1.0 — конвертация в fb2 — Isais.
Мерзла, видела странные сны, тосковала. Листала зачитанное до дыр и свежее — все без толку: ни ответов, ни откровений. Разглядывала старые желтоватые фотографии с резными краями, улыбалась знакомым лицам.
Из распоротой наволочки сыпались на город белые перья, сыпались и укутывали домики с черепичными крышами, площадь, извилистые улочки. Тарья смотрела в окно, а в дымоходе завывал ветер. Мир будто вымер, а точнее, вы-мир, обезлюдел: молчал телефон, почтальон не приносил писем, не заходили гости. Год кончался, давил на плечи декабрь.
Выбегала на дорогу лисой, слушала. Ночь отвечала посвистом ветра, совиным уханьем, шорохом сосен. Возвращалась домой, оборачивалась, пила чай с травами и чувствовала, как утихает биение крови.
В одну из таких ночей ее повлекло вперед — потянуло властно, неудержимо. Тарья подняла нос, еще прислушалась и побежала.
Снег мерно поскрипывал под лапами. Впереди — тот, кого она должна проводить. Позвать за собой и проводить в город — там ждут героя вечные уют и покой.
Шла третья неделя войны, и Олег чувствовал, что обвыкается с ней, сживается. Поначалу все было жутко: и стрелять в людей, и видеть убитых своих — а теперь прошло это. Морозы Олег переносил довольно легко. Конечно, тридцать да за тридцать — не сахар, но он в Сибири привык. Привык Олег и к лыжам, и к лесу. Правда, тут был не Тюменский урман, а игрушечный по сравнению с ним лесок. Во всяком случае, так высоченному Олегу казалось…
Ночью, по сигнальной ракете, роту бросили вперед. Перед наступлением давали водку в жестяных кружках. Олег сморщился от запаха — не было у него привычки — но выпил. Все пили — чтобы не мерзнуть. И чтобы не бояться, наверное.
Луна светила — полная, открыточная, наглая. Мороз не чувствовался. На лыжах, в белых маскхалатах рота бесшумно добралась до темноснежной опушки. Снег впереди был нетронутый, и бить по ним начали внезапно. Сверху, с боков. Вжик, вжик… Они и не поняли сразу, куда стрелять, бежали дальше и падали.
Олег услышал: что-то вжикнуло рядом. Женька-баянист хрипнул странно и упал. Еще кто-то упал — Олег уже не видел. Он бежал вместе с ротой вперед, чувствуя на себе чей-то взгляд. Взгляд, который маскхалатом не обманешь. Не обманешь — выцеливает. Вот-вот…
Олег вильнул в сторону, задел широкую ель, и ветки брызнули снегом. Вжикнуло рядом, и снег еще сыпанул. Вот! Олег углядел, откуда еще полетел маленький снежный обвальчик — с той сосны. Вот он, финн, куда залез! Тоже в белом. Только с заснеженного дерева попробуй стрельни так, чтобы не сыпануло хоть чуть-чуть. Теперь Олег приглядывался к деревьям, туда и целил. Выстрел — передернул — выстрел. Смотри и стреляй. Олег и смотрел, и стрелял — пока не толкнуло в бок…
Не хотелось в тот лесок Сашке идти, ой, не хотелось. Вроде и полста наркомовских махнул перед атакой за милый мой, а куражу не было. Зато погано было на душе, как перед гнилым разговором.
Сашка знал уже, что финны-сволочи устраиваются на деревьях и оттуда перестрелять всех могут запросто, как тех курчат. Финны к деревьям цепями приковывались, чтоб уж точно никуда не деться. Сашка видел недавно, после боя, как те висят и качаются в морозном дыму. Некоторые еще живые были, так их заградотрядовцы доканчивали. Слышно тогда было на соседней поляне — выстрелы щелкали, как ногтем по газете.
Вспомнил Сашка про заградотрядовцев в аккурат, когда думал, куда бы свернуть. Не хотелось ему в тот лесок, и не зря. Сашка на рожон не лез, держался позади, когда стрелять начали, а пулю все равно поймал. Так под дых ударило, что он замер на бегу. И успел подумать: «Даже Валька-медсестра теперь не поможет…»
Тойво знал свое дело. В прошлом охотник, снайпером он был отличным. Терпеливым, внимательным, метким. Умел ждать, невзирая на неудобства, и стрелять умел быстро, но без суеты. Вот и сейчас он лежал на укрепленных в ветвях большой ели досках и спокойно глядел в прицел, и спокойно, почти нежно, жал на спусковой крючок. Один… Второй… Третий… Надо же, в белое оделись. Тойво хмыкнул. Русские бежали на лыжах, неумело бежали, отстреливались беспорядочно и падали, падали сломанными куклами. Ну что эти городские мальчишки против них могут, верно? Верно.
Тойво целился не спеша. О, вот один, высокий, стреляет внимательно, а не просто палит в испуге по деревьям. Тойво принялся ловить в прицел высокого парня, который удачно уворачивался. Или умело? Этого Тойво уже не разобрал, потому что в следующий миг перед глазами потемнело…
Легко было во всем теле, легко и пусто. Олег почувствовал, что лежит на спине. Пошевелил тихонько руками, ногами, помотал головой. Открыл глаза. Ночь. Небо без единой звезды. Правда, не совсем темно — северное сияние подсвечивает горизонт зеленым. Он сел и огляделся. Вокруг был снег, без конца, без края, без движения на поверхности. Когда глаза освоились с темнотой, Олег увидел неподалеку продолговатый холмик. И еще один. Пригляделся внимательней и понял, что там две фигуры в белых маскхалатах.
Олег поднялся на ноги и еще раз удивился необычной легкости движений. Он подошел к одному из неподвижных тел и опустился рядом на колени. Что-то знакомое чудилось в лежащей ничком фигуре. Тронул рукой. Перевернул на спину и увидел Сашку-мелкого из роты. Сашка хищно щерился, как будто сопротивлялся, словно у него отнимали последнее.
Олег встал и подошел ко второму. Этот был ему не знаком: среднего роста, коренастый, сосредоточенно прихмуренный. Маскхалат у него другой, сообразил Олег. Не такой, как у нас. И унты на ногах. Финн?
Внезапно из-за спины послышалось:
— Ох, едрит твою в Мадрид!
Олег повернулся. Сашка-мелкий сидел, опираясь на руки, и удивленно крутил головой.
— Саня! — позвал Олег.
— Оба-на, и ты здесь, братишка! — обрадовался мелкий.
Олег по привычке внутренне поморщился. Сашку-мелкого невзлюбил он чуть ли не с первой встречи — за неуемную болтливость и нахрапистую фамильярность. А однажды чуть не засветил по морде.
— Здесь, здесь. Еще бы знать, где мы…
— Да разберемся. Ща разберемся. У тебя папироски нету?
— Нету. Я же сразу бросил.
— Хреново. Курить охота, уши прям в трубочку свернулись.
— Перебьемся как-нибудь.
— О! А это чё за фраер там лежит? — мелкий заметил незнакомца.
— Да черт его знает. Мужик какой-то. Вроде не наш.
— В смысле — не наш? Не из нашей роты? Или совсем?
— Похоже, совсем не наш.
— Так надо обшмонать его по-скорому! — оживился Сашка.
— Не надо.
— Чё?
— Нехорошо так.
— Ох ты, чистоплюй хренов! Смотри, этот валяется жмур жмуром, а у него, может, и табачком разжиться можно. Ему-то уже не надо, а нам — в самый раз, — Сашка ухмыльнулся и направился к лежащему.
Олег обернулся — показалось, что вдалеке крикнули. Поэтому он не видел, как Сашка приступил к «шмону». Зато услышал:
— Лежишь, сволочь финская? — и через пару секунд: — Ой-й, пусти!
Подняв голову, Олег увидел, что незнакомец сидит, озирается и крепко держит Сашкино запястье, да как-то особенно держит — тот присел на одно колено и ни туда, ни сюда.
Тойво очнулся и услышал голоса. Он решил не торопиться. Лежал на спине, не открывая глаз, напрягал поочередно мышцы — вроде бы, все работало. Прислушивался. Разговаривали двое. Местность им не знакома. Один из них хочет закурить и собирается ограбить какого-то «жмура», второй возражает. Да ведь это о нем говорят, осенило Тойво. Он замер. Шаги ближе и ближе… Кто-то опустился рядом на колени и дотронулся до Тойво. Этого он не выдержал, вслепую провел захват, сел и открыл глаза.
Оказалось, что за руку он поймал хлипенького парнишку, невысокого и щуплого, с хитрым лицом. Чуть подальше стоял второй, совсем не хлипкий: высокий, плечистый и — почему, откуда? — отдаленно знакомый Тойво. Где-то он видел этого парня…
Первый, которого Тойво держал за руку, сначала требовал отпустить его, а потом заскулил. Тойво разжал пальцы, и парнишка отскочил от него.
— У-у, сволочь финская…
Тойво не стал отвечать. Он оглядывался. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась заснеженная равнина. Абсолютно пустая, если не считать этих вот двоих. Тойво присмотрелся к парням и удивился еще больше: маскировочные костюмы, пошитые, как у русских, и валяные сапоги. И сволочь он не какая-нибудь, а именно финская. Но ведь по-русски Тойво знал едва ли пару слов. Странно… Что это за место, как он сюда попал и почему понимает этих двоих?
— Вы кто такие? — заговорил наконец Тойво.
— Ух ты, а финн по-нашему болтает! — удивился щуплый.
— Я не говорю по-русски.
— Ты смотри, он еще и отбрехивается! — щуплый хлопнул себя по коленям.
— Собаки отбрехиваются, — процедил Тойво сквозь зубы.
— Ну а ты кто? Собака ты финская…
Не стоило реагировать. Однако Тойво уже был выведен из равновесия, потому не сдержался. Прыгнул к мелкому и отвесил прямой справа. Тут же подскочил высокий и схватил Тойво за локти сзади. Тот вывернулся и подсек его… Несколько минут они молча барахтались на снегу и колотили друг друга. А потом тишину разорвало звонкое лисье тявканье.
Бежала вперед и чувствовала, чем ближе, тем яснее: он здесь. Снег хрустел под лапами, ветер в ушах посвистывал. Тарья не останавливалась. Ближе, ближе. Сильнее запах смерти в бою, сильнее. Еще немного, и…
Тарья не ожидала такого поворота. Их было трое.
Даже если случалась большая битва, даже если много бывало павших, они попадали в межмирье поодиночке. И за каждым, кто того стоил, выходила лиса. Та лиса, в чьем доме суждено отдыхать герою.
Как поступить сейчас, Тарья не знала. Она замедлила бег. Приблизилась к павшим, которые и сейчас продолжали битву, залаяла. Остановились.
Тарья оглядела героев. Вот двое сидят рядом на снегу, тяжело дышат. Один — высокий, большой, глаз у него орлиный, профиль монетный, и кровь, сразу видно, горячая. Второй — ниже ростом, плотнее. Спокойный, как только может быть по-настоящему сильный. Как медведь — спокойный до первых признаков опасности, быстрый и безжалостный, когда нужно. А вот еще один в сторонке — невысокий, худенький, перепуганный. Не похож на героя. Тарья двинулась к нему.
Олег и финн от удивления драться прекратили. Хотя удивляться особо нечему было: лиса как лиса, тявкает и тявкает. А что появилась непонятно откуда — так они и сами неизвестно где. Рыжая стояла и внимательно смотрела на всех троих, будто оценивала. Затем подобралась к Сашке и принюхалась. Тот отскочил с криком:
— Пошла отсюда, зараза, не хрен тут вынюхивать! Я живой еще!..
— Чего орешь? — спросил Олег.
— Как чего? Лисы падаль жрут, а эта ко мне нос наладила, — возмутился Сашка.
Олег с финном захохотали на пару.
Кому скажи — не поверят, но Олегу почудилось, что рыжая ухмыльнулась. Чертовщина… От Сашки чудная лисица перешла к ним двоим. Принюхалась, головой покрутила и села в снег.
— Это она зачем? — поинтересовался Олег.
— Не знаю, — отозвался финн. — Давай подождем…
Тарья сделала выбор. Нужно позвать их всех. Троих. В город придет не всякий, а только тот, кому суждено. Она встала и залаяла, резко, требовательно.
Павшие негромко посовещались.
— Тебе чего? — спросил высокий.
Тарья вцепилась зубами в его одежду и потянула. Потянула она и второго, коренастого.
— С тобой идти? — уточнил тот.
Тарья вновь залаяла.
— Пойдем? — спросил Олег у финна.
— Пойдем. Терять нам здесь нечего.
— Санька, хватит сидеть! Айда, прогуляемся!
— Вот я с лисой не гулял, — буркнул в ответ мелкий.
— Ну, как знаешь.
Олег поднялся на ноги и зашагал вслед за финном, который уже отошел. Сашка посидел еще немного, подскочил и двинул за ними.
До войны Валя трусихой себя не считала. Ни работы не боялась (а ее комсомольцам хватало в конце тридцатых), ни шпаны петрозаводской. И девчачьих страхов у Вали не было: змей, крови или мышей она тоже не пугалась. А как же страшно оказалось в первый раз лезть под пули. Тогда Валя даже перекрестилась, пальцы вспомнили крестное знамение помимо воли. Затем стиснула зубы и поползла вперед по-пластунски. Она же медицинский работник, она клятву Гиппократа давала. Она военнообязанная и мобилизованная, то есть боец. Значит, должна оказать помощь раненым, хоть разбейся. Потом и страх ушел, просто нужно было доползти, быстрее.
После первого боя, когда все уже закончилось и все было сделано, Валю заколотило. Она сидела в блиндаже, лязгала зубами по кружке с чаем и не могла унять дрожь. Руки так тряслись, что даже волосы невозможно было собрать, и выбившиеся из косы черные пряди лезли в глаза.
И во второй раз было страшно, и снова Валя крестилась, ползла, бинтовала, тащила к своим… Вот и сегодня так же — она двигалась по взрытому пулями снегу, не думая, а всем нутром чувствуя: скорей, скорей бы…
Вот и боец. Валя узнала его, только вспомнить не могла, как зовут. Да и не до имен сейчас. Спокойный такой парень, вежливый — он ей недавно медикаменты привозил из Суоярви, из полевого госпиталя…
Ой, мамочки, какой же он был тяжелый, этот парень! Валя кое-как переложила его на санки-волокуши и тащила к своим, и бормотала зачем-то:
— Не умирай, не умирай, миленький… Потерпи еще чуть-чуть, потерпи…
И ведь потерпел. Не умер! Застонал…
Олег шагал и чувствовал, что ему труднее и труднее. Снег под ногами таял, разъезжался кашицей. А финну и Сашке хоть бы что — топали себе по плотному и крепкому снежку. Олег попробовал идти след в след за кем-нибудь из них — все равно таяло. Чуть позже ноги и вовсе начали тонуть: по щиколотку, затем по колено. Так Олег брел и чертыхался до тех пор, пока не провалился в снег по пояс. Провалился и почувствовал, что его тянет вниз, тянет, и он проскальзывает, летит куда-то…
Когда высокий русский исчез, маленький поднял шум. Он бегал вокруг того места, где только что была и мгновенно затянулась полынья. Он кричал туда, дергал Тойво за руку и просил объяснить, куда делся его «братишка». Дело кончилось тем, что лиса требовательно потянула Тойво за полу маскировочного костюма. Надо идти. Он вновь зашагал следом за лисицей. Русский покрутился еще немного около бывшей полыньи и побежал за ними. Нагнал.
Сколько времени шли — Тойво не мог определить. Кажется, долго. Однако темнота вокруг оставалась неизменной, и ему было по-прежнему легко идти. А вот парнишка выбился из сил. Поначалу он шагал рядом с Тойво, затем отстал на шаг, на два, потом упал. В первый раз поднялся, после второго — не смог. Тойво вернулся, сгреб парня и перебросил через плечо. Русский или не русский — замерзнет же тут. Лисица стояла и ждала его. Взглянула — с человеческим скепсисом — и потрусила дальше.
Так они двигались до тех пор, пока Тойво не почувствовал, что мальчишка на плече стал подозрительно легким.
— Стой!
Лисица остановилась.
Тойво опустил русского на снег и попятился, когда увидел, что происходит. Пацан таял, терял контуры, обращался в бестелесный туман. Лиса подошла ближе и смотрела с любопытством. Вскоре от русского не осталось ничего, он смешался с ночью, и только воздух дрожал еще минуту.
Снова они шли. Наконец забрезжило, засветало, и впереди Тойво увидел дом. Еще один, еще. Аккуратные, под черепичными крышами, каменные, основательно выстроенные. Лисица вновь потянула Тойво за одежду. Видимо, рыжая звала его к определенному дому.
Так и получилось. Лисица оставила Тойво у заборчика, выкрашенного зеленым, тявкнула со значением и скользнула куда-то. У калитки был прикреплен медный колокольчик, и ничего не оставалось, кроме как позвонить. Тойво так и сделал.
Поверх невысокого забора он увидел, как распахнулась дверь домика, и на порог вышла девушка, рыжая, белокожая и разрумяненная морозом. Она пробежала по двору и распахнула калитку.
— Терветулоа, санкари. Тамэ Валгалла.
В тусклом, едва зарождающемся свечении позднего зимнего рассвета, чуть закручиваясь на лету, шел снег…
— У-у-ш-ш… — свистит ветер.
— Ш-ш-р-р… — шуршат камешки, осыпаясь из-под ног или пальцев.
Сай не боится гор. Сай боится не успеть. Ей нужно найти гром-птицу до длинных теней, чтобы вернуться домой, пока не стемнело. Вверх ведут семь раз по семь ступеней, и на каждой можно передумать. Повернуть обратно, не вторгаться в обитель Высших.
Сай боится не успеть.
— Ш-р-р-р, — шуршат камешки.
…Иллих только-только разменял двенадцать лун, он уже бегал, ее мальчик, он смеялся, он обхватывал Сай руками, прижимаясь лицом к ее коленям. Иллих сгорел от лихорадки за день. Серая сестра пришла за ним.
Сай завыла, когда поняла, что Серая сестра увела ее сына. Почему его? Почему не старого Джаха, который долго жил? Джах был хорошим охотником и добыл много оленей, но теперь у него трясутся руки, и глаза слезятся. Почему Иллих? Почему Серая сестра не взяла с собой другого ребенка? Сын Лэй старше Иллиха на целую луну, но ниже ростом и ходит медленней. Почему Серая сестра не увела его?
Сай выла, обнимая холодеющего Иллиха, когда в хижину вошла старая Джой.
— У тебя будут еще дети, Сай, — произнесла она, сев рядом.
При светильнике морщины на лице старухи казались особенно резкими — как шрамы. Сай промолчала.
— Много храбрых сыновей и выносливых дочерей ты принесешь нам.
— А как же Иллих? Как же, Джой?
— Иллиха ведет к себе в гости Серая сестра…
Камнем упали слова. Одно дело — понимать, слышать — совсем другое.
— Но почему?! Джой, ты много пожила, ты знаешь… Почему мой сын?
— Так захотели Высшие.
— И все, Джой? Все? Ничего нельзя сделать?
Старуха задумалась ненадолго.
— Ты слышала о гром-птицах?
Сай кивнула. О них слышали все — о гром-птицах, которые живут в обители Высших, а иногда летают по небу — и тогда крылья их гремят.
— Ты правда хочешь позвать домой своего сына?
— Да.
— Тогда принеси орлиный камень.
— Нет! Нельзя!
— Как хочешь, — усмехнулась Джой.
Она встала — удивительно легко для своих лет — и вышла из хижины.
Нельзя подниматься в обитель Высших. Нельзя — иначе те разгневаются. Семь раз по семь ступеней ведут на плато, где обитают боги. Кто преодолеет последнюю — не вернется прежним…
Наутро Сай вышла из хижины и плотно прикрыла вход — закрепила занавесь камнями. Она подошла к хижине Джой и стукнула друг о друга висящими рядом на дереве костями. Старуха выглянула сразу же.
— Разве я справлюсь? — вот что хотела узнать Сай. — Я ведь не охотник.
— На гром-птиц никто не охотится. Справишься, — ответила Джой.
Нельзя смотреть вслед уходящему по запретной тропе — туда, где небо смыкается с камнем. Никто и не смотрел на Сай…
Вот первая ступень. Камень — серый, крепкий, холодный. Сай поднимает голову — наверху туман. Обитель Высших скрыта от глаз тех, кто на земле. Нельзя идти туда. Нельзя. Никто не вернется прежним.
Ступени высокие, по грудь Сай, и узкие. Она кладет руки на первую. Камень холодный.
— У-у-ш-ш… — свистит ветер.
Сай боится не успеть.
— Ш-р-р-р, — шуршат камешки.
Узкие высокие ступени излизаны ветром и выскоблены дождями. Трудно, трудно карабкаться на них. Сай цепляется пальцами, ищет ногами мелкие выступы и щели в камне. Иногда соскальзывают ноги, иногда предательски дрожат пальцы.
Взбирается. Одна за другой остаются ступени позади. Дышать все труднее. Холодно…
Осталось два раза по семь. И на каждой еще можно передумать. Высшие мудры — семь раз по семь, и на каждой можно передумать.
Семь, шесть, пять… Последняя. Еще можно повернуть назад…
На плато — камни, много камней. Больше ничего нет. Серые камни, серое небо над головой, кое-где — клочья серого тумана, похожие на ленивую воду. Сай шла вперед и осматривалась вокруг, ища гром-птиц. Только сейчас она поняла, что даже не знает, как те выглядят. Припомнила рассказы старших: гром-птицы большие, перья у них коричневые, а на концах крыльев черные, на голове гребень, черный у самцов и красный у самок.
Гром-птица сидела неподвижно: Сай увидела ее, только подойдя на расстояние своего роста. Гребень на голове у нее был красным — значит, самка. Птица смотрела, как Сай подходит, и не делала попытки убежать, а вместо этого разглядывала женщину.
На гром-птиц не охотятся — они не боятся людей. Сай подошла совсем близко. Птица не шелохнулась. Тогда Сай подняла руку, в которой держала острый обломок камня…
Вот и все. Сай перебирала мокрые осколки кости и мозга, пока не нашла гладкий прозрачный камень, рыжевато-коричневый кристалл с переливчатыми огнями, мигающими в глубине. Орлиный камень у нее в руках. Нужно положить его за щеку, чтобы не остыл, и возвращаться домой, пока не стемнело. Орлиный камень ляжет на холодную грудь сына. К рассвету мальчик встанет и рассмеется, а камень погаснет, станет серым и мертвым. Иллих будет жить…
«Чечек-чечек», — выстукивали свое вагонные колеса. Столбы с проводами линовали и графили заоконье. Электричка резво катила к Томску, поедая километры рельсов. Коротенькая вагонная жизнь шла своим чередом: щебетали нахохлившиеся старушки, шумел подвыпивший парень в камуфляже, дремала сидя обнявшаяся парочка. Время от времени продавцы-коробейники влекли по вагону свои тележки, нарушая размеренный шум криками — то бодрыми, то заунывными: «Пиво-чипсы-семечки», «Мороженое-кому-мороженое», «Газеты-программы-кроссворды».
Андрей отвернулся к окну, мазнул взглядом по сидящей напротив девчушке лет восемнадцати и поплыл мыслями. Командировка удалась: конец августа, план по продажам сделан вчистую, и до сентября можно поплевывать в потолок. Андрей не любил и одновременно любил поездки по области. С одной стороны — электрички да поезда (не гонять же машину по эдаким дорогам), ветхие сельские гостиницы, непокой и неуют. С другой стороны — хоть какие-то перерывы в протирании штанов за бумагами, компьютером и телефоном.
Девчонка, сидевшая напротив, встала и потянулась на верхнюю полку за сумкой. Вслед за хозяйкой вверх потянулась коротенькая маечка, и перед глазами Андрея замаячила кипенно-белая полоска трусиков над поясом джинсов. Отвел взгляд. За окном проносились разноцветные домики — дачный поселок. Девчонка дергала и дергала сумку, которая упорно не снималась с полки. Андрей поднялся на ноги.
— Позвольте?
Оказывается, за угол полки зацепился ремешок. Андрей передал злополучную сумку хозяйке и получил в ответ размашистое «Спасибо». Он вернулся на место и поглядывал на свою визави искоса. Девчонка напоминала что-то или кого-то, приятное и забытое, отложенное на дальнюю полочку памяти за ненадобностью. Разглядывать ее в открытую Андрей стеснялся, а смутное воспоминание не отпускало, щекотало.
Покачивание вагона навевало дремоту. Андрей прикрыл глаза. Метался в голове обрывок прочитанных когда-то строк: «Дочка мельника меньшая…» Да, попутчицу так и хотелось назвать дочкой мельника: крепенькая, веснушчатая, ясноглазая — не чета бледным и тощим до прозрачности сверстницам.
Внезапно что-то стукнуло его по колену и звонко упало на пол. Пришлось открыть глаза. У ног Андрея лежала толстая книга — похоже, ее уронила «дочка мельника». Он поднял увесистый том и обмахнул рукой пыль с обложки, на которой красовалось «Марсель Пруст». Подал книгу и неожиданно для себя ляпнул:
— Так вот что читает современная молодежь.
— Современная молодежь читает разное, — улыбнулась девушка всем лицом: и губами, и глазами, и веснушками.
Больше они не умолкали. За два часа, оставшиеся до Томска, обсудили и то, что читает современная молодежь, и успехи нашей сборной по футболу (Юля оказалась страстной болельщицей), и перспективы обещанных мэрией гастролей Хворостовского. Мелькали за окном поля и рощицы, дома и станции, а колеса стучали-выстукивали…
Томск надвинулся внезапно — громадьем пяти- и девятиэтажек, аляповатым бело-зеленым зданием вокзала. «Чечек, чек, чек», — тише, тише, тише — наконец, электричка дернулась и замерла с шипением. Пассажиры закупорили обе двери вагона и понемногу просачивались наружу. Когда толпа схлынула, Андрей взял обе сумки и двинулся к выходу. Спустился, подал руку Юле. Та спрыгнула с подножки легко и внезапно оказалась близко, совсем близко. Пушистые русые волосы, плечи в веснушках, запах крепких летних яблок. И оконченная вагонная жизнь.
— Давай провожу, у тебя сумка тяжелая, — предложил Андрей.
— Хорошо.
— На чем ехать?
— На трамвае.
— Пойдем.
Привокзальная площадь бурлила. Сновали приезжие и отъезжающие, проводники и носильщики, мотылялся туда-сюда небольшой цыганский табор, вальяжно топтались голуби.
На остановке Андрей и Юля втиснулись в трамвай, он тронулся, дребезжа и позвякивая. Оба молчали. Андрей чувствовал странное: будто вибрации, из которых он соткан, переходят на другую частоту, атомы, из которых образовано его тело, в эти секунды перемещаются, словно кто-то ловко и быстро собирает кубик Рубика, и тут же, на глазах, образуются ровные матовые стороны — желтая, красная, зеленая.
Приехали. Общежитие медицинской академии, где училась Юля, находилось почти рядом с трамвайной остановкой — за маленьким парком. Краснокирпичная пятиэтажка щедро утыкана балконами, и почти на каждом «нюхали воздух» беззаботные юнцы — болтали, курили, читали. Андрея тут же накрыло воспоминание о таких же балконных посиделках, о ночах над чертежами, о поцелуях в коридорах общаги.
За тяжелой дверью оказалась застекленная клетушка, где сидела похожая на сову старушка-вахтерша. Шагая следом за Юлей, Андрей спиной чувствовал пристальный взгляд. Они миновали несколько лестничных пролетов, затем Юля свернула в коридор и вскоре остановилась перед закрытой дверью. Андрей машинально взглянул на номер — 405.
— Вот… Все. Спасибо, что помог.
— Вот уж не за что, — хмыкнул Андрей.
— До свидания.
— До свидания.
Андрей спустился вниз, еще раз ощутил между лопатками взгляд совы-вахтерши и вышел на улицу. Нужно было ехать домой.
Предосенье щедро раздавало свои милости. Безбашенная синь неба сменилась полупрозрачной серо-голубой пастелью. Тоненькие нити паутинок цеплялись за воздух, в котором плавал запах дыма и древесины. Казалось, наконец-то в жизнь, как в мозаику, встроился недостающий фрагмент, и теперь все правильно, хорошо, а будет еще лучше.
Андрей открыл дверь в квартиру и отчего-то поежился. Удивился, было, что дочь его не встречает, обычно десятилетняя егоза кидалась на шею с визгом — потом вспомнил, что Машка в лагере до тридцатого августа. По коридору фланировала жена с телефонной трубкой у щеки. Кивнула, бросила: «Привет», — и пошла дальше, чирикая в трубку об очередном архиважном. Андрей проводил взглядом синий халат в ромашках, колышущийся под ним Ольгин зад, вздохнул и принялся разуваться.
В бухгалтерии царил особый кабинетный уют. С виду все строго: столы да компьютеры, но на подоконнике — за жалюзи — ворох разноцветных журналов, пустая ваза для цветов, там же прячется чайник, а в тумбочках ждут своего часа веселенькие кружки.
— Оля, чай пить будем? — предложила одна из обитательниц кабинета.
— Будем, Танечка, будем, — со вздохом согласилась вторая.
— А ты чего такая? Нет, ты чего такая второй день? Случилось что-нибудь?
— Не знаю. Может, нет еще, а может, уже и да… Подожди.
Ольга взяла с подоконника пустой чайник, вышла и вскоре вернулась уже с полным. Пристроила его на подставку, щелкнула кнопкой и вновь села за стол. Уложила подбородок на сведенные вместе кулачки.
— Ну? — сделала внимательное лицо Танечка.
— Кажется, мой загулял, — сообщила Ольга.
— Ка-а-ак?! — Танечка, благодарная слушательница, эмоций не сдерживала.
— А так. Он бегать по утрам начал, представляешь, Тань?
Чайник щелкнул, отключившись.
— Представляю… А, может, он просто так начал? Ну, там, спорт, футбол с мужиками?..
— Ага, если бы… Он смотрит теперь. По-другому как-то смотрит, понимаешь, Тань? И что-то думает все время, думает. Недавно сказал, что ему халат мой не нравится…
Ольга вдруг до слез, до горлового спазма, обиделась на Андрея. Как будто только ему тридцать девять, как будто только ему вдруг открылось страшное: раньше все было в горку, а теперь с горы. С ней тоже что-то такое происходит, ей тоже трудно, она тоже не знает, кто она — будущий пожилой человек или… Или что?
— Оля, ну смотри… — Татьяна взяла с подоконника один из лежащих там журналов. — Смотри. Вот, в «Метрополитене», я прямо вчера читала…
Татьяна быстро перелистала страницы, нашла нужную и принялась зачитывать с выражением:
— «
— Ой, Таня! — перебила ее Ольга. — Ну какое масло, какое белье? Ну куда мне все это? Буду как разряженная корова…
Андрей понимал только то, что он ничего не понимает. Зачем-то начал бегать. Откуда-то появилось нежелание бывать дома — все мешало, терло и мозолило. Почему-то думалось о попутчице из электрички — Юле — и крутился в голове ее адрес. Вдобавок, застучал двигатель «Нисана», пришлось отогнать его в автосервис и ездить общественным транспортом, курсировать с работы на работу неприкаянной частичкой людской биомассы. Так, в бестолковости, прошла рабочая неделя.
В субботу Андрей обнаружил себя на трамвайной остановке, перед парком, за которым стояло Юлино общежитие. С букетом из странных красных ромашек и мелких желтых розочек, который ему всучили в цветочном магазине. Нужно было идти. И он шел, не торопясь. При этом каждый шаг давался Андрею все труднее и труднее. Куда он, зачем? К хорошенькой девушке. Ему ведь уже почти сорок — поздно… Но ему еще только тридцать девять, так неужели это навсегда — рынок, уборка, родительское собрание, кино по субботам?.. Андрей дошел до крыльца, поднялся по ступенькам. Помедлил, открывая дверь.
В клетушке у входа сидела та же глазастая вахтерша.
— Вы к кому? — спросила она Андрея.
— Я… Собственно, ни к кому. Это вам, — подал он в окошечко букет.
— Спасибо, молодой человек, — показалось, что старушка хихикнула. Показалось.
Андрей развернулся и вышел на улицу. Постоял чуть-чуть на крыльце и решительно зашагал прочь.
Вечером Андрей курил на балконе и смотрел вниз. Вокруг был покой. Не полусонное забытье южной сиесты, отнюдь, просто все казалось упорядоченным, размеренным, гармоничным. Город будто затаился, притих перед осенью. Вот-вот вернутся с каникул школьники и студенты, разноцветная кровь города в асфальтовых венах забурлит, забродит молодым вином. Но это будет чуть позже, а сейчас — покой, покой.
Скрипнула балконная дверь — подошла Ольга. Облокотилась на перила, посмотрела вниз.
— Андрюш?..
— Да? — глухо отозвался.
— А давай я тебе массаж сделаю?
Андрей ошарашено посмотрел на жену. Одной рукой Ольга комкала какую-то бумажку, другой — теребила карман халата. Затем подняла глаза, и Андрей вовсе оторопел. Потому что Ольга кусала губу, как будто готовилась заплакать, и столько было у нее в лице испуга, решимости и еще чего-то неназываемого…
— А давай, Оль…
Потом вернулся из автосервиса «Нисан» — двигатель перебрали, и больше ничего не стучало. Потом был сентябрь, и дождь пришивал небо к асфальту. Андрей проезжал мимо медицинской академии и увидел на крыльце Юлю. Она стояла, облепленная мокрым платьицем, с потемневшими от воды волосами, и смеялась, запрокинув голову, беззаботно и по-юношески жадно.
Прошло пять лет. По-прежнему выстукивали свое вагонные колеса, по-прежнему отживали коротенькую вагонную жизнь пассажиры, по-прежнему старались разнообразить ее продавцы с тележками.
Андрей грузно опустился на сиденье, скользнул взглядом по вагону и неожиданно зацепился за знакомое женское лицо. Он не мог вспомнить, кто это, но был уверен, что где-то видел, видел… Женщина повернула голову, и Андрей сообразил: Юля, «дочка мельника». Она держала на коленях малыша лет двух и рассеянно смотрела вперед — усталыми, не девичьими, но бабьими глазами.
Андрей отвернулся. За окном ветерок ласково сминал ворсистую ткань ржаного поля…
Старый Гвидас пришел в Город утром, на заре, как раз после смены караула.
— Храбрость, кому храбрость? — принялся зазывать покупателей Гвидас, едва миновал городские ворота. — Имеются также бдительность, мужество, неподкупность, решительность…
— Давно тебя не было, старый прощелыга, — приветствовал Гвидаса начальник стражи. — Бдительности возьму немного, пожалуй. Капель тридцать. И неподкупности полсотни возьму, от соблазна. Решительности не надо, с прошлого раза еще осталось.
Старый Гвидас откинул с лязгом крышку передвижного лотка, извлек склянки с бдительностью и неподкупностью. Бормоча под нос, отмерил нужное количество капель. Слил в подставленную начальником стражи плошку. Принял от него монеты, пересчитал, упрятал за пазуху.
— Есть новый товар, — понизив голос, поведал Гвидас. — Такого в ваших краях еще не видывали. Редкий товар, заморский.
— Что за товар? — ворчливо спросил начальник стражи. — Дорогой, небось?
— Недешев, пять монет за каплю. Особое состояние души, — Гвидас закатил глаза. — Названием «любовь».
— И что в нем эдакого особенного?
— Сам не знаю, — развел руками Гвидас. — Мне такой товар не по карману. Но люди говорят, что оно того стоит.
— Вот пускай люди и покупают, — проявил оставшуюся с прошлого раза решительность начальник стражи. — Пять монет за каплю кота в мешке, нашел дурня.
Гвидас захлопнул крышку лотка, толкая его перед собой, пересек примыкающую к городским воротам площадь Стражников, миновал собор святого Казимираса и свернул на улицу Алхимиков.
— Смекалку, кому смекалку? — принялся заунывно выкрикивать он. — Имеются также озарение, долготерпение, усидчивость. А также новый товар. Заморский. Особое состояние души названием «любовь».
Желающих на особый товар не нашлось. Алхимики были традиционно бедны, даже на дешевое озарение им приходилось копить тщательно и подолгу.
— Удачу, кому удачу? — голосил Гвидас на бульваре Воров и Мошенников. — Отличная удача, проверенная. А также особый товар…
Покупателей на особый не оказалось и здесь. Воры были людьми практичными и тратиться абы на что не намеревались.
— Вдохновение, кому вдохновение? — лоток задребезжал склянками по брусчатке переулка Художников.
Небо плавно перетекало к востоку из нежно-лилового цвета в бледно-розовый. Солнце несмело трогало черепичные крыши, каменные стены, брусчатку мостовой, золотило стволы каштанов. Слышались ленивое цоканье копыт, птичий щебет да дребезжание лотка старого Гвидаса, который все покрикивал: «А вот кому!..»
— Ах! Какое расчудесное, презамечательное, наипрекраснейшее утро! — продекламировала шагавшая по переулку Художников девушка.
— Да, Анеле, хорошая погода, — сдержанно улыбнулась ее спутница.
Анеле резко остановилась и развернулась на каблучках.
— Лайма! Как ты можешь, как ты можешь так говорить?! Оглянись вокруг, Лайма! Что ты видишь?
— Переулок Художников и торговца снадобьями.
— Сна-а-адобьями?
Анеле вновь развернулась, махнув рыжими кудрями, указательным пальцем прижала к переносице очки и посмотрела вперед. Теперь и она увидела катившего тележку Гвидаса.
— Ой, правда, торговец. Лайма, я хочу, хочу, хочу что-нибудь!
— Сомневаюсь, что это разумно, — бесстрастно обронила Лайма.
— «Сомневаюсь, что это разумно», — передразнила ее спутница. — Ты всегда сомневаешься, бакалавр теологии. А я хочу.
Заявив это, Анеле направилась к Гвидасу чуть ли не вприпрыжку.
— Подходите, барышня, подходите, выбирайте, — воодушевился торговец. — Храбрость, смекалка, удача, озарение…
Анеле наморщила носик.
— Долготерпение, усидчивость, — торговец хмыкнул в бороду.
— Нет, не хочу. Зачем они мне?
— Попробуйте заморский товар, барышня. Новый, совсем неизвестный в наших краях.
— Ой, что, что такое? — загорелась Анеле.
Через пару минут склянка озорно звякнула в расшитой бисером сумочке, и девушки двинулись дальше.
«Весь гонорар спустила, дурочка», — качала головой Лайма.
Гонорар достался Анеле за натюрморт «Зерна граната в анисовой росе». Натюрморт писался два года, под настроение, и рассталась с ним Анеле тоже под настроение, за двести монет, не торгуясь…
На улице Арбалетчиков хорошо разошлись меткость, мужество и ярость в бою. На площади Казначеев — пунктуальность и честность, в Столярном проезде — усердие и твердость руки, так что когда Гвидас добрался до Философского тупика, лоток был почти пуст.
— Вольномыслие, кому вольномыслие? — эхом отражалось бормотанье торговца от стен тупика. — В наличии имеются также мудрость, логика, и еще новый товар, заморский, особое состояние души.
— Особое? — хмуро переспросил худощавый, угрюмого вида молодой человек с небрежно падающими на высокий лоб спутанными прядями льняных волос. — И в чем особенность?
— Не знаю, — Гвидас пожал плечами. — Но вы можете спросить у девушки по имени Анеле с переулка Художников, она приобрела у меня сорок капель по пять монет за каждую.
— Она, должно быть, богата, — задумчиво произнес молодой человек. — Двести монет — очень большая сумма.
— Конечно, большая, — издевательски сказал, приблизившись к лотку, краснолицый дородный усач. — Особенно для оборванцев, у которых ни гроша за душой, как у тебя, Линас.
— Двести монет у меня есть, — не обратив внимания на пренебрежительный тон, произнес Линас. — Правда, это все, что у меня есть. Вопрос, стоит ли товар таких денег?
— А не все ли тебе равно, Линас? — усмехнулся усач. — Есть ли для настоящего философа разница, на что истратить монеты?
Линас замер и с минуту простоял молча, затем хлопнул себя по лбу.
— И вправду, — сказал он. — Не вижу ни малейшей разницы. Отмерь мне сорок капель, торговец…
Вечер тихонько обнимал Город, когда Анеле приняла первую каплю снадобья. Та легко растворилась в стакане воды, девушка выпила его и прислушалась к своим ощущениям. Ощущений не было.
— Ладно, подожду немного, — Анеле тряхнула кудрями и присела на подоконник любоваться закатом. Вечернее небо она рассматривала ежедневно и всякий раз находила что-то новое в игре красок. Сегодня закат показался Анеле особенно удивительным: из пурпура в индиго, из индиго в маренго. Девушка увлеченно разглядывала небесную палитру и сожалела о том, что рассказать об увиденном — некому. Не станешь же расписывать нюансы и оттенки Лайме.
Так Анеле и сидела на подоконнике, восторженная и чуточку грустная, когда ее окликнули с улицы.
— Красавица! — кричал, задрав голову, худощавый блондин. — Подскажи, где мне найти художницу Анеле.
— Фи, какой вздор! — прыснула Анеле. — У меня спрашивают, где меня найти.
— Так ты тоже ничего особенного не ощущаешь? — Анеле остановилась и заглянула Линасу в глаза.
Они медленно брели по аллее городского парка. Тени ясеневых крон исполняли затейливую пантомиму в опаловом свете фонарей.
— Ничего, — признался Линас. — Потому что…
Он хотел сказать, что часто бывает в ночном парке, потому что здесь хорошо думается о суете и тщетности бытия. А также о том, что безразлично, что случится с тобой завтра по сравнению с бесконечностью времени. А также о бессмысленности…
— Анеле, сними очки, — вместо всего этого ошеломленно выдохнул Линас.
Девушка, озадаченно глядя на него, потянула за дужку.
— Что это у тебя в глазах?
— В глазах? — растерянно переспросила Анеле. — Зрачки. Радужная оболочка.
— Нет, не оболочка, — у Линаса вдруг закружилась голова. — У тебя… У тебя в глазах сама радуга. Янтарная радуга!.. Постой, янтарной радуги не бывает. Но, клянусь, вот она, у тебя в глазах. И еще в них…
— Что?!
— Золотые волны. Нет, это, наверное, волны твоих волос. Мне кажется, я плыву в них… Глупости, как можно плыть в волосах? Извини, я должен присесть, эти волны, они… У меня… У меня танцует земля под ногами.
— Линас… Она правда танцует? — ахнула Анеле. — Это что же, не у меня одной?
— Осталось всего пять капель, — сказал Линас растерянно.
Анеле сидела у него на коленях, тесно прижавшись и уткнувшись носом в шею. Ветер заплетал солнечные лучи в россыпи медно-рыжих прядей.
— И у меня всего пять. Что мы будем делать, когда они закончатся, милый?
— Не знаю. Возможно, мне удастся продать трактат «О свойствах эликсира названием любовь». Я сейчас работаю над главой «О полихромных закатах». Или, может быть, мы продадим твою картину?
Картина Анеле называлась «Танцующая земля», и был на ней изображен худощавый юноша со спутанными волосами, ухватившийся за дугу янтарной радуги, чтобы не упасть, потому что земля катилась волнами у него под ногами.
— А если ни трактат, ни картину не купят? Как мы будем жить, милый?
— Воры говорят, что очень скверно, когда кончается удача. Арбалетчики — что когда нет больше мужества, надо умирать. Казначеев изгоняют с позором, когда у них исчезает честность. Нам будет очень нелегко, когда закончится любовь. Может быть, мы не сумеем больше жить без нее. Раньше я бы сказал: какая разница, буду ли я жить завтра? А сейчас не могу.
Старый Гвидас думать не думал, что заморскую диковину вдруг начнут раскупать. Куда там — отрывать с руками. Хихикающие девицы, решительные юнцы, почтенные матроны, бравые жуиры — кто только ни подходил к нему, когда торговец вновь появился в Городе. Люди безропотно выкладывали монеты и уносили склянки с «особым состоянием души».
— И что вы все такие падкие до этого средства?.. — ворчал себе под нос Гвидас, отмеряя двадцать капель студенту-теологу в форменной шапочке.
— Это всё философский трактат Линаса Юрониса, — принял риторический вопрос на свой счет покупатель. — Оказывается, эликсир вызывает состояние души, сравнимое с эйфорией.
— Ну, вам виднее, — хмыкнул в бороду Гвидас.
Хмыканье хмыканьем, но в следующий раз половину лотка торговец отвел под заморское снадобье. И что же? За любовью обратились человек пять от силы. Зато десяток других пытались набить Гвидасу физиономию, требуя вернуть деньги за проданную пустышку.
— Ну что, прощелыга, распродал свою заморскую диковину? — хохотнул начальник стражи, когда Гвидас покидал Город.
— Смеешься? Нет уж, впредь я с этой ерундой связываться не стану…
— Земля больше не танцует… — шмыгнула носом Анеле, сидя на краю письменного стола.
— Да, милая. Все бренно, все заканчивается, — ответил со вздохом Линас. — Нам придется как-то жить дальше, без любви.
— Да… Линас, а может быть, поедем на взморье? Я заканчиваю картину «Птицы без неба». Поедем, милый, если ее продадим?..
Прошло семь лет. На картину «Птицы без неба» не нашлось покупателей. Она так и висит на стене в спальне, и когда Анеле с Линасом просыпаются, навстречу им летит из безнебья журавлиный клин.
Честность и неподкупность подорожали, так что судьям и казначеям пришлось подтянуть ремни. Мужество осталось в прежней цене, а вольномыслие и мудрость подешевели, поэтому философам стало жить вольготней, и спрос на трактаты значительно вырос. Работы Линаса «Одноразовые снадобья как плацебо» и «Шарлатанство названием любовь» разошлись хорошо.
Анеле и Линас часто бродят, взявшись за руки, по ночному парку, но земля больше не танцует у них под ногами. Когда Линас заплетает в рыжие кудри Анеле полевые цветы, его уже не захлестывает волнами. И янтарная радуга не появляется у Анеле в глазах, когда она, запрокинув голову и положив руки на плечи Линасу, смотрит ему в лицо.
Однажды Анеле шепнула по секрету Лайме, что земля танцевала, но та подняла ее на смех, и с тех пор Анеле об этом помалкивает.
А Линас работает над новым трактатом, называющимся «О метаморфозах». В нем этот сумасброд уверяет, что любовь вопреки всему была! Но не ушла, а всего лишь превратилась… Недавно у Линаса закончилось вольномыслие, и он пока не сочинил — во что.
©https://www.sibogni.ru/content/mezhmire
Рассказ написан в соавторстве с Майком Гелприным (США).