отвлекать их, чтобы ни творилось — со всеми проблемами разбираться самому. Так я, пусть и ненадолго, оказался старшим на Проекте. Посидел, допил чай — и сделал то, что можно было сделать много дней назад: залез в личное дело белобрысого Ри, на самом деле моего тезку. Узнал, что он провел здесь тридцать два года, что действительно попал на Маре сразу после совершеннолетия, как только стало очевидно, что развитие завершилось; что он совсем немного перебрал на тестах, несмотря на такой выраженный внешний вид. От нормы он отклонялся в большую сторону почти как я — в меньшую, хотя я-то мог служить стандартом фенотипа гражданина после Обновления.

И я еще раз подумал, что госпожа Нийе права, и была права даже в этом. Чуяла запах тухлого там, где все мы привыкли. Там, внизу, давно все испортилось, просто пока слизь не попадала на наши шкуры, мы делали вид, что все в порядке, а жертвы — не жертвы, а преступники, и сами во всем виноваты.

Мне было ясно, что делать: соглашаться, форсировать эвакуацию, принять всех, кого можно, врать, что ведем чистку. Когда они начнут перебазироваться, они, сумасшедшие правители мертвецов, закрыть перед ними дверь. Отделяться. Мы можем, у нас хватит сил держать горловину, а больше не нужно. Они постучат-постучат… и перестанут.

Тех, кто останется за дверью вместе с ними, мы их не спасли бы все равно. Могли бы только потонуть за компанию. Долг перед ними? Откуда взяться одностороннему долгу? Жалость? Я себя, каким я был до той демонстрации, не стал бы жалеть. Нечего там было жалеть. Хотят спастись? Пусть свергают эту дрянь. Но они не станут. Те, кто хотя бы пытался, мертвы — или здесь, у нас.

Они — я знал, я мог просчитать, — пойдут в середине. Не слишком рано, чтоб для них успели подготовить все лучшее. Не слишком поздно, чтоб не слишком рисковать. Они оставят за спиной всех, кто сам откажется от эвакуации, а таких будет довольно много, и тех, кого сочтут бременем. Не только слабых, но еще и ненадежных. Тех будет достаточно много для действия. А если не будет — значит, заслужили.

Что там обсуждали, за закрытыми дверями и включенной защитой — не знаю; а по итогам мне пришлось писать очередное послание. На сей раз почти паническое: руководство Проекта совсем спятило, перешло к полному поеданию разумных. Нормы доведены до невыполнимых, рационы и обеспечение снижены до невыносимо низких. Насилие, издевательства и принуждения процветают.

Не так уж много в том послании было преувеличений. Госпожа Нийе исполнила свои страшные обещания и начала переводить некоторые купола на сдельное обеспечение. С рабочего участка — результаты, от руководства — снабжение. Участок четыре-два сделался символом коллективной вины, безответственности и бессовестности… и, по правде говоря, мало среди нас всех было свободных от того образа мыслей. Госпожа Нийе обещала выморозить образ мысли, выморить голодом, удушить — обещала громко, вымораживала действенно.

Я больше не жалел «живую массу». Я знал, что формовщица права.

Своим я говорил — так меньше потери. Сейчас и в будущем. Не могут взаимодействовать сами — будут под давлением. Не могут думать на шаг вперед сами — будут под давлением. Если им нужна гонка, чтобы перестать считаться ерундой, будет гонка. Вспомните нас в первые годы.

Вспомнить было что.

И что с ними станет, когда сюда не просто потекут переселенцы, а пойдет волна? У куполов есть узкая полоска времени, чтобы стать самостоятельными — снаружи и изнутри. Не хотят сами — будем пинать. Столько, сколько нужно.

«Я слушаю. Я смотрю. Я слышу. Я вижу. Я выявляю паттерн. Я открываю суть. Я вижу факт, я ищу его место.»

Ритуальная формула входа в рабочий режим, ритуальная формула, чтобы удержаться на плаву, когда видимое захлестывает с головой эмоциями, переживаниями, скоропалительными оценками. Я слушаю, я смотрю — попутно отмечая, почему так рано и однозначно определилась моя профессиональная склонность, откуда способность выстоять под волной чувств там, где другие уже не могут.

Я слушаю рассказ разумного, обнаружившего, что его большой круг — планета, — сошел с ума особенно причудливым образом: принялся глодать себя во благо своего же выживания. Я слушаю рассказ разумного о разумных, бывших частью структуры, которая начала пропитываться искажением медленно и исподволь. На Сдвиге среди новых невиданных болезней было несколько тех, что поначалу незаметно подтачивали разум индивидуума. Здесь я слышу о целом обитаемом мире, пораженном той же болезнью, и о тех, кто увидел за своей спиной это.

Примеряю на себя, на свой дом этот паттерн — и трусливо думаю, что не выдержала бы этого груза, потом боюсь большего: не учуяла бы скверного, пока оно не ударило бы меня в мой подбородок.

Первые годы прошли в логистическом кошмаре. Не все полные граждане хотели удрать вон из-под переводимых на сдельную систему куполов, но примерно один из трех. Их перетасовывали согласно потребностям в навыках, их желаниям и желаниям куполов. Прибывшие новые полные тоже не сразу находили свое место под куполом. Прибывших неграждан и ограниченных не спрашивали, а просто распределяли пропорционально — и не все там задерживались; зато вопрос «что делать с полной грязью» перестал быть актуальным раз и навсегда, а вопрос «как заставить работать неполных и неграждан» теперь заботил не иерархию Проекта, а местное подкупольное самоуправление. Руководство Проекта постепенно начинало заниматься своим исконным делом: стратегическим планированием и общим распределением ресурсов. Мы оставили себе спасательный корпус — хотя куполам не запрещалось формировать свои локальные силы, большую медицину и обучение. Остальное было отдано на откуп самоуправлению куполов.

Итоги, подведенные три года спустя, были довольно интересны. В первый год смертность заметно выросла, зато в два следующих снизилась настолько, что общий итог был весьма яркий. Травматизм снизился. Число аварий снизилось. Энергозатраты на поддержание условий труда и быта возросли. Прочие затраты снизились.

Переводя со статистического: сначала под куполами происходило много неприятного, но потом жизнь наладилась — стала теплее и сытнее, причем не за счет снабжения извне, а за счет собственной автономности и вкладываемых в нее усилий.

Это был странный мир — под куполами там и тогда. Еще как бы не настоящий — все помнили планету, будто сейчас жили где-то еще. Но так и говорили — Планета. За словом была открытая поверхность, возможность дышать без аппаратов и травматизма, присутствие тепла, отсутствие вибрации, химических скачков, магнитных колебаний. И вода. Много воды — там, где ее можно видеть. Планета. И Проект.

Странный мир — купола на поверхности, совсем немного. Купола в устойчивых подземных кавернах. Нарисованное небо. Все мерзли при любых показателях — потому что холодно было снаружи. Но уже видно было по картинкам сверху, как складывается из тектонических и атмосферных будущий экваториальный пояс. Место, где жизнь.

На сей раз мы — госпожа Нийе, уважаемый Сэндо и я, — были не властью, а гостями. Почетными, но без права голоса и вмешательства. Встревать в подкупольный суд мы и не собирались: слишком уж интересно было посмотреть на все, не мешая естественному ходу вещей, не внося искажений. Поэтому мы сидели подчеркнуто в стороне от двух дуг, большой и малой, которую образовывали с одной стороны обитатели купола, а с другой стороны — провинившиеся, пара охранников и старшие поселения. Провинившихся было трое.

Первый — обладатель только личного имени; нередкое дело, здесь многие отказывались от имени рода, не желая навлекать на него позор. Итак, Дио Безродный. Здоровяк с явной — но разрешенной — дартовской доминантой во внешности. Обвинение: неоднократно, угрожая причинением побоев и переводом на более опасную работу, принуждал таких-то неполных граждан к выходу на смены вместо него. Представитель администрации, связями с которыми угрожал Дио, полностью оправдан. Упомянутый Дио предстает перед судом поселения в третий раз по тому же обвинению.

— Выгнать уже наружу, — предложили в первом ряду. Предложение было поддержано хором голосов.

Я передернулся. Выгнать наружу — все равно, что убить.

— Другие мнения есть? — без особого воодушевления спросила старшая.

После угрюмой шуршащей паузы из задних рядов протолкалось некрупное лохматое разумное. Смущенно растрепало шевелюру и, глядя в потолок, детским звонким голосом сообщило:

— Дио добрый. И сильный.

Засмеялся не только я, впрочем, многие смеялись саркастически: что сильный — это мы видим, и длинный список сотоварищей Дио Безродного в курсе, а вот что добрый — это, скажем так, крайне сомнительно. Криминальный преступник и антисоциальный тип. Применение насилия, да еще по какой замечательной причине — чтобы за него отработали. Значит, кто-нибудь должен работать две смены, рискуя и своим здоровьем, и общей безопасностью?

— И что же вы предлагаете, юноша? — спросила старшая, выражая скепсис и тоном, и позой, и выражением лица. — Простить?

— Нет, — еще больше разлохматило волосы юное разумное. — Отправить в спасатели. Дио… на ремонтнике не может. Ему скучно.

— Я сейчас от умиления заплачу, — сказал я шепотом. — Скучно ему. И откуда здесь этот ребенок?

— Напрасно вы торопитесь, — прошелестел в ответ уважаемый Сэндо. — Этот хулиган и нарушитель действительно ценная единица… физической силы. Изгонять таких расточительно.

— Вы считаете, что ему нельзя доверить ни обычную работу, ни безопасность соседей, но можно — чужие жизни? — спросила старшая.

— Да! — юное существо было явно счастливо тем, что его наконец-то поняли. — Одни устают, если много разного. Дио — если много одинакового. Его нужно было сразу в спасатели, в аварийщики, но в спасатели лучше, он добрый.

Старшая посмотрела на объект защиты.

— Вы добрый?

У Дио Безродного этот вопрос тоже вызвал замешательство. Однако.

— Ну допустим добрый. — Не дождалась ответа старшая. — В спасатели? Хорошо. Захотят работать с таким — значит, туда. Нет — пойдет в спаскорпус Проекта в счет нашей квоты.

На невыразительной и нахальной морде доброго Дио, который с сегодняшнего дня мог обзавестись новым прозвищем, отразилось подобие надежды, он даже скосил глаза на госпожу Нийе. Может, заберут? Может, удастся начать жизнь заново и лучше?

Я взвесил роль заступника в определении участи Доброго Дио и даже позавидовал: вот бы про меня кто-то сказал судье, что я — честный, прилежный и аккуратный, проходил мимо, заступился за ровесника, в общем, меня надо отпустить, а можно еще и отправить на практику на Маре. Квалификаторы, конечно, обязаны быть беспристрастными, но не больно-то они следуют своим обязательствам. Вот так, то ли древним, то ли новым обычаем — честнее, надежнее… справедливее.

Следующий случай был предельно скучным. Невразумительного вида особа средних лет, какая-то несерьезная даже сейчас. По медицинским показателям — в пределах нормы, никаких предпосылок. Провинность: лень в особо тяжкой форме. На четвертом подряд месте работы полугражданка Вален тай-Йин не выполняет норму, не соблюдает распоряжения старших, при каждой возможности спит или болтает. Разумных причин в свое оправдание привести не может. Леность объясняет так: «Зачем это все? Все равно прилетят эти, снизу, и зароют нас всех…»

Решение тоже было простым и ожидаемым: перевести полугражданку тай-Йин в полные иждивенцы, то есть, на минимальный паек и минимальные удобства.

Мне это понравилось. Не из доброты и жалости. Просто это был хороший показатель. Это поселение могло себе позволить выделить безобидной, неагрессивной бездельнице паек и место, и оно выделяло. Внутренние ресурсы у них не конфликтовали с внешними. А общее презрение и молчаливое порицание будут вполне достаточным наказанием.

Третий случай — тот, на который и хотели посмотреть своими глазами госпожа Нийе и наш почтенный социолог. Посмотреть на обвиняемого, на поселение. Понюхать воздух: чем пахнуть будет. Какие слова прозвучат. Хотя дело, по нижним меркам, не слишком значимое: злоупотребление распределением ресурсов. Зато перед разумными купола — полноправная гражданка, высококвалифицированный специалист — экономист высокой категории, два года как снизу и до кучи с верхних этажей Медного Дома. Алайе Дайе-Къерэн-до, из вассалов, сохранивших имя в составе Дома. Хорошо еще, не прямая родственница старика.

Стоит полноправная гражданка гордо — руки скрещены на груди, голова склонена к плечу и глаза прищурены, — и всей своей полноправной, породистой на старый лад наружностью выражает окружающим свое презрение. По гладкому, словно полированному черепу ветвится сложный узор, заходит на скулы и виски. Не татуировка, рисунок. Дорогое удовольствие… и много времени требует на поддержание.

Госпожа Нийе издает тихий сдавленный свист, даже не горлом, а непонятно чем. Я ее сначала понимаю — эту полноправную гражданку хочется приставить к энергетическим установкам в опасном месте за один вид. Потом понимаю снова — это не повод. Потом понимаю еще раз — и правда очень, очень интересно, как поведут себя здешние уважаемые разумные, столкнувшись с таким вызовом. И важно.

Нет, говорит гражданка простым таким языком, как с детьми разговаривают, с младшими. Нет, не согласна. Почему не согласна? Как бы объяснить? Потому что это не только моя работа, но и моя специальность. И когда неграмотные и социально некомпетентные особи требуют от меня, чтобы я резерв квоты, отведенный на воздушные фильтры, потратила на их сиюминутные нужды, я могу им ответить, что эти нужды подождут до следующего цикла, а фильтров в конце периода не хватает всегда… а могу не ответить, потому что жалобу они напишут все равно.

Лучше бы она прямо и грубо сказала — «пойдите вы утопитесь, улитки». Грубость прощают легче, чем… вот такое.

— Кто меня обвиняет? — спрашивает гражданка, назвавшая себя не полным именем семьи и Дома, а вир Эссох, в довершение всех вызовов здешнему обществу, личным прозвищем, какой-то мелкой хищной фауной с планеты-прародины.

Навстречу ей выходит… тоже типаж. Сначала мне кажется — давешний Ри, потом понимаю: нет, и старше, и резче, и более поцарапанный, помороженный работой за куполами. Но тоже высокий, угловатый с волосами цвета подтаявшего снега. В потертом, подогнанном по фигуре комбинезоне. Именем негражданка Лье.

Несложно догадаться, на чьей стороне будет общее мнение.

У негражданки — список. Кажется — придирчивый и мелочный. Вместе, однако, образует картину. Вот сотрудник А, три цикла не может выбить из обвиняемой стационарный обогреватель, вынужден пользоваться временными, дважды болел — по дуге сочувственно кивают, холод, это понятно всем — а вот сотрудник Б, который его получил в тот же день. Вот сотрудник С, у которого был превышен расход по тем самым фильтрам, но ему выдают их, сколько потребует, а сотрудник Д — не допросится, хотя у него расход нормы не превышает. И дальше, и дальше. А потом второй список. Конфликтов — мелких, а порой доходящих и до насилия. Споров, ссор, поломок, простуд, дурных настроений — из-за невыдач, недостач, потраченного времени и сил. Сказал бы — диверсия, но для этого данных нет. Есть еще ощущения, но они в судебном разбирательстве не к месту.

Женщина с прозвищем мелкого хищника полуоборачивается к обвинителю. Вашему А три раза предлагали сменить жилье, потому что я не поставлю стационар в этот рассадник сквозняков, отапливать вселенную. Либо переезжать, либо чинить все — своими силами, это не дело купола, либо пользоваться временными. Иначе никак. Ваш Д отдает фильтры на сторону, по доброте душевной. И ему вечно не хватает самому. Пусть отвыкает. А у С участок сложный, он экономит еще. Ваш М… Объяснять им? Зачем? Почему? Персонал обязан думать. Это его первая обязанность.

Старшая, ведущая собрание, смотрит на обеих… с отвращением, пожалуй. И рубит рукой воздух между ними:

— Мы разбираем обвинение в злоупотреблениях, а не производственный процесс.

— Нет ничего проще, — говорит обвинитель. — Сотрудник Б — соученик вир Эссох. Сотрудник С — ее родня по отцу.

Аудитория гудит, а негражданка Лье продолжает перечислять — и перебирает все мыслимые и немыслимые лояльности, заканчивая соседом по жилому блоку, что несколько смазывает общее впечатление от обвинения; но всего предыдущего вполне достаточно.

— Мне предоставить вам список родни и коллег, не получивших от меня желаемого немедленно — или совсем? — спрашивает женщина. — Или сами возьмете в ум, что родные и коллеги, а также некоторое количество просто разумных особей с большей готовностью выслушают мои резоны — и не станут тратить время и силы на бесполезную склоку?

— Ой, ну и ду-ура, — шепотом шипит госпожа Нийе. «Дура» у нее определение скорее одобрительное.

— Чего желает обвинение?

— Изгнания, — твердо говорит Лье.

— Чего желает обвиняемая?

— Полного оправдания с компенсацией оскорбления, — не менее твердо заявляет вир Эссох.

— Формат?

— Решение большинства, — предлагает Лье. По дуге одобрительно гудят. Предложи она зримое голосование, на ее стороне будет две трети зала.

Интересно они тут упростили все процедуры, думаю я. И это образцовое поселение, понимаете ли. Здесь вообще кого-нибудь интересуют доказательства, показания, поручительства — или достаточно общей симпатии и антипатии? В первых двух случаях все вышло неплохо, но на сложном этот примитивизм самоуправления дал сбой.

Как мне кажется. Хотя и мои симпатии не на стороне вир Эссох, но…

Потом я вспоминаю, что в ее-то случае изгнание равносильно возвращению в распоряжение Проекта.

Пять лет назад, три года назад еще могли бы устроить такой — чужой, надменной, переполненной презрением, — несчастный случай. Сейчас они отторгают ее, как тело — занозу. Не за реальные вины, за манеры. Еще по сомнительному тяжкому обвинению, но уже в лицо и явно, как коллектив… как социум.

Не знаю, о чем думают мои старшие, госпожа Нийе и Сэндо, а я думаю, что происходящее здесь достаточно… не хорошо, но полезно. Когда пойдет волна переселенцев, их встретит не аморфная живая масса, а сложившийся социум. Встретит, подчинит и переформатирует под новое, под принятое здесь, в том числе, и таких — с высших этажей Дома…

Госпожа Нийе свистит поломанным коммуникатором, кашляет, встает.

Старшая вскидывается на нее.

— Я, — скалит клыки госпожа Нийе, поясняя, — как частное лицо, имеющее право выступать в профессиональном качестве. С экспертным комментарием.

Частному лицу с комментарием не препятствуют.

— Госпожа Алайе Дайе-Къерэн-до вир Эссох, сообщаю вам, что вы идиотка. — Татуированная шипит через тонкие губы, и до меня доходит код ее вызова: она выбрала представляться прозвищем, чтобы не противопоставлять Дом здешней структуре; выбрала стоять одна, как безымянные. — Повторяю, идиотка. Разумные, да, должны пользоваться головой. Вы — в первую здесь очередь. Душевное состояние персонала — ресурс купола. И Проекта. На что вы его изволили тратить все это время? На укрепление собственных предрассудков? Все, пришедшие к вам, должны уходить либо с удовлетворенным запросом, либо с набором условий, при которых он может быть удовлетворен, либо с внятным обоснованным отказом. О-бо-сно-ван-ным — что в этом слове непонятного? Так, чтобы они поняли. Даже если они глупее поломанной ремонтной техники — хотя я не думаю, что это так. Они должны уйти, понимая, в чем дело, а не гадать, в чем причина — в том, что звезды углом встали, магнитная буря прошла или вам их цвет волос не понравился. Я понятно объясняю? Вам доступно?

Госпожа Алайе первым делом — рефлекторно, как все отпрыски Домов, — оглядывает ораторшу на предмет признаков власти и происхождения. Рефлекторно, хотя знает, кто перед ней. И — оглядев и считав все, для нее значимое, — смиряется и соглашается с тем, что выговор ей читать имеют право. Убирает руки за спину, выставляет подбородок. Плохо, что все это не на смыслах, не на содержании сказанного, а на статусах. Хорошо, что это звучало здесь и публично.

А наша грозная и гневная продолжает, уже оборачиваясь к дуге:

— А вы, хорошие мои, не расслабляйтесь. Вы все думаете, вы правы. И вы лично, — взмах лапой в сторону негражданки Лье, — думаете, что правы. А это не так. Вы такие нежные тут стали, как едва оттаявшая икра. Вам нужно, чтоб вам было удобно. Если неудобно, жмет и колет, как пыль за воротом, то все остальное уже неважно. Эффективность работы? Нет, не знаем таких слов! А ведь эта… глупая свое дело знает, и хорошо знает, и за два года у нее сбоев нет. Хороший специалист, хоть и поведения антисоциального…

В тишине слышен изумленный присвист сквозь зубы, изданный вир Эссох: йа-а? Это… обо мне?.. а старшая поселения и негражданка Лье давятся воздухом молча: мы? Нас официально признали… социумом? Поперек нашему укладу — это антиобщественно?

Вторым смыслом полноправная гражданка осознает: хоть кто-то понимает, что она делала свое дело на своем месте, и вслух это сказали, перед всеми, другие, как она и ждала — а сама бы никогда и ни за что, лучше уйти с прижатыми ушами, чем оправдываться, если уж твой вклад не заметили, а твой долг не признали. Дом и его члены — это навсегда.

— Голосуйте, в общем, — вскидывает лапы мягкими ладонями вверх госпожа Нийе. — Я-то у вас ее заберу. А вот кто вам считать будет, это уже не мои заботы, но нормы я вам не снижу.

Голоса легли предсказуемо. Веером с очень широкой средней частью.

Заключение — гражданку Алайе Дайе вир Эссох по обвинениям в злоупотреблении — оправдать и принести ей официальные извинения, каковые огласить по системе вещания купола. Специалиста Алайе Дайе вир Эссох, начиная с сего часа, обязать прекратить контрпродуктивную деятельность, вскрывшуюся в ходе расследования, внести это требование в служебное дело. Госпоже Алайе Дайе вир Эссох напомнить, что ее поведение не соответствует ее статусу.

Негражданина специалиста Лье обязать принести извинения за мисквалификацию дела.

— А она отсюда не переведется теперь? — спросил я.

— По моему прогнозу, нет… или нескоро, — ответил мне уважаемый Сэндо. — Будет исполнять, демонстративно. И, может быть, привыкнет.

Из скупых жестов, почти отсутствующей мимики, из слишком ровных интонаций, все равно проступают очень яркие портреты. Из — или через? Я пытаюсь понять, что передо мной: ровная прохладная стена или подземный огонь? Пытаюсь понять, как и когда для моего рассказчика случаются другие, когда начинают жить и отражаться в нем. Есть ли тут какой-то уловимый, постижимый принцип? Почему иногда пространство между нами наполняется почти ощутимыми образами?

У него очень правильные — и усредненные — черты лица, правильные, эстетичные пропорции тела, и очень мало индивидуальности в этом всем. Комбинезон, не новый и не потрепанный, полное отсутствие раскраски, татуировок, украшений подчеркивают это. Хочется протянуть руку и постучать пальцами по грудной клетке: кто ты, третий век живущий в этом теле, словно во временном рабочем жилье? Что и почему для тебя оживает, что остается вне? Почему я вижу над столом тени тех давно ушедших разумных, что стали предметом внимания этого импровизированного суда?..

…и почему я не сразу отмечаю явное: возрождение социума Маре шло как ускоренное развитие первопредков на прародине. Сформировать стаю, живую и теплую, чтобы было зачем, чтобы было с кем дышать. Потом начинается справедливость как инстинктивная, чисто эмоциональная воля большинства. Только потом рождается справедливость как восстановление нормы, и норма двигается выше и выше по мере высвобождения ресурсов.

Интересный спонтанный эксперимент.

Поздним вечером, в самое приличное гостевое время, старшая суда пришла к нам в гости. Формально — с большой емкостью горячего питья, местного, и между глотков, между плавных движений, жестов гостеприимства и внимания, с очень ощутимым желанием что-то обсудить. Пили здесь что-то причудливое, горько-соленое со сладким послевкусием, местного разведения, как похвасталась гостья. Пожалуй, вкусное. Бодрящее, в любом случае.

— Первая ситуация — глупость, конечно, — говорит старшая. — Наша глупость. В первый год у нас таких было больше, мы почти от всех избавились, остальные притихли. Дио с ними не был, он не…

— Не организованный, а просто наглый, — усмехается госпожа Нийе. — Бить бесполезно и ресурсы урезать тоже бесполезно. Решит, что его ломают и начнет стоять здесь.

— Да, но этот случай мы бы не заметили и сейчас. Обошлось же. Нашлось кому вступиться, остальные задумались и исправили ошибку. Быстро и легко. Нетрудно исправить ошибку в отношении того, кого считаешь низшим и, в целом, не очень опасным. А ведь третье дело — точно такое же.

— Вы на нее смотрели снизу, запрокинув головы. И при этом искоса. — Госпожа Нийе изображает то, что назвала, и выходит смешно и выразительно. Говорящая поза: не принимаю, но подчиняюсь. Похлопала себя по загривку: — Шея болит, да?

— Очень. Обвиняемая вела себя как плохо воспитанный ребенок, но мы-то. Мы не могли ей этого сказать, потому что не могли этого подумать о высшем существе, статус которого мы, при этом, не хотели признавать. И ведь восемь девятых этих «злоупотреблений» — неумение спросить, помноженное на неумение ответить. В оставшемся две трети — конфликты между ведомствами. И треть — ошибки. Но искали сразу злую волю, ведь высшие существа не могут чего-то не уметь и не способны ошибаться.

Она говорит половину правды, это даже я понимаю. Вторая половина серьезнее: высшие там существа, не высшие, а среди полноправных, пришедших снизу, могут быть те, кто служит Дому или Администрации, а не Проекту. Те, кто будет следить, доносить, а после начала переселения и попросту действовать против куполов. Могут… они там есть. Мы все об этом знаем, думаем, говорим — и наши голоса слышны, и вот эхо: мнительность, подозрительность, предвзятость. Но без этого мы не устоим.

— Мой вам совет, присмотрите за негражданкой Лье.

Глаза у старшей суда — темные, каменно-серые, и вдруг выцветают белесым страхом:

— Вы думаете, она… у нее…

— Амбиции у нее. Вполне обоснованные — опытом, результатами, сроком выживания. Но вы этот конфликт радетелей за хорошее и лучшее еще устанете притапливать. Присмотрите — и найдите что-нибудь, чтобы их надежно развести. Впрочем, в вашем хозяйстве не мне вам советовать.

— Почему не вам? — смотрит в упор старшая. — Вам.

— Нет, не мне. Мое дело — задирать нормы, и уж от этого вы никуда не денетесь, — скалится в ответ госпожа Нийе.

— А правда, что ваш младший попал сюда за защиту митингующих от насилия охранителей?

Госпожа Нийе просто фыркнула в чашку, а я тем горько-соленым, сладким и терпким почти подавился. Они меня тут обсуждают? Разговаривают? В личное дело заглядывали — что, кого-то из моих подкупили? И зачем?

— Неправда, — отвечаю я после тычка в спину. — Я проходил мимо и попал под руку.

— И что вы сделали, попав под руку?

— Взял за руку и положил его. Я не подумал, — объяснил я. — А потом еще раз не подумал, когда говорил квалификатору, как я оцениваю ситуацию и все ее… параметры.

— Да с таким лицом и врать бесполезно, и молчать, — смеется формовщица. — Все же ясно, как написано.

— Да ничего я тогда не понимал, и не хотел понимать. Вот как эти сегодня. Точно так же…

Они смотрят на меня и смеются уже вдвоем.

Потом, уже во время взлета, госпожа Нийе сказала, глядя вниз:

— Хорошее поселение. Перспективное. Теплое.

Я догадался — речь шла не о средней температуре под куполом…

— Это уже основание, — говорит наш социолог. — На этом уже можно строить.

Сильное теплое течение продвигается на север, согревая воздух над собой, меняя движение ветров, которые уносят лишние градусы, лишние доли градусов дальше, туда где, поймав их, начинает таять лежащая слоями замерзшая вода, оседает в океан, охлаждает его, кладет предел теплому течению, определяет характер прибрежной растительности на часы лета вокруг… вот это все я вижу и слышу. Наверное, разумным, взявшимся негодными средствами формовать планету, потому что нет другого способа уйти от смерти, было нетрудно сделать следующий шаг, с такими же негодными средствами, от одной мысли о которых тошнит, как от фонящего поля. Потому что на той стороне, как это он сказал? «Одни камешки, и еще пыль, нельзя забывать про пыль.»

В бюрократическом и коридорном языках Проекта было восемь или девять слов, обозначающих Переселение. После того, как первые пассажирские «упаковки» прошли дыру, осталось только одно: Нерест.

Предыдущие транспорты могли быть набиты «массой» как удвоенный дефектный мешок икры. Их могло быть впятеро больше ожидаемого. Груз потом долго приходилось отпаивать, отмачивать и отогревать… В общем, мы думали, что мы готовы.

Они шли как рыба вверх по реке — корабли и живые. На середине второй волны мне уже казалось, что у перевозчиков багровые глаза и огромные жвалы-челюсти. У живых так и было — зрение, залитое кровью, пятна под глазами и на шее и запах даже не страха. Просто не верилось, что это дисциплинированно сидело в модулях, дисциплинированно оттуда выходило, получало пайки и инструкции, присоединялось к свежеформируемым группам… оно должно было выплескивать в мир икру и дальше плыть по течению пустым и неживым.

В первый год мы едва не захлебнулись. Все было готово. Ну почти все. Настолько, насколько возможно, с учетом того, что на планете, где идет формовка, вообще не должны находиться живые существа. В принципе. С учетом того, что одна ошибка с тектоникой — и трапповое извержение принимается плавить землю и отравлять воздух — и если не вмешаться, будет это делать еще десять тысяч лет… с учетом того, что иногда такие вещи случаются и сами по себе, без ошибок.

В тот год ничего такого не произошло. Но мне казалось, что жидкая лава всех цветов льется на нас сверху, заполняет купола. Почти пустые новые купола, готовые принять население. Я был почти уверен — любая защита, любая земля не выдержит контакта, потечет, когда к ней прикоснутся эти прибывшие, такая у них была беда. Для нас всех — и выброшенных, и переселившихся — даже для техперсонала с предпоследних транспортов, катастрофа внизу распадалась на элементы: ограничения, подземные толчки, безумие властей. Нынешние уже видели смерть целиком, всю.

И из-за этого мы едва не пропустили важное. Вернее, не мы, а я. Те, кто надо мной, были менее наивны.

Беженцы боялись не только того, что оставили за спиной. Не только нового недостроенного мира, новых опасностей, на которые у них не было сил отвечать. Не только холода. Они боялись нас. Боялись Проекта. Им говорили перед отправкой: будьте осторожны, берите в свои руки все, что можете, добивайтесь контроля, а иначе при первом конфликте вас… убьют. Да, убьют. Решат, что вы не нужны асоциальному их устройству и пустят отравляющий газ в систему.

Еще до Сдвига говорили — почти что пели плавным особо официальным, особо торжественным стилем Домов, — смена плеча, подставленного под тяжесть правления, неизбежна, как движение планет вокруг светил. Власть — это колесо, и кто захочет удержаться в его верхней точке слишком долго, будет раздавлен всей тяжестью.

Надо понимать, колесо власти внизу вращалось быстрее, чем у древних повозок прародины. За полгода без связи администрация и Дом оказывались в верхней точке по нескольку раз — и способствовали этому не только аварии, производственные неудачи, катастрофы, но и слухи, ложь, дезинформации. Разумеется, врали про нас. Разумеется, давило всех, кого могло.

Не успели мы распределить, рассеять по обжитым куполам первую партию, не успели они разделиться на тех, кто хотел врастать в сложившиеся, и тех, кому не хватало места, статуса, ресурса, полномочий, уверенности, почестей — вниз хлынул поток жалоб, доносов и требований. Как ни фильтровали мы — и лично я, — сообщения, избавиться от них полностью было невозможно. Не в разрешенный личный разговор вплетут, так команде транспорта кристалл или лист с посланием любимым родичам передадут. Трехслойный: и родичам, и другим.

Три миллиона новых — ровно по числу обогретых мест для сна под куполами. Сколько из них переименованных охранителей? Сколько гвардии Дома? Сколько членов администрации? Без оружия — запрещено; без возможности протащить что-то недозволенное и незамеченное через фильтры посадочных станций, смешанные со старожилами в соотношении один к одному. Хорошо подогретые страшными россказнями, отчетами, прогнозами еще внизу. На их стороне была сила страха, на нашей — тот фундамент и раствор, который создавали мы раньше.

Я помню, в какой-то из одновременных протяженных дней, как совмещенные кадры на ленте, мне удалось — это давно уже не было поводом для радости — перехватить такой отчет вниз. Его было странно приятно читать. С точки зрения рапортующего — данные я сразу сбросил нашему безопаснику, пусть устанавливают — мы были удивительно успешной, удивительно предусмотрительной бандой заговорщиков. Он объяснял, что при соотношении половина на половину не получится даже пата, ибо большая часть прибывших сосредоточена в новых куполах — которые по определению хуже всего вписаны в систему и почти не вооружены… им придется догонять — а чтобы догонять, нужны ресурсы, а ресурсами оперирует Проект — и целесообразность требует включаться в его работу, того же требует долг перед оставшимися дома, а включаться — значит входить в уже существующую систему, а живые, особенно пережившие катастрофу, не могут долго пребывать «между», им нужна точка опоры и точка лояльности, представление о своем месте в мире — и Проект им это дает. Время, писал он, работает на заговорщиков. Пространство — работает на заговорщиков. Политические средства тут бесполезны.

Тот отчет, практически анализ, не протек, и автора мы выявили. Часть я потом включил в свои рапорты для «низа» — было бы странно, если бы я не задумывался о вещах, которые так легко подмечали новоприбывшие. Мы ведь понимали, что не сможем перехватить все. Что-то уходило от нас, что-то шло к нам — по связям старика, по прочим связям. Протекло даже, что ведутся большие ремонтные работы на орбитальной станции общего наблюдения за поверхностью. Остальное домыслили сами: станция — бывший большой боевой корабль, пусть давно, до Сдвига еще, пущенный под базу, но не развооруженный полностью, просто потому что затратно и низачем не нужно, проще законсервировать.

И протекло еще, что двенадцать лет покоя — внизу называли это покоем, подумать только, — кончились совсем, потому что колесо проворачивалось бессчетное число раз, и в этом вращении своем раздавило последнего из тех родичей Старика, что стояли между нами и Администрацией. Последнего представителя Дома, из тех, что и после селя доносов говорили: нам торопиться некуда, нам бояться нечего. Что бы они там не создавали, мы — нашими десятками миллионов, — растворим, впитаем без следа. Пусть работают, пусть вырезают чашу, которую мы заполним.

Старик был, кажется, согласен с этим автором — только у него в поговорку входило маленькое дополнение, вполне в духе Проекта: вода, налитая в чашу, принимает форму чаши. И не потому, что чаша ее к этому принуждает.

Возможно кто-то в Администрации пришел к тем же выводам. Возможно они не хотели ничего заполнять, ничего терпеть. Они устали — зависеть от нас, бояться нас, ненавидеть нас. А навстречу их усталости серым плотным облаком ползла наша.

Труднее всего мне было молчать, принимая как должное, что мой поредевший Дом раз за разом смыкает защитный круг. Что круг делается все теснее и тоньше. Что в этой непрерывной схватке, в которой противник выхватывает добычу с краев, по одному, мое место в самой глубине. Желание вмешаться, выйти лицом к лицу было последним всплеском юношеского безрассудства — по крайней мере, в этом я пытался себя убедить.

Пытаясь сохранить объективность, я напоминал себе, что мы не жертвы в этой драке, а по ту сторону круга — не стая рассветных убийц. При каждом удобном случае мы наносили ответный удар, не медлили с упреждающим ударом. Поединок, где стратегией является ослабить соперника не меньше, чем он ослабит тебя.

Великий Круг Бытия Разумных состоял из двенадцати правящих Домов, поочередно сменявших друг друга. Великий Круг разомкнулся на Сдвиге и мы, не самая значительная часть Медного Дома, оказались единой и единственной структурой, вынужденной противостоять планетарной администрации — такому же неполноценному образованию, неспособному восполнить весь дефицит системных механизмов… и неспособному признать это, измениться и адаптироваться. Отъем ресурсов Дома всеми приемлемыми и псевдоприемлемыми мерами трудно было считать эффективным способом решения текущих проблем. Использование членов Дома в качестве публично объявленных врагов общества при неудачном решении этих проблем отчего-то представлялось нам неприемлемым. Использование в этом же качестве членов Администрации представлялось мне опасной тактикой и неприемлемой стратегией. По многим причинам, и потому что перед нами стояла задача эвакуации и необходимость управлять Проектом — когда удавалось вырвать из рук соперников эту возможность.

Однажды было решено, что я должен буду принять в свои руки Проект. Тогда же было решено, что к этому моменту мои руки должны быть не только уверенными, но и чистыми, а образ безупречным. Решение это было просчитано если не до моего рождения, то в те годы, когда мой голос не имел ни малейшего значения. Решение это оставалось в силе даже когда я формально возглавил Дом. Я делегировал свои полномочия так часто и так широко, что до меня невозможно было дотянуться, я оставался в тени старших.

Молчать и принимать как должное — самое малое, что я мог сделать для членов своего Дома. Я молчал и принимал, полагаясь на расчет предшественников и предков. Принимал и молчал, надеясь не упустить момент, когда мы окажемся на грани, на пределе слабости и станет возможно, необходимо нанести решающий удар. До этого — спрятать голову в коленях, притвориться умирающим, дождаться, пока противник не подойдет, чтобы убедиться. Стратегия древних. Смертельно опасная стратегия. Единственная, что нам осталась.

Решение о посадке нашей орбитальной базы на поверхность отчего-то принималось не при мне. До такой степени не при мне, что я проснулся от объявлений автоматики и едва успел выполнить все необходимые действия. Я ничего не понимал и поэтому испугался. Потом посмотрел, куда посадили базу — и испугался еще раз. Рядом с одним из самых нестабильных энергогенераторов, мы его так и называли между собой — «восьмой скандальный». Нечаянно такое не сделаешь — и я пошел выяснять, в чем дело, и убедился в том, что сделано нарочно, но мне сказали «так надо», а более ничего.

Гадать, что случилось, я не стал, а сразу же предположил самое плохое: станцию уложили туда, где по ней никто в полном уме не станет стрелять, да и захватывать не вдруг рискнет. Это значит, что в окрестностях есть некоторое количество вменяемых разумных, готовых открыть огонь по важному, дорогому и почти невосстановимому ресурсу — лишь бы не оставлять его нам. И у них есть чем.

Дальше я был очень занят: переводил связь на аварийные каналы, поднимал резервы. Если я вдруг ошибаюсь — так сами виноваты, предупреждайте.

Мы сели так, что могли объединить поля с защитой генератора — и стоит ли удивляться, что это и было сделано? Целый день налаживали функционирование на поверхности. Задача, в принципе, для автоматики. Как все задачи на Маре, правда? Естественная гравитация была немного выше привычной; я, оказывается, и забыл, с каким удовольствием можно впечатывать ботинки в пластик пола — и как через несколько часов начинают ныть суставы и кости. Как шелестит и скребется где-то под кожей черепа и спины фон относительно исправного генератора, которого якобы нет — фона, конечно. Нет и не должно быть, но расскажите об этом песку.

Кажется, я не ошибся. Никаких распоряжений не поступало, а работников и запас аварийного оборудования со станции в купола отсылали все отделы — и у всех почему-то списки и контейнеры были готовы заранее.

Окончательно я уверился, что дело идет к конфликту, когда узнал, что до главного инженера не достучаться, потому что госпожа Нийе сразу после посадки улетела с ним на «четверку» — а это за полтора континента от нас — и все системы слежения и связи прямо в воздухе отключила. Разумно, и командование рассредоточить, и инженера лишним нагрузкам не подвергать.

Только когда над нами обозначилось и нависло нечто темное, громадное, окаленное и обглоданное «медленным» межпланетным сообщением, я понял, чего ждали и чему посвящались меры безопасности.

Почему-то совсем не было страшно. Может быть, потому, что я очень точно знал: ошибка слизнет нас всех быстрее, чем импульс от пальцев добежит до мозга. Может быть, потому, что с животной боязнью смерти я расстался еще в первый год на этой пыльной поверхности. А в своих старших я верил достаточно, чтобы знать: без смысла мы не уйдем.

Говорят, многие не верят, когда случается: это не я, это не со мной. Я верил. Но битый этот борт казался вещью из чужого прошлого, неуместной и неправильной. Из того прошлого, где применяли смертный страх, чтобы возродить покорность. Можно изменить камни и климат планеты, построить жизнь с нуля, но в любой момент из черноты может опуститься или всплыть щербатая броня… Этот корабль застил мне горизонт не только снаружи, но и внутри черепного пространства. Если бы существовала возможность снести его с небес, я бы не задумался.

Они висели — рядом с опасным генератором — и по связи требовали, чтобы обвиняемые в тяжких преступлениях против общества добровольно согласились предстать перед квалификаторами, для чего необходимо подняться на борт, без оружия и так далее, отсутствие доброй будет служить доказательством антиобщественных намерений, и далее в том же духе и стиле, высоким административным стилем, от которого хотелось спать — а сдаваться отчего-то не хотелось. Совершенно. Хотелось смахнуть окаленную болванку как навязчивое насекомое.

В ответ им объяснили характеристики генератора и перспективы неосторожных действий поблизости от него.

К тому моменту я уже давно включил трансляцию переговоров на все купола, а старик как бы не заметил моих антиобщественных деяний.

А может быть счел их вполне общественными.

Общество имеет право знать о проблемах, с которыми ему предстоит столкнуться в ближайшем будущем, особенно если проблемы приняли форму десантного корабля, готового открыть огонь.

Но если так, то следует быть логичным. Я нашел запись беседы о судьбе неграждан и обещаниях спаскорпусу — и тоже отправил ее по куполам, со всеми реквизитами. Скорее всего, начальство взяло на себя труд познакомить с ней, кого нужно, но тут лучше лишний раз прокипятить, чем один раз заразиться… пусть знают, что нам сдача не обещает ничего доброго, но для половины из них — равносильна смерти.

А на болванку металла отправлялись один за другим прогнозы о возможных авариях, от малой до цепной, и их влиянии на выполнение плана формовки — вперемешку с просьбами не нарушать рабочий процесс, а сесть и высказать свои требования в более спокойной форме. Тоже с параллелью на общее вещание, конечно.

Сесть они согласились — а вот сетку посадочных координат отвергли… и вместо предоставленного безопасного коридора и рекомендованной посадочной площадки плюхнулись впритирку к базе и генератору. Хорошо плюхнулись, умело, надо отдать им должное — но я раз девять успел попрощаться с жизнью.

Ясно было, что это не капитуляция, а переход ко второй, запланированной еще внизу стадии, к штурму.

То, что штурмовать будут с земли и осторожно, только замедлит процесс. Не очень надолго. Чем они нас слушали, неизвестно. Даже если они ничего не повредят, даже если мы ничего не повредим… мне ресниц не хватит подсчитать, сколько и чего может в этой обстановке повредиться почти самостоятельно и с любым исходом.

Плохо там внизу. Не только в головах у Администрации. Если они готовы так рисковать, сами охранители готовы, значит там все разваливается уже.

Я ждал и думал — а что, если нашу трансляцию видели бы и внизу? Всю эту глупость и бессмыслицу, готовность сломать и взорвать все ради… даже сложно сформулировать, ради чего. Ради власти? Но ведь эта власть не только не позволит добиться желаемого — напротив, замедлит работы или вовсе отбросит процесс назад. Если бы у них были какие-то особые специалисты, новые планы, оборудование или технологии — хоть что-нибудь, что могло бы помочь переселению, а мы бы, — невесть почему, но, допустим, — отказывались. Но нет же! Все, чего они хотели — обезглавить Проект. Изнутри, из базы под куполом, это казалось абсурдом. Абсурдом такой же мощи, как если бы сама планета вдруг начала чесаться, чтобы скорябать нас с поверхности.

Теперь — с расстояния прожитых лет — я могу понять состояние, в котором были наши визитеры. Страх, ожесточение, упрямство и неуверенность могут сделать такое с разумными: свести спектр решений к одному, а весь инструментарий — к силе, давлению, угрозам. Наше сопротивление было недостаточно решительным, чтобы ошеломить до ступора и недостаточно слабым, чтобы не поддерживать это безумие.

Они думали — еще нажать и мы сдадимся. Уступили же мы тогда с «добровольцами», правда? Ну, может быть, придется не просто показать нам огонь, а пару раз употребить, не важно. Главное, исчезнет это сопротивление материала, бесформенная угроза, постоянный источник тревоги.

А я не понимал, где шляется наш спаскорпус — но с другой стороны, мне, наверное, и не следовало знать и понимать. Не зря, в конце концов, мы ставили им автономные системы связи, автономные от нас, в том числе.

Конечно, десантники ставили помехи — и подняли пыль. Всему узлу связи хотелось плакать, глядя на их усилия. Если бы наша аппаратура слепла и глохла от такого, нас бы тут давно не было, никого.

Они попытались вскрыть нашу защиту всерьез и вынуждены были отступить. Они продолжили попытки пробраться в купол поверху, но уже для прикрытия, а сами принялись прокладывать подземный туннель ниже горизонта герметизации. Они не знали, что мы научились использовать планетологическое оборудование нетривиальными способами — а мы не знали, насколько нетривиальными способами мы умеем его использовать, даже не задумываясь над «можно» и «нельзя». Наша повседневность заменяла эти вопросы одним-единственным «как». Жить захочешь, и по болоту поплывешь.

Поэтому сверху над прокладываемым туннелем ехал наш большой кран и аккуратно укладывал увесистые скальные блоки. Практически синхронно с продвижением туннеля. Наконец, штурмующие столкнулись с преобладающими силами природы — проблемами отведения тепла в ограниченном защищенном коридоре под ядовитые комментарии и добрые советы по общей связи.

Происходящее было уже не просто неубедительно, оно попросту подрывало всякие остатки разумного уважения к администрации. Должно быть, внутри болванки это тоже стали понимать. Праздничное увеселительное спортивное шоу отползло под защиту своего корабля.

— Первая часть нашей программы окончена! — сказал я в общую связь. — Продолжение — только у нас и только на этом канале.

Хорошего настроения много не бывает. Уверенности в себе — бывает, но не сейчас.

На самом деле, комментировал я мало — времени не было. Наша безопасность и мы пытались пробиться в системы незваных гостей — и ничего у нас не получалось. Вот это они умели лучше, чем мы, и намного.

Еще мы знали, что драться — не по мелочи, не подавляя какие-то беспорядки под одним из куполов, — а по-настоящему, большой кровью, они умеют не просто лучше, чем мы. Они умеют в отличие от нас. И все наши фокусы с нетривиальным применением формовочной и строительной техники недорого стоят против настоящего быстрого и безжалостного штурма.

Если же мы взорвемся все, то мы взорвемся — а они пришлют новенькую, укомплектованную, блистательную и совершенно беспомощную администрацию; и я даже не мог сказать «и утопитесь», потому что они утащили бы за собой на дно все, что мы успели построить.

Надежный, основательный пол базы плыл у меня под ногами, и казалось, что кто-то включил антигравы. Торжество, отчаяние, радость, страх — все вместе и под давлением. Плохая энергетическая смесь, нестабильная, но такая, от которой трудно отказаться.

Они сидели и ничего не делали. Сидели и делали ничего. Только шуршали чем-то по своим защищенным каналам, как песок о костюм высокой защиты. Ты не слышишь его сквозь фильтры, но чувствуешь — шуршит.

А потом старик перещелкнул свой внутренний на общее вещание и сразу все стало очень громко.

— Это боевой корабль, — говорила разъяренная особь на той стороне, — и он рассчитан на боевые нагрузки. Вы не оставили нам выбора. Гибель станции и цепная реакция означают серьезный ущерб Проекту, вероятно какой-то, меньший, но значительный, нанесет гибель ваших специалистов, но у вас здесь — несколько миллионов антиобщественных лиц, возомнивших, что могут угрожать населению планеты. Так не будет. Либо вы в ближайший час поднимете станцию и прекратите шантаж, либо мы ловим вас на слове и открываем огонь.

— Вот надо же, — пожаловался я вслух тем, кто меня окружал. — Оказывается, мы угрожаем населению планеты. Мы шантажируем. Кто-нибудь подскажет, мы им хоть одно требование выставляли?

Никто мне, конечно, не подсказал. Но в головах хозяев большого боевого корабля, наверное, плескались какие-то свои энергетические смеси.

Когда пол под ногами поплыл уже взаправду, я на мгновение почувствовал себя преданным. Наши подчинились. Подчинились этим. Глупой и грубой силе. Преданным и беспомощным: а что еще можно было сделать?

Потом я вспомнил, что мы все сейчас — под рукой Старика, а у него всегда есть неожиданный ресурс в кармане, и еще один в рукаве, и еще три где-нибудь в складках комбинезона.

— Вот сейчас, — сказал по связи дежурный инженер, — нас и накроют.

— Не накроют, — автоматически ответил я. — Во-первых, станция это ресурс. Во-вторых, куда полетят обломки — с нашей погодой никакая военная машина не предскажет. Так что пока не выйдем из атмосферы, вообще ничего не будет. А в-третьих, — и тут я вспомнил, что нас слушают все, в том числе и они. — Сами подумайте, что в-третьих.

Я думал, что догадался. Транспорт. Тот самый транспорт, который мы тогда «уронили в солнце». Он цел, на нем проводились какие-то монтажные работы, какой-то ремонт, им ставили связь-автономку, такую же, как на челноках спаскорпуса — и сейчас он висит где-то в системе… По идее, против боевого корабля он не годится — но что я понимаю в войне? А вот старик и госпожа Рассветный Ужас понимают в ней много. Заставить десант сначала сесть, потом взлетать, не сводя глаз и приборов со станции, ждать подвоха, но от нас или с грунта, а не из пространства, где у них нет и не может быть врага…

Мы очень медленно и очень плавно плыли по спирали над поверхностью планеты. Так плавно, что я не сразу заметил, что живые и предметы даже не прификсированы полями. Я знал, кто управляет, и не удивлялся. Думал отчего-то о том, что я, рожденный вне Домов, формально под рукой Администрации, никогда не ощущал такого… доверия. Восхищения. Готовности следовать и подчиняться не должности, не положению, не правилу, а личности. Авторитету и опыту и достоинствам конкретного личности. Кажется, я был не один с такими мыслями. Кажется, наш почтенный социолог был куда дальновиднее, чем нам казалось.

Они… враг не собирался нас накрывать. Они шли под нами по той же спирали, контролируя землю и воздух. Не хотели терять станцию. Не хотели даже прикрываться ею. Поставили на то, что у нас — что мы ни переделай — не может быть оружия, которое пробьет их поля. А мы плыли и плыли, пока над нами не распахнулась радуга границы — и никто, ни мы, ни они, не заметил, как от радуги отделился слой, скользнул вниз… может быть, у них что-то поймали их боевые приборы, но враг не привык действовать в нашей атмосфере, он ее видел до того только на тренажерах, откуда ему было знать, что здесь флуктуация, что — нормальное сезонное состояние, а что — целенаправленное военное действие. Я тоже не заметил. Не знал, что искать. И как выглядит настоящая «бабочка» — тоже не знал. Никто из моего поколения не мог этим похвастаться. И мало кто на борту станции. Но Старик — я уверен задним числом — Старик все сразу понял.

Мы почти не заметили смены курса. Наблюдатели не заметили, на приборах одна каллиграфическая кривая перетекла в другую. Три объекта шли, сохраняя дистанцию, и клякса нашей базы была центром этой картины. Изменился баланс сил. Двое на одного. База-болванка и злая, опасная, угрожающая даже обводами «бабочка», средний универсальный корабль, класс защиты — максимальный, маневренность — высокая, вооружение… ограничено задачами. Многообещающая формулировка.

Откуда? Откуда — здесь? Чья — понятно: наша; но чья именно?..

Кто-то включил трансляцию, и вопрос «чья именно» отпал сам собой. Рык и шипение госпожи Нийе я не узнать не мог бы. Слишком знакомый набор звуков и выражений. Хотя выражения как раз появились новенькие. Всей употребленной словесно тухлой рыбой, зеленью, мозговой субстанцией и плодами их противоестественных сочетаний можно было удобрить две планетных системы. И звучало все это даже как-то успокаивающе:

— … сволочь всех океанов. Повторяю для особо разумных особей, которые думают, что могут включить накопители и остаться незамеченными, вы убираете энергию со всего, кроме ходовой части и атмосферного защитного. Вы садитесь на хвост в указанную вам ямку и выходите пешком. Пешком, на собственных ластах. Напоминаю, ваши прапредки выползли на четвереньках из стоячего пруда в еще более стоячий и насильственно зачали ваших предков от тамошних лягушек, выбирая каких поглупее, потому что умные от них уворачивались… но эту инструкцию способен понять даже болотный пень. Отключить все — и сесть. В противном случае вы не будете падать даже кусками, потому что нашим станциям и куполам не нужны ваши куски сверху!

Они, конечно, не поверили.

Я додумывал эту короткую мысль уже в полете на пол и на полу. Окружающее стало густым и липким, надежно слепив всех нас с покрытием, и двигаться в этом бесцветном вязком клею было почти невозможно. Только очень медленно и с большим усилием.

— Защита, — сообразил я вслух, для себя и для других. Потом поправился: — Фиксация.

Я даже и не знал до сих пор, как это ограничивает. И разумных, и неразумные предметы.

Еще я не знал, как ощущаются перегрузки без достаточной компенсации. И как наша база-клякса способна вращаться в самых разных направлениях. Со всей обстановкой, включая моих коллег.

Ощущения очень походили на испытанные в детстве на аттракционах типа «Звездная гонка», только перемножить на девять и полное отсутствие всякого веселья.

И информации. Информэкран висел в прозрачном клею воздуха где-то совсем рядом, но пока рука поднималась к нему, я успел побывать на потолке раза два — или потолок под моей спиной.

Я догадывался, в чем дело. Мы знали госпожу Нийе. Мы все ее знали и все понимали: если она говорит, что осколки не долетят ни до чего ценного, значит не долетят. Сгорят раньше. Но особь, распоряжавшаяся боевым кораблем, не была знакома с госпожой Нийе — и ничего страшнее блокоукладчика пока не видела. Может быть, она приказала атаковать станцию, может быть, просто пыталась укрыться за нами. В любом случае, Старик начал движение раньше… Тут нас тряхнуло так, что будь у станции крышка, полукруглая такая, на присоске, как у детских игрушек, отлетела бы в пространство с громким протестующим чваканьем… оно и раздавалось в голове, ритмичное такое, а больше ничего не было, только темнота, пустота и крышка.

— Водомерку вам в дыхательные пути, — тихо сказала госпожа Нийе по общей. — Считать не умеете? Возьметесь за ум или еще попрыгаем?

Краем глаза я видел экран и вспыхивающие огоньки стандартных боевых символов. Боевой сокращенный код я не учил, помнил его только из тех же детских аттракционов, которые любил, пока их не закрыли в очередном приступе всеобщей экономии. У противника — повреждение орудийного накопителя. Эффектно, неприятно, но еще не фатально.

— Хотите рвануть вниз? — поинтересовалась госпожа Нийе, — Ну давайте, личинки.

Мне не было видно, а тем более не было понятно, что там происходит. Я только ощущал, как это неудобно: быть хорошо и надежно защищенным предметом на борту объекта, участвующего в атмосферном маневре. Ужасно неудобно. Так неудобно, что даже не страшно.

Пара резких рывков. На экране в это время мельтешило и плясало так, что я самому себе завидовал: лежу тут, а не там.

У командира большого корабля не было привычки болтать вслух, комментируя каждое свое действие самому себе. Привычка одиночек пустого пространства, вспомнилось из детства. У госпожи Нийе она была. Привычка одиночек и маневренная «бабочка» невесть откуда.

Я всегда подозревал, что история про спасательную капсулу слишком уж наивна. Хотя «бабочки» не предназначены для передвижения по дыркам…

Мы отошли в сторону, мешая большому кораблю сделать из нас защиту или предмет торга. «Бабочка» и незваный гость завертелись на экране, подбираясь друг к другу в сложном танце, госпожа Нийе сама себе в систему связи обещала «высушить это болото» — и вдруг «бабочка» замедлила движение, пошла вверх почти по прямой.

Мне показалось — или в системе связи что-то рявкнуло, брякнуло и упало?..

— Подождите пожалуйста, охранитель. — Сухой, шелестящий голос казался, наоборот, незнакомым, будто я его никогда не слышал. — Подождите, не пробуйте следующую идею. Она тоже не лучшая. Мы не слепнем в атмосфере, мы здесь живем. Подождите и успокойтесь. Мы рисковали разумными и оборудованием, чтобы не причинять вам вреда. Но если вы не успокоитесь, мы убьем вас.

Бабочка теперь скользила вниз, плавно и жестко. Не как ритуальный клинок, а как заточенная полоса железа, до поры прятавшаяся в комбинезоне негражданина. И как полоса железа в руках изгоя, обещала не поединок, не размен смерть на смерть — убийство. Мы могли только наблюдать: база наконец-то развернулась полом вниз, потолком вверх и липкое давление защиты чуть ослабло.

— Уходите, — сказал все тот же едва узнаваемый голос главного инженера. — Даю отсчет от девяти.

Бабочка все так же летит вниз. И видимо, где-то между падением и шелестом возникает зазор. Вражеский корабль дергается в сторону — и вверх — подставляя бок. Не беззащитный, но мы уже видели, что вооружение бабочки справляется с их полями.

— Да куда ж вы это собрались, — урчит госпожа Нийе, вновь вернувшись в число действующих, потом кашляет — и бабочка все-таки уходит рывком вправо. К нам. Слишком резко. Если раньше она летала как часть плоскостей неба, то сейчас дрожит краями словно лист на ветру. Наверное, госпожа Нийе недовольна. Не хочет отпускать добычу. Красная полоса не торопясь идет вдоль границы. Рассвет. Ее время.

Ловя мелкие предметы, сыпавшиеся со столов и полок — мы так давно привыкли к стабильности, что не соблюдали даже основные правила пространства и отключили за ненадобностью всю уборочную автоматику, — я думал: они ушли не сами. Сами они бы не ушли. Полезли бы в драку с бабочкой. Им дали приказ, такой, который невозможно нарушить. Кто-то более осторожный и расчетливый. Кто-то, к кому на самом деле и адресовался господин главный инженер.

Пестрый сухой лист коснулся глади вод и замер: универсал госпожи Нийе пристыковался к базе. Рабочую атмосферу уборки, подогретую обсуждением только что испытанного, сдуло: госпожу Нийе было слышно, ее оппонента — нет. Мы все насторожили уши и прилипли к экранам. На удивление, ругалась она хоть и страстно, но совершенно беззлобно, даже с симпатией. Я озадачился: даже я, вовсе не будучи рассветным ужасом и явным дарто, испытывал бы совсем другие чувства, утащи у меня кто-то противника уже из-под замаха, из-под предвкушения и готовности воплотить желаемое… я бы злился, как минимум. Чем он ее остановил, парализатором?

— Я бы предпочла, — говорит госпожа Нийе, потирая затылок, слева, — чтобы кораблик у них пропал. Растворился, провалился сквозь мировую твердь. Бесследно. В воспитательных целях. Так они ушли — и мы сидим в колодце, а они сверху. Мне это не нравится. Впрочем… теперь они будут думать, какой парусный скат, свеженький и живой, сидит у нас на прикорме, если мы вот так за нездорово живешь рискнули их отпустить.

Отпускали явно за нездорово живешь. Морщится Госпожа Нийе напоказ и голову трет напоказ, а вот глазами она старается не двигать — как в куполах после хорошего перепада. У господина главного инженера, которого опять водят под руки, выражение лица слегка извиняющееся. Но слегка.

— А что будет, — интересуется безопасник, — когда они выяснят, что страшного ската у нас нет?

— А почему вы, — в два захода улыбается госпожа Нийе, — решили, что его нет? Они зададутся вопросом, как эта бабочка попала в систему. И это резонный вопрос.

И тут меня заметили. Я понял, что уже вторую смену цифр я стою, а они смотря, будто я и есть тот самый скат, очень живой и сильно раздраженный — и это меня будут предъявлять десантникам, когда у тех в очередной раз начнет зудеть броня.

— Можешь соорудить канал связи, чтобы по параметрам не отличался от чистого непрослушиваемого? — спросил безопасник.

— К ним? Могу, но это долго. Проще на самом деле непрослушиваемый чистый сделать. Его же можно писать на нашем конце. Или вам обязательно, чтобы была именно иллюзия?

— Нет, — кашлянул безопасник, — иллюзия нам необязательна.

— Нам и все остальное необязательно, — свела ладони госпожа Нийе. — Полезут, сожгу их в пространстве. Сожгу-сожгу. Они много о себе думают. И на этом все закончится. А если не полезут, значит раньше закончилось.

Я сделал. Ограниченный в целях безопасности видеоканал, на вспомогательной частоте, с наспех приспособленного под это оборудования — с узла связи какой-то дистанционно управляемой техники, чуть ли не с посадочного челнока. Так, как делал бы, вздумай в самом деле тайно переговорить с кораблем. Я оставил там свои метки — те же, которые вносил в каждое свое сообщение вниз, — и мне, должно быть, поверили.

Господин охранитель меня не выгнал, и я остался слушать, и сильно удивился: охранитель наш заговорил так, словно его перебили на середине фразы, а теперь он продолжает:

— Так вот, все характеристики, которые вам дала эта диссидентка из Серебряных, вполне верны. Даже хуже. Я ведь пытался вас предупредить, что здесь есть вопросы, требующие обсуждения. Мне нужно было в открытый канал сказать, какие именно? Верю, что до вас иначе не дошло бы, но я все-таки не готов погибать от рук этих, — брезгливое движение подбородка, — домовых выползков, не выполнив свою задачу. В общем, слушайте. Это ее корыто притащили сюда на транспорте семь-четыре под видом тяжелой техники. У них со стариком хватает верных помощников в Доме. У меня есть… у меня сейчас будут все доказательства, и я хотел бы передать их вниз… главе Администрации. Лично.

Я тем временем творил в канале этакий парадный полет охранительской службы — попытки взломать связь то в точке входа, то в точке выхода, то хоть как-нибудь еще, то нащупать, то переключить. Левой рукой взламывал, правой отбивался от имени господина главного охранителя, который в этих технологиях был не силен и по личному делу и в реальности.

По его сигналу я вломился в канал уже явно. Он оборвал связь.

Имитация была, на мой вкус, очень неплоха — для импровизации. Тогда я думал: жаль, что мне, как всегда, не объяснили, что и зачем я делал; где место всем этим играм в нашем большом плане.

А господин охранитель сказал мне спасибо и сделал жест, смысла которого я тогда не понял: стоя надо мной, сидящим за столом, протянул руку и не то что потрепал по затылку, скорее осторожно коснулся и тут же отдернул пальцы. Словно сомневался, что я реален, а не изображение по связи. Я вздрогнул от удивления, а он развернулся и молча ушел.

Если представить себе творившееся на Астад как слишком быстрое вращение круга из всего двух сил, то на момент истории с боевым кораблем положение Медного Дома было предельно опасным. Худшим с момента Сдвига, с того момента, как мы перестали быть ветвью Дома и встали перед водой, землей и небом только со своим именем на выдохе.

Из этой точки были только два пути: рассыпаться, перестав существовать — и ударить с последней силой.

Мы передали на Маре всю информацию, которую имели. Она протекала через доступные щели и нашла слышащих. Мы подыгрывали самым радикальным борцам за восстановление власти над Проектом. Мы вложили достаточно ресурсов в создание ожиданий, в пристальное внимание к каждому движению Администрации.

У них не осталось пути к осторожному отступлению. Только полностью победить — или окончательно дискредитировать себя.

Но с того момента, когда большой боевой корабль двинулся от Астад к точке перехода, мы могли только ждать и надеяться на то, что «наверху» справятся… и готовиться к последнему бою. Сумей они сменить руководство Проекта, через декаду, еще не вытряхнув из волос золотую праздничную пыль, нас пришли бы даже не выгонять в пустыню, сбрасывать в океан.

Мне хотелось быть «наверху». Мне нельзя было быть там — и я мог никогда там не оказаться… а мне так хотелось увидеть того из предков, который рассказал мне про дом и Дом.

«Побег» он совершил полцикла спустя — воспользовавшись сменой вахты и чьей-то беспечностью и победной эйфорией. На самом деле украсть у спаскорпуса челнок нельзя было ни при каком уровне беспечности — но откуда врагу знать наши порядки? Я не удивился побегу — я понимал, что охранитель наш тащит на корабль какие-то важные сведения, может быть, ложные, может быть, правдивые — но важно, что они, достигнув самого дна, почти-бывшей-планеты внизу, изменят там баланс сил и позволят нам дышать. Госпоже Нийе не нравится план — и ее можно понять. Госпожа Нийе не верит там никому — и она права. Лучше бы сжечь эту тухлую груду металла, которую на нас натравили и разговаривать с бывшей администрацией через систему наведения… но старики, не только Старик, а все прочие, тот же охранитель, они помнят еще старый мир, каким он был до того, как безнадежно отравил сам себя. Они все еще хотят договариваться.

Я был наивным дураком. Я и сейчас такой.

Я был готов, к тому что беглый челнок с неким грузом будут преследовать. Это было необходимо в любом случае. Я был готов к тому, что преследование будет очень похоже на настоящее.

Я только не ожидал, что в самый последний момент, уже уходя из-под заградительного огня, госпожа Нийе ударит вспомогательным орудием своей бабочки по челноку. Бессмысленно, подло, злобно: челнок уже почти начали всасывать в почти открытый шлюз и за мгновение до того, как большой корабль прикрыл его своим полем, она ударила. По кабине, прицельно, убивая. Словно одним ударом вонзила когти под челюсть, в самое уязвимое место.

Помню, как стоял, упершись лбом в стенку шкафа, прохладную и чуть влажную от моего же дыхания, и мой мир в очередной раз рассыпался вдребезги. Безнадежно. Беспощадно. Не на мозаику, на пыль и песок, и пыль уносил ветер этой проклятой планеты.

Я едва не пропустил момент, в который большой корабль превратился в ослепительный цветок, а потом в тревожный хаос.

Он не был уничтожен полностью, но поврежден так, что даже с моим уровнем познаний было очевидно: это не боевой корабль, это продырявленный использованный контейнер, никому не страшный, беспомощный.

Потом — не тогда, потом, я понял, что было важно, чтобы они попались. Может быть, госпожа Нийе смогла бы взять их в пространстве силой и маневром. Риск был слишком велик, но дело даже не в том: они должны были подставиться сами. Проиграть нам везде, на всех полях, на которых шла игра. И подставиться — на нерассуждающей враждебности по отношению к Дому. Это делало новый переворот внизу почти неизбежным и очень скорым. И возможно бескровным.

Потом я понял. Но даже когда понял, согласиться я не мог. Не мог. Это был хороший размен. И в правилах Домов. И все сходилось. И даже на корабле погибло меньше, чем пришлось бы убить в открытом бою. Но я помню, как он смотрел на меня. Мертвый на живого, на остающегося жить. Без зависти, тепло, и очень издалека.

А сразу после того, как все это случилось, я не думал еще ни о размене, ни о цене, ни даже о том, что при любом раскладе все прицелы сходятся как минимум на госпоже Нийе с ее условной погоней и вполне настоящим убийством. Я вообще не думал. Только о том, что мне некуда пойти и негде быть, и невозможно нигде быть со всем случившимся. Я приплелся на свой пост у кабинета Старика и там сидел, хотя никому не был нужен и заняться мне было нечем. Я ощущал, что этот мой неуют — внутри, и я принесу его куда угодно с собой, а из себя, из холодной и сухой кожи, под которой зудит песок неустройства и неудобства, не могу никуда деться.

Старик вышел из кабинета, и уставился на меня этим своим немигающим, непроницаемым взглядом пустынного существа, и смотрел дольше чем обычно. Потом жестом приказал стене просветлеть — оказывается, мы опять приземлились, — и показал на скучные серо-оранжевые зигзаги пыли, бежавшие к горизонту.

— Мы все рано или поздно станем этим. Землей и воздухом. Кто-то раньше, кто-то позже. Кто-то сам, а кто-то против воли. Ты видел глубокие котлованы? — он повел рукой, изображая полосы породы. — Они растут нами.

— Ну и что получается, — сердито спросил я. — Нет никакой разницы, как жить и как умирать? Так?

Он почти улыбнулся, и я понял, что задал очень ожидаемый вопрос.

— Есть. Разница в памяти. Общество растет делами и памятью.

Я сам додумал и дополнил: какие дела — туда и растет. И вспомнил, что «недостойный преемник» — едва ли не самое страшное обвинение в Домах. Сгорает только со смертью обвинителя либо обвиняемого.

Так мне в первый раз стало понятно, как в Домах понимают ответственность перед будущим. Следующая мысль придавила меня как каменный блок: нельзя жить на этом… на случившемся только что и на всем предыдущем, без уважения и потребности исполнить свой долг до конца. Мы всегда, везде стоим на тех, кто был раньше нас, кто стал песком. Тому, кто забудет об этом и утратит это чувство, лучше вообще не жить — но тот, кто помнит, может принять чужой выбор.

Оставалась только боль. Обычная, живая — и больше, чем я мог удержать. Поэтому я вылил излишек на плече Старика.

Потом я сидел и думал… домам, не только нашему, всем домам приходилось иметь дело со смертью. Дома существовали от начала, от того времени, когда важное и ценное, мир, покой и безопасность можно было взять только усилиями поколений и слишком часто — кровью. Дома помнили, что стоят на костях, слой за слоем, что сами станут костью. Администрация не знала. Не умела. Не родилась еще тогда. Не было в ней нужды, для нее возможности. Мы вышли в пространство, заполнили его — и тогда возникло место для тех, у кого нет Дома, а есть семья. Нет Дома, а есть работа. Они никогда не знали, никогда не умели становиться опорой там, где опоры нет. Опорой не для семьи, не для клана, а для чего-то большего.

Они были неоформленным, аморфным пространством, среди которого стояли Дома, втягивая в себя или отторгая отдельные семьи. Пространством, среди которого стоят деревья сложных структур. Когда наше обитаемое пространство сжалось до одного-единственного мира, они должны были стать такой же структурой для всех внедомовых, и подчиниться тем же законам — каждый разумный это ступень, этаж, слой, на который становится, опирается следующий. Они даже не заметили, в какой момент эта постройка стала слишком кривой, шаткой и опасной. Так и громоздили дело на дело и поступок на поступок, словно дети, складывающие домик из щепок и камешков.

Когда стены домика пошли первыми трещинами, они сначала делали вид, что все в порядке, а потом принялись облегчать конструкцию, выбрасывая и вычеркивая. Не помогло. Но они не поняли. Копали нами новый котлован и рассчитывали похоронить нас в нем, спрятать и забыть. Не хотели стоять на нас, даже на мертвых. Не хотели нас признать. Умри и исчезни. Доказательство ошибки. Не будь.

Там, где я родилась и выросла — море, солнце и ветер, чистая соль, надводные поля, образ памяти, что держит на плаву всегда и везде, — не было ни великих, ни малых Домов. Окраина Круга, такая даль, такая глушь, что никто еще не успел прирастить ее к своим владениям. До Сдвига почти все обитатели были свободными предпринимателями и торговцами, хозяевами некрупных фабрик, разведчиками. Не было Домов и владений, но было достаточно родившихся под сенью Домов, всех двенадцати.

Я рано научилась их… ненавидеть слишком страшное, едкое, ядовитое слово. Я рано научилась их отвергать. Со всей их жестокой философией, доведенной до грани безумия. С их предельно утонченной и все же непонятной эстетикой. Их, способных переломать, размолоть в крошево и вылепить под свои нужды личность ребенка; способных радоваться смерти близкого, если она украшает историю рода тем, как точно вписывается в каноны и представления о должном.

Я слышу рассказ разумного, который по праву свободного выбора принял эти каноны, позволил лепить и измерять себя древней, первобытной, прагматичной и безжалостной меркой. Я не вижу красоты, я слышу боль неслучившегося, увядание личности, втиснутой в утонченное варварство. А он еще раз согревает воду, разливает напиток, и медленная ритмизированная церемония вскипает во мне не водой, а металлом и камнем.

Я слушаю. Я учусь.

Пока еще могу удержать все это.

И пока я стараюсь молчать, не выплескивая вовне ни тени негодования, я ловлю родившееся понимание: там и тогда жестокость Домов была лекарством. Лекарством для общества. Лекарством для моего рассказчика. Отвергать такое трудное лекарство можно было у меня дома. Не у них. Не с теми, лучшие среди которых всерьез говорили «давайте закроем дверь и выживем сами, там уже ничего не спасти» — не с теми, кто всерьез откликался «они виноваты сами, каждый и все вместе, в том, что позволили всему происходить». Говорили — и сказанное ими же не пугало их, не заставляло в ужасе спрашивать себя «кто я?»

У корней моих яд, а противоядие нашлось в руке тех, кто казался мне каннибалом.

Это тоже мои корни.

Я уже давно не воспринимал себя как свободного внедомового, того, кто опирается на свою семью и поддерживает Администрацию, когда это выгодно семье, и когда выгодно — Дома. Теперь я чувствовал себя на краю не контакта, не конфликта, а столкновения во всю мощь — вот только сталкиваться было уже не с чем. Через пару декад после взрыва на корабле, — а надо отметить, что этот взрыв вовсе не повлиял на поставки, пересылки и прочую логистику формовки, — снизу выбило засоры и информация забила как гейзер.

Администрации больше не было. Колесо правления провернулось в последний раз и растерло ее в пыль. Неудача при штурме и потерянный корабль, сама бессмысленная акция с нападением на Проект, хроники переговоров, и даже сам факт утечки и сам факт попыток скрыть провал — а также стабильность графика, минимальные жертвы и невесть откуда взятый боевой универсальный корабль с нашей стороны.

Им простили бы все, даже равнодушие к тому, сколько граждан окажется не в той части уравнения, когда пространство перетрет в пыль наш бывший дом. Не простили глупости и неумения.

Колесо прошло по ним и остатки Дома наконец-то взяли власть не через посредников и фигуры влияния, а прямо.

Следующий транспорт привез письмо. Рукописное — по бумаге, кистью, тушью; в плотном коричневатом конверте, тоже из бумаги, с оттиском краски на месте, где сходились части конверта. Мне полагалось по этикету и протоколу передать это в руки получателю, и я самую малость задержался — разглядывая, обнюхивая, ощупывая. Моим подчиненным тоже довелось разглядеть невиданное и, надо понимать, особенно важное на внутреннем наречии Дома послание.

Господину-предку и покровителю, двоюродному прадеду, с просьбой уделить по мере удобства время и место младшему, намеренному во благовремении лично просить мудрости. Переговоры. Победа.

Ответ был получен и передан, и вскоре на нас свалилось… на первый взгляд, делегация. Две или три девятки разумных с весьма высоким статусом в Доме, с достаточно уважаемым опытом в управлении, производстве или преподавании. Они как бы составляли свиту, но демонстрировали такой явный интерес к происходящему, что походили то ли на проверяющих, то ли на новых специалистов. Среди них на полголовы над прочими возвышался сам двоюродный внук и преемник, нынешний глава нашей ветви Медного Дома, в отсутствие связи с иными ветвями — глава Дома. Он был точной копией Старика, только ростом примерно с госпожу Нийе и с той неуловимой плавностью движений, которая отличала светловолосых — и я по привычке вышучивать всех, кто оказывался в поле зрения Проекта, обозвал его «хорошо сделанным». Старик хмыкнул и сказал, что я ближе к истине, чем мне кажется.

К концу открытого сезона свита почти без остатка растворилась в Проекте, кто-то занял места на базе, остальные ушли под купола, а сам хорошо сделанный господин сделался постоянным героем новостей, болтовни и пересудов. Он спасал заблудившийся после выброса транспорт с рабочими. Он открывал строительство нового купола по собственному плану. Он с небольшим отрывом проигрывал местным в изобретенном здесь спорте — скоростном катании по льду. Несмотря на ревнивое негодование, я должен был признать: он делал все это великолепно. Разумно, экономно, без блеска — ну, кроме катания, разве что. И он умел находить правильный тон, правильные слова с кем угодно. И он не был ни суровым формалистом, ни болтуном. Он вообще был отличным лидером, таким, которого любили и уважали все, кому доводилось познакомиться и сделать что-то вместе.

Я все понимал, я даже не мог спорить. Старик был прав, когда помогал новенькому, подыскивал ему случаи отличиться, ставил туда, где тот мог проявить себя. Переселенцам нужен лидер, которого будут уважать старожилы. Правильно. Хорошо. И сюда первым перебрался именно он, значит его уважают и внизу. И есть за что. Правильно. Хорошо. А то, что я, глядя на него, все время спрашиваю себя, где он был, когда мы — это неправильно. Внизу он был, совсем внизу, на планете. Миграцией руководил, на фоне просыпающейся тектоники. Но там, а не здесь.

Он, я напоминал себе, отстаивал равные пропорции посланных сюда от Администрации и от Дома, пока был внизу — и он не изменил соотношение после разгрома противника. Он не пользовался правом победителя в отношении младших и невластных.

Он был той силой, которая избавила нас от Администрации, в конце концов. И у него при этом сохранилась репутация без таких украшений, как разнообразные приговоры, бунты, отказы от подчинения и убийства. Правильная жизнь. О правильной смерти и правильной памяти речи пока не шло, но ясно было — у таких иначе не бывает. Он не просто ляжет слоем правильных дел, он будет отличным фундаментом, выправит и выровняет все наши ошибки и нарушения.

Мне при виде этой торчащей над всеми всегда слегка растрепанной — очень мило, очень по-занятому — головы хотелось, чтоб это уже случилось. А он неизменно был со мной вежлив, приветлив и слегка дразнил показным, подчеркнутым дружелюбием, мол, я вижу тебя насквозь со всем твоим отношением, и оно ничего не значит.

Утешало меня только одно. Госпожа Нийе. Она не ругалась и не выказывала враждебности, не провожала новичка медленным долгим взглядом: сделай одно неверное движение и ты не успеешь заметить ничего. Тем не менее, я что-то чувствовал. В том, как она разговаривала. В том, как часто стала появляться на станции, в том, как мрачен — ведь победа же, победа! — сделался наш ручной социолог. В том, что бабочка не «зацепилась» за станцию, а ушла неизвестно с кем неизвестно куда, наверное, на старую тайную стоянку.

В том, что она — после всех этих лет, — перестала дразнить меня нежным мальчиком и вообще относиться как к ребенку. Вплоть до того, что мне казалось: наберись я чуть нахальства, чтобы перевести наш бесконечный «рабочий флирт» во что-то более реальное, меня не высмеют и не выставят вон. Я был уже слишком взрослым, чтобы радоваться подобным переменам. Я даже заглядывался на все ее обводы и пропорции уже не с прежним наивным желанием прекрасного и недостижимого, а с тоскливым осенним ожиданием запоздалой, уже бессмысленной реализации его.

Что-то должно было случиться. Не могло, а должно было. Я видел — и не понимал. Все шло как надо. У Медного Дома не было причин нас предавать. У нас, у Проекта, не было видимых причин их бояться. Новичок не только завоевывал уважение, он был еще и заложником, самым серьезным, самым важным какого нам могли дать. На другой чаше весов — убеждение, что если я сделаю шаг и первым переведу шутку в определенность, Рассветный Ужас Проекта, может быть, не откажет мне. Не откажет мне перед… перед чем?

Я пытался разузнавать и спрашивать, но мои ощущения были слишком аморфны, а вопросы — слишком неконкретны, поэтому и нужных ответов я не получал. Зато узнавал то, что напрямую не питало мое беспокойство, но, скажем так, подкармливало его. Например, сколько полноправных работников Проекта, особенно из тех, кто был прислан сюда Администрацией, приняли личные обязательства перед «хорошо сделанным». Например, что именно «хорошо сделанный» инициировал пересмотр приговоров многим, ограниченным в правах. Точнее, не то что даже инициировал — просто притащил группу высокостатусных квалификаторов и судей с высшими полномочиями и посадил пересматривать на месте, с учетом заслуг и вкладов в Проект. Нужно было радоваться, наверное?

Если бы я все еще работал на поверхности, ремонтником на установках, я бы к этому времени уже успел три раза поднять тревогу и вывести бригаду с площадки, потому что нехороший запах без источника, расплывающийся вкус металла во рту, дергающееся зрение — это все попытки тела, над которым долго работала природа и еще какое-то время ученые, попытки умного тела сказать глупой голове: беги, здесь сейчас не останется ни бота, ни живого.

Но все светловолосые, кого я спрашивал, нет ли у них дурных предчувствий, отвечали «Нет, все хорошо, все надолго хорошо»

Не странно. Не удивительно. Все хорошо, опасности нет. Для говорящего — нет. Для спрашивающего — нет. Для дела — нет. Ни для кого нет. Опасности. И дурного. Сенсы жили с потоком чужого знания с детства, некоторые — сколько помнили себя. И — вынужденно — учились выделять, понимать, трактовать, направлять, чтобы быть собой, чтобы не выйти по ниточке из ума, как выходят на прогулку в незнакомом месте, только с собственным наброском карты, а потом обнаруживают, что на дорогу сошел сель, что море залило вершины гор и ты уже вовсе не ты, а кто-то другой или что-то другое, и оно вовсе не хочет к тебе домой, а если хочет — то это не обязательно к добру…

Они неизбежно учились понимать. Мой… информант не был сенсом и понимать не умел.

Может быть, нечего было понимать.

Может быть, отторгая Дома, я все же невольно заразилась от них мыслью, что существует некий единый, правильный способ, метод, образ действия, записанный внутри нас, внутри всего живого и неживого, в мелких кирпичиках вселенной — и нужно лишь найти его, или хотя бы приблизиться к нему, и держаться его, и тогда все пойдет само, навсегда верным, естественным ходом. Может быть, это ошибка. Может быть, все, что есть — это обстоятельства, воля и желание.

— По-моему, постановка на этот раз дороговата, — сказал я, глядя в мятый и покореженный потолок летательной капсулы. Если бы не уроки госпожи Нийе и если бы не постоянное презрение Старика к тем, кто погибал, пренебрегая мерами безопасности, мы бы уже стали почвой. Но я никогда не отключал поля. Никогда. — И я не о себе.

Мой пассажир крайне удивился. Я ощущал плечом, как он вздрогнул, видел, как он непроизвольно сжал пальцы в кулак. Он выдержал длинную паузу — я слышал его замедленное, слишком размеренное дыхание, и спросил, безошибочно выделяя главное:

— На этот раз?

— Я понимаю, что вам нужно совершать подвиги здесь, — воздух застрял за ушами и двигался там, хотелось попрыгать и вытряхнуть его как воду, — но тот, кто придержал данные, что восьмерка плывет, был неправ. Это прокисший рыбий жир, а не блок, а под ней еще, — удержался и не сказал «ваши», — охранители попрыгали на взлет-посадку.

Долбануло нас над самой почти восьмеркой при снижении, воздушной волной от взрыва. Выбрала время станция.

Развернуться или повернуть голову я не мог — в меня накрепко вцепились все системы безопасности. Поэтому от беспомощности злился и одним глазом наблюдал «хорошо сделанного», который находился в таком же положении. Капсула упала криво, частично вмялась в скалу, мы не пострадали — поля сработали как надо, — но были теперь беспомощны как головастики.

— Если бы это была постановка, я бы ни за что не пустил тебя за управление, — легко и спокойно сказал мой пассажир, и несколько более эмоционально прибавил: — Потому что дурак — это фактор риска, как любит говорить мой почтенный прародитель.

— Я, конечно, дурак, — согласился я. Что не согласиться, не тяну я с ними. — Но зрячий. Вы знали про аварию заранее и это не первый случай.

— Я о тревоге узнал заранее. Травка из спаскорпуса нашелестела. Можешь говорить со мной на коротких, — об этикете он помнил, даже болтаясь вниз головой в паутине кресла. — Я думаю, ты достаточно долго пробыл рядом со Стариком, чтобы все понимать. Мне и вправду нужна репутация здесь. Я могу сказать об этом под любым куполом и в общую связь: она нужна мне — и я ее заслужу. Но ты правда считаешь, что ради этого Старик пожертвовал бы… вот, скажем, восьмеркой? И всем прочим?

Не пожертвовал бы, согласился про себя я. И не обиделся бы на такое предположение лишь потому, что глупости на своем веку видал больше вообразимого. Вслух я сказал:

— Разве что восьмерка была совсем неспасаема и все равно сошла бы циклом раньше, циклом позже. Тогда самим ее рвануть спокойнее, чтобы успеть эвакуировать персонал. Успели же.

— Не кажется ли тебе, что наше нынешнее положение, — он ухитрился подергать ногами, — не из тех, что укрепляют нужный мне образ?

В голосе у него шелестел и переливался едва сдерживаемый серебристый смех. Против воли и я усмехнулся, потом сказал:

— Ну… допустим.

Он мне нравился все больше. Он вполне нарочно и продуманно брал и… нравился мне. Почти насильно. Очень умело. Чувством юмора, самоиронией, откровенностью, прямотой и расчетливостью.

— Господин квалификатор, ваш вывод?

— Виновен в публичном геройстве.

— Господин судья, ваш вердикт?

— Совмещение процедур квалификации и определения мер воздействия есть акт неуважения к правосудию, — процитировал я.

Он мне нравился. Журчание беседы, легкость пикировки в выбранном им тоне, здравый смысл и обаяние, выращенное и выпестованное, чтобы увлекать за собой. То, что надо нам всем — молодой лидер, вездесущий и обаятельный.

— У тебя сохранилось уважение к правосудию? — спросил он, и я понял, что он вполне знаком не только с моим личным делом, но и с тем, чего в этом деле нет.

— Я видел правосудие здесь. Приближение к нему. Его есть за что уважать.

Я думал про Доброго Дио и змею-специалиста — и вдруг осознал, что сам только что был в роли того квалификатора, что отправил меня сюда. Почти. Потому что я согласился слушать аргументы второй стороны.

— Понимаете, — сказал я, отдаляя его обращением, — мы не привыкли, что низ — как сторона, а не отдельные особи, может беречь ресурс и помнить о чем-то, кроме своих сегодняшних узких целей. Та же восьмерка… мы перед ней сели, понимаете? Объяснили, что будет. И они все равно полезли штурмовать. И мы бы ее заменили, кстати, да не успели с этой войной…

Теперь он молчал долго.

— Мне очень стыдно — с первого моего дня здесь. То, что я видел снизу, через все сообщения, этого было недостаточно и не позволяло понять происходящее иначе как… процесс. Схему производства.

Я ему не поверил. Не поверил в «стыдно», хотя все остальное прекрасно вписывалось в его образ. Именно это они там, внизу, и видели: схему производства. Добавь сырья на одном этапе, внеси добавки на другом, получи результат. И это, если на то пошло, вполне нормально для главы Дома в его положении. Не мешал, не вредил, и на том спасибо. Было бы странно ждать от него — полусоюзника — сочувствия, симпатии, поддержки…

— И для меня остается загадкой, — теперь серебро в голосе не смеялось, а звенело яростью, словно в ответ на удар, — почему вы вообще не взорвали в дырке ближайший транспорт, перекрыв ее еще лет десять назад.

Я ему поверил: от моего пассажира полыхнуло такими эмоциями, что у меня горло перехватило и едва слезы на глазах не выступили. Интересно, проверял ли его кто-то на долю потенциала сенсов? Непохоже, а то не прошел бы.

И свалился бы сюда еще многие годы назад, подумал я. Это было… смешно. Смешная мысль. Он бы свалился, а мы бы взорвали, и опять быть ему вождем.

Когда я пересказал свое рассуждение вслух, мы долго смеялись уже вместе. А когда нас все-таки откопали, и пару декад спустя Старик велел мне дать «хорошо сделанному», личные клятвы, я не отказывался. Удлиненное имя: Раэн Лаи Энтайо-Къерэн-до — звучало тяжело, но становиться Къерэн-до, вассалом Медного дома, я не хотел. Если у меня когда-нибудь будут потомки, если им предложат высокую честь, пусть сами решают.

Против личного вассалитета я не был. После той аварии имя «хорошо сделанного» мне не давило на горло, да и хорошее это было имя, с нужным смыслом: то, что по ту сторону перевала, заслуженная часть долгого пути. Мне теперь было понятно, что делает Старик. Он не просто строит мост между двумя Домами — большим и маленьким, нашим. Он создает руководителя, который сможет объединить оба Дома в один, новый, когда Старик умрет. Об этом не хотелось думать, но что поделать: Старику и сейчас невесть сколько, а последние годы много у него отняли. Мне думать не хочется, а он — обязан. Старику я не давал клятв — в тот единственный раз, когда я очень этого хотел, он хоть и мягко, но отказал, а потом необходимости не было.

От госпожи Нийе я ждал каких-то слов и дождался неожиданных, брошенных походя: «Молодец, только соображаешь медленно.»

Как выяснилось потом, я соображал не медленно, а вообще никак.

Когда ты входишь в новый мир, как в воду. В чужую и чуждую, по скользким булыжникам, обросшим водорослями. Когда ты спускаешься все глубже и глубже в мутную голубую тьму стоячего пруда, а под босой ступней неровный, неритмичный, то слишком гладкий, то внезапно и болезненно острый камень.

Когда у тебя за спиной ревет пламя пожара. Когда оно вылизывает спину шершавым языком горячего воздуха. Когда на краю пруда вода вскипает от жара, и пузыри проступают на твоей собственной спине, а искры и уголья с шипением ложатся на мокрую кожу.

Когда ты идешь не один, а первым — и поэтому не можешь медлить, торопиться и рисковать. Когда ты прокладываешь путь для тех, кто слабее и ниже ростом, больше боится воды и огня, для тех, кто не приучен бороться с паникой и для тех, кто готов встать на чужие плечи.

Как мало в тот миг значит, с каким запасом прочности тебя создали, как хорошо тебя выучили, как ты постарался стать способным на этот путь.

Как мало ты готов к тому, чтобы ощутить босой стопой, мягким внутренним сводом: ты идешь не по скользким камням, не по вязкой глине. Острое, впивающееся в плоть, липкое, проскальзывающее под ногой — черепа и кости.

Тебе останется лишь идти и вести, и уповать на то, что другой обнаруживший — промолчит.

О том, что это было, ты скажешь потом. Потому что слова рвутся из горла.

Или не скажешь вообще. Потому что слова не принесут очищения.

Как много будет значить для тебя тот, кто просто услышит сам. Даже пришедший с обвинением.

Родство по этому упреку ближе даже родства по этому пути.

Прошел последний день перемещений через «дырку». Традиционно, потеряв несколько ботов-пробников, мы сделали вывод, что сезон закрыт и устроили по этому поводу небольшое празднование — точнее, просто день отдыха для всех, кроме дежурных спасателей и прочих невезучих.

К концу этого дня — я воспользовался правом мелкого начальника и не дежурил, а отправился под купол к знакомым, — к нам влетела их соседка и потащила всех к большому проектору, рассказывая о каком-то важном заявлении на всю планету. Я насторожился, поскольку ровным счетом ничего об этом не знал. Значит, либо большое происшествие случилось только что, либо что-то, что давно заваривалось, вскипело и плеснуло через край. Я же давно ждал беды. Я же…

Мне и в голову прийти не могло — как известно, она как была забита всяким хламом два десятка лет назад, так и поныне пребывает, — что беда может выглядеть так: Старик объяснял, что они с коллегой, главным инженером, считают обязанными принять на себя ответственность за все нарушения закона, допущенные Проектом, и сложить с себя полномочия, передав их достойному преемнику. Построена речь была и по правилам Домов, и так, что понятно было любому внедомовому: приняв на себя груз ошибок, передать инструменты правления не запятнанными, и так далее, и так далее… четко и красиво, в общем.

Я не видел в этом смысла, особенно, в связи с закрытием сезона. Куда торопиться? Куда вообще теперь торопиться?

Я даже и не понимал, почему на эту самую отставку реагирую как на долгожданную беду, а членов Дома можно выделить в толпе не по комбинезонам, а по выражениям лиц.

Я летел обратно — и говорил себе: следовало ожидать. Они с самого начала так договорились. Все внизу сохранят лицо — Проект признает, что мы нарушали закон. Старику, наверное, все равно. Он отдает власть родственнику, которому доверяет. Скорее всего, он еще и болен серьезнее, чем позволяет увидеть. Новый все равно его далеко не отпустит и будет прислушиваться. Инженер… то же самое. Они объявили сейчас, чтобы до следующего нереста все уже успокоилось и утряслось.

Меня давно уже не тошнило ни при каких трюках атмосферы. Я давно уже летал, не помня, как я это делаю, не думая. Всю дорогу до станции меня тошнило. Руки двигались, в горле стоял мерзкий клубок, ниже груди не было ничего. Я опять неправильно посчитал, я опять не вижу чего-то прямо перед глазами. Я долечу, а там уже все мертво, взрыв, пустое место. Пятно станции передо мной колебалось по краям, будто какая-то сила в моей голове пыталась вычеркнуть его из пространства.

И я еще не понимал. Вплоть до того момента, когда влетел в приемную, и увидел там главного энергетика и главного планетолога, которые — как мне показалось на первый взгляд, — избивали почтенного Сэндо. Давешняя история с охранителем пошла мне впрок: я на мгновение закрыл глаза, а руки прижал к поясу.

Вторым взглядом, моргая, я разглядел, что его не бьют, а просто наседают на него, и даже хватают за руки, и кричат.

— Нет, вы сейчас нам скажете, как его заставить!

— Переубедить, — поправил энергетик.

— Какими вашими штучками…

— Аргументами.

— Этого героя мы сами…

— Возьмем на себя.

— А ваше дело…

— Послушайте, — наш социолог вывернулся и отступил в мою сторону. — Ну попробуйте понять, что происходит. Позвольте мне объяснить…

— Они вам все позволят, — сказал я, пододвигая социологу сиденье и мрачно глядя на парочку грубиянов. — Они вас внимательно выслушают, и я заодно, а потом мы что-нибудь придумаем.

— Посмотрите на происходящее не с точки зрения конфликта с Администрации с нами. Посмотрите с точки зрения Медного Дома и традиции, которая старше нашей писаной истории. У них случилось нечто куда более серьезное, чем Сдвиг, вынужденное переселение или война с чиновниками. Все это с ними бывало. Даже аналог Сдвига. Это не ЧП. Глава Дома, который добровольно и по обычаю сдал власть, пришел на новую землю, возглавил там кучку отщепенцев, превратил ее в свой новый Дом и силами этого Дома заставил всех, в том числе бывший Дом, подставить горло? Вот это — ЧП. Особенно потому, что его преемник был выбран законно им же самим. Стало быть, преемник совершил какие-то непозволительные нарушения? И Медный Дом должен либо расколоться сверху донизу, либо ввязаться в войну? Посмотрите и вспомните, что наш руководитель Проекта глядит на это происшествие не снаружи, как мы, а изнутри. Медный Дом, и традиции такая же его часть, как позвоночник или легкие. Вы можете сами, вручную удалить у себя позвоночник, вставить на его место другой орган и при этом не умереть? Вам вообще придет такой маневр в то, что вам заменяет сознание? Не придет. Вы будете искать решение внутри традиции, а оно там существует. Быть свергнутым по правилам Дома, например: признать ошибки, в том числе попытку раскола, и добровольно уйти из жизни, приняв вину на себя и только на себя. Это очень простое, совершенно естественное и безболезненное решение.

Теперь все ясно стало даже мне. Теперь мне все, от самого начала, стало ясно. Даже то, почему Старик так настоятельно переводил всех в личную лояльность преемнику. Чтобы не тянуть нас за собой и не обязывать нас местью, а точнее даже — лишить нас права мести. Это для него было так же недопустимо, как и прямая война с Медным Домом. Он создавал нас как новую ветвь, которая в свое время войдет в число ветвей Дома — и вот, передал. Приняв на себя все ранее совершенные этой ветвью ошибки и исправив излом своей добровольной смертью.

Я понял, во что вляпался… во что меня, так сказать, вляпали. Я помнил свои клятвы и слова о том, что буду мстить за смерть того, кому клянусь, до своей смерти, если только принявший мою клятву не умер от своей руки или не был остановлен в преступном безумии.

Я понял, что сейчас буду третьим, вытряхивающим из социолога решение.

— Как это решается? До Сдвига мог вмешаться правящий Дом. Сейчас нет инстанции, которая могла бы стать внешним арбитром, изнутри Дома без конфликта задача не решается. А конфликта не должно быть. Если глядеть с дерева Медного Дома, от решения выигрывают все. Положение дел оформлено, переселенцы войдут в устойчивую, стабильную структуру, где бывший Проект — новопривитая ветвь, ведающая жизнеобеспечением. Достаточно высоко расположенная, чтобы ни наш персонал, ни их дети никогда не пожалели об этом, но не правящая и ничем не угрожающая традиционной власти. Она сохранит свои обычаи, часть из них распространится на весь Дом… на новом месте легче принять новые правила. Что же тут решать? Ведь все хорошо?

Я зашипел в стиле госпожи Нийе, хотя и не так громко и внушительно.

— Как это не решается, я понял. Как это решается? Уважаемый Сэндо, мне крайне неловко напоминать об этом, но в свое время я вытащил вас из-под купольного льда, и хочу воспользоваться правом долга. — Я тоже кое-что изучал, в конце концов.

— Я не могу расплатиться с вами, и я готов уйти вместе с ними, — светло улыбаясь, сказал этот… старый пучок сухой травы. — Я не вижу решения.

Угрожать преемнику — рисковать Проектом. Социолога… вогнать бы в стену, не за то, что сейчас отказывается советовать, а за то, что молчал. В серую пористую стену станции, наполовину, чтобы торчал из нее вечно и вечно давал советы.

Прежде чем я сам успел сообразить, что хорошо бы поговорить со Стариком, меня туда послали энергетик с планетологом — попутно заявив, что я, конечно, дискредитировал себя как любимчик, но все-таки у меня больше шансов.

Я явился в личные апартаменты Старика, попросил меня принять — и сходу угодил на церемонию распития травы, прямо на первый этап: нагревание чаши. И до самого конца, когда и наступало время подобающей беседы, молчал и вскипал, как вода, вскипал и булькал, булькал и остывал — но не мог нарушить ритуал. Это было бы не просто неприлично или невежливо, это было бы… глупо.

Но потом я все же заговорил:

— Что я могу сделать, чтобы вы остались с нами?

Судя по выражению лица Старика, ему этот вопрос сегодня задавали уже раз девять… а скорее, девять раз по девять.

— Не нужно ничего делать. Я слишком стар, я из первого поколения после начала Обновления. Я даже не знаю, почему я прожил так долго. Принимая Проект, я думал о том, что нужно сохранить жизнь молодым, а мне уже все равно. Здесь я устал еще больше, если ты можешь такое представить. Оставьте меня в покое, вы все, — он улыбнулся. — Выразить не могу, как вы мне надоели. Живите сами!

В этот момент я-старый мог бы натворить много недостойного. Старик не лгал мне, он устал, мы надоели ему все, слишком быстрые, молодые и глупые. Глупые от молодости и отсутствия опыта, уверенные, что факты имеют только одну трактовку, а проблемы — узкий спектр решений, что всякое противостояние должно завершаться победой. Он каждый раз надеялся, громко и шумно надеялся и полагался на разум и добрую волю. И каждый раз, даже по самой мелкой мелочи рассчитывал свои действия так, будто доброй и разумной воли не будет ни на семечко, ни на кончик когтя, ни от кого, никогда. Старик наскучил этой игрой. И он показал мне эту грань правды, чтобы я обиделся, как и подобает молодому и быстрому дураку, и ушел, полуобиженный, строить какие-нибудь безумные и неосуществимые с нужной скоростью планы, и дал ему умереть спокойно, и примирился с его смертью потом.

И я показал ему эту грань, и двигался, говорил и прикасался ладонью к ладони прощальным жестом еще только этой гранью наружу: обида, притворная покорность и предвкушение победы.

Во многом можно обвинить рожденных под сенью Дома, но только не в нарушении собственных многотысячелетних традиций, и чем выше рожденный или чем выше он поднялся, тем строже он к себе. Тем меньшей личной заслугой считается эта строгость. Господина Энтайо даже на мгновение не посетила мысль о неправильности происходящего с его любимым и уважаемым предком… и с ним самим.

Предка эти мысли не посетили тоже.

Они посетили новичка в составе Дома и двух бывших верных Администрации, отдавших свою лояльность Проекту, а не Медному Дому — и не готовых приравнять две эти структуры.

Должно быть, их уважаемый социолог хотел третью руку, чтоб описывать происходящее всеми сразу. Уникальная ситуация. Уникальные конфликты структур, установок, персоналий…

Все же лично мне кажется очень важным и ценным, что это ощущение неправильности настигло не только меня, слушательницу, но их самих, там и тогда.

В древние времена первопредки облепляли сломанные конечности толстым слоем липкой грязи и сушили ее на солнце, пока она не затвердевала, и эта корка удерживала края кости. Когда мы вышли в пустые пространства, у нас были защитные поля, слабые по сравнению с теперешними, но оставившие оболочки из грязи только в памяти врачей, любопытных к истории своего дела. Но сломанные конечности срастались под защитой поля только чуть быстрее и никакие стимуляторы не могли сократить этот срок до одной девятой суток. Все, происходящее с живым, имеет свой естественный ритм и срок. Исцеление в первую очередь. Но всегда есть точка, в которой изменение начинается. Если ее нет, нет и жизни.

Ярость беспомощности вспыхивает и гаснет, остается гнев, и гнев находит нужную дорогу. В Проекте есть разумное существо, для которого не писаны законы. Я еще не родился, а они уже не были писаны. У нее есть свои верные под каждым куполом и в каждом подразделении и боевой корабль, а у меня — системы связи. Чего мы не сделаем вместе?

Я вызвал ее по внутренней связи и вкратце объяснил положение дел. Она сказала — «жди меня у себя», и я ждал много дольше, чем был готов. Она пришла, и я спросил — «что мы будем делать?», а она ответила, что если я не знаю, то так и быть, придется мне объяснить, и через несколько мгновений я напрочь забыл о том, что происходящее — такая же дурная весть, чем услышанное выступление Старика и объяснения Сэндо.

У нее был не только боевой корабль, у нее был движок для прохода через дыры, через пространство «нигде», и кое-что еще в запасе. Когда ее выбросило сюда, она не шла в составе каравана, как докладывала властям, она летела одна, а когда путешествуешь в пространстве один, под рукой должно быть очень много всякого, что обычному разумному покажется лишним. Противозаконные занятия тоже требуют и оборудования, и знаний. Рычаг и точка опоры… это шло дальним, четвертым или пятым потоком, а потом тело-разум-память отказались понимать, воспринимать лишнее.

Я выпал из глубокого короткого сна, как вернулся из обморока — и это было настолько схожее с потерей сознания ощущение, что я невольно попытался нащупать на лице маску и поправить ее. Был в моей недолгой работе вне куполов такой печальный опыт, запомнившийся, видимо, навсегда. Жест принес боль в левой руке, прямо по всем суставам — и я как-то очень быстро очнулся и осознал себя. Надежно прификсированным к стене силовым наручником из арсенала охранителей. С этой штукой я уже был знаком. Госпожа Рассветный Ужас была добра на свой лад, и лента оказалась шириной в два пальца. Не больно — если только не трепыхаться, — но надежно.

Комплимент, подумал я. Большой комплимент. Она не поступила бы так, если бы не считала меня помехой… серьезной и при этом достаточно симпатичной ей лично. С нее сталось бы и попросту убить. Я просто это знал кожей, памятью этой самой кожи.

Но что она задумала и чем я мог бы ей помешать?

И что она задумала такого, чтобы я мог захотеть ей помешать? Она не могла быть согласна со Стариком. Но даже если так — несколько часов, что я проведу здесь, ничего не решают. Все произойдет не сегодня и даже не завтра. Если ей было так важно выключить меня, что-то на ходу сейчас — или даже уже случилось, пока я спал. А может быть не меня, а связь? Но я бы помог ей…

Если только по планам госпожи Нийе мне не полагается быть невинным и незамешанным честным мальчиком — с очень прочным и достаточно смешным и неловким извинением. Достаточно смешным и достаточно неловким, чтобы ему поверили.

Но зачем? Для чего? Почему не сказать мне?

Я был чуть менее невинным и честным мальчиком, чем она рассчитывала: я дотянулся свободной рукой до монитора связи и вызвал помощь, смущенно, но не без гордости поведав, кто надо мной так подшутил. Об остальном помощь могла догадаться сама по моему виду. Я был, скажем так, несколько понадкусан и местами поцарапан.

На моем месте, в моем возрасте было бы просто глупостью не похвастаться — пусть даже оказавшись в глупом положении в итоге; а так я даже не хвастался напрямую.

Но похвастаться толком не получилось — кивнули понимающе, отцепили быстро, заклеили, почти не глядя — и сразу сказали: одевайся, тут у нас. А на стене уже светится «у нас» — коридор, малая транспортная платформа с двумя мешками на ней и госпожа Нийе чем-то под полем оперирует — шлюзом. Поле переливается интерференцией не хуже бабочки. Боевое.

И конечно, поминает она рыбу, а кого же еще.

Платформа. С мешками.

Обводной, техническая система. Я бегу. Дышу медленно, на счет на три-и-три — мне потом действовать и разговаривать. Я бегу — мне кажется, что серо-синяя обивка нерабочих панелей тянет ко мне ложноножки, короткие, прозрачные на концах, снотворное не метаболизировалось, как следует, а я бегаю, обращение разгоняю. Я бегу — а она в систему объясняет, что она, Нийе, без госпожи, без происхождения, без корней и родословной, без аффилиации, кроме мятежа, всех этих пузыриных правил не признавала, не признает и не будет признавать. И если по этим правилам, которые протухли десять тысяч лет назад, но и до того сочинены были рыбьим мозжечком, потому что мозга там не ночевало, даже рыбьего… Если по ним ради того, чтобы спохватившимся неразумным уродам было удобнее жить со своим уродством, должны умереть два хороших живых, которые еще и этих неразумных спасли — то может пора бы всем втянуть воздух носом и заметить, какими потрохами он пахнет? И не лезть под руку. А если запах не доходит, то вспомнить, что «бабочка» — там, снаружи. И она хорошо автоматизирована.

По правде говоря, всерьез никто не хотел ей мешать. Я думаю, даже «хорошо сделанный», хоть он и был теперь главой Дома, и по всем правилам и обычаям Дома ему со Стариком на одной земле стоять вдвоем не подобало. Его все устраивало, правила и обычая были сыты и довольны, поскольку как бы оппонент за происходящее не отвечал и отвечать — демонстративно — не мог. А Нийе Бездомная — это… явление природы непреодолимой силы, к тому же вот тут, только что, перед всеми объявившая о том, что она вообще одна. Без корня и клятвы, как говорится.

Всех все устраивало, кроме меня — и я вылетел по коридорам прямо к ней за спину, и ничего лучше — точнее — короче — не нашел, чем громкое:

— Меня забыли!

Даже теперь он не оставляет иронию и сарказм, направленные на себя, отстраненный тон. Ощущения все равно пробиваются, передаются. Я почти ощущаю этот бег по коридорам, полет на топливе из надежды и боязни опоздать. Я слышу эту прощальную отповедь госпожи Нийе — не слишком трудно ее расслышать до мельчайших искр, летящих от разъяренной дартэ, которая негодовала настолько, что просто не смогла не потратить драгоценные мгновения на последний урок.

Я — слышу, что это урок. Может быть, так это услышала хотя бы малая часть разумных Проекта.

Не в первый раз самоирония в рассказе кажется мне неуместной, нестерпимой, как песчинка под веком. Я не понимаю, что в рассказанном заслуживает насмешки над собой. Я многого не понимаю в обычаях и нравах Маре, сумрачной планеты, где полосатые пески лежат под прозрачным небом, где даже много лет спустя будет холодно и сухо.

Я думаю о том, с каким уроком вернусь домой — и если вернусь. Экспериментальный переход пока что первый, но может стать и последним. Система Маре наши соседи, но до этих соседей две не вполне стабильные «дырки», и никто не знает, когда замолкнет последнее эхо Сдвига.

Если мне сейчас понадобится записать коротко, для мгновенной передачи, где каждый знак, летящий от системы к системе, имеет цену, и здесь это цена воздуха, тепла, пищи, что я смогу отправить домой? Какое послание? Чем история Астад и Маре отлична от всех иных известных нам историй распада Великого Круга?

Мы знаем и так, что общества болеют как отдельные особи — и как отдельные особи умирают, живут необратимо поврежденными или восстанавливаются полностью. Мы знаем, что страх перед, скажем, дефицитом ресурсов такой же опасный фактор как сам дефицит ресурсов. Мы знаем, что наши естественные механизмы сопротивления страху, как и механизмы выживания перед лицом дефицита достаточно совершенны — но могут быть опасно искажены и обратиться в свою полную гибельную противоположность.

Все это достаточно очевидно и не стоит отдельной передачи.

Что уникально для миров у моих корней? Что из услышанного для меня по-настоящему ново? Я лишь на поколение младше господина Раэна, и если он перешагнул уже границу старости, то мне до нее годы, может быть, десятилетия… — изменения в нас еще нестабильны и непредсказуемы, — но я слышала многое, долетевшее с тех осколков Круга, к которым мы нашли выходы раньше.

Может быть, теперь я яснее вижу причины — и черту, за которой необходимое зло становится для разумных необходимостью зла. Жертвы ради выживания. Жертвы как закон жизни. Жертвы… ради жертв.

Это еще не все. Внизу… на Астад жертвы не называли жертвами. Не говорили честно: все не пройдут в воронку наверх, нас должно стать меньше. Будь это так, в воде была бы кровь, много крови, но не яд безумия.

Мои слова, что полетят вперед меня, очень просты: черта там, где трусливая ложь называет себя трудной необходимостью.

Госпожа Нийе не оборачивается от шлюза.

— А говорили, — вздыхает она, — удачная наследственность. Какая же она удачная?

И я понимаю, что госпожа Нийе — обстоятельство, а я — не проснулся. Я не такой дурак, когда не сплю. Она хотела дать мне защиту. Только что я эту защиту отбросил, показав всей станции, всему Дому, что… Теперь она думает, что я — нарочно. Что я поставил себя в безвыходное положение и теперь угрожаю ей «Не возьмешь с собой, меня здесь убьют.» А я не думал об этом, я ни о чем не думал. Только о том, что успел.

Но уже думая, я двинулся вперед… и меня оглушило и впечатало в пол.

Не выстрелом спереди, а окриком сзади.

Не у меня тут была удачная наследственность, а у главы моего — будь он проклят — Дома.

— Замри! — рявкнул он, и я замер, потому что по сравнению с давешним выбросом под завалом это было… как взрыв «восьмерки» в сравнении с чихом.

Госпоже Нийе этого хватило — а я, обретя возможность дышать и видеть, оказался стоящим на коленях, и меня очень крепко держали за подбородок очень твердыми и холодными пальцами, не давая пошевелиться. Смотрел я поневоле в потолок и что вокруг меня собралась небольшая толпа, скорее слышал и чуял.

— В моем Доме, — громко вещал надо мной единственный и отныне несомненный глава Медного Дома, — ценят жизнь и верность. Пусть все усвоят урок: я своей властью запретил инициативу этого юноши, не умеющего еще оценить свою подлинную ценность для меня.

Если бы я мог говорить, я бы сказал, что он — лягушачья икра мороженая, но он, должно быть, неплохо ощущал намерения. Сенс паршивый. Плесень вездесущая. Глава моего Дома, чтоб нам всем утонуть, не булькая…

Булькая тоже можно.

Я скорчился и смотрел, как открывается шлюз, совмещаются поля, как платформа скользит в тамбур, скрывается за мембраной. Я думал, что никто на станции и под куполами не поверил, не поверит «новому». Не поверит, что я хотел заставить или убедить госпожу Нийе пропустить меня на ту сторону — и тем подставиться под выстрел. Но оспаривать его слово тоже не станут. Она права, мерзкие правила. И даже те, кто готов их обходить и обманывать, не станут их менять.

Еще я думал о том, зачем госпоже Нийе с ее запретом на размножение понадобилось проверять мою наследственность. И о том, какое значение имеют для госпожи Нийе любые запреты.

Но больше всего — о том, что опоздал.

Как много было уверенных в том, что для всех остальных все нормально.

Как много было ощущающих себя на страже чистоты наших путей и готовых заявить об этом вслух, даже будучи в меньшинстве.

Как много было тех, кому не хватало лишь схожей решимости в глазах стоящего рядом, чтобы взяться за изменение порядка вещей. Как легко и смело слишком многие, привыкшие и приученные нами его менять по своей воле, готовы были в тот день выразить несогласие не словом, а действием.

Как мне могло бы понравиться происходящее, не грози оно не только обрушиться лично на меня, но и обрушить все, построенное до того — все принципы, на которых стоит Дом, все условия, на которых Проект входил в него, всю сеть личных лояльностей. Слишком много готовых силой возвращать прежнего лидера, вопреки его воле и вопреки его представлениям о должном, и восстать на нового, видя в нем причину ухода старого.

Мы ошиблись в расчетах, ошиблись почти гибельно — никто из тех, кто советовался о форме окончательной передачи управления всеми службами на Маре под мою руку, не предвидел подобной реакции. Времени анализировать построенное и моделировать его реакции на тот или иной шаг уже не было.

Я — предельным применением права на единоличное решение — отверг и запретил все предложения по применению силы. Их звучало немало: блокировать купола, задействовать гвардию Дома, спаскорпус. Мой ближний круг бросил мне в лицо немало довольно дерзких предупреждений, советов и предложений. Энергия сопротивления, должно быть, передалась из-под куполов и в мои апартаменты.

Когда все активные действия, которых ждали так многие, сконцентрировались в одной точке, это было… ценно. Незаслуженно и предельно ценно. Способ, которым госпожа Нийе из Серебряного дома взялась решать проблему, не пришел мне в голову и, вероятно, не мог прийти. Мы не заслужили ее выбора. Все, что я мог — не мешать. Я задействовал на это все ресурсы.

Последний момент этого разрешения кризиса принес мне новый, доселе неизведанный страх. Уже личный. Не в том дело, что я проявил некоторые способности, которых мне иметь как бы не полагалось. Это был в своем роде прекрасный способ смены правил. Не в том, что моя импровизированная речь по сути и исполнению не годилась и рыбе на корм — не так уж и критично меня оценивали в качестве оратора, не то что в качестве временного добровольного сотрудника спасслужбы.

Я просто был почти уверен, что сейчас потеряю одного своего лично мне ценного вассала, и во всем, что случится, будет такая доля моей вины, столько моей недальновидности и невнимательности к близким и важным, что я просто не смогу больше выговорить «я, глава Дома…». Никогда. Эти слова станут выше меня. Перестану быть генератором поля, стану списанной единицей.

Да что там — я просто не хотел потерять его.

Потом меня… убивали. Долго и тщательно. С поправкой на то, что я бывший бездомный, дикарь и бродяга, и шкура у меня толстая, и там, где рожденный в Доме со стыда растечется, сам руки на себя наложит, я — бревно замерзшее, рептилия в спячке, контейнер для трансплантологии, обуза ремонтного бота и так далее, — еще не осознаю, не проникнусь, не устыжусь и не наложу.

На середине этой процедуры мне действительно стало стыдно до смерти. Не потому, что господин мой фонил эмоциями — он ими как раз не фонил. Весь свой нелегальный сенсовский потенциал он куда-то спрятал и лупил меня просто словами. Интонациями. Жестами. Тоном — коротким и на равных, как мог бы старший родич.

Я не мог оценить милости, чести и щедрот. Я хотел, чтобы он меня убил как изменника.

Он вдруг остановился. Посмотрел на меня внимательно. И сказал:

— В представлении, в игре теней, разумный, оставленный так, непременно был бы лазутчиком. Мы не в представлении, к счастью. Потому что лазутчик, ринувшись по коридорам, разрушил бы планы тех, кто его оставил. Что осталось бы после этого такому глупому лазутчику?

— Я не лазутчик, — сказал я. Следующие слова дались тяжелее: обычаи Дома еще не проросли через меня, не перестали быть слишком сложным, не по возрасту и уровню, аттракционом, где каждый шаг — вылет с площадки. — И я не свидетель нечестия. Я поторопился. Неверно применил достойный пример.

— Ты будешь наказан за действия без дозволения, — кивнул глава Дома, — и не вернешься ко мне, пока не закончишь порученное.

Три года я отлаживал и оптимизировал связь между куполами, пока она не стала лучше, чем внизу — тогда мне было дозволено вернуться.

К тому времени я знал: у госпожи Нийе в рукаве лежала не только «бабочка». Кроме нее был транспортный «карман», но что еще важнее — была «дыра». В систему Маре открывались двери не только из прежнего мира. Была еще одна, полуприкрытая, нестабильная, на умеренном расстоянии от нашей системы. Предыдущая экспедиция нанесла ее на карту — и вывесила предупреждение. Опасность. Для них — опасность. Для госпожи Нийе — шанс.

Три года я работал на поверхности и вернулся, чтобы обнаружить себя — официально — членом ближнего круга главы Дома. Незаслуженно, из странной прихоти, как я думал тогда. Потом пришла большая волна: началась массовая эвакуация, и следующие десятилетия я думал лишь о том, что мне повезло: работать под рукой такого главы было… нет, не легко, легко нам не было никогда; было радостно. Были рабочая надежность и доверие. В остальном — он относился и относится ко мне куда лучше, чем я того заслуживаю, куда теплее, чем я могу вернуть. Моя способность привязываться улетела на той «бабочке».

Теперь мы все состарились. Эвакуация давно завершена. Проект освоения — это музейная история.

Еще живые работники Проекта приводят сюда приводят внуков, которые сделали первый вдох под куполами. В этой истории слишком много пробелов и умолчаний… теперь, перед вами, я рассказал все так, как было на самом деле.

Вы, первая гостья извне на этой земле, принесли нам новую эпоху — и надежду на воссоединение после Сдвига. Надеюсь, что воссоединение, а не борьбу за власть и ресурсы.

Меня просили рассказать все, даже то, о чем предпочитают не думать. Я не знаю, зачем вам это, но такую просьбу я всегда готов выполнить — буквально. Это было так. Я попал сюда не к самому началу и не знаю, что было до меня. Я остался здесь и не знаю, что было после. Было так. И я надеюсь, что где-то, в каком-то где-то, в каком-то когда-то — они еще летят. Все четверо. Старик, инженер, госпожа Нийе — и «бабочка» с высоким уровнем автоматизации.

Он входит, как последние три десятка лет, сдержанной сухой походкой пожилого занятого работника. Таким же сухим жестом отводит левую руку за спину в чисто номинальном приветствии, без подобающего движения головы. Все обычно.

Фон: усталость, удовлетворение, легкое злорадство.

Будто то, что он рассказал, могло кому-то в достаточной степени не понравиться.

Упорство в предубеждениях ограждает его надежнее лучшего защитного комплекта.

Он спокоен и почти неслышен, как последние две сотни лет.

— Я рассказал. — Он не добавляет «что и как счел нужным», о том его и просили.

— А что она?

— Выслушала. Кажется, без интереса. — Он не спросит «зачем это все было».

Это самое «кажется» здесь особенно интересно, учитывая, что совсем недавно гостья вошла попрощаться перед отбытием, неся в себе услышанное, как чашу с кипящей водой по края: осторожно и крепко, чтобы не расплескать ни капли.

Не чувствует. Точнее, не хочет видеть, слышать и чувствовать. Со своими подчиненными, ведомыми, покровительствуемыми он всегда знает точно. Тут — не желает. Оскорблен. До сих пор.

Подкинул Старший подарочек. Стрекозу размером с полетный модуль. Уже сколько десятков лет фактический глава ветви вновь принятых, но признать это вслух или жестом — никогда. Ни при каких обстоятельствах. «Я — начальник планетарного ведомства связи и личный вассал главы Дома. Иных обязанностей и прав у меня нет и не будет. Все остальное — действия частного лица в свободное от работы время. Порхаю я тут. Вы чем-то недовольны?»

Посредничество между куполами. Посредничество между группами и кланами. Решение технических проблем. Пристроенные новички и «выпавшие из гнезда». Образование и внедрение. Чем, чем я могу быть недоволен?

И вот теперь.

И я гляжу назад — и ощущаю все эти двадцать десятилетий, пройденные рядом. Все наше внешнее сходство, которое годы только подчеркнули: мы даже состарились к одному сроку, хотя я родился на сотню лет раньше. Все наши внутренние различия — крови, рождения, воспитания, убеждений, характеров.

Я смотрю вперед и ощущаю недоумение. Все эти годы я любил его не как вассала, как товарища и младшего брата — без симметрии; и не удивлялся, но сейчас мне кажется, что пустота его слишком глубока.

— Она вернется, — успокаиваю я. — Хорошее соглашение. У них сохранилась неплохая индустриальная база и они ее не загубили.

— Удача… — соглашается он. — Ускорим график.

Этому он рад.

Я тоже. К тому же мать и воспитатели нашей гостьи — практичные, достойные разумные. Не стали ставить меня в сложное положение, явившись лично.

Преимущества возраста, о которых меня не предупреждал предшественник, и родители не предупреждали, и вообще никто: иногда ты пренебрегаешь приличиями и бесцеремонно вламываешься в чужие границы просто потому, что тебе уже не слишком долго нести память о данном непозволительном.

— Но ты… ты меня удивил.

— Чем на сей раз?

— Все это время мне казалось — ты бы… проплавил породу до ядра за возможность что-то узнать… о тех. — Слова даются тяжело, а голос отчего-то прыгает как у малыша на первом публичном выступлении в классе.

— Да, — почти прохладно удивляется он. — Когда я услышал, что она из сектора, куда ведет та дыра, я надеялся что-нибудь узнать. Но я хорошо их описал — ей это ничего не сказало.

Значит, она ничего не сказала… может быть, просто не нашла в себе сил обсуждать, объяснять, справляться со своими и чужими чувствами. Гостья сочла его недостойным знать? Я взвешиваю эту возможность и отвергаю ее.

Кем бы они ни были. Кем бы они не стали.

Я думаю о чужих тайнах, нестабильных «дырах» и наших недолгих уже годах.

— Ты бревно. И я бревно. Мне надо было представить вас друг другу прямо и с самого начала.

Он смотрит на меня, внимательно и недоуменно. Ищет причину, по которой я должен был их представить. По которой она могла, выслушать все — и не сказать.

— Но… — говорит он. — Но.

Никаких цветных волос. Никаких когтей. Сложение несколько крепче нормы, но внешне — это все. Хорошая наследственность с отцовской стороны.

Анье. В начертании — новый лист. В произношении равняется с эн-Нийе, потомок Нийе. Отличное имя для «ребенка одной матери».

Мой вассал, которого я считал пустым, стоит рядом со мной. Его прибой лупит в берег где-то в трех древесных стволах над моей головой.

— Опять опоздал, — вздыхает, — почему я всегда опаздываю? — Поворачивается ко мне. Глаза у него круглые, на скулах — темный румянец. — И рассказал слишком много. Я очень надеюсь, что на той стороне из-за этого никто никого не убьет. Потому что оставшиеся убьют меня. Но для этого, — добавляет он, — им нужно будет добраться сюда.

И улыбается.

Наверное, я совсем его не знаю.