Прошло пять лет. Много событий совершилось за этот долгий промежуток времени, но все они были неблагоприятны для изгнанного короля.

Осаду Лондондерри, благодаря продолжительной и храброй защите его жителей, пришлось снять. Огромный якобитский заговор, во главе которого стояли лорды Дармаут, Эльсбери и Кларендон и многие лица из высшего общества северных областей, был раскрыт. Множество его участников, в том числе лорды Дармаут и Кларендон, были заключены в Тауэр. Произошла решительная битва при Бойне, после которой Иаков был вынужден оставить Ирландию и вернуться во Францию. Дублин покорился Вильгельму. Мирный договор, заключённый при Лимерике, пришлось подписать поневоле и несчастный Иаков, сидя в Гааге, был свидетелем того, как рушились огромные приготовления Людовика XIV к вторжению французов в Англию.

Такое множество неблагоприятных событий и всё возраставшее могущество Вильгельма ослабляли надежды Иакова и зароняли в него сомнение в том, будет ли он в состоянии вернуть себе престол. Впрочем, у него было ещё много приверженцев, которые требовали от него продолжения войны и пророчили ему полный успех.

Весною 1694 года — с этого времени начинается здесь наш рассказ — сверженный король жил ещё в королевском дворце Сен-Жермен, великодушно назначенным ему для жительства Людовиком XIV. Король-Солнце выдавал сверх того Иакову ещё на личные расходы восемьсот тысяч франков и предоставил в его распоряжение роту своих гвардейцев.

Кроме того, у Иакова была собственная гвардия, составлявшаяся из беглецов, недовольных или обиженных Вильгельмом. Были и такие, жизни которых грозила на родине опасность. Король Иаков и супруга его Мария Моденская с радостью принимали их к себе.

Между сен-жерменским двором и английскими якобитами постоянно поддерживались тайные сношения, и всякая новость, которая почему-либо могла интересовать бывшего короля, немедленно сообщалась ему.

Благодаря преклонному возрасту, Иаков теперь уже не так стремился в изгнавшую его страну, как прежде. Теперь он хлопотал уже о том, чтобы обеспечить престол для своего сына Эдуарда, которого называли шевалье де-Сен-Жорж и претендентом. Этот шевалье родился в 1688 году, и в это время ему было около шести лет.

Мария Моденская, почти ровесница своему мужу, была наделена отважным духом и мужеством, которого так не хватало бывшему королю. Во что бы то ни стало решила она добыть престол для своего сына. Пылая ненавистью к Вильгельму, которого она считала узурпатором, она не пренебрегала никакими средствами для его устранения.

Дочь Альфонса IV, герцога Моденского, Мария вышла замуж, когда ей было всего пятнадцать лет. — Несмотря на то, что это было около тридцати лет назад, она и до сих пор не утратила ещё своей очаровательности. Её фигура была так же легка и стройна, как и в молодые годы, её глаза блестели прежним блеском, а косы поражали своей длиной. Некоторые находили, что она стала теперь даже красивее, чем прежде. Неудачи и тревоги как будто не осмелились вредить её прелестям.

Как и её супруг, Мария была до крайности набожна и находилась всегда под влиянием духовенства. Особенным авторитетом пользовался у неё её духовник, некий отец Пётр.

Среди её фрейлин, взятых из лучших семей английских католиков, не было ни одной, которая по красоте и уму могла бы соперничать с Беатрисой Тильдеслей. Возможность быть около королевы, к которой она так стремилась, доставил ей Вальтер Кросби, который лично просил королеву назначить Беатрису фрейлиной. Отец Джонсон сам привёз её в Сен-Жермен. Там ей отвели прелестное помещение с окнами в сад, в котором она чувствовала себя совершенно счастливой: главная её цель была достигнута.

Королева Мария с первого же свидания отнеслась к ней снисходительно и милостиво и вскоре сильно полюбила свою новую фрейлину.

Красота и изящество Беатрисы произвели большое впечатление среди придворной молодёжи, которая обыкновенно сопровождала Людовика во время его наездов в Сен-Жермен. Вскоре она сделалась главной приманкой двора сверженного короля. Из-за неё произошло даже несколько дуэлей.

Отец Джонсон не вернулся в Майерскоф и сделался постоянным тайным посредником между Иаковом и его приверженцами в Ланкашире и Чешире. То был ловкий, изворотливый человек и исполнял свои обязанности великолепно.

Вспомнив о Майерскофе, мы должны здесь сказать, что полковник Тильдеслей года четыре тому назад потерял свою жену и жил теперь в одиночестве.

Из всех лиц, составлявших двор сверженного короля в Сен-Жермене никто не мог занять у королевы такого выдающегося положения, как Вальтер Кросби. Ему давались самые важные поручения; но если их исполнение требовало его продолжительного отсутствия, королева торопила его и нередко посылала ему приказание вернуться.

Участие, которое Мария принимала в молодом капитане, не укрылось от Беатрисы; хотя она и чувствовала некоторую ревность, но, как верная фрейлина, никогда не позволяла прорываться своим чувствам. Она ни на минуту не допускала и мысли, что Вальтер, несмотря на всякие поощрения со стороны королевы, осмелился так высоко кидать свои взоры.

У короля Иакова было двое министров: лорд Мельфорд и лорд Мидльтон, которые по очереди управляли делами короля, капризно менявшего их одного за другим. Оба министра соперничали между собою. За каждым из них стояла сильная партия, и трудно было сказать, кто из них пользуется большим влиянием при дворе.

В приёмные дни замок Иакова был обыкновенно переполнен знатными лицами, которые являлись в Сен-Жермен предложить королю свои услуги. Самыми видными среди них были граф Эльсбери, принимавший участие в заговоре, за который лорды Кларендон и Дармаут были брошены в тюрьму, сэр Джон Фенвик, полковник Паркер и капитан Портер.

В одно прекрасное утро в конце мая 1694 года несколько богато одетых дам и кавалеров, видимо, принадлежавших ко двору, собрались небольшой группой на террасе Сен-Жерменского дворца, недалеко от павильона Генриха IV.

С этой великолепной террасы, построенной знаменитым Ленотром лет за двадцать до того, как начинается наш рассказ, открывается дивный вид на долину Сены, которая имеет в этом месте крайне извилистое течение.

На противоположном берегу реки, ниже террасы, тянется Везинетский лес, налево — акведук Мон-Валериан, а вдали виднеются остроконечные крыши собора святого Дионисия и часть Парижа. Всё это вместе составляет великолепную панораму.

Старинный замок Сен-Жермен, построенный в XII столетии Людовиком Толстым, впоследствии достался Эдуарду, Чёрному принцу, который, по-видимому, обходился с ним, как победитель. От этого старинного здания сохранились теперь только башня и домашняя часовня.

При Франциске I замок был исправлен и сильно переделан итальянским архитектором Серлио. В этом подновлённом дворце жили Генрих II и Генрих IV, который очень любил это место.

Два короля увидели свет в стенах этого замка — Карл IX и Людовик XIV. Последний родился как раз в павильоне Генриха IV, который стоял в конце террасы, выходящей на Сену.

Великий король не раз живал в Сен-Жермене и расстался с ним только потому, что отсюда был виден собор святого Дионисия, где покоились его предки.

Сен-Жермен к тому времени, как в нём поселился Иаков, имел несколько мрачный вид, но был в полной исправности и прекрасно обставлен Людовиком.

Цветники и парк содержались прекрасно, аллеи его нисколько не уступали версальским; не было только фонтанов. Бесподобная терраса, имевшая в длину около полуторы мили и поддерживавшаяся целой стеной с парапетом, составляла гордость этого замка. Словом, Иаков был обставлен здесь нисколько не хуже, чем у себя в Уайтголле или в Сен-Джемском дворце.

Кроме прогулок по террасе он имел возможность ежедневно совершать прогулки верхом и охотиться на оленей в Сен-Жерменском лесу, который тянулся на несколько миль позади замка.

Мужчины и женщины, о которых мы говорили, были не одни в этот вечер.

Недалеко от входа в павильон Генриха IV стояла группа пажей в шёлковых камзолах и голубых бархатных плащах, украшенных серебряным шитьём, в шляпах с перьями и белых башмаках с вышитой на них красной гвоздикой.

Большие ворота дворца охранялись алебардистами, а внутри двора виднелся отряд французских королевских гвардейцев, предоставленных Иакову Людовиком, в своих стальных латах и широкополых шляпах с перьями.

Пока пажи смеялись и оживлённо беседовали между собою, из павильона вышел прелестный мальчик, которому было не более шести лет, и стал сходить по лестнице.

Пажи приветствовали его чрезвычайно почтительно. Одет он был в шёлковый костюм, весьма к нему шедший, а на его белокурой курчавой голове красовалась небольшая шапочка с пером.

То был сын Иакова II, Иаков-Эдуард, которого при французском дворе и в Сен-Жерменском замке титуловали принцем Уэльским.

Едва он показался на террасе, как придворные дамы окружили его и наперерыв стали ухаживать за ним. В это время к группе подошли две дамы, предшествуемые камер-лакеем.

Одна из них, старшая, была, очевидно, более знатного происхождения, чем её спутница. На её прекрасном лице блестели великолепные чёрные глаза. Одета она была в чёрное бархатное платье с серебряной оборкой, а на шее красовалось жемчужное ожерелье.

То была сама Мария Моденская с фрейлиной Беатрисой Тильдеслей, которая теперь была в самом расцвете своей красоты. Утренний костюм из белого шёлка чрезвычайно шёл к её изящной фигуре. Она была немного выше королевы и не уступала ей по красоте, только в ней не было заметно такой величавости.

Увидев королеву, пажи отвесили установленный поклон, а дамы сделали глубокий реверанс. Юный принц бросился навстречу к матери и поцеловал ей руку, поклонившись при этом и Беатрисе.

После взаимных приветствий королева взяла сына за руку и стала гулять с ним по террасе. Впереди её шёл камер-лакей, а сзади фрейлины и пажи.

Едва они сделали несколько шагов, как Беатриса, обернувшись назад, сказала:

— Капитан Кросби вернулся, ваше величество. Он только что въехал во двор.

— Вы уверены в этом? — спросила королева.

— Совершенно уверена, — отвечала Беатриса. — Я не могла обмануться.

Королева остановилась и, подозвав пажа, велела привести к себе Вальтера.

Приказание было немедленно исполнено.

Вальтер, не успевший ещё переменить дорожный костюм, бросился к ногам королевы и поцеловал её руку, которую она милостиво ему протянула.

— Очень рада, что вы, наконец, вернулись, капитан Кросби, — сказала королева. — Надеюсь, вы привезли хорошие новости?

— Очень хорошие, ваше величество, — отвечал он, поднимаясь с колен. — Ваше величество сейчас узнает всё. Мне нужно передать многое.

— Вы подстрекаете моё любопытство. Но я могу и подавить его, если вы говорите, что всё идёт хорошо.

— Не привезли ли вы писем для меня от отца и полковника? — тихо спросила Беатриса.

— Привёз, — отвечал Вальтер. — Я вам передам их потом.

— Вы забыли обо мне, капитан Кросби, — сказал принц, глядя на него.

— Никак нет, ваше высочество, — отвечал Вальтер, низко кланяясь и целуя ему руку. — Во время моего отсутствия я много слышал о вас.

— Я надеюсь скоро опять увидеть Лондон, — сказал принц.

— Как, тебе уже не нравится Сен-Жермен? — спросила королева.

— Нет, но все говорят мне, что я должен быть в Сент-Джемском дворце.

— Да, вы должны там быть, принц. Скоро и будете там, — заметил Вальтер. — Английский народ ждёт вас с нетерпением.

— Боюсь, что вы обманываете меня, — сказал принц.

— Обманывать вас! Неужели ваше высочество может так думать?

— Некоторые говорят мне совсем другое.

— Тому, что говорит капитан Кросби, ты можешь поверить, — сказала королева. — Он только что вернулся из Англии.

— Тогда он должен знать лучше, — сказал принц, улыбаясь. — Но как добраться до Лондона? Должны ли мы вторгнуться в Англию?

— Я думаю, что вы правы, принц, — отвечал Вальтер. — Мы будем вынуждены принять этот план.

— Но он может потерпеть неудачу, прежде чем мы вздумаем его осуществить.

— Да, но в таком случае должны быть некоторые особые причины, которых я не сумею объяснить вашему высочеству, — возразил Вальтер. — Но надеюсь, что таких причин не будет.

— Я на это не надеюсь, — заметала королева значительно. — Но пойдёмте дальше. Вы не уходите, капитан Кросби. Мне нужно ещё переговорить с вами.

— И мне тоже, — сказал принц, хватая его за руку.

Едва королева и её свита успели сделать несколько шагов, как на боковой дорожке, ведущей к террасе, показались два человека.

Один из них был очень высокого роста. Хотя его нельзя было назвать красивым, так как части его тела как будто не подходили друг к другу, тем не менее он имел величавый и достойный вид. Черты его лица, красивые и резкие, носили отпечаток сильной меланхолии. В больших и красиво прорезанных глазах не было блеска, а длинный чёрный парик, кудри которого падали ему на плечи, резко оттенял его бледное лицо. Одет он был в чёрное бархатное платье с богатыми вышивками, с шеи свешивался длинный галстук из великолепных фландрских кружев. На голове была шляпа, украшенная белым пером. На боку висела шпага, а в руках он держал трость.

То был сверженный король Иаков II.

С ним был один из его министров, лорд Мельфорд, высокий худощавый человек средних лет, одетый в богатый костюм, сшитый по французской моде, и в большом напудренном парике. Весёлое выражение его лица представляло странный контраст с мрачным настроением короля.

Увидев королеву, Иаков, шедший довольно медленно, вдруг остановился и сел на скамейку, зная, что она сама подойдёт к нему.

Мария сейчас же догадалась о его желании. Оставив свою свиту и взяв лишь Беатрису и капитана Кросби, она спустилась по лестнице террасы и направилась к скамейке, на которой сидел король.

Лорд Мельфорд двинулся ей навстречу и церемонно подвёл к королю, который поднялся и дал ей место рядом с собою.

По приказанию королевы Беатриса отошла немного с принцем, Вальтер же подошёл к скамье и был милостиво встречен королём.

— Очень рад, что вы вернулись, капитан Кросби, — начал Иаков. — Так же ли преданы мне мои ланкаширские друзья, как и прежде?

— Я не видел никого, у кого бы верноподданнические чувства испытали охлаждение, — отвечал Вальтер. — Все сторонники короля Иакова на севере готовы поднять знамя восстания, как только вашему величеству угодно будет подать к этому сигнал. Все необходимые приготовления уже сделаны.

— К сожалению, я принуждён охладить ваше усердие, — сказал Иаков. — Я думаю, что теперешнее положение вещей не совсем благоприятно для восстания.

— Ваше величество совершенно правы. Нам нужно выжидать, — заметил лорд Мельфорд, стоявший возле короля. — Может случиться нечто такое, что сразу перевернёт современное положение. Тогда вторжение может скорее рассчитывать на успех.

— Это общее мнение, — отвечал Вальтер. — Прежде чем поднимать восстание, нужно устранить узурпатора.

— На это я не согласен, — возразил Иаков. — Я не желаю вернуть себе королевство посредством убийства.

— Об убийстве никто не думает, клянусь вам, — сказал Вальтер.

— Что же тогда имеется в виду? — спросил король, пристально глядя на него.

— Плен и заключение, — отвечал Вальтер.

— Но каким же образом осуществить это?

— Для этого выработано несколько планов, которые я, с разрешения вашего величества, и изложу сейчас.

— Нет, я не желаю слышать о них, — возразил бывший король.

— Но если вашему величеству не угодно будет одобрить тот или другой план, то я боюсь, что мысль о вторжении придётся оставить! — воскликнул Вальтер.

— А хотя бы и так, — холодно возразил король.

— Нет, нет, — воскликнула королева. — Ваше величество не должны разочаровывать ваших верных сторонников. Вы должны одобрить этот план.

— Я не могу сделать этого по совести, — отвечал король.

— Посоветуйтесь с отцом Петром, — тихо промолвила королева. — Он положит конец вашим колебаниям.

Иаков не отвечал.

Королева дала Беатрисе знать, чтобы она подвела принца Уэльского. Король поцеловал сына.

— Ваше величество должны вернуть себе королевство ради вашего сына, — шепнула королева. — А для этого нет другого пути. Хочешь ехать в Англию? — спросила она у принца.

— Очень, очень хочу! — воскликнул мальчик. — Капитан Кросби говорил, что весь народ ждёт меня.

— Не верю я этому, — сказал король. — Лучше оставаться на своём месте. Здесь мы в безопасности.

— Стало быть, я не буду королём Англии? — спросил мальчик.

— Надеюсь, что будешь, — промолвил Иаков. — Но не могу поручиться тебе за это. Может быть, события и помешают этому.

— Но вы должны сами оставить мне корону, — продолжал принц.

— Постараюсь, — сказал удивлённый Иаков с неудовольствием, — но ты не должен рассчитывать на неё.

С этими словами он поднялся. Королева не смела противоречить ему из страха увеличить его неудовольствие и тоже встала. Королевская чета направилась к террасе, а принц Уэльский шёл между ними. По знаку королевы лорд Мельфорд подошёл к ней с левой стороны.

Беатриса и капитан Кросби шли сзади и беседовали.

— Я надеюсь, дорогая Беатриса, что вы вспоминали меня во время моего отсутствия? — спросил он.

— Я постоянно помнила о вас, — отвечала она, — и сильно беспокоилась за вашу безопасность.

— Я не раз был близок к гибели, но меня как будто защищал ангел-хранитель.

— Надеюсь, что так всегда будет. Но скажите мне откровенно, действительно ли наша партия имеет шансы на успех?

— Без всякого сомнения! — воскликнул он. — Мы теперь сильнее и сплочённее, чем когда-либо. Но для нас есть одно затруднение: пока Вильгельм жив, восстание осуждено на неудачу. Благодаря протестантской партии, которая готова биться за него на жизнь и на смерть, он всемогущ. Нечего думать о битве, ибо, если мы её проиграем, якобиты будут разбиты наголову и сокрушены окончательно. Пока Вильгельм действует против нас, мы не можем мечтать об успехе. Нужно сознаться, что как полководец он гораздо лучше нашего короля.

— Вы хотите сказать: гораздо счастливее, — возразила Беатриса.

— Нет. Я не беру назад своих слов. Повторяю, необходимо устранить Вильгельма.

— Но не убивать, Вальтер!

— Достаточно лишь помешать ему командовать армией. Поговорим лучше о своих собственных делах. Они так же неважны, как и раньше. До брака нам так же далеко, как и прежде. Мы ждём уже почти пять лет и, кажется, придётся ждать ещё столько же.

— Увы! Это верно. Но королева милостива ко мне, и я надеюсь хорошо здесь устроиться. Больше всего беспокоюсь я о вас, Вальтер.

— Я не могу, конечно, перемениться! — воскликнул он. — Я по-прежнему буду рисковать всем для короля Иакова и делать всё, что он прикажет.

— Хвалю вашу решимость, Вальтер, и, надеюсь, что ваша преданность будет когда-нибудь вознаграждена.

На этом и кончился их разговор.

Их величества дошли уже до террасы, где их ожидала свита. Иаков хотел было направиться прямо во дворец, но королева упросила его продолжить прогулку.

Король предпочитал гулять по уединённым местам парка, но открывшийся с террасы прелестный вид понравился ему. К тому же он был польщён выражением почтительной преданности, которую ему выказывала толпа, уже успевшая собраться около террасы. В ней было немало его бывших подданных, которые последовали за ним в изгнание и теперь жили с ним в Сен-Жерменском замке. Было тут немало и французов, которые приветствовали его так же демонстративно, как и англичане.

По мере того как Иаков шёл дальше по террасе, народу становилось всё меньше и меньше: присутствовавшие не решались следовать за королём, так что королевская чета осталась, наконец, одна.

Королю надоело уже смотреть вниз, на долину Сены. Взяв сына на руки, он начал показывать ему извилины реки и некоторые понравившиеся ему места.

Когда он обратил его внимание на собор в С.-Дени, принц спросил:

— Здесь погребены короли Франции? Не так ли?

Иаков отвечал утвердительно.

— А где же хоронят королей Англии?

— Твой дед Карл I погребён в церкви святого Георгия в Виндзорском дворце, — угрюмо отвечал Иаков.

Королева, боясь ещё каких-нибудь каверзных вопросов со стороны мальчика, вмешалась в разговор и приказала увести принца вниз.

Иаков возобновил свою прогулку, как вдруг какой-то человек в полувоенном костюме, с виду крепкий и коренастый, выждав приближение короля, быстро приблизился к нему и, несмотря на сопротивление лорда Мельфорда, подал ему какую-то бумагу.

Предполагая, что тот хочет о чём-то его спросить, Иаков не принял его прошения и отстранил его рукою. Тогда незнакомец вдруг выхватил кинжал и хотел вонзить его королю в сердце.

Но прежде чем он успел привести в исполнение свой злодейский умысел, Вальтер Кросби, стоявший возле короля, схватил его за руку и вырвал занесённое уже оружие.

Всё это произошло в несколько секунд, и Иаков сообразил, что на него готовилось покушение лишь тогда, когда он убедился в том, что он невредим. Он не потерял самообладания, но королева, на глазах которой произошло это покушение, была страшно испугана и закричала, как и Беатриса, также бывшая свидетельницей покушения.

Произошло смятение. Придворные бросились было вперёд, но их оттеснили. Лорд Мельфорд обнажил шпагу, желая воспрепятствовать убийце бежать. Увидев, что попытка не удалась, он, впрочем, и не пытался бежать и, по-видимому, покорился своей судьбе.

— Небо против меня! — воскликнул он.

— Кто ты такой, злодей? Что побудило тебя так дерзко покуситься на мою жизнь? — спросил Иаков преступника, которого крепко держал Вальтер Кросби.

— Кто тебя подучил? — спросил лорд Мельфорд. — Пытка заставит тебя говорить.

— Пытайте меня, попробуйте, — был ответ.

— Сознаёшься ли ты, если я прощу тебя? — спросил Иаков. Незнакомец недоверчиво взглянул на него.

— Ваше величество не отдаёте отчёта в своих словах, — сказал он.

— Если я обещаю тебе прощение, то я сдержу своё слово, — возразил король.

— Ты подкуплен узурпатором Вильгельмом Оранским? — спросила королева.

— Мне пощадят жизнь, если я всё расскажу? — спросил арестованный.

— Да, — сказала королева.

— Тогда я сознаюсь, что меня нанял английский король, — отвечал незнакомец.

Все были поражены этим ответом.

— Ты наверно это знаешь? — воскликнул Иаков.

— Я могу доказать то, что я утверждаю, — отвечал преступник.

— Как твоё имя?

— Гендрик Вандаален, — отвечал тот.

— Ты голландец? — спросил король.

— Я из Роттердама.

Король был поражён.

— Вот необыкновенное открытие, — промолвила королева.

— Я должен допросить его наедине, — сказал Иаков. — Возьмите его с собою в замок, — приказал он лорду Мельфорду.

Явилась гвардия. Пленника со связанными за спиною руками поместили между солдатами, и все двинулись вперёд. Вальтер, по приказанию лорда Мельфорда, отправился вместе с отрядом.

Если бы солдаты не охраняли Вандаалена от яростной толпы, то народ убил бы его на месте.

Король с семейством медленно шёл за ними, приветствуемый толпою. В Версаль лордом Мельфордом немедленно был отправлен курьер — уведомить Людовика XIV о всём происшедшем.

По дороге во дворец Иаков зашёл в домовую церковь, чтобы возблагодарить Бога за своё спасение. С ним отправились королева, Беатриса, лорд Мельфорд и ещё несколько человек. Молебен служил капеллан, достопочтенный Эдуард Скарисбрик.

Вернувшись в большую залу дворца, где бывали приёмы придворных, король нашёл здесь Эльсбери, лорда Монгомери и множество других, которые собрались для поздравления его с избавлением, от угрожавшей опасности. Среди них был и сэр Джон Фенвик.

Когда Иаков сел на своё кресло, все преклонили колена и стали по очереди целовать его руку, давая клятву отомстить за него.

Иаков, видимо, был сильно тронут их привязанностью.

— После этого гнусного покушения ни под каким видом не следует вступать в сношения с узурпатором, — сказал граф Эльсбери.

— И я того же мнения теперь, — промолвил лорд Монгомери.

— Покушение удалось предотвратить, и потому я нисколько не жалею о нём, — сказал сэр Джон Фенвик. — Оно должно прекратить колебания вашего величества.

— Не совсем, — ответствовал Иаков.

— Надеюсь, что оно сделает ещё больше, — сказал Вильям Перкинс. — Теперь мы имеем право действовать, как находим нужным.

— Ваше величество изволили уже допросить преступника? — спросил другой лорд.

— Нет ещё, — отвечал король. — Но он уже сознался, что был подкуплен принцем Оранским.

— Довольно! Больше и говорить нечего! — воскликнул капитан Чарнок.

— Если принц Оранский оказался способным на такой поступок, то это не причина и мне быть таким же, — сказал король, — скорее как раз наоборот. Я простил преступника, чтобы открыть истину.

— А открыв её, ваше величество, теперь уже знаете, как вам поступать, — сказал Фенвик.

— Но прежде, чем решиться действовать, я должен знать, что это действительно правда, — заметил Иаков.

Тут как раз вошли в зал лорд Мельфорд и Кросби.

На вопрос короля лорд отвечал, что преступника тщательно обыскали, но ничего не нашли при нём. Денег при нём не оказалось, и он заявил только, что прибыл из Парижа.

— Приведите его ко мне, — сказал король. — Я допрошу его сам.

Вальтер Кросби бросился исполнять приказание, и через минуту Вандаален был введён в зал под конвоем двух алебардистов.

Он успел уже совершенно овладеть собою и имел самый решительный вид.

Около него с обнажённой шпагой встал Вальтер.

— Подтверждаешь ли ты то, в чём ты сознался? — спросил король.

— Да, ваше величество. Я всё сказал и ничего не могу переменить в моих словах.

— Принц Оранский лично поручил тебе это ужасное дело?

— Я видался с ним в Кенсингтонском дворце, и он сказал мне, что если я хочу оказать ему услугу, то должен ехать в Сен-Жермен и освободить его от врага. Если бы я успешно исполнил поручение, меня ожидала бы хорошая награда.

Окружавшие короля не могли воздержаться от выражения негодования.

— Какое же есть у тебя доказательство, что ты говоришь правду? — спросил Иаков.

— Доказательств нет никаких. Я уничтожил свои бумаги, кроме той, которую я подал вашему величеству, но она была написана специально для этого случая.

— Не знаю, насколько всему этому можно верить, — заметил Иаков, обращаясь к графу Эльсбери и лорду Мельфорду, которые стояли около него.

— Не выпускайте его на свободу, государь, — сказал лорд. — Прежде чем отпустить его, посоветуйтесь с королём Людовиком!

— Я так и сделаю, — отвечал Иаков. — Стерегите его, но обращайтесь с ним мягко.

Преступника увели.

Граф Эльсбери и некоторые другие также выразили сомнение в правдивости его слов, но большинство присутствующих были уверены, что он сказал правду.

Вскоре возвратился офицер, посланный в Версаль, и доложил, что он встретил Людовика на дороге и что король едет сам в Сен-Жермен. Его величеству уже известно, что здесь произошло. Кроме того, офицер прибавил, что король приказал ему ехать назад и предупредить, что он сейчас будет в Сен-Жермене.

— Его величество едет один? — спросил король.

— Никак нет. С ним m-me Ментон и две другие дамы. Кроме того, сзади едут ещё две кареты.

— Пусть дадут знать об этом королеве, — сказал король дежурному камергеру и в сопровождении лорда Мельфорда направился в свой кабинет.

Вскоре послышался тяжёлый грохот экипажей, заиграли трубы, забили барабаны, гвардия выстроилась во фронт, множество придворных, пажей и лакеев выбежали из дворца навстречу великолепной карете, запряжённой четвёркой белоснежных лошадей в красивой сбруе, украшенной золотом.

Из этой кареты вышел сам великий монарх, богато одетый в белый шёлковый камзол, шитый золотом, в огромном парике, кудри которого падали ему на плечи. На голове красовалась шляпа с пером.

Людовику в это время было пятьдесят шесть лет, но он держал себя с таким подавляющим величием, что казалось, он и в молодые годы имел такой же самый вид.

Он ещё не испытал несчастий, которые омрачили конец его долгого и блестящего царствования. Хотя его и постигали иногда кое-какие невзгоды, но и эти невзгоды обратились во славу Франции больше, чем при каком бы то ни было короле.

Правду говорили, что слово «Величество» было создано именно для него, ибо не было ни одного монарха, который среди самых тяжёлых обстоятельств умел бы сохранять такую величавость.

Он справедливо заслужил эпитет «Великого», ибо в его царствование Франция стала одной из величайших европейских стран.

Наука, литература, поэзия, искусство — всё находило себе поощрение со стороны короля. То был век Боссюэ, Паскаля, Бурдалю, Лабрюйера, Мальбранша. Тогда же действовали Масильон, Фенелон, Буало, Расин, Мольер, Лафонтен, Кино, m-me де Севинье. Можно ли найти такое созвездие в какую-нибудь другую эпоху? Сколько тут красноречивых проповедников, сколько философов, поэтов, три несравненных драматурга — Корнель, Расин и Мольер! То был век скульпторов Жирардена и Пюже, живописцев Лебрена и Лезюера и создателя садов Ленотра!

Среди великих людей эпохи нужно вспомнить Конде, герцога де Ларошфуко, маршала де Вивонна, герцога Монтозье.

Людовик XIV придал новый блеск французской академии, которую он осыпал почётными наградами. В течение двадцати лет он основал академию художеств, академию надписей и наук, устроил в Париже обсерваторию и ботанический сад.

Он давал пенсию многим иностранным учёным, продолжал достраивать Лувр и создал чудный фасад лучшего в мире дворца.

Доказательством его королевской щедрости служило его отношение к Иакову II, которому он остался верен до последнего своего дня.

Говоря о дворцах, не нужно забывать о Версале, с которым не сравнится ни один дворец. Кроме него, Людовик предложил грандиозный Южный канал, соединяющий Средиземное море с Атлантическим океаном.

Воистину, он был великий король и заслужил большую благодарность народа, над которым он царствовал.

Выйдя из кареты, король подал руку мадам Ментенон и между двумя рядами придворных повёл её в вестибюль, где их встретили граф Эльсбери, лорд Монгомери, сэр Джон Фенвик, отец Пётр и другие английские вельможи, жившие в Сен-Жермене.

Хотя мадам Ментенон в это время было уже около шестидесяти лет, она с успехом сопротивлялась разрушительному действию времени и ещё сохраняла свою красоту и изящество. На ней было белое шёлковое платье почти без всяких украшений. На голове у ней были туго накрахмаленные кружева с длинными концами, ниспадавшими ей на плечи. Этот убор назывался тогда «башней».

Всем было хорошо известно, что король сочетался с нею тайным браком. Он обращался с нею с величайшею почтительностью и требовал того же и от других. Впрочем, мадам де Ментенон довольствовалась перед публикой ролью простой статс-дамы.

Её всегда сопровождали две молодые особы — воспитанницы Сен-Сирской школы, основанной ею для дочерей бедных дворян и щедро обеспеченной королём.

В качестве супруги короля (хотя публично она никогда не титуловалась королевой) мадам де Ментенон знала все государственные тайны, нередко присутствовала на заседаниях совета министров и высказывала своё мнение по самым сложным делам. Её взгляд считался обыкновенно самым верным, и наиболее важные должности замещались по её рекомендации.

Насколько мы можем проверить, советы, которые она давала королю, обыкновенно были удачны, хотя им и не всегда можно было следовать.

Как истая католичка, она была очень набожна. Гугеноты рассказывали, что именно она добилась отмены Нантского эдикта и стремилась к тому, чтобы заставить всю Францию исповедывать единую религию.

«Нет ни малейших признаков, чтобы мадам де Ментенон старалась стать признанной королевой, — писала начальница Сен-Сирской школы. — Внешние знаки королевского достоинства не имеют цены в её глазах, а зависть и недоброжелательность принцев были бы для неё постоянной пыткой».

«Разве вы не видите, — писала она сама мадам де Мезонфор: — что я умираю со скуки среди своего благополучия, которое больше, чем я могла рассчитывать, и что только благодаря помощи Неба я не пала духом! Я была молода и красива. Я веселилась. Став постарше, я везде находила себе поклонников. Я снискала себе благоволение короля, но всё это, — скажу вам откровенно — оставило пустоту в моей душе. Я завидую вашему одиночеству и спокойствию и не удивляюсь тому, что королева Христина отказалась от престола, чтобы жить с большею свободой».

Мадам де Ментенон была в большой дружбе с Марией Моденской, которая обращалась с нею, как с королевой.

Кроме Людовика и мадам де Ментенон, в карете сидели ещё аббат Гобелен и мадам де Мезонфор.

Во второй карете ехали Барбезье, маркиз де Телье, министр внутренних дел и две придворные дамы.

После небольшой остановки мадам де Ментенон и её дамы были введены с установленными церемониями к королеве Марии, а Людовик и Барбезье направились в кабинет короля, сопровождаемые лордом Мельфордом и Вальтером Кросби.

Когда дверь кабинета отворилась, Иаков двинулся навстречу гостю и облобызался с ним.

Оба монарха, посмотрев некоторое время друг на друга с чувством истинной приязни, сели рядом, а маркиз де Телье, лорд Мельфорд и Вальтер Кросби стали поодаль.

— Вашему величеству едва удалось избегнуть смерти, — сказал Людовик. — Я никогда не был хорошего мнения о принце Оранском, но всё-таки я не считал его способным на такое дело.

— Я обязан спасением моей жизни вот этому молодому человеку, — сказал Иаков, глядя на Вальтера. — Не будь его кинжал, по всей вероятности, пронзил бы моё сердце.

— Но ваше величество знаете наверное, что убийца был подкуплен принцем Оранским?

— Негодяй сам сознался в этом.

— Да, с условием, что его простят. Но представил ли он какое-нибудь доказательство того, что он говорит правду?

— Нет.

— В таком случае я не могу ему верить, — сказал Людовик. — Я чувствую, что убийца обманывает вас и что причины, которые побудили его на такое дело, должны быть иные. Достоверно только одно: он покушался на жизнь вашего величества.

— Я почти жалею теперь, что простил его.

— Вы поступили чересчур поспешно. Но обещание, которое вырвалось у вас, не может вас связывать. Убийцу нужно было бы казнить. Но, сообразно обстоятельствам, мы несколько изменим наказание и сошлём его на галеры. Прикажите исполнить приговор, — добавил он, обращаясь к Барбезье.

— Убийца будет отправлен в Диепп, ваше величество, — ответил тот.

— Какие новости привёз капитан Кросби из Англии? — спросил Людовик. — Готовы ли якобиты к восстанию на севере?

— Есть ещё, по-видимому, некоторые затруднения, — отвечал Иаков.

— В чём же дело? — вторично спросил Людовик, обращаясь прямо к Вальтеру.

— Партия протестантов ещё слишком сильна, ваше величество, — отвечал тот. — Наши друзья не хотят затевать дело, которое может окончиться неудачею. Чтобы обеспечить себе успех, они хотят дождаться того момента, когда принца Оранского не будет.

— Но ведь нельзя поручиться за то, что его не будет. Разве только захватить его как-нибудь, — заметил Людовик.

— Это они и имеют в виду, — отвечал Вальтер. — Они хотят устранить его.

— А! — воскликнул Людовик. — Я не могу принимать участие в таком замысле. Не могу даже позволить, чтобы об этом говорили в моём присутствии. Вернувшись в Англию, вы можете передать вашим друзьям мои слова. Я ещё не оставил мысли о вторжении в Англию с целью восстановить короля на престол, но они должны действовать честными средствами.

— Вполне разделяю ваше мнение, — промолвил Иаков.

— Могут наступить события, которые обеспечат успех вторжению, нам нужно ждать.

— Благоприятный случай, конечно, представится, — подтвердил Иаков.

— Мы должны быть готовы всегда воспользоваться им. А теперь пойдём к королеве, — прибавил Людовик, вставая.

Иаков тоже встал, и оба короля со свитою направились в большой зал, где была Мария Моденская. Рядом с нею на кресле сидела мадам де Ментенон.

Тем временем сюда собрались все знатные лица, жившие в Сен-Жермене. Людовик милостиво отвечал на их приветствия. Королева поднялась ему навстречу и просила садиться на кресло рядом с нею. Мадам Ментенон проделала ту же церемонию с Иаковом.

Она была страшно поражена святотатственным, по её словам, покушением на жизнь Иакова и питала твёрдую уверенность, что оно было подготовлено Вильгельмом. Она уже успела переговорить об этом с Марией, которая держалась того же мнения. Обе пришли к заключению, что Вильгельму, который не поколебался поднять возмущение против своего тестя, ничего не стоило одобрить и убийство короля. Обе полагали, что король сделал большую ошибку, простив убийцу, ибо своей мягкостью он только поощряет к повторению таких покушений.

— Боюсь, что среди нас есть шпионы, — сказал Иаков. — К несчастью, мне не удаётся открыть их.

— Вы должны искать их среди наиболее важных из ваших гостей, — заметила мадам де Ментенон многозначительно. — Если вы не имеете против них прямых улик, то, по крайней мере, сделайте вид, что вы подозреваете их.

— Я буду действовать, как вы советуете, мадам, — ответил Иаков, — и если я что-нибудь обнаружу, сейчас же сообщу вам.

Между тем Людовик беседовал с королевой.

— Должен сказать вашему величеству то, чего не мог сказать вашему супругу. Я был бы крайне опечален, если бы удался этот гнусный замысел на его жизнь. Небо хранило его и, будем надеяться, сохранит и на будущее время, а, назло врагам его, мне удастся вернуть ему престол. Я знаю, что партия протестантов сильнее и многочисленнее в Англии, чем партия католическая, но при помощи строгих репрессивных мер за нею можно установить строгий надзор и сделать её совершенно безопасной.

— Молю Бога, чтобы скорее наступил этот день, — сказала королева. — Если король мой супруг опять взойдёт на трон, то этим он будет обязан только вашему величеству.

— Не стоит говорить об этом, — возразил Людовик. — Я люблю короля Иакова как брата и буду поступать с ним по-братски.

Заметив юного принца, который стоял тут же и пристально смотрел на него, Людовик поманил его к себе. Мальчик бросился к нему и поклонился.

— Подойдите поближе, принц, — сказал Людовик, милостиво протягивая ему руку. — Мне нужно спросить вас кое о чём. Вы видели, что произошло на террасе?

— Да, ваше величество, — отвечал принц. — Я был сильно испуган.

— Но вам нечего тревожиться. Королю ещё рано умирать. Его дело ещё не кончено. Ему нужно вернуться в Англию — наказать своих мятежных подданных и наградить тех, которые остались ему верны.

— Подданные моего отца не так верны ему, как подданные вашего величества.

— Ими не управляли так строго, — заметил Людовик, — Если бы с ними держались строже, они не смели бы поступать таким образом.

— Я запомню то, что вы изволили сказать, и буду поступать сообразно с этим, если когда-нибудь мне придётся царствовать.

Людовик остался очень доволен его ответами и одобрительно улыбнулся. Затем он простился с королевой. Несмотря на то, что каждое движение было предусмотрено церемониалом, видно было, что он питал к ней большое уважение.

Возвращаясь из зала в сопровождении лорда Мельфорда и графа Эльсбери, он несколько раз останавливался и удостаивал разговором то того, то другого из английских вельмож, которые были собраны в зале.

Между лицами, удостоенными такого отличия, находились, между прочим, сэр Джон Фенвик и полковник Темпест. Все трое, видимо, были чрезвычайно польщены вниманием его величества.

Иаков лично проводил мадам де Ментенон до кареты. Аббат Гобелен и мадам де Мезонфор стояли возле экипажа, Людовик сердечно простился со сверженным королём и сказал, садясь в карету: — Надеюсь скоро увидеть ваше величество и королеву в Версале.

Опять затрубили трубы, забили барабаны, и среди всех этих возбуждающих звуков королевский экипаж тронулся в обратный путь.

Вальтер Кросби рассчитывал, что в этот вечер ему удастся обстоятельно переговорить обо всём с Беатрисой, но обманулся в своих расчётах.

Королева не выходила никуда из своих покоев, кроме церкви, и Беатриса не могла её оставить. Вальтер видел их обеих в церкви, и это было для него единственным утешением. На другой день он был, однако, вознаграждён. Рано утром он вышел в сад в смутной надежде встретить здесь Беатрису. И, действительно, не долго пришлось ему ждать.

— Мне очень досадно, что я не могла повидаться с вами вчера вечером, — промолвила она. — Но это было решительно невозможно. Чтобы избежать помех днём, я нарочно решилась прийти сюда рано утром. Я догадывалась, что вы будете искать встречи со мною на том же месте, где вы виделись со мной раньше. Мне нужно кое-что сказать вам, — продолжала она, принимая важный вид. — Вчера вечером королева сообщила мне нечто такое, чего я не могу скрыть от вас. Дело вот в чём: некий якобитский дворянин, живущий здесь, в замке, влюбился в меня и просил у королевы разрешения предложить мне руку и сердце. Я не скажу вам пока, кто он.

— Да и не к чему говорить, — отвечал Вальтер. — Лицо, на которое вы намекаете, есть никто иной, как лорд Монгомери. Я заметил это по его обращению с вами вчера.

— В таком случае вы отличаетесь более острой наблюдательностью, чем я, — сказала Беатриса. — Что касается меня, то я не замечала каких-либо проявлений его нежных чувств ко мне.

— Не очень-то я этому верю, — промолвил Вальтер. — Я инстинктивно чувствовал, что у меня есть соперник.

— Я не хочу подстрекать вашей ревности, но вы не можете не сознаться, что лорд Монгомери — красивый и храбрый джентльмен.

— И обладает всем, чем можно пленить сердце молодой девушки, — проворчал Вальтер. — Я всё это вижу. Я понимаю, что этот лорд превосходит меня во всех отношениях, кроме одного: он не может любить вас так, как я.

— А королева уверяет, что может.

— Её величество ошибается. Но если вы предпочитаете лорда Монгомери, если вас соблазняет его титул, то я устраняюсь.

— Вы это серьёзно говорите, Вальтер? — спросила Беатриса, задетая за живое.

— Совершенно серьёзно.

— Прежде, чем дать вам окончательный ответ, я должна посоветоваться с её величеством.

— Нет. Вы должны решить дело теперь же. Я не могу позволить, чтобы со мной играли. Если вы изберёте этого молодого лорда, то не услышите от меня ни одного упрёка.

— Я начинаю думать, что вы никогда и не любили меня, как следует. Иначе вы не согласились бы так спокойно уступить меня другому.

— Я любил вас, но сумел победить свою страсть. Повторяю, вы свободны.

— Тогда я ловлю вас на слове, — воскликнула она с раздражением. — Не удивляйтесь, если я последую советам королевы.

— Я ничему не удивляюсь более, — произнёс он горько. — Теперь между нами всё кончено.

— Довольно! — вскричала она и, не взглянув на него, пошла прочь.

Не успела она удалиться, как Вальтер уже стал упрекать себя за своё поведение. Ревнивое чувство, которое толкало его на резкости, теперь вдруг пропало.

Беатриса ещё шла по направлению к дворцу. Он бросился за ней вслед, но уже не мог догнать её. Он окликнул её, но она продолжала идти вперёд, не отзываясь на его зов.

Иаков II чрезвычайно любил Сен-Жерменский лес и почти каждый день совершал туда прогулку верхом, иногда один, иногда с королевой и важнейшими лицами своего двора.

Этот великолепный лес, один из самых больших во Франции, в те времена кишел оленями. Внутри его встречалось немало чудных мест для прогулок верхом или в экипаже.

Несмотря на то, что там обыкновенно гуляло немало народу, в глубине лес был совершенно пустынен; в чащу даже охотники редко проникали, а гуляющие, рискнув свернуть с тропинки, попадали на неё обратно, обыкновенно, с большим трудом.

В самой середине леса стоял охотничий домик, построенный Франциском I и охотно посещавшийся Генрихом IV. Назывался он «Pavilion de la Muette». Здесь держали собак и жили несколько охотников.

Этот павильон всегда служил местом сбора, когда Иаков выезжал на охоту. Сен-Жерменский лес имел для него какую-то особенную притягательную силу, и прогулки среди его чащи почти примиряли его с изгнанием.

В одно прекрасное утро блестящая кавалькада, состоявшая из короля, королевы и главных лиц их свиты, двинулась из замка по направлению к лесу.

День был прекрасный и очень подходящий для прогулки, Королева умелой рукой сдерживала своего коня. Возле неё ехал молодой принц на чрезвычайно красивом пони. За ними ехали фрейлины в красивых одеяниях. Больше всех из них блистала красотою Беатриса Тильдеслей.

Рядом с ними ехали состоявшие при королеве дамы во главе с Марией Фенвик.

Иаков ехал впереди, сопровождаемый лордом Мельфордом и сэром Джоном Фенвиком, с которыми он вёл разговор.

Кавалькада двинулась вперёд. Вскоре участвовавшие в ней лорд Монгомери и граф Эльсбери отделились от своих и примкнули к той части, где ехала королева. Один хотел быть к услугам её величества, другой искал близости Беатрисы.

В арьергарде двигалась целая толпа дворцовых служителей, одетых в одинаковые ливреи.

Кавалькада въехала в лес и некоторое время двигалась по дороге, прорубленной между двумя стенами огромных и старых деревьев. В некоторых местах эти почтенные громадные леса протягивали поперёк дороги свои гигантские ветви и образовывали свод над головами пёстро одетых охотников. Всё это вместе представляло чудную картину. По сторонам, то там, то здесь открывались красивые поляны, на которых виднелись стада оленей.

Поднявшись на самый гребень холма, всадники увидели направо Сену, извивавшуюся по долине. Но дальше великолепный вид исчезал, скрытый деревьями.

Проехав некоторое время прямо, король вдруг повернул налево и, ускорив рысь, быстро выехал на чудную луговину, посередине которой стоял павильон «de la Muette» с его конюшнями и собачниками.

Не успел ещё король остановиться, как к нему подскакал принц, испускавший радостные крики при виде павильона, который он видел в первый раз.

Королю, видимо, не хотелось слезать с лошади, он поджидал королеву, которая подъезжала со своей женской свитой. Увидав, что она хочет сойти с лошади, он не стал противоречить, и вся кавалькада вошла в павильон, оставив лошадей на попечение грумов.

Павильон внутри представлял собою большой высокий зал, украшенный оленьими рогами — охотничьими трофеями. Посредине красовался огромный камин с гербами Франциска I.

В центре зала стоял длинный стол с винами и закусками.

По окончании лёгкого завтрака король пошёл с сэром Джоном Фенвиком и лордом Мельфордом смотреть собак, лай которых не умолкал. За ними направилась туда же королева, сопровождаемая леди Фенвик и графом Эльсбери. За ней шли Беатриса и лорд Монгомери.

По знаку короля собак выпустили на свободу. Как ни старались псари держать их всех вместе, их появление произвело замешательство среди женщин, которые поспешили со страхом удалиться с этого места.

Это замешательство отдалило Беатрису от королевы, и лорд Монгомери решил воспользоваться этим случаем, чтобы сказать ей несколько слов.

— Вы знаете, — начал он, — как страстно я люблю вас. Моё счастье зависит от вас. Решайте мою судьбу.

— Моё искреннее желание заключается в том, чтобы сделать вас счастливым, но…

— Нет, нет, не сомневайтесь, умоляю вас, — прервал он её прежде, чем она могла прийти в себя, схватил её руку и поднёс к своим губам. — Дайте мне ответ, когда мы вернёмся в замок, — умоляюще сказал он.

— Не могу, — возразила Беатриса.

— Нет, нет! Вы можете, вы должны!

Подняв глаза, она встретилась взглядом с Вальтером, который стоял недалеко от них и с упрёком смотрел на неё.

— Я не могу вас слушать более, — сказала она. — Я должна вернуться к королеве.

— Я понимаю, кто вас прервал, — отвечал Монгомери, глядя на Вальтера. — Но не беспокойтесь об этом. Предоставьте мне переговорить с ним. Только обещайте мне дать ответ, когда мы вернёмся. Это вполне меня удовлетворит.

— Я могу вам дать только такой ответ, который я уже дала вам. А теперь прошу вас отвести меня к королеве.

— Я отведу вас к королеве! — воскликнул Вальтер и, схватив её за руку, повёл в другой конец двора.

Лорд Монгомери быстро двинулся за ними. Его лицо пылало гневом.

Королева очень удивилась, увидав Беатрису в сопровождении такой необыкновенной свиты… Впрочем, она не сказала ничего, и Вальтер, доведя Беатрису, сейчас же уступил своё место молодому лорду, хотя она и приглашала его взглядом остаться возле неё.

Кавалькада недолго оставалась у павильона. Вскоре стало известно, что король собирается ехать обратно. В одну минуту все были в сёдлах.

В обратный путь всадники тронулись в прежнем порядке. Лорд Монгомери опять занял место возле Беатрисы, которая выказывала к нему большую холодность. Напрасно искала она Вальтера: его не было возле них.

Несмотря на то, что соперник уже не стеснял его своим присутствием, лорд чувствовал себя раздражённым и решил при первом же удобном случае затеять с Вальтером ссору.

На обратном пути король поехал другой дорогой, которая, впрочем, почти ничем не отличалась от прежней: те же луговины, те же величавые деревья и те же виды.

Молодой принц теперь ехал уже не с матерью. По той или другой причине, которую он не хотел объяснить, он старался держаться около Вальтера Кросби и вёл с ним оживлённый разговор, расспрашивая его о всём, что он видел в Англии, причём задавал такие вопросы, которые, казалось, никак не могли интересовать такого маленького мальчика, как он.

Когда кавалькада вернулась в замок, принц упросил королеву пригласить Вальтера к себе.

— Капитан Кросби, — сказал он, — сообщил мне много интересных вещей, которые я желал знать.

Её величество улыбнулась и казалась очень довольной.

Теперь для Вальтера представлялся удобный случай объясниться с Беатрисой, но он не подумал им воспользоваться.

Он не пожелал даже помочь ей сойти с лошади, предоставив это сделать лорду Монгомери, и молчал всё время, пока они были у королевы.

Выйдя из замка, Вальтер направился к террасе, где встретил капитана Чарнока и стал гулять с ним. Не успел он, однако, сделать несколько шагов, как из дверей вышел сэр Джон Фенвик и поспешно направился в их сторону.

Угадав его цель, Вальтер остановился и стал ждать. И, действительно, сэр Фенвик отвесил ему церемонный поклон и передал письмо.

Пробежав его, Вальтер обратился к своему спутнику и сказал:

— Я получил вызов от лорда Монгомери. Могу я рассчитывать на вас?

— Конечно, — отвечал Чарнок. — Я к вашим услугам. Но нельзя ли как-нибудь уладить дело мирным путём?

— Невозможно, — решительно отвечал Вальтер. — Скажите пославшему вас, — прибавил он, обращаясь к Фенвику, — что я буду ждать его завтра рано утром. Предоставляю условиться обо всём вам и капитану Чарноку.

С этими словами он сделал церемонный поклон и удалился.

— Неприятный случай, сэр Джон, — сказал Чарнок. — Но тут ничего не поделаешь. Будем надеяться, что дело не дойдёт до фатального исхода и не причинит горя ни вам, ни мне.

— Я разделяю ваши чувства, капитан, — отвечал Фенвик. — Мне было бы слишком больно, если бы произошло что-нибудь серьёзное. Но лорд Монгомери решил драться, и дуэли не избежать. Я думаю, обоим соперникам лучше всего встретиться завтра, в шесть часов утра, вот в той рощице и там свести свои счёты.

— Отлично, — промолвил капитан Чарнок. — Мы встретимся с вами здесь, в дворцовом парке и пойдём отсюда дальше, пока не найдём достаточно укромного местечка.

Сделав друг другу обычный поклон, секунданты разошлись… Возвращаясь в замок, Вальтер встретил Беатрису. Холодно поклонившись, он хотел было молча пройти мимо, но она остановила его.

— Я вас искала, Вальтер, — сказала она серьёзно. — Мне нужно переговорить с вами, я боюсь, что вам предстоит драться с лордом Монгомери. Отвечайте мне, так ли это?

— Что вам беспокоиться обо мне? — возразил он мрачно. — Вам совершенно безразлично, что будет со мною.

— Жестоко с вашей стороны говорить так. Я была бы глубоко несчастна, если бы с вами что-нибудь случилось из-за меня.

— В таком случае успокойтесь. Со мною ничего не случится.

— Вы обманываете меня, Вальтер. Обещаете ли вы мне не драться на дуэли с лордом Монгомери?

— Вы не имеете права брать с меня подобного обещания.

— До сих пор вы исполняли малейшие мои желания, Вальтер. Неужели вы совершенно изменились ко мне?

— Это вы перестали меня любить.

— Ошибаетесь, Вальтер. Я вас люблю по-прежнему.

Кросби недоверчиво покачал головой.

— Теперь вам уже не удастся обмануть меня, — промолвил он.

— Выслушайте меня, Вальтер! — воскликнула она. — Я не переменилась к вам.

— В таком случае вы никогда и не любили меня, — возразил Вальтер. — Бесполезно продолжать этот разговор. Я знаю, что вы отдали ваше сердце другому. Остаётся только перенести этот удар. Прощайте!

— Нет. Я не прощаюсь с вами, пока вы не обещаете, что этой дуэли не будет.

— Такого обещания дать не могу, — холодно прервал её Вальтер и быстро отошёл от неё.

На следующее утро первым явился на условленное место капитан Чарнок. Около пяти часов он уже ходил по террасе, как будто совершая свою утреннюю прогулку.

Он прошёлся раза два-три, когда явился и Вальтер. Пожав друг другу руку, они вместе двинулись тихонько вперёд, стараясь не привлекать к себе внимания дворцового караула.

Оба были вооружены шпагами. Вальтер переменил свой обычный костюм на более лёгкий, который не стеснял его движений. Капитан Чарнок был совершенно спокоен, как будто ничего и не случилось. Спокоен был и Вальтер.

Сделав несколько поворотов, они увидали своих противников. Спустившись с террасы в парк, они направились по сросшейся сверху аллее, которая привела их на лужайку среди леса, вполне отвечавшую их целям.

Здесь они решили дождаться своих противников, которые не заставили себя долго ждать.

Обе стороны обменялись поклонами.

Капитан Чарнок прежде всего спросил Джона Фенвика, нравится ли ему лужайка. Тот вежливо отвечал в утвердительном смысле. Чарнок хотел сделать последнюю попытку мирно уладить дело, но пренебрежительный взгляд Фенвика отнял у него всякую к тому охоту.

Все предварительные формальности были окончены очень быстро. Противники заняли свои места, обнажили шпаги и стали сближаться.

С самого начала схватки было очевидно, что Вальтер гораздо сильнее и искуснее своего противника. Он только защищался, с удивительной ловкостью парируя удары, и всегда мог бы поразить противника, если бы того хотел.

Оба секунданта предугадывали исход поединка: лорд Монгомери беспрестанно открывал себя и подвергался опасности. Они надеялись только на то, что противник не захочет воспользоваться его оплошностью. Вальтер спокойно продолжал борьбу. Наконец он почувствовал, что поединок уж слишком затянулся и что надо положить ему конец. Он быстро коснулся противника своей шпагой, вышиб у него оружие и подал его лорду.

Тот вежливо отказался.

— Нет, — сказал он. — Я не обращу больше своего оружия против вас. Признаю себя побеждённым. Вы обошлись со мной великодушно, и я надеюсь, что отныне мы не будем больше врагами.

— Я тоже надеюсь, — отвечал Вальтер, протягивая противнику руку.

Увидев это, секунданты, державшиеся несколько вдали, подошли к Вальтеру и поздравили его.

— Вы вели себя прекрасно, капитан Кросби, — сказал сэр Джон. — Я рад, что дело окончилось таким образом.

— Очень рад слышать это, — промолвил и Чарнок. — Я вполне разделяю вашу радость.

На дорожке, которая вела на лужайку, послышались шаги, и дуэлянты едва успели вложить шпаги в ножны, как появился ко всеобщему удивлению король, сопровождаемый неотлучным лордом Мельфордом.

Все сняли шляпы и, чтобы скрыть своё смущение, отвесили низкий поклон.

— Доброе утро, господа, — серьёзно произнёс Иаков. — Нет нужды спрашивать, что привело вас сюда в такой ранний час. Хотя вы пренебрегли моими приказаниями, но всё-таки я рад, что никто из вас не пострадал.

— Ваше величество, — сказал сэр Фенвик. — Мы собрались сюда только для фехтования.

— Позвольте, сэр Джон! — воскликнул Иаков. — Ведь я явился сюда не случайно. Мне сказали, что в парке готовится дуэль, и я пришёл её предупредить.

— Конечно, ваше величество не ожидали найти здесь, такую же роковую дуэль, какая состоялась между Жарнаком и Шатенери. Повторяю, это была безвредная забава.

— Хорошо, что так вышло, сэр Джон, — возразил король с возраставшей строгостью. — Но ведь могло быть и иначе. Не следовало бы пренебрегать моими приказаниями.

— Умоляем ваше величество простить нас, — промолвили, кланяясь, оба противника. — Мы теперь вполне примирились между собою.

— Если бы вы принадлежали ко двору короля Людовика, — отвечал Иаков, — вы, подверглись бы изгнанию месяца на два. Но я снисходительнее. Оба вы не должны являться ко двору в течение недели.

— В течение недели, ваше величество? — воскликнул лорд Монгомери. — Мы не можем так долго жить, не видя солнца.

— В таком случае, мне остаётся вернуться в Англию, — промолвил в свою очередь Вальтер.

— Может быть, за вас будет просить одно лицо, к которому я расположен, — отвечал король. — Тогда мы посмотрим.

С этими словами он сделал знак обоим следовать за ним.

Каково же было удивление недавних противников, когда в парке оказались королева и Беатриса.

Теперь им всё стало понятно. Король явился предупредить дуэль, но опоздал.

Как бы то ни было, никто не пострадал на дуэли, и, видя всех в добром здравии, королева и её фрейлина успокоились. Преступники были вызваны вперёд и, выслушав от королевы строгий выговор, получили прощение.

Спустя неделю после описанных событий в Сен-Жермен прибыл какой-то незнакомец, по-видимому, лицо довольно важное, так как король тотчас же принял его в своём частном кабинете.

Это был тот самый Джон Лент, который, как мы знаем, пять лет тому назад высадился в Коккергаме и ездил к полковнику Тильдеслею с поручением от короля Иакова, осаждавшего в то время Лондондерри.

Нет надобности рассказывать здесь о всём том, что с того времени было с Лентом. Служа усердно секретным агентом изгнанного короля и его министров, он то и дело переезжал из Франции в Англию и обратно, доставляя ланкаширским якобитам письма и инструкции от сверженного короля и сообщая Иакову их ответ.

При такой деятельности, ежеминутно грозившей ему опасностями, Лент постоянно должен был переодеваться и умел это делать так ловко, что, даже попадая в отчаянное положение, ни разу не был арестован.

Возникли было некоторые сомнения относительно его безусловной верности делу реставрации, но и в этом случае Лент сумел устранить их и сохранить за собою полное доверие Иакова и лорда Мельфорда. В конце концов его положение ещё более упрочилось. Он стал одеваться гораздо лучше и имел в своём распоряжении гораздо больше денег, чем в прежние времена.

Он обыкновенно объяснял это тем, что сумел стать необходимым для некоторых якобитов, которые платили ему гораздо щедрее, чем другим, и давали ему пять гиней там, где другие довольствовались одной.

Его осанка сделалась важнее, и он частенько стал выказывать заносчивость. Вальтер Кросби недолюбливал его и не доверял ему, но не имея возможности доказать его измены, держал пока язык за зубами.

Прибыв в Сен-Жермен, Лент заявил, что у него есть проект чрезвычайной важности, но что он может открыть его лишь после того, как переговорит о нём с королём.

Лорд Мельфорд немедленно принялся хлопотать об аудиенции. Король заинтересовался и вскоре принял Лента в своём кабинете.

Кроме лорда здесь же присутствовали Джон Фенвик, доктор Бромфильд, живший теперь в замке, капитан Чарнок и Вальтер Кросби.

Лент в вышитом бархатном камзоле и длинном парике был принят очень милостиво. Король позволил ему поцеловать руку и сказал, что он чрезвычайно рад его видеть.

— Мне передавали, мистер Лент, — начал он, — что вы хотели бы предложить мне чрезвычайно важный план. Я знаю, что вы не стали бы говорить так, если бы дело шло о чём-нибудь обыкновенном, и потому я очень заинтересован вашими словами. Если ваш план действительно окажется необыкновенным и если его можно привести в исполнение, то заранее скажу вам, что вы и все те, кто примет в нём участие, будете награждены достойным образом.

Лент, стоявший возле стола, за которым сидел Иаков, сделал низкий поклон и, приняв таинственный вид, спросил:

— Что бы вы сказали, ваше величество, если бы я и те, кто участвует в этом плане, предоставили вам возможность овладеть Тауэром?

— Я сказал бы, что вы сделали очень много, — отвечал Иаков. — Но ведь вам нужно было бы не только захватить Тауэр, но и удержать его за собою.

— Вашему величеству этого бояться нечего, — возразил Лент. — Мы надеемся захватить Тауэр внезапно. Мы совершим нападение с удвоенной смелостью, так как обнаружилось, что многие из высших начальников крепости преданы вашему величеству и окажут нам помощь.

— Я уверен, что в Тауэре у меня есть друзья, — воскликнул король. — Но продолжайте, сэр.

— Должен доложить вашему величеству, что у нас есть от пяти до шести тысяч хорошо вооружённых и дисциплинированных людей. Мы полагаем, что их будет довольно для осуществления нашего замысла. Если же разразится восстание, то число их, по крайней мере, утроится.

— Это очень удивительно, сэр, — промолвил король. — Я и не знал, что у меня в Лондоне столько приверженцев.

— И я тоже, — присоединился лорд Мельфорд. — Надеюсь, что вы имеете доказательства того, что говорите?

— Я хотел бы теперь же предложить вам несколько вопросов, мистер Лент, — сказал Иаков. — Прежде всего позвольте узнать, каким образом вы рассчитываете захватить Тауэр?

— А вот каким, ваше величество, — отвечал Лент. — Когда мы сделаем все нужные приготовления и назначим определённый день, тысяча человек из наших, одетых в штатское платье, но с оружием, соберётся в Тауэр-Гилле и в конце улицы Темзы маленькими партиями, чтобы не привлекать к себе внимания и будет ждать сигнала. Когда внешние ворота и мост будут заняты надёжными людьми, тогда будет дан знак. Это легко сделать при помощи наших людей в крепости. Они не только пропустят нас, но и выдадут нам все пушки. Менее чем в полчаса мы овладеем крепостью и введём туда гарнизон в двенадцать тысяч стойких солдат.

— Должен сознаться, что этот план представляется мне возможным, — сказал, подумав, Иаков. — Но как привести его в исполнение? Кто возьмёт на себя руководство нападением?

— Да, в этом-то и вопрос, — подтвердил лорд Мельфорд.

— Позволю себе удовлетворить ваше любопытство, — гордо отвечал Лент. — Я могу назвать лордов Февертама, Стаффорда, Балтимора и сэра Вильяма Гаринга.

— Конечно, всё это славные имена, — сказал король. — Они почти ручаются за успех.

— К нам готовы присоединиться и многие другие. Мы уверены, что ваше величество будете в Уайтхолле через неделю после того, как мы захватим Тауэр.

Иаков в раздумье покачал головой.

— Боюсь, что это будет не так-то скоро, — промолвил он.

— Ваше величество имеете полную возможность разом обеспечить успех, — продолжал Лент.

— Я не совсем понимаю вас.

— Намёк мистера Лента вполне ясен, государь, — сказал лорд Мельфорд. — Он хочет устранить принца Оранского.

— На это я и намекал, ваше величество, — подтвердил Лент. — Таково мнение не только тех благородных лордов, которых я назвал уже, но и всех католиков, с которыми мне приходилось сталкиваться.

— От нашего врага в Англии легко отделаться при помощи какого-нибудь дезертира французской армии, — сказал доктор Бромфильд. — Их найдутся сотни, которые взялись бы за это.

— Предоставьте это дело нам, — заметил лорд Мельфорд. — И не беспокойтесь об этом. Какой ответ прикажете, государь, дать лордам Февертаму и другим? — спросил он короля.

— Я ещё подумаю. Ведь мистер Лент едет обратно не сейчас.

— Я недолго здесь останусь, — возразил Лент, — если только ваше величество этого не потребуете. Я обещал своим друзьям скоро привезти ответ и обнадёжил их, что он будет для них благоприятным.

— Если дело примет другой оборот, то я боюсь, что даже самые горячие приверженцы вашего величества падут духом, — прибавил Джон Фенвик.

— Совершенно верно! — воскликнул капитан Чарнок.

— Вы ещё не высказались, капитан, — сказал король, обращаясь к Вальтеру. — Скажите нам ваше мнение.

— Если бы мне пришлось подавать свой голос, государь, то я, конечно, подал бы его за устранение узурпатора.

— Путём убийства? — строго спросил король.

— Нет, другим путём, государь, — отвечал Вальтер.

— В таком случае и мы голосовали бы с вами, — воскликнули присутствовавшие.

Аудиенция была окончена.

Сломить колебания короля оказалось не так-то легко, как предполагали сначала, хотя отец Пётр и старался убедить его, что не будет греха умертвить такого узурпатора, как принц Вильгельм Оранский, Иаков не соглашался и стоял на своём.

Не могла вырвать его согласия и королева, несмотря на то, что она имела огромное влияние на своего царственного супруга.

Пробыв в Сен-Жермене неделю, Лент уехал, потерпев полную неудачу относительно короля.

Но никто не знал, какие инструкции дали ему королева и лорд Мельфорд.

В Сен-Жермене то и дело появлялись курьеры: одни приезжали, другие уезжали. Через них шло всё сообщение с Англией, письма по почте отправлялись очень редко, только в исключительных случаях.

Беатриса получила — от отца всего два-три письма, но она не беспокоилась, имея о нём известия от своего родственника, полковника Тильдеслея. Спокойствие её было, однако, нарушено появлением в Сен-Жермене отца Джонсона. Он приехал прямо из Майерскофа и сообщил Беатрисе, что отец опасно заболел. Он привёз ей также письмо от полковника, в котором тот просил её немедленно возвращаться домой.

Как ни грустно было Беатрисе расставаться с королевой, к которой она успела сильно привязаться, она без колебаний решилась последовать призыву полковника. Да королева и сама не задерживала её.

— Мне будет очень жалко расстаться с вами, дорогая Беатриса, — сказала она. — Ваше присутствие было чрезвычайно полезно для меня, но я не буду вас задерживать. Вы, однако, должны обещать, что вернётесь ко мне обратно, как только вам позволят обстоятельства.

— Я никогда не была так счастлива, как в бытность у вашего величества в Сен-Жермене. Надеюсь вернуться сюда не в отдалённом будущем. Мой родственник, полковник Тильдеслей, не пишет, какая болезнь у моего отца. Но отец Джонсон рассказывал, что его силы быстро падают и что он опасается близкого конца. Надеюсь, что мне удастся застать его в живых.

— Сколько времени употребил отец Джонсон на переезд? — спросила королева.

— Больше недели, хотя он ехал с возможной скоростью. Мы поедем с ним вместе. Кроме того, меня будет сопровождать Вальтер Кросби. Мы сядем на корабль в Диеппе, где уже нанято небольшое судно, которое и доставит нас на английский берег.

— Вы отлично всё устроили, — сказала королева. — И я уверена, что вам удастся избежать опасности. Вы должны теперь проститься с его величеством и с принцем. Не знаю, что мой сын будет делать без вас.

При мысли о принце Беатриса едва могла удержать слёзы. Он оказался лёгок на помине и вошёл в комнату матери, едва заговорили о нём.

— Капитан Кросби сейчас сказал мне, — заговорил мальчик, схватив фрейлину за руку, — что вы уезжаете из Сен-Жермена. Надеюсь, что это неверно?

— Увы, принц, вам сказали правду, — возразила Беатриса. — Я не рассталась бы с вами, если б могла. Но мой отец очень болен, и я должна ехать к нему.

— Очень жаль, — с искреннею скорбью произнёс мальчик. — Мы будем чувствовать ваше отсутствие.

— Я только что говорила то же самое, — сказала королева.

— Если вы останетесь там подольше, то мы можем встретиться с вами в Уайтхолле. Мистер Лент сказал, что король скоро будет там, — продолжал принц.

— Будем надеяться, что мистер Лент сказал правду.

— Вот идёт мой муж: он, очевидно, хочет проститься с вами, — сказала королева, указывая на короля, входившего в сопровождении Вальтера Кросби и отца Джонсона.

— Я очень огорчён известием, что вы собираетесь покинуть нас, — сказал король. — Когда вы думаете отправиться?

— Как можно скорее, государь, — отвечала Беатриса. — Я могу собраться в один час.

— В таком случае всё будет готово к вашему отъезду. Я уже приказал подать вам лошадей.

— Вы так добры, государь! — воскликнула она.

— Капитан Кросби рассчитывает быть» в Руане сегодня вечером, — заметил Иаков. — Я думаю, что это едва ли возможно, но вы, конечно, можете попробовать.

— Она прекрасно ездит верхом, и к вечеру мы успеем приехать, — сказал Вальтер.

— Я думаю то же, — согласился и отец Джонсон.

— Что ж, попробуйте, — продолжал король. — Я вас провожу до Манта.

— Как, вы, государь! — воскликнула Беатриса. — Я не могла ожидать такой чести.

— Сегодня прекрасная погода, и мне будет приятно проехаться, — отвечал Иаков.

— Позволь мне ехать с тобой, — обратился к отцу принц.

— Нет, этого нельзя. Расстояние слишком велико для тебя, и притом мы поедем быстро.

Принц принял обиженный вид, но король остался твёрд и настоял на своём.

Через час всё было готово к отъезду.

Простившись с королевой, Беатриса стала собираться в дорогу и надела своё платье для верховой езды. Все туалеты, которые она брала с собой, уложились в один чемодан, отданный на попечение служанки.

По приказанию короля для Беатрисы и её спутников были поданы превосходные лошади. Полудюжине конных слуг приказано было проводить их до Диеппа. Иаков взял с собою только двух слуг и всю дорогу беседовал исключительно с отцом Джонсоном.

Оглянувшись на замок, в котором она была так счастлива, и вспоминая любезный приём, который ей оказала королева, Беатриса не могла подавить своё волнение и успела овладеть собою только когда кавалькада подъезжала уже к Манту.

Милостиво попрощавшись с отъезжающими, Иаков выразил надежду, что Беатриса застанет своего отца в живых, и дал ей поручение к полковнику Тильдеслею. Затем он повернул обратно в Сен-Жермен, а Беатриса с провожатыми двинулась дальше к Руану, куда и прибыла за час до полуночи.

Луна ярко сияла на небе, и башни и живописные здания этого красивого города, прорезанного величавой рекой, чётко выделялись на тёмном фоне.

Путники остановились в большой гостинице, недалеко от собора, на рыночной площади. Утомившись после дороги, Беатриса сейчас же удалилась на покой.

На другой день рано утром путники отстояли обедню в великолепном соборе. Беатриса горячо молилась о здоровье отца.

Но надежда найти его в живых была очень слаба, и она приготовилась ко всему худшему. Тревога не давала ей возможности насладиться всеми красотами собора и заставляла её рваться дальше.

Было ещё довольно рано, когда путники пустились в дальнейший путь в Диепп. Оглянувшись на красивый город, лежавший за ними, Беатриса не могла не вздохнуть.

Местность вдоль реки Сены, по которой они теперь проезжали, представляла полную противоположность с чудными долинами, но Беатриса не замечала этой перемены: её единственным желанием, казалось, было достичь скорее места назначения.

Отъехав от Диеппа мили две, путники нагнали партию каторжан. Эти несчастные имели самый жалкий вид: в лохмотьях, с непокрытой головой, они шли босые, с тяжёлыми цепями на шее.

Вальтеру показалось, что он узнал одного из них. Конный стражник, ехавший возле него, подтвердил его наблюдение, назвав его Вандааленом. Это был тот самый голландец, который покушался убить короля Иакова.

Заметив, что разговор шёл о нём, Вандаален крикнул Вальтеру:

— Король Иаков обещал мне прощение. Вот как он держит своё королевское слово!

— Молчи! — крикнул конвойный. — Или я прикажу дать тебе плетей. Я веду их в Диепп, где для них заготовлены три галеры, — прибавил он, обращаясь к Вальтеру.

Кавалькада двинулась дальше и, обогнув слева прелестный замок д'Арк, скоро достигла этого приморского городка, раскинувшегося под охраной замка, расположенного на высокой скале к западу от гавани.

В эпоху, к которой относится наш рассказ, Диепп представлял собой небольшой, но зажиточный приморский городок с деревянными домиками, теснившимися в чрезвычайно узких улицах. Это обстоятельство и погубило его, как сейчас увидим.

В тот же самый год, месяца два спустя, адмирал Россель и сэр Джордж Берклей решили после неудачной осады Бреста, который доблестно защищался под начальством знаменитого Вобана, сделать высадку на берегу Нормандии и бомбардировать Диепп.

Обитатели городка приготовились всеми силами защищаться и загородили вход в гавань, затопив несколько кораблей, нагруженных камнем. Но это средство не помогло.

Осыпая город бомбами и гранатами, английский адмирал зажёг его в разных местах и спалил дотла. От всего города остались только замок и несколько домиков около форта Палэ.

Когда наши путники прибыли в Диепп, в его гавани стояло несколько судов, в том числе и три галеры для каторжан. То были некрасивые, странной формы суда, длиною в сто пятьдесят и шириною в пятьдесят футов, с огромными вёслами, которые торчали по бокам. На каждой галере было пятьдесят скамеек, по двадцати пяти на каждой стороне, к которым приковывались каторжане. Каждому из них давалось весло в пятьдесят футов длиною, с тяжёлою ручкой, уравновешивавшей его тяжесть.

Такова была страшная работа, к которой был приговорён несчастный Вандаален. За малейшую провинность начальник галеры мог безнаказанно засечь его до смерти.

Беатриса несколько успокоилась, узнав, что небольшое судно, нанятое отцом Джонсоном, ждёт их в гавани.

Капитан заявил, что он будет готов к отплытию через три часа, когда начнётся прилив. Было условлено, что он доставит пассажиров прямо к берегам Суссекса.

Разузнав обо всём, Беатриса сошла с лошади и вместе со священником отправилась помолиться о здоровье отца в старинную церковь св. Якова. Когда она опустилась на колени, у ней явилось какое-то предчувствие, что её отца уже нет в живых. Из церкви она явилась прямо на корабль. Жена капитана, красивая женщина средних лет, отвела её в лучшую каюту и не покидала во всё время переезда.

Слуги, посланные с нею королём Иаковом, остались в гостинице. Они должны были хорошенько дать отдохнуть лошадям, так что в обратный путь им можно было двинуться только на другой день.

Имея два часа свободного времени, Вальтер решился осмотреть город. Ему очень понравились маленькие деревянные домики, но ему и в голову не приходило, что скоро они будут уничтожены его земляками.

Когда он возвращался в гавань, партия каторжан вступила в город. Встреча, которую им устроили добрые обитатели Диеппа, крайне удивила его. Вместо того, чтобы пожалеть этих несчастных, жители осыпали их проклятиями, так что им пришлось скорее спасаться на своих галерах. Начальник конвоя пригласил Вальтера посмотреть, как они будут спускаться в трюм и усаживаться по своим местам, но тот отказался и пошёл дальше.

Экипаж «Святой Луции» — так назывался корабль, нанятый для Беатрисы, — состоял из трёх человек и мальчика. Для небольшого судна этого было совершенно достаточно. Сам капитан Пьер Шабо был человек расторопный и опытный.

В назначенное время всё было готово к отплытию. Маленький корабль был выведен на буксир из гавани, поднял паруса и, благодаря попутному ветру, скоро скрылся с глаз.

В течение суток не попалось навстречу ни одного враждебного судна. Только в отдалении, то там, то сям мелькали иногда паруса. Ночью за ними гнался английский бриг, сделавший по ним три или четыре выстрела. Пользуясь темнотой, им удалось скрыться невредимыми. За исключением этого случая переезд во всех отношениях совершился спокойно, а путники прибыли в Ньюгавен на следующее утро.

Рыбачья лодка быстро свезла их на берег.

В те времена якобитов и папистов, которые пытались тайно высадиться на английский берег, хватали и отправляли в тюрьму. Той же участи подверглись бы и пассажиры, высадившиеся в Ньюгавене, если бы им не удалось обмануть бдительность береговой стражи. Но Вальтер Кросби и отец Джонсон не в первый раз совершали такой переезд и знали, как нужно действовать в таких случаях.

Они продвигались вперёд лишь тогда, когда впереди нельзя было подозревать присутствия врагов. Не останавливались они и в гостиницах, не наведя предварительно подробных справок об их хозяевах.

В Ньюгавене жил некто Марк Вистон, на которого путники могли смело положиться. Они сразу направились к его дому, который находился в верхней части города и, предложив крупную награду, уговорили его отвезти их в закрытой повозке в дом некоего мистера Моксаля, близ Льюиса.

Моксаль был католик и якобит. Не будучи знакомы с ним лично, Вальтер Кросби и отец Джонсон были, однако, вполне уверены, что он окажет им самое радушное гостеприимство и поможет продолжать путь дальше.

И они не обманулись в своих ожиданиях.

После завтрака путники двинулись в карете по довольно дикой местности, покрытой лесом, в Вакехерсил Плэс — старинное красивое здание, принадлежащее паписту сэру Никласу Кольпеннеру, крепко державшему сторону короля Иакова.

Сэр Никлас с удовольствием воспользовался случаем оказать услугу родственнице полковника Тильдеслея, так как ему было известно о благосклонности к ней королевы, которой она пользовалась в Сен-Жермене.

Он принял все меры для того, чтобы облегчить поездку Беатрисы в Ланкашир, дал ей и её спутникам лошадей и посоветовал им ехать к мистеру Понсонби, который, со своей стороны, даст им возможность ехать дальше.

Действительно, мистер Понсонби принял путников с распростёртыми объятиями и доставил их к одному из своих приятелей в Беркшире, который, в свою очередь, отвёз их в Нортамптон.

Спать путникам приходилось очень недолго, и все удивлялись, как Беатриса могла не чувствовать усталости.

Бодрость духа не покидала её, и она беспрестанно торопила путников, советуя им не обращать на неё внимания.

На шестой день после отъезда из Ньюгавена они достигли Манчестера и остановились в гостинице «Бычья Голова». Здесь Беатриса узнала, что её отец умер. Он скончался в тот самый день, когда она выехала из Сен-Жермена, и был похоронен в Престоне в церкви св. Иоанна.

Это известие поразило её. Она только и поддерживала себя надеждой снова увидеть отца. Теперь же, когда оправдались её опасения, силы покинули её. Сначала ей казалось, что она не в состоянии будет ехать дальше, но потом она уступила мягким настояниям Вальтера и отца Джонсона и решила сделать последнее усилие и добраться до Майерскофа, которому теперь предстояло стать её домом. Она с трудом садилась на лошадь, но по мере того, как всадники приближались к месту назначения, ей становилось лучше.

Спутники, видя такую перемену, едва верили своим глазам. Она не жаловалась во время путешествия, но была вся поглощена мрачными мыслями.

Ночью путники прибыли в Престон. Первым делом Беатриса отправилась на могилу отца. Помолившись и поплакав, она почувствовала большое облегчение.

С облегчённым сердцем направилась она дальше в Майерскоф. Отец Джонсон отправился туда заранее, чтобы предупредить о её прибытии полковника Тильдеслея.

Сначала она ехала молча, но по мере того, как бежала дорога, завязывалась и беседа.

— Я чувствую, что я дурно обошлась с вами, Вальтер, так сильно предавшись своему горю. Простите меня, — начала Беатриса.

— Я сильно страдал за вас, Беатриса, — отвечал он. — И если я не решался утешать вас, то потому, что чувствовал себя совершенно неспособным на это. Судя по всему тому, что мне приходилось слышать, я почти уверен, что вы никогда уже не увидите вашего отца. Но, конечно, я не мог сказать вам этого.

— Благодарю вас за вашу осторожность. Если бы я знала, что приеду слишком поздно, я, может быть, и не поехала бы и таким образом не исполнила бы своего долга.

— Ради вашего спокойствия вам, по-моему, лучше было бы возвратиться обратно, — промолвил Вальтер.

— А знаете, у меня было много дурных примет во время пути, и я боюсь, что мы уже не можем надеяться на былое счастье. Будущее представляется мне в мрачном свете. Здесь, в Ланкашире, составляется огромный заговор против правительства, и дело, конечно, должно кончиться гибелью лучших семей.:

— Я не согласен с вами, — возразил он, — и думаю, что кое в чём этот заговор будет очень удачен. Что же остаётся католикам, как не поднять восстание? Преследования, которым они подвергаются, становятся невыносимыми.

— Я знаю это, — воскликнула она. — Но в то же время я чувствую, что восстание будет роковым для нас, для нашего дела, для нашей религии. Протестантская партия сильнее нас, и она должна восторжествовать. Во время нашего пути я всесторонне изучала положение и пришла именно к такому заключению. Боюсь, что, несмотря на все наши усилия, наш добрый король Иаков не вернётся на трон. Я почти уверена, что не будет восстановлена и наша религия.

— Не нужно ни в чём отчаиваться, — попробовал утешить её Вальтер. — По моим соображениям, король Иаков вернётся сюда через несколько месяцев, а затем свершится и всё остальное.

— Да помогут нам небеса! — пылко воскликнула Беатриса. — Но я не могу питать таких надежд. Как бы мне хотелось повидать опять королеву. Мне кажется, что я рассталась с ней уже давным-давно.

— Если у вас такое желание, то вы можете ведь и вернуться в Сен-Жермен, — заметил Вальтер. — Я уверен, её величество будет очень рада увидеть вас.

— Может быть, я действительно и уеду обратно, — ответила Беатриса. — Посмотрим.

В это время сквозь просеку парка показался Майерскоф. Беатриса остановила лошадь и стала смотреть на него.

Благодаря прекрасной погоде или потому, что она давно не была здесь, местность представилась ей такой красивой, какой она никогда не видала её прежде.

Старинный дом как будто улыбался ей и звал её к себе, и эта мысль навевала на неё удивительное спокойствие.

— Как мирно всё вокруг этого дома! — воскликнула она. — Можно подумать, что его обитатели наслаждаются полным счастьем. Боюсь, однако, что оно не составляет удела моего родственника.

— Он вполне заслуживает его, — сказал Вальтер. — Здесь нет другого такого человека, как полковник Тильдеслей.

— Это, конечно, так. Но он слишком запутался с якобитами, слишком вдался в их заговоры, и теперь у него нет ни спокойствия, ни безопасности. Каждую минуту он должен быть готов бежать из этого дома, каждую минуту его могут схватить и увезти отсюда. Хуже всего, — прибавила она, вздрагивая, — что он может умереть на эшафоте.

— Во всяком случае он умрёт за благое дело, — произнёс Вальтер, — Но я уверен, что его ждёт лучшая доля.

В воротах парка, которые были раскрыты настежь, стоял Горнби. Сияя от радости, старый дворецкий поздравил Беатрису с возвращением в родные места.

— Рад вас видеть опять, дорогая леди, — воскликнул он тоном, не допускавшим сомнения в его искренности. — Все слуги тосковали по вас, а я больше всех. А полковник был сам не свой без вас.

Затем Горнби рассыпался было в сожалениях по поводу смерти её отца, но, увидев, как огорчают её эти напоминания, смолк и обратился потом к Вальтеру.

Полковник Тильдеслей ожидал Беатрису перед домом. Увидев её, он поспешил навстречу и прижал её к своему сердцу.

Хотя Беатриса уже заранее предвкушала эту встречу, рисуя её себе приблизительно так, как она и произошла в действительности, однако свидание это слишком сильно подействовало на неё. Войдя в дом, она сейчас же направилась в комнату, которую привыкла считать своею.

Вскоре она вполне овладела собою и вышла в зал.

Между тем полковник дружески здоровался с Вальтером, который искренне любил его и был рад его видеть.

Явился и отец Джонсон. По настоятельной просьбе Беатрисы он должен был идти в церковь и отслужить там молебен, на котором присутствовали и Вальтер с Тильдеслеем.

Скоро обнаружилось, что Беатриса чересчур переутомилась от слишком длинного и быстрого пути. Она стала жаловаться на упадок сил и, удалившись, по совету полковника, в свою комнату, больше уже не показывалась в этот день.

Утром ей сделалось хуже, а к вечеру она опасно заболела.

Вальтер Кросби поскакал в Ланкастер — самый близкий город, где можно было найти врача, и привёз с собою доктора Давенпорта, которому Тильдеслей вполне доверял; Давенпорт лечил неоднократно его покойную жену.

Осмотрев больную, доктор заявил, что она заболела от чрезмерного утомления. Выслушав рассказ Вальтера о путешествии, которое они только что совершили, он назначил больной лекарство, восстанавливающее силы, рассчитывая, что оно будет иметь хорошее действие.

Полковник Тильдеслей сильно тревожился за больную, и доктору пришлось заночевать в Майерскофе. Время от времени он давал больной капли и к утру следующего дня объявил, что она уже вне опасности. При надлежащем покое она должна была скоро поправиться.

Тяжёлую ночь пришлось провести Вальтеру и полковнику, которые несколько успокоились лишь к утру, когда стало известно, что Беатрисе лучше. Хотя кризис и миновал, она всё ещё была очень плоха и несколько дней не показывалась из своей комнаты. Её могли навещать только её прислуга, доктор, спасший ей жизнь, и отец Джонсон.

У полковника Тильдеслея были и другие заботы. Как заведомый приверженец изгнанного короля и верный сын папы, он был особенно заметен для правительства. Когда в 1680 г. был издан закон об амнистии, Тильдеслей вместе с двумя-тремя своими приятелями нарочно не был подведён под него, как продолжающий сопротивляться правительству.

Вскоре был издан новый закон, уполномочивавший судей отдавать распоряжения об аресте, обыске и конфискации оружия и боевых запасов в домах папистов. Лошади, стоившие дороже пяти фунтов, также отбирались у частных лиц в пользу короля.

Положение полковника при таких условиях было очень опасно, но друзья успевали уведомлять его, когда ему грозила какая-нибудь опасность. Недавно они предупредили его, что власти напали на след большого якобитского заговора, в который, может быть, замешают и его. Все боялись, что Тайный совет даст приказ о его аресте. Приходилось, следовательно, принимать все возможные меры предосторожности.

Полковник Тильдеслей не раз получал подобные предостережения и прежде и почти перестал обращать на них внимание. Но на этот раз дело было слишком серьёзно, и Вальтер советовал ему не пренебрегать предупреждением.

Обдумав дело как следует, Вальтер пришёл к заключению, что заговор, о котором говорило предупреждение, был не что иное, как план захватить Тауэр, предложенный Лентом королю Иакову. Он не мог только понять, каким образом заговор мог обнаружиться так быстро. Неужели о нём донёс тот, кто сам его наладил?

Вальтер всегда сомневался в надёжности Лента, а теперь его прежние подозрения получили новую силу.

После аудиенции у короля, на которой он изложил свой план заговора, Лент уехал из Сен-Жермена, захватив с собою и бумаги, которые могли бы подкрепить его донос. Почти сейчас же после его прибытия в Лондон пошли слухи о большом заговоре якобитов, которые, несомненно, предвещали большие аресты. Вальтер теперь не сомневался, что не кто иной, как сам Лент выдал заговорщиков. Побудить его к этому могла предложенная правительством награда — ведь оно платило доносчикам очень щедро, наделяя их из имущества тех, которые подвергались осуждению. На этот раз для конфискации были намечены, очевидно, самые богатые из якобитских дворян.

В этом гнусном деле первым помощником для всех доносчиков был главный прокурор Аарон Смит. Он принимал шпионов у себя в канцелярии и, научив их, как действовать, передавал с рук на руки своему помощнику Кулленфорду, от которого они получали дальнейшие инструкции.

Если Лент действовал по внушению этих господ, — а было похоже на то, — в таком случае положение полковника Тильдеслея становилось очень опасным: негодяй, очевидно, не остановится перед предательством. Если бы удалось получить приказ об аресте полковника, то Лент, зная расположение Майерскофа, мог бы всегда выбрать для нападения слабое место, и все приготовления к защите оказались бы напрасными. Нападающие, очевидно, перероют весь дом и парк в поисках драгоценностей хозяина, которые были спрятаны, о чём Ленту хорошо было известно. А его обширная коллекция оружия и лошади, наверное, будут конфискованы.

Вальтер не говорил полковнику о всех своих подозрениях и ограничился лишь тем, что посоветовал ему быть как можно осторожнее.

— Нельзя пренебрегать полученными предупреждениями, полковник, — сказал как-то Вальтер, сидя с хозяином в большом зале. — Вам нечего ждать пощады от правительства, которое поставило вас вне закона. Что же вы намерены делать, если будет отдан приказ о вашем аресте? Вы так и дадите себя арестовать?

— Конечно, нет, — отвечал полковник.

— В таком случае вам нужно приготовиться к защите или бежать.

— Как могу я защищаться? — мрачно произнёс полковник. — Положим, я могу отбить одно нападение. Но на следующий день против меня явится ещё более сильный отряд, и я должен буду уступить. Майерскоф не крепость, да и людей у меня нет.

— Это, конечно, верно, — согласился Вальтер. — Но всё-таки вы не должны покоряться.

— Что же прикажете мне делать? Придётся, по всей вероятности, покинуть отечество и искать убежище во Франции.

— Напрасно, — возразил Вальтер. — Держитесь здесь, пока можно, и рассчитывайте на то, что счастливый случай вас выручит. Может произойти нечто такое, чего мы теперь и не предвидим. Вильгельма Оранского могут убить. Может случиться восстание или вторжение. Тогда положение дела сразу переменится.

— Мы так часто обманывались в своих, расчётах на восстание, что я потерял всякую надежду на него, — отвечал Тильдеслей. — А что касается вторжения, то, боюсь, его совсем и не будет.

— Всё возможно, — промолвил Вальтер, — но вам нужно избежать ареста во что бы то ни стало.

При этих словах в зал вошёл отец Джонсон. Узнав, о чём шёл разговор, он выразил твёрдую уверенность, что заговор был выдан Лентом и что теперь следует ждать появления в Майерскофе полицейского отряда.

— Что он явится сюда — это я предвижу по многим признакам, — продолжал священник. — Явится с ним и Лент. Он ведь знает все тайники дома. Когда он приехал сюда в первый раз, я вообразил, что он вполне надёжный человек и, к несчастью, вверился ему. Я жестоко браню теперь себя за эту неосторожность. Но если он явится сюда с приказом об аресте, то не найдёт уже здесь ни денег, ни ценностей, ни серебра.

— Он не должен найти ничего, — воскликнул полковник, — надо заранее увезти.

— Не должен он захватить и оружие, а также лошадей.

— Совершенно верно.

— Кроме того, нужно, чтобы он не мог найти вас, полковник, иначе вы скоро очутитесь в Ланкастерской крепости.

— Я не могу бросить дом.

— Может быть, это и не нужно, — возразил отец Джонсон, — хотя в Сен-Жермене вы были бы в большей безопасности. Но меры предосторожности нужно принять немедленно. Спрячьте серебро и драгоценные вещи и прикажите увести куда-нибудь лошадей.

— Я сделаю, как вы советуете, — отвечал полковник.

Посоветовавшись затем с верным Горнби, он решил изменить свои планы. Дворецкий считал, что лучше всего не трогать ни серебра, ни ценных вещей.

— Последуйте, сударь, моему совету и оставьте всё так, как есть, — начал он. — Если вы начнёте вывозить всё отсюда, то вы только навлечёте на себя новые опасности. Если обыск будет, то, я не сомневаюсь, мы успеем к нему приготовиться. Наконец мы во всяком случае не позволим грабителям увезти отсюда их добычу. По тем же соображениям я советую вам не отводить ваших лошадей. Пусть стоят в конюшне. Они могут понадобиться вам, и тогда вам придётся пожалеть о том, что их нет.

— Ты прав, Горнби, — сказал полковник. — Твой план совпадает с моим. Серебро и ценные вещи могут пригодиться при случае, ибо я знаю по опыту, что при обыске можно и подкупить. Что касается лошадей, то, конечно, они будут побыстрее драгунских и помогут мне скрыться от них.

— Я так и думаю, господин полковник, — сказал дворецкий. — С вашего позволения я сделаю все приготовления и приму меры на случай ожидаемого визита. Посетители встретят здесь горячий приём, а если с ними явится и мистер Лент, то мы окажем ему особую честь.

На этом разговор окончился, и дворецкий удалился.

Но поднявшаяся тревога не соответствовала, по-видимому, опасности.

Всё было спокойно, и в этой местности не было ни одного ареста. Полковник Тильдеслей стал было уже надеяться, что буря пронеслась мимо.

Тем временем Беатриса поправилась настолько, что могла уже выходить из своей комнаты. Её появление вызвало общую радость обывателей Майерскофа. Она всё ещё была слаба, но румянец уже вернулся к ней. Нечего, однако, было думать ехать в Ньюгавен.

— Мне нужно поделиться с вами кое-чем, — сказал ей как-то Вальтер, когда они остались вдвоём. — У меня есть план, исполнение которого я отложил до тех пор, пока не переговорю с вами. Я хочу ехать в Лондон и добиться там в Уайтхолле свидания с министром внутренних дел сэром Джоном Тренчардом. Я предполагаю также повидаться с главным прокурором мистером Аароном Смитом.

— Да ведь это же наши смертельные враги! — воскликнула молодая девушка.

— Потому-то я и хочу их видеть, — возразил он. — Я уверен, что от них я мог бы получить очень ценные указания.

— Вас там арестуют.

— Напротив, я думаю, что меня примут с распростёртыми объятиями. Оба они сильно поощряют доносчиков, а я именно и хочу явиться под видом одного из них. Я постараюсь уверить их, что у меня есть важные государственные тайны, которые я хочу им открыть. Они знают о моих связях с партией якобитов и, конечно, поверят мне.

— Такой способ действий может быть и удастся, но я не могу его одобрить: он не достоин вас.

— Против врага хорош всякий способ действий. Кроме того это значит бороться с ним его же оружием. Этот негодяй и изменник Лент, очевидно, нанят Аароном Смитом, чтобы погубить жизнь наших друзей, а я хочу их спасти и поэтому-то и решаюсь рискнуть. Отец Джонсон и я последнее время только и ждём, что полковник Тильдеслей будет арестован по доносу Лента.

— В самом деле? — воскликнула она. — Я ничего не слыхала об этом.

— От вас нарочно всё скрывали. Но я боюсь, что опасность ещё не прошла.

— Это очень тревожное известие. Вы окажете огромную услугу друзьям, если расстроите замыслы этих негодяев. Вы уже говорили о вашем плане с полковником?

— Говорил. Он находит его слишком рискованным и старается убедить меня отказаться от этой попытки.

— Я тоже хотела отговаривать вас, Вальтер. Но, выслушав вас, я не могу не согласиться с вами. Поезжайте, я буду горячо молиться о вашем успехе.

— Вы меня подбодрили, — сказал он, целуя её руку.

— Когда вы предполагаете отправиться? — спросила она.

— В самом непродолжительном времени. Мне нужно быть в Лондоне именно теперь, и долго ждать здесь не приходится.

— Вы едете один?

Он отвечал утвердительно.

— Мне очень хотелось бы ехать с вами, — продолжала она. — Но, к сожалению, это невозможно.

— Я понимаю, — промолвил он со вздохом. — Вы не можете оказать мне какую-нибудь помощь. Я должен сделать всё один. Все приготовления я уже сделал, остаётся только приказать подать себе лошадь.

— Стало быть, нам нужно проститься сейчас.

— Так будет лучше. Передайте мой привет полковнику и отцу Джонсону.

С этими словами Вальтер прижал её к своей груди. От охватившего их сильного волнения они не могли промолвить ни слова и расстались молча.

Минут через десять Вальтер шёл уже к конюшням. Он был одет в дорожный костюм и нёс с собой небольшой чемодан. По дороге ему попался полковник Тильдеслей, которому волею-неволею пришлось рассказать о задуманной поездке в Лондон.

— Должен вам откровенно сознаться, дорогой полковник, что мне не хотелось прощаться с вами, — сказал Вальтер. — Вы, конечно, легко поймёте меня, почему и не осудите меня, надеюсь. Я сообщил свой план Беатрисе, которая передаст вам все подробности. Я надеюсь скоро вернуться и привезти вам хорошие известия.

— Если вы ничего не имеете против, — воскликнул полковник, — то я провожу вас до Престона.

— Напротив, я буду чрезвычайно рад, — отвечал Вальтер. — Это придаст мне бодрости.

В конюшне они нашли Горнби, который распорядился уже оседлать для Вальтера сильного коня. Сбоку седла были прикреплены пистолеты, а спереди плащ. Чемодан привязали сзади.

— Надеюсь, вы не сердитесь на меня, полковник, — почтительно сказал Горнби. — Но я не мог не помочь капитану Кросби в осуществлении плана, который, — одобрите вы его или нет, — имеет в виду вашу же пользу.

— Ты поступил правильно, Горнби, — отвечал полковник. — Если капитан решился привести в исполнение свой замысел, то я ничего не имею против этого. Будем надеяться, что всё пойдёт хорошо. А теперь распорядитесь оседлать мою лошадь поскорее!

— Как, и вы едете в Лондон, полковник! — воскликнул удивлённый дворецкий.

— Тебя не касается, куда я еду. Я возьму с собою только одного грума.

Из своей комнаты, из которой открывался вид на въездную аллею, Беатриса видела, как Вальтер и полковник, сопровождаемые грумом, проехали через подъёмный мост и выехали на дорогу. Вальтер взглянул на это окно и сделал своей невесте прощальный жест рукою.

Беатриса долго следила за ним, пока они ехали по дороге. Когда всадники наконец скрылись из виду, она оторвалась от окна и воскликнула с выражением полного отчаяния:

— Увижусь ли ещё с ним когда-нибудь?

Невесело ехал в Престон полковник Тильдеслей. Он никак не мог отделаться от предчувствия, что Вальтер напрасно подвергает себя опасности. Он не отговаривал его от затеи, но не мог и подбодрить его.

Сам Вальтер был в довольно хорошем настроении. Предприятие, которое он затеял, как раз соответствовало его характеру, склонному ко всякого рода приключениям. Мысль о неудаче как-то не приходила ему в голову. Напротив, он твёрдо верил, что ему удастся оказать огромную услугу как полковнику Тильдеслею, так и другим ланкаширским якобитам.

Когда всадники достигли Престона, и настало время проститься, полковник сделал попытку в последний раз отговорить своего спутника от дальнейшего путешествия и вернуться в Майерскоф. Но Вальтер ответил решительным отказом.

— Нет, полковник, я теперь уж не хочу возвращаться назад, — сказал он. — Не вижу причин, почему я должен отказаться от своего плана.

— Не будем больше говорить об этом, — отвечал полковник. — Скажу только, что буду сердечно рад видеть вас опять у себя здравым и невредимым. Но прежде, чем мы расстанемся, скажите, не нужно ли вам денег? Вот мой кошелёк.

— Думаю, что я захватил довольно, — сказал Вальтер. — Впрочем, не откажусь от вашего любезного предложения.

Пожелав друг другу всего хорошего, они расстались, и каждый поехал своей дорогой.

Полковник Тильдеслей пробыл в Престоне часа два-три. Он поспешил повидаться с Тоунлеем, который жил в доме одного своего приятеля, и имел с ним продолжительный разговор наедине.

— Мы, несчастные якобиты, подвергаемся теперь большой опасности, — сказал Тоунлей. — Бог один знает, что с нами будет, если только обстоятельства не повернутся в нашу пользу. Мы все ждём восстания и вторжения, но ничего подобного нет и нет. Нам обещали освободить нас от узурпатора, а он всё ещё сидит на троне. Мы с вами, да ещё лорд Молинэ, по-видимому, намечены в жертву, и я боюсь, что нам не удастся убежать и избегнуть заключения в тюрьму.

— Мне не хочется оставлять Майерскоф, — отвечал гость. — Иначе я, конечно, поспешил бы в Сен-Жермен, захватив с собою и мисс Тильдеслей. Но я должен ещё дождаться возвращения из столицы капитана Кросби. По новостям, которые он привезёт с собою, видно будет, что нам делать дальше.

— Очень может быть, что он и не вернётся совсем, — промолвил Тоунлей, — и мы скоро услышим, что его заключили в Тауэр.

— По правде сказать, я этого не думаю; но если это случится, я немедленно отправлюсь во Францию.

— Мне кажется, следовало бы собрать всех наших друзей, — сказал Тоунлей, — и обсудить, что нам делать при настоящих обстоятельствах.

— Это непременно нужно сделать, — согласился с ним Тильдеслей. — Необходимо только соблюдать в этом случае особую осторожность, как бы не проведали об этом правительственные шпионы и доносчики. Иначе нас непременно арестуют. Где нам лучше собраться, в Тоунлее или в Майерскофе?

— Лучше всего собраться через неделю у меня, — ответил Тоунлей. — Я приглашу и всех других.

— Можете на меня рассчитывать. Может быть, и капитан Кросби вернётся к этому времени из Лондона. Тогда я привезу его с собою.

— Непременно постарайтесь, — сказал Тоунлей.

Вскоре Тильдеслей ехал обратной дорогой к себе в Майерскоф.

Что касается Вальтера, то расставшись с полковником и проехав Престон, он остановился на короткое время в Чорлее. Переночевав затем в Манчестере, он рано утром двинулся дальше и к завтраку был уже в Маклфильде.

Лошадь бежала бодро, и к вечеру Вальтер достиг уже Дерби. Отсюда он направился на Нортгамптон и поздно вечером на четвёртый день прибыл наконец в Лондон. Здесь он остановился в гостинице «Королева» на улице Странд. Хозяин этой гостиницы, Никлас Прайм был тайный якобит, и его дом служил местом сбора всей партии.

Сильно утомившись от продолжительной поездки, Вальтер проснулся на другой день довольно поздно и, сойдя в общую залу, застал там только одного слугу.

Заказав для себя завтрак, он объявил, что хотел бы переговорить с самим хозяином. Прайм сейчас же явился. Поздоровавшись с гостем, хозяин сказал:

— Я слышал, что кто-то прибыл сегодня ночью, хотя никак не думал, чтобы это были вы, сударь. Советую вам держаться как можно осторожнее, — прибавил он, понижая голос. — Безопасность ещё не наступила для наших друзей. С того времени, как открыли заговор, произведено немало арестов и ожидаются дальнейшие.

— Я отлично знаю об этом, Прайм, — сказал Вальтер, — хотя должен сказать, я думаю, что тут и не было никакого заговора. Кажется, всё это устроил Лент. Скажите, он ещё здесь, в городе?

— Вчера он был здесь. Берегитесь его! Он очень опасный человек.

— Он негодяй, но я надеюсь сделать его безвредным при помощи ещё большего негодяйства.

— От души желаю вам удачи, сударь, и со своей стороны готов помочь вам всем, чем могу.

Вальтер с аппетитом засел за принесённый завтрак и, покончив с ним, вышел из гостиницы и пошёл по улице Странд по направлению к Черинг-Кросс.

Его бравый вид и красивая фигура невольно привлекали к нему общее внимание, так что некоторые долго смотрели ему вслед.

Один из этих ротозеев, который в течение нескольких минут смотрел на него как-то особенно внимательно, вдруг повернул назад и пошёл за ним.

Бросив восхищённый взгляд на конную статую, украшающую площадь Черинг-Кросс, Вальтер направился прямо к Уайтхоллу, который был как раз перед ним.

Этот огромный великолепный дворец сохранялся почти в том же виде, в каком его застала внезапная смерть Карла II. Следующее царствование не внесло в него никаких переделок. Восшествие на престол Вильгельма также ни в чём не изменило его внешности.

Не зная, что за ним следят, Вальтер прошёл сквозь широкие дворцовые ворота, в которых стояли два конных стражника и несколько часовых, и вступил на главный двор.

Как памятен ему этот двор! Но теперь он далеко не так оживлён, как в те времена, когда Вальтер был ещё пажом. Тогда здесь толпилось множество разряженных придворных, а теперь лишь кое-где виднелись кое-какие фигуры. Сам дворец имел какой-то мрачный, унылый вид, словно он сам чувствовал, что пережил свою славу.

Взглянув мимоходом на банкетную залу, Вальтер двинулся на другой конец двора, где были сосредоточены главнейшие правительственные учреждения. Скоро он был перед казначейством — огромным зданием, лежавшим между канцелярией лорда-камергера и помещением Тайного совета. Вальтер быстро поднялся по лестнице и вошёл в переднюю, из которой шёл длинный коридор. Тут стояло несколько привратников и рассыльных, которые повели его в канцелярию сэра Джона Тренчарда, находившуюся в конце коридора. В первой комнате, в которую они вступили, сидело за столами несколько клерков. Один из них, по-видимому, сразу узнал Вальтера и вызвался доложить о нём сэру Джону Тренчарду.

Через несколько минут клерк вернулся и повёл Вальтера в другую комнату, окна которой выходили во внутренний дворцовый сад. Посреди его стояла, к удивлению Вальтера, конная статуя короля Иакова.

Сэр Джон сидел один за столом, на котором лежали какие-то бумаги.

Это был красивый мужчина лет сорока, богато одетый в яркий камзол, шитый золотом, в длинном парике и галстуке из брюссельских кружев. Широкие рукава его камзола также были украшены кружевами.

При входе Вальтера сэр Джон поднялся и, вежливо поклонившись, просил посетителя садиться.

— Не в первый раз мы встречаемся с вами, капитан Кросби, — начал он. — Я помню вас ещё в детстве, когда вы считались самым красивым пажом короля Карла II. Помню вас и офицером в гвардии короля Иакова. С тех пор наружность ваша не изменилась.

— Вы льстите мне, сэр Джон, — сказал Вальтер с улыбкою.

— Нисколько. С тех пор я много слышал о вас. Мне передавали, что недавно вы спасли в Сен-Жермене вашего августейшего покровителя от руки убийцы. Надеюсь, вы явились сюда не для того, чтобы требовать награды за этот подвиг? — спросил он насмешливо.

— Я не прошу никакой награды, сэр Джон, — возразил Вальтер. — Если бы я просил, то, конечно, не сюда мне следовало бы обратиться.

— Чему же я обязан вашим посещением, капитан Кросби? — спросил сэр Джон, меняя тон. — Если вы хотите сделать мне какое-нибудь предложение, то я готов с радостью вас выслушать. Я знаю, у вас был прекрасный случай собрать важные сведения, — это обстоятельство следовало бы учесть. Скажите, вы давно были в Ланкашире?

— Я только что приехал оттуда.

— Ах, вот как! В таком случае вы могли бы сообщить кое-что о тамошних якобитах и папистах, которые вечно заняты разными заговорами.

— Я могу очень мало прибавить к тем сведениям, которые вы уже получили от мистера Лента.

— Ах, так вы слышали о нём? Мистер Лент сообщил мне многое, но мы желали бы знать всё подробно, особенно относительно полковника Тильдеслея, Тоунлея, лорда Молинэ и других. Последнее время эти господа доставляли нам немало хлопот, и их нужно успокоить.

— И вы просите меня помочь вам в этом деле, сэр Джон? А что вы можете мне за это предложить?

— Большую награду.

— Определите сумму точнее.

— Мой милый капитан, торгуясь со мною, вы не должны забывать, что вы сами отдались в мои руки. Я ведь могу арестовать вас. Нет, — прибавил он поспешно, — нет, я, конечно, не имею такого намерения, а вы можете положиться на щедрость правительства.

— Так дело у нас не пойдёт, сэр Джон, — решительно сказал Вальтер. — Нужно точнее условиться относительно размера суммы — и суммы не маленькой. Ответа я могу и подождать, — прибавил он. — Завтра в этот же час я опять зайду к вам, и к этому времени вы, вероятно, уже обдумаете моё предложение.

— Условие нужно сделать немедля. Мы хотим арестовать с дюжину этих ланкаширских дворян. Я желал бы, чтобы вы переговорили с прокурором Аароном Смитом. Условиться вы можете и с ним.

— Я готов, — отвечал Вальтер. — Но я могу его теперь и не застать.

— Я не могу пойти к нему с вами, — сказал Тренчард, — но я пошлю за его доверенным секретарём мистером Кулленфордом.

С этими словами он позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на столе. Явился рассыльный.

— Позовите сюда немедленно мистера Кулленфорда, — сказал Тренчард.

— Мистер Кулленфорд в приёмной, — отвечал рассыльный.

— Вот кстати, позовите его сюда.

В ту же минуту в комнату вошёл странного вида человек. На его лице ясно была написана хитрость и дерзость, а его манеры были вкрадчивы и почтительны.

Дюжий, коренастый и краснощёкий, он был одет в неуклюжий серый сюртук, на ногах у него были чулки и башмаки с четырёхугольными носками, голову украшал небольшой парик.

Поклонившись почтительно Тренчарду, он бросил быстрый испытующий взгляд на Вальтера.

— К вашим услугам, сэр Джон, — произнёс он. — Вы желали меня видеть?

— Отведите этого господина к вашему начальнику. Скажите, что он прислан мною. Он сам изложит ему, в чём дело.

Мистер Кулленфорд поклонился.

— Могу узнать имя этого господина? — спросил он.

— Да, но только по секрету. Капитан Кросби.

— Тот, который спас короля Иакова в Сен-Жермене?

— Тот самый.

— Он хочет сделать разоблачения?

— Это зависит от той суммы, которую мне предложат, — заметил Вальтер.

— Передайте вашему начальнику, чтобы он условился с мистером Кросби относительно суммы, — сказал Тренчард.

— Слушаю. Не угодно ли будет пожаловать за мною? — промолвил Кулленфорд, обращаясь к Вальтеру.

— Мы с вами увидимся завтра, — сказал Тренчард.

— Непременно, сэр Джон, — отвечал Вальтер, откланиваясь.

Канцелярия мистера Аарона Смита стояла направо от широкой улицы, которая вела от внешнего двора к Скотланд-Ярду. Место было довольно бойкое, так как улица отличалась многолюдством. Против канцелярии была расположена гауптвахта.

В помещение мистера Смита ход был прямо с улицы. Никаких часовых здесь не было.

Мистер Кулленфорд старался быть общительным и хотел указать Вальтеру главнейшие учреждения, но тот скоро дал ему понять, что он знает эти места не хуже его самого.

Когда они явились в канцелярию мистера Аарона, оказалось, что прокурор был занят, и Вальтеру пришлось ждать приёма более получаса.

Аарон Смит, судя по физиономии, был, несомненно, еврейского происхождения. Настоящее его имя было Лазарь. Он уже давно переменил религию и выдавал себя за настоящего протестанта. Его чёрные проницательные глаза вопросительно уставились на Вальтера, когда Кулленфорд, представив его прокурору, вышел из комнаты. Видно было, что Аарон Смит представлялся самому себе чрезвычайно важной персоной. Впрочем, он обошёлся с Вальтером вежливо и предупредительно.

— Очень рад вас видеть, капитан Кросби, — сказал он. — Вы именно то лицо, которое нам и нужно. Мы можем щедро оплатить ваши услуги. Признаюсь, я на них никак не рассчитывал и был чрезвычайно удивлён, когда несколько минут тому назад мистер Кулленфорд назвал мне ваше имя, прибавив, что вас прислал сюда сэр Джон Тренчард, чтобы уладить дело окончательно.

— В наше время люди меняют принципы, как одежду, — сказал Вальтер. — До сего времени я был якобитом.

— Это достаточно известно всем, — заметил мистер Аарон. — Я не буду спрашивать, что привело вас к столь внезапной перемене убеждений. Предполагаю, однако, что вы, вероятно, разочаровались в ваших симпатиях?

— Совершенно верно, — отвечал Вальтер. — Я обманулся в своих ожиданиях и когда узнал, что Лент за своё сообщение получил крупные деньги, я подумал, почему бы и мне не сделать того же самого?

— Очень рад, что вы так быстро поняли свои интересы, капитан Кросби, — сказал прокурор. — Теперь вам предоставляется возможность заработать крупную сумму. Никто, конечно, не может упрекнуть вас в том, что вы решили использовать такой случай.

— Я не уверен в этом, сэр, — возразил Вальтер. — Думаю, что меня будут сильно бранить.

— Ну, не следует обращать внимание на то, что люди говорят! — воскликнул мистер Смит. — Ваши сведения будут для нас гораздо важнее, чем сообщения Лента. Он не пользуется хорошей репутацией и только срамит правительство.

— Сколько же вы мне дадите, позвольте вас спросить?

— Извините меня, капитан Кросби, я не могу дать сейчас же ответа на этот вопрос, — отвечал Аарон Смит.

— Как вам угодно, сэр. Ваш ответ не может нисколько повлиять на меня. Я сам назначил себе сумму.

— Какую же сумму вы хотите? — спросил Смит. — Подойдём прямо к делу без дальних разговоров.

— Десять тысяч фунтов.

— Десять тысяч фунтов! — воскликнул прокурор, откидываясь от изумления назад. — Господи помилуй! Это гораздо больше, чем я ожидал, гораздо больше, чем мы могли бы дать!

— Отлично, сэр, — произнёс Вальтер. — В таком случае не будем больше и толковать об этом.

Но мистер Аарон не мог, конечно, расстаться с ним таким образом.

— Если бы мы не пригласили Лента, — сказал он, — то тогда, конечно, было бы иное дело. А теперь как от него отделаться? Этого мы не можем.

— А почему бы и не отделаться? — спросил Вальтер.

— Но ведь сделка с ним заключена, — возразил мистер Аарон.

— Отлично, уплатите ему и прогоните его. Это будет для вас лучше всего. Вы же согласны, что он только вредит правительству.

— Надо обдумать это дело, — сказал; прокурор. — Я не могу дать теперь решительного ответа.

— Я условился с сэром Джоном Тренчардом покончить это дело завтра, — продолжал Вальтер. — Может быть, вы успеете к тому времени переговорить с ним.

— Я так и хочу сделать, — отвечал мистер Смит. — Мы с вами скоро столкуемся.

Он пожал ему руку самым дружелюбным образом и сам отворил ему дверь.

Выйдя из комнаты, Вальтер встретил Кулленфорда, который, очевидно, его поджидал.

— Надеюсь, что дело уладилось к вашему удовольствию, капитан Кросби? — спросил он.

— Пока ещё ничего не уладилось, — отвечал тот.

— Очень жаль, — заметил Кулленфорд. — Но я вижу, в чём дело. Тут есть одно препятствие, которое нужно удалить. Я поговорю с самим мистером Смитом. Он не будет колебаться в выборе между вами и Лентом.

— Надеюсь, что не будет, — сказал, смеясь Вальтер.

Не успел Вальтер удалиться из канцелярии, как туда влетел лёгкий на помине Лент. Он был страшно взволнован и яростно набросился на Кулленфорда, который ещё оставался в приёмной.

— Я знаю, кто здесь был сейчас и знаю, зачем он сюда приходил! — вскричал он.

— Отлично, кто же именно здесь был? — последовал спокойный вопрос.

— Капитан Кросби. Я видел, как он вошёл сюда, видел, как он вышел. Я могу сказать, что он говорил и делал, как будто бы он был передо мною. Он хочет сделать донос на своих друзей в Ланкашире. Он хочет войти в сделку с вашим начальником и таким образом отнять у меня заработок. Но я этого не позволю, слышите, не позволю! — кричал Лент, ударяя кулаком по столу.

— Мне кажется, вашего позволения никто и не спрашивает, — возразил Кулленфорд. — Надо ещё узнать, действительно ли капитан Кросби обращался к моему начальнику с такими предложениями.

— Я уверен в этом, — твердил Лент. — Зачем же иначе приходил сюда этот Кросби?

— Этого я вам не могу сказать. Вам лучше спросить об этом самого мистера Смита.

— Я и спрошу. Я скажу ему своё решение. Будьте добры доложить ему обо мне, сэр.

Кулленфорд хотел было что-то возразить, но на беду в этот момент сам Аарон Смит вышел в приёмную. Волею-неволею приходилось принять назойливого посетителя.

Их разговор длился больше часу. Лент вышел от прокурора с гневным видом и сказал Кулленфорду угрожающим тоном:

— Не думаю, чтобы капитан Кросби отправился в Манчестер.

— Почему же? — с любопытством спросил тот.

— Узнаете всё в своё время, — отвечал Лент, выходя из канцелярии.

Желая ещё раз посмотреть на дворец, в котором он провёл столько счастливых дней, Вальтер снова вступил на большой двор и обошёл его кругом, осматривая каждое здание, мимо которого он проходил.

Ему хорошо была известна судьба каждого из них: все они были тесно связаны с историей «Весёлого монарха». Вот здесь помещался Киллигру, здесь отец Патрик, здесь миссис Керк, с которой он был близко знаком.

Постояв немного, он двинулся дальше к флигелю, который занимали графини Кесльмэн, Фальмоут и Суффольк. Вот апартаменты королевы, вот и фрейлинские комнаты. Ах, что это были за прелестные создания, фрейлины!

Со смешанным чувством смотрел он на все эти здания, где жило столько замечательных лиц.

Во времена Карла II Уайтхоллский дворец был в расцвете своего блеска. Он был средоточием красоты, знатности, весёлости и остроумия.

А теперь? Вальтер даже не задавал себе такого вопроса. С первого взгляда видно было, что это уже не тот весёлый дворец, каким он был во времена Карла.

Ему и в голову не приходило, что через пять лет — в январе 1698 г. — произойдёт страшный пожар, который в несколько часов истребит большую часть исторических зданий, на которые он теперь смотрел.

«Пламя этого пожара, — говорит один современный писатель, — превратило в пепел всё, что стояло ему на пути от Тайного совета до Банкетной залы и Скотланд-Ярда. Огонь прежде, чем удалось его погасить, распространился до ворот герцога Ормонда».

Этим пожаром было уничтожено около пятидесяти зданий, где жила большею частью высшая придворная знать.

Побродив некоторое время по прелестному внутреннему саду и по другим уголкам, будившим в нём сладкие воспоминания, Вальтер очутился, сам не зная как, около собственного подъезда королевы, выходившего на Темзу. Здесь стояла шлюпка, приготовленная, очевидно, для королевы, судя по суетившимся около неё придворным служителям.

Погода была великолепная и как нельзя более годилась для прогулки.

Вальтер вспомнил, как приятно было когда-то кататься по Темзе на этой великолепной шлюпке. Он вздохнул о давно минувших днях и приготовился было удалиться отсюда как можно скорее, как вдруг показалась блестящая группа, впереди которой шёл дежурный офицер, а сзади несколько служителей в королевской ливрее. Не было сомнения, что гордо глядевшая, богато одетая дама, возле которой шли обер-камергер и сэр Джон Тренчард, была не кто иная, как сама королева.

Теперь уже было поздно бежать, и Вальтер, выступив в смущении вперёд, сделал её величеству глубокий поклон.

Поражённая его наружностью, королева спросила у окружающих, кто это такой. Граф Нотингем не мог удовлетворить её любопытство, но тут выдвинулся сэр Джон Тренчард и сообщил о Кросби всё, что королеве угодно было знать. Её величество была, видимо, удивлена, с заметным любопытством взглянула на Вальтера и пожелала, чтобы сэр Тренчард представил ей капитана.

Тот поспешил исполнить приказание, и Вальтер был принят весьма милостиво.

— Я не ожидала видеть вас здесь, капитан Кросби, — произнесла королева. — Я полагала, что вы в Сен-Жермене. Я слышала о вашем благородном поступке, который вы недавно совершили.

— Я только исполнил мой долг, всемилостивейшая государыня, — с поклоном отвечал Вальтер.

— Вашему величеству да будет известно, что капитан Кросби оставил Сен-Жермен, — сказал сэр Тренчард многозначительно.

— В самом деле! — воскликнула королева. — Я хотела бы переговорить с ним. Скажите, чтобы он явился завтра в Кенсингтонский дворец.

— В котором часу прикажете? — осторожно спросил сэр Джон.

— В двенадцать. Я буду ждать вас, капитан Кросби, — обратилась королева прямо к нему.

Вальтер низко поклонился.

Когда королева стала спускаться к шлюпке, граф Нотингем, не принимавший участия в разговоре, подал ей руку и повёл её по набережной.

Сэр Тренчард следовал за ними, но не сел в шлюпку и вернулся обратно.

Он нашёл Вальтера на прежнем месте и сказал ему, что королева отправилась в Гринвич.

— Счастливый вы человек, капитан Кросби, — начал он с улыбкой. — Сами будете виноваты, если не сделаете быстро карьеры. Вы положительно понравились её величеству.

— Вы льстите мне, сэр Джон, — заметил Вальтер.

— Нет, это верно. Вы, конечно, и сами это заметили. Я никогда не видал, чтобы королева так милостиво к кому-нибудь отнеслась. И очень удивился словам, которые её величество приказала передать вам. Когда я откланялся ей, она ещё раз приказала не забыть привезти вас завтра в Кенсингтонский дворец. Приходите ко мне в 11 часов.

— Не премину, сэр Джон, — отвечал Вальтер. — Но я ещё не условился с мистером Аароном Смитом.

— Я так и думал. Возникли какие-нибудь недоразумения? Вскоре после того, как вы вышли от мистера Смита, появился Лент, узнавший каким-то образом о том, что вы здесь и угадавший ваши намерения. Он заявил мистеру Смиту, что не может действовать совместно с вами и что он отплатит всем, в случае, если его захотят уволить. Его поведение указывает, что он чрезвычайно раздражён. Я полагаю, что мистер Смит мог бы покончить с ним разом. Но он этого не сделал. Положение создалось неприятное, но вы об этом не пожалеете. Завтра может случиться нечто неожиданное, и нам лучше будет подождать вашего свидания с королевой. Вы можете и не вмешивать себя в борьбу против якобитов. Но если вы решите быть нам полезным, то я велю уволить Лента. Я должен прибавить, что я ещё не видел его, да и не желаю видеться с ним, если он придёт. Это я могу вам обещать.

— Хорошо, — сэр Джон, — сказал Вальтер. — Я приду условиться с вами завтра. До свидания.

Из Уайтхолла Вальтер возвратился в гостиницу «Королева» и, войдя в столовую, приказал подать себе обед и стакан вина.

Он уже кончил обедать и потягивал вино, как вдруг вошли два человека и, оглядев кругом комнату, уселись за столиком против него и приказали служителю подать бутылку бургундского.

Оба они были в париках, в красного цвета камзолах, высоких сапогах и шляпах с перьями, но, очевидно, не принадлежали к дворянству.

Прежде, чем сесть за стол, оба отцепили свои шпаги и положили их на стол рядом со шляпами, не без некоторой намеренности, как показалось Вальтеру.

Посетители говорили громко, но их голоса были сиплы и так же неприятны, как и их манеры.

Вальтер спросил слугу, не знает ли он, кто это такие. Тот отвечал, что это капитан Стамп и капитан Стенер, что они не служат в войске, что это известные забияки и буяны, которые не выходят из игорных домов и неизвестно, на какие средства живут.

— Не люблю я их, сударь, — сказал Прайм, — и ни за что не пустил бы их в общую залу, если б мог. Но они разнесут меня, если я вздумаю не пустить их. Не отвечайте на их вызывающие речи, сударь. Вот всё, что я могу вам сообщить.

— Постараюсь держать себя как можно хладнокровнее, — отвечал Вальтер. — Но мне кажется, они уже сделали какое-то дерзкое замечание на мой счёт. Если они ещё раз это сделают, то я проучу их. На всякий случай дайте мне палку.

— Лучше бы держать себя спокойно и не связываться с ними, сударь.

— Постараюсь, — сказал Вальтер.

Прайм вышел из комнаты и вернулся с тяжёлой дубиной, которую Вальтер положил на стол около себя, чтобы в случае надобности она была под рукой.

Вид этой дубинки, по-видимому, произвёл устрашающее действие на обоих капитанов. Они перестали острить на счёт Вальтера и занялись своим вином.

Бутылка была уже пуста, когда в зале появился Лент. Он, казалось, не видел Вальтера и присел к буянам, которые, по-видимому, поджидали его.

— Вы запоздали, мистер Лент, — сказал один из них. — Мы уже покончили с бутылкой, как видите.

— И управились бы и со второй без вас, если бы вы не пришли, — подтвердил Стенер.

— У меня было дело, — отвечал Лент, как бы извиняясь, — но я ушёл, как только оказалось возможным. Человек, принеси ещё бутылку бургундского и чистые стаканы.

Сам Прайм бросился исполнять его приказание.

— Наливайте, господа, — сказал Лент, наполняя свой стакан до краёв. — Я хочу предложить тост.

Те не заставили себя долго ждать.

— Ну, теперь тост! — вскричал Стамп.

— Мы должны выпить его стоя, — сказал Лент. — Я предложу тост, который должен принять каждый верноподданный. Да здравствует король Вильгельм III и да погибнут его враги!

Все наполнили стаканы и встали, кроме Вальтера.

— Как, вы отказываетесь выпить при таком тосте? — заревел капитан Стамп.

— Наливайте скорее стакан и встаньте, — зарычал Стенер.

Вальтер продолжал сидеть.

— Этот малый, должно быть, якобит, — вскричал Лент среди общей сумятицы.

— Клянусь небом! Вы выпьете ваш стакан или я волью вам его в глотку! — произнёс Стамп, обнажая шпагу и направляясь к Вальтеру.

— Троньте меня только! — закричал Вальтер и ударил его дубиной по плечу с такою силою, что шпага вылетела у него из рук.

Лент и Стенер бросились на помощь к своему другу. Произошло бы побоище, в котором Вальтеру могло бы сильно достаться, если бы в дело не вмешался сам хозяин, его слуги и некоторые из присутствовавших и не уговорили молодого человека удалиться поскорее из комнаты.

Вальтер не забыл захватить с собою дубинку, на случай, если нападение повторится во дворе.

Он простоял во дворе минут десять, но, вопреки его ожиданиям, Лент и его друзья не появились. Вышел только хозяин.

— Вы очень нетактично вели себя, капитан Кросби, извините, что я это говорю, — произнёс Прайм. — Вы должны были выпить при этом тосте, как бы вам это ни было неприятно.

— Да я и сам чувствую, что поступил неловко, — возразил Вальтер. — Но я не мог примириться с нахальством этого Лента, чувствуя, что он нарочно вызывает меня.

— Теперь все они успокоились, — продолжал Прайм. — Но вы не должны возвращаться, пока они не выйдут оттуда. Иначе произойдёт новая свалка.

— Сколько времени они ещё там пробудут?

— Постараюсь, чтобы они убрались к девяти часам, — сказал Прайм.

— Отлично, тогда я вернусь в половине десятого. Вот ваша палка. Она мне очень пригодилась. Принесите теперь мою шпагу. Она у меня в спальне.

Прайм взял палку и поспешил в комнату Вальтера, откуда скоро вернулся со шпагой.

Был прекрасный тёплый вечер, и молодой человек направился к Сент-Джемскому парку. Часа два гулял он в нём, наслаждаясь хорошей погодой. Выйдя из парка, он медленно пошёл по улице Pail-Mall.

Становилось уже темно. Когда он дошёл до Кокспер-стрит, на колокольне церкви св. Мартина пробило девять часов. Помня свои слова, он погулял ещё с полчаса и отправился к себе, в гостиницу.

Между тем совсем стемнело, и так как во дворе гостиницы не было ни одного фонаря, он уже с трудом различал экипажи, стоявшие в огромном сарае на правой стороне. Ему показалось, что он слышит какой-то шорох в сарае. Он остановился и стал прислушиваться.

— Это он! Теперь он в наших руках! — донеслось до него. Полагая, что это голос Лента, которого он считал способным на всякую гадость, Вальтер обнажил шпагу и принял оборонительную позу.

Он, конечно, мог бы позвать кого-нибудь на помощь, но предпочитал защищать себя сам.

В этот момент из сарая появилась какая-то тёмная фигура со шпагой в руке. Завязалась схватка… Кросби быстро сделал выпад и, по-видимому, ранил нападавшего: по крайней мере слышно было, как его шпага со звоном упала на мостовую двора.

Готовилось, очевидно, убийство, ибо из сарая выскочили ещё два человека со шпагами в руках и яростно напали на него.

Вальтер защищался всеми силами, но, видя, что ему не справиться с врагами, стал громко кричать. На его крики прибежали из конюшни два кучера с фонарями. В то же время показался из дома Прайм с прислужниками. Но прежде, чем кто-нибудь из них успел добежать до места, где происходила схватка, противники Вальтера бросили его и скрылись. К счастью, молодой человек оказался невредимым. Когда суматоха успела уже прекратиться, во дворе появились полицейский со сторожами. Но теперь уже не было никакой надобности в их присутствии. Они предложили было догонять преступников, но никто не изъявил согласия последовать их совету. Узнав, что у одного из нападавших была выбита шпага, они принялись её искать, но её не было: очевидно, раненый успел унести её с собою. На земле были видны пятна крови, указывавшие, что негодяй был ранен довольно серьёзно.

Хозяин спросил Вальтера, будет ли он преследовать покушавшихся на его жизнь судебным порядком, но тот ответил отрицательно.

— Не стоит больше волноваться из-за этого дела, — сказал он. — Негодяи и так достаточно наказаны.

На следующий день Вальтер отправился к назначенному времени в Уайтхоллский дворец.

У дверей казначейства он нашёл красивый экипаж, поджидавший, очевидно, сэра Джона Тренчарда. Через несколько минут он, действительно, вышел из своей канцелярии и, дружески поздоровавшись с Вальтером, пригласил его к себе в экипаж. Усевшись с ним рядом, он приказал кучеру ехать прямо в Кенсингтонский дворец.

Дорога шла через Сент-Джемский парк мимо Букингемского дворца и далее по Гайд-парку, разбитому королём Вильгельмом. Этот парк считался в то время лучшим украшением города, ибо в нём были расставлены на некотором расстоянии фонари — новость для столицы, не имевшей в то время освещения.

Экипаж быстро двигался вперёд и скоро въехал в дворцовые ворота. Кенсингтонский дворец, любимая резиденция короля Вильгельма, был куплен им у графа Ноттингема и значительно расширен, а местами и переделан заново. Внутренние работы производил знаменитый художник-архитектор Кент, по плану которого была устроена и главная лестница — чудо тогдашнего строительного искусства.

Украшения дворца носили отпечаток вкуса королевы Марии, которая следила сама за его перестройкой, пока её супруг был во Фландрии. Следуя его указаниям, королева Мария приказала увеличить сад и разбить его в голландском вкусе, который так любил её муж.

Главным украшением дворца был огромный сад, занимавший площадь трёх квадратных миль. Сам дворец не отличался громадными размерами и его в то время никак нельзя было сравнить с Сент-Джемским, Уайтоллским и Виндзорским.

Вальтер, впрочем, не разделял этого мнения. Когда они подъезжали ко дворцу по обсаженной великолепными деревьями аллее, ему показалось, что дворец имеет очень величавую внешность. Он поделился своими впечатлениями с сэром Тренчард ом, который посоветовал ему рассказать её величеству, как поразил его новый дворец. Оба спутника говорили между собою очень мало, сэр Джон казался погружённым в свои думы и ограничивался лишь тем, что только отвечал на вопросы Вальтера.

Наконец они подъехали к дворцу и, выйдя из экипажа, поднялись на подъезд и вошли в вестибюль, где им навстречу вышли несколько дворцовых служителей. Их появление доказывало, что гостей ждали. Сэр Джон в сопровождении своего спутника вступил в длинные сени, ведущие к главной лестнице, построенной, как сказано выше, Кентом. Им же были расписаны потолки и стены дворца.

Поднимаясь по чёрным мраморным ступеням, они узнали от дежурного камер-лакея, что её величество в большой галерее. На это приглашение оба они ответили лёгким поклоном.

Прежде, чем наши герои предстанут перед королевой Марией, скажем здесь несколько слов о ней.

В то время, к которому относится наш рассказ, королеве Марии было тридцать два года. Казалось, перед ней начинается длинный ряд лет власти и блеска. Но в книге судеб было написано другое, и ей оставалось жить всего несколько месяцев.

Ей суждено было рано умереть. Но никто не мог этого предполагать: здоровье её было превосходно и никакие неприятности, по крайней мере явные, не омрачали её жизни.

Несмотря на свой сравнительно молодой возраст, Мария была уже семнадцать лет замужем. Хотя принц Оранский и не принадлежал к числу лиц, способных внушать к себе искреннюю любовь, однако её привязанность к нему была непоколебима. Брак их был бездетен.

Мария была в полном блеске своей красоты. Высокого роста, достаточно полная, она сохраняла всё обаяние молодости. Её овальное приветливое лицо, обрамлённое волною светло-каштановых волос, отличалось красотою и тонкостью черт. Её обращение с окружающими было просто, хотя в нём каждый чувствовал величавость.

Достигнув верхней площадки лестницы, где стояло несколько лакеев, камер-лакей ввёл сэра Джона и его спутника в первую комнату, за которой шёл целый ряд других. В конце этой анфилады находилась большая галерея, где их ждала королева.

Комната, как успел заметить Вальтер, была вся увешана гобеленами, изображающими охоту Дианы на кабана. Над камином висела картина работы Гвидо Рени.

Во второй комнате, потолок которой был расписан Кентом, висели картины Гольбейна и портреты короля и королевы, когда они были ещё принцем и принцессою Оранскими, писанные сэром Питером Лелем.

Пройдя ещё три комнаты, украшенные картинами Тициана, Рафаэля, Аннибала Караччи и Вандейка, они вошли в большую галерею. В конце её сидела в кресле королева, рядом с ней расположилась леди Фортескью.

Эта длинная галерея была также увешана картинами первоклассных мастеров, начиная с портрета Генриха VIII кисти Гольбейна. Среди портретов висел и портрет Иакова И в бытность его герцогом Йоркским. Последним приобретением галереи были портреты короля и королевы в коронационных мантиях работы сэра Готфрида Келлера.

Королева была в утреннем белом шёлковом платье, украшенном кружевами; её прекрасные косы, заложенные короной на голове, не были напудрены.

Леди Фортескью, женщина также очень красивая, была одета гораздо богаче королевы и носила высокую причёску, скрадывавшую её небольшой рост.

Обе с большим любопытством осматривали Вальтера, пока он приближался к ним по галерее.

— Капитан Кросби действительно красавец, и ваше величество совершенно верно описали его наружность, — заметила леди Фортескью.

Исполнив свою обязанность, камер-лакей удалился, а сэр Джон, отвесив королеве низкий поклон, представил ей Вальтера, который встретил такой же милостивый приём, как и накануне.

Королева поднялась с кресла и, дав понять молодому человеку, что она желает говорить с ним, медленно пошла по длинной галерее. Вальтер почтительно следовал за нею.

Леди Фортескью и сэр Джон остались на своих местах.

— Не могу надивиться! — сказал Тренчард.

— Очень понятно, — отвечала леди. — Её величество желает говорить с капитаном Кросби о своём августейшем отце. Она чрезвычайно встревожена недавним покушением на него.

— А, теперь я понимаю! — воскликнул сэр Джон. — Как это раньше не пришло мне в голову!

Королева дошла почти до самого конца галереи и остановилась в амбразуре окна, почти скрытая занавесками от посторонних глаз. Тут только она нарушила молчание.

Её обращение с Вальтером сразу изменилось.

— Вы спасли жизнь моего отца, капитан Кросби, — произнесла она весьма серьёзно. — Благодарю вас от всего сердца.

— Ваши слова чрезвычайно милостивы, ваше величество, — отвечал Вальтер. — Но я не ожидал услышать их от вас.

— Я вижу, что вы разделяете общее мнение, будто бы я не люблю своего отца, — возразила королева. — Вы ошибаетесь. Я питаю к нему глубокую привязанность. Кроме короля, моего супруга, я люблю его больше всего на свете.

— Я ни одной минуты не сомневался в том, что вы изволите говорить, всемилостивейшая государыня, но вы простите меня, если я скажу, что ваше поведение не соответствует вашим словам.

— Прощаю вас, сэр, — отвечала королева. — Благодарю вас за то, что вы говорите со мною так откровенно. Но скажите мне, — я даю вам право говорить мне всю правду, — неужели король думает, что это покушение было подстроено моим супругом?

— Преступник сам сознался в этом, — отвечал Вальтер.

— Это ложь, — воскликнула Мария с негодованием.. — Король Вильгельм не способен на такое гнусное дело.

— Я вполне уверен в этом — сказал Вальтер. — Думаю, что и ваш августейший отец считает его непричастным к этому делу.

— Благодарю вас за эту весть. Вы сняли с моей души страшную тяжесть. Я знаю, что отец считает меня неблагодарной. Знаю, что он смотрит на моего супруга, как на злейшего своего врага, но я не могу себе представить, как он мог подумать, что я или он желаем его смерти.

Королева, видимо, сильно волновалась.

— Выслушайте правду и тем дайте мне возможность облегчить моё сердце, — продолжала она. — Я очень страдала от того, что я сделала. Но переделать что-либо я уже не могу.

— Почему же нет? Исправить ошибку никогда не поздно.

— Невозможно! — воскликнула королева с отчаянием в голосе. — Я боюсь небесного гнева.

— Позвольте мне утешить ваше величество, — сказал Вальтер, не смея сомневаться в её искренности. — Могу ли я взять смелость повторить вашему августейшему отцу всё то, что я здесь слышал?

— Конечно, сэр. Но никому другому, кроме него.

— Ваше величество можете в этом случае положиться на меня, — серьёзно сказал Вальтер.

— По всей вероятности, мне не придётся больше увидеться с отцом. Жаль, что не удастся получить прощение из его уст.

— Я надеюсь, что дело может повернуться иначе, — заметил Вальтер.

— Нет, — произнесла королева, вздрагивая, — у меня есть свои предзнаменования.

— Предзнаменования? — спросил Вальтер. — Я не понимаю вас, ваше величество.

— Да, мне было предсказано, что я не увижу отца.

Судя по тому, как она сказала эти слова, видно было, что она вполне верит в предзнаменование.

— Это мог предсказать вашему величеству только враг, — заметил Вальтер.

— Нет, это мне сказал человек, которому я вполне доверяю. Я желала бы умереть в мире со всеми. Но больше всего мне хотелось бы, чтобы отец меня простил. Добейтесь этого, если можно. Если вы увидите его, напомните ему о дочери, которую он так нежно любил. Я дрожу при мысли, что он будет проклинать меня.

— Не следует так думать, ваше величество, — сказал растроганный Вальтер. — Несмотря на всё то, что случилось, я полагаю — нет, больше, я уверен — что он вас любит.

— Будем надеяться! — вскричала королева. — Вот его портрет против нас. Всякий раз, как я гляжу на него, мне кажется, что он начинает хмуриться.

Я не смею поднять на него глаз. Но, скажите, сильно он изменился?

— Лицо короля вовсе не хмуро, — отвечал Вальтер. — Напротив, оно всегда озарено улыбкой.

— Нет, я была права, — вскричала королева, взглянув на портрет и тотчас же отворачиваясь от него. — Он всё ещё хмурится на меня.

И, едва овладев собою, королева продолжала:

— Я не буду спрашивать вас о ваших планах. Я уверена, что они касаются ланкаширских якобитов. Но я не хочу верить, будто вы решились изменить вашим друзьям. Вы, очевидно, имеете какие-то другие причины так поступать. Объясните мне всё откровенно.

— Ваше величество угадали, — ответил Вальтер. — Я не намерен изменять моим друзьям. Я стараюсь спасти их и уничтожить замыслы негодяев и изменников. Один из них — некий Лент — вчера ночью уже покушался на мою жизнь.

— Я слышала об этом Ленте от сэра Тренчарда. Мне очень досадно, что он принуждён пользоваться услугами такого господина. Но я вот что скажу вам: как только я увидела вас, я сейчас же поняла ваши намерения. Ваша природа слишком благородна для предательства. Я не могу отдать себе отчёта в доверии, которое чувствую к вам. Не обманите же меня. Я питаю расположение к вам, как к брату.

— О, доверие вашего величества глубоко трогает меня, — воскликнул Вальтер. — Вы изволили уже раньше что-нибудь слышать обо мне?

— Что вы хотите сказать? — спросила она с изумлением.

— Ваша благосклонность ко мне даёт мне право говорить совершенно откровенно. Вашему величеству, вероятно, уже намекали, что меня считают сыном короля Иакова.

— Никогда я этого не слышала! Но если это так, тогда становится понятен интерес, который вы возбуждаете во мне.

— Это верно, ваше величество, — продолжал Вальтер. — Я действительно сын короля Иакова, хотя я и не признан им открыто. Но наедине он открыл мне, что он мой отец. Королева Мария также знает об этом и всегда обращается со мной весьма милостиво. Я не могу, конечно, судить по этому о её доброте, но она охотно всегда исполняла все мои просьбы.

— Этим и объясняется кое-что, о чём мне недавно передавали, — прервала его королева. — Вы, конечно, не удивитесь, что мы располагаем секретными донесениями о Сен-Жерменском дворе — ведь и королева Мария Моденская получает сведения о нашем. Мне передавали, что Беатриса Тильдеслей была назначена фрейлиной именно по вашей просьбе.

— Вам верно сказали, государыня, — отвечал Вальтер. — Королева Мария сразу согласилась на мою просьбу.

— Если бы вы обратились с такою просьбою ко мне, — продолжала королева, — я бы также не отказала вам.

Вальтер поклонился в знак благодарности.

— Вы любите Беатрису Тильдеслей? — спросила она.

— Больше моей жизни! — пылко воскликнул он.

— В таком случае будьте уверены, что она будет принадлежать вам. Я обещаю вам это. Впрочем, что это я говорю. Мне ведь не долго суждено жить.

— Государыня, отбросьте эти страхи, — сказал Вальтер. — После всего того, что было здесь сказано, я приложу все усилия, чтобы восстановить между вами и вашим отцом доброе согласие. Думаю, что мне это удастся.

— Теперь, когда я нашла брата, мне нечего падать духом. Как будто небеса услышали мою молитву. Нужно, однако, окончить нашу беседу, хотя мне хотелось бы сказать вам ещё многое. Вы должны явиться сюда ещё раз.

— Я предполагал возвратиться в Ланкашир, государыня, — сказал Вальтер.

— Нет, нет, я вам приказываю.

— Повинуюсь приказанию вашего величества.

Королева направилась обратно в другой конец галереи, где сидели сэр Джон и леди Фортескью, которые поднялись при её приближении.

— Благодарю вас, сэр Джон, за то, что вы привели ко мне капитана Кросби, — обратилась королева к Тренчарду. — У меня был очень интересный разговор с ним. Прежде, чем вы уйдёте, я хотела бы сказать вам несколько слов.

При этом намёке присутствовавшие поспешили отойти в сторону.

— Известны ли вам, сэр Джон, причины, по которым капитан Кросби пользуется таким расположением моего отца?

— Ваше величество, я слышал, что некоторые считают короля Иакова в родстве с ним, — отвечал тот уклончиво. — Но я не знаю, известно ли вам об этом.

— Я знаю об этом и потому особенно интересуюсь им, — сказала королева. — Поэтому я желаю, чтобы вы взяли его под своё покровительство, сэр Джон. Он должен быть в полной безопасности.

— Ваше величество можете положиться на меня: я сделаю всё, что от меня зависит, — с поклоном отвечал Тренчард. — Вам не благоугодно более говорить с ним теперь?

— Нет, — последовал ответ.

Сэр Тренчард отвесил глубокий поклон и приготовился ехать обратно.

Также поклонившись, Вальтер почтительно поцеловал протянутую ему королевой руку. Она следила за ним глазами и едва могла подавить вздох, когда он скрылся за дверью.

— Ваше величество довольны молодым человеком? — спросила леди Фортескью.

— Вполне. Он ведь сын моего отца.

— Вот как! — воскликнула графиня. — Это, впрочем, не новость.

На обратном пути в Уайтхолл сэр Тренчард поздравлял Вальтера с благоприятным впечатлением, которое он произвёл на королеву, снова подчёркивая, что он сам будет виноват, если не создаст себе при дворе выдающегося положения. У ворот дворца они расстались. Сэр Джон просил своего спутника прийти к нему завтра, говоря, что у него есть важные новости;

— А теперь я должен переговорить с мистером Аароном Смитом, — прибавил он. — Итак, до завтра.

Вальтер не знал, что ему думать и как действовать. Одно только решил он твёрдо: ни за что на свете не выдавать короля Иакова.

— Что бы ни случилось, я буду верен ему, — твердил он про себя.

Прежде, чем вернуться в гостиницу «Королева», Вальтер сделал большую прогулку по Сент-Джемскому парку. Дома хозяин сообщил ему, что незадолго до его возвращения к нему явились два каких-то господина, которые теперь ждут его в общей зале.

— Вам нечего их бояться, сударь, — сказал Прайм. — Я отвечаю за них.

Вальтер, боясь попасть в какой-нибудь новый заговор, хотел, чтобы теперь никто не беспокоил его своим посещением. Ему не доставило особого удовольствия узнать в поджидавших его господах полковника Паркера и доктора Бромфильда в его неизбежном квакерском одеянии.

— Как только мы узнали, что вы здесь, — начал полковник, дружески поздоровавшись с Вальтером, — мы сейчас же поехали вас проведать. Правда ли, что вы наметили какой-то план, чтобы сокрушить замыслы этого гнусного Лента? Может быть, мы могли бы помочь вам в этом случае?

— Благодарю вас, полковник, — отвечал Вальтер. — Возникли неожиданные затруднения, которых я не предвидел. Боюсь, как бы мне не пришлось расстаться со своим планом.

— Авось до этого не дойдёт! — воскликнул доктор. — Но у нас есть свой, которым мы и хотим поделиться с вами. Присаживайтесь к нам и разопьём для вида бутылку бургундского.

Когда Прайм поставил на стол вино, Вальтер украдкой бросил на него взгляд, которого тот сначала не понял. Вскоре, однако, значение его выяснилось.

Только собеседники, сдвинувшись поплотнее, принялись обсуждать свои дела, как дверь отворилась, и в залу вошёл мистер Аарон Смит. Все трое знали его, и он знал их всех.

Полковник Паркер и доктор сильно струхнули, полагая, что появление такого лица несёт за собою беду. Но каково же было их удивление, когда Смит подошёл к их столу и дружески сказал Вальтеру:

— Я думал, что вы зайдёте ко мне в канцелярию по возвращении из Кенсингтонского дворца.

Паркер и Бромфильд вздрогнули от этих слов.

— Я ведь не обещал вам, — отвечал Вальтер, стараясь скрыть своё смущение.

— А я всё-таки вас ждал. Скажите, вы видели её величество?

— Какое вы имеете право предлагать мне подобные вопросы, сэр? Я не желаю отвечать вам! — воскликнул Вальтер.

— С вашего позволения, — сказал Аарон. — Я спросил только из любопытства. Очень рад был узнать, что вы имели во дворце полный успех.

— Я имел такой именно успех, на который рассчитывал.

— Вам, кажется, неприятны мои расспросы, — заметил Аарон Смит. — Но я, право, не желал вас оскорбить, да и сюда я пришёл не за вами. Но я увидел вас и решил к вам подойти — вот и всё.

И, неловко поклонившись, он вышел из залы. Вальтер был рассержен, а его собеседники не могли прийти в себя от изумления.

— Я и не знал, капитан Кросби, что вы были в Кенсингтонском дворце, — сказал Паркер. — Это правда?

— Правда, — отвечал Вальтер. — Я не могу теперь же объяснить вам, как всё это случилось. Но что бы там ни было, у Смита были, очевидно, свои причины наведаться сюда. Его посещение меня касаться не может, но для вас оно будет иметь последствия.

— Я думаю, что нам лучше всего уходить отсюда как можно скорее, — сказал Бромфильд.

— Я думаю то же, — подтвердил Вальтер. — Я не могу быть вам полезен, иначе я бежал бы с вами. Предоставьте мне обделать дело с хозяином.

Оба посетителя разом поднялись и направились было к выходу, но в зал вошёл уже Кулленфорд в сопровождении двух вооружённых полицейских и, быстро подойдя к столу, сказал:

— Я уже давно слежу за вами, господа. Наконец-то я нашёл вас. Я имею приказ арестовать вас, подписанный шестью членами Тайного совета, и должен вас отправить в Ньюгетскую тюрьму.

— В чём нас обвиняют? — спросил полковник.

— В изменнических действиях, — отвечал Кулленфорд. — Вы будете заключены в Ньюгетской тюрьме под крепкий караул. Посмотрим, что будет, когда вас станут допрашивать. Говорят, образовался большой заговор. У нас есть против вас три свидетеля: Лент, Уомбалль и Вильсон.

— Три негодяя! — воскликнул полковник. — Нам нет спасения, — шепнул он Бромфильду.

— Сопротивляться бесполезно, — сказал Кулленфорд. — Со мной здесь экипаж, который может вас доставить в Ньюгет.

— Да, лучше будет покориться, — произнёс Бромфильд. — Вы очень счастливы, что унесли ноги из этой ловушки, — прибавил он, обращаясь к Вальтеру.

— Если дело идёт о заговоре Лента, то вы оба можете доказать, что были в то время в Сен-Жермене.

— Конечно, мы можем это сделать, — сказал Паркер.

— Предоставьте им действовать самим, капитан Кросби, — прервал его Кулленфорд. — Они сами могут постоять за себя.

— Мы, наверно, сошлёмся на него, как на свидетеля, — сказал Бромфильд, — и мы…

— Идём, господа, садитесь в экипаж, — прервал его один из полицейских. — Нечего больше мешкать.

Арестованных увели.

Было запрещено выходить во двор, а хозяин гостиницы должен был строго следить, чтобы во время ареста всё было спокойно, пока арестованные не тронутся в путь.

Таким образом всё обошлось тихо.

Дней десять спустя после посещения Вальтером Кенсингтонского дворца полковник Тильдеслей и Беатриса в один прекрасный вечер гуляли по аллеям майерскофского парка.

Беседа их была не весела: виды на будущее якобитской партии повсеместно становились всё более и более безотрадными.

Как ни противился полковник Тильдеслей бегству, но становилось очевидным, что ему придётся оставить свой дом и искать спасения во Франции.

Хотя его и вызвались провожать несколько друзей, в том числе и полковник Тоунлей, но сердце его было разбито. Он скучал по Вальтеру и нетерпеливо ждал его возвращения.

Беатриса одинаково чувствовала себя несчастною. Не имея вестей от Вальтера с того самого времени, как он уехал, она мучила себя самыми мрачными предчувствиями. Иногда ей начинало казаться, что он уже брошен в тюрьму и больше не вернётся, но отцу Джонсону удавалось уговорить её отогнать эти мрачные мысли.

В этот вечер полковник и священник, выйдя из парка, пошли полем, а Беатриса вернулась назад. Подходя к дому, она заметила недалеко от моста, переброшенного через ров, всадника и сразу узнала в нём Вальтера. Тот тоже увидел её, быстро соскочил с лошади и, бросив поводья Горнби, вышедшему ему навстречу, бросился к ней. Беатриса в волнении остановилась под одним из дубов, которыми была обсажена аллея.

— У вас вид такой, как будто вы достигли полного успеха, Вальтер! — сказала она, сердечно поздоровавшись с приезжим.

— Да, я добился успеха, поскольку дело касается лично меня, — отвечал он. — Я виделся с королевой!

— С царствующей королевой? — спросила она с изумлением.

— Да, я виделся с нею дважды в Кенсингтонском дворце, и оба раза она была чрезвычайно милостива ко мне. Теперь не время рассказывать о всех подробностях свидания, скажу только, что я встретил её случайно, когда она садилась в шлюпку у Уайтхоллского дворца. Она пожелала, чтобы сэр Тренчард представил меня ей. На следующий день он возил меня в Кенсингтонский дворец, где я имел аудиенцию, во время которой она выказала большую благосклонность ко мне. Через два дня я был вторично принят в её прощальной аудиенции, и она была ещё милостивее, чем в первый раз.

— Всё это чрезвычайно радует меня, Вальтер, — сказала Беатриса. — Но я слишком предана королеве Марии Моденской, и ваша королева мало интересует меня.

— Послушайте, бросьте ваше предубеждение против неё. Я уверен, что вы привязались бы к ней и пожалели бы её.

— Пожалела бы её, Вальтер? — воскликнула Беатриса с изумлением.

— Да, пожалели бы, — продолжал Вальтер. — Она очень несчастна.

— Как, однако, я ошибалась! Я думала, что она недоступна никаким чувствам.

— Напротив, она горько жалеет о своём поступке относительно отца.

— Вы изумляете меня! Это примиряющая черта в её характере.

— Я надеюсь, что отец простит её, — заметил Вальтер.

— Очень может быть. Король Иаков так добр, что может простить её.

— Будем надеяться — сказал Вальтер. — Но позвольте задать вам один вопрос. Если бы она предложила вам быть её фрейлиной, приняли бы вы такое предложение?

— Нет, — решительно отвечала Беатриса. — У меня только одна государыня — Мария Моденская, и никакой другой я служить не буду. Я еду обратно в Сен-Жермен. Полковник едет со мною.

— Ему небезопасно оставаться здесь, — сказал Вальтер. — Полковник Паркер и доктор Бромфильд уже заключены в тюрьму. Скоро будут произведены большие аресты.

— Но Тильдеслею сильно не хочется расставаться с этим местечком, Вальтер. Ему всё кажется, что он уже не вернётся сюда, и он впал от этой мысли в меланхолию.

— Когда он попадёт в Сен-Жермен, он оправится. Может быть, ему придётся провести несколько лет за границею, а затем, я уверен, он вернётся.

— Вы поедете с нами, Вальтер?

— Не могу обещать вам этого сейчас. Может быть, полковник попросит меня остаться здесь некоторое время после его отъезда. Отец Джонсон позаботится о вашей безопасности, а я рано или поздно буду в Сен-Жермене.

Разговаривая, они незаметно подошли к самому дому. Здесь их встретили полковник и священник, узнавшие о приезде Вальтера и вернувшиеся с прогулки другим путём.

— Как я рад видеть вас опять! — воскликнул Полковник, сердечно здороваясь с Вальтером. — Я боялся, не случилось ли с вами какого-нибудь несчастья.

— Мы получили известие об аресте Паркера и Бромфильда, — сказал отец Джонсон, — и боялись, как бы и вы не попались вместе с ними.

— Нет, я счастливо избежал и ареста, и покушения на мою жизнь, — отвечал Вальтер. — Но мне не удалось положить конец замыслам Лента. Вы должны быть очень осторожны теперь, полковник. Многие из наших друзей в этой местности накануне ареста, в их список внесены и вы.

— Кажется, мне придётся бросить дом и бежать во Францию, — со вздохом сказал полковник. — Это для меня хуже смерти. Но я не вижу другого выхода.

— Я тоже, — сказал Вальтер. — Во что бы то ни стало вы должны избежать ареста.

Полковник совсем погрузился в печальные думы, и только прибытие конного гонца с письмом от полковника Тоунлея вывело его из глубокой задумчивости. Это письмо заставило его совершенно изменить свои планы. Он объявил, что вместо того, чтобы ехать во Францию, он отправится завтра же в Нортумберленд к сэру Фенвику, у которого и пробудет месяца два-три в полном уединении.

«Надеюсь, дорогие друзья мои, — писал Тоунлей, — что вы приедете ко мне. Сэр Фенвик будет рад видеть вас у себя, и вы можете оставаться здесь, сколько угодно. Приезжайте ко мне завтра утром. Вашу прекрасную Беатрису лучше будет оставить в Майерскофе. Там с отцом Джонсоном она будет в безопасности. Завтра к ней приедет мисс Стандиш, которая гостит здесь».

— О, если со мной будет миссис Стандиш, я не буду чувствовать себя одинокой, — воскликнула Беатриса.

— В таком случае я также могу остаться с вами и охранять вас, — сказал Вальтер. — Меня арестовать не могут, так как у меня охранный лист от королевы.

Полковник Тильдеслей был в восторге от такой перспективы, которая давала ему возможность отложить своё бегство во Францию. Он послал Тоунлею ответ, что непременно будет у него завтра утром и что Беатриса с нетерпением ждёт миссис Стандиш и других дам, если те пожелают её навестить.

На следующее утро полковник поднялся очень рано и отдал Горнби распоряжения, чтобы во время его отсутствия все в доме слушались мисс Тильдеслей.

— Исполню ваши приказания в точности, полковник, — отвечал дворецкий. — Надеюсь, что вы вернётесь к нам целы и невредимы.

После завтрака Тильдеслей простился нежно с Беатрисой и в сопровождении двух верховых, которые везли с собой багажные вьюки и были вооружены пистолетами, двинулся к Тоунлею, чтобы вместе с ним продолжать свой путь в поместье сэра Фенвика.

Подъехав к воротам, он бросил печальный взгляд на свой дом, не зная, суждено ли ему вернуться в него. Беатриса стояла у окна в верхнем этаже, в воротах неподвижно застыл верный Горнби. Вальтер поехал с полковником, желая проводить его несколько миль.

Полковник Тильдеслей был, впрочем, так расстроен, что дорогою едва мог поддерживать разговор со своим спутником.

На прощанье он стряхнул с себя задумчивость и, обращаясь к нему, сказал:

— Вы должны знать о том, какие распоряжения я сделал. Я боюсь, что в самом непродолжительном времени поместья лучших семей будут конфискованы. Я принял все меры, чтобы сохранить своё, но я не отдал его иезуитам, как мне советовали. Если со мною что-нибудь случится, оно достанется Беатрисе. Я оставляю ей весь дом со всеми принадлежностями. Она будет моей единственной наследницею.

— Я полагаю, что вы правильно поступили, — сказал Вальтер. — Но вы, конечно, избегнете всех опасностей и ещё долго-долго будете жить в своём старинном доме.

— Сильно сомневаюсь, — мрачно сказал полковник. — Я очень желал взять с собою к Фенвику и Беатрису, но она, кажется, не расположена туда ехать. Пожалуй, это лучше, что она осталась в Майерскофе. А теперь прощайте!

— Прощайте, полковник. Будем надеяться, что вы скоро вернётесь к нам.

С этими словами Вальтер круто повернул лошадь и дал ей шпоры. Когда он вернулся в Майерскоф, Горнби доложил ему, что с ним желает говорить отец Джонсон, который ждёт его в своей комнате.

К удивлению своему Вальтер застал священника в самом радостном настроении.

— Я получил хорошие вести, — сказал он. — Полковник Паркер и доктор Бромфильд уже не в Ньюгете.

— Это удивительное известие! — воскликнул Вальтер. — Впрочем, доктор Бромфильд горазд на всё, да и полковник Паркер ему не уступит. Очевидно, мы скоро увидим их здесь в Ланкашире.

— Они уже в Ланкашире, — продолжал священник, — и, по-видимому, недалеко от нас.

Заинтересованный этими словами, Вальтер вопросительно поглядел на собеседника.

— Они здесь?

Отец Джонсон встал с своего кресла и отворил потайную дверь. Оба беглеца вышли из своего убежища.

Вальтер горячо пожал им руки.

— Мог ли я думать, что снова увижусь с вами после того, как мы расстались в гостинице «Королева»? — сказал он. — Но как вам удалось вырваться из Ньюгетской тюрьмы? Верно, кто-нибудь из тюремщиков выпустил вас на волю?

— Это сделали пятьдесят гиней, — отвечал доктор Бромфильд.

— Из Лондона мы прямо направились в Майерскоф, — прибавил полковник Паркер. — Мы были уверены» что полковник Тильдеслей окажет нам радушный приём.

— Полковник только что уехал к сэру Фенвику, — сказал Вальтер.

— Я им уже об этом говорил, — заметил отец Джонсон. — Но это всё равно. В его отсутствие я могу от его имени предложить убежище нашим добрым друзьям.

В это время послышался стук в дверь. В комнату вошёл Горнби и доложил, что мисс Тильдеслей будет очень рада видеть гостей и что прибыла миссис Стандиш в сопровождении мистера Роджера Дикконсона.

— Очень рад, очень рад, — заговорил доктор. — Дикконсон мой старый приятель. Он главный винт всего заговора.

— Не очень-то радуйтесь, — заметил полковник Паркер. — У него, кажется, есть что-то на уме.

Полковник Паркер и доктор Бромфильд были встречены Беатрисой очень сердечно. С миссис Стандиш и её спутником оба были уже знакомы.

Несмотря на свои немолодые годы, миссис Стандиш была замечательно красива. Она держала себя со всеми любезно, но в высшей степени сухо.

Роджеру Дикконсону было лет сорок. Наружность его ничем не обращала на себя внимания. Несмотря на простоту, с которой он держал себя, видно было, что он хорошо воспитан и наделён острой проницательностью. Как и его старший брат, Вильям Дикконсон, он был ярым якобитом и участвовал во всех заговорах, имевших целью вернуть корону Иакову.

При тогдашнем положении вещей он чрезвычайно беспокоился за брата, которому угрожал арест. В Майерскоф он приехал для того, чтобы посоветоваться с капитаном Кросби. Он был, видимо, очень рад, что застал здесь двух соратников, которые также могли дать ему полезный совет.

Маленькое общество якобитов уселось около широкого окна и принялось обсуждать положение дел.

— У меня есть план, — быстро заговорил Дикконсон, — который я хотел бы предложить вашему вниманию прежде, чем приводить его в исполнение. Я узнал от сыщика, некоего Джона Таффа, — вы, вероятно, о нём уже слышали, — что в случае, если наши друзья будут арестованы и преданы суду, главным свидетелем против них будет этот вероломный негодяй Лент.

— Для этой цели он и был нанят Аароном Смитом, — заметил Вальтер. — Но продолжайте, пожалуйста.

— Я узнал от Таффа, что Лент не знает в лицо многих, кому грозит арест. Ему известны только Тильдеслей и Тоунлей, которые теперь спаслись бегством. Других он никогда не видел.

— А видел он вашего брата Вильяма? — спросил Дикконсона Вальтер.

— Нет. Точно так же он никогда не видал и меня, — отвечал Роджер. — Он не знает в лицо и других наших друзей, которым предстоит попасть под суд.

— А между тем Лент будет свидетелем против них! — воскликнул доктор Бромфильд.

— Он, впрочем, уверяет, что на суде он покажет всю правду, — продолжал Роджер. — Этот негодяй теперь в Манчестере, где живёт в гостинице «Бычья Голова» под именем Никласа Ричби. Здесь он старается найти себе кого-нибудь, кто мог бы показать ему намеченные им жертвы. Я выдал себя за шпиона и имею к нему рекомендательное письмо от Таффа, который поможет мне осуществить мой замысел. Я явлюсь к нему переодетым, под ложным именем, и, конечно, если только представится малейшая возможность, проведу его.

— Вы хотите указать ему совершенно других лиц? — спросил полковник Паркер.

— Именно, — отвечал Роджер. — Я хочу внушить ему, что, например, сэр Вильям Джерард есть Роуланд Станлей и так далее.

— Вы предполагаете ввести его к ним в дом? — спросил Бромфильд.

— Нет. Их всех под каким-нибудь предлогом привезёт в Манчестер мой брат, — отвечал Дикконсон.

— Это, конечно, потребует меньше, времени и хлопот, да и успех будет вернее, — заметил Вальтер. — Когда вы отправляетесь в Манчестер?

— Думаю ехать как можно скорее. Я захватил с собою нужный для переодевания костюм. Могу я попросить у вас лошадь?

— Конечно, — отвечал Вальтер. — Полковник Тильдеслей дал бы вам её с удовольствием. То же самое я решаюсь сделать за него.

— В таком случае нечего откладывать дело, — сказал Роджер. — Нужно только проститься с дамами.

Вальтер повёл его к Беатрисе, беседовавшей со своей гостьей, и объяснил ей вкратце причину столь внезапного отъезда Дикконсона.

Узнав о задуманной хитрости, обе дамы весело рассмеялись и пожелали Дикконсону полного успеха.

— Если вы проведёте этого Лента, то заслужите горячую благодарность всей нашей партии, — сказала Беатриса. — Вы накажете этого негодяя и освободите многих от угрожающей опасности.

Вальтер позвал Горнби и приказал ему отнести в комнату Дикконсона чемодан, который тот привёз с собой. Через несколько минут оттуда вышел настоящий крестьянин весьма почтенного вида. Шляпа, сапоги и весь костюм был как раз такой, какой носили местные крестьяне.

Не откладывая дела, переодетый Дикконсон вскочил на сильную лошадь, приготовленную ему по распоряжению Вальтера, и под именем Питера Кромптона пустился в Манчестер.

Вскоре уехала и миссис Стандиш, обещая Беатрисе не забывать её и время от времени навещать опустевший Майерскоф.

На другой день к вечеру Роджер Дикконсон был уже в Манчестере. Он направился прямо в гостиницу «Бычья Голова».

Войдя в общий зал, Дикконсон как раз застал там Лента, который сидел один. Перед ним стояла бутылка хересу.

Подойдя к столу, Роджер отвесил поклон и, подавая письмо, сказал:

— От мистера Таффа, сэр.

— Вас зовут Питер Кромптон? — спросил Лент, пробе жав письмо.

— Так точно, сэр. Я ланкаширский уроженец и знаю в лицо всех якобитов здешней округи и могу указать вам их.

— Вот это мне и нужно. Мистер Тафф пишет, что на вас вполне можно положиться и что вы можете быть мне очень полезны. Сколько вы желаете получить за ваши услуги?

— Что вы думаете о двух гинеях в день, сэр?

— Две гинеи! Дорогонько! — вскричал Лент. — Но я не буду с вами торговаться. Но зато я потребую от вас особого внимания к моим приказаниям.

— Вы вполне можете рассчитывать на меня, сэр.

— В таком случае по рукам, Питер, — сказал Лент покровительственным тоном. — Садитесь и выпейте стаканчик вина.

— Рад стараться, — отвечал мнимый Питер, осушая налитый ему стакан.

— Надеюсь, мистер Тафф передал вам, кого именно я желаю видеть? — спросил Лент.

— Несколько имён он мне назвал: лорда Молинэ, сэра Вильяма Джерарда, сэра Роуланда Станлея, сэра Клифтона — всё это заведомые якобиты.

— Отлично. Я именно желаю видеть только якобитов, — заметил Лент.

— Я хотел вас спросить, мистер Ричби, не якобит ли вы сами. Но вижу, что нет.

— Вы правы.

— Тогда вы, как и мистер Тафф, шпион, как они вас называют?

— Вроде этого, — сухо отвечал Лент. — Скажите-ка лучше, не приходилось ли вам встречать некоего Дикконсона из Райтингтона?

— Я знаю его близко, — отвечал мнимый Питер. — Я часто имел с ним дела и могу устроить так, что вы его увидите, если желаете.

— Великолепно! — вскричал Лент.

— А Бартоломей Уольмсей из Денкергальфа вас не интересует, сэр? — спросил Роджер.

— Напротив, очень интересует. Его-то именно я особенно хочу видеть.

— В таком случае будьте вполне спокойны.

— Мне бы не хотелось терять времени, — сказал Лент. — Мы отправимся на разведку завтра же.

— С кого мы начнём?

— С лорда Молинэ.

— Ну, нам не придётся ходить далеко, чтобы видеть этого лорда, — заметил мнимый Питер.

— Как так?

— Да он будет здесь, вот в этой самой комнате, — отвечал Роджер.

— Вы уверены в том, что говорите? — недоверчиво спросил Лент.

— Вполне уверен. Я получил секретное извещение, что завтра в этом доме готовится съезд якобитов. Несомненно, все лица, которых вы желаете видеть, будут на нём.

— Эх, дай-то Бог! — воскликнул Лент. — Это меня избавило бы от напрасной траты времени и денег.

Но почему же вы не сказали этого сразу, глупый вы малый? Впрочем, не бойтесь: я не нарушу своего договора с вами, и вы получите свои две гинеи в день.

— По-видимому, съезд не будет отложен, — сказал Роджер. — Это мы узнаем окончательно завтра утром и сообразно с этим и будем действовать.

Тут в залу вошло несколько новых посетителей. Роджер встал и, пожелав Ленту спокойной ночи, вышел из гостиницы. Подумав немного, он направился к церкви Коллегиатов, как назывался в те времена городской собор.

Здесь на церковном дворе Роджера поджидал его брат Вильям, который сообщил ему, что он посвятил уже в заговор всех заинтересованных лиц и что заговорщики обещали завтра съехаться в Манчестер и действовать так, как он их научил. Эта новость обрадовала Роджера, и он стал надеяться, что его затея увенчается полным успехом.

Условившись с братом, он вернулся в гостиницу и, плотно позавтракав на другой день с Лентом, объявил, что предполагавшийся съезд якобитов состоится непременно.

Пока они сидели и разговаривали друг с другом, в гостиницу вошёл мужчина средних лет, в красивом дорожном костюме, в высоких сапогах и треугольной, с загнутыми краями шляпе, вышитой серебром.

— Это один из них? — тихо спросил Лент, поражённый его красивой наружностью.

— Это Бартоломей Уольмслей из Денкергальфа, — отвечал Роджер.

— Именно таким я и представлял его себе, — заметил предатель.

На самом же деле то был лорд Молинэ.

Чтобы окончательно сбить Лента с толку, мнимый Питер при входе незнакомца поднялся и отвесил ему почтительный поклон.

— А я не знал, что вы вернулись из Франции, мистер Уольмслей, — прибавил он.

— Я вернулся в Денкергальф уж более недели тому назад, — отвечал тот.

— Это мы запомним, — сказал Лент. — А это кто такой? — спросил он, увидя ещё одного якобита.

— Лорд Молинэ.

— Ну, его милость не отличается внушительной наружностью и смахивает на обыкновенного горожанина, — заметил Лент.

Он продолжал ещё всматриваться в мнимого лорда Молинэ, когда появился третий якобит, высокий, красивый мужчина в богатом костюме.

— Я, кажется, догадываюсь, кто это, — заметил Лент.

— Кто же это, по вашему мнению?

— Сэр Вильям Джерард.

— Верно, — сказал Роджер, едва удерживаясь от смеха.

То был сэр Роуланд Станлей.

— А вот этот, несомненно, сэр Роуланд Станлей, — продолжал Лент, подмигивая на вновь прибывшего посетителя.

— Верно. Вы очень быстро соображаете, сэр. Только не спутайте лиц.

— Я никогда не забываю лицо, которое однажды видел, — отвечал Лент. — Это кто такие?

— Первый — сэр Томас Клифтон, а тот, который идёт за ним — мистер Вильям Диккенсон.

— Этот Клифтон удивительно похож да вас, Питер, — заметил Лент. — Можно подумать, что это ваш брат.

— Это мне очень приятно слышать, сэр, — громко сказал мнимый Питер. — Вот идут ещё двое, — продолжал он. — Тот, который постарше, Филипп Лантон. Помоложе — Блонделл из Кросби.

— Мне всегда казалось почему-то, что Блонделл — молодой человек, — заметил шпион. — Ему, по-видимому, не больше лет тридцати. Это я отмечу в своей книжке.

Мало-помалу все нужные Ленту лица собрались. Усевшись посредине комнаты, они сделали вид, что о чём-то совещаются. Лент чувствовал, что вот-вот его вышвырнут отсюда вон и, желая предупредить такой случай, готовился уже исчезнуть из зала, как вдруг дверь широко отворилась и хозяин ввёл нового незнакомца — сильного мужчину в малиновом камзоле, расшитом золотом, которого он называл мистером Траффордом.

Якобиты заволновались при его появлении.

— Извините меня, господа, что я помешал вам, — сказал Траффорд, снимая шляпу. — Я узнал, что вы здесь и приехал пригласить вас к себе в Траффорд, где я рад буду вас видеть.

— Что ж господа, едем, — сказал тот, которого Питер выдал за лорда Молинэ. — Нам здесь больше делать нечего.

— Конечно, — раздалось несколько голосов.

— В таком случае прошу вас следовать за мною, — сказал Траффорд.

И якобиты разом вышли из комнаты, оставив Лента в полном недоумении.

— Что это значит? — спросил он Роджера.

— Не могу понять сам, — отвечал тот. — Очевидно, собрание состоится у Траффорда в более интимной обстановке. Счастье, что они прежде всего заглянули сюда.

— Траффорд якобист и папист, но он не замешан в заговоре. Иначе мы могли бы их всех арестовать у него.

— Не советую вам этого делать. Если вы появитесь в доме Траффорда, то едва ли выйдете оттуда.

Между тем якобиты вышли во двор и, велев ожидавшим их слугам подавать лошадей, под предводительством лорда Молинэ, двинулись по направлению к Экклесу. Добравшись до этой деревеньки, славившейся в те времена своими пирогами, они сделали остановку.

— Я думаю, господа, что мы славно одурачили этого негодяя! — воскликнул лорд.

— По-видимому, нам это удаётся, — отвечал за всех Траффорд.

Поместье Траффорда, куда направлялась кавалькада, лежало среди прекрасного дубового леса, омываемого рекою Ирвелль. Дом был построен из чёрного и красного леса, как в те времена обыкновенно делалось в Ланкашире. Многие из этих домов впоследствии были срыты и уступили место новейшим зданиям, — такая участь постигла между прочим и дом Траффорда, — с которыми не было уже связано столько исторических воспоминаний.

Траффорды — один из древнейших римско-католических родов в Ланкашире — жили здесь ещё до появления Вильгельма-Завоевателя. В те времена, к которым относится наш рассказ, все представители этого рода крепко держали сторону короля Иакова и пламенно желали вернуть ему престол. Но, отличаясь спокойным темпераментом, они не принимали участия ни в каких заговорах и уклонялись от всяких поручений сверженного короля.

Однако Траффорда нельзя было назвать равнодушным к — делу Иакова. Когда его друзья-якобиты обратились к нему в трудную минуту, он без колебаний дал им приют, навлекши таким образом на себя возможность судебного преследования. Прежде, чем явиться, как было у словлено, в гостиницу «Бычья Голова» в Манчестере, все участники этой мистификации собрались у Траффорда, который не хотел уже отпустить своих гостей, когда те сделали своё дело, и настоятельно просил их переночевать у него.

Мистер Траффорд устроил для гостей отличный ужин. Настроение царило самое весёлое, и гости, сидя ещё за столом, чокались стаканами, как вдруг вбежали дворецкий и несколько человек слуг и с испугом доложили хозяину, что прибыл капитан Бридж с голландскими драгунами и требует, чтобы его немедленно впустили.

Капитана Бриджа и в этой местности знали так же хорошо, как и в окрестностях Престона, и потому его появление привело в ужас всё население Траффорда.

Что было делать? Следует ли сопротивляться? На этот вопрос все гости единогласно ответили отрицательно.

Дверь отворилась, и капитан Бридж, став у хозяйского конца стола так, чтобы ему видно было всех сидевших, сказал:

— Если бы мне не удалось застать вас всех вместе, господа, то я принуждён был бы ехать к каждому из вас отдельно: мне приказано вас арестовать. Мистер Лент предупредил меня, что я застану всех вас у Траффорда. Так оно и вышло. Можно, стало быть, исполнить свою обязанность, не теряя много времени.

Раздались гневные крики, и плохо пришлось бы Ленту, если бы он оказался тут.

— Итак, вы не отпускаете нас домой! — вскричало несколько голосов. — У нас есть спешные дела.

— Никак не могу позволить это, — отвечал Бридж. — Я обязан отправить вас всех отсюда прямо в Лондон. Шестеро из вас будут заключены в Тауэр — лорд Молинэ, сэр Вильям Джерард, сэр Роуланд Станлей, сэр Томас Клифтон, мистер Бартоломей Уольмсей и мистер Вильям Дикконсон. Остальные будут посажены в Ньюгетскую тюрьму.

— Мне очень грустно расставаться с моими друзьями, — сказал Траффорд. — Не позволите ли вы им, — продолжал он, обращаясь к капитану Бриджу, — по крайней мере, остаться у меня до завтра.

— С удовольствием бы исполнил ваше желание, мистер Траффорд, — отвечал Бридж; — но я подвергаюсь слишком большой ответственности.

— Вы могли бы поставить такую стражу, что никому и в голову не пришло бы бежать и вы были бы совершенно спокойны за ваших пленников.

— Нет, я должен строго исполнять свой долг.

— Вы и исполните, если отправитесь отсюда завтра утром; а тем временем отдохнут хорошенько и ваши люди.

— Пожалуй, я согласен, — сказал Бридж, — если только завтра утром все арестованные будут доставлены мне здравы и невредимы.

— Нет, за это я поручиться не могу, — возразил Траффорд. — Я могу дать вашим людям ужин, а затем пусть они сами стерегут арестованных, как будто бы дело происходило в гостинице.

— Что ж, это справедливо, — в раздумье сказал Бридж.

— В таком случае, будьте здесь, как дома.

Капитан Бридж, видимо, обнаруживал гораздо больше желания оставаться здесь, чем пускаться ночью в далёкий путь, суливший усталость и невзгоды.

Не дожидаясь дальнейших приглашений, он сел за стол между Уольмсеем и Дикконсоном. Оба они относились к нему самым внимательным образом и то и дело подливали ему вина.

Узнав, что отряд остаётся здесь на ночь, голландские драгуны направились в помещение для прислуги и здесь получили обильный ужин.

Распорядившись, чтобы люди были готовы к выступлению рано утром, капитан Бридж бросился на кушетку и заснул, как убитый. Когда он проснулся, солнце уже давно стояло на небе.

Он ещё протирал себе глаза, когда явился с встревоженным видом лейтенант Клеймон и спросил:

— Что нам теперь делать, капитан? Ведь все арестованные бежали.

— Как бежали? — с удивлением воскликнул Бридж.

— Бежали все. Ни одного не осталось.

— Они только задали мне лишнюю работу. Всё равно через неделю их всех доставлю в Тауэр и Ньюгет.

Способствовавший бегству друзей мистер Траффорд ждал, что капитан Бридж немедленно арестует его, как соучастника в государственном преступлении, но у того не оказалось необходимого для этого приказа. Бридж хотел выждать до завтрашнего дня. Осторожность такого шага не замедлила оправдаться.

Решив, наконец, действовать, Бридж горячо взялся за дело. На другой день почти все беглецы были словлены и отправлены в Лондон.

Прежде, чем тронуться из Лондона в обратный путь, капитан зашёл в канцелярию главного прокурора. Там ему, между прочим, сообщили, что в Манчестер выезжает особая комиссия, которая будет судить арестованных.

— Но прежде, чем начнётся суд, — сказал Аарон Смит, — я хотел бы заручиться ещё одним свидетелем. Боюсь, что показаний Лента будет недостаточно и они не произведут надлежащего действия. Есть один свидетель, который вполне отвечает моим планам. Ах, если бы мне заручиться его содействием.

— Кто же это? — спросил Бридж.

— Капитан Вальтер Кросби. Не знаете ли вы, где он теперь?

— Постараюсь разыскать, — с поклоном отвечал Бридж.

— А я уже вас за это поблагодарю, — продолжал прокурор.

— Отлично. Дайте мне приказ об его аресте, и я вам доставлю его через неделю.

— Получите, — произнёс Смит, заполняя бланк и вручая его капитану. — Исполнение этого приказа даст вам сотни две фунтов.

— Дело сделано, — воскликнул капитан Бридж. — Мне известно, что лицо, которое вам нужно, находится сейчас в Майерскофе.

— У полковника Тильдеслея?

— Да. Но арестовать его там очень трудно, так как дом хорошо охраняется.

— Это уж я предоставляю вам. Он, впрочем, нужен мне только как свидетель, и я вовсе не хочу, чтобы он оказался под судом. Захватите, его поскорее. С судом медлить нечего.

— Суд будет в Манчестере?

— Да.

— Хорошо ли вы обдумали этот шаг? Ведь в этом городе масса якобитов и папистов.

— Я знаю это, но есть особые причины, которые заставляют судить арестованных именно в этом городе.

— Иначе, конечно, вы предпочли бы Престон или Ланкастер.

— Подсудимые, несомненно, будут признаны виновными. Их ждёт смертная казнь. Имущество их будет конфисковано, и мы получим хорошую долю.

— Да, эти якобиты дают нам хороший доход, — сказал со смехом Бридж.

— Следует отдать им справедливость, — рассмеялся и Аарон Смит, — всё это народ богатый. Не буду вас больше задерживать, капитан Бридж. Месяца не пройдёт, как мы с вами увидимся в Манчестере. А тем временем вы заручитесь Вальтером Кросби.

— Обделаю это дело безотлагательно, — отвечал капитан, прощаясь.

Прогостив в Майерскофе около недели, полковник Паркер и доктор Бромфильд двинулись в Сен-Жермен. Хотелось им взять с собою и Вальтера, но тот не решился оставить Беатрису без всякой защиты.

Никто, кроме самых близких лиц, не знал, что полковник Тильдеслей покинул свой дом и живёт у сэра Фенвика.

Не будь сознания опасности, которая ежеминутно грозила и ему, и его друзьям, Вальтер чувствовал бы себя превосходно. Каждый день он несколько часов наслаждался обществом Беатрисы, всё более и более убеждаясь, что она питает к нему горячую привязанность. Со времени смерти её отца в ней произошла большая перемена. Она уже не смеялась больше, стала очень сдержанной и большую часть времени проводила за чтением книг религиозного содержания. Даже отец Джонсон удивлялся её ревностности и советовал ей быть снисходительнее к себе, но она не слушала его советов.

— Мои дни, — говорила она, — кончатся, по всей вероятности, в монастыре. Там я буду счастливее, чем в миру. Блестящие видения, которые когда-то меня ослепляли, теперь исчезли и, очевидно, не вернутся более. У меня нет больше влечения к светским удовольствиям, к которым меня прежде так тянуло. Я с ужасом думаю теперь о том, что мне придётся опять окунуться в шумный свет.

Священник поглядел на неё с состраданием.

— Я рад, что вы хотите вести благочестивый образ жизни, дочь моя, — сказал он. — Но вы не должны отказываться от исполнения светских обязанностей, лежащих на вас. Мне было бы прискорбно, если бы вы удалились в монастырь. Вы ещё так молоды и впереди вас ждёт столько удовольствий!

— Когда-то мне самой так казалось, — перебила его Беатриса, — но теперь всё это изменилось.

— Это не долго будет продолжаться, и прежние чувства возьмут верх.

— Не думаю, отец мой. Моё отвращение к миру всё увеличивается.

— Какое несчастье будет для Вальтера Кросби, если вы уйдёте в монастырь!

— Но при теперешнем моём настроении я не думаю о браке с ним.

— Не следует принимать быстрых решений и делать несчастным того, кто вас любит так преданно.

— Нет, моим женихом будет тот, перед которым всё земное — прах. Вот вам моё решение.

Беатриса произнесла эти слова как-то особенно твёрдо и торжественно, и священник понял, что она действительно готова выполнить своё намерение.

— В таком случае, — произнёс он, — мне нужно будет поговорить с Вальтером.

— Прошу вас об этом. Передайте ему всё, что я вам сказала. Тогда он будет смотреть на меня, как на сестру. Или лучше, пошлите его в церковь: я буду его там ждать.

Отец Джонсон отправился за Вальтером, а Беатриса пошла в церковь и стала горячо молиться перед изображением св. Девы. Скоро послышались торопливые шаги Вальтера. Она поднялась. Выражение её лица было печально, но твёрдо.

— Беатриса! Беатриса! Неужели то, что я сейчас слышал, — правда? — воскликнул Вальтер в отчаянии.

— Правда, Вальтер, — отвечала она тихо. — Я не могу быть вашей женой. Я решилась посвятить себя Богу и хочу порвать все свои связи с землёю.

— Но как же королева Мария Моденская, которую вы так любите?

— Я уверена, что она одобрит моё решение.

— Может быть, вы отложите исполнение вашего желания до тех пор, пока не повидаетесь с ней? — спросил Вальтер, хватаясь за последнюю надежду.

— Позвольте и мне присоединиться к этому, — сказал незаметно вошедший священник. — Позвольте мне как можно скорее отвезти вас в Сен-Жермен.

— Я согласна, — отвечала Беатриса, — но с тем условием, чтобы об этом не говорить до того момента, когда мы будем у королевы.

— Хорошо, — согласился Вальтер. — А теперь постараемся собраться в дорогу поскорее.

Приготовления не потребовали много времени: они должны были ехать верхом и потому могли взять с собою лишь самое необходимое.

Отправляясь к Фенвику, полковник Тильдеслей оставил Беатрисе значительную сумму, которая теперь перешла в распоряжение отца Джонсона, заведывавшего путевыми расходами.

Беатриса написала полковнику длинное письмо, в котором сообщала, что она едет в Сен-Жермен, и советовала ему безотлагательно отправляться туда же. Письмо это Горнби вызвался немедленно доставить по назначению.

На другой день из ворот майерскофского парка выехала маленькая кавалькада, и дом, оставленный на попечение Горнби, опустел.

Вечером Беатриса и её спутники были уже в Иоррингтоне и, переночевав здесь, рано утром двинулись дальше, стараясь по возможности не утомляться.

Так ехали путники почти неделю без всяких приключений. На седьмой день они сели на небольшой корабль, который перевёз их из Ньюгавена в Диепп, откуда можно было уже с полной безопасностью добраться до Сен-Жермена.

Но вернёмся к Майерскофу.

Приняв на своё попечение целый дом, Горнби чувствовал, что он взял на себя огромную ответственность. Но он знал, как нужно действовать. Наняв несколько шпионов, он разослал их в разные концы и щедро платил за всякое сообщение, которое оказывалось ему полезным. Через них он узнал, что капитан Бридж, доставив арестованных якобитов в ньюгетскую тюрьму, возвратился обратно и находится теперь в Ланкастере. Было очень вероятно, что этот энергичный офицер заглянет и в Майерскоф, и Горнби приготовлялся встретить его как следует. Все его люди были вооружены и приготовились отразить нападение.

Опасения Горнби не замедлили оправдаться, и дня через два после своего прибытия в Ланкашир капитан Бридж со своими голландскими драгунами уже стоял перед воротами майерскофского парка.

Мост, ведущий к дому, был поднят, и всё указывало на то, что обитатели Майерскофа намерены защищаться.

Увидав Горнби на другой стороне рва, капитан закричал:

— Спустите немедленно мост. Я имею приказ арестовать Вальтера Кросби.

— Капитана Кросби нет в Англии, — отвечал дворецкий. — Уже более недели, как он уехал во Францию.

— Я имею основания думать, что он здесь, и намерен обыскать дом.

— В таком случае подъезжайте сюда, — возразил Горнби. — Вы уже меня знаете и потому можете быть уверены, что я задам вам жаркую встречу.

— Вы не осмелитесь противодействовать этому приказу! — вскричал Бридж, предъявляя бумагу.

— А вот увидим! Эй, вы, — закричал Горнби своим людям. — Стреляйте в первого, кто вздумает сюда пробраться.

— Вы не смеете так поступать со мною! — в гневе вскричал капитан. — В последний раз говорю вам: опустите мост!

— Попробуйте сами! — отвечал Горнби.

Осмотревшись кругом, капитан Бридж заметил вдали отряд, почти вдвое превышавший его силы и мчавшийся на рысях к Майерскофу. Он ещё не успел разобрать, были ли то враги, или подкрепление, как Горнби и его люди подняли громкий крик. Бридж немедленно повернул назад и стал отступать, не задерживаемый прибывшим отрядом. Отряд этот, подоспевший как раз вовремя, был послан, как оказалось впоследствии, сэром Фенвиком. Разумеется, подъёмный мост был сейчас же спущен, и спасители были встречены с восторгом и криками радости.

В первых числах октября в Манчестер прибыла правительственная комиссия, которая должна была судить восемь якобитов, обвиняемых в государственной измене. Заседания её должны были открыться 20 числа.

Прежде, чем описывать этот замечательный процесс, который в своё время наделал большого шума и сильно повредил министерству, необходимо познакомить читателя с господствовавшим в городе настроением умов.

Манчестерцы смотрели на это дело, как на кровавый поход, задуманный правительством при помощи судей, чтобы погубить несчастных якобитов и конфисковать их имущество. Поэтому общие симпатии были на стороне обвиняемых.

Несмотря на то, что якобитов заточили в тюрьму и таким образом лишили их возможности действовать, тем не менее в Манчестере у них осталось немало друзей, которые напрягали все усилия, чтобы представить это дело публике в надлежащем свете. Для этого они заручились искусным пером Роберта Фергюсона, смелого публициста, напечатавшего открытое письмо к сэру Джону Тренчарду о злоупотреблениях властью, которые позволяют себе министры. Он доказывал, что суд составлен искусственно, путём давления и подкупа, жестоко нападал на главного прокурора и выводил на свет Божий гнусную личность Лента и других свидетелей обвинения.

Широко распространяемые и всюду читаемые памфлеты Фергюсона производили огромное впечатление по всей стране и привлекли к обвиняемым симпатии и вигов и тори, которые чувствовали, что совершается большая несправедливость, и надеялись, что правительству не удастся её осуществить. Разоблачения Фергюсона вызвали такую бурю негодования, что манчестерцы грозили побить камнями Аарона Смита и его вероломного свидетеля, если они вздумают явиться к ним в город. Они, несомненно, привели бы свою угрозу в исполнение, но главный прокурор был слишком осторожен и не так-то легко было захватить его.

Он приехал в город глубокой ночью, заранее уведомив о своём приезде, и вместе с своим свидетелем поселился в гостинице, где для них были уже приготовлены комнаты.

На другой день к дверям гостиницы был приставлен часовой, другой стоял во дворе. По этому нововведению все узнали, что Смит и его свидетель приехали. Возле гостиницы стала собираться возбуждённая толпа, слышались крики и ругательства по адресу приезжих. Хозяин гостиницы, Джо Типпинг, не знал, как от них и отделаться. Лент целый день сидел дома и выходил на прогулку, когда становилось совсем темно, направляясь обыкновенно к мосту через реку Ирвелль.

Во время одной из таких прогулок он и не заметил, что какие-то люди шли за ним следом от самой гостиницы, пока один из незнакомцев не окликнул его. Не успел он оглянуться, как преследователи окружили его со всех сторон. Бежать было невозможно.

— А, негодяй! — вскричал один из незнакомцев, хватая его. — Мы следили за тобою с того самого момента, как ты приехал в Манчестер. Наконец-то ты в наших руках!

— За кого вы меня принимаете, джентльмены? — храбро спросил Лент.

— Мы знаем, что ты не кто иной, как Лент, вероломный свидетель, купленный правительством. Мы не дадим тебе выступить с твоими лживыми показаниями против честных людей, которых собираются засудить на смерть.

— Я докажу только правду, — уверял Лент. — Каким же образом вы можете не дать мне выступить свидетелем?

— Повесим тебя вот на том фонаре, — сказал державший его незнакомец, указывая на фонарь, стоявший посредине моста.

— Неужели вы будете участвовать в этом убийстве? — жалобно спросил Лент остальных.

— Да, да, повесить его, негодяя! — раздалось несколько голосов.

Лент закричал, но ему моментально заткнули рот, накинули на шею петлю и потащили к фонарному столбу. На его счастье, к его преследователям присоединился какой-то молодой офицер.

— Что вы хотите сделать с этим человеком? — вскричал он.

— Повесить его, негодяя, — был ответ.

— Его, действительно, стоит повесить, — произнёс офицер. — Однако не советую вам делать этого; не навлекайте на себя кару закона, иначе вы только повредите своему делу. Отпустите его!

— Отпустить его? — закричали все с изумлением. — Мы охотились за ним целый день, а теперь отпустить его?

— Да, отпустить, — стоял на своём офицер. — Он не может повредить на суде нашим друзьям. А если вы его повесите, это, несомненно, послужит им во вред. Вот почему я и говорю вам опять: отпустите его.

— Приходится повиноваться вам, капитан, — заговорили кругом, — хотя нам не очень это приятно. Смотрите, как бы вам не пришлось раскаяться в вашем милосердии.

С этими словами они сняли с Лента верёвку и выпустили. Чтобы подбодрить его и придать ему живости, ему дали два-три хороших пинка, но Лент и без того пустился со всех ног по направлению к гостинице, давая себе клятву не выходить из-под её кровли всё время, пока ему придётся жить в Манчестере.

На другой день, поздно вечером, привезли в Манчестер обвиняемых. Их сопровождал капитан Бридж с своими драгунами, так как было опасение, что по дороге друзья арестованных сделают попытку отбить их. Но те, чувствуя, что приговор суда будет в их пользу, предупредили всех, что необходимо сохранять полное спокойствие.

Несмотря на поздний час, на улицах были толпы народа, которые приветствовали подсудимых криками, когда те медленно и с трудом ехали к месту суда. Толпа не ограничивалась лишь проявлением своего сочувствия: слышались и негодующие возгласы по адресу правительства. Голландских драгун встретили гиканьем, так что капитан Бридж, выведенный из себя сыпавшимися на него и на его солдат оскорблениями, пригрозил разогнать толпу силою, если она не прекратит своих оскорбительных выкриков. После этого народ стал держать себя спокойнее, и подсудимые двигались уже беспрепятственно. Поместили их в обширном доме, прилегавшем к зданию суда и нанятом нарочно для этого дела.

Суд, в котором должен был слушаться этот громкий процесс, занимал обширное здание без всяких скульптурных украшений, очень подходящее для этой цели. По другую сторону здания суда был нанят ещё дом для судей и судебных чиновников, которые ещё не приехали.

В соседних улицах было снято ещё несколько домов для членов совета его величества.

В ночь, когда прибыли подсудимые, большая толпа народа собралась на площади перед занятым ими домом и стояла здесь несколько часов. Эти демонстрации помешали якобитам видеться с их друзьями. Им сказали, что если ночь пройдёт спокойно и не произойдёт никаких столкновений, их друзья получат разрешение навестить их завтра утром.

На другой день прибыли четыре члена суда, назначенные правительством для разбирательства этого дела, и пять членов королевского совета. Их прибытие дало новый толчок возбуждению, которое всё сильнее и сильнее распространялось в городе.

Через друзей подсудимых публика была хорошо осведомлена о политических взглядах судей и отлично понимала, что они являются простыми орудиями в руках правительства.

Председатель этого совета Вильям Вильямс был очень способный, но беспринципный человек, вертевшийся, как флюгер по ветру. В царствование Карла II он был в оппозиции двору. Став баронетом при Иакове И, он теперь преследовал приверженцев этого короля и преследовал с поразительным усердием. Он не дожидался удобного случая напасть на сверженного короля и сам перешёл в наступление.

Остальные члены, подобно своему председателю, были на все руки за исключением сына Вильямса, который пока не имел ещё случая изменить своим убеждениям.

Не было ещё ни одного процесса, в котором публика относилась бы с большим презрением и к судьям, и к членам совета, и к обвинителю, и к свидетелям обвинения. Больше всего доставалось правительству, но ему было решительно всё равно, что думает публика о нём самом и его агентах, для него важно было только одно — добиться осуждения якобитов.

Наконец съехались в Манчестер все лица, которые должны были принять участие в этом процессе.

Хотя друзья и уверяли обвиняемых, что их, несомненно, оправдают, однако они чувствовали себя очень неспокойно, зная, что правительство сделало всё возможное для их осуждения.

Что касается судей и членов совета, то они чувствовали себя прекрасно и заказали себе в «Бычьей Голове» превосходный ужин, на который был приглашён и Аарон Смит. За обедом было выпито немало вина, причём прокурор не отставал от других.

Но Лента на обед не пригласили. Такое пренебрежение смертельно обидело эту важную и мстительную персону.

На другой день открылся суд.

Усевшись на своих местах, судьи представляли внушительное зрелище. Рядом с ними сидели ещё четыре лица: шериф, Аарон Смит, местный прокурор Белей, манчестерский секретарь Винтёр и, наконец, капитан Бридж.

Сзади них толпилось множество второстепенных чиновников, за которыми прятались, по приказанию Смита, свидетели обвинения — Лент, Уомбалль и Вильсон.

Несмотря на обширные размеры, зал суда был переполнен.

После мелких предварительных формальностей вошли присяжные, которых тут же привели к присяге. Все смотрели на них с любопытством. Всё это были члены лучших ланкаширских семейств, которые на этот раз охотно отказались бы от исполнения своей тяжёлой обязанности, если б только это было можно.

Приведя присяжных к присяге, председатель суда придал своему лицу строгое выражение и произнёс речь, в которой объяснил сущность предстоящего процесса. Присяжные, выслушав речь, поклонились. Первым обвинялся сэр Вильям Джерард.

— Введите подсудимого сэра Вильяма Джерарда, — распорядился председатель.

Подсудимый предстал перед судом. Винтёр прочёл обвинительный против него акт на английском и латинском языках, но сэр Джерард не признал себя виновным.

Один за другим были введены и остальные подсудимые, и ни один из них не признал себя виновным.

После этой процедуры председатель заявил, что заседание прерывается до утра следующего дня.

К концу первого заседания беспокойство стало заметно усиливаться. Все присутствовавшие почувствовали, что дело принимает весьма плохой оборот для подсудимых. Впрочем, Аарон Смит, для которого необходимо было добиться обвинительного вердикта, всё ещё сомневался, удастся ли его игра.

К шести часам утра, когда должно было начаться заседание суда, площадь была полна народом. В семь часов утра, когда судьи, члены совета и другие чины заняли свои места, в зале едва можно было пройти.

При появлении подсудимых в публике произошла сенсация. Все они держались с достоинством и по внешнему их виду нельзя было и предполагать, что здесь дело идёт о их жизни.

Когда присяжные заседатели заняли свои места, мистер Вильяме, сын сэра Вильямса, как младший член совета, первый произнёс речь, в которой доказывал, что обвиняемые старались изменнически свергнуть правительство, низложить короля и королеву и склоняли французского короля вторгнуться для этого в пределы Англии. С этой же целью они исполняли всякие поручения бывшего короля Иакова.

Первым свидетелем со стороны обвинения выступил Лент. Необыкновенной своею наглостью и развязностью, которую не мог сдержать даже Аарон Смит, он произвёл на публику самое отталкивающее впечатление. На нём был костюм, обращавший на себя общее внимание: малиновый вышитый камзол, парик с длинными кудрями и галстук из фламандских кружев. Вёл он себя в высшей степени нагло, и общее желание было — вышвырнуть его вон из зала заседания.

Несмотря, однако, на его развязность, вопрос, предложенный ему сэром Вильямсом, смутил его.

— Мистер Лент, знаете ли вы подсудимых?

— Очень хорошо, г-н председатель, — отвечал свидетель, выпрямляясь во весь свой рост. — Я всех их знаю.

— В таком случае, свидетель, потрудитесь указать, где тут сэр Роуланд Станлей? — спросил сэр Роуланд.

— Он сидит направо от вас, — отвечал Лент без колебаний.

В зале раздались смешки. Лент, видимо, сконфузился. Но председатель поспешил на помощь ему.

— Мистер Лент, возьмите булавку у пристава и дотроньтесь ею до головы сэра Роуланда.

Лент взял булавку и тронул сэра Томаса Клифтона.

Хихиканье превратилось в громкий смех, который председателю с трудом удалось прекратить.

Давая свои показания, Лент рассказал далее, как он ездил в Майерскоф, как он передал поручение короля Иакова полковнику Тильдеслею и другим, как он познакомился с подсудимыми, из которых Роуланду Станлею передал приказ сверженного короля о назначении его полковником конного полка, а лорду Молинэ — приказ быть губернатором Ливерпуля.

— Скажите, пожалуйста, сэр, — обратился к нему председатель, — в то время все подсудимые были вместе?

— Да, все вместе.

— Вы утверждаете, что были знакомы со мною раньше этого времени? — спросил сэр Роуланд Станлей.

— Нет, этого я не утверждаю, — отвечал Лент.

— Если я не ошибаюсь, — продолжал сэр Роуланд, — я получил приказ от человека, чрезвычайно похожего на вас, тот самый приказ, который и навлёк на меня опасность лишиться жизни и имущества?

— Я передал вам только письмо доктора Бромфильда, — возразил тот.

— Вы получили ответ, сэр Роуланд, — сказал председатель суда. — Вы можете предлагать вопросы, — прибавил он, обращаясь к остальным подсудимым, — но теперь не время входить в препирательства. Позвольте вас спросить, свидетель, знали ли вы в лицо подсудимых Клифтона и Станлея прежде, чем передали им это поручение?

— Нет, я никогда раньше их не видал.

— В таком случае, — продолжал председатель, — не следует придавать ошибке, сделанной свидетелем Лентом, такого значения, которое ей пытаются приписать подсудимые. Он только смешал имена двух подсудимых, которых он не знал хорошо в лицо.

— Подсудимые, которым я передал приказ, дали мне каждый за это по пять гиней, — заявил Лент. — Я могу передать некоторые подробности в доказательство того, что я говорю правду. Сэр Роуланд дал мне две гинеи золотом, остальные серебром. Все подсудимые, получив приказ, целовали его и затем, став на колени, пили за здоровье короля Иакова, королевы и принца Уэльского.

— Почему же вы, свидетель, не говорили об этих фактах раньше? — спросил Дикконсон.

— Я бы и не заговорил о них, если бы от меня не требовали того, чего я не мог исполнить.

— Потрудитесь объяснить, что вы этим хотите сказать, — обратился к Ленту председатель.

— Когда я был во Франции, ваша милость, там подготовляли убийство короля Вильгельма, и граф Мельфорд просил меня принять участие в этом покушении. Но по дороге в Англию я встретил одного картезианского монаха, который успел отклонить меня от этого намерения.

После Лента было допрошено ещё несколько свидетелей. Затем Дикконсон задал вопрос: все ли улики приведены против обвиняемых?

— Я должен спросить об этом у королевского совета, — отвечал председатель.

Встал сэр Вильяме.

— Мы не имеем надобности в дальнейших доказательствах преступления, — сказал он.

Начались защитительные речи.

— Ваша милость, — начал сэр Роуланд Станлей, обращаясь к председателю суда. — Мы не будем обращать внимание суда и присяжных на все несообразности возведённого на нас обвинения. Мы уверены, что вы сами сделаете это за нас. От нас с величайшей тщательностью скрывают подробности обвинения, но мы надеемся доказать и вам и присяжным, что здесь дело идёт о заговоре против нашей жизни, составленном жадными и нищими негодяями с целью овладеть нашим имуществом.

— Милостивые государи, — начал, в свою очередь, Дикконсон. — Мы имеем здесь дело с гнусной интригой, похожей на ту, которою палаты общин опутали Фуллера. Но дело Фуллера не было так плохо, как наше. Вспомним ещё и дело Витнея, который, чтобы спасти свою жизнь, обвинил лордов Лигфильда и Сольсбери в том, что они хотели убить короля. Но ложь Витнея раскрылась, и на следующий день он был повешен. Надеюсь, и нам удастся доказать, что возведённое на нас обвинение такого же сорта. Мы Докажем это свидетельскими показаниями.

За речами обвиняемых начался допрос свидетелей со стороны защиты. После их показаний был составлен письменный протокол. Мистер Тафф заявил, что теперь станет ясно для всех, что этот суд подстроен Аароном Смитом.

— Я называю его заговором Аарона Смита, — продолжал Тафф, — ибо он подстроил и подговорил свидетелей. Он нанял Лента и уверил лорда-майора, что он честный человек. Не кто иной, как Аарон Смит, грозил мне судебным преследованием, если я раскрою гнусные его замыслы. Я решился всеми зависящими от меня средствами спасти несчастных обвиняемых от гибели, но могущество Аарона Смита устрашало меня. Я не знал, на что решиться, пока ссора между Лентом и Вильсоном не натолкнула меня на мысль раскрыть их козни.

После прочтения показаний Таффа было допрошено ещё несколько свидетелей.

— Господа присяжные заседатели, — начал председатель. — В этом деле для нас есть риск совершить несправедливость, если мы поверим свидетелям короны, то эти люди, несомненно, являются главарями заговора, имевшего целью поднять восстание и призвать к нам французов. Но если мы допустим, что весь этот заговор есть только измышления Лента и рассчитан на то, чтобы воспользоваться имуществом подсудимых, как уверяют свидетели защиты, тогда вы должны оправдать их. Это дело, — продолжал он, после некоторого раздумья, — требует обсуждения, и потому мы сделаем перерыв на два часа. В это время вы успеете разобраться в показаниях, успеете оценить, насколько заслуживают доверия свидетели короны и подсудимых.

Старшина присяжных заявил, однако, что для них нет надобности обдумывать что-либо в этом деле. Не выходя из зала суда, они вынесли единогласно вердикт: «не виновны».

Раздались было радостные восклицания, но председатель быстро остановил публику.

— Джентльмены, — обратился он к обвиняемым, не скрывая своего неудовольствия, — вы видите, сколь милостиво и справедливо правительство, при котором вам приходится жить. Вы должны теперь убедиться, что оно одинаково бережёт жизнь католиков и протестантов. Подсудимые, вы свободны, но берегитесь отныне составлять заговоры против правительства и злоумышлять против него.

Подсудимые были немедленно освобождены. Когда они вышли из зала суда, друзья окружили их со всех сторон и с триумфом прошли по городу.

Невозможно описать, какое впечатление произвёл на толпу, ждавшую на улице, оправдательный приговор.

Поднялся неслыханный шум. Тысячи католиков ринулись к подсудимым, чтобы пожать им руки, но стража оттеснила их назад.

Быстро подъехали три открытых экипажа, запряжённые каждый четвёркой и заранее приготовленные Траффордом, который предвидел, что его друзья будут оправданы. Лакеи помогали героям дня подниматься в экипажи. Усердствовала и окружавшая их толпа.

В сопровождении дюжины своих единомышленников якобиты тихо ехали по главным улицам города. В окнах стояли дамы и махали платками, приветствуя оправданных.

Погода, словно нарочно, разгулялась: утром было пасмурно и облачно, но вечер настал прекрасный.

Общее настроение было радостное, довольное исходом судебного процесса; в нём видели торжество якобитов и поражение правительства.

Ни для кого не было тайной, что председатель употреблял все усилия, чтобы добиться обвинительного приговора.

Хотели было произвести лёгкую демонстрацию против Оранской династии, но дело, к счастью, до этого не дошло.

Проездив по городу около часа в сопровождении ликующей толпы, герои дня отправились к мистеру Траффорду, где их ожидали собравшиеся здесь друзья. При входе в зал их встретили их семьи — сюрприз, лучше которого нельзя было и придумать.

Мы не станем здесь описывать разыгравшейся трогательной сцены. То была встреча, которую редко приходится переживать в жизни.

Освободившись от объятий жён и детей, лорд Молинэ и другие были приветствованы лицами, которых они никак не ожидали здесь видеть: сэр Джон Фенвик и полковник Тильдеслей, которые, отправляясь в Сен-Жермен, нарочно сделали крюк и явились повидать своих друзей.

Пока происходили взаимные приветствия, дворецкий широко отворил двери и доложил, что ужин готов.

Никогда ещё ужин не проходил так весело. Присутствовавшие, казалось, хотели вознаградить своих друзей за все перенесённые ими страдания. Ни один из присутствовавших за ужином не уехал в эту ночь от гостеприимного Траффорда.

Пока оправданные обвиняемые с триумфом выходили из здания суда, прокурор и его свидетели подвергались большой опасности… Если бы Лент и его покровитель Аарон Смит попались в это время в руки толпы, они дорого поплатились бы за свои гнусные интриги. Но они решились выйти лишь много спустя после окончания заседания, да и то с большими предосторожностями.

Эти негодяи, несомненно, сильно повредили правительству и оказали, вопреки своему желанию, поддержку якобитам, которых они стремились погубить. Они выехали из города тайно ночью и сели в почтовую карету, которая направлялась в Стокпорт. За ними пустились в погоню два всадника, которые нагнали карету недалеко от этого города. Незнакомцы приказали спустить оконное стекло и произвели внутрь кареты два выстрела.

Лент был убит, Аарон Смит отделался испугом.

Виновники преступления остались не обнаруженными.

Через неделю после отъезда из Майерскофа Беатриса в сопровождении отца Джонсона и Вальтера Кросби прибыла в Сен-Жермен.

Во время пути священник прилагал все усилия, чтобы отговорить молодую девушку от поступления в монастырь, но она твёрдо стояла на своём. Вальтер счёл за лучшее не вступать с нею в спор, рассчитывая на помощь со стороны королевы.

В день их приезда король и королева были в Версале, откуда должны были вернуться не ранее следующего дня. Беатрисе отвели её прежнее помещение, которое королева приказала сохранить для неё.

Как красив показался ей замок после долгого отсутствия! Сможет ли она отказаться от мира, в котором всё ещё столько притягательной силы?

На другой день, помолившись усердно в церкви, Беатриса вышла на террасу, сопровождаемая своими друзьями.

Погода была великолепная, общество подобралось весёлое. Те, которые были знакомы с нею, были очень обрадованы её возвращением, хотя всем было известно, что она носит траур.

С террасы гуляющие сошли вниз в сад. Вскоре со стороны павильона Генриха IV показались королевские экипажи.

Королева уже знала о возвращении Беатрисы, и ей так хотелось видеть свою любимую фрейлину, что, отбросив в сторону всякий этикет, она вышла из экипажа и, взяв с собою двух фрейлин, быстро пошла пешком к Беатрисе.

— Как я рада видеть вас здесь, — сказала королева, заключая Беатрису в свои объятия. — Я начинала уже бояться, что вы не вернётесь. Принц каждый день спрашивал о вас, но я не могла ничего ему сказать: последнее время вы мне не писали. Полковник Паркер и доктор Бромфильд недавно приехали из Майерскофа, но писем от вас не привезли. Они только сообщили мне печальную новость, которая, надеюсь, окажется неверной, будто бы вы разочаровались в мирской жизни и собираетесь в монастырь.

— Я не разочаровалась в мирской жизни, ваше величество, — отвечала Беатриса, — а просто потеряла к ней вкус. Мне кажется, в монастырском уединении я буду счастливее.

— А капитан Кросби примирился с этим решением? — спросила королева, обернувшись к нему.

— Я был бы самым несчастным человеком, — воскликнул Вальтер, — если бы это намерение осуществилось. Я уповаю на помощь вашего величества и питаю надежду, что вам удастся удержать от этого мисс Беатрису.

— Я не могу удержать её от этого, — возразила королева, — но надеюсь, что Беатриса сама внемлет голосу благоразумия. У вас, в сущности, ведь нет никаких поводов бежать от мира, — обратилась она к Беатрисе.

— Я хотела сделать этот шаг, повинуясь внутреннему голосу, — оправдывалась Беатриса. — Если вы позволите мне переговорить с вами по этому поводу, то вы увидите, что я права. Мои чувства совершенно изменились.

— Грустно слышать это, — заметила королева. — Я готова вас выслушать, конечно, но заранее предупреждаю, что не согласна с вами. Я вовсе не желаю расставаться с вами.

— Я и не расстанусь с вами, государыня. Хотя я не буду всегда с вами, но зато всегда буду молиться за вас.

— Но не всегда же вы будете в таком настроении, дорогая Беатриса.

— Надеюсь, однако, что я всегда буду достойна уважения вашего величества.

— Нет, нужно будет поручить отцу Джонсону переговорить с вами, — сказала королева серьёзно.

— Я уже пытался вразумить её, всемилостивейшая государыня, — заметил священник, — но всё напрасно.

— Я приняла твёрдое решение, ваше величество, — заговорила Беатриса. — Чувствую, что в монастыре я буду счастливее.

— Вы ещё слишком молоды, чтобы говорить таким образом, — заметила королева. — Как бы вас ни влекло к иноческой жизни, вы, конечно, раскаетесь в сделанном шаге, и я считаю своим долгом удержать вас от него.

— Я чувствую, что его величество будет того же мнения, — сказал Вальтер.

— Да вот король сам идёт сюда, и мы сейчас его спросим, — сказала Мария.

Иаков, вышедший гулять на террасу, увидев Беатрису, спустился вниз с полковником Паркером и лордом Мельфордом. Едва поздоровавшись, он спросил её:

— Я слышал, что вы собираетесь в монастырь?

— Это правда, государь.

— Хорошо ли вы обдумали этот шаг, прежде чем его предпринять? — спросил король серьёзно. — Я лично того мнения, что монашеская жизнь — самая счастливая. Не следует, однако, принимать такое решение слишком поспешно и необдуманно.

— Моё решение хорошо обдумано, — ответила молодая девушка, — и я не могу его изменить!

— Я не могу одобрить этого шага, государь, — сказала королева. — У вас, — прибавила она, — такое блестящее будущее, вы, кажется, предназначены для того, чтобы разливать счастье вокруг себя, — и вы хотите оставить мир.

— Я, напротив, думаю, что Беатриса выбрала себе благую часть, — возразил король. — Я только сомневаюсь, хорошо ли она обдумала своё решение.

Вальтер бросился к его ногам.

— Государь, если я имею какое-нибудь право просить награды вашей за мою службу, то я прошу оказать мне теперь эту милость: не дайте совершиться такому жертвоприношению.

— Я охотно исполнил бы вашу просьбу, — растроганно сказал король. — Но я не могу вмешиваться в это дело.

В это время к Беатрисе подбежал маленький принц. Увидев её издали, он бросился к ней со всех ног. Но происшедшая в ней перемена поразила и его. Только теперь он заметил, что она в трауре.

Поцеловав её, мальчик посмотрел на неё тревожным взором и спросил:

— Не больны ли вы?

— Да, я была больна, принц. Я и теперь ещё не совсем поправилась.

— Ваш отец умер, как мне передавали?

— Это было большим горем для меня, принц. Я теперь хочу уйти в монастырь и там проведу остаток дней своих.

Мальчик посмотрел на неё с изумлением.

— Как! Вы станете монахиней? А как же вы выйдете замуж за капитана Кросби?

— Со мною в этом случае не считаются, принц, — заметил тот печально.

— Это очень жестоко! — воскликнул мальчик. — Разве вы его разлюбили?

— Нет, принц, я всегда буду любить его.

— Тогда почему же вы делаете его несчастным?

— Не думайте обо мне дурно, принц, — сказала Беатриса. — Вы, принц, умны не по летам и можете понять, что если б легко было восстановить душевное спокойствие, я давно бы это сделала. Но иногда теряешь его неожиданно.

— Я думаю так же, — сказал король, с интересом следивший за этим разговором. — Но будем продолжать нашу прогулку, — прибавил он, обращаясь к принцу.

— Я пойду с Беатрисой, — отвечал мальчик.

Королевская чета направилась в сад. Король, интересуясь, как идут дела в Ланкашире, задал Вальтеру несколько вопросов. Но тот выехал из Майерскофа ещё до начала манчестерского процесса и потому не мог ничего сообщить королю на этот счёт. Весть об этом пришла в Сен-Жермен лишь через неделю и вызвала здесь взрыв восторга.

В первый раз за последние годы король Иаков стал думать, что судьба складывается благоприятно для него, в первый раз воспрянул он духом.

Очевидно, якобитские чувства должны теперь крепнуть в Ланкашире, судя по тому удовлетворению, которое все испытывали, узнав, что шпион Лент убит.

Прибывшие в Сен-Жермен сэр Джон Фенвик, полковник Тильдеслей и Тоунлей были немедленно приняты королём. На аудиенции в числе других присутствовало на этот раз новое лицо — герцог Берик.

Герцог Берик, незаконный сын, прижитый Иаковом в бытность его герцогом Йоркским от некоей Арабеллы Черчиль, несмотря на свои двадцать четыре года, пользовался уже громкой военной славой и обещал стать одним из лучших полководцев того времени. Он сопровождал Иакова в Ирландию, принимал участие в битве при Бойне и присутствовал при разгроме французской эскадры соединёнными флотами Англии и Голландии.

Затем он служил в Голландии под начальством маршала Люксембурга, отличился в нескольких битвах и при Норвинде попал в плен.

Красивый, прекрасно сложённый герцог Берик имел очень воинственный вид. Его обращение было холодно, сухо и высокомерно. Сторонник строгой дисциплины, он никогда не вдавался в излишества, и его отец питал непоколебимую уверенность, что он никогда не ошибается.

В последнее время возник вопрос о новой экспедиции на север Англии, и король отправился вместе с герцогом Бериком в Версаль, чтобы обсудить дело вместе с Людовиком.

По обыкновению Людовик принял их любезно, но заметил:

— Я готов помогать вашему величеству, но мне так часто приходилось разочаровываться в ваших сторонниках, что на этот раз пусть они сперва покажут себя.

— Ваше величество совершенно правы, соблюдая осторожность, — сказал Берик, — и я не советую вам выступать, пока я сам не удостоверюсь, что наши друзья вполне готовы.

— Пусть они сами откроют поход, тогда и я окажу им поддержку.

— Я передам им обещание вашего величества.

— Хорошо, но если они и на этот раз пойдут назад, то от меня им ждать больше нечего, — прибавил Людовик.

На большом совете якобитов, состоявшемся в Сен-Жермене, полковник Тильдеслей упорно утверждал, что со времени манчестерского процесса надежды их партии окрепли и что восстание, если его поддержать, ни в коем случае не может окончиться неудачею.

— Я далеко не уверен в этом, полковник, — отвечал герцог Берик. — Ланкаширские якобиты всегда дают широкие обещания, но плохо исполняют их.

— По моему мнению, мы не достигнем ничего, — сказал Джордж Барклей, — пока не устраним узурпатора.

— Я очень рад, что этот взгляд начинает приобретать сторонников, — сказал сэр Джон Фенвик. — Я давно думал, что это самый правильный курс. Если устранить Вильгельма, всё остальное пойдёт, как по маслу.

При этих словах в комнату, где происходил совет, вошёл капитан Кросби. По его глазам видно было, что у него есть какая-то важная новость.

— Я имею передать вашему величеству новость, которая удивит и огорчит вас, — сказал он. — Ваша дочь Мария, королева английская, скончалась.

Все были поражены.

— Скончалась? — спросил Иаков. — Но я не слыхал, чтобы она была больна.

— Она скончалась после непродолжительной болезни, — отвечал Вальтер.

Это неожиданное известие произвело удручающее впечатление на присутствующих.

Несколько минут прошло в глубокой тишине. Наконец король прервал молчание.

— Да простит её Господь Бог! — сказал он. — Извините меня, господа, я сегодня немного устал. Дайте мне вашу руку, капитан, — прибавил он, обращаясь к Вальтеру.

Поддерживаемый им, Иаков направился в свою молельню и, став там на колени, горячо молился о дочери.

— Я могу сообщить вам, государь, некоторые подробности, которые могут принести вам утешение, — сказал Вальтер, когда Иаков поднялся. — Два месяца тому назад я виделся с вашей дочерью в Кенсингтонском дворце, и она сильно раскаивалась в своей неблагодарности по отношению к вам и высказывала величайшее желание добиться вашего прощения…

— Я уже простил её в своём сердце, — перебил его король. — Бог также простит её.

— Теперь ваше величество свободны от всяких родственных связей с принцем Оранским, — сказал сопровождавший Иакова отец Пётр. — Вы можете теперь видеть в нём то, что он на самом деле и есть — узурпатора. Я не сомневаюсь, что теперь вы отдадите приказание покончить с ним.

— Совесть ещё не позволяет мне этого.

В молельню вошла королева.

— Извините моё вторжение, — начала она. — Но я не могла не прийти сюда. Небесное мщение пало на голову этой чудовищной дочери. Я жалею её. Но теперь надо покончить и с её мужем.

— Для него у меня нет жалости, — строго сказал Иаков.

— Вашему величеству не следует теперь заступаться за него. Прикажите устранить его.

Король промолчал.

На другой день состоялось новое совещание заговорщиков. После долгих разговоров решено было, что несколько человек проберутся тайным образом в Лондон и приведут свой замысел в исполнение. В числе этих заговорщиков были между прочим знакомые уже нам сэр Джон Фенвик, полковник Паркер и капитан Чарнок.

Иаков весьма неохотно дал своё согласие на этот умысел и сделал это только по настоянию отца Петра.

Тильдеслей и Тоунлей решительно отказались принимать участие в этом деле.

Сэр Фенвик встретил препятствие для себя там, где и не ожидал. Вступилась леди Мария и стала отговаривать мужа от этого шага, уверяя, что заговор непременно будет открыт и заговорщики жестоко поплатятся. Но Фенвик стоял на своём.

— На всех наших вполне можно положиться. Никого нельзя заподозрить в шпионстве, — сказал он.

— Я подозреваю капитана Пендерграсса.

— Ты крайне несправедлива по отношению к нему. Спроси Вальтера Кросби, что он думает о нём. Подозреваете ли вы его в чём-нибудь? — спросил он капитана, который вошёл в павильон Генриха IV, где происходил этот разговор.

— И не думаю его подозревать! — воскликнул Вальтер, удивляясь неожиданности вопроса.

— Леди Мария считает, что он может нас выдать.

— У меня нет оснований подозревать его, — сказала леди Фенвик. — Но я почему-то не доверяю ему.

— Мне кажется, ваши подозрения неосновательны, — заметил Вальтер.

— Мне надоели эти постоянные заговоры, — раздражённо заметила леди Мария. — Боюсь, что они кончатся гибелью всех участников.

— Если бы этот план был приведён в исполнение с самого начала, тогда всё давным-давно было бы устроено, — произнёс Вальтер.

— Бог не благословит такое злое дело! — воскликнула леди Фенвик.

— Поговори с отцом Петром, — с неудовольствием промолвил её муж. — Он сумеет убедить тебя, что ты не права. А меня ты не переубедишь, моё решение принято.

— Вы также решились взяться за это дело? — спросила она Вальтера.

— Непременно.

— В таком случае не стоит и говорить с вами. Я поговорю с самим королём.

— Тебе совсем незачем вмешиваться в это дело. Королева решила, что узурпатор в любом случае должен поплатиться, и его величество не пожелает больше говорить об этом.

С первых же дней своего возвращения в Сен-Жермен Беатриса почти безотлучно была при королеве и маленьком принце, который успел искренне к ней привязаться. Она вставала очень рано и подолгу простаивала в церкви на молитве; эти благочестивые подвиги придавали ей измождённый и усталый вид.

Полковник Тильдеслей постоянно спорил с ней, но без всякого результата, и начинал даже тревожиться за её здоровье. Придворные дамы не могли прийти в себя от изумления, как могла Беатриса перемениться до такой степени.

Однажды в замок приехала мадам де Ментенон в сопровождении Людовика. Королева поспешила поделиться с нею новостью и объявила, что Беатриса собирается в монастырь. Мадам де Ментенон выразила желание лично переговорить с молодой девушкой. Послали за Беатрисой, которая не замедлила явиться.

— Бедная девушка! Она уже и теперь стала монахиней! — сказала мадам де Ментенон, взглянув на Беатрису. — Но, может быть, в монастыре она, действительно, будет счастливее. Впрочем, она, кажется, помолвлена с капитаном Кросби, который спас короля?

— Да, бедный капитан в отчаянии, — отвечала королева.

Приблизившись к мадам де Ментенон, Беатриса сделала глубокий реверанс версальской гостье.

— Её величество передали мне, — начала мадам де Ментенон, — что вы собираетесь в монастырь. Едва ли вы могли уже так устать от мира, и я думаю, что вы потом будете глубоко раскаиваться.

— Я не устала от мира, — возразила Беатриса, — я только хочу бежать от его искушений.

— Это хорошо. Но, когда вы войдёте в монастырские стены, вам придётся предаться исключительно Богу. Надеюсь, что ваше решение не есть результат ссоры с капитаном Кросби?

— Мы не ссорились с капитаном. Это единственная связь с миром, которая у меня ещё осталась.

— Но легко ли вам будет разорвать эту связь?

— Надеюсь на помощь Господа Бога.

— Я вам советую месяца на два поселиться в Сен-Сире, — сказала мадам де Ментенон. — Вы вступите там под начало настоятельницы, и, если через два месяца ваши чувства не переменятся, вы можете вступить в монастырь. Я переговорю о вас с мадам Сен-Жеран.

— Благодарю вас от всего сердца за ваше ко мне внимание, — сказала Беатриса, делая реверанс.

— Вы думаете, пребывание в Сен-Сире отклонит её от её намерений? — спросила королева, когда Беатриса удалилась.

— По всей вероятности, — отвечала мадам де Ментенон. — Тут она воочию увидит, что такое монашеская жизнь.

— Следовательно, для капитана Кросби есть ещё надежда. Надо будет сказать ему.

Отправляясь в Лондон, Вальтер Кросби не мог не проститься с Беатрисой. На этот раз она согласилась принять его.

— Вас напрасно отговаривать от вашего безумного намерения. Мне теперь дело представляется совершенно иначе, чем прежде. Я считаю его великим преступлением и желала бы, чтобы оно не удалось. А если оно удастся, то вы всю жизнь будете чувствовать угрызения совести. Можно убить принца Оранского в битве или при самозащите, но напасть на него из-за угла — недостойно порядочного человека, и я уверена, что вы откажетесь от этого намерения.

— Я уже так далеко зашёл по этому пути, что отступать мне нельзя, — смущённо отвечал Вальтер.

— Никогда не поздно отказаться от дурного дела. Предоставьте это дело судьбе: она лучший судья. Она не позволит принцу Вильгельму погибнуть, и ваша рука не поднимется против него. Не берите себе на душу такого греха, Вальтер. Оставьте это намерение, от которого я теперь прихожу в ужас. Я готова была бы донести на вас, если бы только могла.

— Не ожидал я этого от вас, — мрачно промолвил Вальтер. — Но ваш ум, очевидно, подавлен печалью. Вы, очевидно, забываете, что Вильгельм Оранский — злейший враг нашей религии, что он сделал всё, что мог, для того, чтобы погубить всех, кто исповедует римскую веру. Такого врага следует уничтожить. Если такова воля Божия, он и будет уничтожен. Он принёс столько зла нашей стране, что его мало присудить к двенадцати казням. И каждый раз я готов был бы выступить его палачом.

— Мне больно слышать это. Вы говорите так по ложно понимаемому чувству долга.

— Бог покарал королеву Марию, восставшую против отца, — возбуждённо продолжал Вальтер. — Она умерла, и брак её остался бездетен. Пройдёт ещё немного, и я уверен, что не станет и самого Вильгельма.

— Итак, вы решились не считаться с тем, что я говорю, Вальтер? — спросила Беатриса.

— Не вижу причин щадить мятежного принца. Напротив, всё говорит за то, что его нужно убить.

— Вы поплатитесь сами за его смерть, — печально сказала молодая девушка.

— Пусть будет так. Я приготовился ко всяким ударам судьбы. А теперь прощайте, Беатриса. Не думал я, что наше прощание выйдет таким скорбным. Но дайте мне возможность надеяться, что я увижу вас ещё раз.

— Не обещаю вам, Вальтер. Будущее так смутно, что я боюсь и заглядывать в него. Возможно, что когда вы вернётесь в Сен-Жермен, я уже буду там, откуда нет возврата.

От этих слов сердце его мучительно сжалось, но он мужественно поборол своё волнение.

— Итак, нам нужно теперь проститься? — спросил он, пристально смотря ей в лицо.

— Да, это лучше будет. Никто из нас не хочет измениться. Ваше решение принято, моё также. Прощайте.

Схватив её руку, Вальтер осыпал её поцелуями.

Простившись с королём, королевой и принцем, капитан Кросби вместе с сэром Джоном Фенвиком в лёгкой коляске выехал в Кале.

Спустя неделю после их отъезда в старинной гостинице «Королевская Голова», в самой большой комнате, где давались обеды и угощения, состоялось многолюдное собрание якобитов.

В то время Лондон кишел якобитскими клубами, которые открыто собирались в лучших гостиницах Сити и Вестминстера и на южной стороне Темзы. Очевидно, готовилось важное событие.

Собрание, о котором мы говорим, отличалось гораздо более опасным характером, чем обычные скопища якобитов. На нём присутствовали выдающиеся члены всех якобитских партий. Все, получившие приглашение на это собрание, должны были явиться в гостиницу в назначенное время вооружёнными, на случай нечаянного нападения. Когда все собрались, комната получила совершенно необычный вид. Но присутствовали здесь только одни дворяне, среди которых было и несколько титулованных лиц.

Были приняты все меры предосторожности, чтобы сюда не проник какой-нибудь шпион, а если бы он и проник, то никогда не рассказал бы о том, что он здесь видел и слышал.

В передней гостиницы стоял отец Джонсон, приводивший каждого входившего к присяге на верность королю Иакову. Затем каждый участник собрания вписывал своё имя в особую книгу и только тогда входил в большую комнату.

Здесь стояла дюжина солдат гвардии короля Иакова, привезённых из Сен-Жермена полковником сэром Барклеем. То были молодцы на подбор, на которых вполне можно было положиться. На лицах всех присутствовавших лежал отпечаток какой-то решимости, словно все сознавали необходимость во что бы то ни стало исполнить то, ради чего они собрались сюда.

То были заговорщики, но заговорщики не из простого народа. Все они были верными сынами римско-католической церкви и принадлежали к семьям, которые давно подвергались преследованиям, и решились теперь освободиться от них.

Впрочем, они собрались сюда не для того, чтобы вспоминать причинённые им несправедливости. Целью совещания было устранить принца Вильгельма, которого они считали узурпатором, и возвести снова на престол сверженного Иакова.

На возвышении среди комнаты сидело человек двенадцать, которые хотели сделать собранию некоторые предложения. Все они были воодушевлены горячим желанием осуществить свои мечты. Среди них выдавалась красивая фигура сэра Барклея, который привёз с собой приказ короля Иакова вступить в борьбу с принцем Оранским и его министрами. Возле него сидел гордый сэр Джон Фенвик, рискнувший поставить на карту всё своё богатство и жизнь ради желания отомстить Вильгельму за какие-то мелкие причинённые ему обиды. Остальные были воодушевлены чувством преданности к Иакову и ревностью к католической религии.

Первым стал говорить сэр Фенвик. Выступив вперёд и сделав лёгкий поклон, он начал свою речь так:

— Я рад видеть здесь столько знатных лиц, которые собрались сюда для обсуждения важнейшего нашего дела. Я убеждён, что оно встречает общее одобрение и мы не услышим здесь ни одного голоса против него. Вот в чём моя мысль. Необходимо захватить принца Оранского и под сильным конвоем отвезти немедленно в принадлежащий мне дом в Ромни-Марч и отсюда на приготовленном уже корабле отправить его во Францию. Если этот план удастся, — а в этом я не сомневаюсь, — то всё будет сделано. Узурпатор будет в нашей власти, и мы можем выдать его королю Иакову, который уже поступит с ним по своему усмотрению.

— Мне известно, что король Иаков находится теперь в Кале, — сказал Вальтер, выступая вперёд. — Принца Оранского можно отправить туда.

— Лучшего места нельзя и выбрать, — сказал сэр Джон.

— Ваш план очень хорош, — начал капитан Чарнок, в свою очередь выступая вперёд. — Но только корабль, на котором мы повезём принца во Францию, наверняка, будет захвачен. Было бы смелее и надёжнее напасть в глухую ночь на стражу Кенсингтонского дворца, силою проложить себе дорогу до апартаментов Вильгельма и умертвить его. Да, умертвить его, — прибавил он энергично. — Я с удовольствием принял бы участие в этом деле.

— И я также! — вскричал майор Ловик. — Когда узурпатор будет убит, нам останется только провозгласить королём Иакова.

— Всё это хорошо, — заметил Джон Френд, — но мы сильно рискуем, ибо нападение может и не удаться.

— Мы рискуем при всяком нападении, — возразил полковник Темпест. — Что же вы со своей стороны предлагаете?

— Мой план, — сказал сэр Джон Френд, — заключается в следующем. По воскресеньям принц Оранский всегда ездит из Кенсингтонского дворца в церковь при Сент-Джемском дворце. Надо застрелить его в это время. Что вы скажете?

— Да, это вернее, — послышалось несколько голосов.

— Может случиться, однако, тысяча непредвиденных обстоятельств, которые могут спасти принца, — произнёс капитан Портер. — У меня есть свой план, который я не могу, однако, вам сообщить сейчас.

— Войдите на возвышение и говорите, — кричали некоторые.

Но капитан оставался на своём месте.

— Теперь выслушайте, господа, и меня, — сказал, входя на возвышение, сэр Барклей. — Охрана короля Вильгельма состоит не более как из двадцати пяти человек. Я привёз с собою сорок человек гвардии короля Иакова. С ними я берусь напасть на карету принца, когда она въедет в Гайд-парк. Полдюжины наших солдат захватят ворота и запрут их. Если смело повести нападение, неудачи быть не может.

Это предложение было принято всеми, насколько можно было судить по возгласам одобрения, раздававшимся во всех углах зала.

— Гвардия принца будет, без сомнения, храбро защищать его, — сказал сэр Джордж. — Но им с нами не справиться. Все они должны быть убиты, как и их государь. Я лично берусь руководить нападением.

— Тогда победа несомненна, — загудели голоса.

Когда стихли аплодисменты, сэр Фенвик сказал генералу Барклею:

— Кажется, мы остановились на вашем плане.

— Да, да, — раздались голоса со всех сторон.

— Ручаюсь, что мы достигнем своего, если только не возникнут какие-нибудь непредвиденные затруднения, — продолжал сэр Фенвик. — Через два дня должно состояться в этой комнате другое собрание для того, чтобы условиться относительно окончательных приготовлений.

Решение было принято, и собрание стало расходиться.

В тот же самый вечер трое из заговорщиков, присутствовавших на собрании, а именно капитан Пендерграсс, Фишер и Делярю, заседали в другой таверне на той же улице.

Они тихо говорили между собою.

— Не знаю, как вы думаете, господа, — сказал один из них, — но что касается меня, то я, по совести, не могу примириться с предполагаемым убийством короля Вильгельма. Одно слово может предупредить это зло деяние, и слово это нужно сказать. Я говорил об этом с отцом Джонсоном, но он стал угрожать мне смертью, если я позволю себе хоть пикнуть. Тем не менее я решил открыть заговор графу Портланду. Вы, впрочем, можете действовать, как хотите.

— Нет, если вы так решили, то и мы не отстанем от вас.

На следующее утро около 11 часов Вальтер был уже в Сент-Джемском парке, откуда через Гайд-Парк направился в Кенсингтонский дворец с целью сделать предварительную рекогносцировку.

Он был не более как в двухстах шагах от дворца, как вдруг дворцовые ворота широко распахнулись, и показался сам король, ехавший верхом. Впереди него было около дюжины гвардейцев и столько же их двигалось сзади. Рядом с ним ехал его адъютант капитан Верной.

На Вильгельме был великолепный малиновый камзол, шитый золотом, и широкополая, украшенная перьями шляпа, из-под которой спускались на плечи длинные локоны парика. Высокие сапоги и галстук из фламандских кружев довершали его костюм.

Нельзя было сомневаться, что это был сам король. Крупные черты лица, орлиный нос, тёмные быстрые глаза, как будто чего-то ищущие, всё это указывало на Вильгельма III.

Тихо проезжая возле Вальтера, Вильгельм устремил на него свой орлиный взор. Капитан Кросби снял шляпу и сделал низкий поклон. Король быстро обернулся к своему адъютанту и спросил:

— Кто это?

— Не знаю, ваше величество, — отвечал капитан.

— Спросите, как его зовут, — продолжал Вильгельм, останавливая красивого коня, на котором он ехал.

Вальтер сделал было попытку идти дальше, но адъютант был уже около него.

— Его величество желает знать ваше имя, сэр, — сказал он.

— Меня зовут Вальтер Кросби, — последовал ответ.

Когда адъютант передал его слова королю, тот на несколько секунд задумался и сказал:

— Велите ему явиться завтра к десяти часам утра в Кенсингтонский дворец.

Вальтер почтительно поклонился, и король поехал дальше. Это происшествие чрезвычайно смутило молодого якобита, который не знал, что ему теперь делать. Ему представлялся великолепный случай покончить с королём, но вся душа возмущалась в нём при этой мысли. Обсудив дело, он решил исполнить приказание короля, но не сообщать ничего об этом свидании своим товарищам.

На следующее утро он явился в Кенсингтонский дворец без всякого оружия, чтобы потом его нельзя было обвинить в каком-нибудь преступном умысле.

При входе во дворец Вальтеру сказали, что его величество в саду. Привратник провёл его по террасе в прелестный садик, по которому король прогуливался с одним из своих министров, графом Портландским. Его движения были резки, он, видимо, сердился и то и дело пристально взглядывал на графа.

Король был гораздо красивее на лошади, но и теперь его фигуре нельзя было отказать в величавости.

Вильгельму Оранскому в это время было сорок пять лет. Несмотря на постигший его удар — смерть жены, — он был полон энергии и предприимчивости. Не отличаясь, впрочем, крепким здоровьем, он нередко прибегал к возбуждающим средствам и поражал всех силою воли. В эту эпоху, изобиловавшую военными талантами, Вильгельм считался одним из лучших полководцев.

В его родной стране Голландии его обожали, и он дал клятву защищать её до последней капли крови. Успехи, скоро им достигнутые, заставили считаться с ним всю Европу. Революция 1688 г., которой его страна обязана своей свободой, возвела его на английский престол, на котором он окончательно утвердился после битвы при Бойне.

В тот период, к которому относится наш рассказ, Вильгельму приходилось бороться уже только с тайными сторонниками Иакова и с постоянными заговорами на его жизнь.

Переговорив с министром, король сел на скамейку. Когда граф Портланд удалился, Вальтер выступил вперёд и, сделав глубокий поклон, предстал перед королём.

— Вашему величеству угодно было видеть меня.

— Я хотел бы предложить вам несколько вопросов, — сказал король. — Я слышал, что вы имели в этом дворце разговор с покойной королевой.

При последних словах его голос задрожал.

— Совершенно верно, ваше величество, — отвечал Вальтер.

— Можете ли вы сообщить мне содержание вашего разговора? Отвечайте без всякого стеснения.

— Её величество говорила со мною о своём отце, с которым, как ей было известно, я незадолго до того виделся в Сен-Жермене, и жизнь которого мне удалось спасти от ножа преступника.

Вильгельм не мог подавить в себе вспышки негодования.

— Скажите мне, — вскричал он с гневом, — неужели это правда, что этот негодяй взвёл на меня обвинение, будто я подкупил его на такое дело?

— Он сознался в этом, но король Иаков не поверил его объяснениям.

— Я рад слышать это! Он был только справедлив ко мне. Но, как я слышал, его величество относится ко мне иначе, и уже сотни кинжалов готовы пронзить меня.

— Король Иаков тут ни при чём, ваше величество, — произнёс Вальтер таким тоном, который показывал, что он не намерен входить в дальнейшие подробности.

— Я знаю, что составился огромный заговор с целью убить меня. Я могу даже назвать главных его членов. Это сэр Джон Фенвик, сэр Джон Френч, Вильям Перкинс, сэр Джон Барклей, полковник Темпест и человек двадцать других.

— Неужели кто-нибудь выдал их! — воскликнул Вальтер.

— Стало быть, вы признаёте, что заговор существует? — поймал его король.

— Было бы напрасно отрицать то, о чём ваше величество, видимо, так хорошо осведомлены.

— В течение двух дней все лица, в нём замешанные, будут арестованы и заключены в тюрьму, — продолжал король. — По этому случаю вы можете видеть, что заговоры удаются очень редко. Граф Портланд получил сообщение о заговоре от капитана Пендерграсса и Фишера. Бежать бесполезно, ибо стража теперь утроена.

— Ваше величество, — сказал Вальтер, — я теперь вполне понимаю положение, в котором я оказался. Не стану скрывать, что я также принимал и принимаю участие в заговоре. Но когда я видел в последний раз королеву, она дала мне это кольцо и обещала, что в минуту опасности оно спасёт меня.

— Покажите мне его, — сказал король.

Вальтер передал кольцо.

Король долго смотрел на него и наконец сказал:

— Обещание её величества будет исполнено, и ваша жизнь пощажена. Не благодарите меня. Вы обязаны жизнью покойной королеве, а не мне. Но вы должны поручиться мне вашим честным словом, что вы оставите свой замысел.

— Клянусь вам, государь, — сказал Вальтер.

— Вы должны также оставаться здесь, пока я не найду удобным выпустить вас на свободу.

— Готов повиноваться вашему величеству.

Всё время, пока король разговаривал с Вальтером, привратник, который его привёл в сад, стоял недалеко от них. По знаку короля он приблизился к скамейке.

— Отведите капитана Кросби в комнату, которую он с этого дня будет занимать, — сказал король.

Привратник поклонился и пригласил Вальтера следовать за собой.

Со времени своего прибытия в город сэр Фенвик занимал дом на Сент-Джемской площади. В то самое утро, когда король задержал Вальтера в Кенсингтонском дворце, гордый пертумберлентский баронет и леди Мария сидели за завтраком, когда вдруг появился генерал Барклей.

Он, видимо, был сильно взволнован и как только лакей, доложивший о нём, удалился, воскликнул:

— Дурные вести, сэр Джон. Нас выдали.

— Выдали! — вскрикнул хозяин, поднимаясь с кресла с выражением ужаса.

— Я могу только об этом догадываться. Но нас всех немедленно арестуют, если мы не сделаем чего-нибудь для спасения своей свободы.

— Вот страшная новость! — сказала леди Мария. — Опасность уже наступила?

— Боюсь, что так, — отвечал генерал. — Я отступаю и постараюсь возможно скорее перебраться во Францию. Вы, вероятно, поступите так же? — спросил он хозяина.

— Конечно. Я всегда готов к бегству. Я скроюсь у себя в Ромни-Марч, а оттуда переправлюсь в Дюнкирхен.

— Я хочу бежать с вами, — сказал сэр Джордж. — Вам, к счастью, бежать не надо, и вы спокойно можете оставаться здесь, — прибавил он, обращаясь к хозяйке. — Только дом будут теперь караулить.

— Я готова ко всему, — отвечала леди Мария. — Но я ошеломлена этой неожиданностью.

— Рассчитываю, что все наши друзья ускользнут безопасно, — сказал сэр Фенвик. — Жаль, что я не могу с ними проститься.

— Это совершенно невозможно, — возразила ему жена. — Видели ли вы капитана Кросби, генерал?

— Я заходил сегодня утром к нему в гостиницу, но не мог его застать там. Хозяин сказал, что он вышел очень рано. Невозможно предположить, что это он выдал нас!

— Это невероятно! — воскликнула леди Мария. — Я отвечаю головой за капитана Кросби. Я подозреваю в измене капитана Пендерграсса. Следите за ним.

— Мы ещё не успели заглянуть к нему сегодня. Если он окажется изменником, то мы ещё успеем его наказать.

— Позвольте, — произнёс хозяин. — Да кто же сказал, что заговор открыт, сэр Джон?

— Капитан Чарнок. К несчастью, это правда. Надо скорее предостеречь всех наших друзей. А то некоторые явятся сегодня вечером на собрание в гостиницу «Королевская Голова», и тогда неизбежно будут арестованы.

— Во что бы то ни стало надо их предупредить, — сказал Джон Фенвик. — Я никогда не прощу себе, если кто-нибудь из нас будет захвачен.

При этих словах в соседней комнате послышались возбуждённые голоса, и в столовую ворвались Перкинс и сэр Френд.

— Мы пропали, — кричал Перкинс. — Заговор открыт, и мы попадём на эшафот.

— Успокойтесь прежде всего, — сказал хозяин. — Смерть под топором — самая достойная для настоящего джентльмена.

— Ну, это меня мало утешает, — возразил сэр Френд. — Я вовсе не хочу теперь умирать. И мы прибежали сюда посоветоваться, что делать.

— Мы должны спасаться как можно скорее, — сказал хозяин. — Есть с вами деньги?

— Двести или триста фунтов.

— Да у меня столько же, — прибавил сэр Френд.

— В таком случае спасайтесь. Не заходите только к себе на квартиру. Бегите сейчас же к реке, наймите лодку и плывите на ней как можно дальше. На берег вы всегда успеете выйти. Вам, может быть, удастся сесть на какой-нибудь корабль, отправляющийся в Ярмут или Харвич. Бегите из Лондона, пока ещё не распространилась весть об открытии заговора.

— Ваш совет хорош, и мы ему последуем, — сказал Перкинс. — Эх, если бы удалось нанять быструю лодку с парой хороших гребцов.

— Вот ещё что я вам посоветую, господа. Когда вы будете выходить из этого дома, выходите боковым ходом, а не через главный подъезд.

Оба посетителя наскоро простились с встревоженной леди Марией, и, сопровождаемые хозяином, спустились в нижний этаж дома. Прежде, чем выйти на улицу, они выслали вперёд слугу, который должен был осмотреть местность. Возвратившись, он сообщил, что на улице всё спокойно, и посетители быстро двинулись вперёд.

— Мне пришла в голову одна мысль, сэр Джордж, — сказал хозяин, вернувшись в столовую. — Мы рискуем быть арестованными, если вздумаем оставить квартиру. Нам надо переодеться слугами. Костюм моего буфетчика будет вам как раз впору, а я надену платье кого-нибудь из слуг. Можно добыть ещё и пару хорошо напудренных париков, которые дополнят наш наряд. Что вы скажете на это?

— По-моему, мысль эта недурна. Надо только поскорее привести её в исполнение.

— Нет ничего легче, — заметила леди Мария. — Надо только сойти вниз и взять костюм Грега и Гопкинса.

Через четверть часа сэр Джон превратился в представительного лакея, а сэр Джордж в дюжего и преисполненного важности буфетчика.

Окончив переодевание, оба беглеца спустились к боковой двери. Но только сэр Фенвик вышел на улицу, как около них очутился Кулленфорд, пресловутый секретарь Аарона Смита, и, не узнав его, спросил:

— Послушай, любезный, дома сэр Джон Фенвик?

— А вам он на что нужен? — спросил мнимый лакей.

— Это дело не твоё. Отвечай на вопрос: дома сэр Фенвик?

— Нет, его дома нет. Он утром уехал куда-то с сэром Джорджем Барклеем и раньше ночи не вернётся.

— Не верю я этому, — вскричал Кулленфорд. — Я знаю наверное, что твой хозяин дома и что сэр Барклей у него. Я имею приказ арестовать их и хочу обыскать дом. У меня тут с собой мои люди.

— Что тут такое, Гопкинс? — строго спросил сошедший с крыльца важный буфетчик.

— Явился чиновник с приказом об аресте нашего, господина и сэра Барклея. Я уже ему сказал, что их нет, но он мне не верит. Может быть, он поверит вам.

— В таком случае пусть он войдёт и убедится сам. Это будет лучше всего, — сказал переодетый Барклей. — Или для вас надо открыть парадный ход? — спросил он, обращаясь к Кулленфорду.

— Я здесь не один. Со мною дюжина моих людей. Двое войдут через парадный вход. Двое направятся через дверь, а остальные будут сторожить дом снаружи.

Он подозвал двоих агентов.

— Стойте здесь, — сказал он им. — Не позволяйте никому ни под каким видом выходить из дому.

— Следует ли пускать в ход оружие? — спросил один из агентов, став у двери и вытаскивая пистолет.

— Только в случае необходимости. Не выпускайте никого из дому без моего разрешения.

— Позвольте узнать ваше имя, сударь? — спросил мнимый лакей.

— Я Кулленфорд. А вас, кажется, зовут Гопкинс?

— Так точно.

— А меня зовут Грегом, — прибавил мнимый буфетчик.

— Отлично. Ну, мистер Грег, ведите меня по дому.

— А я пойду вперёд, впущу наших людей через парадный вход, — сказал Фенвик, пустившись вперёд. В передней он столкнулся с леди Марией, которая едва могла узнать его.

— Не беспокойся, — шепнул он ей. — Всё идёт хорошо. Кулленфорд настаивает на обыске дома, но не догадывается о нашей хитрости. Грег и Гопкинс уже скрылись?

— Да, но знают ли другие слуги, что вы заняли их место?

— Знают. Но тише. Кулленфорд уже недалеко.

Пока сэр Джон открывал дверь, чтобы впустить в неё стоявших снаружи полицейских, сэр Джордж вёл Кулленфорда по лестнице.

Отвесив поклон леди Марии, Кулленфорд в почтительных выражениях объяснил ей цель своего визита.

— Я получил сведения, что оба джентльмена, которых я ищу, вышли из дому. Я должен удостовериться в этом сам.

— Пожалуйста, — отвечала хозяйка. — Может быть, вы начнёте обыск с этой комнаты, — прибавила она, вводя Кулленфорда в столовую.

— Позвольте вас спросить: обедал ли с вами сэр Джордж Барклей? — спросил Кулленфорд, быстро оглядывая стол.

— Он приехал, когда я ещё завтракала, но он ничего не ел.

— Сколько времени тому назад он был здесь?

— Час, а может быть и больше, не могу точно сказать.

— Его ждали здесь?

— Не знаю, по всей вероятности, нет.

— Мистер Грег, — обратился Кулленфорд к сопровождавшему его буфетчику. — Вы видели здесь сэра Барклея утром?

— Так точно, сэр. Я никогда не видал его в таком весёлом настроении.

— В весёлом настроении? — недоверчиво вскричал Кулленфорд. — Но это невозможно.

— Уверяю вас, — продолжал мнимый буфетчик. — Он беспрестанно смеялся. Может быть, ваша милость также изволили это заметить, — обратился он к леди Марии.

— Мне он также показался весёлым, — отвечала хозяйка.

— Не говорил ли сэр Фенвик, что открыт заговор и что они будут арестованы?

— Я этого не слыхала, — сказала леди. — Он казался совершенно спокойным.

— Всё это довольно удивительно! — вскричал Кулленфорд.

— Сэр Джордж приглашал моего господина ехать с ним гулять в Сент-Джемский парк, — вмешался мнимый буфетчик.

— И сэр Джон согласился?

— Так точно. И если они вам нужны, то вы найдёте их там.

— Давно ли они уехали?

— Будет больше часу. Я полагаю, что они теперь как раз в парке. Вы скорее всего могли бы захватить их там.

— А сколько вы дадите мне, если я возьму своих людей и уведу их в парк? — неожиданно спросил Кулленфорд, подмигивая переодетому сэру Барклею.

— Сто фунтов, — отвечал тот, не растерявшись.

— Но ведь у меня два приказа, — продолжал Куллерфорд, размахивая бумагой.

— За каждый по сотне фунтов.

Кулленфорд кивнул головой в знак согласия.

— Кроме того, со мною дюжина людей. Все они рассчитывают, что кое-что перепадёт и на их долю.

— Вы можете разделить между ними пятьдесят фунтов. Идёт?

Кулленфорд вторично кивнул головой.

В начале этого разговора леди Мария вышла из комнаты. Она возвратилась вместе с мужем, который быстро спросил Кулленфорда:

— Улажено дело?

— Улажено, — отвечал сэр Джордж. — Мы столковались с мистером Кулленфордом. За две с половиной сотни он согласен увести своих людей.

— Отлично! — воскликнул хозяин. — Мы сейчас же всё это устроим.

Деньги были переданы, и Кулленфорд сиял от удовольствия.

— Вы вообразили, господа, что, переодевшись, вы можете меня обмануть, — сказал он со смехом. — Ошибаетесь. Я сразу узнал вас и понял вашу хитрость.

— Если бы мы знали, что арестовать нас явитесь именно вы, то мы, конечно, не стали бы и переодеваться. G вами легко столковаться. Но ведь мог быть кто-нибудь другой…

— Кто мог бы поступить с вами иначе… — подсказал Кулленфорд. — Уезжайте из Лондона как можно скорее. Вам здесь грозит опасность, а я не всегда могу вас выручить. Прежде, чем я уйду с моими людьми, я должен сделать вид, что обыскал весь дом. Может быть, вам угодно будет сопровождать меня, сэр Джон? К вашим услугам, сэр Барклей. Ваш покорнейший слуга, — поклонился он леди Марии, которая смотрела на него, едва скрывая своё отвращение.

В сопровождении сэра Джона он вышел из комнаты.

— Я рад, что отделался от него, — сказал сэр Джордж, когда дверь захлопнулась. — Счастье для нас, что прислали именно его. Однако я должен проститься с вами, леди. Я сейчас же еду в Ромни-Марч. Надеюсь, что мы встретимся с вами в Сен-Жермене.

— Будем надеяться. До свидания, — простилась с ним хозяйка.

Вошедший сэр Фенвик объявил, что Кулленфорд увёл своих людей и что теперь он свободно может выйти. Сэр Джордж бросился в комнату буфетчика и, облачившись опять в свой костюм, с величайшей осторожностью вышел на улицу.

Сняв костюм слуги, сэр Джон поспешил к своей жене.

— Сэр Джордж уже уехал, — сказал он. — Мне также нужно исчезать скорее.

— Ты не можешь взять меня с собою? — спросила она, умоляюще глядя на него.

— Никак не могу. Мы можем попасть в такое положение, когда твоё присутствие неизбежно выдаст нас. Кроме того, ты здесь в полной безопасности и можешь бежать, когда пожелаешь.

— Что бы мне ни грозило, я не поколебалась бы следовать за тобой, если хоть чем-нибудь могла быть тебе полезной. Но если я только осложню ваше положение, то я не буду больше просить тебя взять меня с собою. Меня томит предчувствие чего-то недоброго, и я не успокоюсь, пока не услышу, что вы во Франции.

— Есть ещё одна причина, которая заставляет тебя остаться здесь. Моё имущество, наверно, будет конфисковано, и ты подашь от моего имени прошение королю.

— Это примиряет меня несколько с разлукою. Обещай мне, если тебе удастся спастись, не принимать более участия ни в каких заговорах.

— Не могу тебе дать такого обещания, — отвечал муж. — Не успокоюсь, пока не отомщу Вильгельму.

— Бог не хочет того. Все ваши планы терпят неудачу и обрушиваются на вашу же голову. Если вы будете идти по тому же пути, дело кончится вашею гибелью и конфискацией вашего имущества.

— Ты меня не запугаешь, — отвечал он. — Я пойду до конца, будь что будет.

— Ты похож на азартного игрока и всё стараешься уверить себя, что судьба в конце концов улыбнётся тебе. Но я не имею такой уверенности. Дело короля Иакова проиграно бесповоротно. Сколько благородных людей умрёт теперь на плахе как изменники!

— Попробую спасти их и предупредить, чтобы они не дожидались назначенного на сегодняшний вечер собрания и бежали, — мрачно отвечал сэр Фенвик.

— Ты не поможешь им, а только будешь рисковать ещё сильнее. Спасайся лучше сам.

— Нет, я решил идти непременно. Может быть, я встречу там Вальтера Кросби. Его поведение необъяснимо для меня.

— Не подозревай его в измене! — вскричала леди Мария. — За него я отвечаю тебе.

— Я и не подозреваю его. Однако, мне нельзя оставаться здесь больше. Прощай!

Он нежно обнял жену. Леди Мария собрала все силы, чтобы сохранить спокойствие, но рыдания невольно потрясли её грудь.

Сэр Джон бросился из комнаты.

Не обращая внимания на опасность своего положения, он решился прежде, чем покинуть Лондон, побывать на главной квартире заговорщиков. Спустившись по Темзе до Лондонского моста, он сошёл на берег у Фиш-Стрит-Гилля и направился по Лиденголь-стрит.

Всё было, по-видимому, спокойно, но, войдя в гостиницу, сэр Джон по виду хозяина сейчас же догадался, что заговор открыт.

— Дело плохо, сэр Джон, очень плохо, — забормотал он. — Боюсь, что мы попадём в большую беду.

— Я пришёл предостеречь вас, а оказывается, что меня уж предупредили.

— Я получил известие о том, что заговор открыт, часа два тому назад через посыльного от сэра Барклея, — сказал Больдвин. — Вам известно, что солдаты гвардии короля Иакова, которых сэр Барклей привёз с собой, были помещены в этом доме. Он прислал им порядочную сумму денег и приказал как можно скорее ехать во Францию.

— Они уже отправились?

— Нет ещё, сэр Джон. Джонсон и ещё два-три лица, принимавшие участие в заговоре, тоже ещё здесь, — отвечал Больдвин.

— Какая неосторожность!

— Никто из них, по-видимому, не боится. У нас было столько ложных тревог, что они не верят теперь в опасность.

— За это они жестоко поплатятся, Больдвин. Цель моего прихода сюда — предостеречь всех членов нашего кружка и предупредить, чтобы они не появлялись здесь.

— Я не знаю, удастся ли мне разыскать даже третью часть их, но во всяком случае я сделаю всё, что могу. Позвольте, что это? — неожиданно спросил он, выглянув из двери. — К нам подходит отряд гренадер. Не выходите теперь, а то вас схватят. Бегите на задний двор. Там есть другой выход.

Увидев гренадер, сэр Джон бросился в переднюю того самого зала, где происходило собрание. Здесь столпились восемь гвардейцев, привезённых сэром Барклеем, отец Джонсон и капитаны Чарнок, Портер и Гилль.

— Враги уж здесь! — крикнул он. — Отряд гренадер входит в ворота.

— Идём в большой зал! — закричал Чарнок. — Мы должны защищаться! Скорее, ребята!

Французские гвардейцы схватили свои мушкеты, забаррикадировали дверь и приготовились к защите.

— Их отряд велик? — спросил капитан Чарнок.

— Человек пятнадцать, — отвечал сэр Джон. — Но если мы и отбросим их, всё-таки нам нельзя будет выйти на улицу. Нас там непременно схватят.

— Но здесь есть задняя лестница, которая ведёт на чёрный двор. Оттуда через переулок мы можем скрыться, — воскликнул отец Джонсон. — Я бегу сейчас туда, и пусть все следуют за мной.

С этими словами он открыл маленькую дверку в глубине комнаты, но никто не захотел последовать его примеру.

В течение нескольких минут царила полная тишина. Вдруг послышались глухие удары: очевидно, кто-то стучал в дверь прикладом.

— Немедленно отворите дверь, — послышался повелительный голос. — Откройте дверь, иначе мы её выломаем.

— Кто здесь? — спросил сэр Джон.

— Гренадеры его величества. Мы знаем, что здесь собрались изменники и мятежники. Ещё раз приказываю отворить дверь, иначе пеняйте на себя.

Французские гвардейцы ответили смехом.

Раздражённый таким вызывающим образом действий, офицер приказал своим гренадерам выломать дверь. Но едва они принялись за дело, как грянул залп. Пули пробили доски двери, и нападавшие бросились прочь.

Опомнившись, гренадеры решились вломиться силою. Потребовав в третий раз, чтобы мятежники открывали дверь, и не получив на это ответа, гренадеры быстро выломали её.

Комната была пуста.

Исчезнув через заднюю дверь гостиницы, сэр Джон наскоро дал кое-какие приказания французским гвардейцам и успел сказать несколько слов капитану Чарноку. После этого он расстался с отрядом и, перейдя Лондонский мост, быстро пошёл по Лай-стрит, направляясь к гостинице «Табарда».

Во дворе этой старинной и славной гостиницы он встретился с капитаном Чарноком, вскоре подошли и гвардейцы.

Приказав им войти внутрь гостиницы и держаться как можно тише, он отвёл капитана в конюшню, где они могли говорить, не привлекая к себе внимания, и сказал:

— Вам, кажется, известно, что у меня есть дом в Ромни-Марч, недалеко от морского берега. Оттуда в любое время можно отправиться морем в Дюнкирхен или Кале.

— Я знаю, сэр Джон, — отвечал Чарнок. — Хотя я сам там не бывал, но слышал об этом от некоторых моих друзей, которые рассказывали мне об этих местах.

— Если вы согласны, то мы можем отправиться туда вместе.

— Благодарю вас. Надеюсь, что моё общество не навлечёт на нас какой-нибудь новой опасности.

— Конечно, нет, — возразил сэр Джон. — У меня здесь несколько прекрасных лошадей, и я вам дам одну. Я хочу взять с собою двух гвардейцев. Всех взять с собою будет опасно.

— Это верно. Такой отряд не замедлит привлечь к себе внимание и вызовет за собою погоню.

В это время показался грум.

— Здесь сэр Барклей, Вебер? — спросил сэр Фенвик.

— Он был здесь часа два тому назад, — отвечал с поклоном грум. — Теперь он уже на полдороге к Аппльдору.

— Отлично. Не теряя времени, я поспешу вслед за ним. Нужно будет лошадей для меня, капитана Чарнока и двух гвардейцев. Их останется здесь ещё десять человек, но остальные двинутся позднее.

— Я должен оставаться здесь и смотреть за ними?

— Да. Надеюсь, что ты доставишь их благополучно в Марч.

— Приложу все старания. Прикажете явиться сегодня ночью?

— Да. И, пожалуйста, приведи скорее лошадей. Я хочу ехать сейчас же.

Приказание сэра Джона было исполнено немедленно. Вебер привёл четырёх сильных осёдланных лошадей.

Продвигаясь рысью и почти не делая остановок, всадники менее чем в два часа достигли Аппльдора.

Перед ними расстилались неизмеримые болота, лежащие вдоль морского берега. Капитан Чарнок и французские гвардейцы, которым раньше не приходилось видеть ничего подобного, были поражены и подавлены.

С возвышенности, на которую они въехали, перед ними открывалась вся эта местность до Димчерча в одну сторону и до Нью-Ромни в другую. Пересечённая бесчисленными плотинами, река Ротер, запертая высокими берегами, искусственно поднятыми для предупреждения наводнений, медленно катила свои воды по плоской пустынной равнине; лесов совсем не было видно, и вся местность, особенно в этот час, имела самый дикий и печальный вид.

Кое-где на равнине виднелись небольшие старинные церкви и маленькие деревушки с десятком хижин. Редко-редко можно было различить здание покрупнее, какой-нибудь помещичий дом или ферму.

Общий вид местности отличался унылым колоритом, несмотря на то, что стада овец и рогатого скота попадались довольно часто, а воздух был наполнен морскими птицами, которые оглашали окрестность своими пронзительными криками.

— Как вам нравится Ромни-Марч? — спросил сэр Джон своего спутника.

— Удручающее место! Какое счастье, что я не осуждён на постоянное житьё здесь.

— А мне нравится пустынный характер местности, — заметил сэр Джон. — Как ни печальна эта местность, но я люблю своё Ромни.

— Дом отсюда видно? — спросил Чарнок.

— Я могу указать отсюда моё имение, но дома не видно. До него ещё около шести миль. Надо, однако, ехать поскорее, иначе нас захватит темнота прежде, чем доберёмся до него.

И, дав шпоры коням, они поскакали вдоль плотины, которая перерезывала равнину.

Быстро спускался вечерний сумрак. Было ещё довольно светло, и путники могли различать местность. Мало-помалу, однако, окружающие предметы стали принимать фантастический вид. Капитан Чарнок, не свободный, как и большинство людей, от суеверного страха, сознался, что он никогда не испытывал таких жутких впечатлений.

— Можно подумать, что там бродят бесы, — сказал он, указывая на мелькавшие в отдалении огоньки.

— Это болотные огни, — заметил сэр Фенвик.

Становилось всё темнее и темнее. Болота сделались совсем чёрными, и только кое-где поблёскивала вода.

Наконец, сделав несколько поворотов по какой-то безлюдной дороге, они добрались до обширного, уединённо стоявшего здания.

Насколько можно было рассмотреть в темноте, то был старый дом с большими трубами, окружённый широким рвом, через который был перекинут деревянный мост.

Можно было бы подумать, что дом совсем необитаем, если бы не лёгкий свет в его окнах.

— Наконец-то мы у цели нашего путешествия. Вот и мой Херст-Плэс, — сказал сэр Фенвик.

Хотя пребывание в таком доме не сулило веселья, капитан Чарнок всё-таки был очень рад, что удалось наконец добраться до места.

Въехав на мост, сэр Джон вынул из кармана свисток и громко свистнул. Ворота отворились. Показался человек с фонарём. Из конюшен прибежали два конюха. Один из них был также с фонарём.

— Есть здесь кто-нибудь, Джефри? — спросил сэр Джон, подъезжая к крыльцу.

— Я здесь, — раздался знакомый голос сэра Барклея. — Я приехал сюда часа два тому назад, и рад, что и вы добрались сюда благополучно. Кто это с вами?

— Капитан Чарнок.

Сойдя с коня и сделав все необходимые распоряжения, сэр Джон Фенвик повёл капитана Чарнока в столовую, где уже сидел сэр Барклей. Джефри быстро принёс ветчины и яиц. Бутылка превосходного бургундского довершила ужин обоих беглецов, Устроившись с возможным в таких обстоятельствах комфортом, хозяин и гости стали обсуждать план бегства.

— Относительно судов нам повезло, — сказал сэр Барклей, — Здесь в Нью-Ромни есть три шлюпки, которые могут доставить нас в Дюнкирхен, в Кале или куда мы им прикажем. Я не знаю, друзья, ваших намерений, но, по-моему, мы должны бежать как можно скорее. Я послал сказать, что сяду на шлюпку сегодня ночью, а завтра рано утром мы поднимаем паруса, Советую и вам присоединиться ко мне.

— Я не могу двинуться так скоро, — возразил сэр Джон. — Не думаю, чтобы здесь грозила нам какая-нибудь опасность.

— Было бы лучше ехать, не теряя времени, — продолжал настаивать сэр Джордж. — Мало ли что может случиться.

— Я не боюсь, — отвечал сэр Фенвик. — Оставьте двух гвардейцев со мною. Я переправлю весь их отряд, если другие подъедут вовремя. Если же они опоздают, то мне придётся распорядиться насчёт их отъезда уже потом.

Сэр Джордж обратился к капитану и спросил, поедет ли он с ним.

— Нет, я хочу подождать сэра Джона. Спешить нечего, — отвечал Чарнок.

Через час сэр Джордж, подкрепившись на дорогу стаканом вина, ехал уже в сопровождении конюха в Нью-Ромни. Там он благополучно сел в одну из шлюпок.

Ночью в Херст-Плэс прибыл Вебер с отцом Джонсоном и остальными гвардейцами.

Днём Херст-Плэс представлял довольно любопытный дом. Выстроенный почти исключительно из дуба и крытый дранью, он отлично сохранился. Несмотря на седую древность, это здание обещало простоять без поправок ещё несколько столетий.

Широкий ров наполнялся водою из реки Ротер, так что, в случае надобности, можно было проехать по нему и на лодке.

Местность вокруг дома была совершенно безлюдна. Почти на милю кругом не было ни жилища, ни дерева. Дом был, очевидно, очень древний; его постройка относилась ко временам Эдуарда IV. Всё это приводило в восторг отца Джонсона, который охотно остался бы здесь на месяц-другой, но об этом, конечно, нельзя было и думать.

На другой день утром сэр Джон отправился в Нью-Ромни, чтобы нанять там судно. С ним поехали капитан Чарнок и отец Джонсон, но из слуг он взял с собою только. Вебера.

Городок Нью-Ромни ко времени нашего рассказа считался довольно зажиточным и, когда течение реки Ротер после одной сильной бури переменило своё русло, приобрёл даже большее значение, чем настоящий Ромни. На рейде стояло несколько кораблей, но сэр Джон ограничился лишь тем, что посмотрел на них издали. Наём для себя шлюпки и вообще все приготовления к отъезду он возложил на Вебера.

Пока тот хлопотал о том, чтобы всё было готово к ночи, сэр Джон со спутниками направились в старинную церковь св. Николая. Дождавшись здесь Вебера, они все вместе двинулись обратно в Херст-Плэс.

Им и в голову не приходило, что за ними тщательно следили и что сзади на некотором расстоянии осторожно ехал отряд голландских драгун под предводительством капитана Бриджа.

Бридж, конечно, мог легко арестовать сэра Джона и его спутников в городе, но он предпочёл осложнить всё дело, правильно рассчитав, что так для него будет выгоднее.

Не доезжая до Херст-Плэса ярдов двести капитан Чарнок случайно оглянулся и заметил, что какой-то отряд на рысях быстро нагоняет их. Это его чрезвычайно встревожило.

— За нами погоня! — воскликнул он.

— Это Бридж с его драгунами! — сказал сэр Джон.

Как можно скорее бросились они через ров.

— Поднять сейчас же мост! — распорядился сэр Джон. — Вывести сюда французских гвардейцев!

Когда явились гвардейцы с мушкетами, Бридж был уже у ворот. Он, очевидно, не знал, что в доме были сделаны приспособления для защиты, и остановился не далее как ярдах в двадцати от него.

— Теперь я поймал вас, сэр Джон! — закричал он. — Именем короля приказываю вам сдаться. Убежать отсюда вы не можете.

— Вы думаете? — крикнул сэр Фенвик. — Я на этот счёт другого мнения. Я не сдамся, пока могу здесь держаться. Но прежде всего я хотел бы сказать вам несколько слов. Может быть, вы подъедете к мосту, чтобы мы могли слышать друг друга.

— Дайте мне честное слово, что мне не будет причинено никакого вреда, — отвечал Бридж.

Заручившись обещанием, Бридж подъехал к мосту.

— Я думаю, что мы можем скоро сговориться, капитан Бридж, — сказал Фенвик. — Я знаю, что вы человек умный, с которым нечего попусту тратить слова. Не лучше ли нам столковаться?

— Говоря откровенно, я не прочь, — сказал Бридж. — Но не знаю, как это сделать.

— Нужно только столковаться, остальное сделать не трудно.

— Вам придётся хорошенько заплатить, сэр Джон, — сказал Бридж, понижая голос.

— Заплатить я готов, — так же тихо сказал Фенвик. — Но надо включить в сделку и всех тех, кто здесь находится со мною.

— Против этого я ничего не имею, — отвечал Бридж. — Не могу только выпустить сэра Джорджа Барклея.

— Сэр Джордж уже бежал, так что о нём говорить нечего.

— Отлично. Тогда мы условимся в доме. Мне нужно войти к вам. Ваше исчезновение должно совершиться ночью и должно иметь вид побега.

— Эта мысль мне нравится, — сказал сэр Джон. — Только бы привести её в исполнение.

— Предоставьте действовать мне, — отвечал Бридж. — Можете положиться на меня: я вас спроважу отсюда. Но не следует подавать и виду перед моими людьми.

— Я понимаю. Здесь больше разговаривать не нужно. Опустите мост, — сказал он слугам.

Мост был опущен. Но как только драгуны проехали по нему, он был опять поднят, так что весь отряд Бриджа оказался отрезанным.

Сэр Фенвик наскоро объяснил друзьям положение дела. Капитан Чарнок дал совет не платить Бриджу до тех пор, пока этот хитрый капитан не выпустит их на свободу.

— Я подозреваю, что он хочет провести нас, — сказал он. — Мы теперь сделались его пленниками и так как он вдвое сильнее нас, го, очевидно, он может держать нас до тех пор, пока найдёт нужным.

— Я лучше знаю его. На взятку он всегда пойдёт и не захочет терять тысячу фунтов.

Когда капитан Бридж вошёл в комнату, по выражению его лица все поняли, что появление его не предвещает ничего хорошего.

— Сэр Джон, — обратился он к хозяину, — к крайнему сожалению, я должен объявить вам, что я не могу способствовать вашему бегству.

— Почему же? — тревожно спросил Фенвик. — Сумма мала, что ли? Если так, то назначайте сами.

— Ошибаетесь, сэр Джон, — сказал Бридж. — Я мог бы, конечно, отпустить вас и ваших друзей за тысячу фунтов, но для вас это будет бесполезно, и вы только попадёте в ловушку. Мой лейтенант Клейтон донёс мне, что отдано уже распоряжение арестовать вас всех, когда вы, будете садиться на шлюпку в Нью-Ромни.

— Вот несчастье! — воскликнули арестованные.

— Сэр Джордж Барклей ускользнул сегодня ночью, — продолжал Бридж. — Это подняло на ноги береговую стражу, и она решила, что второй раз её уже не проведут. Если вы появитесь там сегодня ночью, вас непременно схватят и вам придётся гораздо хуже, чем здесь.

— Слишком поздно! — воскликнул Фенвик. — Что за безумие было оставаться здесь! Отчего я не поехал ночью с сэром Барклеем!

— Да, это было бы лучше, — заметил Бридж. — Теперь тревога уже распространилась, и каждое судно, идущее из Нью-Ромни, подвергается обыску. Таким образом, при всём желании спасти вас, я ничего не могу сделать.

— Благодарю вас за ваши добрые чувства ко мне, капитан Бридж, — сказал сэр Фенвик. — Но вы не будете ничего иметь против, если я всё-таки сделаю попытку бежать?

— Она будет совершенно бесполезна, сэр Джон, — отвечал капитан. — Вы забываете, что у меня есть десяток французских гвардейцев?

— Нет, они все уже арестованы.

— Как арестованы?

— Я распорядился арестовать их во избежание напрасного кровопролития, — сказал Бридж. — Теперь они заперты под стражей в сарае.

— Стало быть, никакой помощи от них ждать нельзя, и нам остаётся только покориться своей участи, — промолвил отец Джонсон.

— Позвольте мне предложить вам один вопрос, капитан Бридж. Могу я написать моей жене и известить её о моём аресте? Я мог бы послать это письмо с моим верным слугою Вебером.

— Не знаю, вправе ли я это сделать, — сказал Бридж. — Но так и быть, беру это на свою ответственность. Пусть Вебер отвезёт ваше письмо вашей супруге.

Поблагодарив капитана за любезность, сэр Джон, захватив с собой священника, отправился писать письмо. Отец Джонсон советовал написать его очень осторожно и не упоминать ничего об аресте. Но неосторожный баронет не послушал его совета и, рассказав всё, как было, просил жену приложить все усилия, чтобы спасти его. Он рекомендовал ей, между прочим, добиться свидания с королём и тем самым как бы сознался в своей виновности.

Как ни просил его отец Джонсон не посылать этого компрометирующего письма, сэр Фенвик настоял на своём.

Письмо было вручено Веберу в присутствии капитана Бриджа, который дал ему хорошую лошадь и позволил беспрепятственно выехать из Херст-Плэса. Но недалеко уехал Вебер: в Аппльдоре его задержали, письмо от него было отобрано и сейчас же отправлено к тогдашнему министру внутренних дел графу Шрусбери.

Сам Вебер был оставлен на свободе и продолжал свой путь. Около девяти часов утра он приехал в город и немедленно направился к дому на Сент-Джемской площади. Леди Мария приняла его сейчас же. Увидав его, она сразу поняла, что он привёз плохие вести. Но беспокойство её ещё более увеличилось, когда она узнала, что письмо её мужа перехвачено и отправлено графу Шрусбери.

— Боюсь, что это письмо наделает большого вреда, — сказал Вебер. — По некоторым замечаниям отца Джонсона, которые мне удалось услышать, сэр Джон сказал в нём, очевидно, больше, чем нужно было. Я знаю, что в письме он между прочим просил вас всячески похлопотать за него и добиться свидания с его величеством.

— Зачем он писал об этом! Почему не поручил передать это устно! — воскликнула леди Мария.

— Так было бы гораздо лучше, — согласился Вебер. — Но я подозреваю, что капитан Бридж нарочно предложил ему написать письмо, а потом велел отобрать письмо в Аппльдоре и отправить его графу Шрусбери.

— Я сегодня же поеду в Кенсингтонский дворец, — сказала леди Мария. — Прикажите заложить карету. Через десять минут я буду готова.

Карета была подана немедленно, и леди Мария отправилась к королю. Вебер поместился на козлах. Скоро экипаж подъехал к подъезду дворца, откуда вышел дежурный привратник.

По его манере держать себя видно было, что он уже знал об аресте сэра Джона.

— Граф Шрусбери теперь в кабинете короля, — сказал он, подойдя к экипажу. — Поэтому я не могу сказать, изволит ли его величество принять вас. Но если вам угодно будет сойти, я отведу вас в приёмную и, как только можно будет, сообщу вам ответ его величества.

Леди Мария, выйдя из экипажа, поднялась по лестнице в первую из целой анфилады комнат. Привратник, поклонившись, оставил её одну.

Едва она успела овладеть собою, как дверь отворилась и, к величайшему её изумлению, в комнату вошёл Вальтер Кросби.

— Я вижу, что вы удивлены, видя меня здесь, — начал он. — Вы, конечно, думаете, что я изменил нашему делу. Но я здесь пленник, задержанный на честное слово, и должен оставаться, пока король не разрешит мне уехать.

— О, если б мой муж был так же счастлив! — вскричала леди. — Боюсь, однако, что если король не пощадит его, то он лишится головы.

— Не буду скрывать от вас, леди, — сказал Вальтер, — что жизнь сэра Джона в его собственных руках. Он может получить прощение от короля, но только с тем условием, что сделает разоблачения относительно своей партии.

— Другими словами, вы хотите сказать, что для спасения себя сэр Джон должен предать своих друзей. Я думала, что вы лучшего мнения о моём муже. Никогда он не захочет спасать свою жизнь на таких условиях. Да и разоблачения делать незачем: ведь заговорщики все известны.

— Король на этот счёт другого мнения. Его величество думает, что в заговоре принимают участие несколько важных лиц, известных сэру Джону, которые должны быть отданы в руки правосудия.

— Подобным предложением я могла бы только оскорбить сэра Джона, — гордо отвечала леди Мария.

— Этот ответ я могу передать его величеству? — спросил Вальтер.

— Я не знала, что вы допрашиваете меня, — сказала леди. — Я думала, что вы найдёте себе более порядочную должность.

— Я только хотел спасти вас и вашего мужа. Поэтому я так и действовал. Я считал необходимым прямо сказать вам, что жизнь вашего мужа может быть сохранена лишь на известных условиях.

— Эти условия для него неприемлемы!

— Мне кажется, что ему следовало бы подумать об этом, — сказал Вальтер. — Итак, вы решительно отвергаете эти условия?

— Да.

— Может быть, будет лучше притвориться, что вы их принимаете, чтобы выиграть время? Если вы другого мнения, то я не вижу повода добиваться свидания с королём, которое всё равно ни к чему не приведёт.

В этот момент дверь из соседней комнаты отворилась, и в приёмную вошёл Вильгельм в сопровождении графа Шрусбери.

Сделав несколько шагов вперёд, он остановился перед леди Фенвик, которая сделала глубокий поклон, и стал пристально смотреть на неё. Видя, что леди смутилась и молчит, король обратился за разъяснением к Вальтеру Кросби и резко спросил его:

— Что угодно леди Фенвик?

— Леди явилась для того, чтобы просить ваше величество о прощении её супруга, — отвечал Вальтер.

— Вы объявили единственное условие, при котором он может сохранить свою жизнь?

— Да, государь. Леди уверена, что её муж согласится подчиниться требованию вашего величества.

Леди Мария была так ошеломлена этими словами, что не нашлась даже, что сказать.

— Приятно слышать это, — сказал король. — Его судьба в его руках. Все главные зачинщики должны быть указаны мне.

— Я передам моему мужу приказание вашего величества, — промолвила леди Мария. — Мне известно, что он писал мне, но я не получала его письма.

— Вот это письмо, — сказал граф Шрусбери, подавая пакет.

— Оно доказывает его виновность, — сурово заметил король. — Прочтите его ей, — обратился он к графу, показывая ему на леди.

«То, чего я боялся, случилось, — с расстановкою стал читать граф. — Если бы я не рисковал моей жизнью, чтобы спасти других, то спасся бы сам. Не вижу, что могло бы спасти меня. Разве только лорд Карлейль будет просить о моей пощаде. Я могу обещать, что я покину Соединённое королевство и больше не подыму оружие против короля».

— Довольно! довольно! — вскричала леди Мария. — Ваше величество! Пощадите меня, избавьте от этой пытки!

Вильгельм дал знак, чтобы граф остановился.

— Теперь вы довольно слышали и сами понимаете, что это письмо равносильно признанию своей вины, — сказал король.

— Увы! Я не могу её отрицать! — с тоскою воскликнула леди Мария. — Но ведь оно доказывает также и раскаяние моего мужа и его готовность покориться вашему величеству.

— Может быть, я ещё и прощу его, — отвечал король. — Вы должны повидаться с ним и передать ему мои слова.

— Я немедленно отправлюсь к нему в Ромни-Марч.

— Вы можете увидеться с ним в Тауэре, — сказал граф Шрусбери. — Капитан Бридж доставил его туда сегодня утром.

— Заготовьте разрешение на это свидание, — приказал король. — Вы должны сопровождать леди в Тауэре, прибавил он, обращаясь к Вальтеру. — Возвращаться сюда вам незачем.

— Слушаю, ваше величество.

— Если вы пожелаете что-либо мне сообщить, я готов видеть вас у себя, леди — сказал он и, не дожидаясь ответа, вышел с графом Шрусбери из комнаты.

Прошло несколько минут. Наконец появился камер-лакей, который принёс приказ на имя коменданта Тауэра майора Вентворта и, подавая его Вальтеру, сказал:

— На основании этого приказа вам и леди Фенвик будет разрешён доступ в крепость.

Выйдя из дворца, леди Мария ни слова не сказала Веберу. Но когда она приказала ехать к Скотланд-ярду и нанять крытую лодку, чтобы она подвезла их к Тауэру, он понял, что его господин находится в заключении.

Через час несчастная леди и её спутник достигли этой мрачной крепости. Пройдя двое ворот, они были остановлены. Веберу не позволили идти дальше и предложили остаться в карауле, где он должен был ждать возвращения своей госпожи.

Леди Мария неоднократно бывала в Тауэре и раньше, но никогда он не казался ей таким ужасным, как на этот раз. Двое широких ворот с башнями и бастионами навели на неё страх, хотя по своей природе она была и неробкого десятка. Войдя во внутренний двор, она несколько овладела собою и в сопровождении караульного направилась к дому коменданта. По дороге караульный успел сообщить, что сэр Фенвик заключён в башне Бьючамн, лучшем, по его словам, помещении во всём Тауэре.

Коменданта Тауэра лорда Льюка не было дома, и его обязанности исполнял майор Вентворт, которому и был передан приказ лорда Шрусбери.

Получив его, майор вышел в полной форме к леди Марии и, поклонившись, вежливо предложил себя к их услугам.

— Сэр Джон, — сказал он, — помещён в башне Бьючамн, которая тут рядом. Я сейчас провожу вас туда. Но, может быть, вы желаете предупредить его о вашем посещении. Сторож может сообщить ему, что вы и капитан Кросби здесь.

— Не будем терять времени, умоляю вас, — сказала леди Мария. — Я горю нетерпением увидать моего супруга.

Майор Вентворт не стал больше говорить и, пригласив посетителей следовать за ним, ввёл их в мрачное каменное здание с узкими окнами, выходившими на огромную башню, стоявшую перед ним.

За зубчатой стеной, окружавшей башню Бьючамн, в которую вели массивные, обитые огромными гвоздями двери, стоял мрачного вида человек в тёмно-сером одеянии со связкою ключей.

То был тюремщик Джон Моди.

Моди видел, как леди Мария направилась к дому коменданта и вышла оттуда с майором Вентвортом. Он сразу догадался, что она явилась для свидания с мужем, и приготовился отпереть его камеру.

При входе в неё майор Вентворт предупредительно остановил леди Марию, снова повторив, что он рад сделать всё, что от него зависит, для — того, чтобы обставить арестованного как можно лучше. После этого он в сопровождении Вальтера стал спускаться по каменной витой лестнице в камеру сэра Джона.

Леди Мария бросилась к двери и распахнула её.

Сэр Джон сидел у стола. Увидев жену, он вскочил на ноги и крепко обнял её.

Чтобы не мешать свиданию, Вальтер и тюремщик остались за дверью.

Первою заговорила леди Мария.

— Вот как пришлось нам встретиться! Я всегда боялась, что с тобою случится какое-нибудь несчастье, но я никак не ожидала такой беды!

— Письмо, которое я тебе отправил с Вебером, должно было объяснить тебе всё. Получила ли ты его?

— Часть его я знаю.

— Как часть? Что это значит? — вскричал он, испуганно глядя на неё.

— Твоё письмо было перехвачено и доставлено графу Шрусбери, который, в свою очередь, показал его королю, — сказала леди Мария.

— Боже мой! — воскликнул сэр Джон. — Теперь я пропал!

— Нет ещё. Ты можешь получить прощение, если согласишься на некоторые условия.

— Какие условия? — спросил он.

— Выдать всех, кто участвовал в этом заговоре, — сказала она, понижая голос до шёпота. — Я получила такое обещание от самого короля.

— От Вильгельма Оранского? Ты видела его?

— Я только что от него. Вебер явился только сегодня утром, и я немедленно отправилась во дворец, где видела короля и графа Шрусбери. Король прямо сказал мне, что твоя жизнь может быть сохранена только на этом условии.

— Я скорее умру, чем соглашусь на это! — вскричал сэр Джон.

— Я знала это и потому заранее отвергла это позорное условие. Тем не менее король приказал мне отправиться в Тауэр, а Вальтеру Кросби сопровождать меня.

— Вальтер Кросби здесь? — спросил сэр Джон.

— Да, я здесь, — сказал капитан, входя в комнату и с шумом захлопывая за собою тяжёлую дверь.

— Каким образом вы оказались на службе у принца Оранского? — сурово спросил его узник.

— Потом я вам всё объясню. А теперь только скажу, что я не купил свободы ценою раскрытия заговора.

— Капитан Кросби полагает, что ты мог бы согласиться на предложение короля, — вмешалась леди Мария.

— Ваша задача сводится, по-моему, к тому, чтобы выиграть время и дать вашим могущественным друзьям возможность вступиться за вас. Если вы сразу откажетесь от предложения, которое вам делает король, то их вмешательство станет невозможным. По-моему, вы таким путём могли бы как-нибудь выпутаться, и я советую вам поступить так.

— Я подумаю, — сказал сэр Джон. — Но не скрою от вас, что план этот мне в высшей степени несимпатичен.

— И мне тоже, — прибавила леди Мария.

— Но им нельзя пренебрегать, если можно спастись. Скажите, сэр Джон, что сделалось с капитаном Чарноком и отцом Джонсоном?

— Оба они в Ньюгетской тюрьме. Благодарю Бога за то, что мне удалось избавиться от такого позора. Я умер бы, если б мне пришлось попасть в тюрьму, куда сажают всяких мошенников. Здесь же, в этой комнате, которая хранит память о стольких благородных людях, я чувствую себя как дома. Если меня отправят отсюда на эшафот, я не буду раскаиваться.

Не успел он сказать этих слов, как появился майор Вентворт и, к общему изумлению, объявил, что в Тауэр прибыл король.

Вильгельм вошёл в сопровождении графа Шрусбери. Майор тотчас закрыл дверь и во всё продолжение разговора неподвижно стоял перед нею.

Сделав несколько шагов, Вильгельм молча остановился. Сэр Джон бросился к его ногам.

— Простите меня, государь! — вскричал он. Я знаю, что я совершил большое преступление. Но я знаю также ваше милосердие и надеюсь получить прощение.

— Встаньте, сэр, — строго сказал король. — Я не могу давать вам никаких обещаний. Я прибыл сюда для того, чтобы лично допросить вас и таким образом судить о вашей искренности. Вы можете отвечать или не отвечать — это дело ваше.

— Я буду правдиво отвечать на все вопросы, какие вашему величеству угодно будет мне задать.

— В таком случае скажите, действительно ли эти заговоры, о которых мне так много приходилось слышать в последнее время, серьёзно угрожали моей жизни?

— Да, государь, — отвечал Фенвик, не обращая внимания на предостерегающие взоры Вальтера и леди Марии.

— Велико ли число моих подданных, которые стремятся отнять у меня жизнь?

— Многие считают себя оскорблёнными, многие обижены по другим причинам, и все они опасны.

— Можете ли вы подтвердить это на суде? — спросил король.

— Прежде, чем отвечать на этот вопрос, я должен знать, что я выигрываю этим.

— Полное и откровенное признание будет вознаграждено прощением.

— Полное признание запутало бы в это дело слишком многих, и я не смею обещать его. Я должен подумать.

— Вы хотите сказать, что все якобиты принимали участие в заговоре?

— Конечно. Одни из них держались спокойно, другие действовали более активно. Первые безвредны, вторые опасны. Все якобиты разделяются на две партии — компаундеров и нонкомпаундеров.

— Я никогда не слышал этих названий, — заметил король. — Объясните мне, в чём их различие.

— Позволено ли мне будет говорить откровенно?

— Конечно.

— Да будет вашему величеству известно, в таком случае, что компаундеры, которые группируются около графа Миддльтона, считают нужным прежде, чем восстановить на престоле короля Иакова, заручиться гарантиями, что религия и свобода страны останутся неприкосновенными. Напротив, нонкомпаундеры, примыкающие к лорду Мельфорду, полагают, что призвание Иакова должно совершиться без всяких условий.

— Теперь я понимаю, — сказал король. — И обе эти партии действуют совместно?

— Обыкновенно нет, государь.

— К которой вы принадлежите сами?

— Я нонкомпаундер.

— Я так и думал. Но такому положению вещей должен быть положен конец. Обе партии идут против меня. Нужно уничтожить их обе. В королевстве не должно быть более якобитов.

— Это было бы благодеянием для государства, если б только это можно было осуществить, — сказал Вальтер. — Но боюсь, что это едва ли возможно.

— Возможно или нет, но это нужно сделать, — твёрдо сказал король. — Трудности меня не смущают. Через два года в Англии не будет ни одного якобита.

— Если ваше величество исполнит это, тогда я скажу, что вы творите чудеса, — заметил граф Шрусбери.

— Вы должны мне помочь в этом, сэр Джон, — сказал король. — Но вы должны работать со мною без задней мысли. Оставаясь якобитом, вы не выиграли ничего.

— Это правда, но я и не проиграл ничего.

— Вы должны быстро принять решение. Пришлите мне ваш ответ через три дня. В это время леди Мария может навещать вас, сколько ей угодно. Может приходить сюда и капитан Кросби, если, конечно, он пожелает.

— Я должен просить у вашего величества одной милости, — сказал Вальтер.

— Что вы желаете?

— Позвольте мне немедленно отправиться во Францию.

— Почему вы так спешите во Францию? — спросил король.

— Если я не поеду немедленно, то я никогда уже не увижу ту, которую люблю.

— Беатрису Тильдеслей?

— Да, государь. Осмелюсь спросить ваше величество, что вы изволили слышать о ней?

— Это для вас безразлично. Вы можете ехать, но не возвращайтесь обратно. Вы приносите в жертву любви очень многое.

— Я не могу поступить иначе, государь. Я должен ехать.

— В таком случае пусть будет по-вашему.

По знаку короля майор Вентворт открыл дверь, и царственный посетитель вышел в сопровождении графа Шрусбери.

Первый вопрос Вальтера в Сен-Жермене был о Беатрисе.

Когда он узнал, что она вне опасности, у него с души словно бремя скатилось. Лихорадка у неё прекратилась, и через несколько дней она могла уже выходить из комнаты.

Полковник Тильдеслей сделался очень близок к королю.

Повидавшись с Беатрисой, Вальтер направился в его комнаты, которые были расположены в самом конце замка.

Полковник был один. Увидя Вальтера, он чуть не подпрыгнул от радости и заключил его в свои объятия.

— Если вы здесь, значит, моё письмо о болезни Беатрисы дошло до вас. Я не рассчитывал на это, но всё-таки решил написать, зная, что вы приедете, если можете.

— И хорошо сделали, — отвечал Вальтер. — Я получил разрешение ехать во Францию от самого короля Вильгельма.

— Я думаю, что эта болезнь окажет на Беатрису хорошее действие, заставив её отказаться от мысли уйти в монастырь.

— А у ней это желание ещё не прошло? — спросил Вальтер.

— К сожалению, нет, — отвечал полковник. — Но, кажется, в её настроении произошла некоторая перемена, судя по словам отца Петра. Охватившее её религиозное воодушевление в значительной степени улеглось, и, я думаю, скоро пройдёт совсем.

— Дай-то Бог!

— Что касается пострижения в монастырь, — продолжал полковник, — то этого никто не одобряет. Королева и мадам де Ментенон считают этот шаг неразумным. Теперь вернулись и вы…

— Но мои просьбы были бессильны, — перебил его Вальтер.

— Не отчаивайтесь. Теперь вы можете действовать с большим успехом, чем прежде. Но какие новости от наших друзей? Дело якобитов, кажется, окончательно проиграно?

— Кажется, что так. Я недавно виделся с сэром Фенвиком в Тауэре. Но он ещё может спастись и купить себе прощение.

— Лучше умереть на эшафоте! — воскликнул полковник. — Но он должен был прибыть сюда с сэром Барклеем, который теперь в Сен-Жермене.

— Увы! Тут явилось роковое обстоятельство, которое погубило его. Бедный Чарнок теперь в Ньюгейте, откуда нет возможности бежать. Последний заговор был для нас несчастен. Слава Богу, что, по крайней мере, хоть вы и полковник Тоунлей не принимали в нём участия. Человек сорок будут казнены в Тайберне.

— Какая масса! — простонал полковник.

— Все они под стражей и, конечно, будут осуждены. Свидетелями выступают Нортер Гаррис, Бертрам, Фишер и Пендерграсс. — И Вальтер подал полковнику список арестованных якобитов.

— И все они будут казнены? — спросил полковник, пробежав глазами роковой список.

— Все.

— Это будет последним актом этих несчастных заговоров, — грустно заметил полковник. — Все они только навлекли гибель на нас.

— Да, — согласился Вальтер. — Теперь нам нечего ждать пощады. Король знает, что в заговоре принимают участие многие важные лица, и потому он обещал пощадить жизнь сэра Фенвика, если: только тот выдаст своих соучастников.

— Но сэр Джон, конечно, отказался? — спросил полковник. — Он не может быть доносчиком. Мы живём в несчастные времена, — продолжал он. — Разве это не несчастие, когда приносится в жертву жизнь стольких благородных людей? Боюсь, что теперь мне уже не придётся возвратиться в Майерскоф. Мысль, что я уже не увижу нашего старого дома, не даёт мне покоя.

— Не расстраивайтесь, полковник, — успокаивал его Вальтер. — Вам нужно переждать. Наступит время, когда вам можно будет и вернуться.

— Я не могу жаловаться на свою судьбу, — сказал Тильдеслей. — К моим услугам всё, что только можно пожелать, — королевские апартаменты, королевская прислуга, королевский стол, — и всё-таки мне жаль моего старого дома. Как мне хочется иногда знать, что-то теперь там делается!

— Не слыхали ли вы чего-нибудь о Горнби, полковник?

— Я ни о ком не имею вестей.

— Тогда не удивительно, что вы беспокоитесь. Но успокойтесь. Вы не в худшем положений, чем ваши друзья. Вы совершенно здоровы, а это большое утешение. Поверьте, что вы ещё поживёте в Майерскофе.

— Будем надеяться, — сказал полковник, просветлев. — Пока вы будете жить в Сен-Жермене, останавливайтесь у меня в комнатах. Моя спальня достаточно велика для нас обоих.

— Благодарю вас, полковник. Я с удовольствием остановлюсь у вас. А теперь мне нужно представиться их величествам.

Король и королева были очень рады видеть Вальтера. Не зная всего, что произошло с ним, они боялись, что он также арестован. Королева сейчас же вышла вместе с ним на террасу, чтобы иметь возможность говорить с ним более спокойно наедине.

— У меня есть к вам несколько вопросов по поводу недавних событий, — начала она, — но прежде всего я должна сообщить вам о Беатрисе. После вашего отъезда я просила отца Петра отговорить её от её намерения относительно монастыря. Он согласился, и ему удалось удержать её от этого шага, по крайней мере, в настоящее время. Отец Пётр уверяет, что Беатриса забрала себе в голову, что она должна рано умереть, и что поэтому ей следует отречься от света, несмотря на все его приманки.

— Я так и знал, ваше величество, и полагал, что отцу Петру без труда удастся отвлечь её от этих идей.

— Ему это и удалось, но недавняя болезнь, от которой она едва могла поправиться, снова усилила её опасения. Впрочем, теперь она стала гораздо веселее. Ваш приезд весьма кстати. Счастье для неё также, что здесь полковник Тильдеслей: он пользуется у неё большим влиянием, чем кто-либо.

— Я виделся уже с полковником, и он пригласил меня остановиться у него.

— Вот и отлично, — заметила королева. — Дело принимает более благоприятный для вас оборот. Но его величество удручён последними событиями. Я удивляюсь, как тяжело подействовала на него неудача заговора, тем более, что он в сущности и не рассчитывал на успех. Он даже не говорил ещё с сэром Барклеем. Может быть, он захочет говорить с вами, хотя и это сомнительно.

— Я всегда опасался, что кто-нибудь выдаст заговор. Слишком много было заговорщиков.

— Бедный сэр Фенвик! — воскликнула королева. — Я боюсь, что он уже осуждён. Как бы мне хотелось спасти его.

— Вильгельм Оранский готов пощадить его.

— Вы ошибаетесь! Он в когтях тигра, который жаждет его крови.

Вальтер молчал, зная, что королева Мария Моденская ненавидит Вильгельма и не Желает признавать за ним никаких хороших качеств. На его счастье, к ним подбежал принц, и разговор принял другое направление.

Вальтер почти не видел короля. Погрузившись в меланхолию, его величество избегал общества своих приверженцев и проводил время или в кабинете, или в уединённых прогулках по лесу. Редко-редко появлялся он на террасе и обедал всегда отдельно.

Каждое утро Вальтер должен был являться к королеве и сопровождать её на прогулку.

Он прожил в Сен-Жермене почти неделю и ни разу ещё не видал Беатрисы, которая, по словам королевы, поправлялась и скоро должна была выйти из своей комнаты. То же говорил ему и полковник Тильдеслей.

Однажды утром полковник и Вальтер получили через пажа приглашение сопровождать королеву. Вальтер хотел было разузнать, почему их приглашают так рано, но паж не мог сообщить ему ничего.

Утро было великолепное, а день обещал быть жарким. Вальтер предчувствовал, что Беатриса будет с королевой. И, действительно, когда оба они вышли на террасу, то увидели внизу в саду двух дам, которые сидели на скамейке. Они были совершенно одни. При их приближении королева приказала своей фрейлине встретить гостей и привести их к ней. Беатриса бросилась вперёд и через секунду прижималась уже к груди Вальтера. Полковник Тильдеслей быстро подошёл к королеве, которая приняла его весьма милостиво.

— Проводите меня, полковник, к моим фрейлинам, — сказала она, поднимаясь. — Они должны быть на другой стороне парка. Я принимаю большое участие в Беатрисе, — продолжала она, — и хотела бы поскорее устроить её брак. Его величество также весьма расположен к этому. Он считает Вальтера как бы своим сыном и делает для него всё, что может.

— Если только моё имущество не подвергнется конфискации, Вальтеру не придётся испытывать щедрость его величества. Беатриса получит Майерскоф, не говоря уже о значительном состоянии, которое ей осталось после отца.

— Я знаю о вашем великодушии, полковник. Но его величество сам хочет сделать что-то для Вальтера, но что — я не знаю. Может быть, он даст ему титул, если у него будут средства его носить.

— Средства у него будут, лишь бы только не конфисковали моё имущество, — сказал полковник.

— А один титул ему совершенно не нужен, — заметила королева.

Тем временем к ним подоспели и Вальтер с Беатрисой… Последний так волновался, что несколько минут был не в состоянии говорить.

— Я не буду теперь противиться вашему желанию, Вальтер, — сказала Беатриса. — Но я не хотела бы делать такого шага без согласия королевы. Может быть, она пожелает отложить мой брак из опасения расстаться со мною.

— Но ведь вы не предполагаете расставаться с нею? Вам нельзя вернуться в Майерскоф, по крайней мере теперь.

— Значит, мы изгнаны из нашего дорогого старого дома?

— Увы, да.

— Как бы мне хотелось жить в нём с вами и с полковником, но такое счастье, видно, недоступно нам.

— Надо подождать, — утешал её Вальтер. — После ужасного крушения последнего заговора правительство будет действовать мягче относительно нас, и полковник получит прощение. Тем временем мы и здесь постараемся устроиться счастливо, тем более, что вы любите Сен-Жермен.

— Да, но теперь я уже не могу быть такой весёлой, как прежде. Королева возвращается, и нам нужно поскорее присоединиться к ней.

— Как жаль! — вскричал Вальтер. — Мне нужно бы сказать вам ещё много.

— Угадайте, Беатриса, о чём мы только что говорили с полковником? — спросила королева, когда они поравнялись с нею. — Мы хотим устроить один брак, — продолжала она, не дожидаясь ответа, — но мы оба того мнения, что не следует спешить с этим делом. Что вы об этом думаете?

— Если уже всё улажено, то я вполне разделяю мнение вашего величества, — отвечала Беатриса, улыбаясь.

— Но я всё-таки боюсь, что этот брак совершится раньше, чем я бы желала, — продолжала королева.

— Чтобы успокоить ваше величество, — сказал Вальтер, — мы просим вас назначить день нашей свадьбы.

— Нет, этого я не могу, хотя и желаю. Я должна сначала спросить его величество. Завтра утром вы должны явиться в частный кабинет короля, — прибавила королева, обращаясь к Вальтеру. — Я буду там. Вероятно, нам удастся полупить согласие его величества на ваш брак.

Вальтер поклонился.

Королева сделала знак, что она отпускает обоих, а сама с Беатрисой вернулась во дворец.

На следующее утро она прислала за Вальтером и вместе с ним отправилась к королю.

Не ожидавший такого раннего посещения, Иаков сначала был очень недоволен их вторжением, но затем мало-помалу смягчился. Вальтер стал на колени, прося его согласия на брак с Беатрисой.

— Вы не могли сделать лучшего выбора, сын мой, — отеческим тоном сказал король. — Призываю благословение Божие на вас и вашу невесту.

И он распростёр руки над головою Вальтера.

— Я сделаю для вас всё, что могу, — продолжал Иаков. — Но не ожидайте от меня многого. Я могу выхлопотать место для вас у короля Людовика.

— Я предпочёл бы остаться в Сен-Жермене, государь, — отвечал Вальтер.

— Я предполагала, что вы дадите ему титул, — заметила королева, обращаясь к супругу.

— Вы предвосхитили моё намерение, — сказал Иаков. — Я посмотрю, что для вас будет удобнее сделать, Вальтер. Но все приготовления к свадьбе нужно отложить до моего возвращения из монастыря Ла-Трапп, куда я еду завтра. Мне хочется повидаться с аббатом де Ранси. Это человек святой жизни. Моё отсутствие продолжится дня три-четыре. Вы должны были бы сопровождать меня, но я не хочу разлучать вас с вашей невестой.

— Поезжайте, непременно поезжайте с королём, — заметила Мария. — За Беатрису я отвечаю.

— Я не могу отказаться от милостивого предложения вашего величества, — с поклоном сказал Вальтер. — Я с радостью поеду с вами.

— Вы должны, однако, помнить, что вы едете в один из самых строгих монастырей во Франции, — сказал король. — В нём всегда царила самая суровая дисциплина. Как бы тяжело ни казалось вам пребывание в нём, вы должны оставаться со мною до тех пор, пока я не найду нужным ехать назад.

— Я могу остаться там, сколько вашему величеству будет угодно, — вторично поклонился Вальтер.

— Отлично, — промолвил король. — Я еду туда верхом завтра рано утром.

— Я буду готов к назначенному часу.

— Если строгости этого монастыря действительно таковы, как об них рассказывают, то, пожалуй, я больше и не увижу вас, — вмешалась королева. — Вам нужно будет захватить с собою провизию.

— Для меня не надо, — возразил Иаков. — Я еду туда не для веселья, а поститься. А вы как желаете, — прибавил он, обращаясь к Вальтеру.

— Я последую примеру вашего величества, — отвечал Вальтер.

— Прежде, чем ехать, я хочу сказать Беатрисе несколько слов, — произнёс король. — Я хочу это сделать теперь же, если вам угодно будет меня проводить к ней.

— В таком случае идёмте к ней все вместе, — предложила королева.

Беатриса и сидевший у неё полковник Тильдеслей были чрезвычайно изумлены, когда дверь отворилась, и в её комнату вошли король, королева и Вальтер.

После установленных поклонов король взял Беатрису за руку и, с нежностью глядя на неё, стал говорить:

— Вы знаете; как я уважаю вас. Сам полковник Тильдеслей едва ли может так интересоваться вами, как я. Нужно наконец закончить сватовство Вальтера, которого я люблю, как сына. За этим я и пришёл к вам лично вместо того, чтобы дожидаться, пока к вам обратится королева.

— Благодарю вас, ваше величество, — произнесла Беатриса, едва говоря от волнения.

— Брак ваш будет счастлив, — продолжал король, — ибо Вальтер любит вас беззаветно. Но полного счастья на земле нет. И те, которые стремятся к нему, бывают жестоко обмануты.

— Я знаю это, государь, и если моё счастье будет не полно, я жаловаться не стану. У меня не будет поводов жаловаться и жалеть себя.

— Вы весёлого темперамента. Это хорошо, — заметил король. — Я родился под злосчастной звездой и от рождения отличаюсь меланхолическим настроением. Вы тоже хорошо переносите ваши невзгоды, — прибавил он, обращаясь к полковнику Тильдеслею.

— Я стараюсь не терять мужества, государь, хотя временами мне бывает очень тяжело. Впрочем, я уверен, что в конце концов всё будет хорошо.

— Завидую вашей уверенности, — сказал Иаков. — Завтра я еду в монастырь Ла-Трапп и беру Вальтера с собой. Он, впрочем, скоро вернётся.

— Но бракосочетание всё-таки придётся отложить, — заметила королева.

— Это не важно, ваше величество. Кроме того, неудобно было бы назначить день свадьбы в отсутствии короля, — воскликнула Беатриса.

— Благодарю вас, — сказал Иаков, которому это, видимо, было приятно. — А теперь всё улажено, и я должен проститься с вами.

С этими словами он поднёс руку Беатрисы к своим губам и вышел из комнаты.

Вальтер получил приказание выбрать из королевской свиты двух лиц, которые могли бы сопровождать короля с тем условием, чтоб безропотно подчиняться всем строгостям монастырской службы.

Откланявшись королю, он поспешил в сад к Беатрисе, но им не удалось остаться наедине: принц, увидев их, подбежал к ним и не покидал их ни на минуту.

Вечером зашёл к Вальтеру полковник Барклей и, узнав, что он едет с королём в монастырь Ла-Трапп, спросил его, знает ли он историю аббата де Ранси.

— Если не знаете, я могу вам рассказать. Это довольно любопытно. Лет двадцать тому назад, — начал полковник, — граф Арман де Ранси считался красивейшим мужчиной в Париже. Он вёл весёлый и рассеянный образ жизни. Будучи страстным игроком, он, однако, проигрывал очень редко, дрался несколько раз на дуэли, но ни разу не был ранен. Вы легко поймёте, что у прекрасного пола он имел огромный успех. Но женщины жаловались на его непостоянство. Говорили и, кажется, не без оснований, что он был верен только одной женщине.

Но у графа Армана де Ранси были и хорошие качества, о которых нельзя умолчать. Он был очень добр и благороден и старался всегда избегать ссор, несмотря на то, что отлично владел оружием. Хотя он играл всегда весьма счастливо, но никто не смел и подумать, чтобы тут была какая-нибудь нечестность с его стороны. Он бегло говорил на нескольких языках — мне самому случалось говорить с ним по-английски, великолепно танцевал, изумительно ездил верхом и отличался замечательным остроумием.

— А теперь он превратился в настоятеля монастыря Ла-Трапп? — спросил Вальтер.

— Да, но теперь он страшно постарел и переменился, как вы увидите сами.

— Вы сказали, что, как гласила молва, он был верен одной только женщине. Кто же эта женщина? — спросил Вальтер.

— Это прекрасная герцогиня Монбазонская. Я знавал её лично. Никогда не приходилось мне встречать более прелестного создания. Мягкие голубые глаза, золотистые косы, стан, достойный самой Венеры. Арманд де Ранси безумно влюбился в неё, она также разделяла его чувства. Оба казались созданными друг для друга. Им нужно было только встретиться раньше, пока между ними не воздвиглась ещё преграда.

— А герцог был ревнив? — спросил Вальтер. — Мне кажется, что французская знать редко обращает внимание на поведение своих жён.

— Герцог был ревнив, но старался всеми силами скрывать свою ревность, чтобы не сделаться смешным. Наоборот, зная наверняка, что герцогиня ему неверна, — он старался быть в самых дружеских отношениях с её любовником.

В те времена, к которым относится мой рассказ, герцог жил в Сен-Жерменском предместье. Апартаменты супругов были в разных половинах дома, и муж почти не посещал жену. Арманд имел свой ключ от потайной двери, которая выходила на скрытую лестницу, и таким образом мог навещать герцогиню, когда ему было угодно. Он ничего не боялся и не принимал никаких мер предосторожности.

С тех пор, как граф Арманд стал посещать герцогиню, он не пропускал ни одного дня. Но вот однажды по какому-то важному делу он должен был уехать из Парижа на целую неделю. Он едва имел силы оторваться от неё и оставил её всю в слезах.

— Приезжайте опять как можно скорее. Я живу только для вас, — сказала она ему на прощанье.

— Я явлюсь к вам сейчас же, как только мне удастся вернуться, — отвечал он.

Во время своего отсутствия из Парижа он не получал писем от герцогини и сам не писал ей. Но от этого его страсть только усиливалась.

Вечером на седьмой день после отъезда граф де Ранси вернулся в Париж, и не наводя никаких справок, бросился к дому герцогини; горя нетерпением, он отпер потайную дверь и стал подниматься по узкой лестнице, которая вела в её комнаты. Когда он достиг её двери, им овладел какой-то безотчётный страх. Одну минуту он хотел было вернуться назад, но, поборов чувство страха, вошёл в комнату. В ней никого не было, пуста была и соседняя, слабо освещённая гостиная.

Дверь в будуар герцогини была полуоткрыта, и в ней светился огонь. Арманд быстро распахнул дверь и оцепенел от ужаса.

На смертном одре, окружённая свечами, лежала герцогиня. Её неподвижные черты продолжали сохранять бесподобную красоту, которой она отличалась при жизни.

Граф, овладев собою, подошёл к покойнице, поцеловал её в лоб и замертво упал у гроба.

С этого времени Арманд де Ранси стал другим человеком и строгим покаянием и умерщвлением своей плоти искупает грехи своей прежней жизни.

— Любопытно будет посмотреть на него, — сказал Вальтер. — А о судьбе прелестной герцогини Монбазон вам ничего неизвестно?

— Говорили, что она была отравлена герцогом, но это осталось недоказанным. Так как граф де Ранси сейчас же после её смерти удалился в монастырь, то мало-помалу об этом происшествии перестали и говорить. В настоящее время Арманд де Ранси — самый замечательный человек в своём монастыре, куда удалилось немало и якобитов. Так, сэр Томас Станлей сделался там отшельником. Возможно, что в конце концов и я сам стану монахом.

— Вы! — с изумлением вскричал Вальтер.

— Да. Я устал от мира и чувствую разочарование в нём.

— Не делайте такого шага, не обдумав его хорошенько, — наставительно сказал подошедший к собеседникам полковник Тильдеслей. — Вы совсем не созданы для того, чтобы быть монахом, да ещё такого строгого ордена. Иногда и у меня являлось такое же желание, но оно быстро проходило.

— Посмотрим, что вы скажете о монастыре, когда вернётесь оттуда, — возражал сэр Барклей.

— Почему бы вам не отправиться вместе с нами, чтобы самим видеть монастырскую жизнь? — спросил Вальтер. — Его величество уполномочил меня пригласить с нами двух лиц. Одно из них сэр Барклей. Не хотите ли быть вторым? — спросил он полковника Тильдеслея.

Оба охотно согласились.

— Только знайте, что король не берёт с собою никаких запасов, и вам придётся подчиняться всем строгостям монастырской жизни.

Возражений не было. Сэр Джордж заявил даже, что он желает сделать опыт, может ли он выдерживать пост.

В тот же день вечером посыльный повёз аббату де Ранси собственноручное письмо Иакова, в котором король извещал достопочтенного аббата, что он собирается посетить его завтра и останется в монастыре со своими спутниками два или три дня.

Был чудный день, когда король двинулся в монастырь. Кроме Вальтера, Тильдеслея и Барклея, Иакова сопровождали ещё четыре конных служителя. Отца Петра король с собою не взял.

Сначала дорога шла лесом. Король ехал один, погружённый в свои мысли.

В Удане, где была остановка на полчаса, король перемолвился с спутниками несколькими словами, но казался серьёзнее, чем обыкновенно.

Проезжая по равнине мимо живописного городка Дре с его замком, Иаков вспоминал о кровопролитной битве, происшедшей здесь в 1563 году между католиками, под предводительством герцога Гиза, и гугенотами, над которыми начальствовал принц Конде.

— Еретикам тогда приходилось хуже, — заметил Барклей.

— Да, но замок потом был отобран у Гиза Генрихом IV.

До самого Вернейли король ехал молча. Здесь он остановился в гостинице, где заранее были сделаны все приготовления к его приёму.

Иаков, впрочем, и не дотронулся до приготовленных для него блюд, зато его спутники пообедали очень плотно, зная, что это последний обед, которым они могут насладиться до обратного возвращения сюда. Некоторые, впрочем, устрашаясь поста, запаслись продовольствием и даже захватили с собою вина. Сам Иаков, храня строгое воздержание, довольствовался куском хлеба и стаканом воды.

Двинувшись в дальнейший путь, они отклонились от большой дороги и пересекли высокий кряж, с вершины которого был уже виден монастырь Ла-Трапп — большая куча мрачных зданий, разбросанных среди леса и озёр.

Долина, в которой был расположен этот монастырь, казалась отрезанной от всего мира; со всех сторон поднимались горы.

Иаков, не видавший никогда этого монастыря, остановил лошадь и стал пристально смотреть на него. Казалось, он был поражён его уединённым положением.

Его спутники глядели вниз с большим любопытством, и у многих из них зашевелилась мысль, что они не выжили бы здесь и нескольких дней.

Благодаря чудному вечеру, все здания выделялись очень красиво, но, несмотря на розовый оттенок, лежавший на них, весь монастырь имел очень грустный, унылый вид.

Всадники добрались до монастыря не так скоро, как они предполагали, ибо им пришлось объезжать озёра, которые со всех сторон его окружали. Наконец Иаков подъехал к Сводчатым воротам и слез с лошади.

В этот момент из монастыря вышел высокий худой монах с благородным, но измождённым лицом, с каёмкой тёмных волос. На нём была шерстяная белая сутана, на груди висел крест.

Он быстро подошёл к королю и поклонился ему в ноги. Сначала Иаков не догадался, что перед ним сам граф де Ранси. За ним вышла монастырская братия с низко опущенными головами и сложенными на груди руками.

Вальтер и оба полковника поспешили сойти с лошадей, но оставались в некотором отдалении от короля. Дополняя картину, сзади всех держались служители, слезавшие с лошадей.

— Встаньте, достопочтенный отец, — сказал Иаков, поднимая аббата. — Такой святой человек, как вы, не должен преклоняться перед таким грешником, как я. Я должен пасть перед вами ниц. Благословите меня.

Король почтительно склонил голову, и аббат, распростерши над ним руки, торжественно призвал на него благословение Божие.

— Аббат переменился не так сильно, как я думал, — шепнул спутникам сэр Джордж Барклей. — Я бы узнал его.

— Ни у кого я не встречал такой наружности, — сказал Тильдеслей. — Такое выражение можно видеть только на изображениях святых.

— Это верно, — согласился Вальтер. — С первого взгляда видно, что это в высшей степени благочестивый человек.

Извинившись перед королём в том, что он пойдёт вперёд, аббат повёл своего царственного посетителя в трапезную с каменным полом, заставленную простыми дубовыми сиденьями.

Здесь они остановились, поджидая, пока подойдут остальные спутники короля. Затем аббат повёл посетителей через длинный коридор в церковь, где тем временем собралась уже вся монастырская братия.

Едва освещённая несколькими свечами, церковь была так же скромна и проста, как и другие помещения монастыря, которые они уже видели. Только на алтаре были кое-какие украшения. Пол был устлан циновками из тростника.

Для короля было поставлено дубовое кресло, все прочие уселись на скамьях. Торжественность богослужения и важная осанка монахов произвели глубокое впечатление на Иакова.

После богослужения, когда братия разошлась, король представил аббату своих спутников. Настоятель встретил их очень любезно и, обращаясь к сэру Барклею, спросил:

— Мы, кажется, встречались с вами, сын мой?

— Вы не ошиблись, достопочтенный отец, — ответил полковник. — Мы действительно когда-то встречались. Но я не решился сам напомнить вам о былом.

— Увы! Покаяние и молитва могут дать нам душевный покой, но не могут низвести на нас забвение. Прошлое постоянно мучает меня. Прежде, чем вы тронетесь в обратный путь, я хотел бы иметь с вами беседу.

Заметив, что король желает говорить с ним наедине, аббат взял светильник и провёл его в небольшую комнату, где стояли простой стол и кресло.

Поставив светильник на стол, аббат подвинул кресло к королю, но тот решительно отказался сесть.

— Достопочтенный отец, — сказал он. — Я желаю получить от вас духовное исцеление. Я делал много грехов, и, хотя совесть постоянно мучает меня за это, я стараюсь искупить свои грехи молитвою и раскаянием, мира всё-таки нет в душе моей.

— Не впадайте в отчаяние, государь. Мир придёт. Я тоже великий грешник, и мне казалось, что не будет мне прощения, а теперь моя душа спокойна. При вашем высоком положении ваше величество постоянно подвергаетесь многочисленным искушениям, которым, вероятно, поддаётесь иногда. От этого и происходят угрызения совести.

— Вы сказали святую истину, досточтимый отец. Если бы я мог удалиться от мира, подобно императору Карлу V, я пришёл бы сюда и получил бы здесь то душевное спокойствие, которого тщетно добиваюсь теперь. Но, увы! Я не могу этого сделать!

— Раскройте мне ваше сердце, — сказал аббат, — и я дам вам совет и утешение.

Король опустился на колени и стал исповедываться. Аббат слушал его внимательно и, сделав ему надлежащее наставление, произнёс:

— Да разрешит тебя Господь Иисус Христос от всех грехов твоих и да поместит он тебя в среде избранных своих.

Несмотря на то, что ни король, ни его спутники ничего ещё не ели, им объявили, что до ужина ещё одна служба. Для Иакова не существовало усталости и лишений, и он умел везде быстро приспосабливаться. Но для его спутников это было серьёзным испытанием, почти превосходящим их силы.

Наконец наступило время ужина.

Ой был подан в трапезной и состоял из кореньев, яиц, хлеба и овощей. Всё это едва могло утолить приступы голода.

Король сидел рядом с настоятелем и вёл с ним оживлённую беседу. Но Вальтеру, Тильдеслею и Барклею, истощённым голодом, было не до разговоров. Да и не от чего было им оживиться, ибо вместо всяких напитков подавалась только чистая вода.

По окончании ужина снова маленькая молитва, после чего гостей отвели в спальные комнаты, где они должны были спать на соломе.

На утренней службе, в половине третьего ночи, присутствовал один король. Аббат и монахи были все налицо. Между ними выдавался когда-то красавец щёголь сэр Станлей. Теперь он жил в хижине, которую сам построил себе в лесу, примыкающем к монастырю. Хотя сэр Станлей был одет во власяницу и совершенно оброс бородой, король сразу узнал его.

В шесть часов в трапезной был подан завтрак. Посетители надеялись, что им дадут что-нибудь существенное, но действительность горько разочаровала их.

В их распоряжении оказались только овсяная похлёбка и хлеб. О масле не было и помину. При виде этого скудного стола сэр Джордж почувствовал, что он умирает. Вальтер и полковник Тильдеслей едва могли переносить терзание голода.

Король казался совершенно довольным.

Одни служители не терпели никаких лишений, привезя с собою хороший запас провизии.

После завтрака аббат попросил к себе сэра Барклея и имел с ним в своей келье продолжительный разговор, настойчиво уговаривая его вступить в число братии монастыря. Но сэр Джордж успел уже сделать важное открытие, что монастырская жизнь с её постами и молитвами не годится для него, и решительно отказался от предложения аббата.

— Я удивляюсь вашему благочестию и самоотвержению, достопочтенный отец, — отвечал он, — но сам решительно не способен подражать вам.

— Попробуйте, сын мой, — настаивал аббат. — Вы скоро одолеете первые трудности.

Настоятель имел также разговор с Вальтером и Тильдеслеем. Молодой человек особенно ему понравился.

— Сын мой, — сказал он ласково. — Его величество передавал мне, что вы собираетесь жениться на особе, блистающей красотою и благонравием. Я рад слышать это. Да будет она мила, как Рахиль, мудра, как Ревекка, и верна, как Сарра!

В монастырском саду, тянувшемся сзади монастыря, была устроена между озёрами искусственная терраса, с которой открывался дивный вид.

Погода была прекрасная, и король долго ходил с аббатом по террасе, ведя с ним тихие речи.

— Чем больше я вижу Ла-Трапп, — заметил он, — тем больше он мне нравится. Возможно, что здесь я и кончу свои дни.

— Посетите нас ещё раз, государь, прежде чем принимать окончательное решение. Местечко не всегда так красиво, как теперь.

— Мне больше нравится братия, чем местность. Я уверен, что легко привыкну к строгим правилам монастыря.

— В таком случае вы будете здесь участливее, чем прежде, во времена вашего могущества и власти.

Погуляв по террасе около часа, Иаков выразил желание посетить пустынножительство, где обитал бывший сэр Станлей.

— Он носит у нас имя брата Назария, — сказал аббат: — Он самый суровый из братьев и налагает на себя больше строгих подвигов, чем другие. Его подвигам изумляюсь даже я. Жилище брата Назария находится отсюда на расстоянии мили, в самой глубине вон того леса. Вы сами его не найдёте, и я пошлю с вами провожатого.

Иаков поблагодарил его и, созвав своих спутников, направился в указанном направлении, предшествуемый монахом, который служил ему проводником.

Обогнув озеро, король скоро достиг леса, который оказался необыкновенно густым и заросшим, так что ходить по нему без проводника было бы небезопасно.

Пустынножительство было немного лучше обыкновенного сарая, затерянного среди дремучего леса. Трудно было предположить, чтобы здесь мог кто-нибудь жить.

Брат Назарий стоял недалеко от своего жилища и рубил лес.

Изумлённый появлением Иакова и его спутников, он, однако, не смутился и бросился к ногам короля, который поспешил его поднять.

— Я удивлён, что нахожу здесь сэра Томаса Станлея, — сказал король.

— Здесь моё последнее жилище на земле, государь, — отвечал отшельник. — Даже приказание вашего величества не заставило бы меня покинуть его. Не могу просить вас зайти ко мне.

— Тем не менее я хочу заглянуть в вашу хижину, — сказал Иаков, бросая взгляд в отворённую дверь.

Соломенный матрац, стул и ведро с водою — вот вся её обстановка.

На стене висело распятие, а под ним бич, на узлах которого виднелись следы крови.

— Как можете вы жить здесь, сэр Томас, — воскликнул король, с ужасом отступая назад. — Неужели вы живёте здесь целый год?

— Зимой и летом, когда земля трескается от жары и когда она покрыта глубоким снегом.

— Я видел вас сегодня утром в церкви в половине третьего утра. Вы аккуратно посещаете все службы?

— Аккуратно, государь.

— Сколько времени посвящаете вы сну?

— Часа два, не больше трёх и при том я не всегда позволяю себе лечь на этот тюфяк.

— Неужели вы никогда не чувствуете усталости? — спросил сэр Барклей.

— Если я не чувствовал усталости, служа земному царю, то как мне чувствовать её, когда я служу Царю Небесному?

— Но уединение и одиночество должно всё-таки тяготить вас? — продолжал сэр Джордж.

— Я никогда не бываю один. Я веду разговор со святыми. Они поучают и утешают меня.

— Вы говорите о их писаниях? — спросил Иаков.

— Да, государь, — отвечал отшельник. — Путь, который я выбрал, труден и тернист, но он ведёт к вечной жизни, и я буду идти по нему, сколько бы мне ни приходилось страдать.

— Вы умрёте смертью праведного и вознесётесь со святыми, — заметил Иаков.

— Да будет так! Что значит несколько дней страдания в сравнении с вечным блаженством!

— Я хотел бы быть так же уверенным в спасении, как вы! — заметил король.

— Государь, вы живёте среди искушений, от которых я свободен. Грехи, которые вы могли совершить, могут быть тяжки и велики, но, несомненно, вы загладите их своим раскаянием. Надейтесь и молите Всевышнего!

— Вы удивительно успокоили меня! — воскликнул король. — Я многим обязан вам, сэр Томас. Другие учили меня жить, а вы учите меня умереть. Я воспользуюсь вашим учением.

— Я смелее говорил вам, государь, чем бы следовало, но я имел добрые намерения. Прощайте. Верю, что мы ещё встретимся с вами, государь.

— Да, встретимся за гробом, — отвечал Иаков.

С этими словами он сделал знак своим спутникам следовать за ним и направился обратно в монастырь. Во время пути он не говорил ни слова и только ударял себя в грудь, шепча про себя:

— Как я хотел бы походить на этого человека! Как я хотел бы жить в такой же хижине, носить такую же власяницу и спать на таком же тюфяке!

Король оставался в монастыре до следующего утра и присутствовал на всех службах. Рано утром он заметил в церкви отшельника, но уже не говорил с ним больше.

На прощанье Иаков оставил аббату значительную сумму денег для раздачи бедным прилегающей к монастырю местности.

Между тем терпение спутников короля окончательно истощилось, и они объявили, что не могут более переносить столь сурового образа жизни.

Прощаясь с аббатом, король бросился ему в ноги и просил его благословения.

— Прощайте, достопочтенный отец, — сказал король. — Я ещё побываю в вашем монастыре. Я встретил здесь так много поучительного, как нигде.

Иаков сдержал впоследствии своё обещание: не прошло и нескольких месяцев, как он опять был в монастыре Ла-Трапп.

Когда Иаков вернулся со своими спутниками в Сен-Жермен, полковник Тильдеслей с удивлением узнал, что в его отсутствие к нему прибыл посол от леди Марии Фенвик. В своём письме леди умоляла полковника и Беатрису немедленно ехать к ней, уверяя, что только они могут спасти жизнь её мужа. Хотя леди и не объясняла, каким образом они могут это сделать, но письмо было написано так горячо, что мягкосердечный полковник не мог не отозваться на её призыв.

— Что бы это могло значить? — спросил он, прочитав письмо.

— Нам нужно ехать немедленно, — сказала Беатриса, стоявшая около него.

— А как же ваша свадьба?

— Придётся её отложить.

— Опять отложить! — в отчаянии воскликнул Вальтер. — В таком случае и я поеду с вами.

— А что скажет о нашем отъезде король? — спросил полковник.

— Вы должны объяснить ему, что вы едете по просьбе леди Марии, — отвечала Беатриса. — Королева чрезвычайно её любит, и король, конечно, сделает всё возможное, чтобы спасти её мужа.

Так оно и случилось. Хотя этот отъезд и расстраивал планы короля, тем не менее он даже принялся сам торопить их. Королева также не отговаривала их.

— Надеюсь, что вы вернётесь невредимы, — напутствовала она отъезжающих, — и привезёте с собою сэра Джона и его преданную жену.

— Я бы также охотно поспешил на помощь сэру Джону, если бы я мог ему понадобиться, — сказал сэр Барклей. — Но тот же самый посланец, который привёз письмо полковнику, говорил мне, что она сама не желает моего приезда.

Приготовления к отъезду были недолги, и через час спутники уже ехали на почтовых лошадях, направляясь в Кале. Отсюда они переправились в Нью-Ромни и остановились в доме на Сент-Джемской площади, который ещё нанимала леди Мария. Леди ожидала лишь полковника Тильдеслея и Беатрису и была чрезвычайно обрадована, увидев с ними и Вальтера.

— Не могу найти слов, чтобы благодарить вас за то, что вы приехали, — сказали леди. — В этом доме вы в совершенной безопасности: его обыскивали недавно. Завтра я объясню вам план, который у меня есть для спасения сэра Джона.

— Он всё ещё в Тауэре? — спросил Вальтер.

— Да, и под таким же строгим караулом, как прежде. Но я навещаю его каждый день и, по всей вероятности, мне разрешат захватить вас с собою, — сказала леди Мария, обращаясь к Беатрисе.

— Присутствие двух женщин может дать ему случай бежать, — заметил Тильдеслей. — Сэр Джон мог бы воспользоваться женским костюмом.

— Я не откажусь занять его место в случае надобности, — сказала Беатриса.

— Может быть, можно будет подкупить тюремщика, — прибавил Вальтер.

Вскоре подали лёгкий, наскоро приготовленный ужин, после которого путники, утомлённые дорогой, разошлись по своим комнатам.

На следующее утро было решено, что Беатриса поедет вместе с леди Марией в Тауэр и там составят какой-нибудь план бегства, который можно будет привести в исполнение.

Майор Вентворт любезно встретил обеих дам у ворот Тауэра и разрешил Беатрисе сопровождать леди Марию.

Не ожидая посещения Беатрисы, сэр Джон чрезвычайно удивился, увидев её на пороге своей тюрьмы. Когда тюремщик удалился, леди Мария рассказала мужу о приезде Беатрисы и её спутников, которые скрываются теперь в её доме на Сент-Джемской площади.

— Мы явились сюда, чтобы как-нибудь освободить вас, сэр Джон, — сказала Беатриса. — Король рассчитывает скоро видеть вас опять в Сен-Жермене.

— Я не могу утешать себя этой мыслью, — возразил узник, слабо улыбаясь. — Я тщательно обдумал своё положение и нахожу, что убежать из Тауэра решительно невозможно.

— Я не разделяю вашего мнения, — сказала Беатриса, — и нахожу, что ваше спасение вполне возможно.

— Что же вы придумали?

— Наш план ещё не совсем выработан, — отвечала леди Мария. — Тебе придётся бежать в женском костюме.

— А я останусь здесь вместо вас, — прибавила Беатриса.

— Нет, я на это не согласен, — вскричал узник. — Если уж рисковать, то рисковать должна моя жена.

— Я ей то же самое говорила, — заметила леди Мария. — Но дело не в этом. Теперь нужно только обсудить, насколько осуществим этот замысел.

— Из-за капора лица видно не будет, — сказала Беатриса. — Сверху можно надеть широкое платье. Вот и всё, что нужно будет для этого переодевания.

— Это верно! — воскликнул сэр Джон.. — Если так переодеться, то, мне кажется, ускользнуть можно.

— Хочешь попробовать завтра? — спросила леди Фенвик. — Завтра я могу приехать в таком платье, и ты выйдешь в нём вместе с Беатрисой.

— Только не завтра. Дайте мне немного обдумать это дело.

— Лучше бы решить его сейчас же, — заметила леди.

— Мне не хотелось бы оставлять тебя здесь. Неизвестно, что может случиться.

— Не думай обо мне. Моя жизнь вне опасности.

— А как только вы выберетесь из Тауэра, вас встретят мой родственник полковник Тильдеслей и Вальтер Кросби, — добавила Беатриса.

— В таком случае хорошо, — согласился сэр Джон. — Я согласен. Приезжайте завтра попозднее и захватите с собою деньги.

— Деньги мы захватим, но приехать позднее нельзя, иначе нас не пропустят сюда.

Условившись явиться завтра в пять часов, дамы уехали, а сэр Джон стал готовиться к бегству.

Тюремщик, выпуская их, как-то особенно лукаво посмотрел на обеих дам.

— Надо думать, — сказала леди Мария, что мой муж не станет подкупать его. Я уверена, что он изменит ему.

— Боюсь, как бы он не подслушал наш разговор, — заметила её спутница.

От волнения сэр Джон не спал целую ночь, которая тянулась для него мучительно. Несложные приготовления были закончены очень скоро, и ему не оставалось ничего другого, как ходить из угла в угол и прислушиваться к малейшему шуму.

Прошла ночь. Наступило утро. Наконец-то дверь отворилась, пропустив вчерашних посетительниц.

Как только тюремщик оставил их одних, леди Мария увела мужа в соседнюю комнатку и, когда он вышел оттуда, его совершенно нельзя было узнать. Его лицо было закрыто капором, а длинное широкое платье делало его похожим на женщину. Превращение его было настолько удачно, что Беатриса не могла удержаться от восклицания.

— Превосходно! — вскричала она, хлопая в ладоши. — Великолепно! Теперь вас решительно нельзя узнать!

— Будем надеяться, — отвечала высокая дама. — Впрочем, меня тяготят дурные предчувствия.

— Всё будет хорошо, — утешала узника Беатриса. — Я благополучно сдам вас на руки полковнику и Вальтеру, которые ждут вас в конце улицы Темзы. Они уже приготовили для вас лодку.

— Мы сочли более удобным отослать экипаж назад, — сказала леди Мария.

— Это ничего, а привезли ли вы с собою деньги?

— Вот кошелёк с сотней фунтов. Возьми его сейчас же.

Сэр Джон простился с женою и, закрыв лицо капором, приготовился выйти. Беатриса позвала тюремщика.

Моди бросил кругом пытливый взгляд, впился глазами в высокую женскую фигуру в капоре, но, не давая понять, что заметил обман, спустился по винтовой лестнице.

Осторожно отворив дверь, он дал им уйти. Сэр Джон уже поздравлял себя с избавлением от тюрьмы, как вдруг тюремщик бросился к нему и крепко схватил его за руку.

Сэр Джон не решался сопротивляться, боясь, что тот позовёт стражу.

— Ха-ха-ха! — залился тюремщик. — Вы думали, что вы уже на воле? Ошибаетесь. Не угодно ли вам пожаловать со мною назад?

— Пусти меня, я тебе дам сто фунтов, — сказал сэр Фенвик.

— Здесь я не буду говорить с вами, — грубо отвечал тюремщик, — идите назад.

Сэр Джон счёл лишним спорить с ним и вместе с Беатрисой вернулся в свою камеру. Леди Мария сразу догадалась о том, что случилось, но встретила неудачных беглецов молча.

— Вот теперь будем говорить с вами о сотне фунтов, — начал тюремщик Моди. — Если вы мне её дадите, то я выпущу вас отсюда.

— Отдайте ему деньги, — сказал сэр Джон Беатрисе.

— Вот вам сумма, которую вы просите, — произнесла молодая девушка, подавая тюремщику кошелёк.

— Я не прошу денег, — отвечал тот, — а полагаю, что имею право потребовать их. Вы счастливо отделались, сэр Джон. Если бы я донёс о вашем бегстве его величеству, то вас не замедлили бы отправить в Ньюгет. Не вздумайте вторично пытаться бежать, иначе вам будет плохо.

И с этими словами он вышел.

— Слава Богу, что всё обошлось так, — заметила леди Мария мужу.

— Мне не хотелось огорчать тебя, но я была уверена, что наш план не удастся.

— А я страшно разочарована, — вскричала Беатриса. — Не обращайте внимания на слова тюремщика и попробуйте ещё раз.

— Теперь меня будут стеречь тщательно. Передайте моим друзьям, которых я не увижу, что я им очень благодарен и что им незачем больше рисковать из-за меня.

Он сбросил женское платье и впал в глубокое уныние. Напрасно леди Мария старалась его развеселить.

Выпуская их из камеры, тюремщик заметил:

— Надеюсь увидеть вас завтра, леди. Надо вести себя так, как будто ничего и не случилось.

Между тем полковник Тильдеслей и Вальтер тщетно ждали в условленном месте, что вот-вот появится сэр Джон. Узнав о постигшей его неудаче, оба, скрепя сердце, посадили дам в лодку, нанятую было для узника, и вернулись на Сент-Джемскую площадь придумывать новые средства для спасения сэра Фенвика.

Не отчаиваясь в спасении мужа, леди Мария решилась, в случае необходимости, подкупить свидетелей, по доносу которых он был арестован.

Так как для привлечения к ответственности по обвинению в государственной измене требовалось два свидетеля, то стоило только устранить одного, и сэр Джон был бы спасён. Вальтер вызвался отыскать капитана Портера и попробовать как-нибудь с ним столковаться. С этой целью он вошёл в сношение с хозяином гостиницы «Бычья Голова», который знал адрес Портера, но капитан наотрез отказался от всяких переговоров, желая оставаться верным правительству.

Тогда решили подействовать на другого свидетеля Гудмана. Здесь дело, по-видимому, обещало устроиться лучше.

После продолжительных поисков Вальтеру удалось разыскать его и уговорить прийти вечером в дом на Сент-Джемской площади. Слуга незаметным образом ввёл его в комнату, где находились леди Мария, Беатриса, полковник Тильдеслей и Вальтер. С леди Марией Гудман встречался раньше, а Вальтер был ему хорошо знаком.

Хозяйка приняла его очень любезно и сказала:

— Я знаю, мистер Гудман, что вы выступаете свидетелем обвинения на процессе моего мужа и что правительство уплатило вам за это значительную сумму денег. Но, может быть, мы можем также столковаться с вами относительно сэра Джона, которому несмотря на всё, вы не откажете в чувстве уважения.

— Вы совершенно правы, леди, — отвечал Гудман. — Я предпочёл бы спасти сэра Джона, чем губить его, и был бы очень доволен, если б это удалось.

— Весьма возможно, что это и удастся, — заметил Вальтер. — Леди Мария оплатит ваши услуги очень щедро и предложит вам сумму, вдвое большую, чем даёт правительство. Но вы должны будете оставить Англию и жить в Сен-Жермене до тех пор, пока не уляжется это несчастное дело.

— Я должен отправиться во Францию теперь же? — спросил Гудман.

— Вам придётся ехать немедленно, — отвечала леди Мария. — Я знаю, как опасно медлить в таких случаях. Мой муж — наглядный тому пример.

— Вы сказали, капитан Кросби, что я получу вдвое больше, чем мне предложило правительство. А предлагают мне по сто фунтов в месяц.

— Вы получите вдвое, сэр, — подтвердила леди. — Уплатит вам сэр Барклей, которому уже даны соответствующие распоряжения. А на ваши расходы мы можем сейчас же выдать вам двести фунтов.

— Я уже приготовил их для вас, — сказал Вальтер, подавая деньги.

— Принимаю их без всяких колебаний, леди, — сказал Гудман. — Я очень рад ехать в Сен-Жермен и примириться с королём Иаковом, который мне всегда больше нравился, чем Вильгельм Оранский.

— Итак, дело решено? — спросил Вальтер.

— Да.

— Потрудитесь, Вальтер, передать деньги мистеру Гудману.

— Благодарю вас, леди. Скажу вам прямо, что вы прибегли к единственному средству спасти вашего мужа. Насколько я знаю, правительство решило добиться обвинения его в государственной измене. Но если оно не в состоянии будет выставить меня, оно неминуемо потерпит неудачу.

— Было бы очень хорошо, если б вы уехали во Францию незаметным образом, — заметил Вальтер.

— Постараюсь, сэр. Но мне необходимо отправиться как можно скорее во избежание всяких случайностей.

— Конечно. Я буду чувствовать себя гораздо спокойнее, когда услышу, что вы уже в Сен-Жермене, — сказала леди Фенвик.

— Я постараюсь сейчас же уведомить вас о своём прибытии во Францию, — добавил Гудман, прощаясь с хозяйкой.

Сэр Джон вполне одобрил новый план своего спасения и опять просветлел.

На другой день после переговоров с Гудманом к леди Фенвик неожиданно приехала герцогиня Норфолькская. Леди Мария приняла её в гостиной, посадив около себя Беатрису.

Красивая, богато одетая герцогиня являлась воплощением высокомерия. Она довольно прозрачно намекнула, что присутствие Беатрисы её стесняет, но хозяйка сделала вид, что не поняла её намёка, и удержала молодую девушку около себя.

— Чрезвычайно сожалею о несчастии, постигшем сэра Джона, — начала гостья, — но я полагаю, что он ещё может спастись, и приехала сказать вам об этом.

— Весьма обязана вам, — отвечала хозяйка.

— Граф Монмоут, которого я вчера видела, передавал мне, что если сэр Джон будет поддерживать обвинение против графа Шрусбери в том, что он поддерживает тайные сношения с королём Иаковом, то он выхлопочет для него прощение у короля.

— Я не припомню, чтобы сэр Джон когда-либо обвинял графа Шрусбери в этом. Может быть, вы припомните, — обратилась леди Мария к молодой девушке.

— Я тоже не припомню, — решительно отвечала Беатриса.

— Вот письмо, которое мне дал граф Монмоут. Может быть, вы передадите его сэру Джону?

Леди Мария взяла письмо и, взглянув на него, сказала:

— Мне кажется, что это совершенно свежий список улик против графа Шрусбери. Как вы думаете? — спросила она Беатрису.

— Вы правы. Все эти обвинения рассчитаны, очевидно, на то, чтобы погубить графа.

— Я не могла бы подумать, что граф Монмоут позволит себе прибегать к таким низким средствам, чтобы повредить своему противнику. Даже ради спасения своей жизни сэр Джон не примет участия в этой интриге. Прошу вашу милость взять это письмо обратно.

— Вам придётся пожалеть о вашей запальчивости — сказала герцогиня, подымаясь с кресла.

Беатриса позвонила. Вошёл слуга.

— Прикажите подать карету герцогини, — распорядилась леди Мария.

— Карета уже подана.

Сделав хозяйке церемонный поклон, герцогиня быстро вышла из комнаты.

За последний месяц Лондон превратился в настоящую бойню. То и дело казнили участников якобитского заговора. Разрубленные члены их тела были выставлены напоказ, по всему городу, а головы торчали на зубцах Темпл-Бара. Отвратительное зрелище!

В Тайборне было казнено около пятидесяти почтенных обывателей, осуждённых по доносу шпионов, порядочные люди отказывались выступать против них свидетелями. Прежде, чем жизнь окончательно покинула их тело, зверский палач со своими помощниками принялись четвертовать их.

Несмотря на лютые муки, все осуждённые защищали изо всех сил короля Иакова, которого обвиняли в наущении убить принца Вильгельма Оранского.

Капитан Чарнок также был признан виновным, но смертный приговор не был ещё приведён над ним в исполнение. Народное негодование против якобитов стало после многочисленных казней утихать, и несчастный капитан начал уже надеяться, что ему удастся спасти свою жизнь.

Узнав, что Чарнок ещё жив, Вальтер решился немедленно навестить своего злосчастного друга в Ньюгетской тюрьме.

Не обращая внимания на опасность, которой он подвергался, капитан направился прямо в тюрьму. Назвавшись чужим именем и вручив тюремщику гинею, он без особого труда добился доступа в каземат, где томился несчастный Чарнок.

Если принять во внимание страшные обстоятельства, в которых находился капитан, то нужно признать, что он выглядел сравнительно бодро. Он, казалось, не замечал своих тяжёлых цепей, и быстро поднялся с места, когда тюремщик ввёл к нему Вальтера.

— Вас желает видеть мистер Дрейкот, — сказал он.

— Очень рад вас видеть, — радостно сказал узник, узнав своего друга.

— Раз вы не католический священник, сэр, — сказал тюремщик, обращаясь к мнимому, мистеру Дрейкоту — то, я думаю, вас можно оставить наедине.

И он вышел из камеры.

— Как грустно мне видеть вас в таком положении, дорогой Чарнок, — начал Вальтер.

— Грустно умереть смертью преступника, — отвечал узник. — Но как подумаешь, сколько достойных людей подверглись той же участи, то пропадает охота жаловаться. Давно вы приехали сюда из Сен-Жермена?

— Всего три дня тому назад.

— Ах, если б я был теперь там! — воскликнул Чарнок. — Не придётся мне больше увидеть нашего доброго короля, за которого я умираю!

— Не вернуть королю Иакову своего престола, — заметил Вальтер. — Я был недавно с ним в монастыре Ла-Трапп, и с того времени он, кажется, расстался с мыслями о земном величии.

— Ах, если б я так же мог кончить свои дни в этом монастыре! Я знаю сэра Станлея, который теперь там.

— Я видел его. Не могу ли я сделать что-нибудь для вас?

— Благодарю вас. Пусть ваша жизнь будет продолжительна и счастлива. Пусть Беатриса Тильдеслей будет вашей женой, если только она не уйдёт в монастырь.

— Беатриса сейчас в Лондоне и живёт у леди Марии.

— Это очень приятно. Боюсь, однако, что судьба сэра Джона решена. Его можно спасти только при помощи какой-нибудь хитрости. Принц Оранский ни в каком случае его не помилует.

— Вероятно, так и будет, несмотря на героические усилия его жены спасти его, — грустно заметил Вальтер.

— Не говорите ей об этом. Не нужно отнимать у неё энергию. Ей и так придётся бороться с огромными трудностями.

— Да, и эти трудности почти непреодолимы, — произнёс Вальтер.

— Свидание окончено, — сказал тюремщик, открывая дверь.

Друзья стали прощаться навеки. Это прощание растрогало даже тюремщика, и по его морщинистым щекам скатились непривычные слёзы.

Узнав от Вальтера о всём происшедшем, полковник Тильдеслей понял, что он уже ничем не может пригодиться ни леди Фенвик, ни её мужу. Его охватило неудержимое желание побывать во что бы то ни стало в своём Майерскофе. Брать с собою Беатрису ему не хотелось, он отправился верхом один. Он тосковал по старинному дому, которого не видал уже больше трёх месяцев, и заранее предвкушал удовольствие вновь посетить эти места, с которыми его связывало столько воспоминаний.

Прежде чем пуститься в путь, он облачился в костюм простого крестьянина, рассчитывая, что его не узнают в таком виде. Но едва он стал приближаться к Майерскофу, как ему начали попадаться навстречу знакомые, которые кланялись ему, уверяя его при этом, что они готовы скорее умереть, чем выдать его.

От них он узнал, что Горнби по-прежнему бережёт дом вместе с некоторыми старыми слугами, которые ещё живут в Майерскофе. Эта новость ободрила его.

Полковник был уже вблизи дома, как вдруг показался Горнби. Старый дворецкий шёл пешком, направляясь, видимо, в Борн. Увидев перед собою всадника, он сразу узнал в нём своего господина, несмотря на перемену костюма. Он вскрикнул от радости и стал целовать его колени.

— Умерь свою радость, милейший Горнби, — сказал полковник. — Если нас увидят, то я погиб. Как хорошо, что ты попался мне навстречу. Можно войти в дом безопасно?

— Можно, можно, — засуетился дворецкий. — Не бойтесь ничего. Я устрою всё так, что о вашем приезде никто не узнает.

— Я знаю, на тебя можно вполне положиться.

— Я отсюда никуда не выезжал, ваша милость, — продолжал верный дворецкий. — Судя по тому, что вы говорите, я боюсь, что моё письмо не дошло до вас.

— Я ничего не слышал о тебе целых три месяца, — сказал полковник.

— В таком случае тут должна быть измена, — вскричал дворецкий. — Я послал вашей милости с десяток писем и всё удивлялся, что не получаю на них никакого ответа.

— О чём же ты писал? — спросил полковник с удивлением.

— Я писал, что дело идёт не так плохо, как кажется, и что вы можете возвратиться безопасно, когда только пожелаете.

— Твои письма были, очевидно, задержаны, чтобы предупредить моё возвращение.

— Сказать по правде, полковник, во Франции для вас будет безопаснее, чем здесь. Впрочем, мы все очень рады вашему приезду, и вы найдёте в Майерскофе одного человека, которого не ожидаете здесь встретить.

— Отца Джонсона?

— Точно так.

— Я ничего не слыхал о нём с того времени, как он решился убежать из Ньюгетской тюрьмы. Впрочем, я так и думал, что он здесь.

— Он прибыл сюда прямо из тюрьмы и до сих пор тщательно скрывается, — продолжал рассказывать дворецкий. — О пребывании в Майерскофе достопочтенного отца знают только самые надёжные слуги.

— Буду очень рад его видеть, — отвечал полковник.

Горнби шёл рядом со своим господином до самых ворот парка. Не обращаясь к привратнику, который, очевидно, принял всадника за простого крестьянина, он отпер сам ворота и пропустил вперёд полковника.

Подъехав к дому, Тильдеслей слез с лошади и приказал Горнби отвести её в конюшню и пока не говорить никому об его приезде.

Медленно пошёл он пешком, наслаждаясь видом своего старинного гнезда. Никаких перемен он не заметил, всё было по-прежнему, только дом казался печальнее, чем прежде. Тут только почувствовал он силу своей привязанности к этому гнезду. Он понял, что умрёт, если его принудят к изгнанию.

Он ещё продолжал оглядывать с умилением родное пепелище, как дверь открылась и к нему бросился отец Джонсон, который, очевидно, следил за его приближением из окон верхнего этажа.

Войдя в дом, оба направились прежде всего в церковь, где священник отслужил краткий благодарственный молебен.

Помолившись, полковник вошёл в свою комнату и переоделся в свой обычный костюм.

Никто из слуг, кроме Горнби, не знал о его прибытии. Но, спустившись в зал, полковник был встречен там всей своей дворней, выразившей живейшую радость по поводу благополучного его возвращения.

Поблагодарив их за добрые чувства, полковник вместе с отцом Джонсоном направился в библиотеку. Здесь священник пустился рассказывать, каким образом ему удалось бежать из тюрьмы.

— О моём присутствии на собрании в гостинице «Королевская Голова» донесли три свидетеля — Портер, Пендерграсс и Деларю. Поэтому я был арестован и, конечно, был бы казнён, как государственный преступник, если бы не один тюремщик — тайный католик. С большою опасностью для себя он дал мне возможность бежать. Один из его друзей принёс как-то вечером широкое платье, которое тот передал мне вместе с меховой шапкой. Нужно ещё сказать, что предварительно тот же друг успел передать мне пилку, при помощи которой я освободился от своих оков. В Лондоне я пробыл два дня, а затем бежал сюда, зная, что в Майерскофе я буду в полной безопасности.

— Вам повезло, — сказал полковник. — Ах, если бы и Чарноку выпала такая же удача. Его только что казнили в Тайборне, и он умер героем.

— Я знал, что он способен на это, — промолвил священник. — Едва ли уцелеет и сэр Джон Фенвик.

— Леди Мария прилагает все усилия, чтобы спасти мужа. С ней Беатриса и Вальтер.

— Я думал, что они в Сен-Жермене, — сказал священник, — и надеялся, что их брак наконец состоялся.

— Наоборот, до свадьбы им по-прежнему далеко, — сказал полковник.

— Ничего не будет, пока не решится судьба бедного сэра Джона.

Целый день провели они в доме и вышли в парк, лишь когда совсем стемнело.

На следующее утро полковник прямо из комнаты отправился в церковь к заутрене. Вся прислуга заметила, что он стал как-то серьёзнее и набожнее. После завтрака он обошёл весь дом, подолгу останавливаясь перед каждой вещью: он как бы прощался с ними навеки.

Вернувшись с отцом Джонсоном в библиотеку, полковник отпер маленький ларец и, вынув оттуда какой-то документ, показал его отцу Джонсону.

— Вот моё завещание, — сказал он. — Я хочу познакомить вас с ним на случай, если что-нибудь со мною случится. Я оставляю Майерскоф и всё моё имущество Беатрисе, а душеприказчиками назначаю полковника Тоунлея и мистера Стандиша.

И он опять запер бумагу в ларец.

Прошло несколько дней.

Полковник проводил время большею частью в молитве и благочестивых беседах с отцом Джонсоном. Вечером он гулял в парке, но никогда не выходил за границу своих владений.

Посещение монастыря Ла-Трапп, видимо, произвело на него сильное впечатление. Хотя теперь он вёл жизнь отшельника, но никогда ещё, по-видимому, не был так счастлив и спокоен и молился только о том, чтобы так же спокойно прошли и последние дни его жизни.

Прошла неделя со времени приезда полковника в Майерскоф. И вот однажды, когда оба беглеца сидели за завтраком, вбежал взволнованный Горнби и доложил, что прибыл капитан Кросби, который в ту же минуту на пороге явился и сам. По лицу его видно было, что нехорошие вести привёз он с собою.

Оба беглеца вскочили ему навстречу, а Горнби отошёл в сторонку, в ожидании приказаний.

— Кажется, вы совершили длинный путь? — спросил полковник молодого человека.

— Я прямо из Лондона и не терял времени в дороге, — отвечал Вальтер. — Я явился, чтобы предостеречь вас.

— Предостеречь от чего? — вскричал полковник.

Острая боль сжала его сердце.

— Нам нельзя оставаться здесь?

— Вы подвергаетесь огромной опасности. Граф Шрусбери узнал, что вы вернулись сюда, и уже отправил капитана Бриджа с его драгунами, чтобы арестовать вас и отправить в Ланкастерскую крепость. Но я опередил его. У вас ещё есть время бежать.

— Я не хочу бежать, — сказал полковник решительным голосом. — Я поклялся не расставаться больше с Майерскофом и сдержу своё слово. Я буду сопротивляться.

— Но это безрассудно, — вскричал Вальтер. — Бридж ведёт с собою весь свой отряд.

— Всё равно. Я сделаю всё, что в моих силах.

— В таком случае надо приготовиться поскорее к защите, — прошептал Горнби, выходя из комнаты.

— Я узнал об этом в Лондоне три дня тому назад, — продолжал Вальтер, — и убедившись, что мои сведения верны, поспешил сюда вас предупредить. Если, однако, вы не хотите бежать, полковник, то лучше будет покориться.

— Я не хочу покоряться! Я скорее умру, чем позволю арестовать себя здесь. Но прежде, чем сделать последние свои распоряжения, я хочу отдать вам кое-что на хранение. Вы знаете, кого это касается.

И, отперев ларец, полковник передал Вальтеру своё завещание.

Тот спрятал его на груди.

— Я передам его Беатрисе, — промолвил он.

Между тем подъёмный мост был уже поднят, и за ним поставлены три человека с ружьями и пистолетами. Из-за моста их совершенно не было видно.

Горнби распоряжался во дворе, делая возможные в его положении приготовления к защите. К несчастью, большинство слуг были уволены, и он уже не мог выставить такой отряд, как прежде. Но зато оставшиеся, вооружившись мушкетами, поклялись защищать полковника до последней капли крови.

Горнби раздавал людям боевые припасы, а Вальтер размещал их на возможно удобных местах. Полковник, запершись в церкви, вознёс горячую молитву и исповедовался у отца Джонсона, который даровал ему полное отпущение грехов.

— Теперь, что бы ни случилось, — воскликнул он, — я готов ко всему.

И он принялся уговаривать отца Джонсона, чтобы тот не выходил во двор, а оставался всё время в доме.

— Если дело примет дурной оборот, вы можете ещё бежать. В парке в прибрежных кустах на этой стороне рва вы найдёте спрятанную лодку.

Подойдя к мосту, он сказал Вальтеру, стоявшему на страже вместе с Горнби:

— Дайте мне ваше ружьё. Если вы пустите его в ход, то тем самым уничтожите прощение, дарованное вам принцем Оранским. Удалитесь в дом. Здесь вы не можете ничего сделать для меня.

Вальтер согласился неохотно и присоединился к священнику, сидевшему в главном зале.

Вскоре послышался стук копыт. То подъезжал Бридж со своим отрядом. Прошло несколько секунд, и около моста появилось несколько дюжих драгун в блестящих латах и касках.

Подъехал и капитан Бридж.

Узнав полковника, который стоял посреди двора, он предложил ему сдаться.

— Никогда бы я не поверил, что вам придёт в голову безумная мысль вернуться в Майерскоф, — закричал он. — Вы словно нарочно бросаете вызов правительству. Я послан для того, чтобы захватить вас и доставить в Ланкастерскую крепость.

— Не думаю, чтобы эта обязанность доставляла вам особое удовольствие, — сказал полковник.

— Неужели вы настолько безумны, что решаетесь сопротивляться! — вскричал Бридж.

— Несмотря на всю вашу силу, вам не удастся увезти меня отсюда.

— Увидим, — насмешливо рассмеялся Бридж.

— Может быть, это тебя остановит, — вдруг крикнул чей-то голос из-за моста.

Грянул выстрел, и капитан Бридж упал с лошади с раздробленной головой.

Поражённые внезапной смертью своего начальника, солдаты сначала было растерялись, но затем быстро оправились и дали залп.

Горнби и стоявшие за мостом остались невредимы, но полковник упал, раненный насмерть.

Услышав залп, Вальтер бросился из комнаты и с помощью Горнби перенёс полковника в сени. Несколько пуль просвистело мимо них, но ни одна из них не задела ни того, ни другого.

Полковника положили на пол. Отец Джонсон наклонился над ним и стал читать отходную, приложив крест к его губам. Слабым пожатием руки раненый давал понять, что он узнает своих друзей.

Через минуту всё было кончено, и лучший из ланкастерских дворян отошёл в вечность.

Вальтер и отец Джонсон не могли оторвать взгляд от этого благородного лица, которое не изменило своего выражения и после смерти.

Вошёл Горнби.

— Извините меня, господа, — сказал он. — Но вам незачем здесь оставаться. Моему благородному господину больше нечего бояться, но беда, если эти разъярённые драгуны захватят вас здесь. Пощады никому не будет. Следуйте за мною, и я незаметно перевезу вас через ров, а там уже заготовлены для вас лошади, на которых вы можете унестись куда угодно. Позвольте же мне оказать вам эту услугу.

Втроём они быстро пустились к той части рва, которая примыкала к саду. Здесь они нашли плоскодонную лодку, на которой уже были перевезены на другую сторону слуги, женщины, некоторый домашний скарб и лошади, о которых говорил Горнби.

Через минуту Вальтер и священник очутились на другом берегу и галопом скакали к Престону, сопровождаемые Горнби и двумя слугами. Они неслись сломя голову и, наняв в Престоне новых лошадей, летели вперёд и ночью. К счастью, они никого не встретили на своём пути и благополучно достигли Лондона.

Между тем голландские драгуны, ворвавшись, наконец, в Майерскоф, не нашли там никого, на ком можно было бы сорвать свой гнев. Они бросились грабить и тащить всё, что было ценного в доме.

Тело хозяина они отнесли в церковь и погребли там.

На надгробной плите не было никаких надписей, а значились лишь простые слова: «вечный покой».

Вечером в день прибытия в Лондон Вальтер вместе с отцом Джонсоном направились к дому леди Фенвик на Сент-Джемской площади передать подробности смерти полковника Тильдеслея;

— Не падайте духом, дитя моё, — утешал священник горько плакавшую Беатрису. — Полковник вполне приготовился к смерти. Незадолго до своего конца он с трогательной заботливостью говорил о вас, выражая надежду, что Майерскоф останется за вами. Я горячо молюсь, чтобы поскорее исполнилось его последнее желание.

— То же самое говорил полковник и мне. Он просил меня сохранить его завещание, которым он оставляет вам всё своё имущество.

— Он всегда относился ко мне, как родной брат, — промолвила Беатриса, едва удерживаясь от рыданий.

— Выезжайте поскорее из Лондона, капитан Кросби, — сказала леди Мария. — Вы уже и так много сделали для меня и моего несчастного мужа. Вас, достопочтенный отец, попросила бы остаться со мною, — обратилась она к Джонсону. — Ваше присутствие будет большим утешением для Беатрисы.

— В таком случае, я остаюсь, будь что будет, — отвечал священник.

— Горнби я привёз с собою, ему нельзя было оставаться в Майерскофе, — сказал Вальтер. — С вашего позволения я оставляю его здесь.

— Мне он не нужен, — отвечала молодая девушка. — Но я хотела бы его видеть, если он здесь.

Позвали Горнби.

Леди Мария, неоднократно бывавшая в Майерскофе, хорошо помнила этого верного дворецкого. Она приняла его милостиво. Беатриса подала ему руку, которую он крепко прижал к губам.

— Я потерял своего дорогого господина, которому служил ещё мальчиком, — начал Горнби прерывающимся от слёз голосом. — Как бы я хотел, чтобы вы могли ехать сейчас же в Майерскоф, но придётся некоторое время подождать.

— Ты должен ехать со мной во Францию, Горнби, — сказал Вальтер.

— Во Францию, сударь? — с изумлением вскричал дворецкий.

— Да, в Сен-Жермен, где ты увидишь короля Иакова, королеву и принца Уэльского.

Дворецкий с недоумением смотрел на свою новую госпожу.

— Я скоро приеду туда сама, — сказала Беатриса. — А теперь я должна некоторое время жить здесь с леди Фенвик. Вы когда едете во Францию, Вальтер?

— Сегодня ночью. Мне здесь делать нечего, да и опасно медлить. Я сяду на корабль в Сифорде. После ареста сэра Джона я не рискую показаться в Нью-Ромни.

— Может быть, вам лучше остаться здесь до завтра, — заметила леди Мария. — Впрочем, вам лучше знать. Если бы мой муж не замешкался, он не был бы теперь в Тауэре.

Через час после этого разговора Вальтер вместе с Горнби ехали в почтовой карете в Сифорд. В два часа утра они были уже на борту небольшого судна, направлявшегося в Диепп. И на следующий день к вечеру они благополучно добрались до Сен-Жермена.

Вскоре после возвращения в замок Вальтер Кросби, по желанию короля, принял фамилию Тильдеслей и был сделан баронетом. Король решил, что свадьба Вальтера должна состояться в Сен-Жермене и по возможности без промедления.

Сэру Вальтеру страстно хотелось отправиться в Лондон за своей невестой, но король решительно протестовал, не желая, чтобы молодой человек подвергал себя новым опасностям. Вальтер должен был ограничиться встречею невесты в Диеппе.

Королева написала Беатрисе письмо, в котором просила её немедленно вернуться к ней. Хотя письмо было написано в мягких выражениях, но всё-таки это было приказание. Передать его по назначению поручено было Горнби, которого должен был сопровождать особый служитель.

Горнби вёз с собою и другое письмо — от Вальтера, который извещал свою невесту, что, по приказанию короля, он принял фамилию Тильдеслей.

Как ни грустно было для леди Фенвик расстаться с близким ей человеком, но приходилось всё-таки отпустить Беатрису.

Переезд в Диепп совершился без всяких приключений.

Увидев свою невесту, сэр Вальтер горячо прижал её к груди — и оба они почувствовали, что прошли для них дни горя и печали и наступил новый, счастливый период.

Для будущей леди Тильдеслей готовился сюрприз, о котором знал только Вальтер: в Руане её встретила королева с принцем, прибывшие сюда в коляске, запряжённой четвёркой. Её величество встретила свою фрейлину самым сердечным образом и приказала ей пересесть в её экипаж.

Немедленно по прибытии в Сен-Жермен Беатриса была принята королём. Иаков на этот раз изменил себе, и его угрюмое холодное лицо просияло.

На другой день приехала мадам де Ментенон поздравить Беатрису с возвращением и с помолвкою.

Свадьба Беатрисы состоялась на третий день после её возвращения. Венчал их верный спутник отец Джонсон в присутствии королевской семьи и всего двора. По окончании церемонии королева горячо обняла Беатрису и надела ей на шею великолепную золотую цепь.

Сэр Вальтер и леди Тильдеслей оставались при Сен-Жерменском дворе до 1699 года, когда их имение было возвращено им, и они получили возможность, после многолетнего изгнания, вернуться в родной Майерскоф.

Горнби занял прежний пост.

Первым делом новых хозяев было поставить в церкви над прахом полковника достойный его памятник.

Остаётся сказать несколько слов о судьбе злосчастного сэра Джона.

Благодаря исчезновению Гудмана у правительства не оказалось второго свидетеля, требуемого законом по делам о государственной измене, и сэра Фенвика суд должен был оправдать. Тогда правительство прибегло к другому способу и внесло новый закон о покушении на короля. Этот закон встретил сильную оппозицию в обеих палатах и лишь незначительным большинством голосов прошёл в палате лордов. Правительство, разумеется, поспешило его утвердить.

Уступая горячим мольбам леди Марии, король Вильгельм готов был уже простить её мужа, но, к несчастью, в это дело вмешался граф Шрусбери.

— Ваше величество, — говорил он. — Конечно, леди Фенвик заслуживает сожаления, но, удайся только этот заговор, Англия заслуживала бы ещё большего сожаления. Страна не только проливала бы слёзы, как благородная леди, но и обагрилась бы потоками крови лучших своих граждан.

Эти соображения поколебали короля, и он согласился оказать осуждённому единственную милость; ему должны были отрубить голову на Тауэр-Хилле.

Утром в день казни сэр Джон трогательно простился со своей преданной женой.

— Прощай, моя дорогая. Я умираю, примирённый со своею судьбой. Мне жаль только расстаться с тобой. Пусть кровь моя падёт на голову моих врагов, которые довели меня до этого. Я ожидал большего милосердия от принца Оранского. Я пощадил его, когда он был в моей власти.

Вошёл майор Вентворт с тюремщиком: хотя он не сказал ни слова, сэр Джон понял, что его ведут на казнь.

Поцеловав в последний раз жену, упавшую в обморок, он обернулся и твёрдо сказал:

— Я готов, г-н майор.

У дверей его тюрьмы стояло несколько алебардистов и карета, в которую ему предложили сесть. Затем весь кортеж последовал к месту казни.

У главных ворот Тауэра к ним присоединился отряд стражников, а у Бульварского выезда их встретил шериф, сопровождаемый своими копьеносцами.

На Тауэр-Хилле был уже воздвигнут эшафот. По прибытии кареты его немедленно плотным кольцом окружила конная гвардия. Впрочем, в мерах предосторожности не было и надобности: зрителей было немного, да и те держали себя очень робко.

Взойдя на эшафот, сэр Джон вздрогнул, увидев плаху и стоящего около неё палача в маске с топором в руке. Холодная дрожь пробежала по всему его телу, но он быстро овладел собою и поклонился палачу.

Воцарилось глубокое молчание. Шериф объявил осуждённому, что если он хочет сделать какие-либо заявления, то может сделать это сейчас же. Осуждённый воспользовался этим разрешением и подошёл к решётке эшафота. Его благородная фигура возбудила общее удивление, к которой примешивалось и заметное сочувствие.

— Моя преданность родине остаётся незапятнанной, — сказал он громким голосом. — Я всегда старался удержать корону для законного наследника по прямой нисходящей линии.

В толпе поднялся шум. Но сэр Джон не смутился и продолжал:

— Сердечно благодарю тех благородных людей, которые отвергли несправедливый закон о покушении, без которого нельзя было погубить меня на плахе. Да благословит Бог моего законного государя короля Иакова и восстановит Он его на престоле для блага народа, который не может благоденствовать, пока не имеет законного правительства.

Шериф тронул его за руку и объявил, что он запрещает ему говорить далее на эту тему.

— Я кончил, — отвечал сэр Джон.

Он упал на колени и стал молиться:

— Прими, Господи, дух мой с миром.

Отстранив приблизившегося священника, он несколько секунд молился молча. Затем он обнажил шею и положил голову на плаху.

Раздался глухой удар — и красивая голова упала на подмостки эшафота. Палач поднял её и показал присутствовавшим.

Толпа ахнула и стала расходиться. Всё было кончено.

— Чёрт возьми! Маркиз, судя по твоей неудаче в игре, ты должен быть счастлив в сердечных делах.

— Опять ни одной взятки, кавалер! Ну, бросаю партию, и, хотя бы даже моя Флоримонда изменяла мне, я целую неделю не сяду за «три» или «ломбер». По страшному поражению, какое я перенёс, меня можно принять за маршала Вилльруа.

— Полно! Зелёное сукно игорного дома — не поле сражения при Ромилльи. Разве тебе не рассказывали, маркиз, об остроте, сказанной королём несчастному маршалу, когда тот возвратился в Лувр?

— Нет.

— Она довольно меткая: «Г-н маршал, — сказал король, — в наши годы не везёт счастье».

Оба собеседника сидели за игорным столом в одном из углов богато убранного зала, слишком раззолочённого, слишком грубо разукрашенного красной тканью, освещённого большим количеством свечей и оживлённого присутствием многочисленных картёжников и картёжниц в щегольских нарядах. Это был игорный дом Мари́ Пёти́ в улице Мазарини.

Экипажи оставались стоять пред его дверью далеко за полночь; время от времени дверь отворялась, чтобы пропустить сыновей знатных семей; их лица были бледны, изнурены, и они печально застёгивали портупею шпаги и с жестом отчаяния закутывались в свои коричневые плащи. Их шпаги уныло бряцали по пустынной мостовой, освещённой только фонарём с кенкетом, висевшим на углу улицы Генего. Между тем раздававшиеся наверху взрывы смеха, ласковые голоса кокетничавших женщин, переливающиеся звуки золотых луидоров, груды которых скатывались золотистым потоком на зелёное сукно, призыв банкомёта, интимная болтовня собравшихся групп — всё это вносило в зал и смежные комнаты веселье, маскировавшее завесой вздора и дурачества тоскливое беспокойство, лихорадочную алчность и полное отчаяние.

Вертюгадекский наместник с треуголкой в руках, сидевший сложив ноги прямоугольником, вытащил из кармана ониксовую табакерку, украшенную жемчугом, обрамлявшим портрет актрисы Данкур, втянул в себя щепотку табака и стряхнул остатки его с жабо из дорогого кружева своими тонкими пальцами, на которых блестели крупные драгоценные камни. Потом, приподняв ножнами своей шпаги фалды тёмно-коричневого кафтана, очень обтянутого на бёдрах, он сказал фальцетом:

— Но я не вижу нашей красавицы арвернки.

— Какой арвернки? — спросил Альвейр, только что прибывший из Лиможа.

— Мы так прозвали хозяйку этого игорного дома, хорошенькую, восхитительную Мари́ Пёти́, родом из Мулэна, в Бурбонэ. Она овернка, но поэтичнее говорить арвернка.

— Землячка Верцингеторикса! — сказал Альвейр.

В тот момент, как Альвейр кончал свою фразу, приподнялась портьера, и вошла Мари́ Пёти́.

— Верцингеторикс! — воскликнула она весело. — Это мой предок. В нашей семье не дремлют.

Эти слова были встречены шёпотом, выражавшим симпатию и лестное одобрение. Все приветствовали появление красавицы банкомётки. Тотчас же к ней приблизился наместник и шепнул ей на ухо:

— Да, не дремлют, только ваше сердце дремлет, жестокая! Должно быть, вы — ледяная, если не растаяли от моей вулканической любви.

— Полно, верзила, не начинайте ваших глупостей.

— Пеняйте только на себя, красавка, за глупости, которые можно сделать для вас, — ответил Альвейр, улыбаясь, — или перестаньте быть до такой степени хорошенькой, что все ваши ухаживатели творят безумия ради вас.

— Я с удовольствием вижу, что мой новый клиент — ещё один новый обожатель, — возразила Мари́, смеясь. — Это делу не вредит. Но предупреждаю вас чистосердечно, что место уже занято. Спросите у других.

Она удалилась, с целью тайно переговорить с банкомётом. С ним Мари́ обменялась менее любезными речами.

— Выручка? — спросила она коротко,

— Ничтожная, — ответил банкомёт. — Совсем нет крупной ставки. Надо их немного подогреть.

— Я спущу Флоризу на нового посетителя. А Фабр? Он ещё не пришёл?

— Нет, но я видел, как входил его племянник, г-н Жак; он прошёл через прихожую.

Мари́ с обнажённой шеей стояла, полусклонясь над стулом своего служащего, обнаружив свой будто точёный затылок. Её напудренные волосы были приподняты и зачёсаны на макушку головы, где собраны в довольно объёмистый шиньон в роде каски с султаном. Несколько развевавшихся завитушек ласкали её виски. Среди облачка тонких, едва осязаемых перьев, приколотых к волосам, дрожали сверкавшие драгоценные камни. У Мари́ были большие чёрные глаза, бархатистые ресницы и ласкающий, блестящий взор. Её слегка изогнутый нос с прозрачными, изящного очертания, трепещущими ноздрями был покрыт тонкой кожей. Её губы были полные, красные, влюбчивые. Когда она смеялась, то на её щеках появлялись хорошенькие ямочки, а тонкий пушок растушёвывал спайки её губ. Её подбородок был несколько широковат, но это не делало его неприятным, а указывало лишь на энергичный характер и не совсем обыкновенную силу воли. Росту она была маленького, но прекрасно сложена: тонкая., с сильно развитыми бёдрами и соблазнительной грудью. Её походка была легка и грациозна. Этой живой, сметливой и остроумной женщине могло быть лет двадцать девять.

Она поспешно направилась к молодому человеку, Жаку Фабру, у которого спросила с лихорадочной тревогой:

— Где ваш дядя?

— Он говорил мне за обедом, что у него состоялось свидание с г. Паншартреном, министром иностранных дел; после обеда я его более не видел.

— Опять это проклятое посольство, — сказала тихо Мари́, лицо которой внезапно сделалось задумчивым.

— Как поживает Пьер? — спросил молодой человек.

Мари́ Пёти́ сообщила ему благоприятные известия о своём сыне, девятилетием мальчике, которого она имела от Жана Фабра.

— Я поднимусь наверх и поцелую его, — сказал Жак. — До скорого свидания, обожаемая тётя.

Жак Фабр, двадцатипятилетний красивый молодой человек, с белокурыми усами, тоже любил Мари́, которую все обожали. Она не доводила его до отчаяния своей холодностью, но и не позволяла ему ничего лишнего, перенеся на племянника часть той любви, какую она питала к его дяде, Жану Фабру, богатому марсельскому купцу, её любовнику. Однако всегда найдётся несколько искорок, которыми можно поживиться у костра!

Когда Мари́ возвратилась в зал, партия в «три» была очень оживлённа. Альвейр, стоя в амбразуре двери, болтал с только что вошедшим изящным вельможей, завсегдатаем этого дома. Отделённая от них лишь смирнской портьерой, Мари́ могла слышать весь их разговор, не вызвав у них подозрения.

— Ей-богу, — сказал Альвейру виконт де Сен-Грабен, — у тебя хороший вкус. Эта арвернка прехорошенькая, и я желаю тебе полного успеха.

— Ей-ей! Нельзя в этом не признаться?.. Я её только что видел не более минуты и совсем сошёл с ума. Признайся, что она во всех отношениях восхитительна — и весела и хорошо сложена...

— Поудержись немного от твоих панегириков. Я тебе скажу новость, которая тебя преисполнит блаженства, счастливый плут.

— Какую? Ты возбуждаешь во мне любопытство! Не орден ли Синего Орла? Ну, что мне до него за дело? Дай мне помечтать о моей красавице Мари́.

— Простофиля ты с своим орлом!

— А! Так это о Данфренском аббатстве! Благодарю, что это тебя занимает, но мне более нечего с ним делать: я хочу посвятить себя всего моей новой любви.

— Но, чёрт возьми! Дай людям сказать! Ну, хорошо, говори сам, я не произнесу более ни слова.

— Полно, любезный Сен-Грабен, не злись. Что ты хотел мне сказать?

— Ты сам меня до этого довёл! Ну, сегодня я присутствовал при отходе ко сну короля; там только и толковали что о последней новости. Жана Фабра посылают чрезвычайным посланником для заключения торгового трактата с персидским шахом; ты можешь быть спокоен в продолжение пяти или шести лет, если только Жан возвратится.

Альвейр с испугом посмотрел на своего друга и сказал, смеясь:

— Что ты там мне рассказываешь? Какой Фабр? Какой персидский шах? И что мне за дело до всех этих историй? Что ты бредишь или глумишься надо мною?

— Так ты ничего не знаешь? Красавица арвернка — женщина неприступной добродетели, конечно, если хочешь, относительной; у неё есть любовник, богатый купец, Жан Фабр, ради которого она обрекла себя на стеснительную верность. Она имеет от него сына. Если честными женщинами называются имеющие только одного любовника разом, то среди беспорядочных женщин наша арвернка — Пенелопа. Она очень ловко ведёт свой игорный дом, знает, как расточать улыбки, которые помещает очень выгодно, отличается искусством воспламенять сердца, предоставляя им сгорать от собственного огня. Его игорный дом — самая блестящая приманка Парижа, вместе с своей хозяйкой, доводящей всех до отчаяния.

— Ты мне сообщаешь поразительные вещи!

— Ну, вот почему персидский шах замешан в твоём деле. Г-н Поншартрэн подписал сегодня вечером верительные грамоты Фабру, и последний отправляется в Персию; со 2-го марта 1705 года пред тобою откроется свободное поле действий; пускай свои стрелы и овладей местом. На этот раз ты меня понял?

— Как всё чудесно устраивается, мой дорогой! А вот и она идёт: надо приготовиться к первым приёмам обольщения.

— Обольщения?

— О, она прехорошенькая! — сказал молодой человек и подошёл к своему кумиру, сжав сердечком губы и сложив руки, как бы с мольбою.

Мари́ была бледна, её губы слегка дрожали; она всё слышала, и мысль о возможном отъезде её друга причиняла ей жестокое волнение, отогнавшее всю кровь из её вен; она чувствовала в голове как бы глухие удары молотка. Но было необходимо притворяться, ждать и думать лишь о том, как «разогреть» игру.

— Вы играете, Альвейр? — спросила она.

Он предложил довести её до стола и поставить на её счастье, но она была так взволнована, что предпочла избавиться от его забот, и представила своего кавалера высокой блондинке, Флоризе, в таких выражениях, которые не оставили никакого сомнения в том, что последней надо делать.

В эту минуту открылась дверь, и лакей посторонился, чтобы пропустить Жана Фабра.

Последний пересёк дорогу виконту Сен-Грабену, который, пожав ему руку, сказал:

— Поздравляю вас, г-н посланник!

— Тише! Не говорите ещё об этом ради Мари́, — сказал Жан Фабр, приложив палец к губам.

— Это правда, какой я опрометчивый! — сказал Сен-Грабен.

И вечер продолжался так весело и оживлённо, что никто не мог разгадать, насколько была озабочена обезумевшая от горя любовница Фабра.

Между тем на пустынной улице появился ночной сторож с фонарём в руках; звон его колокола совпадал с медленным темпом призыва ко сну: «Полночь, засыпайте, ещё бодрствующие люди».

Мари́ Пёти́ сделала знак, и слуги принесли запоздавшим гостям их плащи, доломаны и треуголки. Картёжники и картёжницы стали противиться, говоря: «Неужели нельзя нарушить правило, как это часто делалось? Заложен крупный банк, разве можно бросить его?» Но Мари́ Пёти была неумолима; она жаждала поскорее остаться наедине со своим другом.

— Останься, — сказала она ему повелительно шёпотом.

Гостям же она сослалась на строгость г-на Аржансона, начальника полиции.

Вскоре на тёмной лестнице исчезли последние пары. Жан и Мари́ очутились одни в маленькой гостиной, где слуги оставили зажжённый канделябр.

В игорном зале, совершенно тёмном, виднелись лишь красные точки затушенных свечей, едкий дым которых распространял запах сала. На столах и коврах были разбросаны целые потоки карт, смятые бумаги и рассеяны жетоны.

Как только лакей с золочёными пуговицами закрыл дверь, Мари́ села напротив Жана и, устремив на него пристальный взгляд, сказала:

— Итак, ты уезжаешь?

— Как?

— Я знаю всё. Твои грамоты подписаны сегодняшним числом.

Жан Фабр некоторое время молчал.

Это был красивый, широкоплечий мужчина, с белокурыми, несколько приподнятыми усами и непринуждённой уверенностью во взгляде. Ему можно было дать от тридцати пяти до сорока лет, но его жизнь уже была целым романом. Сын крупного марсельского купца, он вёл дела отцовского торгового дома. В двадцать два года он женился на итальянке. Их брак был неудачным. Он прожил с нею только три года в Константинополе, куда был послан в качестве представителя национальных интересов верхней торговой палаты. По природе он был пронырлив, подвижен, любезен и вкрадчив.

В Константинополе я рассорился с женою, Эмили Фабр, честолюбивой кокеткой, которой льстило ухаживание посланника, графа Ферриоля. Когда Фабр возвращался во Францию, она отказалась следовать за ним и скрылась у своего любезника-дипломата. Покинутый муж ничего не предпринял для её возвращения и, может быть, даже поздравлял себя с избавлением от неё.

Возвратившись один в Париж, Фабр, часто посещая различные увеселительные места, познакомился с Мари́ Пёти́, в то время белошвейкой в улице Прувэр. Он привязался к ней и обеспечил её будущность. Угождая её вкусу к смелым предприятиям, он дал ей средства открыть игорный дом.

Жан делал для неё всё, она же платила за его доброту слепой и преданной любовью, не знавшей границ, потому что сердце деятельных женщин обыкновенно отдаётся труднее; в вихре занятий и развлечений оно ускользает от захвата, но когда оно находит человека, достойного привязанности, то отдаётся ему вполне.

Мари́ повторила вопрос:

— Итак, ты уезжаешь? Без сомнения, ты из честолюбия искал и принял эту миссию, которую я ненавижу. Ты дал себя ослепить такими погремушками, как почести, титулы и отличия, и ты не уделил ни одной мысли дорогим существам, которых оставишь здесь, может быть, на многие годы. Твой сын нуждается в опоре, а ты бегаешь по прихожим министров с целью добиться посольства. Что тебе за дело до сына и любовницы? По правде сказать, разве не стоит пожертвовать любимой женщиной ради звания посланника? Ах! Посольство играет странную роль в твоей жизни, и оно тебе приносит счастье? Не возмездие ли это с твоей стороны? Первый раз тебя бросили для дипломатии, теперь, в свою очередь, ты хочешь покинуть меня ради неё? Что мне за дело до Поншартрэна и персидского шаха? Я защищаю и берегу мою жизнь и мою душу, моего ребёнка и моего любовника! Разве в министерстве не хватит посланников, которые исполнили бы поручение не лучше и не хуже тебя? Но у меня, у меня только один ты, и ты не можешь удалиться от меня, как не можешь уйти от своей тени. Смотри! Я более не гневаюсь и отрекаюсь от гадких слов, только что произнесённых мною; умоляю тебя на коленях ради твоего сына, ради твоей Мари́, скажи, что ты отправишься завтра в министерство просить об отставке. Скажи мне это!

— Моя бедная подруга, это невозможно; надо идти против течения. Приказ отдан, приготовления сделаны, корабль вступил под паруса, капитан, г-н Тюржи, ожидает моего приезда в Тулон и 2 марта готов принять меня на свой корабль, уже расцвеченный флагами с лилиями; нас сопровождает д-р Робэн в качестве хирурга при миссии; все консулы уже получили инструкции относительно моего проезда; персонал моего посольства ожидает меня в Тулоне с государственными подарками шаху. Я более не принадлежу себе: я — послушный слуга короля и должен ему повиноваться. Но зачем так отчаиваться? Я уезжаю ненадолго. Путешествие в Персию — простая прогулка для меня, объехавшего, в полном смысле слова, Средиземное море и уже посещавшего государства Леванта. Это дело нескольких месяцев. Посмотри на кавалера Шардэна, он в течение десяти лет совершил два раза путешествие, и его домашние на это не жаловались, как благодаря его известным рассказам, так и благодаря его теперешнему блестящему положению в англо-индийской компании. Ты слишком опасаешься за моё короткое отсутствие и не думаешь о радостном возвращении. Вообрази только, какие почести, какая слава ожидает нас. Если, как я надеюсь, мне удастся привезти оттуда выгодный торговый трактат, то уважение и благодарность короля обеспечены: тогда не будет такого завидного поста, на который я не мог бы иметь притязаний. Так как и ты возвысишься вместе со мною, то подумай, насколько ты не благодарна, обвиняя меня, тогда как, напротив, я работаю для твоего предстоящего величия и будущности нашего ребёнка.

— А в руках ли у тебя эти почести? — возразила Мари́. — В каких смутных, туманных грёзах они тебе рисуются? Уж не в виде ли флибота корсаров, который захватит тебя при выходе из Тулона, и всё твоё посольство очутится в воде или под оружейным огнём? Не старайся меня развеселить и обольстить твоими утопиями; под моими завитушками более здравого смысла и практического ума, чем под твоим белокурым париком благоразумия. Ну, уходи! Ты никогда меня не любил, как я этого хотела бы; честолюбие всегда занимало наполовину твоё сердце, и спрашивается, чем я провинилась пред небом, что оно не допустило тебя оставить меня в моём скромном и спокойном ничтожестве.

Затем она прибавила отрывисто:

— Отправляйся. Я увижу, что мне предпринять. Я сделаюсь, чем могу. Что касается нашего ребёнка, то в ожидании возвращения самого из равнодушных отцов я буду воспитывать его, счастливая тем, что необходимость сохранит* до конца того, кто принадлежит его матери.

Эта внезапная покорность Мари́ уязвила Жана более, чем её припадок гнева.

— Но что же ты хочешь, что бы я теперь сделал? — спросил он её. — Отказать королю значит погубить себя, и в Бастилии я буду ещё дальше от тебя, чем в Персии.

Вдруг Мари́ поднялась с энергией и решительностью.

— Ну, так есть единственный исход, и надо на него решаться, — сказала она. — Я отправлюсь вместе с тобою. Возьми меня.

Жан горько улыбнулся, как бы видя в этом пустую мечту. Он поблагодарил Мари́ за преданность, но тотчас же пред ним предстали крупные препятствия: утомление от далёкого путешествия, трудно преодолимого женщинами, длинные переходы, тяжёлые остановки в снежных горах Кавказа и в особенности невозможность для посланника, представителя короля-солнца — в глазах восточных народов — путешествовать в приятном обществе женщин, не рискуя нанести удар достоинству своей миссии и уважению к его величеству. Конечно, уверял её Жан, он её обожает и уважает, но затруднения были безысходны: его положение по отношению к любовнице могло сделаться источником опасностей и истолковано в смысле оскорбления величества. Это было тем более опасно, что страна занята главным образом иезуитами, пользующимися могуществом в царствование суровой подстрекательницы насилия, фаворитки г-жи Ментенон.

Мари́ заплакала. Затем внезапно, будто осенённая мыслью свыше, она встала и захлопала в ладоши.

— Нашла, — сказала она. — Ты не можешь путешествовать с женщиной, которая тебе не жена? Но племянник может тебя сопровождать? Этим племянником буду я. Я оденусь мужчиной. Все препятствия устранены. Мой Жан, не говори нет, это будет моей смертью.

Жан Фабр был побеждён этой преданной настойчивостью. Он согласился. Мари́ бросилась в его объятия и воскликнула:

— Я тебя обожаю, я дам себя убить ради тебя. Решено, ты берёшь меня с собою. Верь мне, я могу иногда оказать тебе услугу, и, может быть, придёт тот день, когда ты не пожалеешь, что взял меня с собою.

Чтобы видеть самую красивую панораму Тулона, надо подняться в Шато д’О, так называемые Шаги Маски, на Фарове.

Терраса Шагов Маски была отделана на славу. Ряды плотных грабин вели к широкому перрону, который заканчивался справа и слева двумя мраморными перилами, украшенными бронзовыми вазами с зелёными апельсиновыми деревцами. Площадка была усыпана мелким песком. Направо громадный фонтан бросал потоки клокотавшей воды в широкий ониксовый водоём. Основанием портика служил прежний портал часовни в честь Куртинской Богоматери. Пред этим портиком, на ковре из гранитного мха, в сладострастной позе лежала мраморная наяда, держа одной рукой опрокинутую урну, откуда била ключом вода в обширный водоём.

Вблизи этого прохладного уголка находились беседки, украшенные глициниями, где трактирные служанки с улыбкою подавали прохладительные напитки. Решётка, с помещёнными по обеим сторонам каменными львами, отделяла от террасы княжеское поместье какого-то соседнего вельможи. С другой стороны находился кокетливый павильон, выходивший окнами на багряный горизонт. В этот час дня, под косыми лучами заходящего солнца, площадка посещалась многочисленными гуляющими, зеваками и торговцами. На выровненной площадке мирные граждане играли в шары и движением головы следили за их направлением. Пары проходили в столь же нежных позах, как розовый цвет женских платьев: молодые женщины склоняли под крохотными кружевными зонтиками свои нарумяненные лица с мушками, тогда как мужчины в длинных сливочного цвета жилетах, с цветочками, в пунцовых кафтанах, с треуголками, надетыми несколько набок на их коротких париках, шли, гордо выставив грудь.

Игроки в шары продолжали свою партию, обмениваясь новостями.

— Так посланник скоро отправляется?

— Об этом говорили в порте. Они отплывают ночью, чтобы достичь открытого моря, не боясь корсаров.

— Ещё бы! Они берут с собой ящики и тюки! Если персидский шах будет этим не доволен, то я не знаю, что ему ещё надо. Разве это не несчастие мотать таким образом деньги! Тысячи и тысячи экю отправляются на этом корабле, и неизвестно ни для какой цели, ни куда; эти деньги всё равно что брошенные в воду, так как, по моему мнению, персидский шах не увидит их, а эта напрасная щедрость спасла бы от голода более двухсот крестьян. Боже мой! Если бы я сделался королём, то, прежде чем посылать такие пустяки персидскому шаху, подумал бы, как утешить бедный народ. Да не дальше, как сегодня утром, возвращаясь пешком, я встретил маленькую девочку, с виду лет семи, которая вся в лохмотьях сидела у забора. Я её спросил, который ей год; оказалось, ей тринадцать лет, но она была такая тщедушная, хилая и бледная, потому что у них никогда нет дома хлеба, и они едят отвар сурепицы и ржи, вследствие чего живот малютки был раздут, как у беременной женщины. И во всех окрестных деревнях одно и то же. Разве это не жалость?..

— Берегитесь, друг Дювер, — перебил его школьный учитель Жанар, тоже игравший в шары с важностью педагога, пропитанного учёностью, — берегитесь, такие речи опасны, а предмет разговора — страшен. Вспомните о покойном Жане Расине, скончавшемся благодаря королевской немилости, которой он подвергся вследствие сострадания к бедному люду. Что касается посланника в Персию, edepol! — он совсем не внушает мне доверия, и я очень удивлюсь, если он будет в состоянии хорошо исполнить королевское поручение, взяв с собою такого племянника, как его delicatum nepofem ас nebulonem.

— Он походит на бабёнку, — смеясь, сказал своим грубым голосом толстяк Тома, торговец пряностями.

— Я полагаю, — продолжал поучительно педагог, — что необходима лира Катулла, чтобы воспеть прелести этого племянника, и красивый миньон кажется мне малополезным в серьёзной экспедиции.

В конце аллеи медленно прогуливалась парочка, любуясь пейзажем, озарённым заходящим солнцем. Линии отдалённых холмов были растушёваны фиолетовым цветом, смешанным g жгучим оттенком воспламенённого неба; вдали крепость Сент-Эльм выделяла силуэты своих зубчатых бастионов на тёмно-зелёном фоне контрфорсов, погрузившихся в море у мыса Капэ; тёмная зелень лимонных деревьев выделяла живую окраску берегов и синеватый оттенок рейда, расположенных пред изящными домиками и рощицами ТаМари́са. Мачтовый лес поднимался в глубине бухты со стороны Сейны; с другой стороны горизонта пышная растительность и золотистый тон скал, озарённых солнцем, придавали окрестностям Брюнского мыса живописный и пёстрый вид греческих берегов. Вдали клочья морской пены белелись, покрывая как бы ватой волнующиеся гребни волн, и среди загромождающих рейд кораблей выделялся, как белый сигнальный значок, флаг с лилиями на корабле посланника.

В тот момент, как парочка проходила близ каменной пирамиды, служившей центром круглой площадки, их узнал молодой человек, который тоже гулял, любуясь красивой панорамой. Он быстро подошёл к ним.

— Как, вы здесь? Какой чёрт сказал бы мне, что я встречу в Тулоне красавицу Флоризу и украшение салона моей тётки, волокиту Альвейра!

— А, наконец, вот и Жак Фабр. Мы думали вас встретить до отплытия корабля; нам сказали, что вы осматриваете город, и мы последовали вашему примеру.

— Очень мило, что вы явились с нами распроститься.

— Как распроститься? Но мы тоже едем!

— Возможно ли? Куда же вы отправляетесь?

— С вами в Персию!

— Клянусь моими усами! Вот так презабавное и преприятное приключение! Но благодаря какому случаю и по какой причине решились вы на такое длинное путешествие?

Они объяснили, что с того дня, как Мари́ сблизила их за игорным столом и как бы утвердила их союз, они понравились друг другу и сошлись; теперь им нужно совершить свадебное путешествие, и случай представился сам собой: Флоризе — сопровождать свою подругу Мари́, а Альвейру — сделаться секретарём и помощником Жана Фабра, как он ему это предлагал, колеблясь доверить эту обязанность одному Жаку, ввиду его молодости. Они долго колебались и решились лишь, когда посольство покинуло Парижскую заставу. Наконец, им удалось прибыть вовремя; они следовали с места на место за королевской миссией, но так как частные кучера ничего не стоили сравнительно с королевскими курьерами, то вот почему им не удалось догнать путешественников ранее.

В этот момент они остановились пред перилами, через которые стали любоваться, на море и низкий берег, где луга и огороды вырисовывались шашечницей; несколько квадратных башен и колокольня обозначали местонахождение бастиона и церкви; казармы же, военные квартиры и арсенальные доки были окружены кое-какими жилищами.

— Солнце садится, — сказал Альвейр, — спустимся вниз.

Они вышли за город и, миновав посад и дворы, засаженные коренастыми чинарами, очутились в гавани, вдоль которой шли некоторое время.

Внезапно из-за арсенальной стены они вышли на набережную, полную оживления, вызванного скорым отплытием кораблей. Из низких подозрительных лавчонок выходили, сгорбившись, тяжёлыми шагами, матросы, с короткими трубками в зубах. В корзинах лежала мелкая рыба, выставляя напоказ, как на окне брильянтщика, свои отливчатые великолепные окраски. Здесь были макрель с опало-перламутровым брюшком, покрытым Изумрудовым глянцем с оранжевым отблеском, сапфировым, рубиновым и агатовым сиянием, в розовом и лиловом тоне, крапчатый палтус, блестящий мерлан, золотисто-коричневая камбала и лангуст темноватый, как рукоятка кинжала. Пред лавками птичников стояли клетки с пронзительно кричавшими трёхцветными какаду» торговцы же сукнами выставили куски синего полотна для одежды отправлявшихся в путь матросов.

Затем они прошли мимо бойни. Там под котлом, висевшим на трёх кольях, поставленных козлами, горел огонь; вдоль берега, между старыми бочонками, врытыми в землю вместо пограничных знаков, были выровнены в прямую линию ряды бочек с вином; торговец продавал жестяные фонари, висевшие гроздьями на крюке, а работники с бойни плетями загоняли стадо быков в раскрытый выгон. На крюках висели громадные куски говядины, распространявшей в воздухе запах крови.

Док был загромождён целыми горами ящиков с названием и Сербом готового к отплытию судна, которое называлось «Грозный». На них были надписаны названия товаров: свечи, горчица, сахар, мерлан. Полураздетые негры, в красных платках на головах и жёлтых полотняных штанах, отпрягали из телег лошадей в остроконечных и разукрашенных хомутах; возле них офицер пробегал глазами кипу коносаментов.

Немного далее они пересекли дорогу группе из четырёх каторжников, в красных колпаках, жёлтых штанах и алых куртках; грудь их была обнажена, а ноги босы. Скованные по двое длинной цепью, заклёпанной у каждого из них на лодыжке ноги или кисти руки, они взваливали её на плечи для облегчения тяжести и при этом оглашали воздух обычным криком каторжников: «у!»

Их сопровождал смотритель в синем мундире с красными отворотами и в жёлтых штиблетах.

— Несчастные люди, — сказала Флориза.

Услышав эти слова соболезнования, один из каторжников засмеялся и свободной рукой сделал непристойный жест.

Пред грубой галерой, выкрашенной в зелёный цвет, среди кувшинов и бочек, алжирец в бурнусе курил тонкую длинную трубку. В некотором расстоянии от берега с шумом работал черпак, и возмущённая вода кружила буй и понтонные плоты.

На другом берегу двигались взад и вперёд работающие на суше в грубой одежде моряки, послушные призыву трубы. За ними виднелся артиллерийский парк с рядами пушек, пирамидами круглых ядер и связками банников.

Флориза пришла в восторг от оживления суетившейся толпы.

У них ещё оставалось свободное время, и они продолжали путь. Обогнув бастион, они очутились среди чёрных скал, куда горожане приходили наслаждаться вечерней прохладой.

На море виднелись увеселительные лодки с балдахинами; на их носовой части находился или барабанщик, бивший в узкий, длинный барабан, или флейтист, или рожечник.

Это была настоящая ярмарочная суматоха, напоминавшая Сен-Лоранскую ярмарку, только на синих волнах и при зареве заходящего солнца.

На песчаном берегу торговки с большими бутылями в ивовых плетёнках за небольшое вознаграждение продавали питьё. Толпа мальчишек купалась в очень первобытной одежде; с оконечностей своих худеньких рук они победоносно стряхивали крабов, которых вынимали из-под камней.

Расположившиеся в грязной палатке из тряпья гаеры устроили представление пред своим жилищем. В одежде Пьерро и Коломбины они танцевали пред любопытными зрителями Ьоштёе, под звуки скрипки и флейты. Воспламенённые страстью пары укрывались в береговых извилинах. Бродяги сидели на утёсах, свесив ноги, и смотрели на небо.

— Вечер обещает быть прекрасный, — сказал Жак.

— Море нам благоприятствует.

С минуту они смотрели на площадного фокусника, но день склонялся к вечеру, и Альвейр заметил, что, может быть, время собираться в порт, где капитан «Трезубца», г-н Тюржи, назначил им свидание в 7 часов.

5 марта 1705 года уже минуло три дня, как «Трезубец» находился в море. Ветер был благоприятный; мачтовый часовой ещё не подавал сигнала о появлении на горизонте какого-либо флибота с пиратами; плавание обещало быть благополучным.

Раздался звон обеденного колокола, и в кают-кампанию один за другим собрались пассажиры, чтобы сесть за стол. Посланник, Жан Фабр, занял почётное место рядом с капитаном корабля, Тюржи. Против посланника сел его ложный племянник, Арман, — не кто иной, как переодетая Мари́, — его другой племянник, Жак, влюблённая парочка — Альвейр с Флоризой, доктор Робэн, посольский врач, толстый, короткий, багровый весельчак, любящий хорошо покушать, сын Мари́, маленький Пьер, и его гувернантка Лизон, разбитная, румяная толстушка лет тридцати. Кроме того, за столом находились ещё монах-капуцин, отправлявшийся в Смирну с целью присоединиться к своему ордену, лесопромышленник, которого дела призывали в Ливанские горы, торговец подержанными вещами, отправлявшийся попытать счастье в Левант, и приказчик, странствующий с благовонными товарами, наперерыв с доктором Робэном ухаживавший за г-жей Лизон.

Разговор шёл о состоянии моря и ветра, и, по-видимому, всё предсказывало прекрасный, тихий день.

Между тем в воздухе носилась буря. Альвейр, находясь с Мари́ в столь тесной и продолжительной-близости, неизбежной на корабле, не мог не подпасть под могущественные чары красавицы банкомётки, как и в тот вечер, когда он увидел её впервые в улице Мазарини. Очень возможно, что, несмотря даже на свою связь с Флоризой, перспектива сопровождать Мари́ были причастна к его поспешному решению отправиться с Жаном Фабром.

Он сделался втайне усердным поклонником красавицы банкомётки и, опираясь на дружбу Флоризы, уже более не покидал Мари́. Во время жаркого полдня все собирались под навесом на мостике и проводили тесным кружком целые часы, растянувшись на длинных креслах. Переодетая мужчиной, Мари́ сделалась для Альвейра ещё соблазнительнее и пикантнее. Различные затруднения и опасения выдать пред экипажем переодевание Мари́, возбудить подозрения Жана Фабра и пробудить недоверчивость Флоризы — всё это ещё более разжигало страсть Альвейра. В ответ на его ухаживание Мари́ только улыбалась и слабо обнадёживала его, принимая всё за шутку.

Однако Альвейр сделал ошибку, не остерегаясь другого тайного обожателя Мари́, который был предан ей до смерти, — Жака, от которого не ускользнули все уловки Альвейра, так как любовь проницательна относительно соперничества.

Обед окончился, и все поднялись на мостик. Приказчик, странствующий с благовонными товарами, и доктор Робэн сопровождали г-жу Лизон, осыпая её пошлыми любезностями и бросая друг, на друга враждебные взгляды. Вдруг она выронила из рук клубок шёлка, который, покатившись к отверстию в абордажной сетке, упал в море. Оба обожателя в одно и то же время бросились его поднимать, но в своём рвении ударились лбами и, перекувырнувшись, нанесли себе удары рукою по глазной впадине. Увидя своих ухаживателей лежавшими на спине и бившими по воздуху ногами и руками, как опрокинутые сенокосилки, г-жа Лизон едва удержалась от взрыва смеха. Она с большим трудом охладила их желание кончить ссору кулачным поединком, и они заключили мир из любви к прекрасным глазам своего кумира.

Впрочем, в этот момент г-жа Лизон увидела маленького Пьера, карабкавшегося по вантам вместе с юнгами, с которыми он уже подружился, и, громко воскликнув, так высоко всплеснула руками, что лопнули все швы её лифа. От страха она побледнела при мысли, что мальчик может упасть, и воскликнула сдавленным голосом:

— Пьер! Ради неба сойди!

Маленький проказник отвечал ей сверху:

— Сначала вы придите за мною сюда, г-жа Лизон, и вы будете похожи на архангела, летящего по воздуху.

Тюржи вместе с Жаном Фабром поднялись на вахтенный мостик; они исследовали горизонт, посмотрели на лёгкий полёт перистых облаков и на чаек, на лету задевавших крыльями гребни волн, покрытых беляками. Дельфин-великан выбрасывал двойной столб воды, падавшей кривой линией, как два хрустальных рога. В зрительную трубу Тюржи заметил видневшуюся вдали маленькую точку: он ещё не мог определить, было ли это судно или морской риф.

Мари́ тоже поднялась из-за стола и отправилась в сопровождении Флоризы в свою каюту. Они должны были вскоре возвратиться и подняться на мостик для послеобеденного отдыха.

Мари́ вышла первая и на минуту очутилась одна с Альвейром в угле коридора. Последний, под влиянием нервного раздражения от морского бездельничанья и чрезмерного послеобеденного возбуждения, внезапно обезумев, соблазнился случаем и, схватив Мари́ за талию, поцеловал в затылок.

Последняя, освобождаясь из его объятий, только засмеялась и слегка ударила его ладонью по лицу.

— Вы с ума сошли! Смотрите, кто-то есть.

— Никто не видел, — сказал Альвейр, смеясь.

Но в тот момент, когда произошла эта сцена, из-за угла показался Жак. Он прикинулся, что ничего не видел. В свою очередь вошла и Флориза; они все поднялись на мостик и растянулись на длинных креслах. Только один Жак не сел и, обратясь к Альвейру, сказал:

— Пройдёмтесь по палубе.

— Охотно, — отвечал Альвейр.

Оба они прохаживались молча, инстинктивно нервничая, переступая через свёрнутый такелаж, железные цепи, швартов кабестана, проходя вдоль обмазанных дёгтем и липких стенок кают, мимо шкафов для флагов, лафетов каронад, тумбы компаса, перил лестниц, спускавшихся в складочные каюты, и, не произнося ни слова, достигли кормы, возвышавшейся над названием судна и золочёным изображением Нептуна, опиравшегося на трезубец.

Первый прервал молчание Жак:

— Сударь, вы только что при мне оскорбили женщину, которая мне вдвойне дорога, как подруга моего дяди и кумир моего сердца.

— Разве вам я должен дать удовлетворение за оскорбление, нанесённое вашему дяде?

— Не надо, чтобы он об этом знал, сударь. Я такой же соперник ему, как и вам, если можно назвать соперничеством ревнивую и преданную любовь, которая готова заплатить жизнью за счастье своего предмета любви. Это дело между нами.

В тот момент с вахтенного мостика раздался свисток.

Это был сигнал тревоги, уведомлявший о появлении корсаров. Чёрная точка, за которой наблюдал Тюржи, увеличилась и оказалась флиботом. Матросы забегали во все стороны, начали вставлять пушечные заряды и вынимать из козел арсенала ружья, а некоторые из них отправлялись на свой пост к пушкам. Обезумевшие женщины с криками спасались по лестницам.

— Вот и корсары, сударь, приступимте скорее, — сказал Жак.

Целая гора тюков скрывала их от посторонних взоров. Они обнажили шпаги. Корабль подвергся такой сильной килевой качке, что они должны были уцепиться левой рукой, так как острия шпаги отклонялись.

При вторичном их наступлении в воздухе раздался свист, за которым последовал грохот: над их головами пронеслось ядро и ударилось в нижние реи бизань-мачты, которые с шумом упали обломанной стороной вперёд. При падении они едва не коснулись головы Альвейра и не раскроили ему черепа. Жак в невольном порыве бросил шпагу, схватил в охапку своего противника, приподнял его и бросил на такелаж.

В один момент они были покрыты обрывками снастей и парусов и слегка задеты остриём реи.

Только теперь понял Альвейр поступок Жака.

Он поднялся и, протянув молодому человеку руку, сказал:

— Я обязан вам жизнью, Жак: она в вашем распоряжении.

Тем временем флибот приблизился; это были алжирские корсары, с хитростью поднявшие белый флаг, чтобы заманить корабль. На их первые выстрелы Тюржи не отвечал и дал им приблизиться.

Когда же расстояние оказалось надлежащим, он приказал поднять королевский флаг и открыть огонь. Разом было выпущено восемь зарядов, настолько очистивших палубу флибота, что последний, сильно повреждённый, немедленно повернул и пустился в открытое море.

Жак и Альвейр, подняв свои шпаги, бросились бежать, опасаясь абордажа.

Когда же опасность миновала, Жак отвёл в сторону своего противника и сказал ему:

— Альвейр, вы не обязаны мне жизнью; я сделал, что вы сами сделали бы в подобном случае; ваша неожиданная смерть не удовлетворила бы меня.

— У меня есть шпага и у вас тоже, так возобновим; я ожидаю вас, — сказал Альвейр без всякого гнева и ненависти, а с мягкой развязностью изысканного придворного, беззаботно относящегося к жизни и смерти, легкомысленного и в то же время отважного.

— Нет, — сказал Жак, — поверьте мне, Альвейр, хотя я моложе, но, может быть, здравомыслящее вас. Вы мне обязаны жизнью, и я вам продиктую мои условия. Вы любите Мари́, но у вас есть другая связь; я тоже её люблю, но должен уважать как подругу моего дяди. Вместо того чтобы разжигать наши несбыточные страсти, соединим их вместе и будем покровительствовать во всех обстоятельствах этой восхитительной женщине, которая, по всей вероятности, подвергнется тысячам опасностей. Она может рассчитывать только на нас, если несчастью будет угодно оставить её одинокой с её ребёнком в чужой стране. Скажите, разве это не благородная и не прекрасная миссия для двух любящих сердец — соединить свою ревность, совместить своё разномыслие и найти гарантию безопасности женщины в общности их пылкой любви к ней.

Аристотель философски объяснил, почему благодетель более привязан к благодетельствуемому, чем последний к первому, и этот закон человеческой души ещё раз нашёл применение на «Трезубце», примирив недавних врагов.

Альвейр протянул обе руки Жаку и сказал:

— Жак, у вас честное сердце: я был безумец.

И оба мужчины обнялись. Достигнув палубы, они не могли удержаться от смеха при виде продавца благовонных товаров и доктора; они сидели на такелаже бледные и вытирали себе лоб, испуганные нападением корсаров и забыв о Лизон.

Остальное плавание прошло без приключений; только однажды, на заре, были замечены три галиота с пиратами; они направлялись к «Трезубцу»; море было спокойно и пустынно: опасность была велика ввиду малочисленности и бессилия экипажа, несмотря на свои десять мортир, каронады и ружья. Тогда Тюржи прибегнул к хитрости, выказав большую решительность, и смело продолжал путь.

Галиоты направлялись на «Трезубец» полным попутным ветром, но, видя, что галера не изменяет направления, пираты испугались и оставили её в покое.

В разукрашенном зале французского посольства в Константинополе, на груде вышитых шёлковых подушек лежала в изящном домашнем наряде г-жа Фабр. Она забавлялась разговором с маленькой семилетней девочкой. Эта девочка была впоследствии знаменитой Аиссэ, нежной, любящей и преданной кавалеру Эди, чистой в своём падении и полной самоотвержения среди скандалов Палэ-Рояля и Регентства, вложившей всё своё счастье в счастье предмета своей любви, прелестную переписку которой можно сравнить с криком раненой голубки в лесу, переполненном сатирами.

В ушах хорошенькой девочки красовались кольца, а на голове .убор из -цехинов; её маленькие ручки выходили из кисейных рукавов, ниспадавших до земли, талия же была перетянута широким шёлковым поясом.

— Так завтра, сударыня, годовщина моего приезда во дворец?

— Да, моя дорогая, завтра ровно четыре года, как злые турки похитили тебя у твоих родителей, а граф Ферриоль выкупил тебя.

— Как же называется моя родина?

— Я уже тебе говорила: Кавказ. Ты очаровательная маленькая черкешенка, восторг — какая хорошенькая!

— Я это знаю, сударыня; вы увидите завтра, какую мне наденут для моего праздника красивую вышитую золотом шапочку. Я очень довольна, что нахожусь здесь. Я так испугалась, когда турки пришли в нашу деревню! Мне не было ещё четырёх лет, но я всё-таки об этом помню. Соседние хижины пылали, все люди кричали, спасались и толкали друг друга. Я более не видала мамы; жёлтый человек, с густыми чёрными усами, взял меня на руки и отнёс в палатку, где было уже много женщин со связанными руками, и все они плакали. Все они были очень красивы.

— Какое варварство! Какие нравы! — сказала г-жа Фабр. — И какой позор эти публичные рынки!

— Да, сударыня, меня продали, и это было большое счастье, потому что граф Ферриоль мог меня купить. Мне так здесь хорошо!

Она удивилась, увидя грустное лицо своей взрослой подруги; она задала ей тысячу вопросов, которые были мучительны для бедной изгнанницы, бросившей мужа ради дворца своего могущественного друга. Она спрашивала её: есть ли у неё родители, чем занимается её муж, почему он не с нею? Она осыпала её вопросами о её родине, о Франции, которую ей обещали показать, о знаменитом Париже, куда обещал её взять в один прекрасный день её покровитель и где двадцать лет спустя она была царицей красоты и ума.

Г-жа Фабр была великолепная темноволосая женщина, с самым нежным цветом лица, прозрачной, как перламутр, кожей, слегка испещрённой синими жилками, с миндалевидными глазами, длинными ресницами, гибким роскошным телом. Её кошачьи ленивые движения свидетельствовали скорее о страстной томности, чем об энергии.

Она была любовницей посланника, маркиза Аржанталя, графа Ферриоля, в продолжение 11 лет, то есть со дня, когда покинула своего мужа, явившегося в Константинополь в качестве делегата от верхней торговой палаты.

В первые годы она вполне вкусила все радости честолюбия и любви. Она занимала почётное место на всех празднествах, и брильянтщики Стамбула изощрялись в придумывании для неё самых модных уборов.

Но теперь её любовник уже не ухаживал за нею и не ласкал её, как прежде: привычка притупила страсть и породила пресыщение. Граф Ферриоль теперь искал развлечений вне дома, и сердце её друга ускользало от неё почти безвозвратно.

Граф Ферриоль обладал странным характером — фантастическим, вспыльчивым и жестоким. Он никогда не имел аудиенции у султана, отказавшись появиться пред ним без шпаги, как предписывал придворный этикет. Благодаря своим грубым выходкам он лишался самых нежных привязанностей и был полон капризов и чудачеств. Впрочем, как известно, он окончил жизнь сумасшедшим.

Г-жа Фабр, чувствуя себя в свою очередь покинутой, с горечью думала о прошедшем. Она представлялась себе совсем ребёнком, тех же лет, как Аиссэ, взлелеянным в родной семье, затем — замужем за богатым марсельцем, которого сделала несчастным. Она мечтала о том, что её существование могло бы сложиться совершенно иначе у семейного очага, оживлённого улыбкою близких.

Вместо спокойного счастья оказалось изгнание, тоска, безделье, беспокойная скука ветреной натуры, утомлённой однообразием давней связи. В одно и то же время она лдебила и ненавидела эти невольно жестокие вопросы и нескромности маленькой Аиссэ. Она занялась её воспитанием, заставляла её читать французские книги, и молодая невольница приводила всех в восторг своим скороспелым развитием. С душой и со вкусом она исполняла на клавесинах трудные пьесы и прелестно играла на маленькой арфе, заказанной графом по её росту.

Её очень занимала география, и она заставляла рассказывать себе о нравах и обычаях различных народов, особенно интересуясь Парижем, зная, что в один прекрасный день она увидит его. У неё даже была оптическая игрушка с раскрашенными видами городов и памятников Франции.

Они разговаривали о Париже, когда раздавшийся в сенях шум оружия янычар известил о приходе посланника.

Дверь отворилась, и появился граф Ферриоль, именно таким, как его рисовал художник Жувнэ: с угловатыми скулами, густыми бровями, суровым взором, широкой шеей, плоским подбородком — вообще угрюмой наружности. На нём был просторный мундир, разукрашенный орденами, сбоку висела шпага, ударявшая его по икрам в обтянутых красных чулках; задки его башмаков были высокие, как у наездника, на вороте рубашки красовалась лента, а на голове, согласно последней моде, был надет квадратный парик из конского волоса, напудренный добела, такой, как носили уже около двух лет в Париже, что заставляло пудрить и одежду, чтобы она не казалась загрязнённой.

Он разговаривал с сопровождавшим его мужчиной. Это был гравёр Ле-Гэ, которому он заказал богатое собрание эстампов, представляющее типы восточных народов, очень ценное в настоящее время. Позади посланника шли два янычара и несли громадную папку из зелёного сафьяна с посольским гербом и шифром.

— Эмили, — сказал посланник. — Представляю вам великого художника, г-на Ле-Гэ; он проведёт некоторое время здесь, чтобы произвести на месте нашу прекрасную работу восточных "типов; её изящные пробные листы вы уже видели.

— Действительно, сударь, — ответила она, — я уже оценила точность и тонкость вашего таланта и счастлива, что имею случай .поздравить вас.

Художник почтительно поклонился.

— Любезный Ле-Гэ, — сказал посланник, — надо вам представить мою маленькую невольницу Аиссэ. Не думаю, чтобы для начала серии наших восточных женщин вы могли найти тип красивее, правильнее и удачнее, чем эта очаровательная черкешенка. Оставляю вас; познакомьтесь с нею и изучите её, прежде чем нарисуете её портрет, — это существенное условие для достижения совершенного сходства. В портрете физическое сходство — аксессуары, главное — нравственное сходство.

— Вы думаете и выражаете мысли, как законченный художник, — заметил на это Ле-Гэ.

— Моя дорогая, — прибавил граф, обращаясь к г-же Фабр, — извините меня, что сегодня я не обедаю с вами. Вы останетесь с г-ном Ле-Гэ. В скором времени собирается совет по поводу важных известий, сообщённых мне депешей из Леванта, и очень вероятно, что меня долго задержат.

— Нет ли чего тревожного в этих известиях? — спросила она.

— Ничего нет, — удовольствовался ответить посланник, избегая настоятельных вопросов.

Потом, обернувшись к янычарам, которые принесли папку, он грубо приказал:

— Ну, негодяи, положите эту папку к ногам барышни и убирайтесь.

В то время как оба солдата бросились укладывать папку на подушку, смягчившийся граф поднял маленькую Аиссэ на руки и, поцеловав, сказал:

— Я думал о тебе, моя маленькая черкешенка, и вот для твоего праздника самые красивые картинки, какие только делаются от Босфора до Кавказа.

С минуту он перелистывал альбом вместе с нею: страницы были из шёлковой, затканной узорами материи, шёлковой грузинской ткани с вышитыми фигурами и армянской бумаги с миниатюрами, покрытыми позолотой. Но посланник очень торопился и, быстро поднявшись, сказал:

— Покидаю вас, меня ожидает совет.

И он вышел.

Ле-Гэ никогда не видал г-жи Фабр, ничего о ней не знал, даже её имени. Она была молода и красива, и потому он изо всех сил старался ей понравиться. Желая показаться как можно более любезным, он поспешил расхвалить Аиссэ её эстампы.

Они рассматривали эти любопытные страницы миниатюр бухарских художников, наброски Акхлати и астрономические фигуры, заимствованные из зодиака. На одной странице была представлена богиня в фиолетового цвета одеянии; из её шелковисто-чёрных волос выходило пламя, и она обладала тремя глазами, под её ногами лежал отброшенный ей тюлень; другой же, на брюхе которого красовалась голова тигра, находился пред её грудью. На следующей странице было изображение всадника, скитавшегося среди розовых гор, усеянных трёхлопастными цветами; над ним расстилалось ослепительно-лазоревое безоблачное небо. То встречались восхитительные по сложности и тонкости отделки цветные мозаики, изображавшие двери мечетей, окаймлённые тонкой сетью разноцветных арабесок. При каждом новом изображении маленькая Аиссэ хлопала в ладоши. Просто и завлекательно объяснил ей Ле-Гэ значение рисунков, и г-жа Фабр, заинтересовавшись его объяснениями, любовалась вместе с ними необычайной тонкостью мусульманского искусства.

— Их искусство привлекательнее самой страны и нравов, — сказала она.

— Константинополь, сударыня, как я вижу, не имеет счастья нравиться вам.

— Я до смерти здесь скучаю. Французская колония малочисленна; что же касается до проезжих французов, то они так редки, и людей чем-нибудь замечательных видишь не более двух в год.

— Вероятно вы видите всех посланников, отправляемых в эти страны его величеством Людовиком XIV? — спросил Ле-Гэ.

— Конечно. Не так давно проезжал здесь маркиз Пёти де Лакруа-сын, возвращаясь во Францию. Он рассказывал презабавные истории о поисках голландцев.

— Это правда, — сказал Ле-Гэ, — они скрывают от арабов поражения, нанесённые им его величеством, нашим королём Людовиком XIV, и повсюду рассказывают о своих победах. Но г-н Пёти́ де Лакруа обратил в ничто их ложь, и Франция многим ему обязана. Он сочинил для народов Малой Азии апологию «Солнце и Лягушки», на арабском языке; она представляет самую строгую сатиру на Голландию и пользуется столь значительным успехом, что нет такой цирюльни и перекрёстка, где бы её не рассказывали.

— Он очень любезный человек и красноречивый собеседник, — заметила г-жа Фабр.

— Но, сударыня, разве здесь ещё не говорят о прибытии французского посланника, которого, конечно, вы будете иметь честь принимать у себя? Он не заставит вас долго себя ожидать. Я только совершений случайно узнал о его приезде. С целью раздобыться особенно красивой точкой зрения на Эйум с моря я нанял каик, и мой лодочник, узнав по моему выговору, что я француз, рассказал мне, будто несколько часов тому назад он перевозил тюки одного французского дворянина. Этот господин приехал с азиатского берега и щедро заплатил лодочнику. Его сопровождало несколько молодых людей, по-видимому, очень красивых: это были его секретари. Ради возбуждения в лодочнике усердия они рассказывали ему, что он везёт французского посланника и его богатства. Не знаю, может быть, они над ним насмехались.

— Вы, должно быть, ошибаетесь, сударь: в данный момент здесь нет никакой французской миссии.

— Вы не ожидаете никакого посланного от Людовика XIV?

— Наверно, никакого, разве только он вынырнет из волн, как тритон. Полноте! Подобные случаи часто бывают: это какой-нибудь незначительный купец. Они пользуются этим средством ради своей безопасности и успеха своего дела, ложно прикрываясь в деревнях официальным характером миссии.

— Очень возможно, что вы правы, тем более он, по-видимому, не имеет никакой свиты. Должно быть, это какой-нибудь крупный купец. Кажется, я помню его имя: конечно, вы знаете его не более моего, и он не принадлежит к дипломатическому кругу.

— Как его фамилия?

— О! Настоящая купеческая: на валявшемся отклеенном ярлычке значится: Жан Фабр, из Марселя.

Эмили побледнела и выпрямилась во весь рост.

— Как вы сказали? Жан Фабр и Константинополе?

— Что с вами, сударыня? Мог ли я знать, что это имя вам известно и что оно вас взволнует? Не был ли я нескромен? Чем я могу исправить невольное зло?..

— Ничем, — ответила г-жа Фабр. — Полноте, сударь. Прошу вас извинить меня, я не совсем здорова и принуждена вас оставить. Извините меня, прошу вас. Пойдём, Аиссэ.

Она вышла, или, скорее, исчезла, по направлению к галерее, которая вела в её апартаменты.

— Жан здесь под ложным предлогом! — шептала она. — Всё кончено! Я пропала.

Расставшись с г-жей Фабр и Ле-Гэ, граф Ферриоль направился в свой кабинет, куда он вошёл, по-видимому, очень озабоченный.

Кабинет посланника помещался в роскошно убранном зале. Тяжёлые салоникские ткани покрывали стены, украшенные богатым оружием чеканной и наборной работы. На различных лакированных подставках с ножками, разукрашенными тонкими арабесками из перламутра, стояли искусно сработанные медные блюда, вышитые чепраки и фаянсовые, покрытые глазурью, вазы разнообразных цветов. Изящные чаши из опала, нефритовые кубки, курильницы, жаровни чеканной работы переполняли столики, открытые шкафы и столы с резными ножками, изображавшими трёхлопастный вход в мечеть. По обе стороны двери, пред старой позеленевшей пушкой, вытащенной из Босфора и поставленной на лафете из железного дерева, находились стойки с длинными карабинами, приклады которых были плоски.

Тотчас же придверник доложил посланнику:

— Г-н Мишель, частный секретарь вашего превосходительства, ожидает ваших приказаний.

— Пусть войдёт, — ответил граф Ферриоль.

Придверник впустил секретаря, привезённого посланником с собою из Франции. Это был уроженец Лиля, здоровенный человек, горбоносый, с плоским лбом, впалыми глазами и остроконечной бородою, с виду очень решительный; на нём был парик и касторовая шляпа с пером.

— Ну, — быстро спросил граф, — есть известия о Фабре?

— Недостаточные, сударь. С тех пор, что он покинул Алеппо, я потерял его-след.

— Дурак! — ответил граф. — Слушай же хорошенько: я не хочу, чтобы Фабр отправился в Персию. Этот человек меня стесняет. Это — нахал, которого я едва не наказал во время его проезда через Константинополь, когда он нагло осмелился спорить со мною относительно статей трактата марсельской торговой палаты. Впрочем, — прибавил он с свирепой улыбкой, — я у него отнял жену. Это было началом ссоры. Но если он снова даётся мне в когти, то не надо, слышишь ли, не надо, чтобы от них ускользнул. Знай одно: то, что я сказал, сам чёрт не может изменить. Требовать и добиться посольства в Персию, которое по праву принадлежит мне, — значит нанести мне оскорбление. Он думал отомстить мне, захватив эту честь в свою пользу: клянусь, она будет для него гибельной. Благодаря какой интриге удалось ему похитить у меня эту миссию? Как осмелились не поручить её посланнику, самому близкому к Персии, как я? Не из Парижа, а отсюда должен отправиться посланник короля. Только я могу руководить этим делом. Я буду им руководить или погублю своё имя. Итак, вот прежде всего мои распоряжения. Ты способный, верный и преданный малый, и я, согласно моей неограниченной власти, официально уполномочиваю тебя быть, посланником при персидском дворе. Вот твои верительные грамоты, я пошлю в Париж курьера, поручу ему опозорить Фабра и достать для тебя утверждение твоей миссии. Я вполне отвечаю за твои действия и шаги: будь же уверен в твоём счастливом будущем. Я великодушно дарю тебе целое состояние, в признательность за твои прежние заслуги.

Мишель преклонил колено и воскликнул:

— Как благодарить вас за такую доброту, чем могу я отплатить за ваше великое благодеяние! Будьте убеждены, ваше превосходительство, что у вас никогда не будет более преданного поверенного, чем ваш признательный слуга. Нет такого дела, которого я не предпринял бы, утвердившись на своём посту, благодаря вашей высокой поддержке; Фабр — пропащий человек: считайте его погибшим.

— Слава богу! — ответил граф. — Вот это именно я и хотел от тебя слышать. Итак, ты — посланник французского короля при дворе персидского шаха.

Убедившись, что его служащий не посмеет ни сопротивляться, ни возражать и может пуститься очертя голову в опасное предприятие, граф Ферриоль открыл ему свои намерения и представил свой план во всём его трагическом ужасе. Опозорить Фабра было недостаточно — требовалось стереть его с лица земли, как бы вследствие несчастного случая, чтобы безнаказанно, не медля, занять его место и даже вызвать за такое рвение королевскую похвалу.

— Но от твоего старания я ожидаю иного: в этом замешан прежде всего твой интерес, — сказал граф Ферриоль. — Фабр, должно быть, спрятался в окрестностях Алеппо, и, может быть, он скрылся в Ливанских горах. Необходимо сначала его отыскать. Возьми с собою какого-нибудь ловкого человека, способного в назначенное время стереть с лица земли эту стеснительную личность. Впрочем, я тебе дам сильную стражу, но ты лучше достигнешь этого посредством хитрости, и лучше иметь одно доверенное лицо.

— Сударь, я на всё готов. У меня есть среди вашей стражи один негодяй, который устроит всё дело; это настоящий каторжник, готовый продать свою душу за стакан сидра.

— О ком ты говоришь?

— О Сюфере, дезертире.

— О том, который задушил приказчика голландского купца и которого я спас от казни?

— Точно так.

— Нам такого и надо. Впрочем, не думай, что смерть Фабра будет для меня простым любопытством, развлечением. Если требуется его исчезновение, то вследствие того, что необходимо отнять у него верительные грамоты. Ты овладеешь ими так же, как и подарками, посланными королём шаху: ты только будешь продолжать неудачно прерванное посольство. Мне гораздо удобнее, если бы министр утвердил тебя как преемника Фабра, а не как его соперника, и дело пошло бы своим естественным путём. Пойми всё хорошенько; это важно. Фабр умер, и, посылая тотчас же, безотлагательно, его заместителя, я оказываю услуги делу моего короля, и этот заместитель имеет право на благодарность властей. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Понимаю, сударь. Дело решено.

— Итак, я полагаюсь на тебя. Возьми свои верительные грамоты и этот вексель;, он даст тебе возможность удовлетворить все расходы во время пути. Сегодня утром должен приехать алеппский консул Блан: он уже вручил прошение об аудиенции. Ты примешь его и соберёшь от него все необходимые справки относительно твоих розысков. Но прежде чем мы расстанемся и ты увезёшь бумаги, подпиши это заявление, чтобы я мог лучше держать тебя в руках.

Мишель принялся его читать.

«Я, нижеподписавшийся, секретарь графа Ферриоля, маркиза Аржанталя, посланника при блестящей Порте высокого и могущественного величества короля Франции, удостоверяю и признаю, что вероломно убил его превосходительство Жана Фабра, чрезвычайного при персидском дворе посланника его величества Людовика, четырнадцатого короля этого имени. Я в этом обвиняю себя, ожидая возмездия».

Мишель колебался.

— Ну! Я вижу, ты не годишься для крупных дел, — сказал граф с грубым равнодушием. — Предположим, что мы с тобою ни о чём не говорили, и в ожидании моих приказаний возвратись в свою канцелярию.

Секретарь более не колебался. Он знал, что его отказ после того, как ему было доверено дело, равняется смертному приговору. Сделав тотчас же выбор между прибыльным сообщничеством и гибельным отказом, он подписал заявление.

Едва граф успел вынуть ключ из потаённого ящика, куда он убрал компрометирующее заявление, как раздались три удара в дверь.

— Что вам от меня нужно? — воскликнул он с гневом.

В дверях появился дрожащий от страха драгоман и пал ниц пред графом. Ферриоль спросил его сердито.

— Что случилось? Почему ты беспокоишь меня без моего приказания?

Драгоман принялся извиняться. Он был послан начальником полиции со спешным поручением.

— Вели ему войти, скотина!

Вошёл полицейский офицер. На нём была богатая, парчовая одежда, стянутая в талии поясом; сбоку на золотой цепи висел палаш с рукояткой и ножнами из драгоценных камней. Султан его белого шёлкового тюрбана придерживался брильянтовой застёжкой. Он был в красных сафьяновых сапогах, доходящих до шаровар.

Граф сделал ему знак приблизиться и говорить.

— Я вас не задержу, — сказал полицейский офицер. — Г-н Фабр в Константинополе.

— Боже мой! Нахал! — завопил граф. — Ступай, Мишель, не теряй времени: он у нас в руках!

Константинополь не находится на пути из Парижа в Испагань, поэтому неудивительно, что Эмили, жена Фабра, и граф Ферриоль, его прежний соперник, два существа, интересовавшиеся каждым его шагом, не без причины удивились его появлению на берегах Босфора. Зачем он туда приехал?

Вот что произошло.

Как только граф Ферриоль был дипломатически извещён о миссии Фабра в Персию, то сильно разгневался и тотчас же составил план всеми средствами ему помешать. Он предупредил об этом консула Алеппо, конечного пункта для путешественников, отправлявшихся в эту сторону, и так действовал, что Фабра ожидал на всём пути самый холодный приём со стороны чиновников и туземцев.

Последний сразу это заметил.

Ускользнув от корсаров, Тюржи направил корабль на остров Кипр. «Трезубец» быстро обогнул гору Олимп, покрытую фиолетовым вереском, и вступил в порт Никозию, откуда он мог беспрепятственно достичь рейда Александретты, Алеппского порта. Они прибыли ночью.

Порт был недостаточно глубок для корпуса «Трезубца», и он остановился в море. Вокруг него собрались фелуки с явившимися для его разгрузки неграми, в красных фесках, с синими кисточками; вокруг громадной тёмной массы засверкали факелы, прицепленные к каикам. Игра блуждающих огоньков тысячу раз отражалась в бесчисленных гранях волн, как будто морская поверхность была покрыта мириадами искр.

Тюржи приказал бросить якорь и депешею известил коменданта порта, что дождётся дня для высадки пассажиров и выгрузки товаров. Все огни были потушены, только виднелся раскачивавшийся на вершине мачты фонарь да фонарик ночного сторожа, делавшего обход позади абордажных сеток.

На заре, в то время как матросы складывали паруса и поднимали на мачты французские флаги со всеми обычными сигналами, Мари́ Пёти́ стояла на мостике, не переставая любоваться великолепным пейзажем.

Она была очень хорошенькая в своём наряде молодого маркиза, в золотисто-коричневом кафтане, со шпагою, треуголкою, в парике, высоких сапогах и в дорожном плаще.

У её ног, на палубе копошились матросы, рабочие, носильщики и желтолицые, с лоснящейся кожей и толстыми губами гребцы. Все они сталкивались и посылали друг другу проклятия, как обыкновенно бывает при значительных выгрузках.

На самом конце носовой части, около сторожевой мачты, стоял Тюржи в блестящем мундире и разговаривал с комиссарами оттоманского правительства, поднявшимися на борт; они проверяли путевые бумаги, коносаменты, паспорта и прочие документы, удостоверяющие национальность и цель поездки пассажиров. Турецкий писарь с чернильницей у пояса заносил отметки в ведомость, откуда свешивалась на широкой затканной золотом ленте печать султана.

Вдоль корабельного корпуса полуобнажённые негры нагружали фелуки ящиками, бочками и тюками, составлявшими кладь посольства и подарки шаху.

На главной мачте развевался флаг французского короля, синий, с золотыми лилиями.

Целый лес мачт и рей торговых судов и рыбачьих лодок возвышался со стороны порта, как бы разрисовывая небо клетками. Здесь были суда всякого рода и происхождения: дамиетские, финикийские, яффские, асколярские, бейрутские, смирнские и константинопольские, а также большие египетские корабли. В воздухе, колеблемом лёгким ветерком, развевались вымпелы различных флагов с полумесяцами на разноцветном фоне.

Из-за Аинтабских гор взошло ослепительное солнце и осветило набережную, оживлённую суетившейся и грязной толпой: тут были искатели жемчугов и кораллов, кипрцы, сирийцы, марониты, друзы и горцы Тавра. Рядом с резиденцией коменданта порта, представителя турецкого султана, стояло несколько лачуг.

Впрочем, это не был ни посад, ни город, а только рейд, окружённый несколькими скученными хижинами, — складочное место для товаров. Торговцы расположились прямо

на открытом воздухе, и Мари́ издали видела их камлотовые палатки и силуэты неуклюжих верблюдов, спавших со связанными ногами; лошади стадом паслись за оградой. Последние горные уступы Ливана и Альма-Дата выделялись на горизонте своими хребтами с снежными вершинами, тогда как их склоны, покрытые радужной окраской самых нежных оттенков, исчезали в золотистых песках Келиса и Антакии.

Жан Фабр в сапогах, парадном мундире, круглой поярковой шляпе, с пистолетом за поясом оканчивал свои дела с комендантом порта. Увидев на мостике Мари́, он подошёл к ней. Она пожала ему руку; глаза её были полны восторга от восхитительной панорамы, развернувшейся пред нею от устья реки Оронта до Джихуна. Но в то же время в её глазах было и смущение при виде страны, которая делала грозной тайной будущее, непредвиденное, неизвестное и загадочное.

— Вот наша обетованная земля, — сказал ей Жан, улыбаясь.

— Кто знает? — ответила она, склонив голову. — Мне страшно.

Жан успокоил её, объяснив её нервную тревогу усталостью и возбуждением, перенесёнными во время путешествия. Чего им теперь опасаться? Достигнув Эривани, они будут на персидской земле; цель — близка, рукой подать; им остаётся лишь миновать Курдистан и Армению; Оттоманская же империя была в хороших отношениях с Францией: там им бояться будет нечего, и путешествие без всяких затруднений совершится в несколько недель.

— Да услышит тебя Бог, мой Жан, — сказала она, — и да поможет Он нам.

Тем временем появились один за другим пассажиры. Флориза поднялась из каюты, завязывая розовые ленты своей шляпы из тонкой соломы, с отделкой из голубых цветов; доктор и Лизон нежно любовались друг другом, скрывшись за спасательными лодками; маленький Пьер смотрел, как в ботиках, отвязанных от бригантин рейда, гребли негры. Жак и Альвейр следили за выгрузкой из трюмов клади.

Расстилая на мостике ковёр, чтобы оказать почесть посланнику в тот момент, когда он будет покидать судно среди свистков маневрирования и движения экипажа, матросы обменивались между собою мыслями.

— Кажется, почести не переступят далее борта корабля, — говорил один из них.

— Не очень-то они торопятся выслать парадный вельбот, — заметил другой.

— По моему мнению, ему лучше отправиться на торговом баркасе, — отвечал третий.

— Не похоже, чтобы на берегу делались какие-нибудь приготовления: ему предоставят ехать одному, как на исповедь.

Тюржи был несколько удивлён; он ожидал, что на заре к нему явятся несколько делегатов от алеппского консула Блана для приветствия королевского посланника. Но наступило утро, и Тюржи, видя, что никакое парадное судно не является, должен был извиниться пред своим знатным пассажиром. Они свалили это маловажное препятствие на неисправность курьера, на возможность ошибиться числом и на забывчивость подчинённых. Была подана шлюпка, вызванная в рупор; матросы выстроились шпалерой, и Тюржи, заняв место на мостике, обратился к Жану Фабру с трогательными прощальными словами, поздравляя себя с таким важным и в то же время любезным пассажиром и выразив ему пожелания полного успеха в ещё столь отдалённом предприятии, хотя полпути уже было сделано. Он пожал руку Жану Фабру, а также Мари́ и обнял маленького Пьера. Шлюпка была привязана к нижнему концу лестницы. В неё спустился посланник со всей своей свитой. Сбоку пристали каики, чтобы забрать тюки.

В Александретте посланника никто не встретил, и комендант порта не получил никакого приказа об их приёме.

— Это странно, — сказал Фабр.

— Надо добраться до Алеппо, — предложила тотчас же Мари́.

Немедленно были собраны верблюды и наняты носильщики. Жак и Альвейр суетились, желая увеличить персонал этого неудачного посольства. Европейские слуги учили новым обязанностям негров, набранных на службу в посольство. Вскоре под лучами палящего солнца двинулось шествие по песчаным следам, между кустарников. Здесь были верблюды, нагруженные кладью и с седоками, паланкины с задёрнутыми полотняными занавесами; их несли на спинах люди. Лизон ехала в маленькой красной тележке, запряжённой мулом, а раскрасневшийся доктор, вытирая потный лоб, сидел верхом на осле, который был слишком широким в спине для его коротеньких ног.

Солнце уже закатывалось, когда они приблизились к Алеппо. Жан Фабр подал знак к остановке. Решено было отправить Жака и Альвейра вперёд и узнать в консульстве, приготовлено ли для посольства помещение. Им также поручено было спросить, почему допустили посланника явиться в Алеппо без эскорта, совершенно одного.

Оба парламентёра отправились на своих маленьких лошадях рысью; они взобрались по отлогой горе к главному входу в город. Переступив раскрашенную разноцветными красками заставу, где выделялась белая рука на охровом фоне с синими и алыми полосами орнаментов, они попали в узкие улицы, окаймлённые лавчонками. О дороге в консульство они спросили у проходившего иезуита и по его указанию достигли хорошо укатанной площади, на которой было посажено несколько пальм. Маленькая дверь, пробитая в длинной белой стене, вела в мечеть. Напротив, железная решётка отделяла двор низкого здания, простая архитектура которого представляла неудачное соединение европейской моды с азиатской. Отряд телохранителей состоял из янычар. Их капитан приблизился, чтобы принять приезжих, остановившихся на дворе. Бросив поводья солдатам, подошедшим к лошади, Альвейр потребовал главного секретаря консула.

Капитан повёл их через узкий коридор жилища, отворил маленькую, тонкую деревянную дверь, и они очутились в скромном кабинете с истрёпанной мебелью. Навстречу к ним поднялся молодой секретарь и, поздоровавшись с ними, спросил их о цели прихода.

Они выразили своё удивление, что миссию Фабра, по-видимому, не ожидали, и никто не находился в порте для необходимых указаний помещения и маршрута. Молодой секретарь, казалось, очень изумился и попросил у посетителей разрешения спросить у Блана, может ли он их принять.

В ожидании его возвращения оба посланные с любопытством рассматривали комнату, в которой находились. Жёлтая ткань, покрывавшая стены, падала полотнищами и лохмотьями. Пружины двух выцветших кресел скрипели, их набивка исчезла, несколько канцелярских книг лежали на полу, письменный прибор украшала пачка гусиных перьев, а на столе стоял медный рукомойник.

— Не знаю, но дело что-то не важно идёт для начала, и это равнодушие не предвещает ничего хорошего, — сказал Жак.

— Надеюсь, это равнодушие невольное и совершенно случайное.

— Чем объяснят они это нежелание, если оно действительно существовало?

— Друг Жак, вы молоды и ещё не дальновидны; Аллаху не угодно, чтобы у меня был слишком проницательный взгляд.

Они оба задумались, занятые невесёлым размышлением.

Тем временем к городской заставе сбежались туземцы и принялись рассматривать расположившееся лагерем посольство, но удары плётки слуг Фабра остановили их любопытство.

Жан и Мари́ сидели в стороне на груде приготовленных для них ковров и подушек.

Они задумались. Ими овладела инстинктивная и смутная боязнь, что они вступают на враждебную землю, усеянную различными кознями. С первых же шагов Жан заметил опасность и понял, какие затруднения его ожидают в будущем. Он совсем не думал о графе Ферриоле, рассчитывая, что посланник далеко, в глубине своего константинопольского дворца, занят другим и не заботится о кораблях, пребывающих в Александретту. Но, сойдя на берег, он оказался, или, вернее, опасался оказаться лицом к лицу с похитителем своей жены и своим заклятым врагом. Как молния, пред ним предстали всевозможные уловки со стороны Ферриоля, жаждавшего отмщения и расставлявшего ему сети во всё время пути по стране, где Франция пользовалась могущественным влиянием, а её представителем был он. По внушению посланника, все консулы страны были принуждены отказать Фабру в своём содействии, а при случае даже создавать ему затруднения. Он печально взглянул на свою подругу, эту отважную женщину, сопровождавшую его через все опасности, но которая, может быть, сделается камнем преткновения в его предприятии. Если даже ранее Ферриоль не знал, что Фабр путешествует с своей переодетой любовницей, то ему это станет известно через его полицию; без сомнения, такой сильный довод заронит недоверие к миссии в стране, преданной иезуитам.

По движению лба своего друга Мари́ задумчиво следила за течением его мыслей.

Она протянула ему руку и сказала уверенным тоном:

— Мужайся, мой друг! Если это — борьба, тем лучше! По крайней мере я рада доказать тебе мою любовь, разделяя с тобою и отстраняя опасности, которым ты подвергаешься. Но в этом-то и жизнь — выжидать опасность, подстерегать врага, находиться в оборонительном положении и чувствовать, как над тобою царят угроза и неизвестность. Тем лучше! Твоя овернка возродилась! Вся кровь овернцев кипит в моих жилах. Помнишь ты улицу Мазарини, где мы жили пошлой жизнью парижского света? Ты дал мне прочитать «Комментарии Цезаря» в новом переводе патера Картье, желая научить меня истории моих знаменитых предков, овернцев, и героизму моего прадеда Верцингеторикса. Разве ты не думаешь, что расы хранят долго в своих венах привычки предков, их отвагу или трусость? Я чувствую, что готова на всё. Чёрт возьми! Мы о вас столько же беспокоимся, граф Ферриоль, как о противной дряни.

И она разразилась громким смехом. Жан также улыбнулся. Эта восхитительная женщина, настоящая героиня фронды предшествовавшего века, развеселила и придала ему бодрости.

В этот момент появилась Флориза. Она смеялась и дурачилась, ведя за руку маленького Пьера, с которым гуляла в кактусовой роще. Они принесли несколько несчастных пожелтевших и высохших цветочков, а также фиги.

— Вот вам, — сказала Флориза, — вот вам, влюблённые, украсьте себя цветами и кушайте фиги: это — местное произведение. Альвейра ещё нет? Нет, друзья мои, другого подобного посольства не найти! Так спать будем на большой дороге, как пастухи? Надо послать описание всех этих приключений Нинон де Ланкло. В своей долговременной карьере она никогда не мечтала о таких похождениях. А! Наконец-то они!

Вдали показались приближавшиеся галопом два всадника, окутанные облаком пыли. Поравнявшись с оградой, где паслись верблюды, они быстро соскочили с лошадей.

— Ну, что? — спросил лихорадочно Жан Фабр.

Жак принялся объяснять, что положение опасное: необходимо тотчас же собраться и скорее всё обдумать. Немедленно оградили место конской сбруей и верблюдами, за которыми наблюдали слуги, поставленные на караул. Жан Фабр, Мари́, племянник Жак и Альвейр заняли места. Доктор предпочёл утешать Лизон, сидевшую на седле верблюда; она рыдала и сама хорошо не знала — почему.

В коротких словах Жак объяснил, что он видел консула Блана, извинявшегося, что не угадал приезда посланника. Он слишком пошло извинялся, чтобы в этом не скрывалось лицемерия. Впрочем, он был в отчаянии, что не может ничего сделать и предпринять каких-либо мер прежде, чем придёт распоряжение из Константинополя, которое не запоздает.

— Подлец насмехается над нами, я это понял сейчас же, — продолжал Жак. — Получив от него совет отправиться с предупреждением к главе иезуитов, поселившемуся в Алеппском монастыре, служившем странноприимным домом для иностранцев, мы нашли этого отца иезуита. Но это была бесполезная попытка. Все эти люди предупреждены против нас; им отдан приказ, и они ничего не сделают для нас — разве только помешают нам. Я с удовольствием пустил бы пулю в лоб одному из этих Тартюфов, если бы меня не останавливало опасение создать новые затруднения.

Он рассказал, что настоятель выразил боязнь принять в своём монастыре мужчину, путешествующего с переодетой женщиной, считая это преступлением по отношению к церкви, и никакие причины не могут заставить его решиться на подобную сделку. Даже приказ самого французского короля будет бессилен, так как нужно согласие Ватикана: им остаётся только ходатайствовать об этой привилегии в Ватикане.

— В заключение, мои друзья, — продолжал Жак, — все двери закрывались пред нами, как пред прокажёнными, и повсюду мы встречали глухую ненависть, которой нам не победить. Вот как обстоят дела.

Жан взглянул на Мари́. Они друг друга поняли, и на их губах было имя графа Ферриоля. Они видели, что положение критическое: равнодушие чиновников скрывало или подготовляло какие-нибудь хитрые козни, может быть, гибель посольства. Мари́, как решительная женщина и благоразумная советчица, сказала:

— Отправимтесь. Сократим, насколько возможно, наше пребывание в этой вероломной стране: колебаться нечего.

Что же им делать? На чём бы они ни остановились, какой бы маршрут ни выбрали, всё-таки надо проехать через Оттоманскую империю, прежде чем достичь персидской границы. Во время переезда надо всего опасаться со стороны миссионеров и чиновников, подчинённых влиянию константинопольского посланника.

— Я вижу только одно средство выйти из этого положения, — сказал Жан во время совещания, — нам необходимо немедленно отдаться под покровительство Персии для самообеспечения против французов и турок.

Он изложил свой план. Дело состояло в том, что приходилось как можно скорее добраться до ближайшего и доступного им персидского посольства и тотчас же засвидетельствовать своё почтение персидскому шаху, который защитит их своим авторитетом.

Развернули карту — ближайшей резиденцией представителя шаха был Константинополь, город графа Ферриоля.

Мари́ гордо закинула голову, как бы вызывая судьбу на поединок.

— Мы отправимся, — сказала она.

По её мнению, турки остерегутся придираться к французам, друзьям Персии, а французы ничего не могут сделать друзьям персидского посла. Что касается последнего, то он хорошо примет посланника короля Людовика XIV из уважения к обоим монархам.

Немедленно был отдан приказ складывать и нагружать кладь, и караван направился по дороге к Александретте.

Жан уговорился с одним судохозяином, снимавшимся с якоря в Самос. Через несколько недель они приехали туда.

Флориза и Альвейр остались там с большей частью клади и с ящиками подарков для шаха, за которыми они присматривали. Решено было отправиться в Персию сухопутьем, выдавая себя за странствующих купцов. Местом свидания избрали Эчмиадзин, в нескольких верстах от персидской границы; они уговорились встретиться там и вместе добраться до Эривани, где они будут в безопасности. Флориза советовала Мари́ не брать с собою маленького Пьера и оставить мальчика у неё, где он подвергался меньшей опасности.

Жан охотно согласился на её предложение, считая его благоразумным; Мари́ же не хотела слышать об этом и выказывала твёрдую решимость взять мальчика с собою. С ними вместе пустились в путь Жак и доктор, последовавшие за Луизон.

В Самосе они расстались. Там никто их не знал и не стеснял; вечером они ужинали в прибрежной гостинице, в стороне, позади скал Порт-Вати и в некотором расстоянии от главного города Хоры, консул которого мог бы сделать им допрос. Толпившиеся вокруг стола деревенские ребятишки с любопытством рассматривали их, выпрашивая несколько монет взамен засушенных рыб и веточек кораллов или предлагая отыскать, с помощью ныряния, бросаемые в море монеты.

Вечер был тёплый; майское солнце воспламенило хлопья фиолетового тумана, рассекаемого на горизонте вершинами горной цепи Ампелокса. Возле них обрушившиеся громадные камни образовали целую груду, слывшую в местности за развалины маяка эллинской эпохи.

Далеко, в долине, обнаруживая кирпичную трещину, виднелись расшатавшиеся своды водопровода, и длинные развалины античного театра, совершенно заросшего низким кустарником.

— Прекрасная страна и поэтический вечер, — сказала Мари́. — Как забываются все треволнения нашей мелочной жизни среди таких величественных картин багряной природы и далёкого прошлого! Какие уроки для нас в этом угасшем, умершем великолепии исчезнувшей цивилизации! Какое величественное уничижение низких расчётов нашего самолюбия и гордости! Как было бы хорошо здесь под скромной одеждой рыбака, вдали от города и борьбы, среди безмятежного спокойствия простых смертных, ожидающих своего последнего часа, восторгаясь дивными делами их создателя!

Это глубокое молчание, последовавшее за различными ощущениями и треволнениями последних дней, подействовало на её нервы и дало отдых мыслям: она залилась слезами.

В одной из извилин горы Керки путешественников ожидала бригантина, чтобы отвезти их в Константинополь. Прощание и отъезд — печальны, как смерть, а потому, обнимая Альвейра и Флоризу, Жан и Мари́ спрашивали себя: придётся ли им когда-нибудь снова увидеться? В то время как Альвейр принялся устраивать слуг в Порт-Вати и помещать в надёжное место поклажу, Жан в сопровождении Мари́, сына, племянника и доктора — вечного обожателя Луизон — достиг места отплытия. В сумерки вся эта кучка людей прошла мимо величественного пейзажа Керки — чрезвычайно живописного с его оврагами, казавшимися почти отвесно вытесанными между двумя стенами скал, словно каналы, с его беспорядочно нагромождёнными камнями и с его обнажённым остовом горы; за ним показалась долина, окаймлённая деревьями, переплётшимися между собою, и усеянная олеандрами, туями и прославленными виноградниками, из которых выделывается знаменитое самосское вино.

Была уже тёмная ночь, когда они достигли назначенного места, где их ожидала лодка, чтобы доставить на бригантину.

Маленький Пьер принялся их расспрашивать, здесь ли тиран Поликрат бросил в воду свой перстень, который был проглочен рыбой.

Если бы они были погружены не в столь тяжёлые заботы, то в знак памяти о Самосе, родине Пифагора, они, без сомнения, набрали бы золотой песок, а в скромных землянках горшечников приветствовали бы память древних поставщиков всего мира, выделывавших здесь всю обиходную посуду, vasa samia, которой скромно пользовался и поэт Гораций.

Но ими овладела важная забота, и на другой день они также без волнения проплыли мимо острова Хиоса, родины Гомера, мимо Митилен, мимо местонахождения Трои и острова Тенедоса, где Улисс прятал своих тяжеловооружённых пехотинцев в прекрасных набедренниках. Когда путешественники прибыли к Золотому Рогу Константинополя, то их единственной заботой было скрыться в каком-нибудь караван-сарае, увернуться от допросов любопытной полиции и как можно скорее добраться до дворца персидского посланника, — и они, как настоящие преступники, бросились к бронзовому стукальцу, привешенному у дверей какого-то пристанища.

Вот при каких обстоятельствах Жан Фабр привёз свою любовницу в город, где он оставил свою жену.

Прибыв в Стамбул, Мари́ Пёти́ стала снова одеваться по-женски. В то время, когда Жан отправился просить аудиенции у персидского посланника и занялся обеспечением их положения и безопасности, Мари́ вышла утром из караван-сарая одна с маленьким Пьером. Она была счастлива, что может осмотреть этот поэтический и неопрятный город. Жак остался оберегать ларец, в котором хранились депеши и официальные бумаги посольства.

В каике, защищённом красным балдахином, Мари́ переехала бухту Золотого Рога. Здесь открывалась восхитительная панорама. Старая часть города, прислонённая к горе и расположенная уступами, появилась, как царица Востока, в богатой своею пестротою мантии, извивавшейся под золотом минаретов и куполов, охровыми стенами, озарёнными солнцем, горячим, жарким колоритом, какой принимают на солнце букеты жёлтых акаций, разноцветными домами, выкрашенными в красный, коричневый, сине-сапфировый цвета, — под всем этим волшебным отливом, сверкавшим на фоне лазоревого моря, как драгоценные каменья на бархате.

Среди каиков странного образца, с загнутыми носами, с позолоченными бортами и с пурпуровыми балдахинами, Мари́ приближалась к устью двух рек-близнецов: Цидарисы и Барбизы, освежавших и прохлаждавших прекрасное место прогулки — Европейские Сладкие Воды. Перед Мари́ раскидывалась панорама громоздившихся друг над другом Семи Холмов, перерезанная величественными очертаниями Серая, Софийского собора, мечети Ахмеда, мечети Баязета, иззубренной бесчисленными белыми остриями стрел, куполов марабутских храмов и куполообразных усыпальниц.

Совсем внизу находилась прохладная долина Ликуса с её благоухающими садами до маленького порта Кум-Капу и Эйюб со своими двумя минаретами, а вокруг сверкали отдалённые кварталы с их гнездящимися в зелени жёлтыми домами и Галата с великолепной вершиной её холма, на котором возвышалась башня.

С Галатской башни открывалась живописная и широкая панорама; вид растягивался к Иени-Чарти и Топ-Хане, а оттуда к Джехангирской мечети до Кипарисов Буюк-Мезаристана. Остроконечная, длинная и утончённая верхушка Серая прорезала своей гранью воды Босфора, тёмно-синие волны которого, переполненные каиками и парусными судами, сливались с глубиной Мраморного моря, тогда как длинное и узкое устье без дельтовых наносов Золотого Рога, как смелая рука, проникало в землю между холмами, покрытыми белыми кубикообразными домами и лачугами из жёлтой высушенной земли. Вдали виднелся Скутари, весь осенённый высокими кипарисами своих кладбищ, усеянных округлёнными камнями, погребальными мечетями и усыпальницами с куполами, а оттуда Ен-Валидэ-Джами растушёвывал в желтовато-коричневый цвет склоны горы Булгурлу-Кеюи.

Вдоль Босфора, вокруг дворца Долма-Бахче, отражавшего в воде ряды своих высоких и красивых окон и мраморный фасад, зелёные холмы Бешик-Таха и Орта-Кеюи лениво растягивали свои тупые, запылённые склоны.

Обернувшись, Мари́ заметила из-за Золотого Рога безвыходный лабиринт Византии, теперешний Истамбул, который выдвигался вперёд, как носок башмака, между Босфором и Мраморным морем, гордясь своими чудесами; она видела Багдадский Киоск, Серай, где в беспорядке, как в складочном месте просевальщика песка, сокровища драгоценных камней редкой величины наполняют вазы и маленькие водоёмы, и святую Софию с её четырьмя тонкими минаретами, выдающимися вперёд пятью коренастыми куполами и Баязидие, и башню Серас-Кьерат, и все выпуклые мечети, Шах-Заде, Сюлеймание, Мехмедье и Фанар и зубчатые линии гребней старых стен, и находившиеся на другом берегу Золотого Рога, недалеко от Балата, холмы Кассима-Паши и Перы.

Вдали, на этих трёх морских рукавах — Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря, звезды, сверкающей в солнце звезды о трёх ветвях, которая разделяет Стамбул, Галату и Скутари, выстроенные на сваях в глубоком месте будочки рыбаков образовывали чёрные пятна среди гребных судов; это были высокие лачуги, помещённые на четырёх жердях в нескольких метрах над уровнем воды и сделанные из досок, прикрытых циновками и кожами; оттуда рыбаки закидывали сети, которые приносили им трепещущую вершу с икрою, а иногда и трупы утопленников.

Обессиленная от беспокойного ожидания и в то же время не способная отдыхать, Мари́ блуждала среди этой неожиданной и незнакомой обстановки, упиваясь новизной и грубыми впечатлениями. Терпения и забвения она искала в утомлении и развлечениях, которых добивалась найти в бесконечных прогулках. Она предавалась мечтаниям под необъятным куполом св. Софии в Истамбуле, и большой неф, где ещё витает как будто дух Юстиниана, дал ей странное ощущение подавленности, чувство, заставившее подступать к её глазам слёзы. Ей нравились минареты собора, с их балконами и выкружнями, его центральный купол с возвышавшимся громадным полумесяцем, который заметен с вершины Вифинского Олимпа, двери с шестью порфировыми колоннами по бокам, внешние погребальные усыпальницы султанов, прилегающие к стене фонтаны омовения и перистиль, покрытый византийской мозаикой и мрамором.

Мари́ вошла в неф через двое сеней, отделённых от атриума висевшим тяжёлым ковром. Она была поражена необъятностью простого и величественного корабля, куполом, поддерживаемым четырьмя громадными арками и удлинённым двумя полусферическими сводами на скрытых точках опоры. Соединённые в группы громадные столбы, порфировые колонны, перенесённые из храма Солнца, выстроенного Аврелием в Гелиополе, стержни колонн из зелёной брекчии, взятые из храма Эфесского, представляли громадный лес из каменных деревьев, числом сто семь — мистическая цифра Премудрого. Дневной свет падал широкой пеленою пыли через окна портиков; они были расположены друг над другом и доходили до основания куполов. Стены храма были покрыты золотой мозаикой; Михраб, Мастаба, возвышение для чтеца Корана представляли настоящие чудеса терпеливого искусства и смешанных оттенков; пурпурового цвета толстый шнурок, на котором спускалось страусовое яйцо, шёлковые кисти, большие коренастые бронзовые люстры, зелёные металлические листы, на которых золотыми буквами в девять метров вышины написаны священные изречения, знамёна, ясли Христа, Сиди Исса из красного мрамора, привезённые из Вифлеема, сочащаяся колонна, хладное окно, облицовка нижней части стены из фаянса и просвечивающегося мрамора, как бы вспыхивавших на солнце, — всё это последовательно занимало праздное любопытство Мари́. Она прошла, смешавшись с толпою мусульман и женщин, направлявшихся на галерею гинекеи, среди кишащих многочисленных служителей мечети: имамов, шейхов, киятибсов, муэдзинов, читальщиков, певчих и слуг. Долго она рассматривала заложенную дверь, через которую, во время вторжения турок в XV веке, исчез совершавший службу священник. В тот момент, когда неверные вошли в собор, бывший в то время христианским, священник скрылся через этот выход, сам собою заложившийся камнем. Он должен сам произвольно открыться, когда Софийский собор вернётся к христианскому культу, и тогда прежний священник выйдет оттуда, чтобы окончить прерванную службу.

Мари́ предалась созерцанию, вознесясь на крыльях веры к вечной красоте, которая осуществила там самое могущественнейшее из своих чудес. Мари́ не могла оторвать своего взора от громадного, необычайно чудесного свода, на взгляд столь лёгкого, в подробностях же бесконечно крепкого и восхитительного, с тонкими колонками, выровненными пред таинственными портиками, с широкими, как дворцы, подпорками, искусно резными решётками, капителями, обвитыми кудрявой листвой, со всех четырёх сторон прямоугольника, с сводами, украшенными мозаикой, тысячами опаловидных лампад, прикреплённых к широким обручам люстр плотно, как банки к телу.

Она вышла, как в лихорадке, равнодушно относясь к удивлённым взглядам распростёртых на молитвенных ковриках марабутов, которые смотрели на неё, бормоча нараспев слова Корана. Под обаянием этой широкой и великолепной поэзии восточного искусства, происхождение и колыбель которого ей предстояло найти в Персии, и как бы захваченная слишком стремительной волною, она опёрлась на колонну под цветущими деревьями, служившими сенью дощатым лавочкам, прилегавшим к чудесной мечети. Умозрение этих лиц, одетых в длинные, расшитые одежды, казалось, выходило из недр её воспоминаний, в которых она отыскала чудеса «Тысячи и одной ночи», имевшей в то время в переводе большой успех в Париже. Мари́ уже призывала к себе волшебную, раскрашенную персиянку, которая осыплет её сокровищами богатства и наслаждений, волнений и неожиданностей. Вдруг ею грубо овладела действительность, и Мари́ с тоскою сказала себе:

— Персия! — но доеду ли я до неё когда-нибудь!

В то время как Фабр трудился, чтобы обеспечить безопасность миссии, Мари́ забывалась и предавалась наслаждению, чувствуя себя перенесённой настолько далеко от улицы Мазарини, что подумала, не находится ли она на другой планете. Она останавливалась пред торговцем сластями, пальцы которого были покрыты жиром, пред простонародным горшечником, пред стадом ослов, переносивших камни для построек, пред странствующими музыкантами, потрясавшими тирсами, увешанными бубенчиками и лошадиными хвостами, пред кружащимися дервишами, похожими на белые, завывающие, живые колокола, пред сворой жёлтых собак, стороживших и очищавших улицы, пред приручёнными голубями мечети Баязида, где на дворе, окружённом портиком в виде крытой галереи, собирались мелкие торговцы, народные писцы и кудесники. Она посетила и другие мечети: Ахмедие, в то время совершенно новую, Дажд-Паша-Джами, где хранится жезл Моисея, Ейюб, по имени носителя знамени Магомета, Сулеймание, торжество стекольщика Ибрагима-Пьяницы и много других прелестных, развенчанных византийских церквей, — остатки прежних знаменитых монастырей: Пантепонтос, Панахрантос, Паммакаристос, Хора и двадцать других.

Мари́ осмотрела дворец Велизария, остатки дворца Юстиниана, зеленеющие кладбища, бани под названием Тысячи Одной Колонны, площадь знаменитого Гипподрома, теперь безмолвную после стольких суматох, но всё ещё гордившуюся своей Серпентинной колонной, на верхушке которой блестели три змеиные головы из карбункула — образцовое произведение Фидиаса, и памятником победы под Платеей, привезённым из Дельф. Мари́ нравились старые кварталы с низкими домами, выстроенными из досок, из швов которых вырастал терновик и ниспадал вниз с этажей, устроенных выступами, поддерживаемыми изогнутыми балками; стены из песчаника без цемента обрамляли двери с громадными замками; здесь летали сороки, а вокруг лавочек торговцев печёным тестом бродили кошки; турки в широких шароварах, в длинных синих блузах и бурнусах или фесках на своих бритых головах шли торопливыми шагами. Шумная толпа смотрела на пожар: пылали полуразвалившиеся лачуги, и жильцы спокойно, безропотно ожидали конца того, что было предначертано судьбою; другие зрители не шевелились, будто благословляя огонь, как единственного очистителя этих зловонных кварталов.

Мари́ также прогуливалась вдоль романических берегов Босфора, откуда на розоватом горизонте пред нею открывались зубчатые стены и крепкие башни Румели-Хиссара; у их подножия кружились белые зимородки. Перенеся свой взор на другую сторону, её глаза устремлялись вдаль, на цветущие Принцевы острова, а гораздо ближе она увидела башню Леандра, воздвигнутую на Босфоре в память любовника жрицы Геро — Леандра, хотя он исполнял свои подвиги пловца в Геллеспонте.

На мраморной набережной, переполненной меднолицыми носильщиками, пред дворцом Валидэ-султане, у подножия громадной башни Солимана Великолепного, Мари́ сошла на берег. Она повеселела, радуясь, что осмотрит с сыном оживлённые кварталы и кривые улицы, изрытые лужами. Пройдя через ворота Балук-Базара, они остановились близ мечети Нурри-Османие и пред Обожжённой колонной, почерневшей от пожара, а затем достигли Фанара, или греческого квартала, где полюбовались мечетью Роз, и квартала Балата, где живут евреи. Недалеко оттуда драгоман высокопарными фразами зазывал посетителей мечети, показывая им трепетавших в водоёме рыбок, у которых одна сторона была коричневая, а другая — красная. По его словам, это были праправнуки рыб, которых жарил в XV веке калугер. Когда ему сообщили о победе турок, то он не хотел этому верить.

— Я скорее поверю, — сказал он, — что рыбы, которых я жарю, выскочат и поплывут по земле.

В тот же момент рыбы выскочили и поплыли; поэтому в память о прадедовском поджаривании их дети сохранили одну сторону подгорелой.

Маленький Пьер этим очень забавлялся.

Потом Мари́ прошла вдоль уличек, замкнутых между стенами из жёлтой окаменелой глины, на которых мушараби (решётчатые балкончики) выставляли свои округления. За решётками обвитые своими льняными покрывалами спали или пели девочки, сидя на корточках. Солнце подсушило нечистоты на убитой и пыльной земле, над которой летали мухи. Тут и там открывалось нечто вроде подвалов, служивших мастерскими или лавками: здесь бакалейщик в тюрбане и синей поношенной одежде сгребал жирными пальцами из деревянной чашки весов свешенный пальмовый жир; там пирожник, забравшись на свою высокую кирпичную печь, выливал с ложки жидкое тесто в горшок с кипящим маслом; далее у брадобрея постоянные посетители болтали, сидя на корточках или собравшись у стен некоторых мечетей. Из гаммама выходили турки, лёгкие и в хорошем настроении, потягивая из тонких трубок табачный дым. В кофейне, благоухающей паром, исходящим из крошечных чашечек с кофе, спали курильщики, растянувшись на циновках и вкушая сладость кейфа или гашиша; пред марабутами, раскрашенными зелёной краской с золотом, муэдзины произносили молитвы; на публичной площади собрались осторожные и мудрые турки и слушали нескольких сказочников или кочующих поэтов.

Все эти люди были спокойны, молчаливы или медленно поучительно беседовали с равнодушием, которое Руссо отметил словами:

«В то время, как белокожий порядочно поволнуется и побеспокоит своё тело, чтобы сказать много слов, турок на минуту вынет из своего рта трубку, скажет два слова вполголоса и выдавит из себя изречение».

Мари́ с сыном вошли под навес со сводами — базар, или чарчи, и Пьера завлекли разнообразные лавочки, распределённые по разрядам, расположенные и собранные вместе, как временные дощатые строения для игр и товаров на старинных больших ярмарках. Здесь были продавцы благовонных товаров, весившие в чашках из оливкового дерева росный ладан и шафран; портные, которые шили местные одежды, шапочники, делавшие фески; торговцы бриллиантами, старые евреи, из опасения неожиданностей, державшие свои выставочные товары — кольца, браслеты — нанизанными и крепко зажатыми между пальцами. Это была беспорядочная путаница уличек и закрытых галерей, окаймлённых лавочками, возвышавшимися над самой землёю и очень скудными. Их стенки были заняты ящиками с пряностями, гроздьями висевших предметов, материями и оружием. Покупатели в цветных одеждах останавливались пред выставкой и оживлённо торговались, делая при этом выразительные движения пальцами, между тем как купцы при каждом уменьшении цены корчили рожи, издавая крики отчаяния, как будто их хотят ограбить.

— О, мама, какая красивая сбруя! — воскликнул Пьер.

Они находились пред чарчи футлярщика и выделывателя сафьяна, и Пьер широко открыл глаза пред сёдлами, вышитыми золотом, зеркалами, украшенными блёстками, кошельками с галунами, розетками, бантами, сверкавшими переносьями уздечек, чересседельниками, шлеями и подуздками. Возле было расположено арматурой оружие из дамасской стали: кинжалы, широкие сабли, — пронзающие остриём латы и рукоятки которых украшены жемчугом и драгоценными каменьями, — круглый щит в оправе с чернью, кованые медные блюда, мушкет с древним ружейным замком, бердыш, которым, может быть, размахивали воины Чингисхана, дамасские клинки, которыми Солиман разрезал на лету изголовья из перьев.

Залюбовавшись, Мари́ стала ощупывать шелковистую, расшитую золотом ткань; в это время из лавки вышел переводчик и пригласил её выпить чашку мокко, чтобы с большим удобством рассмотреть образцы тканей. Мари́ знала, что отказаться от предложенного мусульманином кофе значило нанести ему большое оскорбление; к тому же Пьеру очень хотелось войти. Они попали туда через небольшой коридор: его стены были покрыты материями с отливом, в которых синий, красный, зелёный и белый цвета согласовались между собою в замысловатых рисунках, представляющих розы, греческие узоры, ромбы, ворота Мекки или вереницу верблюдов. Связка медных подхватов висела среди беспорядочно набросанных тонких, прозрачных газов, нежных и бледных оттенков, расположенных возле разнообразных произведений искусств: чеканных блюд накладного серебра, поясных чернильниц и кинжалов в бархатных ножнах с серебряными обручами.

В конце коридора находилась маленькая круглая комната, стены которой были украшены редкими художественными безделушками. Несколько низких, мягких табуретов, покрытых восточными материями, окружали низкий стол наборной работы с перламутровыми прокладками и с ножками, вырезанными в виде дверей мечети. В комнате находилась одетая по-турецки дама; её сопровождала маленькая девочка, в которой по её миловидности и прекрасным глазам читатель узнал бы черкешенку. Это была маленькая Аиссэ, которую г-жа Фабр повела в это утро на базар, чтобы купить для неё несколько красивых браслетов и обручей на лодыжки ног.

Услышав разговор переводчика, маленькая Аиссэ, с беззаботной искренностью своих лет подошла к Пьеру и сказала ему:

— Так ты говоришь по-французски? Ты из Парижа, маленький иностранец?

Мари́ вздрогнула. Кто был пред нею, она знала не больше, чем г-жа Фабр подозревала, кто была эта иностранка, и если бы которая-нибудь из них узнала истину, то подивилась бы необыкновенной игре случая, которому было угодно соединить в этом неизвестном уголке одного из константинопольских базаров разведённую жену марсельского купца, его теперешнюю любовницу и сына.

С врождённой способностью женщин к осторожности Мари́ увидела опасность в разоблачении своей личности. Эта турчанка, по-видимому, принадлежала к высшему обществу, и надо было, чтобы она не рассказывала о своей встрече с только что приехавшей парижанкой, так как Фабр должен хранить в самой строгой тайне своё имя, пока покровительство персидского шаха не защитит его. Неожиданный, внезапный вопрос маленькой девочки, сделанный ей при их появлении, заставил Мари́ вздрогнуть, и, предвидя, как новая Иозавета, ответ Пьера, она подозвала его к себе. Маленькая Аиссэ подумала, что мальчик испугался её, и стала его ласково успокаивать, говоря:

— Ты принимаешь меня за маленькую мусульманскую язычницу? Ты думаешь, что я назову тебя собакой-христианином? Успокойся, я — также католичка, несмотря на мой красивый наряд черкешенки.

Г-жа Фабр улыбнулась на эту нескромную болтовню; она поднялась, чтобы взять маленькую Аиссэ за руку, и сказала Мари́:

— Извините, сударыня, малютку, это юная дикарка, которая не могла воздержаться от радости при виде маленького француза.

И, обернувшись к девочке, вытаращившей от изумления глаза, она сказала с нежной строгостью:

— Не очень-то прилично молодой девушке так расспрашивать молодых людей.

Увидя, что Аиссэ колеблется, не расплакаться ли ей, она привлекла её к себе и обняла с ласковыми словами.

Мари́ Пёти́, не желавшая ни с кем разговаривать и замкнувшаяся в своём безмолвии, оказалась принуждённой вступить в разговор:

— Как я сожалею, сударыня, что служу невольно причиной этого маленького огорчения; барышня такая хорошенькая и очаровательная, что берёт жалость видеть её слёзы. Если бы мой сын не был так застенчив, то сейчас бы ответил вашей дочери, что мы живём не в Париже и мой муж инженер в Салоникском порту. Мы приехали сюда по делу и уезжаем через несколько дней, так как всегда окажется необходимость сделать те или другие покупки.

— Сударыня, вы слишком добры, сообщив мне подробности, о которых я никогда не имела бы нескромности расспрашивать у вас. Эта девочка, которая мне не дочь, совершила ребяческую шалость, за которую вы нас извините, но тем не менее я счастлива, что могу перекинуться несколькими французскими словами с столь любезной соотечественницей; подобные встречи заставляют сожалеть о нашей родине, где они чаще, чем здесь. Полно, пойдём, Аиссэ.

Она мило пожелала путешественнице счастливого возвращения, взяла из рук купца приготовленный им свёрток и вышла с девочкой.

Мари́ принялась рыться в мягких складках восточных материй, попросила показать себе оружие, драгоценности, витой шнурок прозрачной работы с вставленными в него изумрудами и топазами, и, заставляя сообщать ей цену и происхождение вещей, расспросила продавца, кто была дама, с которой она только что разговаривала. На это купец ответил:

— Это султане-валидэ французского посланника.

Мари́ подскочила.

— Как? Ты уверен? — спросила она купца. — Это любовница Ферриоля, г-жа Фабр?

— Да, клянусь Аллахом! Твоя милость её знает?

Любовница Жана Фабра звонко засмеялась прямо в лицо изумлённого купца и сказала:

— Велик Аллах! Я беру твои материи, купец; ты никогда не узнаешь, насколько твоя лавка заслуживает названия «невозможных встреч».

Читатель часто наблюдал, насколько жизнь менее логична в своих фантазиях и встречах, чем воображение романиста. Если бы эта история была романом, то не преминула бы дать роль г-же Фабр, по которой она пустилась бы в погоню за своим мужем, или ею овладела бы ревность к Мари́ и желание разрушить или помочь заговору Ферриоля, согласно расположению духа, какой ей хотели бы придать. Но автор не допускает здесь этой вольности, так как хочет отнестись с почтением к этой истории, истинной во всех своих подробностях. Он вынужден сознаться, что г-жа Фабр более не появится и не будет играть никакой роли в жизни своего мужа. Кажется, что лукавый случай захотел только предоставить себе пикантное удовольствие, заставив встретиться с безнаказанностью инкогнито этих двух женщин, которые отнеслись друг к другу радушно и с улыбкой, потому что они не знали, кто — они; если бы им это было известно, то они разорвали бы друг друга.

Между тем Жан Фабр, закутавшись в тёмный плащ, рано утром отправился в персидское посольство. Канцелярия ещё не была открыта. Опасаясь, что его слишком заметят, если он останется ожидать на дворе или на улице, он вошёл к соседнему брадобрею. Лавочка последнего была маленькая, прикрытая циновкой. На стенах висели медные чашки и кувшины; возле брадобрея стоял мальчик и поддерживал под подбородком посетителя чашку от кувшина. В углу, на кирпичном очаге кипел котёл с кипятком. То тому, то другому из посетителей мальчик подносил крошечные чашки с кофе, который он наливал из маленького медного кофейника с длинной ручкой. Толстый турок, сидевший на корточках и как бы обрушившийся на свои пятки, читал вслух, сквозь очки, трём или четырём слушателям маленькую книжку, очень ветхую, в которой рассказывалось о любовных сказках.

Фабр молча выпил чашку кофе и возвратился в посольство. Первого секретаря ещё не было; он ожидал его в гостиной, соседней с кабинетом. На этот раз он чувствовал себя в безопасности. Он ожидал около часа, когда прислуживавший янычар провёл его в кабинет секретариата. После обычных приветствий Фабр наполовину объяснил, в чём дело; он удовольствовался намёком на то, как важно для него добиться безотлагательно сегодня же утром аудиенции у его превосходительства, г-на посланника. При виде верительной грамоты и печати Людовика XIV секретарь рассыпался в уверениях и учтивостях. Фабр подписал своё требование аудиенции, и секретарь отнёс его тотчас же в собственные комнаты посланника, который ещё не выходил. Секретарь возвратился с тем, чтобы провести к посланнику Фабра. Он обратился к нему со словами:

— Его превосходительство, г-н посланник высокого и могущественнейшего персидского шаха, имеет честь ожидать в своём кабинете ваше превосходительство, г-на посланника высокого и могущественнейшего французского короля.

Персидский посланник был человек лет пятидесяти, круглый и благодушный, розовый и свежий. Он с удивлением посмотрел на этого французского посланника, явившегося в дорожной одежде, без свиты и без эскорта, а потому первым его движением было недоверие. Фабр тотчас же показал ему бумаги и приступил к объяснению своего положения.

По его словам, посланник короля Людовика XIV к его величеству персидскому шаху по причинам частного характера подвергается преследованию представителя Франции при дворе Блестящей Порты, г-на Ферриоля. Фабр слегка коснулся их взаимной вражды и представил дело скорее под видом политического соперничества. Ему было известно, как Ферриоль хотел, чтобы король поручил ему вести переговоры, а он доверил бы одному из своих приближённых лиц.

— Ваше превосходительство знаете, — продолжал он, — вспыльчивый и жестокий характер этого человека; его надо опасаться.

— Это верно; не так давно он оказал неуважение султану, не сняв пред ним своей шпаги.

— Лицом к лицу я не боюсь его, но он прибегнет к хитростям и увёрткам.

— Есть такая персидская пословица, — сказал персидский посланник: — «Если ты знаешь, что у тебя есть враг, бойся своего повара».

— Он попробует все средства, и мне надо себя охранить. Но здесь, вдали от Франции, находясь в невозможности послать ко двору мои жалобы и обвинения, я могу исчезнуть с лица земли, и это едва заметят. Г-н Ферриоль тотчас же даст мне преемника, и узнает ли когда-нибудь король, что посланник, принятый его величеством персидским шахом, не тот, которому он поручил эту миссию? В таком случае он должен получить известие о моей смерти от Ферриоля, а если виновник в ней последний, то, без сомнения, он пренебрежёт этими мелочами.

— Позвольте мне сказать вашему превосходительству, что вы находитесь в очень неприятном положении, которое я охотно сравнил бы с положением лошади под клыками тигра.

Жан Фабр улыбнулся на этот образный стиль.

— Лошадь может лягнуть. У меня есть одно средство найти защиту.

— Признаюсь, что я его не вижу и не подозреваю.

— Я не могу рассчитывать на покровительство Франции, так как меня преследует её здешний представитель. Он слишком влиятелен при дворе Блестящей Порты, чтобы я обратился к ней. Султану нет никакого смысла и не имеется причины прийти мне на помощь, и он охотно предоставит Ферриолю мою голову, чтобы сделать ему удовольствие. Между тем мне надо проехать половину Оттоманской империи, прежде чем достичь персидской границы, а у меня одно лишь средство обеспечить мою безопасность — это отдать себя под благосклонную защиту власти его могущественнейшего величества персидского шаха. Посланный к нему великим французским государем, я считаю себя в чужеземной стране одним из его подданных и прибегаю к вашему превосходительству, чтобы добиться эскорта и охранного листа. Я могу проехать весь свет, защищённый этим двойным панцирем. Никто не посмеет дотронуться до посланника французского государя, кроме Ферриоля, но я остановлю его руку, так как он не посмеет оскорблять человека, находящегося под покровительством вашего монарха, потому что это значило бы нанести оскорбление вашему государю и повредить превосходным отношениям, соединяющим Персию и Францию. Ферриоль будет принуждён вспомнить, что он покорный слуга и поверенный своего короля.

— Клянусь правой рукой Али, что это — очень умно обдуманное суждение. Поистине Персия и Франция должны взаимно поздравить себя с хорошими отношениями, и нельзя полагать, чтобы посланник когда-нибудь вмешался с целью повредить этим дружественным отношениям, вопреки распоряжениям короля. Ваше превосходительство из страны великих дипломатов.

Посланник прибавил, кланяясь, что немедленно подпишет бумагу, обеспечивающую Фабру покровительство султана. Он извинился, что не располагает многочисленными слугами и не может дать ему более шести охранителей, очень смелых, только что приехавших с последней почтой из Персии, и это будет полезным случаем возвратить их на родину. Разговаривая, он заполнил пергамент персидскими буквами и подписал его.

— Вот вам пропускной лист, на нём недостаёт только печати его величества, чтобы его сделать действительным и годным; это дело одной минуты,

— Я должен вам признаться, что буду лишь тогда спокоен, когда он будет в порядке.

— Я не вижу, откуда здесь может явиться для вас неприятность; но осторожность — мать безопасности, и я сейчас велю приложить восковую печать.

Он ударил в гонг. Появился секретарь,

— Немедленно наложите печать на эту бумагу, — приказал ему посланник.

Только что секретарь исчез через маленькую дверь, как внезапно открылась большая входная дверь, и янычары, находившиеся в прихожей, сделали на караул, а церемониймейстер громко доложил: «Посланник его величества французского короля».

Фабр бросился к своему плащу и пшате.

— Ферриоль здесь! — сказал он живо. — Это чёрт его сюда послал. Он пришёл слишком рано.

— Успокойтесь, я велю сказать, чтобы поторопились с бумагой.

В этот момент в конце галереи показался Ферриоль, высокомерный и с приподнятыми усами. Когда он заметил Жана Фабра, в его взгляде блеснула молния злорадства; он замедлил шаги, как человек уверенный, что захватил добычу, ему более нечего торопиться и что он хочет насладиться своим пиром. Сначала он обратился к персидскому посланнику со словами:

— Ваше превосходительство простит небезупречность моего визита, но у меня есть дело крайне важное.

И, указывая на Фабра, он продолжал:

— Этот господин — искатель приключений, который путешествует с любовницей, переодетой по-мужски; он ложно выдаёт себя за посланника его величества христианского короля Франции; это известный мне заурядный марсельский купец. Я очень сожалею, что принуждён исполнить мой долг здесь, у вас, но мне приказывают это высшие выгоды короля. Жан Фабр, именем короля, я вас арестую.

Восточные нации в ту эпоху уступали во всём западным государствам, особенно Франции и Англии, которые держали себя по отношению к первым хозяевами, поэтому бедный персидский посланник был пристыжен и смотрел с тревогой на дверь, через которую первый секретарь должен был принести пропускной лист. Что касается до Фабра, то с первого же слова он вздрогнул от оскорбления и обнажил шпагу, готовый нанести ею пощёчину плашмя. Его скрытый гнев прорвался наружу.

— Презренный соблазнитель женщин, поставщик преступлений, вы явились слишком поздно. Здесь я под покровительством его величества персидского шаха, который потребует отчёт у нашего короля за ваше обращение со мною. Вы ничего более не можете сделать!

Ферриоль улыбнулся с жестоким состраданием.

— Вы тщетно взываете к августейшему покровительству, которое пришли искать сюда. Я угадал ваши планы и знаю, что пришёл вовремя, прежде чем какая бы то ни было официальная грамота была вам отдана. Если у вас есть королевская охранительная грамота, которую вы требовали, то покажите её мне. Если нет, то слишком поздно, и персидский шах не может ни помочь узнику французского короля, ни освободить его.

Персидский посланник не знал, что говорить, и ему казалось, что Ферриоль не превышает своих прав. Однако он попробовал застенчиво вмешаться, говоря:

— Но, сударь, моё слово...

— Слова ничего не значат, — грубо возразил ему Ферриоль, — и я преклоняюсь лишь пред форменным приказом государя, подписанным и с приложенной печатью. Вы прекрасно видите, что этот человек — в моём распоряжении.

В эту минуту маленькая дверь отворилась, и появился секретарь с приказом, который был уже совсем в порядке. Фабр сделал прыжок, вырвал грамоту из рук изумлённого секретаря и гордо возвратился к Ферриолю, смерив его с головы до ног и сказав:

— Я вас презираю, сударь, эта грамота была готова, и к ней приложена печать за минуту до вашего требования показать вам бумагу. Я — вне ваших ударов, и мы — равны. Вы знаете, что я вас насмерть ненавижу за прошедшее зло, которое вы мне причинили, и за вред, нанесённый моей чести. По-Видимому, теперь я помешал вашему честолюбивому плану, и я очень рад: это начало моего отмщения.

И, размахивая своей шпагой, которой не выпускал из рук, он прибавил:

— Если бы в вашей мерзкой личности я не дорожил уважением к моему королю и если бы ваше официальное звание не охраняло вашего существования против моих ударов, то я пригвоздил бы вас на этом месте, сударь, — это так же верно, как то, что я вас не ожидал здесь встретить.

От бешенства у Ферриоля выступила пена у рта; он также обнажил свою шпагу. Оба противника вызывающе посмотрели друг на друга; их взгляды, острые и блестящие, как клинки шпаги, скрестились.

Они жаждали прибегнуть к оружию, и персидскому посланнику пришлось вмешаться всем своим авторитетом, чтобы призвать их к спокойствию и напомнить им о собственном достоинстве.

Жан Фабр удалился, извинившись пред его превосходительством персидским посланником и выразив ему свою благодарность. Проходя пред Ферриолем и надевая с размашистым жестом свою треуголку, он гордо сказал:

— К вашим услугам, сударь.

На это Ферриоль ему ответил:

— Мы встретимся ещё, и будьте уверены, что я вас разыщу.

В пяти милях от селения Эчмиадзин, вблизи турецкой и персидской границ, у источников Аракса и Евфрата, в непроницаемых лесах Гордиевых гор страна дика, пустынна, изрыта дождевыми потоками, скалиста и представляет поразительно величественную и страшную красоту. С запада на восток через эти запутанные лесные чащи только одна дорога — надо следовать по крутым берегам Аракса, заключённого между двумя высокими стенами гор, засаженных соснами и кедрами. По ту сторону горных гребней и макушек деревьев, растущих на горных склонах, преобладает равнина с расстилающимся на ней озером Ваном, у подножия легендарной горы Арарат, в тумане которой пред глазами охваченного воспоминаниями путешественника как будто ещё плавает громадное очертание Ноева ковчега, и представляется бородатый образ старого Ганга, сына Форгома и внука Ноя.

Узкий проход горы Арарат — самый опасный. Аракс кипит на дне оврага, в который как бы падают соседние склоны, почти отвесно. Там царствует полусвет, проникающий сквозь лес горных вершин; иногда случается среди белого дня видеть оттуда звёзды — так глубоко лежит долина. Дубы, сосны и кедры покрывают и унизывают своими старыми стволами обрывистые склоны гор; совсем наверху солнце воспламеняет и заставляет блестеть вечные ледники и снега.

Здесь дороги нет. Приходится пробираться по скалистым неровностям вдоль склона и пользоваться выровненными впадинами откосов, что заставляет делать изгибы и удлиняет путь. Иногда путь по этой незаметной тропинке преграждается стволами деревьев и ветвями плюща, которые приходится срубать. Время от времени гнилые ветки дряхлых деревьев ломаются, катятся потоком, увлекая за собою оторвавшиеся листья и вырванные кусты. Под кучей омертвелых листьев слышится воровской побег белок и медяниц, прикасающихся при этом к упавшим сучкам.

Несколько шагов пониже Аракс катит свои бурные волны, рассекаемые громадными камнями его ложа, которые показываются из воды, продырявливая его поверхность своими остроконечными верхушками, покрытыми блестящей водяной пылью и гладким влажным мхом. Течение ускоряется и усиливается, призываемое близким падением. Внезапно ложе реки сильно понижается; воды стремятся водопадом и на сто футов ниже снова принимают своё прежнее течение. Это не обычное падение реки, которая, встретив пустое пространство, бросается всей массой, образуя выпуклую водяную площадь, чтобы низринуться в нижний водоём среди облаков брызг, водяной пыли и капель, искрящихся на солнце, как драгоценные каменья при исполинском жонглировании. Здесь водяная площадь не покидает своей почвы: оба различные устья реки соединяются посредством длинной утёсистой покатости, которая несёт до конца тяжесть всей этой жидкой массы. Река не покидает своего ложа; оно только склоняется и спускается со своей тяжёлой ношей до низины холмика. Волны скользят с безумной быстротой вдоль этой наклонной плоскости и внизу снова принимают прямое течение с водоворотами и внезапными подскоками, которые ускоряют напор приобретённой быстроты. Местами на покатостях им мешают препятствия в виде обрушившихся больших кусков скал и ветром сброшенных деревьев в своей оболочке, почерневшей и блестящей, как шкурка толстой змеи; их ветви, расположившись между двумя скалами вроде распорок, поддаются и сгибаются в своём центре под толчками водопада. Одна сосна выросла вкось, в угле падения воды, и её жёсткая листва выходит из пенящихся волн, как железная раскрашенная пирамида. Вода ревёт и струится, спотыкается и опять поднимается, рассыпается белой пеной, течёт ровной, плоской лентой, светящейся, как серебряный позумент, между двумя острыми скалами, или округлённым валиком поднимается вокруг подводного камня, как края расщелины.

Тропинка идёт вдоль берега по верхнему плоскогорью потока; затем она склоняется в сторону падения воды, идёт по отлогости вдоль горы, чтобы через милю соединиться с нижним уровнем реки; последняя окружает лесную чащу, и здесь приходится переходить в брод. На другом берегу маленькая дорожка поднимается по противоположному склону горы и ведёт в долину, в конце которой возвышаются белые купола небольшого местечка Эчмиадзин, где скрываются армянские красавицы с миндалевидными глазами под спущенными на лицо покрывалами.

В самом горном проходе Арарата, на косогоре, возвышавшемся над потоком, дюжина солдат расположилась бивуаком, скрытым позади сосен. Огонь пылал между камнями, уложенными вроде очага; кучи опавших листьев служили ложем для солдат. В палатке укрылся их начальник. Этот начальник был не кто иной, как Мишель, наперсник графа Ферриоля.

Хотя Фабру удалось ускользнуть от его ненависти во время своего пребывания в Константинополе, но Ферриоль не отказался от своих притязаний, желания отмстить и от честолюбивых стремлений. Во что бы то ни стало ему нужно было добиться посольства в Персию, а когда сильный человек заберёт себе в голову мысль, то её не легко искоренить: чем крепче дерево, тем твёрже вонзается клин.

Едва он узнал, какую дорогу избрал Фабр под охраной персидских солдат, то послал Мишеля устроить ловушку, благодаря которой его враг должен был погибнуть, а он овладеть верительными грамотами со всеми бумагами, необходимыми для доступа к персидскому шаху. Мишель получил приказ придумать для местных жителей какой-нибудь несчастный случай, в котором погиб бы Фабр по дороге, где ему предстояло проехать, и чтобы сам Мишель был признан всеми и приветствован как его преемник. Преступление должно совершиться в какой-нибудь дикой, пустынной местности, где бы не могло иметься никакого доказательства насилия. Все мелкие подробности и подготовления к исполнению плана Ферриоль предоставил почину своего доверенного. Главная важность состояла в самой цели: представиться ко двору персидского шаха не Фабру, а Мишелю.

Прежде всего последний выждал отъезда своей жертвы, чтобы знать его маршрут. Были два пути: морем, заходя в Синоп и высадившись в Трапезонте, и сушей. В обоих случаях в Персию приходилось въезжать через долину Аракса и через Араратский проход.

Фабр избрал сухопутье, как более безопасное. Хотя морем путь был ближе, но, отправляясь на неудовлетворительном маленьком судне, ничем не защищённом, приходилось опасаться нападения в открытом море; затем от Трапезонта в Эривань предвиделось более опасных переходов, представлявших утёсистые трудные проходы через Мошикские горы, между стенами диких дубов, окружавших долину Куры, прежде чем достичь Гордиевых гор у источника Евфрата, то есть у самых границ Персии, — почти дружественной страны.

Как только Мишель был извещён, то поспешил пуститься в путь морем, чтобы сделать необходимые приготовления к нападению. От Трапезонта после перехода Мошикских гор он должен был, по его расчёту, достичь Араратского прохода за три или четыре дня до прибытия каравана Фабра.

Кроме того, он принял меры, чтобы запастись преданным ему человеком в лагере неприятеля. Он поручил эту роль распутному Сюферу, тому, на которого, если читатели помнят, Мишель обратил внимание своего начальника как на человека, способного на все бесчестные дела, в тот день, когда совершилось между ними соглашение.

Сюферу поручили овладеть доверием Фабра, втереться к нему и устроиться около его личности, чтобы следить за ним, подстерегать его, похитить у него нужные бумаги, нанести ему удар, если представится случай, и во всяком случае явиться на назначенное место свидания в Араратском проходе, чтобы известить своего начальника.

Такие поручения нелегко было осуществить. Жан Фабр был слишком осторожен и догадлив, чтобы попасться, и не было никакой вероятности, чтобы он легко привязался к незнакомцу, который показался бы ему подозрительным. Мечтать же проникнуть к нему и завязать с ним знакомство в Константинополе или его окрестностях было бы грубой непредусмотрительностью, так как Фабр особенно здесь остерегался. Сюфер издали следовал за маленьким караваном, к которому он присоединился по ту сторону Скутари. переодевшись странствующим поэтом-певцом, с гуслями через плечо. Он ехал один, верхом, в сапогах и закутавшись.

Это было зимою. Сильно снежило и заметало следы. Несчастья случались часто: то проваливались в снег повозки, то лошади вязли в невидимых преградах; холод был резкий, покалывающий, а ветер — леденящий. Сильно спеша, караван достиг привала и отдохнул в деревянных хижинах, под кровом которых был разведён огонь.

Прибыв в Исмидский караван-сарай, закутанные в меха Мари́ и Лизон с маленьким Пьером вышли из саночек, запряжённых оленями, и побежали греть свои иззябнувшие пальцы.

Сюфер находился там, и Мари́ сказала Жану:

— Что это за человек следует за нами?

— Бродячий певец, — ответил Жак.

— Может быть, это соглядатай?

— Не похоже, но мы будем настороже.

После завтрака в зал, украшенный фаянсовыми плитами, поднялся певец. Там собрались кочующие торговцы, вожатые верблюдов и разный праздношатающийся люд.

Певец бросил пред собой молитвенный коврик и запел греческие песни, подыгрывая себе на гуслях в медной оправе. Слушатели его поощряли. Тогда последовали арабские стансы, печальные истории несчастных браков, а также персидская поэзия, так как местные посетители были смешанных народностей.

Он рассказывал, как царь Бехрам-Гор был у ног своей возлюбленной, красавицы Диль-Арам. Он пел ей о своей любви, а она отвечала ему песней о собственной любви к нему. Так как оба сердца бились согласно, то и слова были таковы же, и тон их совпадал, как отголосок.

Он говорил о чарах природы и красоты словами поэта Рудаги.

Благоухание Молианских волн поднимается к нам.

Пески Амона и его камешки скользят под ногами, словно шёлк.

Воды Джихуна и их клокотание поднимается с его свежестью до пояса царя.

Он ещё рассказывал произведения поэта Абу-Исхака, так называемого Кизая, о «Человеке в плаще» и «Грации роз», и ничего не могло быть слаще, как слышать слова:

Роза — сокровище, сошедшее с неба; человек среди роз становится благороднее.

Торговец розами, зачем продаёшь ты розы за деньги?

Что можешь ты купить на деньги твоих роз, пусть они даже дороже твоих роз?

Ещё никогда в поэзии не попадалось более божественного и восхитительного выражения для воспевания роз, а между тем поэт-певец прочёл другие стихи, которые показались чудными даже после первых.

В то время, как он пел, Мари́ чувствовала себя захваченной этой волнующей прелестью, этим опьяняющим любовным напитком восточной поэзии. Она наклонилась к Жану и сказала ему:

— Мы очень подозрительны, — это истинный поэт.

— Притом мы уже далеко от Константинополя, и, без сомнения, этот человек никогда там не бывал, — ответил Жан.

— Спроси его об этом.

Фабр подозвал певца, который подбежал, с виду заискивающий, боязливый и алчный.

— Из какой ты страны, что знаешь все языки? — спросил он певца.

— Я — родом из Нухи, с Кавказа, по ту сторону, покрытых цветущими златоцветниками берегов озера Гокча; я возвращаюсь в мою страну повидать старых родителей, которых я покинул десять лет тому назад, отправясь странствовать по свету. Я посетил большие города Азии, всё время распевал, влача мою крылатую фантазию через великолепие городов и природы; я нажил кое-какие средства и возвращаюсь на время в свою колыбель. Поэт — луна, Нуха — небо; луна подымается на своём небе; поэт — кипарис, Нуха — сад; кипарис возвращается в свой сад.

Пришлось так, что поэту предстояло совершать тот же переход, как и каравану Фабра. Сюфер добился доверия своей сдержанностью; он скакал на коне от привала до привала, не ища случая возобновлять разговора, не останавливаясь и не вмешиваясь к ним в караван; то он опережал их, то отставал. На привалах он пел и рассказывал. Вскоре он совершенно усыпил недоверие к себе.

Первым зачинщиком сближения явился доктор. Теперь он был в самой нежной близости с Лизон, оценившей его весёлый, добрый нрав и его здоровую свежесть. В то время как она путешествовала вместе с маленьким Пьером в чём-то вроде паланкина, доктор сделался её услужливым кавалером. В своих широких очках, прикрывавших его багровое лицо, и закутавшись в бурнус, он ехал на низеньком воле возле носилок, расточая перед Лизон прелести своего ума. Во время привала для предоставления своей Дульцинее полного отдыха он брал с собою прогуливаться маленького Пьера и посвящал его в тайны красот растительного и животного царства. То он отыскивал под камнем скорпиона и заставлял его выходить оттуда, а затем рассекал по частям; то он следовал по песчаным следам шакала или гиены; то искал на собранных камнях тонких жилок олова или серы.

Доктор был счастлив, оказывая мелкие услуги своей возлюбленной, и почувствовал привязанность к ребёнку, вверенному надзору его дамы сердца, как бы по закону истинной любви, не ограничивающейся любимой особой, а распространяющейся и на все привязанности предмета любви.

Весна возвратилась. В конце жаркого полдня караван Фабра медленно брёл среди терновника. Лесная чаща из алоэ унизывала долину до отдалённых гор, и рощицы кактусов с их круглыми головами издали казались взводом негров, внезапно пришедших в движение во время марша. У подножия гор скатились потоки камней, испещрённых металлическими блёстками всех оттенков — от кирпично-красного до ярко-охрового. Местами росли деревья фисташковые и чернильного орешка, пучки травы вроде желтоватого сухого сена пестрили песок. Воздух был удушливый, насыщенный странными, раздражающими испарениями, к которым ещё примешивалось при дуновении горного ветерка смертельное дыхание растущих у потока деревьев: керцера, отравляющего воду, в которую он опустит свои ветви, и гуль-сад-самуна, цветка, отравляющего воздух.

Караван совершал живописный переход на этом озарённом солнцем фоне. Жан и Мари́, переодетая по-мужски, ехали верхом на конях в красивой красной кожаной сбруе, расшитой золотыми нитками. Тёмно-рыжий конь Жака находил удовольствие, перепрыгивая через терновник, и голубые шёлковые кисточки шляпы его хозяина подпрыгивали, как большие бабочки среди жёстких и запылённых веток лесной чащи. Разукрашенные красными шерстяными лентами мулы тащили носилки Мари́ и её сына — выкрашенные красной краской и обтянутые тканью с рисунком два паланкина, которыми они пользовались во время дурной погоды. Три верблюда несли их кладь, а шесть солдат, вооружённых кривыми саблями, длинными ружьями наборной работы с перламутром, висевшими на широком ремне, и кинжалами у пояса, исследовали глазами долину и составляли войско, охранявшее тыл каравана.

Вдали приближалась к каравану и увеличивалась какая-то чёрная точка, поднимая целое облако пыли. Увидя её, предводитель солдат сказал:

— Опять этот бедняк, безумный поэт.

— Ему выпало счастье совершать свой путь с попутчиками, — сказал один из солдат. — Мы служим ему охраной.

— Без сомнения, он никогда не добрался бы до своей родины, если бы не встретил каравана, чтобы укрыться под его покровительство. Его не преминули бы убить и ограбить на полпути.

— Полпути! Что это за страна? — спросил, надрываясь от смеха, развеселившийся толстый солдат, игравший среди товарищей роль шута.

Другие солдаты громко расхохотались.

Сюфер не внушал более беспокойства даже самым недоверчивым людям. Его хвалили за сдержанность, за то, что он не пытался вмешиваться в их караван и пользовался их покровительством в пути лишь на расстоянии. Солдаты находили у него большое умение обращаться. Они даже начали порицать своего начальника, Фабра, за его равнодушие к этому бедняге, который увеличивал их наличные силы и услаждал их досуг во время длинного пути, найдя среди них безопасность на столь опасной дороге, наводнённой разбойниками и красным зверем. Эта недоверчивость удивляла их, как людей, привыкших к гостеприимству восточных народов, готовых держать всегда открытой свою дружбу и палатку, не только для соседа, но и для прохожего.

Они одобряли доктора Робэна, когда увидели, что он подходит к Сюферу. Последний присоединился к каравану и скакал возле него, в терновнике. .

Толстяк доктор погнал своего мула и стал издали подзывать Сюфера:

— Эй, послушай, певец!

Сюфер остановился и изобразил на лице удивление человека, которому свалилось неожиданное счастье. Он сошёл с лошади и склонился, протянув руки, как будто простираясь на землю, согласно обряду поклонения, то есть прикасаясь к земле семью частями тела: лбом, коленями, большими пальцами ног и рук. Это польстило тщеславию Робэна.

— Встань, друг, — сказал он покровительственно, пробуя разыграть гордого вельможу, — и поедем рядом.

Они отправились вместе, и Робэн объяснил, что ему необходимо иметь несколько красивых стихов, чтобы прочитать и подарить даме своего сердца. Сюфер придал лицу созерцательное выражение и успокоил Робэна, сказав, что не замедлит найти для него кое-что, которое подойдёт к нему, как воск. Он предложил ему несколько стихов, сначала не понравившихся Робэну: они были или слишком медоточивы, или возвышенны, а нельзя же было толстуху Лизон сравнивать с розой, не вселив в неё мысли о насмешке; с другой стороны, тем более не следовало сравнивать её с исполинскими вершинами Азербенджанских гор.

— Ваша милость не пожелает ли выслушать стихов Абу-Кадрисси? — спросил Сюфер.

И он запел:

Та, что овладела моим сердцем, сказала мне с томлением: почему вы задумчивы и изнемогаете?

Какие сахарные уста заковали вас в свои цепи?

Я взял зеркало и подал ей,

Сказав: кто эта красавица, блистающая в этом зеркале?

Томность вашего цвета лица — янтарь, лучше которого нет ничего. Зачем ваши глаза сжигают то, что привлекают к себе ваши прелести? Будь проклят товарищ, который так скоро размягчается.

Принесите благоухающие цветы, чтобы вернуть сердце моему царю.

— Нет, нет, — возразил доктор, — я не задумчив и не изнемогаю, благодаря Бога, и ещё могу за себя постоять. Совсем ко мне не подходит ваша история изнемогающего влюблённого. Нам нужно более мужественной силы.

Они остановились на следующем мадригале поэта Наср из Нишапура, который забавлялся нанизыванием жемчужин поэзии:

Она походила бы на луну, если бы не её рыжая коса.

Она походала бы на флягу вина, если бы не её собственный букет. Поистине можно сказать, что её щёки — само солнце.

Если бы солнце не имело затмений и пятен!

— Не рассердится ли она на эти восточные сравнения? — заметил робко доктор. — Они не кажутся мне лестными.

— Господин, — сказал Сюфер, — поэт Наср из Нишапура был знаток по части женской красоты, и если можно применить хоть одно из его стихотворений к европейской женщине, то это для неё — большая похвала. Впрочем, знайте, что солнце, луна и вино для персиянина — всё, что есть самое священное, а мы — почти в Персии.

Эти соображения чисто местного характера показались Робэну вескими, и он долго оставался возле певца, озабоченный изучением на память этого экспромта. Он всё перепутал, нарушил порядок слов и поместил вино в луну, а луну во флягу. Он не захотел отважиться в тот же день попробовать, какое произведут впечатление его стихи; ему потребовалось ещё пробное повторение, и он просил поэта не удаляться, чтобы снова приняться за работу.

На другой день они сделали привал в Цилехском караван-сарае. Певец поместился там же, не имея другого выбора.

Он побратался со стражей; солдаты нашли, что он добрый и весёлый малый. После завтрака Мари́ сама попросила его прийти и пропеть ещё несколько стихов. Он спел стансы Саади, заставляющие предаваться мечтам после того, как их услышишь, и которые кажутся так прекрасны по своей простоте и глубокой философии, что их пленительный отголосок долго ещё остаётся в ушах. Он пел:

Капля воды упала из облака в море.

Она была совсем ошеломлена, глядя на необъятное море.

Увы! — сказала она. — Что я такое в сравнении с морем?

Поистине, где есть море, там я настоящее ничто.

В то время как она в своём ничтожестве так размышляла, Устрица приняла её в свои недра и воспитала там. Небо успешно закончило дело и довело её до того, Что она сделалась знаменитой жемчужиной в короне государя.

Мари́ протянула свой кошелёк певцу; она любила эту поэзию, сладострастно ласкавшую её нервы, возбуждённые и раздражённые утомлением и треволнениями, перенесёнными в пути.

— Бедный певец, — сказала она, — жизнь его проходит в странствованиях от ночлега до ночлега, без собственного очага, без друзей, среди людей всегда новых и равнодушных, тогда как он сам сеет в народ золото своей поэзии и пурпур своего сердца.

— Таким, а не иным был предок Гомер, имя которого наверно неизвестно, означает ли заложника или слепого, — сказал доктор Робэн. — Он ходил из селения в селение, и пастухи бегали за ним, чтобы послушать его, в то время как он развёртывал перед ними все богатства своей поэзии, которую можно сравнить с вышивкой по золотой канве. А между тем не любовные песни внушала ему муза: он предпочитал воспевать сражения и военные подвиги; что бы он сделал, если бы Эрос, подобно ветру Ноту, вздувавшему паруса галеры, наполнил его сердце, как переполнил моё? Эрос, глава хора сестёр Касталид, вдохнови поэта, который умоляет тебя и сейчас воспоёт красоту своей дамы сердца.

И, бросив на Лизон томный взгляд, Робэн запел гимн Наср из Нишапура. Произведённое им впечатление было самое забавное: при слове «луна» Лизон побледнела, при слове «фляга вина» она сделалась ярко-красной, когда же её щёки были приравнены к солнцу, то она поднялась, побагровев, и воскликнула:

— Он надо мною насмехается!

И звонкая пощёчина опустилась на пухлую щёку доктора, как стая молодых кузнечиков на посевы гречихи.

Это вызвало самый шумный взрыв хохота; доктор же ссылался на чарующее влияние местного характера, нравы восточных народов и авторитет своего учителя-поэта.

Благодаря такого рода приключениям Сюфер, не пробуждая недоверия, мало-помалу втёрся в дружбу к лицам, окружающим Фабра. Они тем менее подозревали Сюфера, что он вносил в свои сношения самую предупредительную сдержанность и всегда был готов сократиться и уединиться. Он сопровождал стражу, как паразит, платя за свой паёк песнями, и вскоре никто не обращал на него внимания, как будто он представлял часть поклажи.

Шесть недель спустя караван прибыл в долину Аракса, совсем близко к источнику Евфрата.

Иногда на Жана нападали минуты уныния, и, бродя под громадными дубами, он обменивался с Мари́ разговорами, в которых высказывал свою глубокую озабоченность.

— Дорогая Мари́, — говорил он, — не сожалеешь ли ты, что захотела меня сопровождать? На какую опасность, на какую крайность я тебя повёл? По правде, я не знаю, что я должен сделать: благодарить ли тебя за твою преданность или сожалеть, что ты отправилась со мною?

— Недобрый друг, — ответила Мари́, — зачем ты со мною так говоришь? Разве я достойна сожаления? Разве ты слышал когда-нибудь, чтобы я выражала жалобы? Напротив, опасность привлекает меня, и я обязана тебе этим новым ощущением. Но если бы даже это было так, то где могло быть мне лучше, как не возле тебя, и чем бы я стала без тебя? Я должна благодарить, что ты позволил мне следовать за тобою.

— Будущее так мрачно, что я дрожу за тебя, — сказал Жан. — Я повсюду вижу врагов: Ферриоля, турок, соединившихся против нас иезуитов и миссионеров — столько людей, которым выгодно моё исчезновение. Тропинка честолюбия усеяна силками.

— Какой ужас! — сказала Мари́, смеясь. — отгони эти мрачные мысли, вместо того чтобы попусту предаваться отчаянию.

И она протянула ему над поводьем лошади свою руку в перчатке, которую Жан поцеловал, сказав:

— Хотелось бы мне менее опасаться, а между тем у меня мрачные предчувствия. Слишком много врагов окружает меня в этой незнакомой и вероломной стране. Я опасаюсь какой-нибудь ловушки и раздумываю, что станет с тобою, если со мной случится несчастье. У тебя останется два друга — в лице Жака и Альвейра, которые будут покровительствовать тебе при твоём возвращении назад, но вас будут ненавидеть за то, что вы были моими друзьями, и неизвестно, остановится ли преследование на мне.

Мари́ заплакала, и так как Жан извинился за свои зловещие предположения, то, овладев собою и гордо выпрямившись, она сказала:

— Нет, не извиняйся, надо всё предвидеть. Если случится несчастье, клянусь тебе, что, несмотря ни на что, твоя миссия будет исполнена, и твой сын и наследник один представит Великому Софи грамоты, вручённые его отцу королём.

Жан восторгался мужеством этой женщины, в которой опасность удесятерила силы. По-прежнему живая и весёлая, она сопротивлялась усталости и, казалось, черпала мужество в самих затруднениях.

Уже два дня они ехали горной местностью. Иногда им попадалось безводное плоскогорье, иногда они ехали под деревьями, то взбирались на вершины, откуда замечали на горизонте возвышавшиеся над всей этой лесной чащей громадные массы, высокие гребни Камбила и Капуджика, на противоположной же стороне — снега Алагоэца, а ближе ледники Арарата, в пять тысяч метров вышины.

Сюфер, выдававший себя за уроженца страны, сделался им необходим. Он доставлял им ценные справки о дороге, по которой предстояло ехать, что увеличивало доверие к нему.

Однажды Робэн неожиданно застал его сидящим под деревом и справлявшимся по такой подробной карте, какую непривычно было видеть в руках бродячего певца. Но, как говорил ещё Эней, когда услышал бряцание оружия в чреве Троянского коня: «кого Юпитер захочет погубить, у того отнимает ум», — с Робэном случилось именно так: он об этом не размыслил и нашёл совершенно естественным, что певец снабжён планами, как чиновник при посольстве.

В одно прекрасное утро караван расположился лагерем на крутых берегах Аракса, и Сюфер объявил стражникам, что покидает их. Он должен был следовать на север, в сторону Какирмана, чтобы оттуда достичь по другую сторону гор дороги в Нуху, тогда как они будут продолжать путь прямо на восток, по направлению к Эривани. Узнав об этом, Жан Фабр велел его позвать к себе.

— Ты нас покидаешь, певец? — спросил он. — Это очень досадно, так как твои указания нам были полезны, а твоё пение услаждало нас во время привалов. Скажи мне только: одна ли дорога ведёт в Персию и не подвергнемся ли мы опасности ошибиться на каком-нибудь раздвоении дорог?

— Господин, я охотно дал бы крюку, чтобы проводить вашу милость, если бы, приближаясь к родине, не испытывал вполне законного нетерпения поскорее обнять моих старых родителей. Я вас покидаю, оставив по крайней мере на хорошем пути. Это соединение двух долин — последнее раздвоение. Вы последуете по Араксу, не отступая от его берегов: Эривань находится на этой реке.

— Ну, так прощай! — сказал Жан. — Ты славный малый. Добрый тебе путь!

Он бросил ему полный кошелёк золота. Сюфер сел на лошадь, пришпорил её и исчез среди терновника, в противоположную сторону той, по которой отправлялся Фабр, между тем как товарищи певца смотрели ему в след, издали приветствуя его громкими восклицаниями.

Тем временем в лагере Мишеля удивлялись, отчего не едет Сюфер.

День и ночь там сторожили часовые, сидя на ветвях выдававшегося вперёд кедрового дерева, которое росло вкось на берегу потока. Мишель начал тревожиться. Однако других дорог не было, и только если бы не непредвиденное опоздание, то караван должен был пройти именно в этот день.

Вдруг часовой подал знак тревоги.

— Кто там идёт? — спросил он.

— Друг.

— Лозунг?

— Аиссэ!

Это был Сюфер, примчавшийся во всю конскую прыть; он тотчас же объявил:

— Вот они; караван следует за мной; я покинул их у самой остроконечности Туррельской горы, которую я их заставил обогнуть, тогда как сам направился по дороге наискосок. У них нет ни малейшего сомнения относительно меня.

— Сколько их? — спросил Мишель.

— Восемь крепких мужчин.

— Нас четырнадцать; нас больше. Часть наших отделится и встанет позади этого утёса, четверо за этим деревом, а остальные будут застрельщиками. В них будут стрелять картечью.

Среди солдат Мишеля Сюфер встретил друзей и рассказал им о своём путешествии, о своей военной хитрости, о том, как он выдержал свою роль, и о доверчивости простаков.

При его рассказах раздавались сильные взрывы хохота, которые тотчас же стихли по причине раскатившегося в горах отголоска. Он стал искать в кобуре седла свою армянскую трубку и заявил, что она выпала и потеряна.

— Ну, одолжите-ка мне другую, — сказал он, — так как ничего нет лучше щепотки табака, чтобы привести себя в чувство после длинного переезда.

Мишель позвал его в свою палатку, и они составили план действий. Наступил вечер. Звёзды сверкали на небе тем ярким блеском, какой бывает в горных странах при самом прозрачном воздухе. Серебристый диск луны, казалось, колебался в фиолетовом пространстве, испещрённом Млечным Путём. Под этими бледными лучами отдалённые ледники походили на огромные мраморные усыпальницы, под которыми покоились целые народы. Никакой ветерок не колыхал тёмной листвы лесов, молчание которых прерывалось лишь прокрадывавшимися животными и отдалённым криком орланов. Внизу, на берегу быстрое падение Аракса производило шуршание, как бы от нежного, скользящего прикосновения, шорох воды, стремившейся и разрывавшейся об углы скал и о шероховатости омертвелых сучков. Между скалами и обросшими мхом стволами деревьев блестели дула ружей часовых, а повыше, на маленькой лужайке, защищённой и скрытой расположенными кругообразно скалами, сидели на двух больших камнях Сюфер и Мишель, поставив между коленями свои ружья; они изучали карты и маршрут, освещённые светочем. Тут и там были разбросаны в беспорядке дорожные мешки и одеяла; несколько солдат спали в ожидании своей очереди караулить. Ночные птицы, прикасаясь к веткам, издавали зловещие крики, разносившиеся по пустынной долине.

Тем временем караван Фабра продолжал свой путь; солдаты с сожалением вспоминали о хорошем настроении и весёлости отсутствующего певца. Проход становился всё уже и затруднительнее. Фабр стянул ряды из опасения неожиданности и запретил удаляться от средоточия шествия.

— Ну, что же это Сюфер нам сказал? — заметил Жак. — Он ошибся, и есть ещё дорога, наискосок, которую мы могли бы взять, вместо того чтобы обходить этот мыс.

Действительно, к тропинке, по которой они следовали, Скошенным краем прилегала другая дорога.

После полудня солдаты подняли с земли блестящий предмет, поразивший их взор. Тотчас же все узнали его.

— Да это — трубка Сюфера.

Такое открытие возбудило настоящий ужас. Сомнения витали и устремлялись, как стая воронов на дубы. Жан Фабр сделал привал и из боязни, не оправдались ли его опасения, послал вперёд разведчика, чтобы убедиться, не откроют ли свежие следы недавний проезд.

Разведчик вернулся; он объявил, что всадник должен был только что проехать, так как мягкая земля свеже вскопана подковами животного, одна нога которого раскована.

Как раз за несколько дней перед этим лошадь певца потеряла свою подкову.

— Проклятие! — воскликнул Жак. — Сюфер — изменник, и нас подстерегают.

Очевидность этого ему представилась с той ясностью, какую могут дать лишь опасение, одиночество и нравственное обессиление; к тому же мысли, как звёзды, сильнее блестят в пустыне. Они были ошеломлены, найдя следы Сюфера на своём пути в ту минуту, когда все рассчитывали, что он уже далеко: перед ними предстала опасность. Зачем он их обманул? Зачем он их опередил? Какое тайное свидание было у него на этой дикой дороге? Какая западня приготовлена им? Узкая тропинка, по которой они следовали, попирая молодые побеги деревьев, казалась им дорогою к гибели, и они исследовали глазами горизонт, полный засад и ловушек.

Жан Фабр переменил порядок шествия. Каждый в свою очередь должен был идти вперёд, как осторожный разведчик, пробираясь между стволами деревьев, чтобы лучше видеть на двести шагов от каравана, не будучи виден сам. Маленький Пьер и Лизон поместились среди вьючных верблюдов, как позади укреплений. Мари́ была вооружена и ехала между Жаком и Жаном. Доктор, охая, скромно держался позади всех.

Вдруг прогремели два выстрела, и с дерева, как масса, свалился человек, сидевший на его ветвях. Это был передовой часовой Мишеля; его заметил разведчик Фабра, и они оба выстрелили в одно и то же время, но один солдат Мишеля оказался убитым. При грохоте выстрелов каждый укрылся за стволом дерева, выставив лишь дуло ружья. Внезапно разбуженные и прибежавшие на шум двое из солдат Мишеля были убиты засевшими в засаду солдатами Фабра. Каждый подстерегал и стрелял; огонь становился всё сильнее. Мишель ободрял своих солдат и журил их за неловкость, между тем как Фабр устраивал баррикаду и укреплённый лагерь позади повозки. Один верблюд упал, с простреленной лопаткой. Фабр приказал покончить с ним выстрелом в ухо, и его толстый труп послужил для них укреплением. Снаряды лопались, ветки трещали и ломались. При виде этой бойни Мари́ сама удивлялась своему хладнокровию. Пьер кричал, а Лизон, бросившись на глинистую землю, полумёртвая, причитывала молитвы. Робэн с пистолетом в руках приготовлял ящик с своими инструментами и время от времени стрелял, когда на некотором расстоянии от него между ветвей показывалась какая-нибудь голова.

Борьба длилась около часа. Четверо из стражи Фабра оказались уже не в состоянии сражаться; Жак должен был выйти из строя, чтобы сделать перевязку: пуля задела его лоб, и кровь заливала ему глаза. Когда наёмные убийцы Мишеля увидели своё превосходство и меньшинство неприятеля, над которым они и ранее преобладали численностью, то, следуя распоряжениям Сюфера, произвели обходное движение с целью окружить почти уничтоженный лагерь неприятеля. Фабр угадал эту уловку.

— Мы погибли, — сказал он Мари́. — Лучше я покажусь, и пусть меня убьют.

— Не делай этой подлости, мой Жан: ничего не пропало, пока нас не захватили. Бумаги короля в медном ларце?

— Да, но какую мы можем сохранить надежду? Их трое против одного. Лучше сжечь эти бумаги и депеши; по крайней мере Ферриоль не овладеет ими.

— Я надеюсь на Провидение, — сказала Мари́, перекрестившись, как будто религия была помощью свыше всем безнадёжным, даже среди неверующих.

— Не шевелись, — посоветовал он Мари́, — оставайся скрытой за укреплением.

Что касается его самого, то он, пробираясь от дерева до дерева, достиг того места, где лежал среди различной клади и бесценный ларец, из которого он хотел достать и уничтожить всё содержимое. Это его заставило покинуть укрепление и открыло неприятелю его присутствие; он увидел себя внезапно окружённым тремя людьми, которые незаметно подползли, прикрываясь терновником и листьями; их появление не было замечено. Один из них бросился на Мари́ Пёти́ и зажал ей рот; два других крепко связали Жана Фабра; один из них был Сюфер. Жан побледнел от гнева, и его губы задрожали. Он необдуманно принялся оскорблять изменника, говоря:

— Так вот ты, изменник! Довольно ли ты над нами потешился, несчастный, презренный ворон, зловещее карканье которого сопровождало меня в пути, чтобы лучше предвестить мне и подготовить мою гибель? Господин и слуга стоят один другого...

Сюфер уже не был более кочующим, беззаботным певцом: теперь он явился старательным наёмным убийцей и улыбался с невыразимой жестокостью. Он зарядил пистолет, сказав своему товарищу:

— Предупреди начальника, что зверь взят живьём, и пусть он за ним пришлёт. В ожидании, дружище, — прибавил он, нахально смотря в лицо Фабра, — ты слишком много болтаешь, и я хочу всадить тебе в плечо несколько дюймов свинца, чтобы дать тебе более жгучие заботы, чем заниматься нашей оценкой.

И, произнося эти слова, Сюфер поднял собачку пистолета, направив его в упор на Фабра.

В то самое мгновение, на некотором расстоянии от них, раздался выстрел, и Сюфер со стоном покатился на землю с простреленной рукою; его пистолет отскочил и выстрелил в воздух. В ту же минуту раздался ещё выстрел, и человек, связавший Мари́, упал, убитый наповал.

Можно было бы сказать, что здесь не обошлось без сверхъестественного вмешательства, как в гомеровских сражениях. Со всех сторон раздавались крики, ржанье лошадей и выстрелы. Изумлённый Жан Фабр увидел в двух шагах от него самого Мишеля, со всех ног спасавшегося на своём коне и кричавшего:

— Спасайся, кто может! Нам изменили! Бежим!

За ними погнались всадники, и каково было удивление Жана Фабра и Мари́, когда они узнали в их начальнике — Альвейра!

Действительно, его послало Провидение.

От Самоса, где остался Альвейр с кладью, до персидских границ более шести миль по прямому направлению, то есть езды от десяти до одиннадцати месяцев по самой неровной и опасной дороге.

После отъезда Жана Фабра и Мари́ Пёти́ в Константинополь Альвейр и Флориза остались одни в порту Ватю, и Флориза спросила его:

— А теперь что мы будем делать?

Бригантина, увозившая посольство и его счастье, исчезла на горизонте, в заходящем солнце, набросившем на небо отблеск пурпурово-охрового пламени. Они достигли гостиницы, где был прощальный ужин. Вечер был тёплый; ветерок, колыхавший цветущие горные кусты, наполнил его благоуханием.

— Что мы будем делать? — ответил Альвейр Флоризе. — Да мы отправимся в Персию! Мы затем и приехали.

— Со всеми этими тюками? — спросила Флориза.

— Это просто прибавка к багажу.

Он позвал хозяина гостиницы и спросил его, когда будет возможно достигнуть азиатских берегов. На другой день должно было отправиться парусное судно. Альвейр удержал двух слуг и на заре велел отнести тюки в Аястукский порт, ближайший город на суше. Страна, по которой приходилось пробираться, была покрыта горами и всевозможными препятствиями; это было Анатолийское плоскогорье и горные громады, параллельные Анти-Тавру и Армянскому Тавру. В Айдине Альвейр дал просмотреть свои паспорта на имена купцов г-на и г-жи Моро и набрал небольшой отряд телохранителей, который должен был сопровождать их до Конин. Первая часть пути прошла без препятствий. Они отправились рано утром; деревни отстояли довольно близко одна от другой; лошади ещё не были разбиты на ноги, страна была великолепна, а погода благоприятствовала. Сарайкойские чащи, Егердирское и Исбартское озера представляли самый чудный вид. В Конни они сделали привал на несколько недель, увлечённые картинностью местоположения, красотою жителей и величием развалин древнего Икониума. Здесь их носильщики отказались следовать далее. Приходилось отправляться с уменьшенным отрядом, состоявшим из отважных феллахов и не очень надёжных вожаков верблюдов. На этом плоскогорье они были в руках своих проводников, и Альвейр более не покидал оружия. Ежевечерне они располагались лагерем под звёздным небом. Носильщики заболели; Альвейр охотно покинул бы их там, но Флориза сжалилась над ними и велела перевезти их на верблюдах до Эскиля, маленькой деревеньки, расположенной уступами на берегу Тюз-Джольского озера, солёная вода и как бы морской воздух которого через несколько дней отдыха поставили их на ноги. Таким образом они достигли Кайсарии, где не задержались долго.

Пейзажи менялись с приятным разнообразием: то тучные долины с высокой густою травою орошались ручейками стоячей воды, в которой распложались змеи и громадные черепахи; то местность становилась дикой, бесплодной, каменистой, и громадные куски сереброродных скал блестели на солнце; то маленькие розовые цветочки испещряли низкую густую траву, и почва казалась разостланным ковром.

Однажды вечером они приехали в прохладную долину, орошаемую Евфратом. На склонах холмов, покрытых душистыми травами и тысячами цветов, вокруг которых жужжали пчёлы, пастухи пасли стада. Между скалами, обросшими мхом, открывалась природная пещера, которую разделял надвое журчавший ручеёк. Там раскинули они палатки, и Флориза пришла в восторг от красоты этого сельского местечка, которое ещё более украшала её весёлая юность. С беззаботностью счастливой молодости она смеялась, собирала цветы, и звуки её привлекательного голоса соединялись с щебетанием золотистых птичек, колыхавших своим полётом ветви деревьев.

Носильщики лежали, растянувшись на земле между тюками. Лошади и верблюды лежали неподвижно, отдыхая; возле кустарника горел бивачный огонь. Ни Альвейр, ни Флориза более не чувствовали усталости, и вечерняя тишина успокоила их напряжённые нервы. Они сели на гладкой скале; кругом стрекотали сверчки. Вышла луна, и её золотой диск походил на широкую медаль, повешенную на фоне лазоревой ткани. Они молча-любовались некоторое время этой картиной одиночества, сосредоточения и поэзии, и их мысли как бы по безмолвному согласию унеслись к друзьям, от которых давно они не имели известий. Что они поделывали? Где были они? Могли ли они покинуть Константинополь? Найдут ли они их на персидской границе? Не сообщая даже друг другу своих размышлений, они оба имели одну и ту же мысль и следовали за нею, как бы под влиянием чего-то вроде магнетического единомыслия.

Флориза прервала это молчание, сказав:

— Желаю им подобной местности и такой же прекрасной ночи!

Как бы продолжая начатый разговор, Альвейр тотчас же ответил:

— Может быть, они уже не так далеко от нас. Если они отправились, что очень вероятно, через Трапезонт, то, без сомнения, они расположились сегодня вечером позади гор, которые загораживают там наш горизонт,

— А если Ферриоль их задержал, помешал им, окружил их или ещё что-нибудь хуже этого? — заметила Флориза.

— Жан Фабр ловок, он должен выкарабкаться из его когтей.

— Ловок, да, но я не очень доверяю его стойкости. По счастью, с ним Мари́.

— А он колебался взять её с собою.

— Это было бы крайне неразумно. У Мари́ голова крепкая, уравновешенная, пылкая и своевольная, — сказала Флориза. — Он превосходный человек, но слабый; у него только скоропроходящий порыв, минутная вспышка, и им быстро овладело бы отчаяние, если бы возле него не было Мари́, чтобы его ободрить.

— Это — удивительная женщина!

— Она? Это — Мазарини в юбке. Она не знает, что такое значит терять голову. У неё такое хладнокровие, каким обладают не многие мужчины, — ответила Флориза.

— Ты её давно знаешь?

— Довольно сказать: я её лучший друг.

И так как Альвейр её расспрашивал, то Флориза среди курдистанской природы охотно перенеслась к их общему детству с Мари́, протёкшему в Париже, в белошвейной мастерской в улице Сент-Онорэ, куда они приходили вместе по утрам в 8 часов, к болтовне во время шитья, к рассказам тех из девиц, которые накануне с своими приятелями танцевали у Рампоно или в Красивой Мельнице, и к вечернему возвращению домой, когда им приходилось идти по улице под любопытными взорами влюблённых приказчиков в чёрной или коричневой одежде, которые зарились на них, следовали за ними и отваживались предлагать им цветы.

— Я ещё и теперь вижу себя там, — сказала Флориза, — улица узкая, грязная, посредине протекала вода ручьём; в дождливые дни учтивость наших обожателей выражалась в том, что они переносили нас через улицы, чтобы мы не запачкали наших белых чулок, что сберегало нам два су, которые мы отдали бы за доску для перехода через грязь. Я снова вижу низкие двери лавок наших соседей: басонщика и ножовщика, камни, стёртые от трения колёс, а напротив красивую вывеску снадобщика, изображавшую змею, свернувшуюся между железною листвою и державшую в зубах за ручку золочёную ступку; предо мною снова предстают хорошенькие посетительницы г-жи Равно, нашей хозяйки: у нас были комедиантки из Французской Комедии и из балаганов Сен-Жерменской ярмарки. Г-жа Мэльяр была нашей постоянной заказчицей.

— Мэльяр из балагана Мамаши Барон?

— Да, только одна и есть. С ней всегда случались смешные истории. Представь себе: она однажды явилась, как всегда хорошенькая, розовенькая, ещё розовее, чем обыкновенно, и сказала нам при входе: «Я хочу вас угостить совсем свежей новостью. Вы знаете, что со мною вчера случилось? — Нет! Что? Толстяк Гонто очутился в зале рядом с моим мужем, которого он никогда не видел, и, указывая на меня, — я играла в «Арлекине, или Короле Серандибе», — спросил его: «Вы знаете эту белокуренькую?» — Мой супруг не тулузец, чтобы ничего не отвечать, и потому сказал: «Как же мне не знать, ей-богу? Я испытывал в её объятиях тысячи и тысячи наслаждений!» Гонто взглянул на него и, протянув ему руку, сказал: «Я то же могу сказать о себе». С тех пор мой муж обращает на себя всеобщее внимание! Вы больше меня будете смеяться, когда его увидите»! И она захохотала с своей беззаботной непринуждённостью. Ах, хорошие были минуты!

— Не всегда должно быть воздержной!

— Воздержной? Ты можешь сказать — добродетельной, сравнивая нас с дамами современного высшего круга. Мы не были так беспутны, как они, и оставались верны.

— Как же изменились положения обеих вас?

— Фабр стал вертеться около Мари́, приходил за покупками, возвращался снова, приятно болтал и был забавен; одним словом, они понравились друг другу; он нанял ей квартиру, но она не хотела расстаться со мною. В то время у меня был один богатый человек, обеспечивший мою будущность и не надоедавший мне; его заключили в тюрьму со времени появления эдикта относительно откупщиков, и я утешалась в своём вдовстве в обществе Мари́ в её игорном доме, где явился ты, новый Персей, чтобы похитить твою Андромеду. Но кто мог бы подумать, что наше брачное путешествие из улицы Мазарини, с берегов Сены перенесётся в Месопотамию? Велик Аллах! — как говорят здесь. Но к чему поднимать эти воспоминания? Ты расспрашиваешь меня, и я болтаю без всякой выгоды для тебя и себя: для тебя — так как ты ничего не выиграешь от того, что я разоблачила мою жизнь, а для меня — потому что меня берёт тоска, когда я подумаю, что, может быть, никогда более не увижу моей бедной Мари́, такой доброй, преданной и весёлой.

С её длинных ресниц падали каплями слёзы. Альвейр выпил их в поцелуе прощения, которым предавал всё забвению.

Они приближались к деревне Моцхер, недалеко от Арабкира. Они направлялись вдоль густого леса, по опушке которого протекал Евфрат. По другой стороне стеной поднимались горы с обрывистыми склонами. Проход был неровный, тёмный, каменистый и производил потрясающее впечатление. Флориза приблизила свою лошадь к Альвейру и сказала, дрожа:

— Прикажи соединиться вместе всем: эта страна ненадёжна.

Альвейр засмеялся.

— Сумасшедшая! Не такие места нам приходилось проезжать! Ты должна бы увлекаться ею. Уже если на что нам жаловаться, так скорее на недостаток приключений в пути. Я переменил сегодня утром фитиль в моём пистолете, не зажигая его с самого порта Ватю! Признайся, что миролюбивее этого нельзя быть. Это прогулка в Сен-Клу.

Вспомнив о романе г-на Фромаже, бывшем в большем ходу во время их отъезда из Парижа, Флориза улыбнулась, но её улыбка была горькая и холодная. Женщины, как существа нервные и впечатлительные, сильнее предчувствуют, чем мужчины; они — не как последние — грубые, тяжёлые, нечуткие, шероховатые. В женщинах есть тайное сродство с внешним сокровенным миром, и они сообщаются, без своего ведома, посредством чуткой чувствительности своей природы с самыми тонкими и нежными элементами, о которых мужчина и не подозревает: они видят незримое; их тонкая и нежная кожица соприкасается с предостережениями из другого мира, а их утончённая восприимчивость имеет сношения с откровениями, которые приносят им волнообразное колебание воздуха и неощутимое дыхание будущего. Они обладают инстинктом, который заставляет их предвидеть, предчувствовать и делает их, как животных, тревожными при близости опасности.

Флориза боялась. Её сердце усиленно билось, и бледность согнала краску с лица. Она предчувствовала сидящего в засаде врага, ждала его, и когда увидела, то была более испугана, чем изумлена и поражена. Это был курд, грязно одетый в выцветшую красную куртку и в линючие синие шаровары, с висевшим на поясе оружием, кинжалами и пороховницей. Он выскочил из кустарника и, прицелившись из пистолета, остановил за узду лошадь Альвейра, который тотчас же выстрелил в него, — и он упал с раздробленным черепом. Тогда из-за деревьев вышла дикая орда; ружейные выстрелы уложили шесть слуг, которые уже хотели спастись бегством. Борьба была невозможна. Альвейр стрелял, но у него не было свободной минуты, чтобы зарядить снова оружие; два вооружённых с ног до головы курда, с кинжалом в зубах, уносили потерявшую сознание Флоризу, остальные схватили за узды лошадей носильщиков. Альвейр сдался, желая спасти свою жизнь ради спутницы, чтобы не оставить её одинокой на произвол потерянного для них будущего. Он дал связать себе руки и последовал за разбойниками, шумно разговаривавшими й обрадовавшимися добыче. Дорогой они полуоткрыли ящики и издали радостные восклицания, показывая друг другу дивные вещи, которые Людовик XIV не предназначал им. По-видимому, давно уже эти разбойники не имели такой важной добычи, и, думая, что их пленник должен быть одним из значительных купцов Старого Света и представляет почтенный выкуп, они осыпали его вниманием и ни в чём не отказывали, исключая свободы удалиться.

Флориза также пользовалась их вниманием, представляя на их взгляд двойную привлекательность: задорную красоту и выкуп по их желанию. Они положили её без чувств, со свесившимися ногами поперёк верблюда, и в таком виде парижская парочка, окружённая сорока человеками почётной стражи, прибыла к притону разбойников.

Вход в него был незаметный. Приходилось пройти через болото, проникнуть сквозь низкорослую чащу и очутиться перед пещерой, прикрытой одним из тех громадных вертикально углубившихся камней, какими первые христиане укрывали входы в катакомбы, где они справляли религиозные службы. Громадный зал с куполовидным сводом был освещён факелами и проветривался посредством вытяжной трубы, устроенной на его вершине. Комнаты выходили в эту ротонду и в коридор, исчезавший в темноте. Разбойники приковали Альвейра цепью к громадному кольцу, вделанному в стену, и учтиво подали ему скамью. Они положили Флоризу на вязанку соломы в противоположном конце зала, из предосторожности прикрепив её маленькие ручки другою цепью; а один из них даже деликатно вылил ей на губы несколько капель из серебряного кубка с кипрским вином. Она пришла в себя, но можно угадать, как она была сначала изумлена; затем она принялась стонать. Страх, огорчение, бешенство сменялись одно другим. Она заливалась слезами и восклицала:

— Ах, Альвейр, Альвейр! В какую опасность попали мы! Какая надежда на то, что мы когда-нибудь из неё выберемся! Всё кончено! Это — смерть, это — пытка, и для меня, великий Бог, без сомнения, будет что-нибудь ещё хуже! Все эти мужчины!.. Небо, зачем я не мужчина?..

— Лучше ли было бы? — сказал печально Альвейр.

— С первого раза мы начали неудачею! Никакой будущности! Ничего более! А Мари́, которая будет нас ожидать? А персидский шах? А наши разграбленные тюки? Рабство, позор, страдания! Но это ужасно! Это убийственно! Я предпочитаю смерть! Железо причиняет мне боль! Какое отчаяние! Собаки турки! Боже мой, Боже мой! Сжалься над нами! Все мои платья! Что они с ними сделают! Может ли быть судьба сквернее этой? Всё кончено! Вручаю душу Богу!

Флориза представляла олицетворение отчаяния. Эти крики не трогали курдов; оставив одного из них часовым, они принялись за складывание богатой добычи в соседний зал, казавшийся доком, так как эта пещера была опрятной и кокетливо содержалась. В ней царствовал какой-то чиновничий дух, и всё было приведено в порядок. Подробности, касавшиеся добычи, надзиратель записывал в толстый реестр, с приблизительной оценкой всякого рода предметов.

Когда Флориза прервала свои шумные стоны и жалобы, Альвейр попытался её успокоить. Он казался хладнокровным, и его отважная уверенность удивила и успокоила его сотоварку по заключению.

— Предположи худшее, — сказал он. — Нас не надо слишком поражать. Они нас не убьют. Это не в выгодах и не в обычаях такого рода людей. Они потребуют выкуп и бросят нас в горах, чтобы мы не могли найти следов. Дело только в цене. Г-н Реньяр, драматический автор, также был захвачен и отвезён в Алжир, однако возвратился обратно, и, когда мы уезжали, он преспокойно давал в Французской Комедии свои «Влюблённые безумия».

— Но Алжир! Дорогой мой! Алжир — это Париж! — возразила Флориза. — Подумай только, где мы! У дикарей, может быть, даже у людоедов! Они страшные! У них ужасные казни!

Её крики удвоились.

— О, об этом не беспокойся. Уверяю тебя, что дело в выкупе. А тогда? Где же тут столь громадное несчастье? Фабр и Мари́, не видя нас, отправятся к персидскому шаху одни. Подарки? Ему пообещают другие и пришлют новые. В жизни всё устраивается.

— Увы! Мари́ так рассчитывала на обаятельную силу подарков! Что это за посланник без подарков? Уже в Париже это не важная птица, посуди, что же на востоке! Увы, всё потеряно — и мы сами, и предприятие Фабра, и надежды Мари́ на славу, и влияние Франции! Неисчислимые последствия, благодаря посягательству воров! Я хотела бы умереть!

— Не делай этого, а лучше рассуди. Наше присутствие не необходимо в Испагани, клянусь тебе в этом, и нашей жизни не угрожает опасность. Чего же ты более хочешь? Ты видишь, что всё к лучшему!

При этих словах Флориза разразилась нервным и болезненным хохотом. И было с чего. Это «всё к лучшему», произнесённое в беседе двух заключённых, остановленных в пути, ограбленных, закованных в прекрасно оберегаемом глубоком погребе, без надежды на выход оттуда, может быть, ранее нескольких лет, было такой неожиданной противоположностью их положению, что становилось забавным, даже несмотря на весь ужас.

Между тем курды продолжали складывать вещи, обмениваясь мыслями:

— Начальник ещё не вернулся?

— Нет, но он не замешкается.

— Он был в Малатии?

— Да, по обыкновению, переодетый европейцем, чтобы продать драгоценности из нашей последней добычи.

— Он будет доволен нашей работой.

— А девушка красивая!

— Да пошлют мне её боги! Я предпочитаю иметь возле себя эту европеянку, чем скорпиона.

По их взглядам Флориза поняла смысл разговора и была до отчаяния испугана.

Ночь прошла без приключений. Пленные не могли сомкнуть глаз и обменивались печальными разговорами. Под утро, то есть в ту минуту, когда они в этом плохо освещённом мраке могли догадаться, что вне его белый день, Альвейер и Флориза немного поели пищи, поставленной накануне возле них в глиняной чашке. Флориза глубоко вздыхала. Тогда один из курдов, выпивший вина более, чем надо, приблизился к ней и хотел обратиться к ней с ласками. Ему помешали другие курды, которые хотели, чтобы это было решено жребием. Флориза находилась в страхе: тюремщики дрались, и борьба могла сделаться дикой и кровопролитной, как вдруг коридорный часовой закричал:

— Капитан!

Последний вошёл и стегнул кнутом своих недисциплинированных солдат, убежавших с воем, как собаки. Альвейр и Флориза не могли его хорошо рассмотреть в полусвете. На нём была не мусульманская одежда, а коричневый кафтан западных купцов.

— Посмотрим добычу! — сказал он. — Пленники там?

Он подвинулся к освещённому месту, чтобы рассмотреть пленницу; вдруг, раздались два восклицания:

— Флориза!

— Папрель!

Оба, казалось, так были поражены, как если бы к их ногам упала молния.

— Вы — здесь?

— А вы?

Это казалось невообразимым. Флориза имела в Париже покровителя, денежного человека по имени Миотта, у которого был школьный товарищ, называвшийся Папрель. Эти личности были очень известны в истории французских национальных финансов. Папрель участвовал во всех ужинах и прогулках, устраиваемых Миоттом для Флоризы. Со времени эдикта Кольбера, заставившего откупщиков возвратить награбленное ими, оба сообщника были задержаны и посажены в тюрьму. Их заключили в одну и ту же тюрьму, и они добились разрешения играть между собою в карты. Но они плутовали, спорили, и их разъединили. Папрель был догадливее; он сумел приголубить тюремщика, указал ему возможность сильно увеличить свой кошелёк и благодаря этому мог убежать, обещая поместить на проценты сбережения, которые ему доверил простак. Прежде чем объяснить своё присутствие в Арабкирской пещере, он извинился и приказал снять цепи с пленных. Флориза представила друг другу обоих мужчин с тем изяществом, какое она применяла в своей парижской гостиной во время приёма.

— Г-н Папрель, один из друзей моего бедного друга Миотта. Кавалер Альвейр, мой любезный товарищ по путешествию.

Папрель поклонился.

— Кавалер! Вы мне оказали большую честь вашим посещением.

— Для меня это большая честь, г-н Папрель.

— Называйте меня коротко — капитан, запросто — капитан Папрелик: это моё прозвище.

Капитан был высокий, худой, с ввалившимися щеками, с носом вроде вороньего клюва, с квадратной бородой, с такими живыми глазами, как у хищной птицы. Он, казалось, был счастлив, встретившись с ними, потому что потребовал подать стулья, столик и армянского вина.

— Чёрт возьми, думал ли я когда-нибудь, любезная Флориза, что разопью с вами азиатского вина в горах Тавра! — сказал он. — Чего только не случается! Как я сюда попал? Очень просто! У меня во Франции было хорошее ремесло — откупщика. Прекрасное это было время! Получалось пятнадцать миллионов, а в королевскую казну клалось три. Через несколько лет состояние сделано. Поэтому судите сами, сколько приобреталось завистников! Нас во всём обвиняли. Дождь идёт — откуп виноват; засуха — откупщики виноваты! Можно сказать, мы были причиной всех несчастий. Но, сударь, одно верно, как то, что я с вами теперь говорю: мы были спасителями короля! Благодаря нам он ежегодно находил свою маленькую кассу наполненной, не беспокоясь об остальном. Мы обеспечивали ему его доходы. Затем это было наше дело пополнить наши расходы и предварительно вычесть налоги. Нас обвиняли в преступлении, что мы получали более, чем давали, но, по совести, надо же было нам уплатить и нас вознаградить! Кто же здесь терпел убыток? А если налоги не вносились? А на ком лежали все заботы? А когда королю не хватало доходов, у кого в запасе бывали деньги, чтобы ему одолжить, когда во всей Франции более не было ни су? Я утверждаю, что мы поддерживали Францию.

— Как верёвка поддерживает повешенного, — сказал со смехом Альвейр.

— Да, сударь! Как? Нет, нет, что вы заставляете меня говорить! Видите ли, кавалер, это всё литераторы и писаки сделали нам зло. В моей конторе был мелкий служащий, очень скрытный, которому впоследствии покровительствовал епископ Мо и пустил его в ход. Его звали Лабрюйер. Он был посвящён во все подробности ходов нашей искусной организации. Кто остерегался бы его! Неблагодарный! Он воспользовался этим, чтобы разоблачить перед всеми тайны, не принадлежащие ему; он уничтожил тех, кто его кормил! В своей злой книге, названной «Характеры», он вылил на нас весь яд своей ненависти; он считал очень умным написать главу «Благосостояние». Это очень дурной поступок. Так не обращаются с теми, у которых просили хлеба. Вы не помните об этом? О! А я так взял её с собой, чтобы вспоминать, отомстить и ненавидеть.

Он встал, взял с деревянного столика маленькую книжку и, открыв её, сказал:

— Это мой требник; он меня воодушевляет, забавляет и наполняет раскаянием и сокрушением; если бы я в последнем нуждался, то это мне зачтётся. Всегда хорошо принять предосторожность и не играть в открытую. Ах, негодяй!

И он принялся читать:

«Приверженцы, — приверженцы были мы! — возбуждают все страсти одну после другой; начинают с того, что их презирают, по причине их неизвестности; затем им завидуют, их ненавидят и опасаются; иногда их ценят и уважают; достаточно насмотревшись на них, оканчивают соболезнованием им». Здесь двадцать страничек в таком роде. Другие поют в один голос — и г-н Данкур и г-н Реньяр. Кольберу нравилось тогда воображать, что страна была бедна, и всю вину взвалили на нас, честных откупщиков. Наши армии потерпели поражение? Откупщики виноваты! У короля подагра? Откупщики виноваты! Народ ропщет? Откупщики виноваты! Постыдный эдикт нас обворовал, расхитил наше богатство, разорил нас! Благодаря Богу, мне удалось бежать. Через Марсель я достиг Смирны и попытался завести скромную торговлю европейскими произведениями. Но, видите ли, мелкие сделки не дело для нашего брата, дельца. Я завёл в Смирне много предприятий, которые дали мне средства, и так как я опасался, что от меня снова потребуют отчёта, то переселялся всё далее и далее, из деревни в деревню, похищая деньги и забавляясь над моими простаками. Но так как несколько из них намеревались вздуть меня палкой, то я понял необходимость оберечь себя в этой стране, где бесполезно взывать к отсутствующему закону. Теперь я во главе отряда сильных и крепких слуг, которые исполняют должность надзирателей за сборами нашей страны. Они привлекают фонды, которыми я управляю, и не жалуются на меня — спросите их.

— Они привлекают их, быть может, немного грубо, — заметил Альвейр.

— Грубо? Можно ли это сказать! Ах, кавалер, видно, что вы не знаете, как во Франции производится взимание налогов! Но мои помощники-агнцы, если вы их сравните с нашими чиновниками финансовых ведомств, сборщиками податей, контролёрами, канцелярскими служителями и банкирами. Настоящий лес разбойников — это Франция!.. Там доносам чиновников верят без проверки. Дадите ли вы стакан вина нищему — платите денежную пеню, потому что этот нищий — переодетый чиновник, который привлекает вас как торговца беспошлинным вином. Эта ветчина солона — вы не заплатили -пошлины на соль, вы тайно торгуете солью. Платите пеню! А их спесь, деспотизм, презрительное высокомерие! Поверьте мне, лучше имейте дело с курдами, чем с служителями фиска. Но, пока, вы знаете теперь, зачем и как я перевёл в Арабикир приёмную кассу моего банка. Дела здесь процветают, доходы — правильны, операции, искусно руководимые, — удачны, а правительство, не зная обо мне, не может меня беспокоить. Это — идеал банкира. Теперь о вас. Зачем пожаловали вы сюда и попали в число моих клиентов? Но прежде всего выпьем за ваше здоровье.

Он позвал:

— Кумкалех, принеси бутылку старого хиоского вина.

Развеселившаяся Флориза, счастливая, что освободилась, теперь смеялась. Она рассказала обо всех их похождениях, о посольстве Фабра, о кознях Ферриоля и о свидании в Эчмиадзине, где должна была соединиться разделившаяся миссия. Папрелик громко хохотал, и изумлённые курды дивились, что капитан был так предупредителен к пленникам. Они говорили себе:

— Мы задержали друзей!

— Экая неловкость!

— Как бы они нас не погубили!

— Не наша в том вина!

Между тем Папрелик продолжал беседу:

— Видите ли, кавалер, я часто посещал в Париже самые знатные гостиные. Я прекрасно знал, что дворяне плохо уважают моё низкое происхождение, но я наслаждался злобным удовольствием, видя, как мне подло льстят, как ко мне ластятся и заискивают у меня ради моего состояния. Этот тайный любовник содержанки, Лабрюйер, утверждал, что деньги заменяют дворянские гербы. Я не заходил так далеко, но часто мне приходилось неожиданно улавливать позади себя насмешливые улыбки вам подобных, которых я обогащал через их любовниц, и моей маленькой местью была возможность с своей стороны презирать их. Нас считали за глупцов, бездельников, скотов, необразованных невежд, безжалостных, а между тем когда король нуждался в деньгах, то брал под руку г-на Бернара и открыто прогуливался с ним пред всем двором по дорожкам Версаля. Такая огласка отражалась на нашем сословии и создала нам всем молодое дворянство — денежное, единственное, у которого была будущность. Таким образом, кавалер, вы не унижаете себя в моём жилище и можете нарушить церемонии, которые никуда не приведут, а в особенности в Эчмиадзин. По крайней мере вы можете сказать, что в один прекрасный день вы имели отменное счастье встретить на вашем пути податного откупщика, так как без меня, чёрт возьми, не добрались бы вы на место вашего свидания! Ради моей старинной дружбы к этой даме и скорбных воспоминаний о старом негодяе Миотто — да хранит Бог его душу и здоровье — я считаю приятным долгом облегчить вам путь. Вы меня извините, что я не удержу вас долее и не предложу, как это следовало бы, охоты на ягуаров или джигитовки. Но я скромен и питаю отвращение слишком показываться вне дома с пышностью, блеском и тщеславием; скромный мрак — единственное благо, которое я ценю и которое мне соответствует. Я вам только отряжу моих трёх лучших солдат; они знают горы и проводят вас по самым коротким и надёжным тропинкам. Вы достигнете Эчмиадзина гораздо ранее ваших друзей и можете спокойно их подождать. Однако я вам могу дать совет отправиться навстречу к ним. Эта часть Арарата малонадежна, и мои молодцы послужат вам драгоценной помощью. Они в дружбе со всеми ворами страны, и их покровительство будет вам полезно; чтобы бродить по этой стране, никогда не бывает чрезмерным количество спутников. Ах, вы можете сказать, какое счастье, что вы меня встретили. Вы не скажете более, что в ведомстве финансов нет честных людей.

Взволнованная Флориза рассыпалась в благодарностях, и сам Альвейр на мгновение забыл сословные предрассудки и пожал руку этому банкиру. Завтрак был оживлён, изобилен и весел. Как только пленники отдохнули и были готовы, то простились с Папреликом, прося его принять на память великолепный кинжал, украшенный драгоценными камнями. Их трое проводников навьючили тюки на животных, и караван вновь отправился, как будто ничего и не случилось, кроме того, что они потеряли своих бесполезных слуг, получив трёх драгоценных, опытных и решительных проводников. Всё было к лучшему, и один раз больше оправдалась поговорка: «Нет худа без добра».

Действительно, они приехали в Эчмиадзин ранее, тогда как Фабр сделал крюк через Константинополь.

После нескольких дней отдыха Альвейр справился о дороге, стране и проходах; он знал, что Фабру необходимо надо проехать через Араратское ущелье, и столько же вследствие предчувствия, как и из товарищеской заботливости ему показалось не бесполезным отправиться к нему навстречу. Флориза заставила его разделить с собою свои опасения относительно судьбы маленького каравана, стеснённого присутствием двух женщин и ребёнка. Альвейр оставил свою подругу в караван-сарае и, собрав хороший отряд телохранителей, поднялся по Араксу с целью присоединиться к прибывшим, если они были там. Это было кстати. Он услышал ружейные выстрелы и велел отряду пуститься во весь опор. Они приехали как раз вовремя, чтобы изувечить Сюфера в минуту, благоприятную для освобождения Мари́ и для того, чтобы заставить бежать Мишеля с остатком его солдат.

Последовали объятия; верёвки были развязаны, и они снова образовали защиту в ожидании атаки. Пользуясь замешательством, произведённым в лагере неожиданной помощью, Сюферу удалось проскользнуть позади одной скалы. Так как один из его товарищей, спасаясь, проезжал мимо него, то Сюфер обратил на себя его внимание; тот на всём скаку наклонился, схватил его за пояс и поднял на седло.

Победители остались господами поля сражения. Каждый восторгался этой чудесной случайностью, которая их освободила от верной смерти. Всадники Альвейра подняли весь караван на ноги. Перевязывая раненых и расшнуровывая лежавшую в обмороке Лизон, доктор Робэн посвистывал с довольным видом.

Кассар-Абад — прелестное место для сбора охотников в двух милях от Эривани. Когда устраивались облавы, то хан, губернатор провинции, полдничал там. В густой чаще леса, усеянной пучками роз, пряталась беседка, украшенная облицовкой из жёлтого и синего фаянса. Воздух там был насыщен благоуханием, и глаз, как бы под влиянием ласки, успокаивался на нежной мураве. Стены беседки омывались в широкой площади воды, заключённой в водоёме из фиолетового мрамора и отражавшей белый купол беседки. Ступени спускались до самого уровня озера, к лёгкой разноцветной лодке. Большие деревья граничили горизонт и распространяли освежающую тень на квадратную площадку с цветущими анемонами, ранункулами, жонкилями и жасминами. Вдали солнце воспламеняло ледники и серебрило волнообразные линии снегов на горных гребнях, окружающих Баязет.

По большой дороге мчался во весь опор всадник с красивой чёрной бородой и остановился пред хижиной сторожа — землянкой, где он жил с женой и ребёнком.

Сторож Хамед издали узнал Хани, одного из гонцов эриванского хана, который явился по обыкновению предупредить его о предстоящей охоте, чтобы он мог позаботиться о приготовлениях к ней. Как только тот приблизился, он поздоровался с ним, говоря:

— Приветствую тебя, Хани! Ты приехал заказать охоту?

— Да, добряк Хамед, эчиагасси, церемониймейстер хана, послал предупредить тебя, чтобы ты всё приготовил к будущему новолунию, и он приказывает тебе приложить все старания, чтобы доставить достаточно дичи и полдника.

— Разве обыкновенно бывает недостаточно?

— По-видимому, достаточно, а только на этот раз будет большая свита.

— Так, значит, сам принц лично появится в наших краях? — спросил он, весь дрожа, и широко раскрыв глаза.

— Нет, старый ястреб, охота предложена чрезвычайному посланнику великого западного короля; он прибыл на днях с многочисленной свитой, в сопровождении дочери самого французского короля.

Тогда он рассказал о прибытии в Персию, в Эривань, миссии Фабра, который после стычки в Араратском проходе мог мирно продолжать путь. Посланный Людовика XIV был дружелюбно принят губернатором. Его письма из Франции и Константинополя вдвойне обеспечивали ему дружбу и уважение, тем более что Мари́ Пёти́, отказавшись от мужского переодевания, представилась как посланная от дочерей короля с подарками султану. Распространившийся и неверно перетолкованный в городе слух вскоре превратил её в дочь короля. Старый хан тотчас же в неё влюбился, и власть Мари́ над этим восточным чиновником сделала для дела более, чем многие дипломатические переговоры: часто любовь мстит политике, порабощая её своему капризу.

Несколько дней спустя в честь Жана и Мари́ была устроена большая охота.

Утром слуга атамадулета подвёл к двери Жана рыжую лошадь и красавца иноходца в богатой красной кожаной сбруе, вышитой золотом. Это был подарок хана своим гостям.

Охотничье шествие двинулось. Во главе скакал эскадрон кавалеристов в синих доломанах и шароварах; затем следовали верхами стрелки в тёмных куртках, коротеньких юбочках, усеянных вышитыми цветами, и в свободных, гибких сапогах; на головах у них были надеты низкие, с тремя султанами тюрбаны, придерживаемые широкими подбородниками, сбоку висела широкая сабля, за спиною были колчан и лук, а через плечо продет на ремне щит. За ними ехали офицеры, или кизельбахи, в узких и длинных епанчах, в тюрбанах, под которыми были надеты шлемы с опущенными забралами, ниспадающими на шею в виде вуали из серебристых звеньев. Они были в толстых полосатых чулках, защищённых спереди бронзовыми наколенниками. Потом следовали барабанщики с лёгкими длинными барабанами, покрытыми алыми чехлами; после них ехал почётный пикет, составленный из янычар, который предшествовал Мари́ Пёти́, в амазонке и окружённой телохранителями, как посланнице французских принцесс; справа от неё находился старый хан, а слева Жан Фабр. За ними ехали приглашённые, сокольники, загонщики и вся свита.

Жан следовал рядом с Альвейром и Флоризой.

— Здесь лучше, — сказал он, — чем в ущелье Большого Арарата. Взгляните, какая роскошь и блеск! Охоты во Франции, быть может, лучше распределены, но не столь картинны.

— Я нахожу, — прибавила Флориза, — что наши придворные мундиры так же богаты, как и здешние, но изящнее. Поистине нам не хватает Арарата для заднего плана картины.

Они подозвали к себе драгомана и принялись расспрашивать его об обычаях псовой охоты в стране.

— Не надо говорить в этой стране о псовой охоте, — объяснил он, — здесь мало охотятся с собаками, как с животными нечестивыми и проклятыми религией Али. Для этого нам служат соколы, орлы, тигры и верблюды.

— Как, — спросил Жак, — все эти животные ваши загонщики?

— Совершенно верно, они охотятся для нас: вы их сейчас увидите.

— Ах, — воскликнула Флориза, — но ваша охота совсем не спокойная, если надо вверяться тиграм и орлам и если это ваши друзья человечества. Первый раз мне говорят о них с такой благосклонностью.

— Нечего бояться их, сударыня; эти животные вполне приручены и превращены в домашних. Но мы начинаем охоту, и я вижу, что сокольники бегут на свои места.

С своими раскрашенными розовыми лицами, как бы покрытыми эмалью, с тонкими прямыми усами, сокольники были великолепны в своих щегольских куртках с птицами на сжатых в кулак руках, в красных кожаных перчатках, украшенных драгоценными камнями, гранёными и негранёными.

Сами охотничьи птицы были принаряжены: на их горлышках красовались гагатовые ожерелья, а на лапках — золотые ногавки, надевавшиеся для их отличия.

Сокольники разместились вдоль опушки благоухающих лесов.

Они обменивались криками и сигналами.

— Альвейр, — сказала Флориза, сдерживая свою лошадь, — спроси: что означает весь этот гам?

Драгоман объяснил, что это увидели абмелека, редкую птицу, живущую близ железных источников и которую привлекают воинские доспехи. Относительно неё существует легенда, что достаточно иметь с собою флягу с водою, зачерпнутой в её любимом источнике, чтобы абмелек вас более не покидал: он следует за водою.

— Это — драгоценная птица, — прибавил драгоман, — она в большом количестве истребляет кузнечиков. А посмотрите: вот орёл — это редкое счастье, и сокольник, принёсший его, получает сто томанов, даже если он доставит только его голову и лапы. Это редкий анатолийский орёл. Он вьёт своё гнездо в снегах, куда он углубляется, благодаря жару своего тела. Что касается детёнышей, выведенных под снегом, то тех, которые не способны сами пробиться из-под своего холодного ложа, он оставляет задыхаться в глубине, как недостойных себя отпрысков. Посмотрите, какая прекрасная птица, как она парит, — это великолепное создание! Против него спускают самого грозного сокола, из породы ягнятников, которые чрезвычайно свирепы. Вы сейчас увидите одно из самых потрясающих сражений в воздухе.

Он продолжал свои объяснения и сообщил, что этот сокол был обучен исключительно охоте против красного зверя, а также против человека. Его обучают сначала нападать на соломенное чучело, на голову которого кладут говядину, и, когда его тащат, она катится за ним. Когда сокола выпускают в чистое поле, то он впивается своими когтями в голову оленя или другого животного и просверливает ему череп. Он то же делает, когда его спускают против человека. Однажды таврический губернатор Али-Хули-Хан забавлялся, спустив, в виде развлечения, одного из соколов против своего приятеля, и так как не очень поспешили отозвать сокола, то у приятеля оказались выклеванными глаза.

Между тем сокол-ягнятник принёс абмелека и тотчас же снова улетел. Теперь он нанёс чудовищный удар клювом по черепу обезумевшего лося. Так как он уже причинил животному вред, то сокольник, чтобы его отозвать, усилил удары в литавры, привешенные к седельному луку. Птица вернулась и села на сжатый кулак своего хозяина...

— Это зрелище имеет ли счастье усладить ваши прелестные глаза, сладкие, как лесной миндаль? — со страстью спросил Мари́ старый хан.

Мари́ и Жак объявили, что их очень занимает эта охота, совершенно для них новая.

— Вы увидите лучше этого, — сказал хан.

И он приказал привести тигров.

Для охоты там приручали леопардов, тигров и пантерящер. Охотник держал их с завязанными глазами в железной клетке, позади себя, на спине слона. Как только показывалось животное, с них снимали повязку, открывали клетку и выпускали.

— Когда тигр-охотник упустил свою жертву, — рассказывал драгоман, — то он возвращался совсем пристыженный; тогда его ласкали, прощали, и он казался довольным.

Мари́ восторгалась ловкостью этих хищников, которые работали для человека и предоставляли все средства своей природной жестокости к его услугам.

— Да на вашей охоте не охотятся, — сказала она хану, — на ней смотрят. Вы ничего не делаете сами для себя в вашей стране? Вы не танцуете, а только смотрите, как танцуют женщины; вы не охотитесь, а смотрите, как охотятся для вас животные.

Сетования красавицы Мари́ были приказом для старого губернатора. Он сделал знак привести верблюдов для выслеживания коз.

Слуги привели двух обученных верблюдов — одного для посланника, другого для посланницы. По указанию хана они последовали верхом на своих лошадях каждый за предназначенным верблюдом, скрываясь за его боками. Верблюд рысцою пустился по лесу, и когда проходила дикая коза, он её догонял. Не видя охотника, она доверчиво останавливалась. Мари́ выстрелила, и коза была ранена. Охотница восторгалась умом своего неуклюжего проводника. Учёный верблюд выслеживал дичь, пряча своего охотника до тех пор, пока второй выстрел не клал на месте несчастное блеющее животное, жертву своего доверия и чужой хитрости, так как по большей части оно не допускало к себе подходить.

Вскоре Карпульский лес в Канахире представлял обширное поле сечи. Там было безумное порхание очарованных пташек среди пагубного для них кружения кобчиков и кречетов; перья разлетались и зацеплялись за ветки, капли крови падали и катились по листьям, а крики муки смешивались с увещеваниями слуг, призывом загонщиков дичи, с звуками литавр и цимбал, производя оглушительный гам среди взмахов крыльев, испуганного порханья, быстрых спусканий стрел и выстрелов из длинных ружей наборной работы с перламутровыми прокладками.

Случайно во время преследования Мари́ и Жак остались одни. Они заблудились в густой роще, наполненной благоуханием марены и листьев лавзонии. Жак скакал возле тётки, когда они заметили, что они совершенно одни. Вдали слышались выстрелы и звуки цимбалов. Мари́ остановилась.

— Ну, что же это, мы потеряли охотников?

— Я об этом не сожалею, — сказал Жак.

— Да, но надо к ним присоединиться, и сейчас же.

— Мы совсем близко от загонщиков, и через некоторое время мы их снова найдём. Видите, место сборища охоты на этом косогоре, напротив. Не хотите ли минутку подышать и отдохнуть? От наших лошадей пар валит.

— Я не прочь, но только минуту, — ответила Мари́.

Жак помог ей сойти с лошади, и так как она чувствовала, что он слишком сжал её талию, то выскользнула от него и с равнодушным видом побежала собирать розоватые ягоды душистой кассии.

— Какая счастливая судьба, дорогая тётя, что я остался с вами наедине!

— Чем же она счастливая? Вы ошибаетесь, если думаете, что от этого подвинулись вперёд, лучше сорвите-ка мне этот анемон и дайте горсть душистой травы нашим лошадям. Будьте же полезны.

— Присядем на секунду на этот мягкий цветочный ковёр.

— Ни-ни, красивый молодой человек, — ответила Мари́ и села на пень опрокинутого дерева.

Жак тотчас же поместился у её ног.

На мгновение последовало молчание.

— Какая прелестная местность, — сказала Мари́, — и какое упоительное утро! Не смотрите на меня, Жак, такими млеющими глазами, и поговорим по-хорошему.

— Хорошо вам говорить! — ответил Жак.

— Тогда отправимтесь, племянник!

Но Жак взял руку Мари́. Последняя у него медленно её отняла и быстро вскочила на седло; они поехали.

— Жак, вы превосходный друг, — сказала Мари́ с упрёком, — и вы меня очень огорчаете. Зачем вы поступаете со мной так, чтобы заставить меня почувствовать, что моё положение даёт право на ваши надежды? Вы жестоки!

— Я? Когда я готов отдать для вас жизнь! Разве вы для меня не самое дорогое существо на свете?

— Я вас также люблю, но по-другому, с доброй, искренней дружбой, как хотела бы видеть и с вашей стороны.

— Перестаньте быть такой милой! — ответил Жак.

— Вы насмехаетесь, — сказала Мари́.

— Зачем мне насмехаться? Вы хорошенькая, и вы это хорошо знаете, молоды и идеально смелы. Никогда не было женщины более желанной, чем вы.

— Бедный друг, я могу быть вам матерью!

— Вы говорите вздор. Я не хочу принять этого за правду. Это кокетство. Вы стараетесь для того, чтобы послушать, как я буду вам возражать и вас изобличать.

— Дерзкий!..

— Да, бабушка!

— Вы несносны!

— Это хорошо, прочитайте наставление!

— Но мне кажется, что я имею на это право?

— О! Не ловите меня на слове, — сказал Жак с печальным выражением, — вы знаете, какое почтительное уважение питаю я к подруге моего дяди.

— Почтительное — прекрасное слово в то время, как вы объясняетесь в любви! Если бы дядя вас услышал?..

— Боже мой, разве я думаю о дурном? Вы обворожительны, и разве моя вина, что я не могу помешать себе видеть это и говорить вам об этом?

— Любезности очень милые и льстят женщине моих лет.

— Ваших лет! Прабабушка! Что касается меня, то я не знаю, что отняли у вас годы, но я обожаю за то, что они вам оставили.

— Фраза недурна. Она — ваша собственная?

— Злая, вы всегда смеётесь, а я глубоко чувствую всё, что вам говорю.

— Впрочем, что же вы хотите более моей дружбы? Любезный друг, если у вас есть, в чём я не сомневаюсь, немного чуткости, то вы остережётесь выражать мне ваши желания. Они были бы естественны, похвальны и, очень вероятно, хорошо приняты в свете, если бы относились к замужней женщине: это было бы в порядке вещей; вы не противны, я с этим согласна и признаю, что женщина со вкусом очень приятно бы устроилась с вами; вы видите, что я сужу о вас довольно прекрасно, и вы меня более не упрекнёте, что я худо отношусь к вам. Да, полно, размыслите, будьте серьёзны. Мы здесь не в парижской гостиной, я не светская женщина, не жена, нуждающаяся в утешении, и то, что было бы вашим долгом в Париже, если бы случились такие же обстоятельства, здесь смешно и гнусно. Да, смешно, потому что весь ваш подвиг превратится в деяние одного водевильного племянника, который подтибрил любовницу своего дяди, а гнусно, потому что в трудных обстоятельствах, в каких мы находимся, мне кажется, дело идёт о слишком крупных интересах, чтобы вмешивать в них глупости. Подумайте о том, кто мы, что вы делаете, и о миссии, которую мы должны охранять, и возвысьте немного вашу душу и мысли. Я удивляюсь, что мне приходится напоминать вам об этом, но наконец это, несомненно, не развлечение людей, путешествующих во время летнего отдыха, и не знаю, но я считаю себя выросшей и облагороженной благодаря нашей теперешней жизни. Мне кажется, получить от неё немного славы и иметь возможность гордиться собой благодаря ей — прекрасный подвиг. В этой отдалённой стране, где наши встречаются редко, и в особенности ещё реже они являются защищать другие интересы, а не свои, я чувствую, как моему сердцу передаётся вся гордость моей родины, а в моих венах бьёт лихорадка преданности к величию и славе Франции.

Она воодушевилась: ветерок, приносивший с собой благоухание цветущих кустарников, бил ей в лицо.

— А вы, мой жалкий друг, говорите о своей любви, — продолжала она, — что я говорю: о своей любви, — просто о своём вожделении, о надежде на удачное волокитство, об удовлетворении прихоти. Если бы вы знали, — а вы видите, как мало я этим удивлена, рассержена или взволнована, — если бы вы знали, как всё это мне безразлично ввиду сознания высшего долга и трудной задачи! Не чувствуете ли вы теперь здесь, что родина должна быть вашей единственной госпожой: думайте о ней и защищайте её; приберегите для неё всю вашу энергию и всю вашу любовь; имейте немного того пыла, который я хотела бы посеять и распространить в вас всех, чтобы воодушевить вас истинным рвением, которое не было бы снисхождением или препровождением времени. Вы же один должны и можете быть на это способны, так как для вас одного эта жертва есть самый настоятельный долг. Флориза и Альвейр не в пример другим и путешествуют для собственного развлечения; Пьер ещё так молод, что к нему можно предъявлять одно требование — это жить; единственно вы обязаны жертвовать собою для нашего дела вполне, телом и душою; я этого требую от вас. Вы предлагаете мне вашу любовь — нужно другое и более того: дело идёт не о волокитстве, а о жизни или смерти. Вы говорите: это кокетство? А я вам отвечаю: героизм! Вот видите, мы не понимаем друг друга. Это продолжается; не один день вы опять повторитесь.

Мари́ раскаялась, что была так жестока; она смягчила свой взгляд, положила свою руку на руку Жака и заметила кротко:

— Надо было вам сказать это раз навсегда, ради нашего блага.

Но если бы она выразила всю свою мысль, то скоро бы стало понятно, что она сердилась на своего вздыхателя не больше, как на себя, и что она боялась назойливого чувства, которое тот желал зародить в ней. Между Жаком и собою она подняла преграду столь высоко, как только было возможно, так как, спустив её ниже, она сомневалась бы с своём мужестве, чтобы её не переступить. Впрочем, по природе она была довольно стойкой, чтобы посвятить себя всю прельстившему её великому долгу и гордости — распространять среди народов незапятнанное имя Франции; она исполняла свою роль с той страстностью, какую вкладывают женщины в то, что их пленило: роман умалил бы и унизил это опасное предприятие. Её героизм возвысил её настолько верна мысль, что добрые дела распространяются, как благоухание, которое укрепляет и предохраняет.

Жак попробовал оспаривать её, говоря, что он предлагал ей свою жизнь, свою кровь и даст убить себя ради неё, что это было верно и просто, что не стоило труда говорить об этом. Но если в этом был героизм, то почему же эта пошлая преданность не допускает волокитства или любви? Разве не слава для французских офицеров, что они умеют одновременно вести дела Марса и Венеры? Не умеет ли самый мелкий солдат обожать свою милую и в то же время дать себя убить ради своего знамени? Таким образом, предлог был плох и нисколько не привёл Жака в уныние.

— Позвольте, — сказала, полуулыбаясь, Мари́, хорошенькая, свежая, розовая и обольстительная в своём охотничьем наряде, — позвольте, вы смешиваете точки зрения. Дело не идёт, по крайней мере, в данный момент о том, чтобы вы дали себя убить, что было бы, конечно, ясно, просто и коротко. Военная доблесть не терпит таких усложнений, пусть она загромождает голову и сердце, однако её путь определён. Можно сражаться и любить, но вы будете иметь ложное мнение о нашем положении, если сравните его с положением армейского корпуса на поле сражения, лицом к лицу с неприятелем. Если бы мы видели этого неприятеля! Но где он? Где он прячется? Какой тайной пружиной двигает он? Какое переодевание изобретёт он? Каких агентов двинет оц в поход против нас? Он всемогущий, у него есть всевозможные средства, люди, он — у себя, а мы подвигаемся вперёд, окружённые тайной, в беспрестанном и мрачном подозрении различных препятствий и неизвестности. Подумайте об этом: наша жизнь — сомнение, которое никогда не разоруживается и которое неутомимо следит за всем и остерегается всего и всех: нищего, проходящего мимо, и слуги, держащего под уздцы нашу лошадь. Вот что единственно важно в этот момент; не забывайте об этом ни на минуту и следите за всем; этого достаточно, чтобы вас занять в настоящее время, а я об этом не хочу даже думать: так эта мысль меня ужасает.

Мари́ побледнела. Жак понял, насколько этот совет был серьёзен и важен; он на этом прервал разговор, извинился и поспешил успокоить её внезапную, нервную тревогу.

— Простите меня, — сказал он. — Вы правы. Я вас люблю, вы это знаете, но без дурной мысли, как преданный друг, который для вас бросился бы в опасность, и если когда-нибудь потребуется вам помощь, моя жизнь к вашим услугам.

Мари́ дала ему поцеловать свою руку и пожала ему руку с нежностью, в которую она вложила чувство самой чистой привязанности.

— Благодарю, Жак, за ваши добрые и рассудительные слова; в этой неведомой стране, усеянной опасностями, большое утешение-знать, что у меня всегда будет поддержка и друг, что бы ни случилось.

Они присоединились к охоте.

Среди лошадей, верблюдов, слонов, нёсших клетки, в которых рычали пантеры-ящеры с повязками на глазах, толпа прибыла к кокетливой беседке Казар-Абад.

Сторож Хамед и гонец Хани были очень заняты, отдавая последние распоряжения целой армии слуг, вынимавших из корзин припасы полдника в большом зале, освежаемом струями воды, выбрасываемыми из большого водоёма.

В то время как на разложенной циновке каждый занимал место перед грудами плодов, золотыми кувшинами с длинными узкими горлышками и тонкими фарфоровыми вазами, наполненными золотистым вареньем, Жак находил большее удовольствие прогуливаться один вокруг этого изящного здания, прятавшегося в апельсиновых деревьях, испещрённых золотыми точками. Он пустил лошадь шагом и, очарованный, опьянённый этими благоухающими испарениями, вдыхал полной грудью чистый воздух и наслаждался тишиною прекрасного дня, мечтая о Мари́. Его сердце было полно счастья, в основе которого лежали приятная грусть и та горечь, какую Лукреций находил даже в глубине цветов. Что будет с этой сдерживаемой и запрещённой страстью, хранить которую в тайне и молчании представляло для него грустное очарование? Быть любимым Мари́ он от неё не требовал, и его судьба была жестока, потому что ему разрешалось повиноваться движению своего сердца, лишь если бы сердце Мари́ было свободно ценою жизни и счастья его дяди. Но всё-таки эта любовь, хотя обставленная такими границами и окружённая различными затруднениями, доставляла ему удовольствие, успокаивала его существо, и если бы он проник в глубину этого удовольствия, то, может быть, там оказалась бы тайная надежда на неведомое и полное неожиданностей будущее.

На дорожках взад и вперёд проходили слуги в синих блузах, неся на головах медные, чеканные блюда раскачивающейся походкой тех рабов, какие изображены на рельефах пилястр, портиках и на колоннах в развалинах Персеполиса.

Вдруг Жак остановился с удивлением, спрашивая себя, не игрушка ли он какой-нибудь галлюцинации. В толпе служителей, носивших блюда, он узнал Сюфера, добровольно преобразившего своё лицо, обрив его; кто-нибудь другой не узнал бы его в этой одежде, но у Жака слишком глубоко запечатлелось воспоминание об этих лживых глазах и скверном лице. Люди имеют свою особую личную наружность, от которой они не могут избавиться даже при переряживании. В их походке, главных замашках, осанке, в способе держать голову и плечи, в тысяче неуловимых подробностей есть род скрытого изображения, которое освобождается от вещественных элементов, подобно призракам Лукреция, и заставляет сразу узнавать близкого человека, потерянного из виду в продолжение долгих лет.

Жак знал, что имя личности, когда его произносишь, роковым образом заставляет вздрогнуть и обернуться того, кому оно принадлежит. Он громко позвал:

— Сюфер!

Раб не сплоховал. Жак пустил вперёд лошадь и коснулся хлыстом плеча шпиона, сделав ему знак приблизиться. Последний не выразил ни сопротивления, ни удивления. Он распростёрся, как слуга, которому господин делает честь, отдавая приказания, и выжидал.

— Встань, — закричал ему Жак, — комедия напрасна; я тебя узнал, Сюфер, лазутчик Мишеля!

Раб казался так естественно изумлённым и так простодушно и забавно озадаченным, что Жак не знал, как и думать. Этот человек стал произносить со страхом непонятные слова на народном персидском языке и, казалось, ничего не понимал. Взбешённый и раздражённый Жак ударил его хлыстом по лицу.

— По крайней мере, если это Сюфер, — думал Жак, — он получил, что заслуживает. Так как он только раб, то это не вызовет последствий.

Он задумчиво возвратился на дорогу, которая вела к беседке, чтобы как можно скорее рассказать о приключе-

нии Жану Фабру и склонить его к крайней осторожности, в каком бы положении ни было дело.

Когда он приближался, то услышал шум и был поражён оживлением, царствовавшим в зале. Он поспешил и увидел странное зрелище. Среди смущённой челяди, суетившихся слуг и бестолково кружившихся прислужников, с трудом пробив себе путь, он увидел Жана Фабра, растянувшегося на полу поперёк опрокинутых кувшинов, рассыпавшихся груд плодов и в беспорядке разбросанных медных блюд. Он лежал с бледным лицом, помутившимися, безжизненными глазами, с слипшимися на висках волосами и бледною кожей, лоснящейся от холодного пота, выступившего каплями на ноздрях; его губы побелели. Обезумевшая Мари́, с развевавшимися волосами, стояла пред ним на коленях и поддерживала ему голову одной рукой, тогда как другой она наливала на губы умирающего каплями козье молоко. Флориза лежала на полу в обмороке, расшнурованная на попечении служанок с золотыми покрывалами; Альвейр, удручённый, оживлённо разговаривал со старым ханом, который дрожал от страха и волнения при мысли, что подозрения могут пасть на него. Он защищался, сильно возражая, и опровергал обвинение, которого никто и не произносил. Присутствующие чиновники тотчас же образовали почётный караул; цепь солдат сдерживала толпу и охраняла площадку, где происходило печальное зрелище. В одном углу Лизон прикрывала своей шалью голову маленького Пьера, заливавшегося горячими слезами, призывая отца. Доктор Робэн давал одному офицеру распоряжение тотчас же доставить ему ящик с его инструментами.

На полу на скатертях, обшитых галунами, цветы, корзины с плодами и графины с сиропами ещё ожидали пред шёлковыми подушками приглашённых.

Лишь только Альвейр увидел Жака, как поспешил к нему навстречу.

— Скорее идите, Жак. Большое несчастье — вашего дядю отравили!..

Хан прибавил с сильным жестом, выражавшим страх, который запрещает персам произносить слово «смерть»:

— Он отдал вам часть своей жизни!

Жак побледнел и ответил сухим и ясным голосом:

— Я только что видел Сюфера; он здесь, переодетый кухонным слугой.

— Вот откуда нанесён удар, — сказал Альвейр.

И, не дождавшись подробностей, он быстро повернулся к драгоману, приказывая ему перевести калантеру (чину вроде префекта) просьбу немедленно закрыть и охранить все выходы парка.

Он объяснил, что виновный известен и находится переодетым в толпе слуг. Разговор длился долго; драгоман с трудом переводил фразы, которые, благодаря волнению и поспешности, не легко было разобрать.

Между тем Жак поспешил к телу своего дяди. Мари́, вся в слезах, объяснила ему происшедшую драму: едва они дошли до почётных мест, как старый хан пожелал оказать честь своим знатным гостям и, согласно персидскому обычаю, поднял свой кубок; слушая приветственные слова главы, каждый взял тот кубок, что стоял пред ним. Фабр ответил несколькими словами, которыми уверил эриванского хана в своём глубоком расположении; он обещал в будущем союз и дружбу Персии с Францией и поднёс кубок к губам; вдруг он выскользнул из его пальцев; по лицу Жака разлилась бледность, его зубы защёлкали, обнажив дёсны, и он упал среди сумятицы, произведённой испуганными гостями. По всем этим признакам они признали действие неумолимого яда, название которого переходило из уст в уста:

— Гул сад самун! — цветок, отравляющий воздух.

Монастырь отцов капуцинов стоял, прислонившись к горе над озером Урмия, на самой остроконечности полуострова Шаби, на котором продолжаются горные уступы снежных громад Ак-Дага до самого озера.

В это утро брат прислужник приводил всё в порядок в зале капитула. Он обметал пыль с полированного деревянного стола, глянцевитых кресел, распятия, висевшего на стене, и с нескольких рамок с священными изображениями, повешенными на гладкой выбеленной извёсткою стене, прорезанной тремя стрельчатыми окнами; через зеленоватые стёкла виднелся великолепный далёкий горизонт белых вершин Джело-Дага.

Когда прислужник положил на прежнее место толстые требники и зелёные реестры, когда он проверил, хорошо ли были отточены гусиные перья, есть ли чернила в чернильнице, достаточно ли блестят половые плиты и всё ли в порядке в низком, сводчатом зале, то, взяв свою метёлку из перьев, полотенце для пыли и лопаточку, вышел с довольным видом и отправился благодарить за это небо.

Вскоре после этого в глубине зала отворилась дверь, и между коричневыми рядами капуцинов прошли высшие лица и заняли почётные места. Выбритый, розовый, с короткими седыми волосами старец в фиолетовой мантии, председательствовавший в капитуле, был Пиду де Сент-Олон, вавилонский епископ, по происхождению француз. Его помощники и другие члены совета, чёрные иезуиты и коричневые капуцины с гладковыбритыми лицами, тихо и осторожно как бы скользнули на свои места вокруг стола.

Там были отец Монье, эрзерумский иезуит, накануне приехавший верхом; брат Боклэр и ещё настоятель таврических капуцинов, отец Рикар, отец Минэ из Нахичевани и некоторые другие довольно значительные представители французских миссий на Востоке.

Когда зал был полон, то, пока святые отцы, закусывая губы, придавали выражение суровости своим жирным лицам, двери зала заперли, и епископ, поднявшись, прочитал первые слова «Отче наш», повторённые всеми громко и раскатившиеся глухим шёпотом под белыми сводами. Снаружи лучезарное солнце освещало клумбы с цветами, разведёнными общиной.

Епископ тотчас же объяснил причину собрания. Он заговорил мягко, речисто, напоминая, что роль католической миссии состояла не только в распространении и охранении вероучения церкви, но также в согласовании защиты её выгод с делом расширения французского влияния.

— Мы находимся здесь в вихре столкновений всех честолюбий и всех алчных желаний; но, несмотря ни на что, наша нация остаётся самой значительной и уважаемой в этой далёкой стране. Теперь предстоит случай утвердить здесь наше могущество, захватить в руки важное дело и руководить самим нашей политикой. Его величество Людовик XIV послал к Великому Софи посланника с подарками и полномочием подписать выгодный торговый договор. Этот посланник только что внезапно умер. Его место свободно. За нами дело захватить эту миссию, и я хочу, дорогие сыновья, посоветоваться с вами об этом важном деле, о котором вы, впрочем, достаточно осведомлены.

Короткое молчание последовало за его словами; казалось, что можно было расслышать в глубине их сердец глухую работу честолюбий и алчных желаний, волновавших этих чёрных и коричневых отцов. Случай препроводить к Великому Софи подарки короля, искусно составить статьи договора и извлечь, быть может, некоторые выгоды для католического духовенства в Персии и для религиозного дела — значило добиться славы, самого блестящего будущего, отличия у святого отца, епископского клобука, уважения Ватикана и самого скорого и верного повышения. Но каждый боялся выдать свои тайные мысли, и все эти хитрецы, полуопустив веки, украдкой смотрели друг на друга, на вид бесстрастные и равнодушные, прикрывая тревогу своей души, горячо домогавшейся почестей, выражением полного отречения.

Первым заговорил настоятель таврических капуцинов:

— Дорогие братья, если душа даёт какое-нибудь право на первенство, то я охотно подчинюсь этому печальному преимуществу, чтобы дать смиренный совет жалкого старца, преданного единственно поклонению Небу. Я прежде всего восторгаюсь Провидением и прославляю Его за то, что Оно пожелало вселить в ум и сердце его преосвященства, вавилонского епископа, такое высокое благоразумие и такую мудрую любовь к пользе нашей великой церкви и что Оно внушило ему этот божественно-вдохновенный замысел. Да, дорогие братья, Бог приказывает ныне, чтобы мы ещё боролись за Него и за блеск Его имени. Вечные предначертания Провидения неисповедимы, и Его мудрость бесконечна. Было бы нечестием, презрением к вере и лжеучением не воспользоваться этим случаем, который породил мысли отправиться к Великому Софи предписывать условия королевского договора, через что мы можем обеспечить новые и положительные выгоды нашему вероучению и благоденствие наших монастырей. Что касается того, кто возьмёт в руки это святое дело, предложенное нам Богом, как можем мы, дорогие братья, колебаться в выборе? Его высокопреосвященство, епископ вавилонский, единственный среди нас по своему благородному и чистому величию, по своему почтенному достоинству, по своей крайней осторожности и Богом просвещённому уму, может взять на себя эту прекрасную и божественную миссию. Его-то, дорогие братья, мы изберём и будем умолять принять это священное полномочие, убеждённые, что он не пожелает освободиться от чести, которая принадлежит ему по праву. Однако прибавлю, что если он отказал бы нам, то дело Господа не останется без подвижника, пока я жив; никакие опасности меня не смутят, и я с радостью, бесстрашно подвергнусь им из любви к Богу. Я только сожалею, что для меня это меньшая заслуга, чем для другого, благодаря давней привычке к климату и нравам страны. Живя в продолжение долгих лет в самом сердце Персии и, благодаря моему положению, находясь в сношениях с чиновниками страны, для меня не будет славой побороть препятствия, которые, быть может, как непреодолимые для других, увеличат их преданность. Однако я, если вы этого потребуете, буду иметь христианское смирение, которому нас научил Создатель, и безропотно покорюсь той слишком лёгкой роли, если вы выскажете мне ваше желание.

Брат Боклэр наклонился к своему соседу и сказал:

— Признайтесь, что более ловко нельзя выставить свою кандидатуру.

— Нельзя быть яснее этого. Но вот встаёт и начнёт говорить отец Монье.

Это был длинный, худой и бледный иезуит, с отвисшими губами, со складками на щеках и с выражением горького презрения на лице.

— Считаю долгом, братья, присоединить мои моления к вашим, чтобы побудить его высокопреосвященство, вавилонского епископа, принять на себя продолжение миссии, прерванной смертью г-на Фабра. Никто не может быть более влиятельным, величественным и властным представителем нашей Святой Матери Церкви, чем он. Однако если Провидению будет угодно внушить ему противоположное мнение и побудить его не подвергаться в такие годы утомлению и опасностям, ужасающую картину которых нам представили, то тогда осмелюсь успокоить его преосвященство, преподобного отца, настоятеля таврических капуцинов, который только что так великодушно вызвался пожертвовать собою. Как вы слышали, нашего дорогого брата озабочивает, что он не встретит достаточно затруднений, чтобы сделать своё дело достойным Бога и угодным Ему. Мне же, напротив, Бог внушил необходимость сказать ему, что его совесть несправедливо тревожится; задача будет столь трудная, что он, может быть, признает её невозможной, разве только явится необыкновенная помощь с Неба. Достопочтенный орден капуцинов создан для уединения, одиночества и умерщвления плоти; там умеют с энергией и мужественным красноречием проповедовать против пороков века. Вовлеките капуцина в борьбу с хитростью и лукавством дипломатии, его, простого и прямодушного, не созданного на увёртливые тонкости политики, и измерьте глубину затруднений, с которыми столкнутся его неопытность в пронырствах и его незнание казуистики. Я говорю то, что Провидение внушает мне, я говорю, что такому человеку придётся пробивать лбом непреодолимые препятствия и если при успехе его слава была бы велика, то его смелая попытка будет достойна удивления.

Брат Боклэр между тем продолжал выражать свои размышления:

— Нельзя лучше выставить превосходства иезуита над капуцином.

— Это — ловкое и вкрадчивое приглашение выбирать себя.

— Это довольно ясно.

Говорили ещё многие другие ораторы, и каждый мог мысленно удостовериться, что один и тот же закон управляет человеческими сборищами в академических залах Запада и в капитулах уединённых монастырей Леванта. Каждый защищал своё дело и требовал посольства для себя, прикидываясь, что требует его для соседа.

Вавилонский епископ сослался на свои годы и отклонил честь, которую ему хотели предложить, доверяя эту миссию. Тогда наступили большие затруднения, потому что прибегать к голосованию было бесполезно: каждый подал бы голос за себя. Решили бросить жребий; он достался отцу Монье, из ордена иезуитов. Епископ благословил его пред всеми и облёк властью принять в наследство миссию Фабра, во славу Бога и в пользу восточной церкви.

На его обязанности лежало вести безмолвное, подпольное наступление на Мари́ Пёти́; надо было уничтожить повсюду к ней доверие, опозорить её, пустить молву о её дурном поведении и отлучении от церкви, заставить все религиозные общины в Испагани наложить на неё запрещение и упрочить права церкви за счёт гнусных поступков и неполноправия этой ложной посланницы, которую восточные христиане имели нравственной обязанностью задержать и спасти, как заблудшую.

Все святые отцы провели день в монастыре; их длинные, тёмные силуэты прогуливались по белым монастырским галереям, по цветущим дорожкам, по крутому берегу, погрузившемуся в озеро; вечером они читали молитву на деревянных скамьях в освещённой свечами трапезной, ночью же ложились спать в кельях на полу, и брат Боклэр сожалел о мягком ложе своей комнаты. На другой день на заре была отслужена месса за успех миссии отца Монье, который выехал из монастыря один и рысцой отправился на своей маленькой кобылке среди горных кустарников, как тот добрый монах, которого ограбил Жиль Блаз, бросив ему взамен маленький мешочек с образками.

После смерти Жана Фабра Мари́ не колебалась относительно того, что ей предпринять. Как королева, которая носит титул правительницы во всё время несовершеннолетия наследника, она сообщила хану, что преемником Фабра естественно был его сын, что она предполагает продолжать с ним начатый путь и чтобы он остерегался клеветников, которые могут его ввести в обман и выдать себя за посланных французского короля.

Старый хан курил из серебряного кальяна, сидя на подушках у прохладного водоёма, когда его эчиагасси, или церемониймейстер, принёс ему это сообщение. Он был раздосадован, так как надеялся, что Мари́, не имея более полномочия, проведёт некоторое время возле него и будет менее жестока к его любви. Он тотчас же послал своего атамадулета, или первого офицера, просить Мари́, чтобы она пришла к нему; эту просьбу сопровождали корзины с розами и лимонными цветами, а также великолепный рубин. Хан присоединил к своему подарку ещё маленький палаш, украшенный каменьями, для Пьера.

Час спустя верблюд, окружённый телохранителями, остановился пред дворцовой дверью. Согласно правилам церемониала, за Мари́ вели двух лошадей, затем следовали четыре пеших прислужника, всадник, который вёз её кувшин с благовониями, и конюх. Среди отряда телохранителей находился ещё всадник, который вёз бутыль с табаком.

Из паланкина с красными шёлковыми занавесами вышла Мари́, вся в чёрном. Слуги, зная, как расположен к ней их господин, пали ниц при её проходе. Старый хан принял её с улыбкой, приказал подать цветы и варенья в золотых чашах, а затем оставить его наедине с Мари́.

Мари́ чувствовала себя сильной при эриванском дворе, где её красота завоевала сердца мусульман. Её безумно любил сын насхера, или председателя совета министров. Старый хан её обожал. Она решилась воспользоваться всеми этими симпатиями и начала разжигать уголья один после другого, не поджигая даже своего подола и прокладывая себе путь на крыльях любви.

Она ожидала, стоя пред старым ханом и устремив свои прекрасные глаза на это должностное лицо, которое она сделает орудием своего величия. Она раскинулась на толстых подушках, восхитительно хорошенькая в своей развевавшейся вуали и с слегка открытым воротом; её талья обрисовывалась сквозь мягкую материю; она была уверена в себе благодаря своим чарам, силе воли и неизбежному присутствию драгомана, который переводил ей зажигательное признание в любви старого хана.

Последний выразил, в каком он отчаянии от её решения уехать, и просил её, не может ли она отсрочить. Она была бы у него, как королева, он положил бы к её ногам все свои сокровища, и её жизнь была бы рядом наслаждений и празднеств.

— Если вы должны уехать, зачем вы приехали? — сказал хан. — Вы смутили голову и сердце старца, который знал женщин лишь по тем созданиям, которые живут в его гареме; вы божественны и обольстительны, и вы явились предо мной как видение из другого мира. Где я узнал бы такую женщину, как вы? Наши султанши — красивые и покорные, сладострастные и неподвижные рабыни, предметы удовольствия и отброса, которыми глаза гнушаются, когда чувственность удовлетворена... Но вы — восхитительная европеянка, вы — сама грация, ум, красота, весёлость, разум, подобие небесных гурий. Ваши взгляды сражают и покоряют сердца, как стрелы молнии, разбивающие самые старые дубы в лесах Ала-Гёзы, и, если вы уедете, моя жизнь будет пуста и нелепа, как поле, опустошённое симуном. Вы — солнце, которое греет мои окоченевшие члены; если вас более не будет здесь, я почувствую себя охваченным сырым холодом Грузии, от которого сабли в ножнах покрываются ржавчиной и ослабляется тетива лука; но в вашем присутствии я пропитываюсь нежным и благотворным теплом стран Ирак-Аджеми, где достаточно положить цветок на горлышко кувшина, чтобы предохранить вино от соприкосновения с воздухом.

— Мой знатный друг, — ответила Мари́, — я очень тронута вашим расположением, и, поверьте, оно мне делает честь. Но можно ли говорить о сердечных делах на другой день смерти любимого существа, которое было моей жизнью? Могу ли я вам дать большее доказательство моей дружбы, как оставаясь слушать вас, когда должна бы рассердиться и уйти?

— Это, моя красавица, приёмы и чувства, неизвестные нам в Персии и в которых я ни капли не понимаю, но они делают вас ещё более загадочной, непроницаемой и ещё более желанной.

— Это — удобный случай доказать мне свою любовь. Вы знаете, как важно для меня и для выгоды моего короля, чтобы Великий Софи принял из рук моего сына подарки и письма, которые мы везём. Эта блестящая честь вызывает зависть не у одного соперника: французский посланник в Константинополе употребил самую бесчестную уловку, чтобы нас задержать, и не остановился пред преступлением; с другой стороны, партия иезуитов порождает всевозможные затруднения и соперничества. Если вы меня любите, вы мне легко это докажете; вручите тотчас же моему сыну его паспорт и остерегитесь освобождать того, которого Мишель, проклятый агент Ферриоля, и отец Монье беспрестанно просят вас освободить.

Хан с неудовольствием улыбнулся.

— Но, позвольте, это будет дурная услуга делу моей любви, если я дам вам средства как можно быстрее удалиться от меня.

— Жертвовать — одно из наслаждений любви, — ответила Мари́.

— Не на Востоке, моя божественная.

Мари́, вся вздрогнув, встала.

— Так вы мне отказываете? Хорошо. Ваш господин узнает, как вы дорожите посланником, отправленным могущественным и дружественным королём.

Хан побоялся далеко зайти. Он хотел удержать Мари́ и велел драгоману передать ей тысячи уверений в преданности, объяснить, что его безумие было дочерью любви, что он желает быть ей во всём приятным и что он охотно всадит кинжал в своё сердце, чтобы избавить его от печали; но требование Мари́ дать ей средства как можно скорее уехать было для него пыткой.

Мари́ прикинулась высокомерной, ничего не хотела слышать и вышла от него на глазах рабов, испуганных досадой и гневом своего господина. Она опять присоединилась к своему отряду телохранителей и достигла дома, где её поместил хан.

Там она застала Флоризу, лежавшую на софе в тени.

— Ну, когда же мы отправимся? — спросила она. — Старый хан дал тебе паспорт?

— Нет ещё, — отвечала Мари́, — но я думаю, что крепко держу его в руках. Я прикинулась жестокой; он должен теперь отчаиваться, что рассердился; он придёт с извинениями. Мужчины — дети пред женщинами: достаточно нам уйти, чтобы они побежали по нашим следам.

— Да, — сказала Флориза, — у меня в Париже висела в спальной картина, изображавшая то, что ты говоришь: убегающую Галатею и гнавшегося за ней пастуха с яблоком.

Это неожиданное напоминание о Париже опечалило Мари́. Теперь ничто её туда не вызывало; она могла провести остатки своих дней здесь с мусульманами, окружавшими её почётом и любовью. Остальной мир был для неё пуст; она могла посвятить всё своё время, все заботы, все свои средства персидской миссии. Затруднения, которые ей предстояло побороть и предусмотреть, бесчисленные занятия по приготовлению к близкому отъезду, охранению драгоценной клади, устройству путешествия — все эти заботы живо ослабили первую печаль, вызванную смертью её друга. Её энергичная, деятельная природа тотчас же взяла верх, а страсть побеждать препятствия ослабила горечь её сожалений. Рассеяние — сильное лекарство против печали, и горе поддаётся развлечению, какое бы оно ни было.

Между тем дни проходили, и хан, слишком влюблённый в Мари́, не решался выдать ей паспорт.

Желая польстить народу, Мари́ усвоила нравы и одежду мусульман. Она надевала широкие шаровары, юбку или оиму, короткую шёлковую рубашку, шаль, скреплённую под подбородком и обрамляющую её лицо, синий плащ и тонкие золочёные башмаки. Волосы она стала носить распущенными до пят, вплетая в косы шёлковые нити, скреплённые на концах узлом из драгоценных камней; её шею украшало золотое ожерелье с привешенными на нём гроздьями колец с драгоценными камнями; на лбу она нарисовала себе синий ромб. На её висках красовалась вышитая повязка, а на руках блестели золотые запястья; ящичек с тонкими благовониями, привешенный на ожерелье, спускался на её грудь.

Мари́ повела восточную жизнь, и даже все думали, что она переменила религию. Большинство её свиты составляли персы, исключая нескольких армян, которые, находясь по своей национальности под покровительством Франции, считали, что лучше быть на службе у французской дамы.

Особенно двое из её слуг выказывали необычайное рвение: один из них назывался Кадул, а другой Корнулу. Под бронзовыми чертами лица, окаймлённого красивой чёрной бородой, никто не узнал бы Сюфера, вечного помощника Мишеля, прочно основавшегося в доме, чтобы тайно наблюдать за Мари́ и доносить обо всём Мишелю, который остановился в некотором расстоянии оттуда, в местечке, называемом «Три армянские церкви». Он ежевечерне отправлял последнему известия с тайными гонцами, которые отыскивали его послания в стенной впадине условного места.

Мишель сильно досадовал на оборот, который приняло дело. Он знал о страсти эриванского хана к Мари́ и о том, насколько было бы бесполезно представляться ему, чтобы просить паспорта, пока эта женщина будет там. Она находилась под слишком высоким покровительством, чтобы возможно было мечтать от неё отделаться, и он не мог положиться на силу своих верительных грамот к хану, который был предупреждён в пользу маленького Фабра.

Ему казалось, что единственным вероятным средством было довести Мари́ до опозорения себя настолько, чтобы хан не мог более продолжать своего покровительства, не оскорбляя Великого Софи, своего главы.

С помощью тайных соучастников он распространял на всех перекрёстках, площадях и у брадобреев самые неприличные слухи о француженке и её окружающих ради возбуждения чувства неприязни в народе. Рассказывали, что много раз её видели выходившей ночью из дома насхера, сын которого был будто бы её любовником, и настоящая её обязанность заключалась в мытье белья и починке вещей господина Фабра, при котором она находилась лишь как служанка, что плохо уполномочивало её требовать по наследству это посольство, и что её подруга, Флориза, была падшей женщиной, кутившей с дворцовыми офицерами. Впечатление, произведённое этими слухами, недолго заставило себя ожидать. В монастырях и окрестных миссиях её отлучили от церкви. Однажды, когда она переходила Эриванскую площадь, один армянин-католик плюнул ей на платье, выражая отвращение; за это она приказала подвергнуть его палочным ударам по ступням; он долго хворал, и этот случай раздражил его соотечественников.

Необходимо было нанести решительный удар, и Сюфер взялся за это. Он воспользовался услугами своего товарища по службе, слишком наивного Корнулу, сделавшегося бессознательной жертвой заговора.

Этот Корнулу, принадлежавший к слугам, предоставленным в распоряжение Мари́ Пёти́, был толстый, розовый армянин-католик, набожно воспитанный иезуитами в религии и в презрении к беззакониям. В детстве он ускользнул от избиения, обагрившего кровью его деревню, и вырос в страхе Бога и мусульман. Сначала он был певчим в церковном хоре, потом церковным слугою, в Эривань же его занесло течением перипетий бродячей жизни в качестве носильщика, садовника и слуги. Он обладал слишком ограниченным умом, чтобы когда-нибудь возвыситься над своим крайне низким положением человека, обречённого на рабство. У него была одна из тех бездеятельных, обречённых на слепое повиновение и подчинение всем влияниям натур, которые обращаются в орудие сильных волей, умеющих их убеждать. Сюфер легко угадал в нём послушное орудие для исполнения его планов и сумел наигрывать на его слабых струнах веры и дремавшего фанатизма, хорошо зная, что самый мягкий человек делается самым отважным, если удастся его раздражить и превратить в бешеного агнца.

Он возбуждал его ежедневно против хозяйки, о которой он рассказывал ему тысячи ужасных клевет, и внушил ему такое к ней отвращение, что этот честный человек готов был покинуть службу у такой ужасной женщины. Но это не входило в расчёты ложного Кадула. Они уговорились покинуть этот пагубный дом вместе, сделав огласку, чтобы заявить от имени оскорблённой религии негодование против этой великой преступницы, которая даёт стране лишь безнравственные примеры и отвратительные уроки. Корнулу было легко уговорить, и он стал служить неисправно и небрежно, а на замечание своей хозяйки отвечал наглостью, удивившей её, привычную видеть его всегда исправным и покорным.

На другой день в час завтрака гости по обыкновению заняли свои места за её столом. Рабы разостлали на ковре полотнище красивой шёлковой материи в несколько аршин длины. Затем они поднесли всем гостям воду в кувшине из чеканной меди. Вместо хлеба и тарелок они поставили пред каждым гостем широкие и тонкие пироги, варёный рис, подали напиток из лимонного и чесночного сока, сыр с укропом, сохранявшийся в козьей коже, и выжимки из роз. Стольники подавали кушанья на больших серебряных и полированной стали блюдах.

Принесли гермек, и так как Мари́ отказалась от него, то сын насхера, который был также приглашён, позволил себе возразить:

— Хвала Богу! Милосердный Бог! Ваша свежая, как фиалка, красота презирает то, что есть самого лучшего. Может быть, вы не знаете, что это такое. Не опасаетесь ли вы, что это пуст, одурманивающий голову и который дают приговорённым пред казнью, чтобы они были менее чувствительны? Нет, совершенство нашей души, роза наших садов, возьмите, это дыня гермек, самое здоровое кушанье. Однажды два врача проезжали через одну деревню и увидели, как жители ели гермек. Один из врачей сказал другому: «Брат, уедем отсюда, нам здесь нечего делать; у этих людей имеется средство против всех болезней! у них есть гермек».

Корнулу, прислуживавший у стола, услышав эту речь, принялся нахально смеяться и выронил из рук груду серебряных блюд, которые с грохотом повалились. Мари́ вспылила:

— Можно подумать, что он нарочно это сделал. В эти два дня он просто невыносим. Я тебя выгоню, болван!

Корнулу подготовил случай, воспользовавшись которым хотел уйти с места. Узнав, что его выгнали и он свободен, Корнулу выпрямился во весь рост, сложил на груди руки и, с презрением взглянув на Мари́ Пёти, произнёс:

— Потаскушка!

Не успел он окончить слово, как Мари́, схватив апельсин, изо всей силы бросила в него; она размозжила щёку безрассудного, который тотчас же наклонился, взял нож и бросился на свою госпожу. Но Жак, Альвейр, Робэн и все персидские слуги, окружив, схватили его и связали. Вдруг поднялись крики: это была дюжина армян и французов во главе с Сюфером, которые вошли в зал, чтобы освободить Корнулу. Женщины с криками бросились бежать. Сумятица становилась всё беспорядочнее; лилась кровь, вопли перемешивались с проклятиями, летали всякого рода снаряды. Вмиг появился рысью эскадрон дворцовой стражи: предупреждённый хан послал его для покровительства Мари́. При виде охраны бунтовщикам удалось ускользнуть; успели удержать пятерых или шестерых, из которых много было раненых, и в числе их находились Сюфер и Корнулу. Их отправили под сильной стражей в тюрьму, в главную башню Абаса.

Мишель не без тайной радости узнал последствия своего заговора. Он распустил слух в окрестностях, что развратница велела заковать шестерых французов. Мятеж поддерживался; благодаря подстрекательству агентов Мишеля пятьдесят вооружённых мятежников направились к тюрьме.

Был полуденный час. Тюремный привратник стоял пред своим помещением, когда услышал надвигавшийся шум. Он хотел запереть на засов дверь, но не имел времени. Под своды ворвалась волна людей с дикими криками, ударяя прикладами ружей по стенам и плитам. Это была настоящая озлобленная орда, и среди шумного вихря смешивались вылинявшие цвета грязных тюрбанов и отвратительных одежд. Услышав эту суматоху, Сюфер и Корнулу принялись вопить в своих казематах, чтобы указать друзьям, в какую сторону направляться. Между тем вышел отряд стражников и принялся ударами сабель отгонять осаждающих, но солдат было недостаточное количество; они были окружены и оттеснены, а потому не могли удержать осаждающих, которые ломились в двери многих казематов. Освобождённые узники присоединялись к остальным мятежникам; вместо знамени они прикрепили к длинному шесту фуляр, и освобождённые узники торжественно отправились по направлению к дому французского ордена, пред которым протащили бомбарду, желая в знак своей радости дать из неё залп.

Вся эта суматоха не обошлась без того, чтобы взволновать местное войско. Дворца достиг слух, что французы вырвали из королевской тюрьмы шестерых из своих соотечественников. Подобное преступление требовало немедленного возмездия. К дому французского ордена было тотчас же отправлено два батальона, чтобы схватить беглецов. В городе поднялась неописуемая сумятица. Завязалось настоящее сражение, начавшееся с правильной осады. Французы взобрались на плоскую крышу своего жилища, посылая навесные выстрелы в осаждающих, которые вышибали тонкую дверь. Солдаты, цепляясь за окна, вскарабкивались вдоль белых стен; пули свистели вокруг маленькой кучки людей, руководившей осадой крыши. В это мгновение на другом конце площади раздался барабанный бой, и позади белого знамени все увидели приближавшегося наиба, или французского милостынераздавателя. Пред этой почтенной личностью смолкнул огонь. Во время этого перемирия солдаты хана окружили здание и вошли в него. Они живо связали наиболее упорных, которых преследовали по коридорам и узким лестницам. Солдаты окружили цепью всю ограду, чтобы воспрепятствовать их попытке к бегству. Все осаждённые были захвачены, как в ловушку, и их жалкая толпа с ядрами на ногах плачевно следовала по улицам к тюрьме, куда их заключили, заковав в цепи.

Во время этих шумных перипетий на поле битвы осталось два перса, кроме большого количества армян и французов. Хан тотчас же потребовал удовлетворения за эти две смерти, и, подстрекаемый Мари́ Пёти, он выбрал искупительной жертвой среди узников Сюфера и его несчастного сообщника Корнулу.

Их повели со связанными позади спины руками, с голыми ногами и в рубашках пред громадным стечением любопытных. Помощник палача поставил их на колени, а сам палач, взмахнув в воздухе сверкавшим лезвием, отрубил им головы с искусством, которое достигло совершенства в этой стране.

Обе головы были воткнуты на острия длинных бамбуковых палок, которые раб вбил в землю но дороге к дому французского ордена.

Вечером прилетели вороны и выклевали глаза Сюферу, тени Мишеля.

По ту сторону вершин Эльбурса, у подножия страшной громады Демавендской остроконечности, проехав гавань Кос-Шанье на реке Кызыл-Узен, прятались развалины, все утонув в зелени. После длинного пути по долине, оживлённой нежно-зелёными кустарниками, по которым скатывались капли росы, на повороте ветвистой рощи вдруг открывается величественное зрелище старого храма, появившегося внезапно, как видение или декорация. Это — древний храм отдалённых мифологических времён какой-то ассирийской богини, которая открывала источники и покровительствовала им.

Со времени мидян эти великолепные развалины потонули в роскошной зелени, которая совершенно овладела ими; эхо, когда-то пробуждаемое звуками длинных, загнутых труб, теперь нарушалось заунывным криком орланов и ворон, а запылённые камни, как мёртвые кости, спали в глубоком молчании этого одиночества. Прежний город исчез, поглощённый недрами земли, куда он погрузился, как корабль, давший течь. На его месте возникли другие города и в свою очередь исчезли, неизвестно по какому-то закону притяжения, который, по-видимому, неизбежно возвращает всё к центру земного шара. Всё возвращается к началу, и это стремление в землю исчезнувших городов, которые как будто толкают друг друга, заставляет думать о похоронных склепах, где гробы оседают один на другой, давя первых погребённых и погружаясь в них.

В этот день один отряд сделал привал среди развалин. Это была охрана Мишеля, сообщника Ферриоля. Со дня смерти Сюфера Мишель был смущён и нерешителен. События складывались дурно. Половину программы, которую определил Ферриоль, ему удалось исполнить успешно, потому что Жан Фабр умер; но до сих пор он работал только для другого; он посеял дурное семя, и осталось самое существенное: кто соберёт в свою очередь плоды? Совершённым преступлением он избавил своего начальника от соперника и неприятеля; что касается его самого, то он от этого не получит ни более чести, ни более радости. Жан Фабр ему был безразличен: смертоубийство в Казар-Абаде было необходимо, чтобы подготовить будущее; он убил по расчёту, без ненависти, из надежды блестящих выгод, которые, ему казалось, не достаточно скоро приходят. Наследие Фабра не так-то легко получить, как бы он желал. Он потерял много времени, прежде чем добился от эриванского хана необходимого для него паспорта. Хан всё отказывал по просьбе Мари́, желания которой были для него приказаниями. Положение Мишеля при ханском дворе было неважно, и он ничего не мог сделать или добиться, тогда как его соперница находилась в господствующем положении. Теперь, вооружённый до зубов, в сапогах со шпорами, усталый и с очень скудным отрядом, он сидел на подножии памятника, пред своей скромной палаткой, среди развалин, которые наполнялись грубым шумом лошадей, верблюдов и людей. Одиноко сидя в своём уединении и раздумывая, он вспоминал в своём уме о приключениях во время путешествия и составлял дурной баланс своего положения.

«В хорошее же положение попал ты, мой бедный Мишель! — говорил он себе. — Как-то ты выйдешь из этих дел? Как неуловим и скоротечен каприз событий! Как обрадовался я, когда увидел старого хана влюблённым в эту женщину, так как мне казалось, что эта любовь была обеспечением моего спокойствия. Хан, думал я, не должен вручить паспорта и благоприятствовать отъезду женщины, которую обожает. Но посмотрите, насколько женщины вероломны. Хотя Мари́ обманывает своего обожателя с сыном насхера и с многими другими, она, однако, добивается от него всего, чего захочет, и так его обольстила, что добилась разрешения на отъезд. Я тотчас же воспользовался этим и сообщил старому хану, что плутовка играет им, изменяет его любви, взяв новым любовником племянника предшествующего любовника, и что она женщина, столь же недостойная доверия, как и способная на все низости. Мари́ перешла в ислам, чтобы облегчить свой путь к цели и внушить к себе доверие. Я обнаружил постыдное плутовство этой комедиантки и сумел произвести достаточный переворот в уме хана, чтобы, не будучи более под влиянием прекрасных глаз негодяйки, он стал её подозревать и ненавидеть. Он мне вручил мой паспорт и пожелал успеха, уверяя, что он примет участие в моём успехе, благодаря своей любовной досаде. Ах, правда, говорят, что влюблённые тем более безумны, чем они старше. Этот старик обещал мне помощь и опору у всех губернаторов, области которых будут находиться на моём пути. Он должен воспользоваться возвращением гонца к Великому Софи, чтобы распространить обо мне благоприятные отзывы на пути, где я буду следовать; но, как только я уехал, мои добрые советы были забыты: старик вернулся к своей любви, и гонец Великого Софи, предшествовавший мне повсюду, ничего не сделал. И всё это благодаря воспоминанию о той же Мари́, которая даже на расстоянии, вполне изменяя ему, одержала верх надо мною в его ослабленном уме. В Тегеране я не знал, где поместиться, тогда как Мари́ и её смала (двор) занимали комнаты французского ордена. Но эта нанесённая мне обида будет ей стоить дорого. Я убил любовника; я убью и любовницу. Их отряд пройдёт через это болото, чтобы достичь Кашана. Клянусь всеми святыми, что им не удастся добраться до Кума...»

Так раздумывал Мишель, сидя на камне; его сабля упала на землю и лежала поперёк ружья; над ним летали ласточки и куропатки с одной расщелины стены, покрытой зеленью, на другую. В развалинах стояли лагерем солдаты — те же самые, что стреляли в Араратском ущелье. Пасущиеся лошади сдвигали ногами камни, перебегая от кустарников к кустарникам, растущим у колонн и разрушившихся стен. Верблюды пережёвывали пищу: одни — лёжа, другие — стоя, со сложенной надвое и связанной одной ногой. Красная сбруя, наборной работы ружейные приклады, медные кобуры, одеяла и бурнусы — всё это представляло беспорядочную кучу, отливавшую разными красками на тёмном фоне влажных плит. Солдаты развели огонь между большими булыжниками и котлами, висевшими под козлами из толстых палок, соединённых наверху. На четырёх главных углах Мишель поставил часовых верхами, для предупреждения при каждом приближении, и с той стороны, где вид не был закрыт никакими возвышенностями, можно было заметить на горизонте неподвижный силуэт одного из наездников.

Наступил вечер. Слуга принёс Мишелю его ужин: миску с пилавом, в которой кусочки мяса плавали в рисовом соусе. Мишель к нему не прикоснулся и ударом сапога опрокинул миску на траву. После нескольких минут раздумья он встал и направился к биваку. Там, вокруг огня, сидело около двадцати человек, истреблявших с беззаботным смехом содержимое в их громадной суповой чашке.

Мишель подал свисток, чтобы они замолчали. Ему надо было сообщить им несколько распоряжений.

— Вот и ночь, — сказал он, — надо хорошо следить. Не вероятно, чтобы отряд Мари́ Пёти путешествовал в темноте, но с наступлением зари наблюдайте за окрестностями. Добыча будет хороша для всех. Так как у этой распутницы есть разведчики, то останавливайте всех, кто бы ни проезжал, и приводите в мою главную квартиру.

Он удалился; все принялись за трапезу и опять развеселились.

Мишель мрачный и скучный блуждал среди развалин. Позади отдалённых гор поднялась луна, и фиолетовый пар покрыл угрюмую равнину. Серебристый отблеск сиял на углах старых камней, покрытых мхом, в развалившихся арках и раскрытых портиках. Воровской шорох ящериц и крыс заставлял дрожать сухие листья. Мишель слышал, как под его ногами хрустели камни, которые звучно ударялись с побелевшими от времени костями.

Солдаты закутались в свои серые одеяла и растянулись пред огнём, пламя которого отбрасывало на разрушившиеся стены красный отблеск пожара. Иногда на крик совы отвечало лошадиное ржанье и наполняло этот угрюмый пейзаж продолжительным стоном, который разносился эхом в соседних лесах.

Внезапно со стороны, где сторожил один из часовых, раздался выстрел. Грохот раскатился, как гром. Тотчас же все часовые были на ногах с ружьями в руках. Мишель прибежал на бивак.

— Что такое? — воскликнул он осторожным голосом.

Можно было ожидать всяких неожиданностей. Одни хотели бежать к сторожевому посту, чтобы разузнать, другие считали более осторожным окружить себя баррикадами и занять позицию позади развалин, чтобы находиться в более выгодном положении на случай нападения.

— Подождите, — приказал Мишель, — пусть каждый возьмёт свои заряды.

Несколько солдат вышли на передовой пост, чтобы исследовать горизонт. Вскоре были слышны их смех и песни, как будто они совершенно успокоились. Они почти тотчас же вернулись в сопровождении часовых, видя одетого в чёрную рясу иезуита, со связанными руками; позади старый солдат вёл под уздцы осёдланное животное пленника, раненное в лопатку.

— Это монах! Это монах!

И посыпались шутки.

— Что ты делаешь здесь в такой час?

— Он шёл служить обедню лягушкам, — говорили одни.

— Он искал Вифлеемскую звезду, — говорили другие.

— Он идёт собирать подаяния у колдуний развалин.

— Надень ему на голову его капюшон, а то он зачихает.

Отец Монье — так как это был он — не сморгнул глазом. Его бледное лицо было спокойно, а скрещённые руки он спрятал в широких рукавах.

Мишель привёл монаха к своей палатке и принялся его рассматривать при свете дымившихся факелов, которые держали солдаты воткнутыми на остриях своих штыков. Он приказал:

— Обезоружьте его; это какой-нибудь шпион.

Солдаты принялись за свою обязанность обыскивать пленного. Они у него ничего не нашли, кроме чёток, нескольких медалей, бумаг и немного денег.

— Он бросил своё оружие в тот момент,. когда его хотели захватить, — сказал Мишель. — Дайте эти бумаги.

И, принимаясь за допрос, он прибавил, обращаясь к заключённому:

— Бесполезно притворяться долее. Это тщетное переодевание не обманет нас. Откуда ты едешь и что ты здесь делаешь?

— Я еду из монастыря на озере Урми, — ответил степенно св. отец, — и отправляюсь в Испагань.

— По какому делу?

— Чтобы служить на пользу моему Богу и моему королю.

— Объяснись.

— До сих пор моя миссия — тайна, и я могу ей повредить, обнаружив её.

— Славное извинение! Эй, вы свяжите-ка мне хорошенько этого человека, пока я буду просматривать эти негодные бумажонки.

При свете факелов Мишель перелистал бумаги. Это были рекомендательные письма ко всем общинам, находящимся на его пути, послания вавилонского епископа и путеводитель до соседнего города, Али-Абада, где находилась в тот момент Мари́ с своей охраной.

— Ах! — сказал Мишель с недоброй улыбкой, — вот что обнаруживается. Так ты следуешь из Али-Абада и, по всей вероятности, так спешишь тёмной ночью, чтобы полюбоваться природой. Не служит ли данное тебе поручение скорее для разведки пути, чтобы проводить путешественников, которых, без сомнения, ты оставил позади?

— Я никого не знаю в Али-Абаде, исключая преподобного настоятеля капуцинов.

— Твоё переодевание заставляет тебя так отвечать. Полно, довольно ломаться. Я всё угадываю. Ты только что покинул Мари́ Пёти́ и предшествуешь ей.

— Мой брат, вы говорите истину.

— А! Ты признаешься в этом и насмехаешься? Ты рассчитываешь наверняка, любезный.

Он велел раздвинуться окружавшим пленника стражникам, желая поговорить с этим человеком, которого, быть может, ему удастся обольстить, и надеясь выведать у него кое-какие полезные сведения.

— Эй, вы удалитесь и наблюдайте за выходами. Наш малый основательно связан; я хочу поговорить с ним наедине.

Огонь потухал пред палаткой, освещённой смутным красным отблеском. Звёзды испещряли небесный свод, будто дорожка из драгоценных камней, рассыпавшихся на тёмном бархатном ковре. Луна, как бы отделившись от фона, будто качалась в пространстве. Сквозь тёмную зубчатую преграду развалин проникнувший пучок лучей отбрасывал стальной отблеск, осветивший бледное лицо св. отца, походившего при этой романической обстановке на привидение Франциска Ассизского.

Св. отец, неподвижный и бесстрастный, остался стоять перед Мишелем, который допрашивал его.

— У тебя есть простой способ спасти себя, если ты этого хочешь, мой дворянчик: дай мне необходимые сведения о Мари́ Пёти́, и, может быть, нам заблагорассудится помиловать тебя.

— Я вполне готов, мой брат, и не сделаю для этого никаких затруднений.

— В добрый час! Скажи мне, как велик состав её охраны и в особенности когда она рассчитывает проехать здесь?

— Я этого не знаю, мой брат.

Мишель поднялся, покраснев от гнева, и ответил:

— Я тебе не брат, а ты не монах; итак, оставь твои шутки: не время для них. Ты знаешь, о чём я тебя спрашиваю, потому что ты разведываешь путь.

Отец Монье простёр к небу обе руки, закованные в кандалы, что произвело стук железа, и произнёс:

— Клянусь небом, что не знаю того, о чём вы меня спрашиваете, и вы — мой брат во Христе, служба которому занимает каждую минуту моей жизни.

— Довольно, лицемер! Ты лжёшь, и я тебе всажу пулю в лоб.

Он вытащил из-за пояса пистолет. Иезуит не шевельнулся, и Мишеля поразила эта дерзость. Впрочем, он не имел желания уничтожить человека, от которого надеялся добыть драгоценные сведения. Он смягчился.

— Полно, не бахвалься! Это бесполезная храбрость. В этой пустыне ты — в моей власти, и у тебя нет другого исхода, как повиноваться мне и говорить. В котором часу пройдёт отряд Мари́ Пёти́?

— Я не знаю.

— Неужели! Может быть, ты также намереваешься утверждать, что ты не имеешь никакого отношения к ней и если путешествуешь ночью по полям, то для своего удовольствия.

— Перестаньте насмехаться, мой брат. Я — не шпион. Я — воин на службе Христа и сражаюсь ради него; я не служу Мари́ Пёти и не ненавижу её; интересы Бога требуют, чтобы это несчастное, потерянное создание не довело до доброго конца миссии, которую она захватила в свои руки, и я ей предшествую.

Мишель разразился хохотом:

— А! Ей-богу, это забавно, мой дворянин! Так, нас трое в игре, как видно?

— Я вас не понимаю.

— Однако это ясно! Мари́ Пёти́ намеревается пробраться посланницей к Великому Софи, ты говоришь, что опередишь её, а я утверждаю, что ни тот, ни другой из вас обоих не достигнет этого, так как это посольство не касается никого другого, кроме меня. Так, значит, полная игра; это скачка с препятствиями, и три соискателя принадлежат к трём различным орденам: религиозному, женскому и гражданскому.

— Вы не доверенное ли лицо, как я предполагаю, его превосходительства французского посланника в Константинополе?

— А, так о нас говорят у вас в монастырях? Боже мой! Да, я также соискатель, и, клянусь тебе, не ничтожный. Признайся, что тебе не везёт счастье, так как ты попал в когти именно твоего соперника. Вот твоя миссия и окончена; считай себя счастливым, что я помиловал тебе жизнь.

— Моя душа предвидела все опасности, и, отправляясь, я сказал, как древний поэт: omnia praecepi atque animo mecum ante peregi. Мне казалось, Бог не хотел, чтобы этот случай возвеличить Его имя и Францию на Востоке находился в недостойных руках. Ему же угодно иначе. Да будет воля Его. Пусть появятся пред Великим Софи от имени французского короля распутная женщина или убийца: в том или другом выборе Бог имеет свои тайные предначертания и обернёт во зло, что было посеяно во зле.

Мишель, бледный и обезумевший от гнева, встал с обнажённой саблей в руке.

— Наглец, ты поплатишься.

Св. отец ответил, не смущаясь:

— Ударьте, это новое убийство не загладит первого, ибо кровь не смывается кровью. Убийца Фабра, вы можете умножить ваши преступления; все они будут также бесполезны и отягчат без выгоды вашу совесть, когда вы явитесь на высший суд в ином мире. Вы можете меня убить, но моя смерть не поможет осуществить вашего плана, если Бог определит, что вы не попадёте в Испагань. Убейте эту несчастную, падшую женщину, проезд которой вы подстерегаете, и вам останется совершить ещё другие жертвы, прежде чем вы будете иметь возможность подвинуться вперёд; вы можете себе проложить путь только по груде трупов. Вы перешагнули через труп Фабра, — упокой Бог его душу, — но смотрите, пред вами целая груда, которую вы приготовляете: надо заколоть кинжалом его любовницу, затем её сына, потом племянника, и когда все эти мертвецы окружат вас, то будете ли вы уверены, что их друзья и спутники предоставят вам свободный путь. Плоды гнилы у дерева, корни которого погружены в навоз. Вы вступили на путь преступлений, вам надо его держаться и погрязнуть в них.

Мишель был поражён этой непредвиденною и очень меткою проповедью. Его шпага упала на землю, он устремил на св. отца бессмысленный и удивлённый взгляд. Иезуит продолжал:

— Вы заслуживаете столько же сожаления, сколько порицания, мой брат. Другие убивают и совершают преступления ради тщетной и обманчивой надежды на корысть; такие прибавляют разочарование к ужасному возмездию, которое их ожидает. Но вы, вы вступили в грех по безумной гордости, не имея даже извинения, что работаете ради ваших выгод. Да, вы достойны сожаления, вы, ловкий и способный поверенный, орудие смертоубийств, одураченный своим главою. Он также ответит за ваши преступления; если вы — рука, то он — голова, и вы вместе искупите вашу жизнь, полную позора и бесчестия.

Мишель медленно сел, с виду изнеможённый, поникнув головою и опершись на колено рукою. Казалось, он больше ничего не слышал и бормотал:

— Одураченный! Верно сказано: я одурачен! Я убил для другого, надо, чтобы я ещё убил! Убить монаха, убить падшую женщину, убить сына! Всё убийство, и повсюду кровь! И какая выгода для тебя, безумец? Тот держит тебя, как в железных объятиях; у него моё признание, свидетельствующее, что я убийца Фабра. Он может меня обезглавить, если захочет, и когда ему заблагорассудится. Моя голова более не принадлежит мне, она — этого человека, который меня пугает на расстоянии, издали.

Он с жестом возмущения встал и выпрямился, издеваясь над собою.

— А затем? Тропинка узка и ограниченна, и нет выбора пути. Если я поверну назад, это будет смерть. Надо, чтобы я двигался вперёд, и мне нечего совещаться. Если я двинусь вперёд, я убью; если я подамся назад, меня убьют. Полно, довольно тебе обдумывать то, что тебе запрещено обдумывать; дело идёт не о том, чтобы знать, куда идти: ты — в колее; дорога закрывается позади тебя по мере того, как ты идёшь; иди вперёд!

— Мой брат, есть Бог!

Мишель не слышал этого, поглощённый неотступной мыслью.

— Как идут дела! Зачем нужно было, чтобы Ферриоль держал меня теперь, как ребёнок муху? У меня ужасное ощущение, как будто жизнь не мне принадлежит. В предпринятом посольстве у меня нет другого выбора, кроме успеха или позорной смерти. Будущее мрачно, а моя миссия — тюрьма, из которой я не выберусь живым. Ферриоль груб, запальчив; если он меня снова увидит — я пропал. Лучше сделаться сейчас же мусульманином и поселиться в каком-нибудь укромном уголке, чтобы спрятать мою совесть и голову под кровом скромной хижины.

Мишель стиснул лоб ладонями и стал говорить сам с собою, забывая, что он не один: он с печальной снисходительностью начал переворачивать всю грязь прошедшего. Св. отец приблизился к нему и сказал мягким голосом:

— Бедный грешник! Значит, Бог сжалился над тобой, потому что открыл тебе глаза и разоблачил пред тобой всю гнусность твоей жизни. Это Бог внушил тебе и привёл меня к тебе: не отталкивай и слушайся Его голоса.

— Я не понимаю тебя.

— Брат, ты не должен посвятить себя исламу и ложным богам, оставайся христианином и пробудись. Бог милосерден и оказывает помощь. Светская жизнь более не имеет для тебя ни очарования, ни безопасности. Надо уйти от света и требовать от уединения покоя и угрызения совести, как нравственного восстановления.

Мишель подскочил.

— Ты насмехаешься, скверный сыч? Так ты раскрываешь предо мною двери монастыря, когда я тебе открываю дверь каземата! Ты хочешь оказать мне учтивость! Идея забавна, проницательный ум.

— Брат, я тебе говорю истину, что раскаяние начало свою восстановительную работу в твоём сердце и что ты против этого не устоишь, если Бог предписал тебя исправить и сделать Его избранником.

— Проклятый шпион, я вижу ясно твою грубую хитрость. Моё присутствие стесняет распутную женщину, и твоя миссия — уничтожить меня. Это — шутовство! Мишель в монастыре! Наверно, я не буду помехой, когда за мною запрётся тяжёлая дверь. План гениален, но слишком наивен. Не думаешь ли ты меня обойти этой чепухой? Твоё подлое лицемерие получит возмездие, сын Эскобара.

— Оскорбляй меня, мой брат, и да простит тебе Бог! Нет, я не имею тех чёрных планов, какие ты предполагаешь, и с почтением восторгаюсь делами Провидения. Бог не пожелал, чтобы я имел успех в деле посольства, которое духовенство Востока хотело отнять у Мари́ Пёти́, потому, что Он приберёг меня для другой, более высокой задачи — спасти грешника, выкупить душу и вырвать одного верующего из адского пламени. Он меня сюда послал, и я лучше послужу Его делу, если приведу к Нему раскаявшегося грешника, чем добьюсь от Великого Софи новых выгод для монастырей и его слуг.

— Монастырь! Вечный мир! Спокойствие и тишина! Почётное тюремное заключение! Нравственное самоубийство!

— Нет, мой брат, это — молитва, восстановление нравственного человека, прощение и забвение прошедшего позора.

Мишель был взволнован и потрясён. Он закрыл лицо руками, и слёзы полились из его глаз. Монах, видя, что преступник ослабел, стал настаивать.

— Поверьте мне, брат, Бог милосерден, и ваши ошибки исправимы. Что мне теперь за дело до цели моего путешествия? Я от неё охотно откажусь и безропотно перенесу необходимость ничего в ней не предпринимать, потому что я спас душу.

Мишель недоверчиво и зло смотрел на него, как хищный зверь, который сопротивляется укротителю.

— Довольно надо мною издеваться, монах, — сказал он, — прекрати твои пустяки и не считай меня столь легковерным, чтобы слушать тебя и следовать за тобою, когда я знаю, что через час ты подошлёшь твоих сообщников захватить меня.

— Отгони недоверие из своего сердца, брат. Мой монастырь в двадцати милях отсюда, на мысе Шаби, на берегу озера Урмии. Оставь мои руки скованными, а ноги запутанными, сохрани при себе всех твоих слуг, окружи себя всеми предосторожностями, разошли во все стороны твоих разведчиков, только дай привести тебя в часовню монастыря, к подножию креста, который утешает и прощает.

Первые проблески зари пожелтили гребни развалин, тонувших в оранжевой и фиалковой атмосфере; золотая кайма извещала о появлении солнца на горизонте, окружённом как бы блестящим кольцом; все цвета от опалового до сине-топазового громоздились друг над другом вдоль небесного свода. Звёзды белели и исчезали одна за другой, а деревья трепетали, пробуждаясь при первом прикосновении утреннего ветерка.

Силы Мишеля истощились. Без надежды, без помощи, без опоры, чувствуя отвращение к жизни и к самому себе, он слушал св. отца, который своей колкой проповедью подкапывался под его сопротивление, как металлический таран выбивает дверь крепости. Внезапно, как будто он ясно видел будущее или как бы поражённый какой-нибудь сверхчеловеческой властью, он решился и, казалось, посвятил себя искуплению и отречению с той же верой и пылкостью, какую он вносил и в преступления. Монах стоял, протянув руки с цепями, свешивавшимися с кистей его рук, и шептал молитвы за успех своего дела.

— Монах, — сказал Мишель, — если ты меня обманываешь и если твои увещания — ловушка, мои солдаты получат распоряжение тебя зарезать при первом призыве. Если же тебя посылает Бог, пусть Он искупит мою душу, если Ему это угодно: твой монастырь будет моим пристанищем, и я откажусь от моего прошедшего.

Он позвал стражу.

— Поручик, бейте утреннюю зорю. Эй, вы складывайте вещи! Мы отправляемся через час и будем сопровождать монаха до монастыря — моего последнего жилища, — прибавил он вполголоса.

— Аминь, — сказал монах, крестясь закованной рукой.

Прошло три месяца после ночной сцены в развалинах Демавенда.

Великий Софи держал совет в обширном зале испаганскаго дворца, прозванного Чехел-Сютуп, то есть Сорок Столбов. Он представлял чудо искусства и богатства. Искусно отделанный, прорезанный сквозными куполами потолок, с которого свешивались, как сталактиты, острые пучки золочёных гроздей, поддерживался стройными,-раскрашенными колоннами в тридцать футов вышины. Широкие мозаичные пластины украшали свод; стены были покрыты белым мрамором, плинтуса которых украшены фризом из арабесок. Над ними разверзались широкие пролёты с оконницами из хрусталя всевозможных цветов, которые, пропуская свет, испещряли половые циновки радужными цветами разнообразных оттенков. Посредине шумел фонтан в алебастровом водоёме, над которым пирамидой громоздились два меньших водоёма. Стена в глубине зала была украшена живописью, представлявшей сражение Великого Абасса. На потолке, как и на стенах, не было ни одного обнажённого уголка; украшение состояло из арабесок, фаянсовых плиток, позолоты и тонких орнаментов на лазоревом фоне. Со свода ниспадал из тонкой нитяной ткани занавес, подбитый золотой парчой с цветами и спускавшийся лишь на восемь футов от земли.

Но самое редкое чудо искусства представлял трон. Это было монументальное возвышение с широкой площадкой из порфира, поддерживаемой разноцветными колоннами. Столбы, на которых лежали края площадки, были покрыты различными фигурами, в человеческий рост, изображавшими пажей в вышитых блузах, хорошеньких черкешенок с распущенными волосами в коротеньких юбках с обнажёнными туловищами и руками, в ожерельях и запястьях. Под троном мог спокойно пройти человек во весь рост. На трон вели ступени, резные бока которых изображали гидру среди цветов, обвивавшуюся вокруг самой себя. У подножия этой лестницы по обеим сторонам находились два деревянных льва, которые лежали пред фантастическим охотником, сжимавшим одной рукой горло дракона, а другой размахивавшим топором с выражением исступления на энергичном лице, красоту которого увеличивало ожерелье из редких жемчугов. Площадка возвышения была окружена искусно сработанными толстыми перилами, над которыми возвышался целый ряд маленьких, из чистой бронзы статуэток, изображавших хорошеньких женщин в покрывалах. Посреди площадки бил фонтан в звездообразном водоёме, поддерживая приятную прохладу пред августейшим величеством. Шах сидел в глубине на толстых, богато вышитых подушках, впереди высокого, закруглённого и с вычурными рисунками щита, покрытого эмалью с позолотой и пронизанного всякого оттенка стёклами, обрамлявшими солнце из настоящих алмазов. Пол площадки был покрыт кашемирским ковром, из богатой и тонкой ткани, по какой ступала Атосса, царица мидян; трон же был убран шёлковой материей, вышитой жемчугами. Свет, проникавший через стёкла, отливался на тысячах драгоценных камней.

На этом троне восседал шах в белой шёлковой одежде, вышитой драгоценными камнями. Его стан обвивало в два ряда ожерелье из крупных, как маслины, жемчугов, запястья были украшены драгоценными камнями, редкими по величине и цене; чёрную барашковую шапку украшал султанчик из алмазов, дрожавших среди трёх перьев цапли. Портупея, широкая сабля и кинжал были также украшены драгоценными камнями.

Это изобилие драгоценностей — отличительная черта жизни Востока, где неустойчивость состояния и бессовестная алчность людей побуждают каждого складывать свои богатства в небольшого объёма ларце или глиняном кувшине. Отсюда столько восточных историй о зарытых и найденных сокровищах, как, например, о торговце старой обувью.

Однажды жена какого-то торговца старой обувью полоскала бельё в ручье и увидела, что течение было чем-то загромождено. Её муж спустился в воду, чтобы очистить со дна землю и освободить ложе ручья. Но он заметил, что препятствием послужили два больших кувшина, наполненных золотыми монетами и там застрявших. Супруги с тех пор разбогатели. Но деньги не влекут за собою счастья, и эта чета беспрестанно оспаривала друг у друга право на обладание ими. Жена настаивала, что сокровище принадлежало ей, так как она первая увидела его, муж же не хотел об этом и слышать; тогда она решилась ему отомстить и с этой целью отправилась жаловаться судье. Мужу отрубили саблей голову за то, что он похитил добро государя, так как право наследовать имущество неизвестного хозяина принадлежало Великому Софи.

Эта сказка доказывает, что богатство не есть счастье.

Шах был страшно богат, и убранство тронного зала было достойно его.

Шах Гуссейн появился в таком ослепительном блеске, как его нарисовал Корнелий Лебрен во время своего проезда через Испагань: одна его рука упиралась в бедро, в другой он держал скипетр; его талия была стянута широким кашемировым поясом с бахромою, богатая кривая сабля висела на портупее из кожи, украшенной наборной работой из драгоценных камней; просторная шуба, подбитая горностаем, распахивалась на одежде из шёлковой ткани с разводами; широкий тюрбан украшал его голову; на его лице выражался ум и мягкость; его лоб был открытый, борода чёрная, курчавая, короткая и подрезанная четырёхугольником; нос прямой, несколько толстый внизу, тубы чувственные, а глаза блестящие.

Как бог в античной трагедии среди облаков, нарисованных на каменной стене ceraunoscopeion, Гуссейн казался величественным и внушительным, вроде изображения божества на земле. Его тело выступало из подушек и тканей среди священного сияния и пёстрого ореола; это было волшебное видение, пред которым каждый пал бы ниц в почтительном ужасе.

Курильницы с благовониями вносили в светлый, белый зал тёплую и томную атмосферу. Пред ступенями трона стояли главные вельможи в пёстрых одеждах с широкими рукавами, в богатых шёлковых поясах, в парчовых плащах, отороченных соболями. Судьи и советники короля, призванные на торжественное заседание, сидели в самых богатых одеждах; все государственные сановники были размещены по чинам на трёх возвышениях. Над троном расстилался бархатный балдахин; две передние стойки, поддерживающие его, оканчивались золотыми шарами. Августейшую особу шаха охраняли двенадцать молодых, белых евнухов, самых красивых во дворце.

В это утро шах присутствовал при совершении правосудия над турецким узником, закованным в цепи. В грязной юбке, его туловище было обнажено, цвет кожи жёлтый, волосы обриты, взор испуган; он трясся всем телом, и от страха дряблые мускулы его рук и груди подпрыгивали.

В этот момент церемониймейстер, преклоняя колени и падая ниц, вскарабкался на возвышение трона, простираясь по полу.

— Что такое? — спросил шах.

Государственный сановник, прикасаясь лбом к полу, объяснил, что управитель дворцом привёл к двери молодого француза, которому поручено известить о прибытии французского посольства и попросить аудиенции у шаха. Шаху было известно, что должно прибыть посольство, и он приказал допустить просителя. Позади вводителя появился Жак, племянник покойного Фабра, в блестящем мундире французского дворянина, в шляпе с перьями, в вышитых чулках, в лакированных башмаках на красных каблуках, в василькового цвета кафтане, с бантом из лент цвета увядших листьев на чашке тонкой шпаги. Он проделал пред троном обычные приветствия и объяснил через переводчика цель своего прихода, которая состояла в просьбе попросить аудиенции для сына посланника французского короля^ Пьера Фабра, и посланницы французских принцесс Мари́ Пёти. Он кратко объяснил о многочисленных опасностях и всякого рода препятствиях, которые задерживали их движение в продолжение целого года, с тех пор как они покинули Константинополь, и поздравлял себя, что наконец мог достигнуть подножия трона наимогущественнейшего из восточных монархов, с которым Франция будет счастлива заключить союз.

Шах ответил дружеской улыбкой и подал Жаку знак сесть. За отсутствием стульев он был принуждён сесть, как другие, на корточки; это было для Жака тем более неудобно, что ему были известны персидские приличия, а согласно им неприлично выставлять кончики ног и показывать последние; надо садиться так, чтобы их скрыть: этого требовал этикет.

Между тем шах, не думая более о Жаке, принялся за своё дело и приказал объяснить себе обстоятельства,. при которых захватили этого турка в Персидском государстве.

Всё это время Жак с любопытством смотрел вокруг себя и восхищался чужеземной роскошью, счастливый, что наконец добился желательного успеха, столько раз подвергавшегося опасности. От Эривани всё шло согласно их желанию, и Жак во время правосудия над турком умственно проделал вторично это приятное путешествие по Персии, грозного и недоступного государя которой он видел теперь пред собой.

Путь от Эривани до Испагани был длинный, но они встретили повсюду наилучший приём, и теперь, впрочем, со времени обращения на путь святости Мишеля и его удаления вместе с отцом Монье, безопасность, благодаря которой они отдыхали, сократила им путь после стольких опасностей и насильственных отлагательств.

Они смело проезжали через посады и деревни, и незначительного приключения в пути им было достаточно для препровождения времени. Робэн записывал любопытные замечания относительно нравов этой необычайной страны-цветника, красные оттенки которого напоминали иногда кровяные пятна. Однажды вечером на границе одного города он увидел своих персидских собратьев за работой, позабавившей его. Они с криками носили вокруг одного дома большую чашу, наполненную плодами и цветами.

— Что это означает? — спросил он у переводчика.

— Они вызывают болезнь из жилища, — ответил переводчик. — В доме есть больной, и, чтобы отвлечь болезнь, надо её обольстить, предложив ей плодов; тогда она покинет жертву и, как муха, устремится на эту чашу, которая её очаровывает и задерживает.

— Вот так новая медицина, — сказал Робэн, качая головой, — может быть, она так же благоразумна, как и моя, и даже здоровее, чем моя? Не надо, чтобы доктор Гекэ услышал меня.

И он продолжал путь, покачивая головою.

Пока великий шах с гневным взором слушал доклад судьи относительно турецкого узника, Жак думал о перипетиях в их пути и переживал их. Жак с виду казался внимательным, но продолжал обозрение своих воспоминаний: о переходах под открытым небом, об остановках в развалинах и о ночах, наводнённых москитами. Когда они куда-нибудь приезжали, то слуги, прежде чем войти, стояли на пороге, смотрели на небо, бормоча молитву и хлопая три раза в ладоши.

— Что ты там делаешь? — спросил однажды Альвейр у своего переводчика, которого он застал в таком положении.

— Господин, теперь ты можешь войти и спать под этой крышей; я произнёс молитву против ужаления скорпионов.

Пока Жак думал обо всём этом, последовавшая суета напомнила ему о настоящем положении. В большом тронном зале доклад был окончен, и шах подал знак. Двое придворных слуг поднесли ему два медных чеканных блюда; на каждом из них лежал широкий ятаган; их рукоятка и ножны были покрыты золотой отделкой. Шах встал, взял саблю одну после другой, вытащил оружие из ножен, попробовал пальцем остриё и, выбрав одно из них, медленно направился с спокойным олимпийским величием к узнику, от страха упавшему на колени. Он приказал ему встать, и в то время, когда несчастный с трудом выпрямил своё туловище, шпага описала круг и опустилась на плечо турка; его отрубленная голова отлетела на колени сановника, сидевшего недалеко оттуда. Жак побледнел от ужаса. Это зрелище было страшно. Сановник взял за волосы окровавленную голову; её глаза и губы ещё делали рефлексивные движения. Он поставил её пред собою, как бюст, и кровь, вытекавшая из вен, окрасила ковёр, тогда как тело откинулось к одному из столбов трона. Рабы тотчас же убрали эти ужасные останки. Шах бесстрастно вытер об один из отворотов своей шубы покрасневшее остриё клинка; распространился острый запах крови и мёртвого тела; благовононосцы подали новые курильницы. Шах направился к слуге, принёсшему второй ятаган; дрожь беспокойства и тревоги пробежала по присутствующим.

Когда персидский шах делал движение, никто не мог быть уверенным, что его голове и жизни не угрожает опасность.

Жестокость персидских государей была легендарна. Казалось, что в их венах ещё текла кровь Камбизов, о которых Геродот привёл такой необычайный рассказ:

Камбиз сказал одному льстецу:

— Скажи мне без лести, что думает обо мне народ.

— Что вы лучший из государей, — ответил тот, — он находит только, что вы слишком много пьёте.

— Он прав, — ответил шах.

В это время вдали проезжал верхом сын этого царедворца.

— Дай твой лук, — сказал шах.

Он подпёр его плечом и произнёс:

— Я прицелюсь в сердце.

Молодой человек упал сражённый. Шах приказал принести труп и вскрыть его в присутствии отца.

Сердце было пронзено стрелою.

— Что ты скажешь, — спросил он у царедворца, — для пьяницы это верный удар?

Несчастный отец чувствовал, что он пропал, если только сплохует. У него явилось чудовищное мужество остаться бесстрастным, и он медленно ответил:

— Это правда: ваше величество — лучший стрелок в своём государстве.

Эта традиционная жестокость длилась долгие века, и Жак имел свидетельство её на своих глазах. Видя шаха, ходившего с ятаганом в руке, все дрожали, зная, что их существование держится на тонкой ниточке, на прихоти.

Однажды шах приказал умертвить перед своим троном шестерых провинившихся царедворцев. При каждом нанесённом ударе глава астрологов опускал глаза. Шах это заметил и закричал губернатору одной провинции, сидевшему рядом с этим трусливым зрителем:

— Вырвите глаза у этой собаки, сидящей возле вас, они ему причиняют боль; он не сумел бы ими пользоваться.

Губернатор, принуждённый повиноваться, повернулся и большим пальцем ослепил своего соседа, который весь окровавленный с воплем бросился из зала.

Другой раз была охота столь удачная, что один архитектор во время завтрака шаха воздвигнул башню, названную Башней Рогов, — из рогов убитых животных. Не зная, чем бы увенчать вершину этой внезапно сложенной башни, он отправился к шаху, сидевшему за своим завтраком, и сказал:

— Надо поместить на вершине башни голову крупного животного.

— Ты прав, — ответил государь, раздосадованный, что его побеспокоили, — и я не знаю животного крупнее тебя. Помести туда свою голову.

Сказано — сделано, несчастного архитектора обезглавили, и его голова украсила вершину башни.

При такого рода обычаях было от чего ужасаться каждого движения государя. Увидя поднявшегося султана, все растерявшиеся сановники, ожидая своей смерти, спрашивали себя, для кого послужит эта сабля. Они вздохнули свободнее, когда увидели, что султан направляется к иностранцу. Человеческая природа так слаба, что умерщвление неизвестного, которому даже завидовать нет никакой причины, делается предметом радости, когда смерть, всех пугавшая, оборачивается к нему.

Жак был менее спокоен, и ему пришлось обратиться ко всем своим умственным способностям, чтобы убедиться в несовершении им никакого проступка; кроме того, он находился под покровительством своей страны. Он уже подумывал обнажить свою шпагу и подороже продать жизнь. Но этого было не нужно. Прекрасная дамасская сабля предлагалась ему шахом как залог дружбы. Он сказал ему через переводчика:

— Так надо наказывать турок.

Он обещал дать аудиенцию посольству и пригласил Жака присутствовать на празднествах, которые шах давал в честь одного из своих шатиров, или государственных гонцов.

Жак удалился под впечатлением великолепия и могущества Софи.

Последний поручил своему вводителю, или мехмандарбаши, пышно поместить Мари́ и её свиту в одном из его ста тридцати семи дворцов, принадлежавших ему через отобрание их в казну и служивших помещением для посланников.

Жак и Альвейр легко добились разрешения посетить королевский дворец, самое великолепное чудо в Испагани.

Пока дам принимали в гареме, куда приближаться мужчинам считалось преступлением, остальные спутники назначили свидание пред главными воротами дворца; они должны были встретиться там в два часа, после прогулки по городу.

Робэн и Лизон, оба раскрасневшиеся от удовольствия быть вместе, явились первые. Площадь была оживлённа; солнечные лучи озаряли персидских зевак. В одном углу солдаты упражнялись, размахивая шпагами.

Жак и Альвейр заставили себя ожидать.

— Они опоздали, — сказала Лизон, состроив рожицу, — для мужчин это не особенно учтиво.

— Вот уж я никогда не совершил бы такого неприличия с красавицей моей души, — ответил слащаво Робэн. — Всё равно, войдём, мы подождём их под лимонными деревьями; их весёлую листву я вижу отсюда.

И они пошли вперёд, чтобы войти в караульню. Едва они занесли ноги на порог, как раздались вопли, и вооружённые солдаты окружили попятившегося Робэна, внезапно сделавшегося менее отважным.

— Скорей уйдём отсюда, — закричала растерявшаяся Лизон, — это дикари!

Но Робэна тотчас же схватили, связали и потащили в соседнее полицейское управление. Лизон последовала за ним, и среди угрожающих криков солдат раздавались её рыдания и жалобы. Она опасалась за своего возлюбленного, у которого от волнения съехал парик на сторону и колыхались полы коричневого кафтана. Разгорячившийся врач был бы закован в цепи, сам не зная за что, если бы внезапно не появились Жак и Альвейр с переводчиком. Лизон с криками бросилась к ним:

— Караул! Они запрячут нашего врача в тюрьму.

Последовало объяснение.

Преступление Робэна заключалось в том, что он едва не осквернил своими ногами священного и неприкосновенного порога дворца. Согласно закону надо перешагнуть его, не прикасаясь к нему. Помилованные шахом персы падают ниц перед ним и целуют его, но ни одна человеческая нога не оскверняла его. Сам шах слезает с лошади, чтобы переступить его, не прикасаясь к нему.

Право гостеприимства связано с этим входом, за которым находятся два сада: один для мужчин, другой для женщин — убежище уголовных преступников, где они находятся в полной безопасности.

— Но это настоящее поощрительное вознаграждение за убийство, — сказал Жак, пока наши четыре европейца, вышедшие из полицейского управления, обозревали в сопровождении проводника это убежище.

— Чем они живут? — спросил Робэн.

Проводник объяснил, что шах, покровительствуя им, кормит их. Он посылает заключённым котёл с кушаньем.

— Но, — заметил Жак, — все ли смертоубийства достойны помилования и нет ли среди них столь тяжких, которые не могут заслужить прощения, не оскорбляя прав неба?

— Как же, — ответил проводник, — поэтому с такими употребляют уловки. Когда убийца заслуживает смерти, государь уважает в нём личность и не отказывает ему в убежище; он может спастись в этих садах, занять один из этих домиков и поселиться там, но ему не принесут еды, и он окончит жизнь голодною смертью.

— Какой ужас! — сказала Лизон, делая рожицу и нежно глядя на толстого Робэна, багровое лицо которого сейчас же отогнало мрачные мысли об истощении.

Они прошли в увеселительные сады, усаженные толстыми чинарами и освежённые душистыми чащами всевозможных цветов. Персия — страна благовоний; раскрытые лепестки жасминов, тюльпанов, кровавых анемонов или ранункулов сверкали среди чащи листьев и гибких стеблей с перламутровым отблеском. Они прошли в этом дворце, занимавшем милю пространства, через золочёные беседки, роскошные залы, стены которых украшены белым мрамором с орнаментами из цветного хрусталя, а. сквозной потолок поддерживался деревянными раскрашенными и золочёными колоннами. Оконницы были украшены тонкими индийскими занавесами, ниспадавшими на несколько футов от земли, чтобы не закрывать вида.

В конце одной дорожки воздвигнуто красное кирпичное здание.

— Что там делается? — спросил Робэн.

— Это был рабочий дом шаха: мастерские, склады и библиотека, довольно скудная.

— Как, — сказал Робэн, входя в зал, — это библиотека? Но здесь книги отсутствуют.

Действительно, там не было ни полок и никакого признака библиофильства. Проводник улыбнулся и приподнял занавес: за ним обнаружилось углубление в стене, где было в беспорядке сложено большими кучами множество старых книжонок; их названия красовались на обрезах, и все они были очень запылены.

Робэн подумал:

— Мало же читают эти люди!

Лизон было не весело; она оживилась только, когда проходила через отдел предметов, вполне соответствовавших её хозяйственным инстинктам; это был склад сала, жира, трубок и бутылок. В богато убранных складах; освежаемых водоёмами, выбрасывавшими струи благовонных вод, главные управляющие занимались перечислением различных предметов. Углубления в стене и пол, покрытый ковром из золотых и шёлковых нитей, были переполнены флягами различных форм и цветов: здесь были длинные и узкие амфоры с едва вздутым закруглением, стройным горлышком, ручками, соединёнными со станом; там — золочёного хрусталя горшки, коренастые и короткие, как брюхатые дедушки, с руками, согнутыми дугою на животе, и шеей, прятавшейся в плечах; затем — лёгкие кувшины, похожие на девиц прошедшего века, с их тонкими, гибкими талиями, выделявшими округлённость фижм, тогда как их тонкие ручки расходились, как тощие руки молодой девушки, разучивающей менуэт. Все эти фляги были разукрашены, разрисованы, гранены, и солнце заставляло блестеть их грань. Одни были пусты, другие — хранили запас придворного вина.

— Это хорошие вина? — небрежно спросил Робэн, проведя языком по углу своих толстых губ.

По мере того, как проводник называл их, врача глаза сверкали, и он сжимал руку Лизон, как бы находясь под влиянием их совместного общего желания. В кувшинах дремали золотое караминийское, рубиновое ширазское или грузинское вина; одни были закупорены только несколькими лепестками роз, другие — квадратом из красной тафты, с которой свешивалась прикреплённая на шёлковом шнурке восковая печать управляющего складами. Под стеклянным шаром стоял в богатой золотой оправе рог носорога, на золотой ножке: это был кубок шаха, который обыкновенно пил из рога носорога по причине отвращения этого вещества к яду. На потолке и стенах были начертаны изречения.

Робэн успокаивал своё желание тем, что заставлял объяснять их себе. Он записал одно из них в своей памятной книжке: «Удовольствие, полученное от вина, проходит? а головная боль остаётся». В саду они встретились с Мари́ и Флоризой, сопровождаемыми в гарем почётным караулом. Они позвали с собою Лизол, с восторгом согласившуюся сопровождать их.

— Вы нам расскажете всё! — говорил толстый Робэн.

По возвращении оттуда три женщины ничего не могли сообщить особенного, как только прибавить некоторые новые подробности к описаниям гарема, уже столько раз деланным: стены гарема очень высокие, дверь скрыта позади мраморной башни, сады обширны, прекрасные дворцы позолочены, как богатые клетки; они видели залы, отведённые для принцесс императорской крови, где шах осматривает предлагаемых ему новых женщин, озеро, низкий островок, весь в зелени, окружённый золотой решёткой, стаи водяных птиц и лодки, убранные алой тканью. Иностранки посетили уборные и залы отдохновения, где на матрасах, сделанных из листовой ваты, лежали беззаботные красавицы, разодетые в прозрачный газ, улыбаясь лазоревой листве, нарисованной на стенах. Главный зал был великолепен своими мозаиками, внутренними галереями, украшенными наборной работой из душистого дерева, укромными уголками, в которых ковёр представлял обширное ложе с широким одеялом из куницы, зеркалами в стенах и на потолке, решётками из яшмы, деревянными столбами, покрытыми позолотой, хрустальными оконницами в серебряных рамах, гранёными зеркалами в черепаховых рамах, душистыми маленькими водопадами и соответствующими надписями. На одной вазе можно было прочитать: «Тюльпан — моя эмблема; моё лицо горит, а сердце обуглилось».

Над дверью находилась другая надпись: «Если ты меня спрашиваешь, какое зло причиняешь ты муравью, наступая на него, я отвечу, спросив тебя: какое зло сделает тебе слон, пройдя по тебе?»

Странный народ, философствующий на лоне сладострастия, делающий умозаключения среди восточного растления нравов, обращающий удовольствия в назидание и безнравственность в нравоучение!

Стены украшала приятная для глаз живопись, изображавшая сцены, в которых участвовавшие были все одноглазыми. Мари́ спросила причину этого общего одноглазия. Ей объяснили, что персы не должны молиться там, где есть изображения. Изображённая лишь только с одним глазом личность перестаёт представлять собою человека и становится простой фантазией художника, а потому её присутствие не вредит молитве. Этот приём и такого рода объяснение доказывают, что восточные люди отличаются самой изворотливой казуистикой.

Картина, находившаяся пред Мари́, представляла очень распространённое в Персии содержание: вероотступничество шейха Нессауна, допустившего развратить себя христианами, с которыми он ел их кушанье и пил их вино. Дервиш представлен сидящим перед блюдом свинины со стаканом вина в руке, окружённый христианками, разодетыми в подходящие к развратному пиру наряды; внизу находится надпись: «У меня нет более на лице ни одной черты правоверного, христианская собака менее противна, чем я».

Утомлённая Мари́ отказалась осмотреть сто восемьдесят комнат, занятых султаншами, и отведённые всем детям здания, а также помещения, где живут состарившиеся женщины, отвергнутые жёны и вдовы покойных шахов. Она вышла оттуда с чувством омерзения, как от приторного запаха духов, так и от отвращения к этим женщинам, униженным до степени животных, без собственного почина, без воли; ей казалось, что они принадлежат к другому разряду, чем она, и с своей энергичной, отважной, решительной, смелой натурой смотрела на них как на жителей другой планеты.

Наступил вечер, когда они достигли своего дворца, проходя по городу, где оживление уже прекратилось. Лавочники запирали лавки; домовладельцы обходили жильцов, собирая свои дневные доходы, так как в этой стране, для большей безопасности, за наём жилища уплачивалось ежедневно; а мясники посыпали крупной солью доски, на которых разрубали говядину, чтобы ночью нечестивые, бродячие собаки, привлечённые запахом крови, не осквернили их.

Мари́ была озабочена. Она не обедала под предлогом, что посещение гарема её утомило, и отправилась в свои комнаты. В сущности, Мари́ переживала нравственный переворот: она боролась со склонностью, которую питала к Жаку. Ей казалось, что эта зародившаяся любовь была оскорблением памяти Жана, со смерти которого прошло уже восемь месяцев. Расстроенная этим положением натянутости и сопротивления, она сделалась нервной, раздражительной. Она избегала Жака и ненавидела необходимость, заставлявшую её жить с ним вместе. Последний заметил эту враждебность и очень печалился; по молодости он не знал, что женщина избегающая — побеждённая женщина.

В продолжение нескольких дней Мари́ оставалась у себя, отговариваясь болезнью. Она более не показывалась за столом, ссылаясь на своё горе, траур и заботы как на причину нездоровья. Жак просил её повидаться. Она отказалась его принять. Это положение было тревожно, особенно в момент, близкий к достижению цели. Если оно продолжится, то будет угрожать успеху предприятия и выгодам посольства. Жак решился объяснить всё Альвейру во время прогулки по городу.

Утром, на заре, они вышли с переводчиком Али осматривать предместья, тогда как Флориза, в сопровождении Робэна отправилась верхом в окрестные леса.

В городе деятельность была уже в разгаре; купцы и обычные покупатели оживляли базар, разделённый по роду местных товаров, а также по национальностям.

С базара жестянщиков, где они оставались недолго и где очень оглушителен был шум, они прошли мимо одного жилища с фасадом, покрытым изречениями.

— Это дом великого первосвященника, — сказал Али, обнажая голову.

— Что же говорится в этих надписях?

— Это нравоучительные правила: то, что возле окна, гласит: «Угрызением совести спасёшься от рук Бога, но не от человеческих языков». Другое, вдоль двери, гласит: «Когда мне было пора жениться, женатые люди были немы; теперь, когда я женат, женатые глухи».

— А! — сказал смеясь Альвейр, — как чудесно это подходит и ободрительно действует на тех, кто накануне свадьбы.

— Они счастливы, — ответил Жак, вздыхая.

— Полно, друг, не делайте глаз, как у издыхающего карпа. Я не считаю вас, однако, столь достойным сожаления, счастливый плут.

— Не шутите, Альвейр, мои дела приняли дурной оборот.

— Не вижу этого, — сказал Альвейр. — Вы любите Мари́, женитесь на ней: это отважная женщина, и вы лучшего не можете сделать.

Жак, казалось, просиял от этой поддержки. Он объяснил свою страсть порывисто, как человек, сердце которого переполнено. Его дядя уже был женат и потому не мог жениться на Мари́, но он свободен и может располагать своим именем. Мари́ назовётся г-жа Фабр, и это будет для неё запоздалым удовлетворением, вознаграждением за её долгую преданность; у маленького Пьера будет ещё отец, а его, Жака, любовь облагородится от доброго дела.

— Вы меня считаете ещё слишком ребёнком, — прибавил он, — потому что я так безрассудно говорю о любимой женщине с человеком, с которым я дрался на поединке из-за неё; но я так доверяю вашей честности, что полагаюсь на вас.

— Вы правы, Жак. Со времени нашего нелепого поединка на «Трезубце» события очень изменились. Путешествие нас образумило, и я уже давно питаю к Мари́ преданную дружбу, всегда готовую к её услугам. Моё сердце отдано другой. В течение этих долгих месяцев я лучше узнал и оценил Флоризу. Это восхитительная женщина, столь же живая и весёлая, как любящая и надёжная. Пережитые нами испытания были для неё как бы крещением, воспитавшим и возвысившим её душу; я сделаю её моей женою, и мы должны повенчаться в первом же монастыре, тотчас после приёмных празднеств во дворце.

— Как я рад, любезный друг, — ответил Жак, — и как мне теперь легче просить у вас совета. Мари́ так жестока ко мне, что я сомневаюсь, согласится ли она когда-нибудь.

— Мари́ вас очень уважает, и мы скоро узнаем, любит ли она вас; я за это берусь.

Жак поблагодарил его с сердечными излияниями, и к концу прогулки он сделался веселее. Они продолжали исследования этого любопытного города и посетили кафе-диваны, где прислуживают полненькие мальчики и где посетители истребляют маковые шарики, возбуждающие смех, любовь и мечту.

Вдоль стен поместилась вся странствующая промышленность: лудильщик со своим мешком угольев, раздувальными мехами и аммиачной солью в бычьем роге; далее — серебряник с переносным горном, кожаным мешком, формой для отливания слитков и волочильней; он работал на коленях, стянутыми полотняной повязкой.

Перед лавочкой торговца благовониями один покупатель был очень занят трением о чеснок нитки, которую затем он пропускал с иголкой в пузырь с мускусом. Так как запах чеснока не совершенно исчез, то он гневно заметил:

— Твой мускус ничего не стоит, вор ротозеев!

И, треснув по маленькому пузырю, который лопнул, он вытащил свинцовый шарик, положенный торговцем вместе с кровью для увеличения веса. Торговец громко закричал; поднялась борьба, от которой наши путешественники удалились, не имея свободного времени для вмешательства.

Они попали в своеобразный квартал Гебров, огнепоклонников; там, в переулочках, змеившихся между низкими лачугами, всегда зажжены два огня, которые поддерживаются в честь солнца.

Они проходили мимо монастыря, и Жака удивило это соседство, неожиданно соединявшее еретиков и монахов.

— Это иезуиты отца Ригурди, — сказал Али. — Они не добились разрешения жить, как другие, в городе, потому что приехали без подарков. Тщетно они старались заменить их тысячею прекрасных предложений, как, например, походом против турок, браком его величества, персидского шаха, с герцогиней Монпансье и прибытием в Ормуз французского флота под командою Кондэ, но ничего не выиграли. Впрочем, в принципе христианам запрещено жить в городе; исключения делаются лишь для миссионеров и служащих в европейских товариществах.

— Почему такой остракизм? — спросил Альвейр.

— Потому что хотят воспрепятствовать мусульманским женщинам позволять себя соблазнять. Когда одна из них попадётся в этом, её приговорят к смерти, если её любовник не перейдёт тотчас же в магометанскую религию. Другая опасность состояла в том, что когда христиане были соседями, то персы ходили к ним пить вино. Для избежания этого неудобства христиане удалены в предместье, по ту сторону реки.

— В городе много католических орденов?

— Они не многочисленны и не имеют очень большого влияния. Папа Климент XIII много послал их; шах нашёл, что он — их естественный союзник по общей ненависти к туркам. Он покровительствует монахам, посредством которых достигает расположения со стороны христианских государей, своих соседей, например грузинского. Но эти миссии мало приобретают новообращённых. Персы переходят в христианскую религию из выгод, когда им требуется покровительство посланника или главы крупного товарищества, а то и потому, что образование их детей тогда становится даровым. Монахи здесь не распространены и не пользуются народным расположением. Народ принимает их за врачей вследствие их длинного одеяния. Являясь союзником государей Европы, шах требует, чтобы они не покидали своего одеяния и не носили бурнусов для увеличения своего влияния в глазах других восточных народов. Софты и капуцины в достаточно хороших отношениях, и наши марабуты считаются довольно уживчивыми, если судить по предложению, сделанному одним из них вашему капуцину. «Бросимся с вышины крыши, держась за руки, — сказал он, — и тот, кто сильнее ушибётся, будет принадлежать к религии другого».

— Нельзя быть примирительнее, — сказал Жак.

Мимо них прошёл чёрный монах в странном одеянии.

— Это ещё что за монах? — спросил Жак.

— Это португальский августинец. Их только четверо в Испагане с восемью слугами, их прозвали «христианами говяжьего супа», их любимого блюда.

В это время из раскрашенных в различные цвета ворот городского вала показались всадник и амазонка; это были Флориза и Робэн, прогуливавшиеся по внешним бульварам.

— Вот и пришлось встретиться! — сказала Флориза, смеясь. — Ну, что же? Красив город?

Они продолжали прогулку вместе, тем более охотно, что отправились осматривать внутренность дома богатого банкира, крупного собирателя предметов искусства; его другом был сын Эриванского хана, состоявший при испаганском дворе.

Он служил им проводником.

Дома всех персиян состояли из двух отделений, разъединённых дворами или садами: эндерума, то есть внутреннего жилья, которое расположено, как можно далее от улиц и не имеет ни окон, ни выходов, и бируна, то есть внешнего помещения мужчин, куда попадаешь через входную дверь. Здесь хозяин дома занимается делами и принимает друзей; здесь же он спасается, избегая туфель жены. В этом неприкосновенном убежище его не может преследовать разъярённая супруга, и он располагается там, пока её гнев не успокоится.

Они прошли двор, благоухающий розами и освежённый водоёмами, выбрасывающими струи воды, залы, переполненные позолотой, и особенно заинтересовались стенною живописью. Там была богатая коллекция, представившая их глазам самые прекрасные образцы персидского искусства. Как обольстительны эти странные картины с их светлым фоном и разноцветными горами, как будто склеенными из леденцов, роз и винной гущи. За ними, как позади оплота, скрываются осторожные персы, чтобы присутствовать при опасном зрелище. Из-за гор виднеются верхняя часть их туловища и отчасти их лошади; они со вниманием следят за борьбою в долине, покрытой в геометрическом порядке золотистыми цветами на густой ярко-зелёной траве. Здесь представлен красный всадник, убивший дракона в десять раз больше его и пронзающий саблей в глаз и мозг львицу, тогда как лань, величиною с кролика, убегает в ужасе от такой ловкости. В другом месте голубой король держит за шею двух тигров, по одному в каждой руке, а его лошадь с любопытством смотрит на него; из-за вершины горы на него глядят воины, выражая свой восторг поднятием рук. В центре поляны на балдахине лежит приготовленная для него корона. Потом изображён движущийся рысью эскадрон с блестящими трубами, с позолоченными знамёнами; всадники воспламенены; они очень любопытны в своих круглых шлемах и в одеждах из грубой материи, усеянной пучками хлопка. Сами лошади в брони, проколотой мечами; а когда всадник бросается в атаку, всё загорается — человек и лошадь: это головной убор, огненный вихрь, сеявший ужас и пожар.

В соседнем зале находились самые нежные и пленительные картины. Их тон живой, но без особенного блеска, мягкий, но без вялости, гармонично сливался. Иногда колорит становился блестящим, как на картине, изображавшей прогулку шаха.

Они вышли из галереи богатого банкира совершенно очарованные и продолжали своё обозрение города.

По ту сторону Уксусной башни они вошли в еврейский квартал, грязный и тесный. Когда они приблизились к башне с основанием из меди, то увидели едущую верхом женщину, которая держала в своём покрывале очищенные орехи. Она остановилась и, ничего не говоря, предложила Жаку и Альвейру орехов и винограда. Когда они из недоверчивости отказались, то проводник быстро сказал:

— Возьмите, вы приведёте в отчаяние эту бедную женщину.

Когда наездница удалилась, улыбаясь, что поместила свои плоды, Жак спросил у проводника объяснения.

— Бесплодные женщины, — сказал последний, — приходят к этой башне с основанием из меди. Они приносят новую метлу, горшок и орехов. Чтобы избавиться от своего недуга, им достаточно разбить эти орехи о ступени башни, подмести шелуху, вложить её в горшок и всё это отнести, как дар, в мечеть. Возвращаясь оттуда, они дополняют своё лечение, предлагая всем попавшимся навстречу мужчинам свои очищенные орехи. Чем более они будут иметь в этом успех, тем более родится у них детей.

Пока проводник рассказывал, Альвейр, обернувшись к Флоризе, говорил с ней о Жаке:

— Дружок, бедный Жак в отчаянии; надо, чтобы Мари́ решила; поговори с ней.

— Да, большой простофиля, — ответила Флориза, мило смеясь, — разве ты не видишь, что она сгорает от желания, и у нас будет двойная свадьба.

— Не хватает свадьбы Робэна и Лизон, чтобы была троица.

— Чёрт возьми! Есть что-то похожее, — ответила Флориза, — но помолчим, вот доктор.

Робэн сказал им, что воспользуется рассказанными историями проводника, которые находит очень забавными.

— Вот, видите этот красивый дом, запертый железной дверью. По-видимому, он знаменит: это дом Двенадцати Томанов.

— Что означает это название? — спросила Флориза проводника.

— Вам известно, что один томан представляет около сорока франков на ваши деньги. Двенадцать Томанов была красивая женщина, которая жила ещё несколько лет тому назад и взяла как прозвище свой тариф.

— Изобретательность в такого рода сведениях ни от кого не ускользнула бы, — заметил Альвейр.

— Однажды щёголи хотели вломиться к ней в дом, и так как она всегда держала дверь запертой, то они подложили огонь и могли проникнуть через её дымившиеся остатки. На другой день после этого нескромного пожара красавица заменила свою деревянную дверь железной.

— Где не гнездится добродетель! — сказал Жак.

— Это вы можете сказать. Её погубила добродетель! — прибавил проводник.

— Вот это забавно!

— Когда она состарилась, то перестала работать сама и сделалась содержательницей весёлого дома. У неё было шесть хорошеньких девушек, которых посещала золотая молодёжь Испагани. Однажды вечером подгулявшая молодёжь потребовала не её воспитанниц, а её. Добродетельная личность воспротивилась. Уже один сатир едва не оправдал своих усилий, как вдруг она выхватила из-за пояса кинжал и убила его.

— Новая Лукреция! — сказал доктор.

— Друзья убитого тотчас же отмстили злополучной Двенадцать Томанов.

— А теперь её дом — не храм ли, посвящённый её памяти? — спросила Флориза.

— Нет, это — увеселительный дом, как все другие на этой улице. У нас здесь двенадцать тысяч девушек.

— Поздравляем вас, — сказал Альвейр.

Они пришли в европейский квартал. На площади один старый чинар был весь унизан гвоздями, которые втыкали дервиши, чтобы вешать своё тряпьё. В нескольких шагах оттуда на обвитой железными обручами мачте ещё сохранились обрывки почерневшего и сморщившегося на солнце человеческого мяса.

— Это место казни одного губернатора, обворовавшего казну. Он был привязан к мачте и пронзён стрелами, а тело его оставлено на ней. Ужасная огласка этих казней доказывает закоснелую хищность бесстыдных чиновников. Шах время от времени делает это для примера другим.

Флориза покинула своих спутников. Она направилась к дворцу, где опечаленная Мари́ ожидала возвращения своих друзей в прохладном и тенистом патио, украшенном диванами.

Она вошла смеющаяся и сияющая, с цветами на груди и с хлыстом в руке. Она с места начала разговор:

— Восхитительная прогулка: и какая прекрасная погода, чтобы пробежаться по полям. Тебе надо бы пройтись, Мари́: свежий воздух был бы для тебя полезен.

— Я была немного утомлена.

— Не говори глупостей, я тебя слишком хорошо знаю. Жак любит тебя, а ты — его, и ты не знаешь, на что решиться, — вот в чём всё дело.

— Ах, мой Бог, да, раз ты знаешь мои сердечные дела. Видишь ли, мы не такие женщины, как другие; мы до сих пор жили свободно от общества, так же честно, как другие, без сомнения, честнее, чем некоторые честные женщины, чистота которых состоит в прикрывании своей нечистоты под ложной внешностью чистоты. Разве любовь — не добродетель, придающая душе благородство и чуткость лучше, чем это делают законы и социальные условия? Я страдаю от своего колебания и не знаю, на что мне решиться. Я всю жизнь буду носить траур по моём бедном Жане, и, если когда-нибудь моё сердце должно иметь какое-нибудь расположение к другому, этот другой будет не кто иной, как его племянник, который напоминает мне его и в котором, мне кажется, он снова оживает. Одна мысль о ком-нибудь постороннем была бы преступлением; я оправдываю себя, когда думаю о Жаке — добром, великодушном, сдержанном, который так похож на моего Жана.

— Полно, — сказала нежно Флориза, опускаясь перед ней на корточки и обнимая её, ты хорошо видишь, что любишь его. Тогда зачем же делать его несчастным?

Мари́ подняла глаза к небу, пожимая плечами, и сказала:

— Кто знает?

В это время все вернулись. Завтрак был довольно весел. Говорили о большом празднике шатира, назначенном на другой день и на который их пригласили в императорскую ложу.

Выйдя из-за стола, Мари́ удалилась одна с маленьким Пьером подышать чистым воздухом в парке. Она принялась читать, растянувшись в длинном кресле пред зелёной, цветущей рощицей, освежаемой водоёмом с падающими струями воды. Жак знал, что Флориза должна была с ней говорить. Он тотчас же догнал её, и Мари́, улыбаясь, сказала:

— Полно, большой ребёнок, садитесь.

— Как вы себя чувствуете? Вам, по-видимому, лучше, значит, вы больше не больны, потому что любезны; вы снова естественны.

— Благодарю.

— Полноте, не шутите со мною как с ничего незначащим вздыхателем, которым играют. Вы мне даёте досадную роль.

— Образумьтесь, мой друг, — сказала Мари́ строже, кладя свою руку на его, — я придаю вашему расположению важность, какой оно заслуживает, и я была бы истинно и глубоко огорчена, если бы я его лишилась.

— Предположение немыслимое, по крайней мере пока я жив. Я вас так люблю...

Он покрыл поцелуями руку Мари́; она не отнимала её.

— Что же вы ничего не отвечаете? — спросил он.

— Что же мне сказать вам?

— Вот как! Когда объясняешься с людьми, которых любишь, так желательно знать, не сердишь ли их.

— Объяснения всегда льстят женщине; вы меня не рассердили.

— Вот и всё? Полно, мы не понимаем друг друга. Я вас безумно люблю, до потери смысла, и вижу вас всегда спокойной, улыбающейся; вы отвечаете вежливым расположением на моё жгучее пламя; у вас голова и сердце одинаково свободны и голова господствует над сердцем.

— Так теперь вы со мною спорите? Вы — оригинал.

— А вы — бесчувственная, жестокая!

— Что же вам надо, требовательный друг?

— Я вам сказал, как я вас люблю, — ответил он, приближаясь к ней, — но не могу ли я узнать в свою очередь ваши чувства относительно меня?

Мари́ не ответила, но она не сопротивлялась, когда Жак охватил рукой её стан и страстно поцеловал её в губы. Тогда она поднялась улыбающаяся, смотря на Жака влажными от радости и счастья глазами, и мило сказала ему:

— Вы теперь убедились?

Жак стоял перед ней на коленях.

— О, ещё не уходите, обожаемая Мари́, дайте мне опьяниться вашим голосом и видом и излечить этой минутой опьянения мои страдания в продолжение долгих месяцев.

Мари́ улыбнулась и пожала ему с любовью руку.

Они отправились разыскивать маленького Пьера, игравшего позади кустов. Жак взял его на руки и расцеловал. Он распростился, и Мари́, сказала ему, посылая потихоньку поцелуй:

— Возвращайтесь скорее.

Она была счастлива. Играя с мальчиком, она спросила его:

— Ты очень любишь твоего двоюродного брата Жака?

— О, да, он милый.

Она была рада этой общности любви и сказала:

— Был бы ты доволен, имея его отцом?

Маленький попрыгун, потирая руки, сказал:

— Двоюродный брат Жак нас больше не покинет? Какое счастье, мамочка!

Эта радость принесла облегчение Мари́, видевшей в детском излиянии самое непорочное одобрение принятому ею решению.

Последующее затем время было как бы брачной помолвкой, в честь которой шахом были бессознательно предложены празднества. Мари́, становившаяся всё красивее и в хорошем настроении, весело вела дела посольства. Теперь она вложила в эту задачу всё своё сердце и благодаря этому замедлила посвятить себя любви, чтобы окончить с политикой.

Таким образом, посольство его величества Людовика XIV должно было окончиться одновременно торговым трактатом и тройной свадьбой: Жака, Альвейра и доктора Робэна. Свадьбы были назначены на другой день торжественной аудиенции, и настоятель монастыря капуцинов имел честь всё приготовить для них. Рабочие начали украшать церковь.

На другой день, когда Жак и Мари́ решили свой брак, было назначено празднество в честь шатира, на которое они были приглашены. Даваемое шахом такого рода празднество представляло большое торжество. Шатир был придворный слуга, в одно и то же время гонец и танцор. В Персии танцуют только слуги и распутные женщины, поэтому один персиянин, увидев в Версале танцующего Людовика XIV, сказал: «Это — хороший шатир».

Такого рода люди, согласно своему положению, хорошие бегуны, и когда один из них чувствуют себя достаточно подготовленным, то может добиться случая участвовать на королевских бегах. Если он выигрывает приз, то получает значительные подарки и почётные милости. Игра состоит в том, что надо сделать тридцать шесть миль в двенадцать часов от заката до восхода солнца. Тот, кто одержит победу, делается главою своей касты.

В это утро весь город был оживлён. Пред большими воротами дворца воздвигли палатку длиною восемьдесят футов и покрытую алой тканью, натянутой и приподнятой на золочёных столбах, оканчивающихся золотыми шарами, откуда свешивались лошадиные хвосты. Толстые ковры покрывали пол возвышения, украшенный парчовыми подушками. На мачтах висели гроздьями пояса с погремушками, вроде тех, какие носят скороходы. Подальше устроен был буфет, переполненный ценными вазами и предметами, украшенными драгоценными каменьями. Около двадцати золотых чаш вмещали в себе марципаны, сухое и жидкое варенье и цветы.

По краям стояли придверники и отряд телохранителей; палатку отделяли от толпы белые слоны, поставленные как ограда. Эти слоны были разукрашены золотыми цепями и сбруей из чистого серебра. Принадлежавший шаху слон был совершенно приготовлен для поездки. На его спине находились столь обширные носилки, что можно было в них растянуться во весь рост.

Среди животных, находившихся вокруг возвышения шаха, были также охотничьи звери: львы, ящеры, пантеры, за которыми следила вооружённая стража в парадной одежде. Эта ограда была усилена низкими тележками, запряжёнными белыми волами, стадом белых буйволов в сбруе, быками, баранами и прочими животными с амулетами на шее.

Стены, выходившие на улицы, по которым следовал шатир, были также разукрашены светлою тканью и оружием; земля была опрыскана благовониями и усыпана цветами; на всём пути виднелись мачты и флаги. Вдоль дороги на возвышенных местах зрители были распределены по отделам: здесь — индейцы, там — армяне в прекрасных нарядах, далее — гебры и отдельно — евреи.

При оглушительных барабанных звуках Великий Софи вышел из дворца, сверкая драгоценными каменьями и сопровождаемый всем двором. Он спустился с возвышения, чтобы оказать честь Мари́ Пёти́ и принять её; предложив ей руку, он посадил её с правой стороны от себя. Сиденья второго ряда были приготовлены для её свиты: племянника, Альвейра и других. Маленькому Пьеру была приготовлена подушка у ног самого шаха.

Вокруг французской миссии заняли места все высшие сановники и приглашённые, представители всех христианских миссий и управители крупных европейских товариществ.

Шатир, которому предстояло бежать в честь Мари́ Пёти́, был красивый двадцатилетний мужчина, кавказец, по имени Сиди-Бал.

Раздались звуки цимбалов. Было четыре часа утра. Воздух был чистый, согретый лучами солнца, ещё стоявшего низко.

Устроитель бегов велел расступиться толпе, и шатир подошёл, чтобы, согласно обычаю, приветствовать своего повелителя.

Последовал взмах платка, и, улыбаясь, бегун пустился, припрыгивая, чтобы перевести дух.

Шатир остался победителем, и шах сказал ему громко: — Я тебя делаю главою шатиров и даю калаат.

Калаатом называется подарок и равняется пятидесяти тысячам франков. Народ радостно восклицал и восхвалял шаха.

Шатир получил подарки от всех сановников, которым это великодушие предписывала благосклонность шаха к нему.

Среди любезностей, которыми обменивались посредством переводчика шах и Мари́ относительно великолепного празднества, французская посланница по временам забывала о своей миссии и кидала на Жака долгие взгляды.

На другой день была назначена торжественная аудиенция у шаха.

С девяти часов утра многочисленная толпа переполнила местность, прилегавшую к дворцу, где жила Мари́. Все увидели, как к нему подъехал церемониймейстер в сопровождении тридцати гвардейцев его величества и многочисленных скороходов, слуг и прочих дворцовых чинов двора. Он явился за посланницей и её свитой. Гвардейцы были в свободных красных мантиях с такими же тюрбанами; на некоторых были чёрные барашковые шапки, украшенные белыми перьями, алмазными султанами и серебряными бляхами. Кроме того, шах оказал честь Мари́ Пёти́, послав ей из своих конюшен превосходного иноходца, в богатой сбруе из красной кожи, вышитой золотом.

Мари́ Пёти́ заняла почётное место, отведённое ей в этом торжественном шествии. Её окружали друзья верхами; позади неё следовали повозки с подарками персидскому шаху от короля Франции.

Она въехала во дворец через Посланнические ворота, открывавшиеся в великолепный сад, по которому вела широкая дорожка, засаженная направо и налево чинарами. Согласно обычаю, все лошади государственной конюшни были приведены и привязаны золотыми цепями к богатым яслям. Они были в роскошной упряжи, а на сёдлах красовались арабески наборной работы из драгоценных камней. Блестящие ряды самых красивых лошадей в свете, украшенных самыми редкими чудесами, представляли приятное зрелище. Вокруг них конюхи не преминули, как это всегда делалось, разложить на толстых коврах всю конюшенную утварь из чистого золота, считая и гвозди с молотками.

Шах, окружённый всеми придворными, ожидал посольство в большом зале своей сокровищницы, находившейся в конце дорожки. Зал с куполом заключал ослепительные богатства, полученные королём в подарок от других государей. Повсюду — на стенах, в углублениях стен и на коврах — было изобилие художественных произведений, в странном беспорядке, напоминавшем базар. Там были богатое оружие, лезвия дамасской стали, ружья, украшенные драгоценными камнями, сложные часы, столы, мебель, фарфор, предметы всякого происхождения — из Германии, Италии, Китая, драгоценное собрание рубинов, бирюзы, ножны из кораллов, кубки из сердолика, хрусталя, агата, яшмы, зеркала в золотых рамах, ящики, полные запястий и драгоценностей, ларцы с золотыми вещами, с эмалью и кожами редких животных: это был самый странный и чудный музей.

Мари́ приблизилась одна и приветствовала шаха по-французски. Её друзья сделали то же. Шах через переводчика сказал ей любезность относительно успеха её продолжительного предприятия и очарования французских женщин, о которых он судил по ней. Мари́ мило ответила на эти лестные любезности. Шах долго расспрашивал её о её родине, короле, форме правления, положении Франции в Европе и расстоянии, отделявшем её от Персии. Он думал, как и все восточные люди его времени, что Европа маленький остров на Чёрном море, откуда приезжают к ним за всем, что есть самое прекрасное. Он, казалось, удивился, узнав, что англичане не первый народ Запада, и был счастлив, что их победные сношения, распространённые по Азии, были нередко чистым воображением. Он выразил желание войти в сношения с таким блестящим королём, как Людовик Великий.

Мари́ велела переводчику ответить, что это желание и её короля, а как залог дружбы она привезла подарки. По-видимому, они очень понравились его величеству, который долго их рассматривал со всеми признаками живого удовольствия.

Тогда посланница вручила через маленького Фабра пергамент, заключавший в себе статьи торгового договора, предложенного Людовиком XIV, чтобы добиться льгот для французских купцов, которые с своими товарами явятся в Персию для основания там своих торговых домов. Шах, благосклонно улыбаясь, выслушал его содержание и объявил, что это ему совершенно подходит, но что, однако, он рассмотрит его подробнее в совете своих министров, прежде чем иметь возможность передать ей через короткое время официальное утверждение для вручения его двоюродному брату, королю Франции. Разговаривая, он с улыбкой посматривал на толстого врача Робэна, который с бесконечным трудом старался придать себе приличную осанку, то есть сидеть на пятках, не показывая кончика своих ног, как должно делать в хорошем обществе. Он смеялся, видя, как врач запыхался и вздыхал, и объявил, что разрешает ему не стесняться и сесть, как ему удобно; это было знаком большой благосклонности.

Шах беседовал с Мари́ и её спутниками более получаса, обращаясь к каждому с любезным словом и спрашивая у Пьера, любит ли он охоту; он подарил ему свой нож, украшенный драгоценными каменьями; он также спросил Жака и Альвейра, нравится ли им Персия, и расспрашивал о вооружении французских солдат; Флоризе он сказал, что своей свежестью она превосходит скипидарное дерево его парка, и своей любезностью показал всем, что союз с Францией ему вполне подходит.

Когда аудиенция была окончена, то он предложил прогуляться по садам, и весь двор был поражён таким редким поступком шаха и его необычайной приветливостью. Шах и его свита таким образом сопровождали Мари́ до беседки Тамерлана, где самые красивые из юных грузин дворца подавали под звуки таинственной, невидимой музыки сласти, варенье, кофе, чай и трубки.

Шах втянул в себя клубы табачного дыма и предложил свой кальян Мари́; большей чести он не мог оказать ей. Она вдохнула из кальяна голубоватый дымок, и ей казалось, что в его лёгких облачках она на секунду увидела своё прошедшее: игорный дом в улице Мазарини, Константинополь, ловушку Арарата, бледное лицо Фабра — все опасности и драматические перипетии своего путешествия. Но воспоминания обо всём внезапно исчезли, как и сам дым, в лучезарной радости этого прекрасного дня, в светлой надежде будущего, озарённого любовью, в восхитительном ожидании того светлого завтра, которое её отдаст дорогому Жаку, — во всём этом ослепительном апофеозе, приготовленном для неё, как ореол её торжества.