Ровно за неделю до конца света Яков Коган, бывший инженер, чистил ружье, готовясь убить человека. Коган уже даже не ненавидел его — все чувства провалились в зияющую пустоту, которая осталась после Лиды.

Год назад Лиду, беременную жену Когана, сбил на пешеходном переходе обдолбанный Воронцов-младший. Тогда инженер еще был человеком вполне законопослушным, и его бы устроило справедливое наказание — по закону. Проблема состояла в том, что отцом Воронцова-младшего был Воронцов-старший, прокурор города. Вдовец пробовал было искать правды — прямолинейно и безоглядно, как он делал все, за что брался, но в результате потерял работу, немногочисленных друзей и чуть было не сел сам.

Он всегда был неприятным человеком со сложным, неуживчивым характером — и знал об этом. Прямой как палка, сухопарый, с вечно всколоченной еврейской шевелюрой и скрипучим голосом. Женился очень поздно, когда уже свыкся с мыслью помереть бобылем. Безмерное удивление, что такая милая, славная Лида могла выбрать его, перешло в тихое застенчивое счастье. Оно продолжалось до того дня, когда юный мажор вздумал сесть за руль, накидавшись какой-то дрянью. И жизнь Когана застопорилась.

После увольнения он полгода беспробудно пил, но затем понял, что с его здоровьем этот способ самоубийства займет слишком много времени. Тогда он вынес из квартиры горы бутылок, избавился от всего лишнего — а в его случае это означало совсем от всего, кроме необходимого для поддержания жизни и охотничьей винтовки с коробкой патронов — и стал готовиться к свершению правосудия собственными руками. Он решил застрелить Воронцова в годовщину гибели жены и нерожденного ребенка — то есть оставалась ровно неделя. Он никогда не был склонен к сантиментам, но чем ближе подходила назначенная им дата, тем меньше человеческого в нем оставалось — неизбывная тоска выгорала, превращая человека в целеустремленную, деловитую и злую машину.

…Коган аккуратно складывал в специальную коробочку шомпола и ершики, когда в дверь позвонили. Он насторожился — неужели все пропало? Неужели, пока он неумело выслеживал Воронцова, выследили его самого? В кино начать следить за кем-то очень легко, а в реальности чувствуешь себя идиотом и кажется, что твои маневры всем заметны. Гораздо больше ему помогли социальные сети, в которых убийца его жены похвалялся каждым шагом и регулярно делился планами развлечений. Его адрес Коган тоже выяснил по фото, выложенным в сеть.

В дверь позвонили еще раз. Коган спрятал винтовку под кровать, туда же отправил станок для чистки оружия и коробочку с патронами. Другой мебели, за исключением стола и стула, в комнате не было. Подумав минуту, он пошел открывать дверь.

На пороге стояли два хасида. Или литвака. Он не разбирался в ультраортодоксальных еврейских течениях. Но увидеть их в нефтедобывающем российском городке, в типовой пятиэтажке… мелькнула мысль, что он все-таки спился и сошел с ума, галлюцинирует.

Крошечный старик в гигантской меховой шапке и длинном черном халате. Совсем юный волоокий пацан, одетый так же. Длинные закрученные пейсы, у старого — длинная седая борода, у пацана — жиденький пушок на подбородке. Дичь. Абсурд. Цирк какой-то.

Все трое разглядывали друг друга довольно долго, справляясь со взаимным потрясением. Наконец старик что-то проговорил сварливым тоном. Юноша откашлялся и спросил на старательном русском языке иностранца:

— Вас зовут Яков Коган?

— Ну да, — чувствуя себя участником какой-то идиотской телепередачи, подтвердил хозяин. По крайней мере, это не полиция, и волноваться о винтовке под кроватью не стоит.

— Мы приехали к вам сегодня из Иерусалима. Вы разрешите нам войти?

Коган посторонился, и хасиды вошли в пустое пространство его жилья. Старик неодобрительно оглядел комнату и сел на единственный стул. Коган вдруг подумал, что сейчас он начнет молиться — раскачиваясь, держась руками за виски и бормоча. Они же обычно молятся или танцуют вроде бы? Это было все, что он о них знал. И он от всей души надеялся, что дело хотя бы не дойдет до танцев.

— Это ребе Шнеур-Залман Вайс, — сказал юноша так, словно ожидал, что Когану знакомо это имя.

— Э-э… очень приятно. — Это прозвучало, мягко говоря, неискренне, но он не нашел ничего лучшего.

— Я Аарон Тауб. Ребе Шнеур-Залман очень утомился, он впервые отправился так далеко…

Сон продолжался, и Коган решил подыграть:

— У меня нет ничего особенного, но может, вы голодны с дороги… — И тут же понял, что сморозил глупость, потому что юноша изменился в лице и поспешно замотал головой. Ах, ну да, они же едят только кошерное… черт, что это вообще такое?!

Коган разозлился и спросил грубее, чем собирался:

— А могу я поинтересоваться, что вас ко мне, так сказать..?

Хасиды посовещались — ему показалось, что это был идиш, впрочем, он вряд ли отличил бы его на слух от иврита — и старший что-то сказал требовательным тоном.

— Вас зовут Яков Самуилович Коган? — перевел пацан.

— Мы это уже выяснили, — саркастически подтвердил Коган.

Но это было только начало. Они справились об именах его матери и бабушки, уточнили данные отца, а также место его рождения; они знали, что семья его матери погибла в Бабьем Яру; они помнили даты рождений и смертей лучше, чем он сам… Через полчаса Коган начал терять терпение, а старик, наоборот, казалось, оживал с каждым правильным ответом. Наконец он закрыл лицо руками, а потом-таки начал раскачиваться и жарко благодарить бога — тут даже перевода не потребовалось. После этого он поднялся со стула и торжественно обнял стоявшего столбом хозяина, а Коган в панике подумал: они что, какая-то родня, потерянная сто лет назад? Этого еще не хватало.

Прослезившись от избытка чувств, старик кивнул юноше, и тот, волнуясь, начал:

— Вам что-нибудь говорят слова «Ламед-вав цаддиким»?

— Ла… что?

— Это означает «тридцать шесть праведников». Согласно традиции, на них стоит мир. Эти тридцать шесть человек — единственная причина, по которой Господь терпит нас. Это минимальное число — если умирает один, ношу должен принять другой, иначе все погибнет, понимаете?

— Пока не очень. Какая ноша, почему тридцать шесть, и главное, при чем здесь я?

— Сумма букв в этом слове равна семидесяти двум, половина праведников живет в Эрец-Исраэль, а половина в галуте, — пояснил юноша, как нечто само собой разумеющееся. С таким же успехом он мог говорить на суахили. Сумма букв?! Ах да, каббала… Этот дикий сон закончится когда-нибудь?!

По выражению его лица они, кажется, что-то поняли, и старик пустился в пространные объяснения. Юноша кивал с благоговением, потом проговорил:

— Ребе — знаменитый ученый, святой человек… Он потратил пятьдесят лет своей жизни на толкование Книги.

— Это он сейчас сказал?

— Нет, — порозовел пацан, — это я говорю. А ребе говорит: он уверен, что вы — тридцать шестой праведник. Цадик.

— Что-о?

Только этого не хватало. Если бы он помнил, как смеяться, он бы, наверное, засмеялся. Но вместо этого устало посмотрел в выцветшие глаза старого еврея и отрезал:

— Я совершенно точно не праведник, никогда им не был и быть не собираюсь. Я вообще атеист, еврейский фольклор меня нисколько не занимает, всем богам я предпочитаю макаронного монстра, мои родители были убежденные советские коммунисты-интернационалисты и в бога не верили тоже. Бабушек-дедушек своих я не знал, ничего такого еврейского не соблюдаю и к религии абсолютно равнодушен. Кроме того, моя голова занята сейчас другим… проектом. Извините, и все такое, но мне в самом деле…

Парень сглотнул и начал было переводить, но старик отмахнулся, видно, понял и так. Он снова поднялся, подошел вплотную к Когану, и тот вдруг увидел в старых глазах горе — в горе он разбирался очень хорошо. Оба они не нравились друг другу и оба испытывали отчаяние, это было ясно. Старик заговорил, и юный Аарон едва успевал переводить гортанную речь своим ученическим, с легким акцентом, русским:

— Ребе говорит, у нас нет времени обсуждать, почему и как вы отпали от Него. Это вы расскажете Ему сами, когда придет время. А у нас времени нет совсем. Ребе говорит, он все высчитал: Господь вновь накажет людей тем же дождем из огня и серы, которым Он уничтожил Содом и Гоморру. И это начнется совсем скоро, здесь, в этом самом месте. Но теперь все не закончится одним городом — погибнет весь мир. Все зависит от вас, Яков… Самуилович. Если вы не примете ношу, все пропало.

Мне бы свою ношу донести, подумал Коган. Как же все некстати… Дед, похоже, натерпелся и искренне верит во всю эту галиматью.

— Это просто не могу быть я. Правда. Мне очень жаль.

Аарон перевел, гости опять посовещались.

— Ребе говорит, это нормально. Дело в том, что ламедвовник сам не знает о своей роли, не признает ее, не считают его праведником и другие люди. Если сказать ему — он не поверит. Это скрытый праведник, его сила не в учености, даже не в вере, а в правильном поступке в решающий момент.

Коган сдался.

— Ну и что от меня требуется?

Последовал короткий ответ. Аарон покивал и разъяснил:

— Ребе не знает. Никто не знает. Он только просит вас внимательно слушать: Бог каким-то образом заговорит с вами, даст вам понять… возможно. А может быть, и нет.

— Замечательное техническое задание, — вздохнул Коган.

Старик печально посмотрел на него и вдруг толкнул сухой ладонью в лоб. Потом развернулся и, не оглядываясь, пошел к двери. Аарон пробормотал «до свидания» и поспешил за ним.

Уже через минуту Когану опять показалось, что весь этот дикий визит, весь этот немыслимый разговор о праведниках — все это был странный вязкий сон, из тех, что не знаешь, как толковать.

Он открыл ноутбук, чтобы привычно проверить социальные сети Воронцова. Самым худшим кошмаром была мысль о том, что сволочь куда-нибудь уедет и придется ждать еще год. Но нет, никаких горнолыжных курортов, никакого дайвинга. Дохаживай последние дни, гаденыш.

Внезапно Когану пришли на ум Содом и Гоморра. Он смутно помнил, что наказание там было вроде бы за гомосексуализм… Так это что, теперь всю планету, что ли, под нож? Или как там — под дождь из огня и серы?

Невольно заинтересовавшись, он вбил в поиск названия грешных городов, и тут же выпали тысячи ссылок на библейский текст. Никакого явного упоминания мужеложства в нем не было.

«…в чем было беззаконие Содомы, сестры твоей и дочерей ее: в гордости, пресыщении и праздности, и она руки бедного и нищего не поддерживала. И возгордились они, и делали мерзости…» — Перед внутренним взором Когана встали оба Воронцова, потом лживые адвокаты, на которых он потратил кучу денег, и наконец, бегающие взгляды бывших друзей.

— …В пресыщении, праздности… И возгордились они, и делали мерзости… Прям как про нас, — криво усмехнулся Коган.

Потом взгляд его зацепился за другую ссылку, про археологические раскопки. Речь шла о полностью сгоревших поселениях южнее Мертвого моря, обнаруженных британскими археологами. Гибель этих пяти городков, по предположениям ученых, и послужила основой для библейского предания о Содоме и Гоморре, причем роковую роль сыграло взаимодействие двух факторов: природные месторождения битума в этом регионе и крупный разлом земной коры под ними. Две тектонические плиты, двигаясь в противоположные стороны, вызвали землетрясение, которое спровоцировало выход битумных месторождений из земли через линии разлома. Фонтанирующий битум, предположительно, падал на землю как горящая, пламенеющая масса. Когда же огонь утих, в воздухе было очень много двуокиси серы, поэтому выпали кислотные дожди, губительные для тех, кто чудом уцелел в адском пожаре.

Гигантский нефтеперерабатывающий комбинат, на котором раньше работал Коган, тоже стоял на природном месторождении битумов. Битумосодержащие породы добывали скважинным способом; очистка и переработка производились тут же. Практически все население так или иначе было связано с комбинатом — исполинское сооружение на близлежащем холме царило над городом. Гигантские резервуары с продуктом — десятки тысяч тонн — находились там же.

Провались оно к чертовой матери, это гнусное место, где нет ни закона, ни правды, сумрачно подумал Коган. Хуже Гоморры, ей-богу.

В этот момент глубоко внизу изменили свое обычное движение тектонические плиты.

Он выкинул из головы дурацкий эпизод с хасидами и уладил те немногие дела, что еще требовали его участия — был мелочно щепетилен и не хотел уходить, задолжав хоть копейку. Оставшиеся деньги потратил, оплатив вперед уход за Лидиной могилой.

В последний день — стылый, осенний — проснулся с ясной, пустой головой. Переоделся в чистое, взял длинную спортивную сумку с оружием и бодрым, пружинистым шагом отправился к дому своей жертвы. Воронцов-младший собирался сегодня ко второй паре в институт. Он подождет гада, спрятавшись за строительным хламом, который оставили на детской площадке ремонтники; он проверял, оттуда его никто не увидит. Ни к чему привлекать внимание слишком рано, слоняясь у всех на виду у чужого подъезда — он ничего не хотел пускать на самотек. Он будет ждать столько, сколько нужно — если сволочь не выйдет, как запланировано. Когда-то же выйдет. Он расплатится по справедливости, а потом, наконец, закончит всю эту затянувшуюся историю со своей так называемой жизнью. В загробное существование Коган не верил, на встречу с Лидой не надеялся — просто хотел прекратить все это, ибо смертельно устал. Два выстрела, всего два точных выстрела: первый в голову сволочи, второй в свою — и наступит покой.

Он шел целеустремленно, как пущенная стрела, прорезая собой сонный, серый, неприглядный город. А тектонические плиты глубоко под ним соприкоснулись — иначе, чем обычно. Толчок от этого соприкосновения легкой дрожью пошел все выше, выше, выше… к земной поверхности, на которой стоял скверный город.

Восстановление справедливости — это правильно. Когда зло перевешивает, в мире нарушается порядок вещей. Мироздание, черт возьми, шатается, когда погань, убившая милую, никому не сделавшую зла Лиду, живет и в ус не дует… Он приведет все в порядок, это будет правильный поступок. Все его существо чувствовало правильность того, что произойдет — сомнений не было. Не склонный к метафизике, сегодня он чувствовал себя орудием воздаяния, движимым высшей волей, чем-то большим, нежели он сам. Был ли то голос бога, о котором говорил смешной еврейский старик? Как там… око за око? Вот именно, око за око! Бога никакого нет, а вот око за око — это правильно!

Когда он вышел на последний перед домом гада перекресток и остановился, пропуская поток машин, то вдруг понял, что за звук всю дорогу подсознательно действовал ему на нервы — вой собак. За каким-то чертом выли чуть ли не все псы в округе. Коган терпеть не мог собак, но он не успел додумать эту мысль — улицы прямо перед ним не стало. Собственно, не стало всего квартала — за секунду, да какое там — меньше, чем за секунду! Все просто ухнуло в мгновенно образовавшуюся пропасть, и он стоял на ее краю. А потом ходуном заходила земля вокруг, и он упал, не успев подумать вообще ни о чем. Сознание отстраненно регистрировало сменяющие друг друга картинки: сложившиеся в себя дома, столбы пыли, разлетающиеся куски камня, кирпича, асфальта, вырванные с корнем деревья… Скрежет и вопли, части человеческих тел, поваленные столбы электропередачи… Пожары занялись в нескольких местах одновременно. А земля вздыбилась снова и начала исторгать такие желанные людям битумоносные породы — нате, жрите, не подавитесь… Горящие плевки битума будто сыпались с неба. Невыносимая вонь серы заволокла все вокруг. Столбами поднимался черный дым. Коган лежал, обнимая землю, изо всех сил держась за тот ее кусок, который мог обхватить руками и ногами. Он не мог заставить себя оторвать от нее руку, чтоб хотя бы закрыть шарфом рот и нос. Земля вздрагивала и дышала под ним, как живое существо, разбуженное от сна, потом замерла, притаилась — но он уже никогда не сможет довериться ее неподвижности. Когда ему удалось сесть и осмотреться, местность вокруг не имела ничего общего с той частью города, которую он помнил. Из мелкой крошки завалов торчала то ножка стола, то нога человека, от визга и воя закладывало уши, в кромешном дыму метались окровавленные люди. Какой-то огонь вдруг отделился от завалов и стал приближаться к нему. Коган тупо смотрел на него, и лишь когда огонь остановился в нескольких шагах от него и завалился, он понял, что это охваченный пламенем человек. Толчков больше не было, и Коган наконец смог додумать хотя бы одну мысль — надо бежать отсюда, бежать на открытое место…

…Как вдруг застонало и гулко ахнуло будто бы сверху. Коган поднял глаза на комбинат над городом… Ах ты ж… На все, что еще не успело погибнуть, надвигалась по склону огненная река из лопнувших резервуаров с нефтяным продуктом.

И он просто побежал, не осознавая, что визжит так же, как люди вокруг. Краем сознания выцепил маршрутку с открытыми дверями, скособочившуюся под обломками. Запрыгнул, завел трясущимися руками — ну-ну-ну-ну-ну-ну-ну-ну — заговаривал самого себя, и машину, и судьбу… А может, бога. Может, это была молитва, кто знает? Он так и бормотал это «ну-ну-ну», когда остановился, чтобы подобрать покрытую пеплом женщину с ребенком, потом, кажется, какого-то старика, потом уже не разбирал эти серые силуэты, выпрыгивавшие из дыма под самые колеса. Люди набивались в маршрутку и вопили всеми глотками только одно — давай, давай, дальше, не останавливайся! А он всякий раз останавливался перед очередным силуэтом. Страшный гул сзади нарастал, жар был такой, что казалось, они уже горят — огненная река спешила, набиралась сил, пожирала на своем пути новое топливо, гналась за ними…

Тектонические плиты глубоко внизу приготовились столкнуться сильнее, гораздо сильнее. Так, чтобы схлестнуться уже всерьез, надвинуться материками, вспахать как следует затвердевшую кору планеты, перемешать с магмой, что рвалась наружу, вздыбить новые Гималаи, перезалить новые океаны… Сбросить, наконец, с себя скверну, и начать все сначала.

Коган вел маршрутку почти вслепую, в серном дыму не было видно ни зги. Как его крошечный Ноев ковчежец на колесах ухитрялся находить путь меж завалов? Остановился как вкопанный, чудом успев затормозить у края очередного новообразовавшегося обрыва. Уже хотел сворачивать и ехать вдоль, когда увидел, что за край цепляются чьи-то руки. Под разъяренный вой маршрутки вылез наружу, присел на корточки у края…

Выпученными, белыми от ужаса глазами на черном от сажи лице на него смотрел Воронцов-младший. Коган протянул ему руку. Надсадно кряхтя, вытащил человека, кивнул на маршрутку, набитую до отказа, метнулся за руль и занунунукал снова.

Сейсмическая активность стихла: тектонические плиты угомонились, передумав выпускать наружу яростное нутро планеты. Языки огненной реки в последний раз лизнули землю и остановились, упустив последних живых грешников города. Маршрутка, наконец, уперлась во что-то и встала. Горстка перепачканных в крови и саже людей, причитая и подвывая, не веря в свое счастье, вылезла наружу. Услышав приближающийся гул военных вертолетов, Коган уронил голову на руль. Он так никогда и не узнал ни о спасении человечества, ни о том, какую роль сыграл в этом сам.

Далеко-далеко от холодного российского города закрыл лицо руками и заплакал старик, беспрерывно молившийся уже три дня. Три дня он вел со своим богом тот же отчаянный, безнадежный диалог, что некогда праотец Авраам: то упрашивал, то упрекал, то торговался… И всей душой надеялся на тридцать шестого цадика.

Он думал, что есть праведники — как весеннее солнце, они согревают ближних в своих теплых, ласковых лучах. А есть — неприятные, нелюбезные, неприглядные, никому не нравящиеся люди, что не просили себе страшной доли, но несут ее — то угрюмо, то яростно. На их костлявых плечах держится мир — со всеми его грехами, во всем его несовершенстве.