Потолок был ослепительно белым. Таким белым, что Лера даже зажмурилась. После черной воронки, затянувшей ее в глубь мутной тошнотворной жижи, белый цвет бил по глазам, заставляя натягиваться нервы, кажущиеся странно оголенными. Как провода под током.

Зажмурившись, Лера прислушивалась к себе, пытаясь понять, что чувствует. Ощущения были вполне себе обычными. Не болела и не кружилась голова, не тошнило, и вообще, помимо яркого света, Леру ничего не беспокоило. Интересно, где она? И как в этом «где» оказалась?

Напрягая память, она попыталась прокрутить назад события последнего времени. Белый потолок. Это точно потолок, потому что на нем висит какая-то смешная люстра. Черная дыра, в которую она проваливается, потому что ее ударили по голове. Точно, ее же стукнули чем-то тяжелым прямо на пороге бабулиного подъезда! Бабуля… Лера распахнула глаза и попыталась сесть. Ей нужно было срочно узнать, что с бабулей.

— О, егоза, вскочила! — услышала она чей-то знакомый голос и, скосив взгляд в сторону, откуда шел звук, увидела крупного, приятной наружности мужика с коротко стриженной головой и насмешливыми внимательными глазами. Своего мужа.

— Олег, — она заговорила торопливо, глотая слова. — Как бабуля? С ней все в порядке? Что «Скорая» сказала?

— Да все в порядке, — родной с детства голос раздался с другой стороны постели, и, повернув голову, она увидела бабулю в накинутом поверх элегантного красного свитерка белом халате. — Лера, ну как можно быть такой доверчивой? Зачем ты ко мне помчалась ночью? С чего ты вообще взяла, что со мной что-то случилось?

— Но как же! — Лера даже растерялась. — Мне твоя соседка позвонила, из двенадцатой квартиры, сказала, что тебе плохо, ты упала, они пришли на стук, вызвали «Скорую» и позвонили мне.

— Деточка, как тебе могло прийти в голову, что я отдам ключи от квартиры чужим людям! Как бы мне ни было плохо, тревожную кнопку на телефоне я нажать успею. Ты же знаешь, что я с ним даже в туалет хожу. В моем преклонном возрасте это вовсе не лишняя предосторожность. Ты хотя бы попробовала мне перезвонить.

— Я же думала, что ты без сознания…

— Без сознания была ты, — в голосе бабули смешались насмешка и тревога за внучку. — Это же чудо, что меня почему-то понесло к окну! Предчувствие, не иначе. Я увидела, что ты завернула во двор, увидела, как тебя ударили и как ты упала. Бегаю я не очень быстро, поэтому, пока я сначала вызвала «Скорую», потом позвонила твоему мужу, — она кивнула в сторону Олега, — а потом спустилась к тебе, прошло минут десять. Естественно, злоумышленника уже и след простыл.

— Но зачем твоя соседка мне звонила, если с тобой все было в порядке?

— Нет, все-таки удар по голове не прошел без последствий! — бабуля постучала пальцем по лбу. — Тебе звонила никакая не соседка. Тебя специально выманили из дому, зная, что ты обязательно помчишься меня спасать. И подкараулили, чтобы ударить.

— Но зачем?

— Этого уж я не знаю, — бабуля развела руками. — Олег рассказал, что вокруг нашей семьи вообще происходят какие-то странные вещи. В квартиры влезают, какую-то глупость подбрасывают. Теперь вот по голове тебя стукнули. Наверное, у всего этого есть какая-то причина.

— Наверное, — пробурчала Лера, — только мы ее не знаем.

— Узнаем, — в голосе Олега звучала глубокая убежденность. — Я уже поговорил с Димкой Вороновым, он сказал, что поможет, потому что обращаться в полицию пока вроде и не из-за чего, а вот ждать, пока кого-то из вас по-настоящему пристукнут, глупо.

— А я где? — Лера снова обвела глазами комнату, в которой они находились, и поняла, что это больничная палата. — В больнице?

— Ну да. Правда, врачи говорят, что тебя вроде бы можно забрать домой, но только при условии, что ты будешь соблюдать постельный режим.

— Буду, — пообещала Лера, которая страсть как не любила больницы. — Бабуля, миленькая, договорись, пожалуйста, чтобы меня отпустили! Ты же все можешь!

— Да отпустят, — бабуля засмеялась. — Вот что ты за человек, Лерка? Кинулась меня спасать, а в результате я тебя спасаю. Вот так, Олег, всегда.

Что-то было неправильно. Только Лера своей оглушенной ударом головой никак не могла взять в толк, что именно. Неправильность раздражала, как комар, звенящий над ухом в ночной тиши, но ухватить за кончик мелькнувшую у нее мысль Лера никак не могла.

С помощью Олега поднявшись с кровати и убедившись, что голова не кружится, она дошла до туалета, умылась, переоделась, терпеливо позволила пришедшему в палату врачу провести с ней все хитрые манипуляции, в ходе которых она косила глазами, высовывала язык, дотягивалась указательным пальцем до кончика носа и с закрытыми глазами вставала на цыпочки, а затем, тяжело вздохнув, под строгим взглядом бабули дала медсестре сделать себе укол.

Вердикт врачей гласил, что сотрясения мозга нет.

— Это потому что нечего сотрясать, — проворчала бабуля, но было видно, что на самом деле она за внучку рада.

Попрощавшись с медиками, Лера в сопровождении бабули и Олега вышла на улицу и полной грудью вдохнула свежий майский воздух. Это было ее самое любимое время года, с нежной, чуть раскрывшейся листвой, еще только опушающей деревья легкой, едва заметной вуалью, запахом древесных почек, улицами, умытыми первым весенним дождем, тюльпанами, стыдливо краснеющими под взглядами прохожих, горделивыми нарциссами на городских клумбах, вездесущими мальчишками на спортивных велосипедах и вытаявшими из-под снега беременными женщинами, как-то по-особенному заметными на улицах именно по весне.

— А ты что, с дежурства отпросился? — удивилась Лера, вспомнив, что у Олега была ночная смена.

— Конечно, как Ксения Дмитриевна позвонила, так я и помчался к тебе со всех ног, — ответил он. — Ничего, ребята с пониманием отнеслись. Да и слава богу, что за всю сегодняшнюю ночь единственным ЧП была именно ты, — он улыбнулся.

— Да уж, — бабуля засмеялась, — такое чувство, что он под балконом стоял. Я только трубку положить успела, а он уже тут как тут.

— А мы сейчас домой поедем?

— А ты куда хочешь? На карусели? Или в кино? Тебя вчера по голове стукнули, если ты не помнишь. Так что домой, красавица моя. Сейчас Ксению Дмитриевну завезем и отправим тебя в койку. Идея, кстати, богатая, — он осмотрел Леру с ног до головы и демонстративно облизал губы.

— Грелка во весь рост, — засмеялась с заднего сиденья бабуля. — Ты ее только не тряси сильно, вдруг все-таки мозги слегка сдвинулись. Как бы обострения не было.

— Я аккуратно, — заверил Олег, и Лера вдруг поняла, что именно в происходящем было не так. Бабуля не просто разговаривала с ее мужем, а шутила и улыбалась. Это было настолько непривычно, странно и радостно, что Лера вдруг расплылась в счастливой улыбке — от уха до уха.

— Вон, гляди, как заулыбалась при мысли о койке, — бабуля ткнула Олега в плечо, показывая на разрумянившуюся Леру, и, переглянувшись, все трое счастливо захохотали.

Две недели больничного Леру впервые в жизни обрадовали. Вообще-то свою работу она любила, да и многие годы молкомбинат был ее прибежищем, где она спасалась от жизненных бурь и семейных невзгод. Вот только сейчас в ее семейной жизни царил полный штиль. Дома было хорошо. Гораздо лучше, чем на работе, где продолжал дурить новый начальник — хамло первостатейное.

В общем, болела Лера со вкусом. Тем более что ее ничего особенно не беспокоило. Первые дни было трудно читать из-за легкой расфокусировки зрения, но потом и она прошла, так что утром Лера хорошенечко высыпалась, потому что самостоятельные мальчишки в школу собирались своими силами, затем готовила всякие вкусности на обед и ужин, затем валялась в кровати с книжкой или смотрела фильмы в Интернете. Потом встречала сыновей, кормила их обедом, они вволю болтали о том о сем, радуясь, что мама дома и никуда не спешит. Если Олег был на смене, то вечером она выбиралась к бабуле, которая слегка ворчала, что непоседливая внучка не соблюдает постельный режим, но всегда была ей рада.

Когда же муж был выходной, день вообще превращался в праздник. Они находили, чем не без приятности заняться, пока Антошка и Степка были в школе, а потом вместе смотрели фильмы, до хрипоты споря о сюжете и актерах, или всей семьей выбирались в парк на прогулку, где Олег запускал с пацанами змея.

Сегодня у него тоже был выходной, но почему-то муж разбудил ее сразу после того, как за мальчишками закрылась дверь.

— М-м-м…

— Вставай, соня, у меня сегодня на тебя обширные планы.

— Какие? — Лера лениво потянулась и села в постели, протирая глаза.

— Если ты не уберешь свое обнаженное плечо у меня из-под носа, то планам будет не суждено воплотиться в жизнь, — заявил Олег, и она невольно рассмеялась. Почти постоянное желание мужа и собственное сексуальное буйство были ей в диковинку, и она все еще никак не могла ко всему этому привыкнуть. — Но, вообще-то, я хотел выполнить свое обещание и познакомить тебя со своим дедом.

— Ух ты! — Лера выскочила из кровати и начала собирать волосы в хвост. — Это здорово. Ты же знаешь, у меня пунктик, что ты не знакомишь меня со своими родными.

— Завтрак я приготовил, сейчас быстренько пьем кофе с сырниками и едем. Дед у меня — пташка ранняя и в силу почтенного возраста живет по строгому расписанию. В двенадцать часов у него обед, а потом дневной сон, так что если мы хотим хорошенечко с ним поговорить, то надо поторапливаться. Ты не против, если я захвачу твою плитку? Тот самый изразец, что на шкафу лежит.

— Конечно, не против, — предвкушая интересное знакомство, Лера побежала умываться, и уже минут через сорок Олег усаживал ее в машину.

— Черт, пастилу забыл! — Олег хлопнул себя по лбу. — Дед обожает клюквенную пастилу. Ты сиди, а я сейчас быстро домой сбегаю и вернусь.

Илья Никитич Золотов не скрывал, что рад их визиту.

— Этот шалун, мой внук, прятал от меня такую красавицу! — Он галантно взял Леру под руку и провел от дверей в свой кабинет, где стояли удобные, оббитые кожей кресла, а все свободное пространство от пола до потолка было занято книжными полками.

— Какая у вас прекрасная библиотека! — восхитилась Лера, пробегая пальцами по книжным корешкам. — Моя мама была бы счастлива, если бы смогла работать с таким количеством книг по искусствоведению.

— А ваша мама искусствовед?

— Да, она директор музея-усадьбы Ланских, вы наверняка о нем слышали.

— Конечно, слышал, — старик улыбнулся. — Так значит, милое дитя, вы дочка Татьяны Ивановны, моей лучшей студентки, которую мне довелось знать еще под фамилией Рокотова?

— Да.

— А знаете ли вы, милая леди, что ваша мама готовилась к поступлению в аспирантуру под моим руководством и только ваше появление на свет помешало этим планам воплотиться в жизнь?

— Мама никогда не говорила об этом, — растерянно сказала Лера. — Я как-то спросила у нее, почему она не стала заниматься наукой, а она ответила, что предпочитает практику теории и что ее работа в усадьбе Ланских стоит, по ее разумению, больше, чем докторская диссертация.

— В чем-то она, несомненно, права, — старик пожевал губами. — Но имя в науке она бы сделала точно. По крайней мере, ее дипломная работа была выше всяких похвал. Такой серьезный подход в столь юном возрасте не мог не радовать. Вы знаете, на какой теме специализировалась ваша матушка?

— Знаю, — кивнула Лера. — Она мне в детстве про это рассказывала. Искусство изразца в России. Меня эта тема просто завораживала.

— Да-да, — Илья Никитич одобрительно затряс головой. — Это очень интересно, почище любого детектива.

Войдя в раж, он начал размахивать руками и, обращаясь к внуку и его жене, как к большой аудитории, горячо заговорил о том, что русское изразцовое искусство впервые появилось еще в древнем Киеве, в девятом веке, а затем в старой Рязани и Владимире. Найденные там изделия датируются двенадцатым веком. Татаро-монгольское нашествие прервало производство изразцов, и оно потихоньку начало возрождаться только через два с половиной века, теперь уже в Москве и Пскове.

Во второй половине семнадцатого века производили и терракотовые, и муравленые, и многоцветные керамические плитки. Прославленные мастера работали в Москве, Калуге, Ярославле. Спустя еще одно столетие изразцовое искусство, а вместе с ним производство плиток, распространилось в Петербурге, Тотьме и Великом Устюге. Там применяли схожие оттенки эмали с характерной зеленью, напоминающей цвет свежей травы.

Для того чтобы выложить горизонтальные ряды печной облицовки, мастера изготавливали так называемые изразцовые пояса прямоугольной формы. Однако особенностью российского изразцового искусства и главным его отличием от европейских традиций являлось то, что помимо печной кладки и прочих элементов внутреннего убранства дома в России изразцы использовали снаружи здания, опоясывая яркой эмалью стены соборов, монастырей и колоколен.

Многоцветные плитки с рельефной поверхностью стали изготавливать лишь в пятнадцатом-семнадцатом веках. Как правило, делали их белорусские мастера, привезенные в Россию после взятия в полон. Первым белорусского мастера привез в Калугу богатый купец Никитин, затем началось повсеместное вовлечение мастеров из Беларуси в русское производство изразцов, которое впоследствии расширил патриарх Никон. Белорусские мастера открыли секреты приготовления разноцветных оловянных эмалей: белой, желтой, бирюзовой, зеленой и синей.

— Но в начале восемнадцатого века облицовка изразцами наружных частей зданий была прекращена, так что изразцовые храмы — это настоящий раритет, подлинная древность, которой сегодня осталось совсем мало, — Илья Никитич разгорячился от своего рассказа, мелкие бисеринки пота выступили на его высоком покатом лбу. — Вот именно этой темой, изразцовым искусством семнадцатого-восемнадцатого века, и занималась ваша матушка, Танечка Рокотова. Увидите ее, скажите, что Илья Никитич велел непременно кланяться.

— Передам, — улыбнулась Лера. Золотов-старший ей страшно нравился.

— Дед, — Олег достал из сумки прихваченный из Лериного дома образец. — Посмотри, что я у Леры на шкафу нашел.

— Интересно, — старик водрузил на нос очки, аккуратно, почти что нежно взял у внука из рук плитку и подошел поближе к окну, чтобы лучше падал свет. — Можно поинтересоваться, дорогая моя, откуда это у вас?

— От деда. Мой дед Иван Александрович Рокотов, помните такого?

— Как же, как же, — старик поднял очки на лоб и внимательно посмотрел на Леру. — Таких людей, как ваш дед, сейчас уже не делают. Да и раньше тоже это был штучный товар. Настоящий мужик был, ничего не скажешь.

— Олег сказал, что у вас есть такая же плитка.

— Да, и знаете откуда? От вашего легендарного деда, моя дорогая.

— Как? — Лера даже вскочила.

— Олег, давай ты заваришь нам чаю с черносмородиновым листом, ты знаешь, где он лежит, чтобы мы могли отведать пастилу, которую вы были так добры принести. А я пока расскажу твоей замечательной жене, при каких обстоятельствах я познакомился с ее дедом. Кстати, должен отметить, что с возрастом у тебя улучшился вкус, а я-то, старый дурак, признаться, боялся, что ты безнадежен.

От такого изысканного, чуть странного комплимента у Леры запылали уши. Она мимолетно подумала, что Золотовы, что старший, что младший, — единственные в ее жизни мужчины, которые считают ее красивой, и погрузилась в невероятную историю, которую поведал ей Илья Никитич.

В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, то есть за три года до ее рождения, к искусствоведу Илье Золотову пришел Иван Рокотов, человек к тому моменту уже прославленный и орденоносный. С собой он принес два изразца, которые попросил, нет, не оценить, а охарактеризовать.

По словам Рокотова, он нашел эти плитки в земле на территории своего колхоза и хотел бы понять, с чем имеет дело.

Он наотрез отказался более конкретно говорить о месте находки, а также называть количество имеющихся у него плиток. Золотов понял, что тут кроется какая-то тайна, настаивать не стал, попросил пару дней для проведения экспертизы, а затем во второй раз встретился с Рокотовым, теперь уже не менее взволнованный, чем знаменитый председатель колхоза.

— С вероятностью девяносто девять процентов плитки, которые принес Иван Александрович и которые мы сейчас видим, были изготовлены Степаном Полубесом, — в голосе старого искусствоведа прозвучал триумф, который Лера, впрочем, не смогла оценить по достоинству.

Глядя в ее непонимающее лицо, Илья Никитич всплеснул руками:

— Боже мой, деточка, вы, я вижу, никогда не слышали о таком мастере!

Лера призналась, что так оно и есть.

— Что вы, это была звезда первой величины, изразцовых дел мастер, уникальный художник Степан Иванов по прозвищу Полубес. Он был старшим среди белорусских ценинников, работающих в Москве в шестидесятые-семидесятые годы семнадцатого века. Родился в Мстиславле, потом был взят в плен, привезен в Россию и очень быстро представлен патриарху Никону.

Тот, как мы знаем, ценинников привечал и очень способствовал тому, чтобы изготовленными ими изразцами опоясывались соборы и монастыри. Правда, Никон довольно быстро попал в опалу, но к тому моменту Степан Полубес уже был очень известным мастером, представленным к царскому двору, так что он вполне мог обходиться и без своего благодетеля.

Его работы в Новоиерусалимском и Иосифо-Волоколамском монастырях, а также в церкви Григория Неокесарийского на Полянке доказали, что Степан — просто непревзойденный мастер цвета. Искусствоведы говорят, что встретиться с изразцами Полубеса — это все равно что попутешествовать по радуге, которая, сочетая полутона и сияя красками, соединяет небо с землей.

— Как красиво! — завороженно прошептала Лера.

— Царь даровал ему старшинство над ценинниками, которые жили в гончарной слободе в Москве. К тому моменту Степан уже в полной мере отточил свое уникальное творение, свою визитную карточку, свой собственный неповторимый стиль, который прозвали «павлиньим оком».

— Как прозвали? — потрясенно спросила Лера, не поверившая собственным ушам.

— Павлинье око. Именно так народ окрестил изразцовый пояс, который Степан использовал для украшения монастырей. Считалось, что павлин — символ гордой красы, а плитки, разрисованные Степаном, были так красивы, что дыхание захватывало. Кроме того, соединенные вместе, они из сплетения узоров травы, цветов и листьев создавали что-то похожее на павлиний глаз. Отсюда и название.

Правда, настоящими шедеврами были лишь первые его работы. Из пяти дошедших до нас композиций павлиньего ока наибольшими художественными достоинствами отличался только первый вариант, который он применил на Истре. После ссылки Никона все остальные работы Степана Полубеса были в лучшем случае слабой копией того, что он делал раньше. И уникальность плиток, принесенных вашим дедом, милая леди, как раз в том, что они представляют собой тот самый первый вариант, который имеет наибольшую ценность.

— И вы все это рассказали моему деду?

— Да, рассказал. И спросил, понимает ли он, владельцем какого богатства является, правда, при условии, что помимо этих двух плиток в природе существуют и другие. В общем, он попросил меня никому про это не рассказывать и по моей просьбе оставил одну плитку из двух у меня, чтобы я мог получше ее изучить. Не часто, знаете ли, приходится держать в руках работу Степана Полубеса.

— А что было дальше?

— Ничего, — старый ученый пожал плечами. — Больше я никогда не видел вашего деда.

— И что ты про все это думаешь? — вступил в разговор Олег.

— Думаю, что Иван Александрович волею судьбы стал владельцем уникального клада. На землях его колхоза как раз и располагалась усадьба Ланских. Вполне возможно, что когда-то стоящую там церковь украшал изразцами сам Степан Полубес. После революции храм был разрушен, не исключено, что кто-то спрятал изразцы подальше от злых глаз, понимая, какую художественную ценность они представляют, а Рокотов нашел.

— А почему же он тогда никому про это не сказал? — волнуясь, спросила Лера. — Не отдал клад государству?

— В конце семидесятых годов это было бы сродни безумию, — медленно ответил Илья Никитич. — Тогда разрушали все храмы, которые не успели разрушить до этого, в овощехранилища переводили. Помимо художественной, изразцы представляли и представляют еще и немалую материальную ценность. Я думаю, что сейчас одна такая штучка стоит не меньше пятидесяти пяти тысяч рублей. А в изразцовом поясе, как правило, было не менее ста восьмидесяти плиток. В нынешних ценах это порядка двухсот тысяч долларов.

— Нет! — Олег изумленно оглянулся на Леру, которая закричала в голос. — Нет, мой дед не мог! Он никогда, слышите вы, никогда не был рвачом! Если он нашел эти плитки, то не мог их спрятать до лучших времен, чтобы потом выгодно продать.

— Конечно, никто этого и не утверждает, — Илья Никитич ласково погладил Леру по голове. — Просто если бы он предал огласке факт своей находки, то плитки у него обязательно бы изъяли, и где гарантия, что они не попали бы в жадные руки.

Я думаю, ваш дед принял решение перепрятать клад, чтобы попытаться восстановить церковь. Потом, когда началась перестройка, он занялся восстановлением усадьбы Ланских и церкви, которая там находится, чтобы получить возможность вернуть изразцовый пояс на место. Тронуть восстановленную усадьбу, которая стала федеральным памятником исторического наследия, уже никто бы не посмел.

— Тогда почему он этого не сделал? — это уже спросил Олег.

— Потому что не успел, — горько ответила за старого искусствоведа Лера. — Он умер скоропостижно. У него никогда ничего не болело. Его не стало всего за полчаса, помнишь, я тебе говорила, что он умер как праведник. И он просто не успел рассказать, что прячет изразцы для храма и где именно.

— Теперь, по крайней мере, понятно, что именно у нас ищут, — задумчиво сказал Олег, — и почему подбрасывают павлиньи перья. Это абсолютно точно связано с «павлиньим оком». И загадка про кроликов… Дед перед смертью пытался передать свою тайну твоей бабушке. Вот только сделать это так, чтобы она поняла, о чем он говорит, уже не смог. Слова про кроликов — это шифр. Понять бы еще, что именно он означает.

— А у вас что-то ищут? — с любопытством спросил Золотов-старший.

— Да, — Лера тяжело вздохнула. — Такие события вокруг происходят, что мы уже все запутались.

— Тогда вам будет небезыинтересно узнать, что месяца два назад я держал в руках точно такую же табличку с «павлиньим оком». Третью. Ее принес и попросил оценить некий мужчина, представившийся наследником Ланских.

Тайна павлиньего ока с каждым днем занимала Леру все сильнее. Теперь, когда она знала, почему ее дед так рьяно взялся за восстановление усадьбы Ланских и что именно хотел там сделать, она считала своим долгом найти спрятанные изразцы Степана Полубеса, чтобы вернуть на законное место.

По здравом размышлении выходило, что клад может быть только в усадьбе. Почти двести керамических плиток занимали немало места, а значит, в городской квартире спрятать их было весьма затруднительно.

Конечно, неизвестный злоумышленник, тот самый, который подбрасывал кроликов и павлиньи перья, разгромил бабулину квартиру и мамин домик, а также зачем-то ударил по голове ее, Леру, явно считал иначе, но Лера склонялась к мысли, что искать надо все-таки в усадьбе.

Это ее постоянно тревожило. В конце концов, у нее был Олег, способный встать на защиту любимой женщины, если ей будет угрожать опасность, а мама в своем коттеджном поселке жила совершенно уединенно, да и в самой усадьбе работали в основном субтильные женщины, явно неспособные дать отпор врагу. Впрочем, вспомнив крепкую Марину с ее выдающимися ягодицами, Лера невольно усмехнулась. Субтильными в музейном объединении были явно не все.

Кроме того, май неспешно клонился к концу, и Лере предстояло на все лето отправить в усадьбу сыновей. Так она делала каждый год. На свежем воздухе и речном просторе мальчишки отлично закаливались на весь предстоящий год. Яблочные сады дарили море витаминов, так же как и растущие у мамы в палисаднике кусты смородины, крыжовника и нехитрые лук-морковь.

Несмотря на всю свою занятость и деловитость, а также на возрастающий летом поток туристов, бабушкой Татьяна Ивановна была ответственной и любящей, постоянно баловала мальчишек вкусненьким, разрешала гулять до полуночи с соседскими мальчишками, при этом не позволяя забывать про список заданной на лето литературы.

С одной стороны, мальчишки были зоркими и внимательными, так что вполне могли пригодиться в поисках сокровища. С другой — им могла грозить опасность со стороны неизвестного потомка Ланских, явно задумавшего недоброе.

Кстати, этот парень продолжал проявлять выдумку и упорство. В тот день, когда Лера с Олегом вернулись от Ильи Никитича Золотова, на ручке двери обнаружился пакет, внутри которого лежали невиданной красоты восемь павлиньих перьев.

— Да что ты будешь делать! — Лера в отчаянии посмотрела на мужа. — Как ты думаешь, что он от нас хочет? Ну, не знаем мы, где клад. Почему он считает, что если нам подбрасывать павлиньи перья, то мы догадаемся?

— Еще месяц назад ты не знала о том, что клад вообще существует, — ответил Олег. — Теперь знаешь, что он есть, что в нем и почему твой дед это спрятал. Уже немало. Думаю, рано или поздно паззлы в твоей голове сложатся, и ты сможешь увидеть всю картинку целиком, а значит, сможешь найти изразцы.

— Олег, если так случится, то я выполню волю деда и реставрирую церковь, — твердо сказала Лера. — Я понимаю, что двести тысяч долларов, если твой дед не ошибается, очень бы нам пригодились, но я не буду ничего продавать.

— Мой дед никогда не ошибается, тем более в таких вопросах, — Олег пожал ее локоть и легонько поцеловал в висок. — Я даже не сомневаюсь, что тебе в голову не придет ничего продавать. Ты что?

— Я теперь боюсь, что тот, кто ищет клад, этот самый наследник Ланских, найдет его раньше нас. Уж он-то точно не допустит, чтобы такие деньжищи просвистели мимо. Мы должны его опередить, хотя я ума не приложу, как именно и что мы должны для этого сделать. И знаешь, что самое противное? Он в курсе, кто мы, он знает, где мы живем и что делаем. Мы для него как на ладони. Такое чувство, что он находится совсем рядом и смеется над нами, над нашей неловкостью, растерянностью. А мы не знаем, кто он. Это ужасно — чувствовать себя беззащитной перед неведомым врагом!

— У тебя слишком богатое воображение, родная. — Олег независимо пожал плечами. — Какая тебе разница, кто этот человек? И почему ты считаешь, что он где-то рядом? Помнишь арабскую пословицу «Делай, что должно, и будь, что будет»? Мы должны найти клад, не обращая внимания на то, что его ищет кто-то еще.

— Ладно, — Лера вздохнула. — В выходные повезем Степку с Антошкой к маме, заодно вместе подумаем, где на территории усадьбы дед мог зарыть ящик с изразцами. Думаю, что подходящих мест не так уж много, особенно учитывая, что это было почти тридцать лет назад. Тогда в усадьбе было гораздо меньше построек, так что, думаю, мама сможет нам помочь. Она знает усадьбу как свои пять пальцев.

— Кстати, об усадьбе. — Олег заходил по кухне, меряя ее своими большими шагами, что у него было признаком сильного душевного волнения. — Как ты думаешь, Татьяна Ивановна не будет против, если вместе с мальчишками к ней приедет моя дочь Алена?

— Что-о? — у Леры от изумления даже рот приоткрылся. — Ты хочешь отправить дочку в усадьбу? На все лето?

— Нет, конечно, думаю, она три месяца в сельской глуши может провести только под наркозом, — Олег немного сконфуженно засмеялся. — Думаю, что июня будет вполне достаточно. Потом они с матерью съездят куда-нибудь на море. Чего сидеть в городе, где куча соблазнов, если можно провести время на природе? Шестнадцать лет — опасный возраст. Наркотики, друзья непонятные. А так, может быть, приобщится к прекрасному и Татьяне Ивановне в музее поможет. Наверняка лето — сезон отпусков.

— Да я-то не против, — сказала Лера, — и думаю, что мама тоже. Ее большой души хватит на целый полк детей. Вот только сама-то девочка согласится туда поехать? Ей же это, наверное, совсем неинтересно.

— Согласится, — уверенно сказал Олег. — В конце концов, свежие впечатления еще никому не вредили. У нее сейчас непростой период взаимоотношений с матерью, поэтому она только рада будет сбежать из дому. Поверь мне, я знаю, что говорю. Я же от жены ушел, а не от дочери, так что полностью в курсе того, что происходит в ее жизни.

— Тогда решено, — кивнула Лера. — Я сейчас предупрежу маму, а ты проследи, чтобы Алена взяла с собой правильную одежду. Не открытые сарафаны и модельные лодочки, а шорты, джинсы и кроссовки. И мазь от комаров.

Набрав мамин мобильный номер, Лера с некоторым недоумением вслушивалась в звучащие длинные гудки. Мама не брала трубку, и это было неправильно. Обычно она отвечала сразу или скидывала короткое сообщение, что занята и перезвонит позже. Гудки ввинчивались в ухо, и Лера уже собиралась отключиться, когда Татьяна Ивановна все-таки ответила. Голос был каким-то глухим и снова растерянным.

— Доченька, я не могу сейчас говорить, — сказала она. — Я разговариваю с полицией. У нас убили человека.

В усадьбе шумели молодой листвой березы. Ах, как любила Татьяна Ивановна конец мая с его нежными напевами травы и луговых цветов! В воздухе еще не чувствовался летний зной, не висела пыль, поднятая колесами автомобилей на проселочной дороге, ведущей к реке. Природа, как невеста перед свадьбой, была взволнована, невинна и прекрасна в бело-лиловом платье из сирени и кружевной белоснежной черемуховой фате. И в эти дни, напоенные предвкушением лета, Татьяне Ивановне дышалось легче всего.

Отперев тяжелый амбарный замок на входе в барский дом, а затем изогнутым тонким ключиком поколдовав в замке внутреннем, она подошла к пульту охраны и выключила сигнализацию. Неполадки давно были исправлены, и сигнализация исправно работала, не будя по ночам ошибочным сигналом тревоги.

Татьяна Ивановна открыла тяжелые ставни и запустила в прихожую барского дома первые утренние лучики солнечного света. Экскурсий на сегодня не планировалось, то есть дом сможет отдохнуть в тишине. Сама Татьяна Ивановна отдохнуть и не надеялась. В ее планах на день значились несколько совещаний по включению усадьбы Ланских в новые туристические программы, по новым видам выпечки, фестивалю цветов, который она придумала провести в усадьбе в конце июня, а также по бухгалтерской отчетности, которую почему-то срочно запросил областной департамент культуры. Проверок Татьяна Ивановна не боялась, но и не любила.

По дороге в свой кабинет она прислушалась к голосу старого дома. Она всегда слышала его, когда они с домом оставались наедине. Сегодня голос звучал тревожно, словно предупреждая о какой-то неведомой опасности.

— Старый ворчун, — с нежностью подумала Татьяна Ивановна о доме. Последние годы он заменял ей семью — погибшего мужа, умершего отца, выросшую и отдалившуюся дочь. Дом дарил счастье и покой, надежды на будущее и успокоение в старости. Он был ее ребенком, другом, соратником, партнером. Дому она поверяла свои тайные страхи и редкие слезы.

Пройдя в гостиную дома Ланских, она и здесь открыла старинные ставни, закрепив их на стене тяжелыми металлическими крюками. Скользнул по стене шаловливый солнечный луч, успевший первым ворваться в затемненную прохладу гостиной, пробежался по стене, соскочил на пол, метнулся по половицам к статной беленой почке и замер испуганно у ног скрючившегося в углу комнаты мужчины.

Татьяна Ивановна невольно проследила за лучиком взглядом и тоже увидела мужчину, неподвижно лежащего у печи.

— Эй, вам плохо? — громко спросила она, чтобы отогнать подступивший к горлу кислый страх. — Эй, ответьте. Вы кто? Вы живы или нет?

Лежащий не отзывался, и Татьяна Ивановна в отчаянии завертела головой, пытаясь сообразить, кого ей позвать на помощь, и понимая, что ранним утром в доме, кроме нее, никого нет.

Преодолев страх, она подошла поближе, присела на корточки и коснулась плеча мужчины. От этого легкого прикосновения тело вдруг пришло в движение, заставив ее отскочить на безопасное расстояние, и перевернулось на спину. Рука, описав в воздухе дугу, упала на пол с неживым деревянным стуком.

Татьяна Ивановна снова подошла поближе и с замиранием сердца поняла, что перед ней лежит принятый недавно на работу шорник Валька Резвухин. Он был мертв — для того, чтобы это понять, не требовалось медицинского образования. Татьяна Ивановна понятия не имела, как он очутился в запертом изнутри помещении, поставленном на сигнализацию. Ее взгляд скользнул немного выше закрытых Валькиных глаз и запрокинутой головы и уперся в красную лужу уже начавшей сворачиваться крови, которая натекла из страшной прямоугольной дыры в виске.

В старом усадебном доме, где много веков обитали, сменяя друг друга, поколения дворян Ланских, доме, пережившем революцию, коллективизацию, разруху и восстановление, лежал криминальный труп. В доме было совершено убийство.

Сделав это неприятное для себя открытие, Татьяна Ивановна приложила руку ко рту. За ее спиной послышались легкие шаги. Так ходила ее заместительница Марина.

«Если она сейчас войдет, то у меня будет два трупа вместо одного», — мрачно подумала Татьяна Ивановна и поспешила к двери, чтобы предупредить Марину, которая была особой легкоранимой, тонко чувствующей и впечатлительной.

— Звони в полицию, — решительно сказала она, загораживая Марине вид от двери. — У нас Валю Резвухина убили.

— Как? — Марина ошарашенно посмотрела на начальницу, как та давеча, приложила руку ко рту, закатила глаза и рухнула на пол в глубоком обмороке.

Тяжело вздохнув, Татьяна Ивановна достала мобильный телефон и вызвала сначала «Скорую», а потом полицию. Было абсолютно ясно, что в ближайшее время она будет заниматься чем угодно, кроме своих сегодняшних планов. И на чью-то помощь можно было не рассчитывать.

Старый дом быстро наполнился людьми в форме. В углу бурно рыдала пришедшая в себя Марина, вокруг которой суетилась местная фельдшерица. В дверях стоял сторож, дворник и просто мастер на все руки Михеич, мрачно наблюдавший за тем, что происходит вокруг. Михеич работал в усадьбе много лет, застал еще Татьяниного отца, относился и к Рокотову, и к его дочери с огромным пиететом и был убежден, что Татьяна нуждается в его защите и покровительстве.

Татьяна Ивановна постаралась как можно более связно рассказать сотрудникам полиции про Вальку Резвухина. На работу он устроился недавно, еще и трех месяцев не прошло. Шорником оказался неплохим, в руках у него все горело, и старый Михеич, если ему нужна была чья-нибудь помощь, обращаться старался именно к Вальке, который помимо умелых рук обладал еще и безотказным характером.

— А где он жил? — Следователь старался не смотреть на сидящую перед ним пожилую уже, но все-таки фифу. Этих культурных он не любил, от них всегда можно было ждать каких-нибудь особенных неприятностей. Все здесь, в этой проклятой усадьбе, было ему чуждым и непонятным. Музей, мать его… Кому он нужен, этот музей?

— В поселке комнату снимал, — Татьяна Ивановна была в курсе жизни своих сотрудников. — В моем поселке недалеко от меня живет бабулька Мария Васильевна. Она одинокая, вот ему комнату и сдала. А так он из города приехал.

— А вам не показалось странным, что молодой парень двадцати пяти лет приезжает в вашу глухомань, чтобы устроиться тут на работу?

— Во-первых, у нас не глухомань, а достаточно оживленное место, и от города недалеко, — холодно отозвалась Татьяна Ивановна, которая не терпела, когда к усадьбе относились без должного почтения. — Во-вторых, в городе сейчас с работой плоховато, а у нас зарплата маленькая, но стабильная. Воздух свежий, опять же. Кроме того, Валентин говорил, что у него с родителями сложные отношения, хочет отдельно пожить. А в городе снимать жилье ему было не по карману.

— То есть у Резвухина были неприязненные отношения с родственниками? — уточнил следователь.

— Наговаривать не буду, все, что я знала, я вам уже сказала.

— А здесь, в усадьбе или в деревне, он не завел каких-нибудь внеслужебных отношений? — следователь мазнул взглядом по Марине, которая еще больше побледнела и вжалась в стул.

— Нет, у него со всеми были ровные рабочие отношения, — пожала плечами Татьяна Ивановна, от которой не укрылся брошенный в сторону ее заместительницы взгляд. — Романов он ни с кем не заводил, если вы об этом. Вы поймите, он парень был совсем простой, без образования. С утра до вечера мастерил что-то, иногда приходил в барский дом, но только чтобы мне новые изделия показать. По вечерам уходил домой. Я даже ни разу его на улице не видела. Замкнутый работящий парень.

— Но вот он ваш работящий, — следователь кивнул в сторону накрытого простыней тела. — Кому-то же понадобилось его убить. Да еще именно в усадьбе. Что он тут ночью делал-то?

— Вот это самый главный вопрос, — призналась Татьяна Ивановна. — Двери были заперты снаружи. Ставни изнутри. Помещение мы сдаем на сигнализацию, и ночью она не срабатывала.

— Кто вчера включал сигнализацию?

— Я, — подала голос Марина и бурно задышала в своем углу. — Я прошла по всем комнатам, ставни закрыла, свет погасила, потом пульт включила и двери заперла. В доме никого не было.

— А когда вы утром пришли, то сигнализацию сняли, все открыли и его нашли? — уточнил следователь, обращаясь к Татьяне Ивановне.

— Да. Получается, что он ночью проник в запертый дом, да так, что сигнализация не сработала.

— Может, он в подвале сидел?

— Подвал у нас, конечно, есть, но он заперт, — Татьяна Ивановна снова пожала плечами. — Там ничего не хранится, он пустой, поэтому мы как ремонт закончили, так его и заперли. Можете посмотреть.

— Ладно, мы все посмотрим, — то ли пообещал, то ли предостерег следователь. — А это первый случай, когда ночью в музей кто-нибудь влезал?

— Первый, — ответила Татьяна Ивановна, бросив быстрый взгляд на Марину. Ей вовсе не хотелось признаваться, что недавно они оставили здание без сигнализации, чем кто-то не преминул воспользоваться. И в этом крылась ее вторая ошибка.

Дмитрий Воронов Лере понравился. Бывший коллега Олега, а ныне полицейский был высок, строен и достаточно хорош собой. Больше всего Леру поразило выражение его глаз — безмятежных, как лесные озера. Было видно, что этот немногословный, основательный человек живет в полном ладу с собой.

Точный и четкий рассказ Олега он выслушал внимательно, не перебивая. Затем задал несколько уточняющих вопросов Лере и расслабленно откинулся на спинку стула.

— Итак, подведем итог. Ваш, Лера, дед нашел где-то клад. Вы предполагаете, что это был снятый с церкви в усадьбе Ланских изразцовый пояс, изготовленный прославленным мастером-ценинником Степаном Полубесом. Так?

— Да, — согласно кивнула Лера. — Если можно, давай перейдем на «ты».

— Давай, — Воронов кивнул, — согласен, так гораздо проще. Твой дед про свою находку говорить никому не стал, потому что боялся, что ценные плитки не удастся сохранить для потомков. Клад он перепрятал, а после перестройки начал восстанавливать усадьбу, выбив ей статус памятника федерального значения, поставил директором твою маму, то есть свою дочь, вот только сообщить, где клад, из-за скоропостижной смерти не успел. И теперь этот клад кто-то ищет.

— Да, все правильно, — Лера снова кивнула. — Этот кто-то подбрасывает нам кроликов и павлиньи перья. А еще ударил меня по голове. А в самой усадьбе человека убили.

— Это может быть не связано с кладом, — Дмитрий, казалось, размышлял вслух. — Но павлиньи перья, скорее всего, как-то связаны с «павлиньим оком». А кролики… Ну-ка еще раз повтори дословно, что сказал твой дед перед смертью.

Лера послушно повторила то, что узнала от бабушки.

— Интересно, — Дмитрий слегка задумался. — Крутится что-то в голове, не могу сформулировать… А можете вы мне точно перечислить, что именно вам подкинули и в какой последовательности?

— Конечно. Такое не забудешь. Сначала к бабуле влезли в квартиру, пока ее не было дома, и подбросили перо павлина. Потом я, вернувшись домой, нашла на коврике у двери тушку кролика. Потом мальчишки достали из почтового ящика два павлиньих пера. Потом к маме влезли в дом и оставили на столе три кроличьих ноги. Потом бабуле прислали посылку с пятью пачками кроличьего корма, а потом я нашла на ручке двери пакет с восемью павлиньими перьями.

— Черт… — Дмитрий в волнении заходил по комнате. — Один, один, два, три, пять, восемь… Ну, конечно же… — Он хлопнул себя по лбу и весело засмеялся. — Все-таки не зря мама в детстве отдала меня в математический класс. Это же последовательность Фибоначчи.

— Чего? — Олег оторопело смотрел на друга.

— Вот и того. Вам подбрасывают предметы в строго определенном количестве. И это количество четко укладывается в последовательность Фибоначчи.

— Точно, — Олег даже подскочил от нетерпения. — Лерка, помнишь, ты мне рассказывала про раковины, которые тебе дарил дед?

— Ну…

— Перечисли быстренько, на какие именно дни рождения ты их получала. Ведь не каждый год.

— Первая была, когда я родилась, — послушно начала Лера, загибая пальцы.

— Это ноль, — перебил ее Олег. Она с недоумением посмотрела на него.

— Потом на месяц жизни, потом на год.

— Один, один.

— Потом на два года, на три, на пять, на восемь, на тринадцать, — Лера говорила, и глаза у нее открывались все шире. — Потом на двадцать один, и в этом году бабушка на тридцатичетырехлетие передала.

— Чуешь, Димка? — Олег даже приплясывал на месте от охватившего его азарта. — Он дарил ей раковины в соответствии с тем же числом Фибоначчи. Как же я сразу-то не догадался! Мелькнуло в голове что-то, как у тебя сейчас, а ухватить не смог.

— А что это значит-то? — не вытерпев, спросила Лера.

— Да то и значит. Дед зашифровал место, где спрятал клад, а ключом к шифру служит последовательность Фибоначчи. Он годами дарил тебе раковины, пытаясь таким образом сохранить шифр. И, как видишь, мы все-таки смогли его разгадать.

— И что нам это дает? Мы же по-прежнему понятия не имеем, где находится клад.

— Но обязательно узнаем. Смотри, сколько появилось новой информации, о которой ты три месяца назад еще даже не думала!

— Я три месяца назад не думала, что замуж снова выйду, — поддела мужа Лера. — Так что ты абсолютно прав: после твоего появления в моей жизни стали происходить абсолютно невообразимые вещи. Подумать только, мой родной муж в курсе, кто такой Фибоначчи и какую последовательность чисел он придумал! Скажи уж сразу, чего еще я про тебя не знаю?

— Чтобы ты ценила не только своего мужа, но и меня, я вам сейчас еще скажу, что означали слова твоего деда про кроликов, — заявил Воронов, и они тут же перестали пикироваться и уставились на него. — Изначально свою знаменитую последовательность Фибоначчи сформулировал в виде загадки. И это была загадка про кроликов.

Она звучит так: «Кто-то поместил пару кроликов в некоем замкнутом пространстве, чтобы узнать, сколько пар кроликов родится в течение года, если природа кроликов такова, что каждый месяц пара кроликов производит на свет другую пару, а способность к производству потомства у них появляется по достижении двухмесячного возраста».

— В итоге получалась именно такая последовательность, — Дмитрий взял листок бумаги и ручку и быстро написал: 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89, 144, — где через запятую показано количество пар кроликов в каждый из двенадцати месяцев. Эту последовательность можно продолжать бесконечно долго. Ее суть в том, что каждое следующее число является суммой двух предыдущих.

— Дед перед смертью попытался передать это бабушке, — медленно сказала Лера. — И мы спустя тринадцать лет все-таки смогли расшифровать его послание.

— Кстати, в том, что он дарил тебе именно раковины, тоже скрыт глубокий смысл, — улыбнулся Дмитрий. — Олежа, просекаешь?

— Ну конечно! — Олег снова радостно засмеялся. — Спираль Фибоначчи… Ученый говорил, что открытая им последовательность чисел математически описывает все природные процессы. В частности, раковина моллюсков представляет собой спираль, в которой диаметры завитков представляют собой последовательность Фибоначчи.

— А это значит…

— А это значит, что где-то в усадьбе находится какая-то спираль, в самом центре которой и спрятан клад. Помните фразу, что все находится у первого кролика?

— Я сейчас с ума сойду, — жалобно сказала Лера. — Во-первых, я, оказывается, последний лох, который ничего не смыслит в математике. А во-вторых, я в усадьбе все знаю, я там с закрытыми глазами могу пройти хоть днем, хоть ночью, нету там никакой спирали!

— Ни в земле, ни на какой-нибудь клумбе, ни в доме на стене? — уточнил Олег.

— Да нигде. Ни разу в жизни я там ничего хотя бы отдаленно похожего не видела.

— И все-таки она где-то есть, — задумчиво проговорил Олег. — И кто-то ищет ее так сильно и настойчиво, что убил человека.

— Но почему? — Лера уже чуть не плакала.

— Видимо, злоумышленник забрался в дом, чтобы что-то проверить, а этот ваш шорник ему помешал.

— Олег, у нас дети там, — взволнованно проговорила Лера. — А вдруг они тоже сунут куда-нибудь свой любопытный нос и тоже помешают этому самому злоумышленнику?

— Зная твоих детей, да и свою дочу тоже, — Олег вдруг рассмеялся, — я бы поставил на то, что они первыми найдут клад, оставив преступника с носом.

— Не вздумай им сказать про то, что клад есть! — всполошилась Лера. — Мальчишки точно начнут землю рыть по всей усадьбе. И вообще, пообещай мне, что мы на выходные туда съездим. Что-то со всеми этими тайнами у меня сердце не на месте.

— Обязательно съездим, — Олег обнял жену за плечи. — Вкусненького привезем. С мамой твоей поговорим. Может, все вместе что-нибудь и придумаем. Дим, может, и ты с нами? Там красиво.

— А что, богатая мысль, — согласился Воронов. — Я с собой жену возьму, Лельку. Пусть подышит свежим воздухом, да и на усадьбу посмотрит. Мы там никогда не были.

— Здорово! — обрадовалась Лера. — Сейчас же маме позвоню, предупрежу.

Однако она не успела набрать номер, мама позвонила сама.

— Лерочка, — почти простонала она в трубку, — я не понимаю, что творится в усадьбе! Представляешь, я сегодня прихожу на работу, с ужасом открываю дверь, потому что теперь каждый день жду очередного сюрприза в наглухо запертом доме, и что ты думаешь? Вот он, сюрприз! У меня на столе.

— Опять кого-то убили? — с ужасом спросила Лера.

— Типун тебе на язык! Нет. Подбросили клетку с кроликами. Живыми. Огромная такая клетка. А в ней куча кроликов. Возятся, пищат. Это ужас!

— Мамочка, а ты можешь их пересчитать? — затаив дыхание, спросила Лера.

— Зачем?

— Ну пожалуйста, я тебе потом объясню.

— Да ради бога, сейчас.

— Маме подбросили клетку с кроликами, — сказала Лера Олегу и Дмитрию. — И мне кажется, я знаю, сколько их насчитает сейчас мама.

— Тринадцать, — хором ответили мужчины. И мамин голос отдаленным эхом повторил в трубке — тринадцать.

Тихим июньским вечером дружная и очень умиротворенная компания неспешно пила чай на веранде просторного дома Татьяны Ивановны. Кипел начищенный до блеска медный самовар, пахло умело приготовленными шашлыками, текла тихая беседа, которую могут вести между собой хорошо образованные люди, собравшиеся безветренным летним вечером за чашкой ароматного чая.

Лера поймала себя на мысли, что ей очень хорошо сидеть вот так, под черносмородиновым кустом, на деревянной лавке, между Олегом и новой знакомой, женой Димы Воронова, которую велено было называть Лелей. С гиканьем бегали мальчишки, играя со своим новым другом Максимом, сыном Лели, и их собакой — огромным добродушным лабрадором по кличке Цезарь.

Улыбалась необычайно оживленная мама, гордая тем, что гостям пришлись по вкусу пироги, испеченные в усадьбе. В кресле-качалке с удобством расположилась бабуля, которую тоже взяли с собой на природу. У нее был свой внимательный слушатель, которым, как ни странно, оказалась дочка Олега Алена. Шестнадцатилетняя девчушка с огромным интересом слушала бабулины рассказы про войну и санитарный поезд.

Кстати, надо признать, что страхи Леры по поводу Алены были беспочвенны. Девица оказалась вовсе не заносчивой и надменной, как померещилось Лере во время их первой встречи. Не дичилась, не смотрела на «разлучницу» Леру исподлобья, не пыталась перетащить на себя внимание отца, не ругалась с мальчишками, с которыми отец теперь жил одной семьей и которым уделял достаточно много внимания. Конечно, Лере на шею с объятиями и поцелуями она не кидалась и в вечной любви не клялась, но в общем и целом вела себя абсолютно адекватно ситуации и компании.

Большая компания была для Леры внове. Игорь никогда не приветствовал многолюдных сборищ, предпочитая проводить время в мужском коллективе, куда жены не допускались. Лера сидела с детьми и помимо коллег по работе много лет общалась лишь с мамой, бабулей, подругой Златой и еще одной подружкой, которая жила одна и часто требовала Лериного внимания. На всех остальных не хватало ни сил, ни времени. И вот теперь она с удовольствием разглядывала мамин уютный дворик, в котором разговаривали, пили чай, ходили туда-сюда шестеро взрослых, четверо детей и собака. Было хорошо.

Воздух был напоен безмятежностью. Лера долго пыталась подобрать слово, которое описывало бы ее состояние, и наконец нашла. Безмятежность. Несмотря на все окружающие ее загадки, удар по голове и найденный в усадьбе труп, в этот июньский вечер ей верилось, что все обязательно будет хорошо. Хотя бы потому, что они все вместе.

— Здравствуйте.

У калитки стоял маленький тщедушный мужичонка в болоньевой курточке. Стащенную с головы кепку он судорожно мял в руках. Вид у него был испуганный и одновременно независимый. На вид мужичку можно было дать лет шестьдесят.

— Добрый вечер, — повторил он, слегка потоптавшись у калитки, шагнул в сторону сидящей за столом компании и тут же был сбит с ног подбежавшей собакой.

— Цезарь, фу, иди ко мне, — крикнул Дмитрий, и собака, сконфуженно оглянувшись на пытавшегося встать человека, послушно вернулась к хозяину и села у его ног.

— Вы простите, пожалуйста. — Олег помог мужичонке встать и под руку подвел его к столу.

— Да это вы меня простите. Я ж без спросу. А собачка территорию охраняет. Хорошая собачка, правильная.

— А вы вообще к нам?

— Мне бы Татьяну Ивановну, — мужик снова начал переступать с ноги на ногу, пытаясь скрыть неловкость.

— Татьяна Ивановна — это я.

— Вы простите, что я без спросу… Но мне с вами поговорить очень надо. Если вам сейчас неудобно, то я могу завтра прийти. Хотя сегодня мне бы сподручнее, я бы тогда вечером последним автобусом в город уехал. Марья Васильна, конечно, предложила переночевать, но мне так тяжело у ней в доме… — И, видя, что Татьяна Ивановна смотрит на него непонимающими глазами, представился: — Резвухин моя фамилия.

— Ой, вы Валин отец, — догадалась Татьяна Ивановна, — вы проходите, пожалуйста, к столу, присаживайтесь. Конечно, я с вами поговорю. Вы, наверное, про Валю хотите спросить, только я ведь не знаю почти ничего. Работал он хорошо. Очень хорошо, а больше мне и сказать-то нечего.

— Валька действительно у меня работящий был, — Резвухин сглотнул, тощий кадык дернулся по худой, плохо выбритой шее. — Он у нас младшенький. Старшая-то девка, материна отрада. А он — последыш, уж я его научил, чему смог. Сам-то всю жизнь руками работал, на земле, да потом на заводе. И он такой. К любому труду привычный.

— Валя говорил, что с вами поссорился, поэтому и к нам приехал, — осторожно сказала Татьяна Ивановна.

— Можно сказать и так. Только он не поссорился, а потом уехал, а сначала решил уехать, и из-за этого мы поссорились, — не совсем понятно пояснил Резвухин. И, видя ее непонимание, продолжил: — Я был против, чтобы он сюда приезжал, как чувствовал, что бедой все кончится. Не дело это — прошлое ворошить. Как уж я себя ругал, когда все случилось! Зачем я вообще ему все рассказал! Не знал бы он ничего, так и жив бы был до сих пор.

— Я ничего не понимаю, — Татьяна Ивановна жалобно обвела глазами внимательно слушающих гостей. — Вас как зовут?

— Григорий Палыч.

— Так, Григорий Павлович, давайте я вам сейчас чаю налью, вот отсюда, из самовара, и вы нам все подробно и обстоятельно расскажете. Вы не стесняйтесь, у нас тут все свои. Это моя мама, моя дочка с мужем, их дети и друзья нашей семьи. Вас тут никто не обидит, даже Цезарь. — Услышав свою кличку, собака радостно завиляла хвостом, а немного успокоившийся Резвухин присел боком на лавку и, грея свои большие рабочие руки о чашку с чаем, начал неспешный рассказ.

В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году он вернулся из армии и поступил в колхоз «Родина» трактористом. Было ему всего двадцать лет. Силищи и молодецкой удали в нем было немерено, и довольно быстро он выбился в передовики, выдавая в день две, а иногда и три нормы.

Однажды Гришка получил задание распахать новую землю у реки. По замыслу председателя колхоза, легендарного орденоносца Ивана Рокотова, на месте ивняка можно было посадить кормовую картошку, а осенью пустить ее на корм скоту.

Пахать было трудно из-за корней кустов, но Гришке даже нравилось это трудное задание. Он представлял, как на очередном собрании его снова будут хвалить за успехи в труде, может, и сам Рокотов слово доброе скажет.

Плуг в очередной раз уперся во что-то твердое и со скрежетом замер. Гришка соскочил с трактора и подбежал посмотреть, что случилось. Неожиданная поломка в его планы не входила. Закончить пахать он намеревался до вечера, чтобы назавтра опять оказаться в передовиках. Присев на корточки, он обнаружил, что плуг одним концом зацепился за огромный кованый сундук, углом торчащий из земли.

Упав на колени, Гришка раскопал землю вокруг сундука, кряхтя от натуги, вытащил его из земли и, отбив топором, который нашелся внутри трактора, большой замок, откинул крышку.

Никакого клада, как он успел вообразить себе, пока копал, в сундуке не оказалось. Только лежали в ряд керамические кирпичики, похожие на печные изразцы. Конечно, красивые, но толку с них не было ровным счетом никакого. Пока Гришка думал, как ему поступить — отвезти сундук на центральную усадьбу колхоза или оставить его здесь, а вечером сообщить бригадиру, — решение нашлось само. К кромке поля подлетела председательская «Волга», из которой выбрался сам Рокотов.

— Чего это ты, Гриша, не работаешь, а прохлаждаешься? — спросил он. — Уж от кого-кого, а от тебя не ожидал. Я-то думал, ты уже пахать заканчиваешь, а у тебя еще и конь не валялся!

— Извините, Иван Александрович, но я тут отвлекся, потому что сундук нашел.

— Какой сундук?

Поглядев на резвухинскую находку и повертев руках плитку, на которой цвели невиданные яркие цветы, председатель помрачнел и велел Гришке грузить сундук на заднее сиденье «Волги». В багажник он из-за своих огромных размеров не влезал.

— Вот что, Гриша, ты никому об этом не говори, — строго предупредил он. — Это изразцы с церкви, которая в усадьбе стоит. Я их на экспертизу отдам, посмотрим, что скажут.

— Так церковь же разрушенная, — удивился Гришка.

— То-то и оно, — непонятно ответил Рокотов. — Я тебя, Гриша, как отец прошу, забудь ты про этот сундук и ни одной живой душе не говори.

— И вы никому не сказали? — не выдержав, спросила Лера, которая слушала Резвухина, приоткрыв рот. Тайна изразцов Степана Полубеса открывалась все больше.

— Много лет молчал как рыба. Я Ивана Александровича уважал очень. Он для меня был как бог. Мы все в колхозе так к нему относились. А потом и забыл я про это дело. Подумаешь, плитки керамические. И черт меня дернул эту историю с полгода назад Вальке рассказать. Он как услышал, загорелся. Давай, говорит, отец, узнаем, что с этим кладом дальше было. Изразцы-то эти после того дня как в воду канули. Я спустя год или два спросил у Ивана Александровича про судьбу этих плиток. А он сказал, что снова их в землю закопал, потому что ценность у них историческая огромная, да пока ее открывать время не пришло. И снова повторил, чтобы я забыл.

— И вы все это Валентину рассказали? — спросила Татьяна Ивановна.

— Рассказал, дурак старый! Я ж не думал, что Валька кинется этот клад искать. А он втемяшил себе в голову, что сундук где-то на территории усадьбы то ли зарыт, то ли спрятан, и заявил, что сюда работать устроился. Уж как я его отговаривал, как орал, а он ни в какую. Уехал сюда жить, у Марьи Васильевны комнату себе снял, а потом его убили. Татьяна Ивановна, голубушка, вы-то не знаете, что ваш отец с сундуком тем сделал? Мне бы понять только, кто моего Вальку жизни лишил. Мне ж плиток тех не надо. Ни тогда было не надо, ни сейчас.

— Не знаю, Григорий Павлович. Я про эти изразцы совсем недавно услышала. Вон, дети рассказали, — она кивнула в сторону притихшей Леры и напряженно слушающего их разговор Олега.

— Скажите, а кто-нибудь еще мог знать о существовании сундука? — спросил тот. — Если вы никому про это не говорили до последнего времени, мог кто-нибудь еще знать о том, что клад существует?

— Наверное, мог, — Резвухин пожал плечами. — К примеру, ко мне на поле Иван Александрович на служебной «Волге» приезжал, так что свидетелем нашего разговора его шофер был. Он мне и сундук помогал в багажник грузить. Так что он точно плитки видел и даже в руках держал.

— Тихон Демьянович, — подала голос Ксения Дмитриевна. Лера обернулась на бабулю. — Шофера Ваниного так звали, — пояснила та. — Он ему был предан слепо. Ваня на фронте его из-под обстрела на себе вытащил, раненого, поэтому Тихон за него мог жизнь отдать. Он почти член семьи у нас был. Таня, ты же должна его помнить.

— Помню, — кивнула Татьяна Ивановна, — дядя Тиша. Он меня на демонстрациях на плечах катал. Я тоже не верю, что он мог деда предать и выдать тайну изразцов.

— Да и умер он уже, Тихон. Не так давно, правда, с год назад примерно. Он моложе Вани был сильно, лет на десять, не меньше, так что тоже до восьмидесяти не дожил. Очень хороший человек был. Светлый.

— А дети у него остались? Может, они клад ищут?

— Дочка у него была, Галинка. От рака сгорела. Уж как Тиша убивался тогда, как плакал! Внучка осталась, так она, по-моему, еще девчонка совсем. Точно моложе нашей Леры.

— Я думаю, что клад ищут наследники Ланских, — проговорила Лера. — Помнишь, Олег, твой дедушка сказал, что к нему пришел человек с изразцом, который так представился?

— А почему наследник Ланских не может быть связан с шофером твоего деда? — Олег пожал плечами.

— И все-таки я думаю, что это тупиковый путь, я имею в виду шофера, — Лера упрямо выпятила вперед нижнюю губу.

— Я все-таки пробью по базе его родню, — задумчиво сказал Воронов. — И, наверное, надо поискать в архивах все, что есть по Ланским. Кто сможет это сделать?

— Пожалуй, я, — Татьяна Ивановна даже руку подняла, как школьница, вызывающаяся отвечать. — Я умею работать с историческими документами, тем более что этот труд не пропадет втуне. Мне в любом случае эта информация для музея пригодится.

— Вот уж это точно тупиковый путь, — мрачно сказал Олег. — Что можно найти в пыльных архивных бумагах? Указание, кто убийца?

— А хоть бы и так, — не согласилась Татьяна Ивановна. — История знает немало таких примеров.

— Ма, ба, а мы что, клад ищем? — из кустов смородины появилась любопытная мордашка Антошки, и Лера в голос застонала, понимая, что сыновья стали носителями тайны, которую она всеми силами старалась от них скрыть. — А мы будем его лопатами копать? Если да, то чур я фонарик держу!

— Мы не будем ничего копать, — строго сказала Татьяна Ивановна, заметив отчаяние на лице Леры. — Дядя Дима вместе с другими полицейскими будет искать убийцу Вали, сына Григория Павловича. А я буду ему помогать, сидя в библиотеке. Кто со мной в библиотеку?

— Ну-у-у-у, — в голосе Антошки послышалось разочарование. — В библиотеке неинтересно. Там нельзя убийцу искать. Я бы лучше клад.

— Пошли давай, кладоискатель, — насмешливо позвала Алена. — Ты свои кроссовки в доме найти не можешь. А туда же. Клад ему.

— Это ты не можешь, а я все могу! — запальчиво ответил Антошка, и Лера вдруг испугалась, что он сейчас толкнет свою сводную сестру, и хрупкий мир, возникший в ее семье, разобьется вдребезги.

— Дети, не ругайтесь! — примирительно воскликнула она. А Максим дипломатично отвлек внимание Антошки на Цезаря, который стал послушно носить мальчишкам мяч.

— Вот что, — подвел итог Дмитрий. — Все вводные абсолютно ясны и понятны. Вполне возможно, что прошлое не имеет к убийству Валентина никакого отношения. Тогда его раскроют достаточно быстро, — он мельком посмотрел на Резвухина, по щеке которого прокатилась слеза, потерявшись в суровых складках у губ. — Но если история с изразцами действительно имеет значение, то мы ее обязательно раскопаем. Это я вам обещаю. Всем.

Он твердо обвел глазами собравшихся. А Леля быстро и благодарно провела щекой по его предплечью, как будто поблагодарила за решительность и надежду, которую дарили его слова.

Секрет хороших отношений — правильная дозировка своего присутствия в личном пространстве каждого.

Не знаю, кто это сказал, но очень правильно, я считаю.

Как бы хорошо ты ни относился к человеку, но если он мелькает у тебя перед глазами целыми днями, очень скоро возникнет угроза его возненавидеть.

Это касается любви. Ну нельзя душить любимого человека несвободой, лишать его личных друзей, личных интересов, личных секретов! То есть того самого личного пространства, в которое мы то и дело норовим влезть вместе с башмаками.

Это касается дружбы. Нельзя заставлять друга, каким бы близким он ни был, каждый день встречаться с тобой, обсуждать проблемы, делиться секретами. Какие бы общие интересы у вас ни были, для них должно быть свое время, не мешающее работе, семье, личной жизни и собственному внутреннему миру.

Это касается детей. Научитесь стучать, когда входите в их комнату. Не выспрашивайте с жадным любопытством про их личную жизнь. Правда, читайте их дневники и просматривайте страницу ВКонтакте. Это не про личное пространство, это про безопасность. Вот только разъяснительных бесед на основе прочитанного и увиденного вести не надо.

Это касается коллег по работе, соседей и знакомых. Не выспрашивайте про отношения с мужем, со свекровью, с детьми. Не осуждайте за двадцать седьмого кота, легкое помешательство на почве благотворительности или отказ давать деньги в долг.

И вообще — не лезьте в душу.

Как бы вы ни любили другого человека, он всегда будет только частью вашей жизни. К примеру, в моей жизни есть бабуля, мама, муж, сыновья, пока еще не знакомая со мной свекровь, другие родственники, друзья, коллеги, начальство, работа, хобби, книги, обязанности по дому. Но еще у меня есть я.

Я очень стараюсь всем уделять время и внимание. И себе в том числе. Это абсолютно необходимо для правильного функционирования внутренних органов и всего хилого организма в целом. Поэтому секрет хорошего отношения — соблюдение точной дозировки при определении своего присутствия в моем личном пространстве.

Выходить с больничного Лере очень не хотелось. Впервые в жизни, пожалуй. Даже из декрета она рвалась на работу, потому что молочный завод, на который пришла сразу после института, стал не просто частью ее жизни, а частичкой ее самой.

Ей было комфортно и приятно находиться среди людей, которых она знала много лет и которые ее любили. Ей нравился процесс производства, немного похожий на таинство, после которого из целого моря свежего молока на конвейере возникали аккуратные пачки масла, упакованные в блестящую фольгу, похожие на близнецов пакеты кефира и ряженки с веселыми коровами на картонном боку, ровные стаканчики йогуртов, пачки творога и сладкой сырковой массы, которую так любили Степка и Антошка.

Привычная обстановка радовала глаз чистотой и свежестью. Молочный завод всегда навевал на Леру мысли о постоянстве и устойчивости мира, потому что, независимо от времени года, погоды, числа на календаре, праздников и локальных конфликтов, производство не останавливалось никогда. Двигались ленты конвейеров, приезжали и уезжали машины с сырьем и готовой продукцией, шел через проходную людской поток.

И вот впервые Лера шла на работу в тягостном настроении, не понимая, чем оно вызвано. То ли предвкушением встречи с гнусным начальником (и откуда взялась на ее голову такая напасть!), то ли просто сожалением из-за расставания с семьей, с которой ей было так хорошо. У Олега сегодня был выходной, и физическое нежелание отрываться от него тоже было для нее внове. От Игоря она убегала на работу вприпрыжку, радуясь, что может оставить за проходной все семейные неурядицы, чтобы снова нацепить их на себя только к вечеру.

— Лерка, ну как мы теперь жить-то будем? — нормировщица Валентина, веселая и шебутная, с огромными конопушками на кругленьком личике, всплеснув руками, с отчаянием посмотрела на Леру.

— А что случилось? — отчаяние так не вязалось с привычным Валентининым образом, что Лера прыснула со смеху, хотя где-то внутри у нее появился холодок тревоги. К пустым переживаниям Валентина была не склонна.

— Ой, ты же не знаешь ничего! — Валя снова всплеснула руками. — У нас же завод на торги выставили.

— На какие торги? — не поняла Лера. — Что значит «выставили»?

— Да то и значит. Нас продать хотят.

— Кто хочет нас продать? Область? Зачем?

— Лера, ну какая область… Губернатора, говорят, валокордином отпаивали, когда он про нас узнал. Мы же мало того что градообразующее предприятие, так еще и половину области своей продукцией снабжаем. С чего бы он нас продавал, таких стабильных и процветающих? Но мы ж не областные, мы федеральные, ты что, забыла?

— Да я особо и не помнила, — пробормотала Лера. — Валь, ты мне можешь толком объяснить, что случилось-то?

Она с изумлением слушала рассказ о том, что на официальном сайте Российского аукционного дома появилась информация, что на продажу выставлен полный пакет акций их предприятия. Начальная цена лота составляла девятьсот миллионов рублей. А торги должны были произойти в середине июля.

— И кто собирается нас купить? — с ужасом спросила Лера, понимая, что налаженная жизнь крупнейшего завода, перерабатывающего более шестидесяти тысяч тонн молока в год, летит псу под хвост. Новые владельцы, кто бы они ни были, наверняка затеют смену кадрового состава и перешерстят линейку продукции, которая постоянно берет призы на всех крупных сельхозвыставках страны. И это в лучшем случае. В худшем же они просто закроют предприятие, являющееся конкурентом аналогичным заводам в соседних областях, оставив людей без работы.

— Говорят, москвичи, — страшным шепотом сообщила Валентина. — Ты ж понимаешь, что они нас обанкротят, чтобы в наши сети свою продукцию поставлять. Директор сказал, что это конкурентные войны.

— А что нам делать, он не сказал?

— Говорит, что областные власти письмо написали в Росимущество, чтобы отсрочить торги, и из Министерства не вылезает, пытается понять, откуда ноги растут. Как ни крути, объект-то социальный. Но я слышала, девчонки обсуждали, что Марьяна (так звали секретаршу директора) рассказывала, что у москвичей есть все наши цифры, кто-то им сливал информацию о наших делах. Представляешь, всю-всю. И закупку сырья, и контрагентов поставок, и баланс финансовый. В общем, они про нас знают все, а мы про них — ничего.

Встревоженная Лера пошла переодеваться на смену, размышляя о странных событиях, которые происходили вокруг. Продажа завода, на котором она отработала пятнадцать лет, грозила вылиться в серьезную неприятность лично для нее. Остаться без работы в нынешних финансовых обстоятельствах Лера никак не могла. А ее узкая специализация не располагала к легким поискам нового места трудоустройства.

«Вот точно говорят, что если в одном месте прибавится, то в другом обязательно убудет, — уныло думала Лера, наблюдая за технологическим процессом, который знала наизусть. — На работе было все хорошо, так меня Игорь со свету сживал. Сейчас Боженька мне Олега подарил, так, чего доброго, безработной стану. Ну, есть в жизни справедливость?»

Решение выставить на торги стабильно работающий завод было странным и нелогичным. Совсем недавно, буквально накануне Лериного замужества, к ним приезжал представитель Минсельхоза, ходил по предприятию, рассматривал награды и призы, изучал ассортимент продукции и вроде как остался доволен.

Ни о какой приватизации государственного завода тогда и речи не шло, и откуда «растут ноги» у этой идеи, Лера совсем не понимала. Ясно было одно — люди, пытающиеся осуществить рейдерский захват, явно имели своих представителей внутри предприятия, раз были так хорошо осведомлены о его деятельности. Мысль, что рядом работают враги, готовые продать дело, которому она посвятила всю свою трудовую жизнь, Лере была неприятна. Ее взгляд то и дело падал на начальника цеха, который выговаривал что-то другим работникам.

«А ведь он к нам совсем недавно пришел, — вдруг подумала Лера. — Практически перед визитом большой шишки из Минсельхоза. Такое чувство, что его к нам специально внедрили, чтобы он тут все разнюхал. Нам же область инвестиции большие обещала, переговоры вела о передаче пакета акций в региональную собственность, это на всех совещаниях обсуждалось, а он на них ходил и информацию на ус наматывал. Вот ведь гнида какая!»

Завод ей было жалко до слез. С ним была связана не только ее жизнь, но и история всего региона, да и ее семьи тоже. Ведь именно сюда сдавал молоко колхоз «Родина», возглавляемый ее дедом, и масло, сметана и сливки с завода были на их столе всегда. Дед молочные продукты любил сам и заставлял есть всю семью, считая, что вместе с молоком в организм поступает здоровье.

Как это ни странно, история завода была тесно переплетена с историей усадьбы Ланских. Более ста лет назад основателем маслодельни на этом месте стал предприниматель Павел Ланской. Он был первым в Российской империи, кто специализировался на производстве масла, и первым, кто установил в нашей стране сепаратор для изготовления сливок. Работала на заводе и школа, обучающая мастериц маслоделия. Многие из них приезжали сюда из усадьбы, где постигали азы науки на домашней маслодельне, чтобы в городе не начинать процесс обучения с нуля.

В 1911 году завод был выкуплен у Ланских государством и стал базовым предприятием для созданной в их городе молочной академии. Подобных научных и учебных заведений больше не было не только в России, но и во всем мире. Павел Ланской, чтобы не расставаться со своим детищем, пошел на предприятие директором. Его опыт и авторитет были столь непререкаемыми, что заводом он руководил и при советской власти, вплоть до своей смерти в 1927 году.

После перестройки завод чудом не перешел в частные руки, остался государственным, сначала получив статус ФГУП, а затем переформатировавшись в ОАО со стопроцентным государственным участием. И вот теперь этот пакет акций почему-то решено было продать.

Интерес к молочному заводу давно проявляли инвесторы, как российские, так и заграничные. О своем желании прибрать производство к рукам говорили и украинские, и американские, и финские переработчики, вот только все эти разговоры так и оставались разговорами. А вот сейчас…

«И правда, как же мы жить-то будем? — печально думала Лера, руки которой ловко выполняли привычную работу. — Я же больше ничего не умею. У Олега зарплата небольшая, Игорь алименты не платит, пока еще этот суд состоится. А тут еще и «молоко убежало».

Впрочем, долго переживать по поводу неприятностей, которые еще не случились, было не в Лерином характере. Она решила, что нужно бы собрать побольше информации о том, что происходит, и мысли ее переключились на постоянно занимавшую ее в последнее время историю с изразцами, а также с убийством Валентина Резвухина. В конце концов, увольнять ее собирались не сегодня, даже с учетом происков начальника, а значит, пока можно было не расстраиваться.

Каждый раз любовница напоминала ему вчерашний кофе — очень черный, очень сладкий, но безнадежно остывший. Тонкая талия, переходящая в тугие, слишком крупные бедра, будила воображение лишь пока все это великолепие скрывалось под одеждой. В голом виде она была напрочь лишена изящества, как, впрочем, и положено дворовой девке, ублажающей барина. Простолюдинка, деревенщина, чего с такой взять! Как бы она ни корчила из себя томную даму девятнадцатого века, а крестьянское нутро никакими рюшечками, оборочками и кринолинами не скроешь.

Больше всего ему хотелось только одного — переговорить и уехать, но обижать ее было нельзя, ни в коем случае нельзя. Конечно, она вряд ли могла до чего-то додуматься, глупа слишком, но нет ничего страшнее обиженной женщины. Поэтому он старательно, по нотам, разыгрывал охватившую его страсть, пил свой остывший, чересчур сладкий черный кофе, в нужных местах стонал, в нужных рычал, думая о своем.

Для того чтобы кончить, ей нужно было много времени, поэтому он и мог себе позволить в голове заниматься своими делами, чтобы в нужный момент ненадолго сосредоточиться на испытываемых физических ощущениях, необходимых для собственной разрядки. Для того чтобы кончить самому, он представлял, что держит в руках Наталью Гончарову-Пушкину-Ланскую, красавицу с глазами лани, что это она бьется под его тяжелым телом, она кричит от настигающего ее удовольствия. Разряд, и вот уже он сам выгибался дугой, разряжаясь и обмякая. Он всегда поступал так с любой женщиной, которую трахал. И с женой тоже. И с этой вот… Мариной.

Откатившись на край кровати, он наблюдал, как она встает, голая идет к окну, как колышутся ее грузные ляжки, от которых поднимается к горлу кислая тошнота. Ну что поделать, не любит он полных женщин.

— Халат накинь, — от еле сдерживаемого отвращения голос его прозвучал глухо.

— Что? — Марина повернулась к нему, ее голос был еще хриплым от не до конца отпущенного удовольствия.

— Оденься, — он не в силах был сдержать раздражение, но тут же взял себя в руки. — Я сейчас снова тебя захочу, а мне уже ехать надо. Жена ждет.

— Я так сильно на тебя действую? — В ее вопросе прозвучал восторг, и он легонько вздохнул. Она была так предсказуема и так глупа, что управлять ею не составляло ни малейшего труда. Хотя он и женой управлял так же легко.

— Конечно, — он вложил в голос всю мягкость, на которую был способен. — Ты роскошная женщина, Марина.

— Я волосами прикроюсь, — кокетливо сказала она и, ловко расплетя свою длинную косу, действительно укрылась волосами, как шелковым блестящим покрывалом. Выглядела она по-прежнему отвратительно, но он восхищенно вздохнул и замер, будто от восторга. Она радостно заулыбалась.

— Что нового? — спросил он, вылезая из кровати и начиная одеваться. Ради этого вопроса, вернее, ответа на него, он и приезжал к ней, стараясь ничем не выдать своего острого интереса.

— Ой, ты представляешь, наши полоумные в усадьбе что-то ищут, — тут же откликнулась она.

— Какие полоумные?

— Да Татьяна Ивановна с семейством, кто ж еще! А то ты не знаешь. Друзей навезли полный двор. А как они уехали, так начальница-то моя всю усадьбу обползала чуть ли не на карачках. И в подвал спускалась, и на чердак поднималась, и стены простукивала, и в печь даже залезала, представляешь? Вот смеху-то было! Но при этом аккуратно так, чтобы никто не видел. Меня-то она, понятное дело, не стесняется, но на вопрос, что происходит, внятно так и не ответила.

— А невнятно? — он всерьез заинтересовался Марининым рассказом.

— Буркнула что-то про какие-то изразцы и какого-то беса. С ума, что ль, сошла на старости лет, бесы ей чудиться начали?

Он обрадовался так, что едва не заорал. Ну, наконец-то! Значит, его усилия, направленные на то, чтобы подтолкнуть эту семейку, будь она неладна, на поиски клада, все-таки увенчались успехом. Не зря он это все затеял, ой, не зря! Теперь главное, чтобы эта чертова Татьяна Ивановна не останавливалась. Только она может понять, где спрятан клад, только она! А он уж постарается в нужный момент оказаться рядом и его заполучить. А там уж «чемодан, такси, вокзал», и ищи его, свищи. Маму заберет, и поселятся они где-нибудь во Франции, как и положено потомкам дворянского рода. А эта Татьяна Ивановна вместе с ее коровищей дочкой, и эта Марина, которая стоит и смотрит на него воловьими глазами, да и все они, вместе со страной, лишившей его семью законного имущества, останутся в далеком прошлом, до которого ему отныне не будет никакого дела.

— Если она что-то найдет, ты ведь мне позвонишь? — спросил он, натягивая маску строгого, но справедливого учителя.

— Ну конечно, что ты спрашиваешь! — воскликнула Марина. — Ты же знаешь, что я все для тебя сделаю. А скажи, ты скоро разведешься? Ты же обещал.

— Теперь уже скоро, — кивнул он. — Эта дура даже не подозревала, насколько он был в этот момент искренен. В его новой жизни не было и не могло быть места жене. — Надо только дела закончить. И тогда уж сразу.

— А я вот думаю, — тягуче произнесла Марина, и он напрягся. В ее устах слово «думаю» не предвещало ничего хорошего. — Я вот думаю, а этот придурок, Валька Резвухин, искал то же самое, что и Татьяна Ивановна?

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Подобную параллель она не должна была провести, ни в коем случае не должна. Параллель была опасной, слишком опасной, даже для ее куриного мозга.

— А с чего ты взяла, что Валька что-то искал? — беспечно спросил он.

— Ну как же, я сама видела. — Марина всплеснула руками. — Я же тебе рассказывала, ты что, не помнишь?

— Не помню. — Он зевнул и начал одеваться еще более энергично. — Мне до этого вашего Вальки нет никакого дела.

— Тебе нет. А кому-то есть. Раз убили его, — Марина вдруг смерила его неожиданно резким взглядом. — Валька что-то искал, я тебе про это рассказала, а потом его убили. А теперь Татьяна Ивановна что-то ищет. Может, и ее убьют?

— Не говори чепухи! — теперь уже он по-настоящему разозлился. — Вальку этого кто-то из дружков по прежней жизни пришил. Вот и все. А старуха твоя… Кому она нужна?

— Ну ладно-ладно, не сердись, — она подбежала и испуганно прижалась к его плечу. — Я не хотела тебя сердить, честное слово.

— Не хотела, так и не серди, — он решительно высвободился и шагнул к двери. — Ладно, я пошел. Завтра позвоню. Через пару дней постараюсь заехать.

— Приезжай быстрее, я так за тобой скучаю. — Он поморщился, услышав это выражение. Простолюдинка необразованная, деревня. Чмокнул ее в висок, намотав на кулак длинные волосы, слегка дернул, ухмыльнулся, услышав легкий вскрик боли, и ушел, аккуратно притворив за собой дверь.

Впрочем, сразу ехать в город он не собирался. Нужно было навестить мать, поэтому, оглядываясь, не следит ли за ним кто, он быстро пошел в сторону поселковой окраины.

Мать не спала. Ее смолоду мучила бессонница, из-за которой она могла ночь напролет провести за раскладыванием пасьянса. Тонкая длинная шея, изящная голова с классическим низким узлом волос на затылке. Длинные наманикюренные пальцы, раскладывающие миниатюрную колоду карт, на плечи накинута шаль… Когда он думал о матери, перед глазами всегда вставал именно этот образ — благородной княгини, в которой не было ничего наносного, ничего пошлого. Несмотря на тяжелую жизнь, мать и выглядела, и чувствовала себя как настоящая дворянка, достойная быть продолжательницей рода Ланских. И он тоже всю жизнь старался не подвести, соответствовать, быть достойным.

Совсем скоро его усилия наконец-то должны были привести к закономерному результату. Он знал, что все делает правильно и терпеть ненавистное ему общество плебеев, покусившихся на его кровные семейные богатства и реликвии, осталось недолго.

— Ты опять был у этой девки? — в голосе матери послышалось недовольство. — Она тебя недостойна. Господи, почему ты всегда выбираешь женщин, которые годятся только на роль прислуги? Ты и женился на дворовой потаскухе, и сейчас тайком бегаешь к холопке. Как тебе не стыдно? Ты что, забыл, что ты Ланской?

— Мама, не начинай, пожалуйста, — он досадливо поморщился, но в голосе сквозила нежность. Он никого на свете так не любил, как мать. Даже дочь оставляла его совершенно равнодушным. Иногда ему казалось, что он и мать — только двое на всем белом свете. — Ты же понимаешь, что Марина мне нужна для информации. Мне надо знать, что происходит в усадьбе. Ты же мне не помогаешь.

— Мне физически плохо от встреч с этими людьми! — голос матери сорвался на фальцет. — Ты же знаешь, я пробовала несколько раз, обращалась туда, но каждый раз эта несносная Татьяна Ивановна, которая ходит по моей земле с видом хозяйки, устраивает вокруг меня скандал. А я не могу это слышать. Не могу разговаривать с ней, потому что сразу же указываю ей на ее место.

— Мама, я же не сержусь, — он разговаривал ласково, как с маленьким ребенком. — Именно поэтому я езжу в усадьбу сам. И Марина мне нужна только потому, что она целый день находится рядом с Татьяной Ивановной, все видит, все слышит, все знает. Ну что ты, мамочка, не переживай.

— Как поживает твоя ужасная жена?

— Ничего нового, — он легко поцеловал мать в висок. — Она не стоит того, чтобы ты о ней вспоминала. Но если бы не она, то мы бы могли никогда не узнать о кладе, так что, как говаривал Козьма Прутков, «и терпентин на что-нибудь полезен».

— Я умоляю, не надо цитат из пролетарских авторов, — мать поморщилась.

— Ну что ты, мама, Толстой и братья Жемчужниковы имели вполне себе приличное происхождение. Ты мне лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

— Я всегда себя одинаково чувствую. Мне станет лучше только тогда, когда я смогу жить сообразно своему происхождению. Но иногда мне кажется, что до этого светлого дня Бог мне дожить не даст.

— Брось, мамочка. Все обязательно будет хорошо. И совсем скоро. Потерпи еще чуть-чуть. Мы будем с тобой гулять по Елисейским Полям, сходим на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, помнишь, ты говорила, что там похоронен кто-то из Ланских. Нас ждет прекрасная жизнь, я уверен.

— Дай бог, дай бог, — мать нервно смешала карты на столе. — Ты должен делать все, чтобы получить павлинье око раньше, чем до него доберется рокотовская семья. Ты уверен, что других претендентов на клад не найдется?

— Уверен, — он нехорошо улыбнулся. — Валька Резвухин, царствие ему небесное, больше не стоит на пути. Из тех, кто знал про изразцы, никого в живых не осталось. Только мы и Рокотовы. Но я тебя очень попрошу сделать для меня одно маленькое, но важное дело.

Как показала жизнь, Лера совершенно зря переживала по поводу того, что дочка Олега будет находиться в усадьбе у ее мамы вместе со Степкой и Антошкой. Девочка вела себя просто идеально — не капризничала, ела все, что дают, добровольно вызывалась мыть посуду, не дерзила старшим и не высказывала никакого недовольства тем, что вынуждена проводить время в компании новых родственников отца.

Вдобавок быстро выяснилось, что ее манит сама усадьба. Почти каждый день Алена появлялась в барском доме, с интересом изучала экспозицию, побывала на всех мастер-классах, часами смотрела, как идет ремонт церкви, помогала поливать цветник и, как завороженная, бродила по березовой роще.

— Вот ведь, смена растет, — улыбалась Татьяна Ивановна. — Лера, ты представляешь, ей это правда интересно. Сказала, что в архив будет со мной ездить, чтобы историю Ланских изучить. Вот тебе это было совсем ни к чему, а Алену за уши не оттащить.

— Ну, положим, я себе профессию тоже благодаря усадьбе выбрала, — засмеялась Лера. — Помнишь, как я часами в маслодельне пропадала? Мне так нравилось масло делать, а главное, потом пробовать, что я в молочную академию пошла. А вообще, я рада, что вы с Аленой нашли общий язык, а то я, признаться, волновалась.

— Хорошая девочка, — Татьяна Ивановна, нарезавшая овощи на холодный борщ, кивнула. — Тебя в детстве напоминает. Нет, Лерка, правда, она очень на тебя похожа, хотя и не твоя дочь. Вот как так бывает?

— Значит, бывает. А с мальчишками она как?

— Ссорятся они. Правда, беззлобно. Она же постарше и девочка. А им бы бегать и озорничать. Вечно ее тормошат и от дела отвлекают. Но она с ними не церемонится, покрикивает. Руки мыть заставляет. И если что серьезное, то, представь, они ее слушаются.

Словно в продолжение их разговора во двор небольшого уютного домика, в котором жила Татьяна Ивановна, вышла Алена. Волосы собраны в два хвоста, джинсы по моде порваны на коленках, белая футболка сползла с одного плеча. Посмотрев на большой стол, за которым хозяйничали Татьяна Ивановна с Лерой, она небрежно поинтересовалась:

— А папа скоро приедет? Может, пора хлеб нести?

— Неси, — согласилась Татьяна Ивановна, а Лера посмотрела на часы. — Думаю, минут через двадцать приедет, Алена. Он звонил час назад, сказал, что выезжает, а я его еще попросила бабулю забрать.

Действительно, через полчаса все уже сидели за столом. Прибежавшие Степка с Антошкой быстро выхлебали холодный суп и теперь гроздью висели на Олеге, жарившем шашлык.

— А ты купаться с нами пойдешь? — любопытствовал Степка.

— Вы что, какое купаться? — всплеснула руками Лера. — Вода холодная еще. Вы что, купаетесь, что ли, без разрешения? Не хватало еще заболеть!

— Купаются, — Алена важно кивнула, не замечая умоляющих Антошкиных взглядов. — Только вы, тетя Лера, не правы, вода уже не холодная, градусов восемнадцать-двадцать.

— Ужас! — Лера передернула плечами, представив, как входит в холодную воду, у нее даже мурашки выступили на руках. Она не боялась, что мальчишки могут утонуть, река здесь была спокойная и довольно мелкая, да и плавали ее сыновья хорошо, но вот простудиться они могли, и это ей категорически не нравилось.

— Ябеда-корябеда, — Антошка скорчил Алене рожицу, а та отвесила ему несильный подзатыльник.

— Я тебе говорила, что надо разрешения спросить перед тем, как купаться, а ты не послушался, — заметила она. — Так что я не ябеда. Твоей маме нужно знать, чем вы тут занимаетесь.

— А чем мы занимаемся? — вступил в разговор Степка. — Книжки читаем, которые на лето задали. — Лера изумленно посмотрела на сына.

— Ага, конечно, — Алена надменно повела плечиком в сползшей майке. — Скажете тоже. Да вы еще ни одной книжки не прочли, вечно бабушке вас загонять приходится. Вы целыми днями по поселку бегаете, на речку, да еще в карты играете. Думаете, вас никто не видит?

— Какие карты?! — возмущенно закричал Степка, а Антошка покраснел и зашмыгал носом. Играть в карты было можно только со взрослыми. Мальчишки уже освоили игру в джокер, в кинга и даже в преферанс, но вот резаться друг с другом в дурака или тем паче в очко им категорически запрещалось.

— Степан? — Лера вопросительно посмотрела на старшего сына.

— Мам, да не играем мы в карты, она все врет! — От негодования на щеках у Степки даже два красных пятна выступили.

— Я вру?! — теперь уже возмутилась Алена. — Да я вас сегодня застукала за тем, как вы на берегу в карты резались.

— Да не карты это. Мама, ну что бы я врать тебе стал? Это не карты. Это картинки такие цветные. Мы их просто рассматривали, и все. Ими играть нельзя, на них цифр и мастей нет.

— Какие картинки? — Лера вдруг представила, что порнографические, и с ужасом подумала, какой разговор с детьми ее ждет.

— Красивые, там павлины нарисованы. Яркие такие. Как карты, только не карты. Там на стороне карточной рубашки — картинки, а на другой стороне — всякие цитаты про павлинов.

— Картинки с павлинами? — уточнила Лера, затаив дыхание. — А откуда они у вас?

— Тетка подарила. Она мимо речки шла, из магазина, у нее пакет порвался, и яблоки раскатились по дороге. Мы собрали, а она нам в благодарность за это подарила эти картинки. Мы брать не хотели, а она Антохе в руки сунула и ушла.

— Какая тетка? Неужто вражина моя?! — всплеснула руками Татьяна Ивановна. — Та самая, которая заявляет, что она наследница Ланских, и вечно в усадьбе отирается?

— Да нет, — Степка махнул рукой. — Ту я знаю, она вечно в платьях длинных ходит и, когда нас видит, все время трындит, что холопским детям в усадьбе не место. А это другая какая-то. В спортивных штанах и кепке.

— Да уж, княгиня так ни за что бы не оделась, — согласилась Татьяна Ивановна. — Это ее так в коттеджном поселке зовут, княгиня, — пояснила она, поймав непонимающий взгляд дочки и зятя.

— Несите-ка сюда эти картинки, — сказала Лера, которой категорически не нравилось происходящее.

Мальчишки сбегали в дом и принесли перетянутую канцелярской резинкой стопку картонок, на которых действительно с одной стороны красовались павлины, а с другой были витиеватым старорусским шрифтом набраны всякие стихи, цитаты и просто факты из жизни павлинов.

— Посчитала? — спросил у нее Олег.

— Да, — ответила она и улыбнулась. — Все как в аптеке, ровно двадцать одна штука. Как и положено в последовательности Фибоначчи.

— Как бы узнать, кто та тетка, которая разговаривала с пацанами, — задумчиво проговорил Олег. — Она точно здесь живет, в нашем поселке или, в крайнем случае, в коттеджном. Для того чтобы подкинуть картинки, нет смысла из города ехать. Если бы это была «княгиня», то след бы точно вел к Ланским, но раз не она, то думать можно на кого угодно. Тут восемьдесят домов почти. Но вообще-то это была ошибка — показаться детям. Они же ее опознать смогут, если увидят.

— Олег, я боюсь, — тихо сказала Лера. — Валю Резвухина убили не за понюх табака, а если они, кем бы они ни были, решат что-то с детьми сделать? Тут же только мама, она не сможет их защитить. Ей самой защита нужна.

— Не бойся, — Олег приобнял ее за плечи. — Я убежден, что совсем скоро Димка Воронов все выяснит. Они не посмеют тронуть детей, тем более что дети ничего не знают. Не волнуйся, пожалуйста. Скоро у меня отпуск, я сюда приеду и буду целыми днями за ними смотреть. Хочешь?

— Хочу, — Лера благодарно улыбнулась. — Только отпуск у тебя в августе. А сейчас середина июня.

— Этим упырям клад нужен, а не Степка с Антошкой. Верь мне, пожалуйста, все будет хорошо.

Поздним вечером, когда все уже напились чаю и убрали с большого деревянного стола под раскидистой яблоней посуду, Лера вышла на крылечко. Пели цикады, пахло вечерней травой, нагретой за день июньским солнцем, в реке плескалась рыба, на соседских участках звенели голоса. Миром и покоем дышала поселковая жизнь, которой не было никакого дела ни до чьих тайн.

Из дома выскочил Степка, сел рядом, прижался к ее плечу.

— Мама, я давно хочу тебя спросить, а почему ты фамилию Олега не берешь? — спросил он, и Лера в немом изумлении посмотрела на сына. Такого вопроса она от него почему-то совершенно не ждала.

— А почему ты спрашиваешь, сынок? — уточнила она аккуратно.

— Ну, ты же с ним поженилась. А жена должна брать фамилию мужа. То есть теперь ты должна быть Золотова, а не Соболева.

— Но вы ведь Соболевы у меня, — засмеялась она и чмокнула сына в теплую вихрастую макушку. — Мне гораздо важнее, чтобы у меня с вами была одинаковая фамилия, а не с Олегом.

— А почему мы не можем тоже стать Золотовыми? Тогда бы у нас у всех была одинаковая фамилия, — упрямо гнул свою линию Степка. Лера аккуратно отстранилась и внимательно посмотрела на него.

— Потому что вы с Антошей — сыновья своего отца и носите его фамилию. Папа не сделал вам ничего плохого. И родительских прав его не лишали. Поэтому вы Соболевы, и я, как ваша мама и папина бывшая жена, — Соболева. А Алена — Золотова, хотя Олег с ее мамой тоже развелся.

— Все равно в этом есть что-то неправильное, — сказал сын и вскочил со ступенек. — Ладно, мам, я спать пошел.

Весы каждый день били новые рекорды. К концу июня Лера с изумлением обнаружила, что весит семьдесят пять килограммов, последний раз такой результат она показывала десять лет назад. Штаны сваливались, платья и сарафаны болтались, прошлогодняя летняя одежда ни к черту не годилась, поэтому пришлось снова посетить любимый секонд-хенд, чтобы как-то спасти ситуацию.

Стремительное похудение Леру уже тревожило, потому что есть хотелось практически постоянно и так сильно, что она даже ночью вставала, чтобы схомячить кусочек хлеба с кефиром. И все равно теряла в весе.

Трепетно прислушиваясь к себе, она искала симптомы каких-то неведомых, но очень страшных болезней, которые могли настичь ее во цвете лет и оказаться неизлечимыми. Уходить из жизни, полной тайн, приключений и любви, не хотелось, поэтому Лера была готова при первых же признаках недуга бежать к врачу и бороться за выздоровление. Однако у нее ничего не болело. Не кружилась голова, не тошнило, не было приступов сонливости и слабости. Просто хотелось есть и уходила так мучившая ее последние годы полнота.

Идти к врачу с такими смешными симптомами было стыдно. Лера представляла, как она отпрашивается с работы, берет в поликлинике талончик, терпеливо сидит в очереди, а потом объясняет врачу, что ей страшно от того, что у нее наконец-то начала появляться талия. Дальше ее богатое воображение рисовало позорное изгнание из кабинета и запрет отвлекать доктора от работы с теми, кто в этом действительно нуждается.

Немного помучившись, она решила посоветоваться с бабулей. Волновать старушку ей, конечно, не хотелось, но бабуля всю свою сознательную жизнь была врачом, причем приличным врачом, а потому ее дельный совет был как нельзя кстати.

За внучкину жизнь и здоровье бабуля, к слову, совсем не испугалась. Спокойно выслушала сбивчивый Лерин рассказ, спустила на кончик носа до невозможности стильные очки в тонкой серебряной оправе, посмотрела на внучку поверх этих очков, причем Лера голову бы дала на отсечение, что взгляд был ехидным и насмешливым, и спросила:

— И что тебя смущает?

— Я не понимаю, что со мной, — призналась Лера.

— С тобой все в порядке. Ты беременна, — констатировала бабуля и усмехнулась, глядя на оторопевшую внучку. — Ты что, родив двух сыновей, до сих пор не научилась определять признаки беременности? Лерочка, честное слово, ты меня удивляешь.

— Я беременна? — У Леры даже губы с трудом шевелились от изумления. — Бабуля, но этого не может быть!

— Почему? У вас с мужем что, фиктивный брак?

— По-чч-чему фиктивный? А, нет, настоящий, — Лера густо покраснела. — И мы не предохраняемся, если ты об этом. Мы об этом не разговаривали, как-то само собой предполагалось, что мы оба не против общего ребенка, но я как-то не думала, что это случится так быстро. В прошлые разы у меня не сразу получалось забеременеть.

— Этот твой новый муж все делает стремительно, мигом женится, мигом брюхатит, — проворчала бабуля, но Лера видела, что Олегом она, как ни странно, довольна.

— Бабуля, но почему я худею?! — воскликнула Лера. — При беременности положено набирать вес, и в прошлые разы так и было, ты вспомни, как меня разносило и со Степкой, и с Антоном. А сейчас…

— В те разы ты ждала мальчиков, а сейчас у тебя будет девочка. Гормональная перестройка организма приводит к такому результату. В твоем случае, явно не вредному. Ты что, не рада?

— Рада, — медленно произнесла Лера, прислушиваясь к внутренним ощущениям. — Конечно, рада, бабуля. И что у меня будет ребенок от Олега, и что я, даст бог, рано или поздно смогу стать похожей на женщину, а не на ходячий пирожок. А то Олег говорит, что я красавица, но я-то знаю, что он меня обманывает.

— Ты действительно красавица, — бабуля пожала плечами. — Вес не имеет к красоте никакого отношения. В конце концов, вспомни кустодиевских женщин, все были очень даже в теле.

— Ну конечно, кто бы говорил, — засмеялась Лера, любуясь хрупкой бабулиной фигуркой. — Это ты всю жизнь была красавицей. И мама. А я у вас так, погулять вышла.

— Женщине для того, чтобы быть красивой, нужно быть любимой, — назидательно сказала Ксения Дмитриевна. — Я всю жизнь прожила с мужчиной, который меня на руках носил. Папа твой Танюшку обожал, а твое счастье женское заплутало немного, так что у тебя теперь все впереди. Вот родишь своему Олегу дочку и расцветешь.

— А ты уверена, что у меня будет девочка? — затаив дыхание, спросила Лера и положила руку на живот.

— Уверена, уверена, — бабуля засмеялась. — Вот сходишь на УЗИ и убедишься, что я права, я пол будущего ребенка еще с фронта правильно угадывала.

— Ба, — Лера вдруг замерла в острой тревоге, — а вдруг Олег не хочет ребенка? Я ведь у него про это не спрашивала. У него Алена есть, да и от Степки с Антоном целый день в доме кутерьма. Может, он не хочет? Тем более что финансово нам очень тяжело будет.

— Хочет не хочет, это ты у него спроси, — пробурчала бабуля. — Финансово я вам помогу, кое-какие запасы имеются. А вообще, дети — это счастье. И думаю, что твой муж об этом знает.

Расцеловав бабулю, Лера вышла на улицу, стараясь не расплескать состояние счастья внутри себя. Она ждала ребенка. Дочку. Маленькую трогательную девочку со смешными ямочками на щеках, пухлыми пяточками, умещающимися в ладошку, озорными глазами, похожими на глаза Олега. То хорошее, что вошло с его появлением в Лерину жизнь всего несколько месяцев назад, теперь давало всходы. Она чувствовала какое-то внутреннее освобождение от груза проблем, которые волновали ее до этого. И понимала, что пересидит в декрете все возможные пертурбации с заводом, что теперь у нее хватит решимости отсудить у Игоря алименты, а главное, что она совсем-совсем теперь его не боится, этого человека, оставшегося в ее прежней, несчастливой жизни.

Она вздрогнула от резкого телефонного звонка. «Игорь» было написано на экране, и Лера два раза сморгнула, пытаясь убедить себя, что это наваждение. Бывший муж, как черт, всегда был помянут некстати.

— Да, — спокойно сказала она в трубку. — Да, Игорь, я слушаю тебя, что ты хочешь мне сказать?

— Нет, это я слушаю, что ты хочешь мне сказать, — яростно сказал голос в трубке, и она немного отодвинула ее от уха, чтобы истекающее через мембрану зло не могло нанести ей вреда. — Ты что, совсем спятила, мать твою? Ты на что детей подбиваешь?

— Игорь, ты о чем? — спросила Лера, изнывая от необходимости разговаривать с отцом своих сыновей. — На что я подбиваю детей? Они в деревне, у мамы.

— Конечно, они у твоей полоумной мамаши, крысы музейной, далекой от реальной жизни, как замшелый экспонат, пропитанный нафталином. Не удивлюсь, если вся эта муть со сменой фамилии пришла в голову не тебе, а ей. Мало того, что ты посмела меня бросить, мало того, что, как последняя шлюха, легла под другого мужика, который, в силу своего тупоумия, зачем-то на тебе женился, так ты еще вместе со своей сволочной мамочкой пытаешься дать моим детям фамилию этого недоумка!

— Игорь, ты можешь сколько угодно оскорблять меня, но поносить последними словами мою маму и моего мужа я тебе не позволю, — кипя от ярости, сказала Лера. — Я не очень понимаю, о чем ты говоришь, поэтому будь так добр, членораздельно объясни мне, что случилось.

Оказалось, что Игорю звонил Степка. Спросил, не придет ли отец с ними повидаться, выслушал отказ и ссылку на важные и срочные дела, вытерпел пару нотаций. А когда дошло до жалоб на Леру, которая совсем утратила стыд и пытается через адвоката отсудить алименты, мальчик не выдержал.

— Папа, а мы с Антохой тебе совсем не нужны, да? — спросил он, вклиниваясь в редкую паузу в словах отца. — Денег ты маме на нас давать не хочешь, с нами не видишься. Ты бы тогда от нас совсем отказался, папа. Пусть бы нас Олег усыновил. И мы бы с Антохой стали не Соболевы, а Золотовы. И мама была бы Золотова, а то она из-за нас твою фамилию оставила, хотя от тебя только плакала — что я, не помню, что ли?

Желание старшего сына взять фамилию второго мужа матери потрясло Игоря настолько, что, наорав на мальчишку, он тут же перезвонил Лере.

— Признавайся, это твои штучки? — тяжело дыша, спросил он, закончив рассказ. — Так ты бы уж определилась бы, сучка, что тебе от меня надо. Если этот твой … — он сквозь зубы выплюнул непечатное слово, — хочет усыновить моих детей и дать им свою фамилию, тогда при чем тут алименты? Ни рубля ты не получишь, ясно тебе? А если тебе деньги мои дороже, тогда чтобы я про эту историю со сменой фамилии не слышал больше. Поняла?

— Игорь, — Лера устало остановилась и потерла лоб, — послушай меня, пожалуйста. Степан и Антон — твои сыновья. И ты будешь им помогать, даже если мне для этого придется выдержать сто судов. Олег к ним очень хорошо относится, но я не вижу необходимости в том, чтобы он их при живом отце усыновлял. Я бы на твоем месте задумалась над тем, почему твой сын высказывает такое желание. Мне кажется, что это от того, что с Олегом ему лучше, чем было с тобой. Но все вопросы в связи с этим возникают к тебе, а не к Олегу. У него есть своя дочь и скоро будет еще одна. Она будет носить его фамилию, а я и сыновья — твою. Пусть мне это будет наказанием за то, что я вообще сдуру когда-то вышла за тебя замуж.

— Что значит будет еще одна дочь? Ты что — беременна? — голос Игоря набрал какие-то неведомые до этого высоты.

— Представь себе, да, — Лера совсем не знала, зачем она говорит это бывшему мужу, но испытывала от своего поступка какое-то болезненное удовольствие.

— Господи, ты только и умеешь, что вынашивать и рожать! Точно, сука. Господи, как я прожил-то с тобой столько лет! Ты же животное!

— Нет, Игорь, это ты животное, — спокойно сказала Лера. — Не звони ты мне больше, бога ради. Встретимся в суде. — И нажала отбой.

Сердце колотилось в горле, было стыдно и противно, как будто червей наелась. Глубоко подышав и прогнав ощущение тошноты, Лера медленно пошла дальше и набрала номер старшего сына.

— Степа, ты зачем папе сказал, что хочешь фамилию изменить? — строго спросила она. — Мы с тобой, кажется, обсудили этот вопрос и, как мне казалось, пришли к взаимопониманию. Ты зачем отца расстроил? Он мужик все-таки, ему такие вещи неприятны.

— Мне, может, тоже неприятно, что ему на меня наплевать, — в голосе сына послышались слезы, и у Леры сжалось сердце. Сыну было всего двенадцать, и, несмотря на начало подросткового возраста и связанных с этим всевозможных проблем, во многом он оставался еще совсем ребенком. — Я его не видел уже три месяца. Три месяца, мам! Он первый никогда не звонит. Еще Антохе иногда, но в последнее время тоже совсем редко. А Олег нам звонит каждый день. Даже с работы. Спрашивает, как день прошел. Когда приезжает, на рыбалку с нами ходит. И Аленке он звонит, я сам слышал. То есть он ее любит, и мы ему интересны, а отцу нет. И на тебя он всегда орал, а ты плакала. Он плохой, мам.

— Степа, родителей не выбирают, — тихо сказала Лера. — Когда-нибудь, когда вырастешь, ты это поймешь. Папа, конечно, человек непростой, и я от него вытерпела много, и ничуть не жалею, что мы с ним расстались. Но он — твой отец.

— Ну и ладно, — упрямо буркнул Степка. — Не хотите, не надо. Все равно, когда вырасту, стану паспорт получать, возьму себе фамилию Олега. И даже спрашивать ни у кого не буду. Соболев мне биологический отец, это да. Но он мне ни одной книжки не прочитал за всю мою жизнь! В зоопарке со мной ни разу не был!

— Ух ты, термины какие знаешь, биологический отец, — удивилась Лера, но сын уже, всхлипнув, бросил трубку.

— Сегодня мы с тобой пойдем в парк кормить белок.

С этих слов мужа началось Лерино субботнее утро. Сначала она страшно удивилась такому предложению — вроде не дети уже. Конечно, они уже бывали в парке раньше, но вместе с мальчишками, ради которых, собственно, этот поход и затевался. Сейчас, протягивая к шершавым стволам руку с насыпанными семечками, она тихо улыбалась своей утренней глупости.

Кормить белок оказалось так здорово, что просто дух захватывало. Их было много, рыжих и сереньких, маленьких и побольше. Они резко спускались по стволу почти до самого низа, доверчиво опуская мордочки в сложенную ковшиком ладошку, деловито щелкали шелухой, стреляя маленькими круглыми глазками Лере прямо в лицо, и вдруг, встревоженные каким-то внезапным звуком, стремглав взлетали на самую верхушку дерева, даже лапы не сверкали в этом стремительном побеге, и прятались в листве, чтобы чуть позже снова спуститься вниз за лакомством.

Лера смеялась, как в детстве, запрокидывая голову навстречу пробивающимся сквозь листву солнечным лучам. Белки были такие смешные и умильные, что вслед за ними вверх по стволам безвозвратно убегали неприятности и причины для плохого настроения. Неподалеку на озере плавали лебеди. В прошлом году их было два — белые, часто любовно переплетающие свои длинные шеи. Лера помнила, как осенью переживала, перезимуют ли они, выживут ли в специально для них установленном деревянном домике. Перезимовали. Выжили.

В этом году у белых лебедей появились черные соседи. Тоже две удивительно красивые гордые птицы, которые плавали неподалеку, не отваживаясь преодолеть границу чужой территории. Иногда один из лебедей, совершая круг по озеру, приближался к своим белым сородичам, но те тут же гневно взмахивали крыльями, недовольные, что незваные чудаки нарушили их покой, и черный лебедь тут же отплывал на безопасное расстояние, обратно к ожидавшей его подруге, уважая чужое право на уединение.

— А ведь они ведут себя не в пример некоторым людям, — заметил Олег, наблюдая за этими маневрами. — Есть такие, кому нарушить чужую неприкосновенность — раз плюнуть, они в личное пространство других влезают непрошено и ведут там себя, как слон в посудной лавке. А у птиц такого не встретишь.

— Много разных безобразий можно встретить только у людей, — согласилась Лера. — У животных все как-то честнее.

— Ты не устала? — заботливо спросил Олег, который после известия о Лериной беременности стал вести себя так, как будто его жена была стеклянной.

— Нет, — Лера засмеялась. — Мы ж ничего не делаем, гуляем просто.

Сквозь прохладную вязь листьев солнце грело, но не обжигало кожу, ласкало, но не слепило глаза. Пели птицы, и все вокруг вызывало у Леры чувство какого-то непреходящего восторга. Ее радовало все — от катающихся по дорожкам парка на роликах детей до севшей на тыльную сторону руки божьей коровки, которая оказалась не красной, а желтой.

— Божья коровка, улети на небо, принеси нам хлеба, — запела Лера. Букашка, словно услышав, расправила жесткие надкрылья, вытащила из-под них смятые крылышки из тонкой черной сетки, расправила их двумя-тремя нетерпеливыми взмахами и улетела прочь, даже не оглянувшись на Леру.

На песочной тропинке два жука соединились в брачном танце. Лера присела на корточки, чтобы получше их рассмотреть, и, подчиняясь неведомо откуда взявшемуся интересу, даже щелкнула на телефон.

— Да ты у меня юный энтомолог, оказывается, — прищурился Олег. — Делаешь снимки, как жуки занимаются сексом. Девушка, да вы, часом, не извращенка? — Глаза его смеялись.

— Я сама не знаю, что со мной, — призналась Лера. — У меня какое-то забытое чувство полной свободы. Я с детства такого не помню. Мне кажется, что есть этот парк, а в нем мы с тобой, и лебеди, и утки, и белки, бабочки, жуки вот эти — и все, больше никого. Я, наверное, сумбурно говорю, ты не понимаешь, о чем я, но мне легко-легко сейчас, как будто нет у нас с тобой никаких проблем.

— У нас с тобой действительно нет никаких проблем, — Олег стал серьезным. — У нас все хорошо. Мы вместе. У нас отличные дети и скоро будет еще один. Нам есть где жить, есть что есть. У нас мамы живы-здоровы, твоя бабуля, мой дед. У нас есть какая-никакая работа. Нет войны. Есть друзья. Что еще надо? Миллионы денег?

— Нет, — Лера прижалась носом к его крепкому плечу, ощутила мощные мышцы, перекатывающиеся под трикотажной, не очень новой, но заботливо ею выстиранной и выглаженной майкой. — Мне никогда не мечталось ни о каких миллионах. У меня очень скромные запросы. Вот ты знаешь, моя подруга, та самая, благодаря которой мы познакомились, Злата, вышла замуж за миллионера. У нее сейчас есть все, что только можно пожелать. Дома за границей, любые машины, даже яхта заморская. Но для нее имеет значение только то, что она мужа своего любит. По-настоящему любит, понимаешь? И счастлива она от этого, а не от его невозможных денег.

— Понимаю, — Олег легонько поцеловал ее в волосы, подул, чтобы убрать заблудившуюся в них пушинку. — Для счастья, Лерка, как раз и нужна возможность не спеша бродить вокруг озера, наблюдать за любовью жуков и кормить белок. Сейчас мы с тобой сделаем еще один кружок, а потом сядем на открытой террасе во-он того кафе и съедим по шашлыку. Хочешь шашлыка?

— Хочу, я все время что-нибудь хочу, — засмеялась Лера. — А квасу ты мне купишь? И пирожок.

— И квасу, и пирожок. У меня до ухода на дежурство еще масса времени, чтобы тебя покормить.

— А можно я после обеда машину возьму? — спросила Лера. — Я с Лелей договорилась, что она мне стрижку сделает, а потом я бы в усадьбу съездила, ребят повидала. Все равно тебя до завтрашнего вечера не будет.

— Машину возьми. А насчет подстричь, это еще что за новости?

— Когда мы вместе у мамы были, Леля сказала, что мне мой хвост не идет. А она, между прочим, самый лучший парикмахер в городе. Так что обещала сделать мне стрижку, благодаря которой я безмерно похорошею.

— Ты и так хороша.

— А буду еще лучше. А если серьезно, — Лера на секунду задумалась, — ты знаешь, с твоим появлением моя жизнь очень круто изменилась. Я жила себе в какой-то серой рутине, и мне казалось, что так теперь будет всегда. Но мы познакомились, и у меня теперь новая семья, новый ребенок, новые ощущения, и даже приключения какие-то появились. Я чувствую, что я сама стала другой, новой, и хочу скинуть с себя все, что было в прошлом. Негативное сбросить, разумеется. И говорят, что состричь длинные волосы — самый простой способ.

— Да я же не против, — Олег легонько засмеялся. — Ты не лепи из меня домостроевца, который жене стричься не разрешает. Хочешь меняться, меняйся. Хотя меня ты и такой вполне устраиваешь. Ты во сколько в усадьбу поедешь?

— Часов в семь, а что?

— Ничего. За рулем будь аккуратнее, пожалуйста, у тебя ведь стаж вождения совсем хреновенький, — он дернул ее за нос, поддразнивая.

— Я аккуратный и ответственный водитель, — немного обиделась Лера. — Конечно, не такой крутой лихач, как некоторые, но газ с тормозом не путаю, слава богу.

— Ладно, не обижайся, пошли есть шашлык. Или два. Хочешь?

— Не подлизывайся, — пробурчала Лера. — Сначала обидит девушку, усомнится в ее водительских способностях, а потом пытается лишним шашлыком подкупить. Хотя так и быть, я подкуплюсь. Очень есть хочется.

Сытая как удав Лера (две порции шашлыка она, конечно, не осилила, но и полутора порций вполне хватило, чтобы почувствовать сытую одурь, которая, впрочем, как она знала по опыту, совсем скоро сменится активным поиском чего-нибудь вкусненького) переступила порог модного салона «Молодильные яблоки» и испуганно остановилась.

Стильная обстановка была бесконечно далека от той повседневности, в которой она привыкла обитать, здесь пахло большими деньгами, и Лера даже обернулась в дверях, проверяя, не поздно ли убежать.

— Ой, Лера, привет, — бежать-таки было поздно, потому что к ней, цокая тоненькими каблучками, спешила улыбающаяся Лелька.

Заметив тоскливый взгляд Леры, брошенный в сторону входной двери, она тихонько шепнула ей на ухо:

— Не дрейфь, тут никто не кусается. Сразу стричься пойдем или сначала у меня в кабинете освоишься?

— Давай сразу стричься, — уныло сказала Лера, — я настроилась, а то вдруг передумаю.

— Все хорошо будет, — подбодрила Лелька и потянула ее за локоток в сторону большого и светлого зала, где было много стекла, много хромированного металла, много света и много воздуха. — Сейчас я тебя покрашу, подстригу и уложу. Но ты не переживай, я тебе сделаю стрижку, с которой ты и сама прекрасно справишься, так что от парикмахера до парикмахера лохматой ходить не будешь.

— Ой, ты меня покрасить хочешь? — испуганно спросила Лера.

— Ну да, русый цвет, конечно, выглядит очень натуральненько, только скучно. Я тебя проколорирую немного, и будет смотреться совсем по-другому. Или ты против?

— Я не против, но не знаю, можно ли мне, — неуверенно сказала Лера. — Понимаешь, тут совершенно случайно выяснилось, что я беременна.

— Здорово! — воскликнула Лелька. — Ну надо же, и ты тоже?

— А кто еще?

— Да кто-кто? Я, конечно, — Лелька весело рассмеялась и погладила себя по совершенно еще плоскому животу. — Двенадцать недель уже. Теперь Воронов, как честный человек, должен на мне жениться. Мы на начало августа свадьбу планируем. А у тебя какой срок?

— Не знаю пока, — призналась Лера, — я к врачу пока не ходила, а по женскому календарю недель восемь, наверное.

— Ну, значит, мы постарше будем. Ничего, я тебя безвредной краской покрашу. И держать недолго будем. Беременная женщина просто обязана быть красивой, поняла?

— Поняла, — Лера радостно заулыбалась. Лелька ей очень нравилась, в первую очередь своим заражающим оптимизмом. Когда она стремительно передвигалась по залу, казалось, что вокруг нее пляшут солнечные зайчики. И как у нее это получалось? — Я как раз сегодня Олегу объясняла, почему хочу подстричься. Чтобы с волосами отряхнуть с себя весь груз прошлого и наконец-то зажить новой, счастливой жизнью. Хотя от прошлого не убежишь. Все равно проблемы догонят.

— А у тебя есть проблемы? — аккуратно поинтересовалась Лелька. — Или ты о повседневных мелочах, на которые на самом деле внимания обращать не стоит?

— Да мелочи, конечно, — махнула рукой Лера. — Мне Олег тоже говорит, что все живы-здоровы и вместе, а значит, все хорошо. Но у меня, к примеру, скоро суд с прежним мужем. Алименты по-хорошему платить не хочет. Вот с одной стороны, иногда думаю, да ну их, эти алименты, и без его денег проживем. А потом понимаю, что деньги-то нужны. На мальчишках все горит, я их просто права не имею Олегу на шею сажать, тем более что еще один ребенок родится, я без зарплаты останусь. В общем, нужно через этот суд пройти, а не хочется так, что хоть кричи. Ты бы слышала, как он меня оскорбляет, какие слова говорит!

— С волками жить — по-волчьи выть, — жестко сказала Лелька. — Если для благополучия своей семьи нужно что-то сделать и через что-то пройти, значит, нужно это сделать и забыть. Не сахарная, от оскорблений не растаешь. И расстраиваться из-за этого не надо.

Лелькины руки легко порхали вокруг Лериной головы. Надели бумажный воротничок, накидку, застегнули крючок у горла, стянули резинку, которой был перехвачен хвост, ловко расчесали волосы тяжелой щеткой, пофыркали какой-то приятной жидкостью из пульверизатора и лихо защелкали ножницами.

Щелк, щелк… На Леру посыпались обрезки ее собственных волос, и она зажмурилась, чтобы не видеть этого. Пути обратно уже не было.

— Какая ты, — уважительно сказала она, не открывая глаз. — Решительная, ловкая, мне такой никогда не стать.

— Да брось ты, — Лелька засмеялась. — Я тоже бываю и слабой, и трусливой, и зажмуриваюсь иногда. Однажды, вот так не вовремя зажмурившись, чуть жизнь свою не просвистела. Все мы, бабы, глупости делаем. И все становимся сильными и смелыми, когда речь заходит о безопасности наших близких. Так что одинаковые мы с тобой, уж поверь. Обе не очень счастливо в первый раз замуж вышли, обеим во втором браке повезло. У обеих сыновья, обе теперь ребенка ждем. Я, к примеру, хочу девочку. А ты?

— Бабуля сказала, что у меня девочка. А она в этом разбирается.

— Вот видишь, — Лелька обрадовалась. — Не журись ты, Лерка, все у нас обязательно хорошо будет. Ну, не повезло с первым мужиком, подумаешь… Не от этого наши домики покосились.

— Да у меня еще и на работе проблемы, — Лера и сама не знала, почему ее так тянет все рассказать Лельке, которую она и знает-то без году неделя. — У нас на заводе готовится рейдерский захват. Так что вовремя я в декрет собралась. Пересижу смутное время.

И она начала выкладывать все их заводские новости Лельке, которая слушала ее внимательно и с искренним интересом, как умеют только действительно опытные мастера и к тому же хорошие люди.

— То есть ты на своего начальника грешишь? — уточнила Лелька, когда Лера остановилась. — Думаешь, неспроста он к вам пришел?

— Ну да. Он такой мутный, сразу и не разберешь. В глаза не смотрит, все чего-то вынюхивает, все его раздражают, а я так особенно.

— Ну, знаешь, так бывает, что люди с первого взгляда испытывают друг к другу антипатию, — заметила Лелька. — Может, он и мужик неплохой, но не складываются у вас отношения, и все.

— Может быть, — согласилась Лера. — Он меня тоже раздражает. Мне все не нравится, даже фамилия. Представляешь, у него фамилия Прошлогодний. Вот могут нормального человека так звать?

— Всяко могут, — философски пожала плечами Лелька. Она уже закончила стричь свою новую подругу и теперь наносила ей на волосы краску, которую тщательно намешала в пластмассовой мисочке. — Вот у меня в институте, который я заочно окончила, девчонка была с фамилией Вчерашняя. Мы в библиотеку перед сессией приходим. Она говорит: «Я книги заказывала. Я Вчерашняя». А ей отвечают: «Девушка, вас тут вчера человек сорок было, всех не упомнишь, фамилия-то ваша как?» Она говорит: «Так Вчерашняя», а библиотекарша давай кричать, что она над ней издевается. Русский язык такой богатый, каких фамилий в нем только не встретишь.

— Да уж, и с фамилиями у меня тоже все непросто, — вздохнула Лера и рассказала новой приятельнице, слушающей ее с неослабевающим вниманием, про желание старшего сына взять фамилию Олега.

За разговорами время пролетело незаметно. Лера и оглянуться не успела, как пришла пора смывать с волос краску, затем над ее головой ласково загудел фен, Лелькины руки пробежались расческой, брызнула струя лака, и наконец-то мастер развернула кресло к зеркалу, навстречу преображенной Лере.

— Вуаля, — Лелька ловко сдернула шуршащую накидку, Лера опасливо приоткрыла снова зажмурившиеся глаза и ахнула.

Из зеркала на нее смотрела красавица. Сияющие глаза и высокий покатый лоб больше не скрывала нелепая челка, волосы небрежными, невозможно стильными прядями спадали на маленькие изящные уши, цвет волос, очень похожий на ее естественный, только более яркий, с искринками, подчеркивал глубину глаз. Открытая шея с кокетливыми завитками выглядела нежно и трогательно, как у маленького жирафа.

— Ух ты, какая я, оказывается! — вырвалось у Леры, и она даже в ладоши захлопала от переизбытка чувств. — Хотя это не я, это ты. Леля, какая же ты молодец! Не зря о тебе слава по всему городу идет.

— Ну так уж и по всему, — довольно заулыбалась Лелька, и было видно, что ей приятна эта привычная, в общем-то, похвала. — Я тебе сейчас покажу, как после мытья круглой щеткой волосы укладывать. И все, иди, красуйся. Где-то раз в полтора месяца надо кончики подравнивать. Поняла? Не запускай себя. Ты — молодая, красивая женщина, и будь добра, веди себя соответственно.

— Я — молодая красивая женщина, — повторяла Лера по пути домой, крутя руль и нажимая на педали. — Меня любит муж, у меня скоро будет ребенок. Я счастливая и уверенная в себе. Господи, неужели я когда-нибудь смогу в это поверить!

Сидя в гамаке, натянутом между двумя старыми яблонями, Лера думала о том, что во дворе маминого дома на нее всегда нисходит покой. Позади остались и дорога, которую она преодолела, судорожно вцепившись в руль, сказывалось отсутствие практики, и восторги сыновей, и сытный ужин, и даже основательное чаепитие.

Бездумно глядя на цветочные клумбы, Лера легонько отталкивалась носком одной ноги от земли, и р-раз, плыла в гамаке навстречу цветам, ловя приоткрытым ртом потоки теплого, напоенного вечерними ароматами воздуха. Два, гамак плавно возвращался назад, под яблочные кроны, в которых уже начинали завязываться крохотные яблоки. Правда, немного. Такого урожая как прошлым летом ждать точно не приходится.

— Ма-ам, а у нас с прошлого года яблочный сок остался? — крикнула она. Сока захотелось невообразимо, даже язык защипало от предвкушения кислинки, и Лера невольно хихикнула, дивясь тому, какие странные формы иногда приобретают капризы беременных.

— Остался, как не быть! — откликнулась через открытое окно Татьяна Ивановна. — Ты сиди, мы сейчас с Аленой к тебе придем, будем рассказывать, что в архиве нарыли, заодно и сок прихватим.

Сунув Лере в руки глубокую чашку с яблочным соком и пристроившись на складных текстильных креслицах, которые стояли у мамы в коридоре именно для таких вот случаев, Татьяна Ивановна и Алена развернули листы бумаги.

— Алена очень мне помогла, — сказала Татьяна Ивановна. — Признаться, всю работу она и сделала. Я договорилась, чтобы ее в районный архив пустили, и потом она в райцентр каждый день ездила и в бумагах рылась. Молодец, девочка!

Алена от прозвучавшей похвалы сделалась пунцовой и довольно заулыбалась. Лера заметила, что на Татьяну Ивановну девочка смотрела чуть ли не влюбленными глазами, но не удивлялась. Ее мама была чертовски обаятельной и привлекательной и вызывала интерес у всех, кто имел счастье с ней познакомиться.

Будучи фанатом своего дела и прекрасным рассказчиком, Татьяна Ивановна утягивала за собой в мир истории любого слушателя. Лера знала как минимум пару десятков человек, которые выбрали делом своей жизни искусствоведение или историю только потому, что первые уроки по этим наукам получили от мамы, которой она так гордилась.

Алена начала взахлеб рассказывать, что ей удалось узнать про Ланских, освежая в памяти ту информацию, которая с самого начала хранилась в экспозиции музея, и добывая что-то новое в архивах.

Усадьба, в которой уже много лет директорствовала Татьяна Ивановна, была построена в XVII веке. Ее первыми владельцами, благодаря которым появились и барский дом, и храм, и березовая роща, и все дворовые постройки, были Артемий Болдырев и его сын Федор.

Поместье они получили в конце пятидесятых годов XVII века, и вскоре здесь развернулось крупномасштабное строительство, для которого был даже приглашен известный в ту пору ценинник Степан Полубес. Лера с матерью быстро переглянулись. Так как Болдыревы были людьми крайне набожными, то заложили в своем поместье высокий теплый храм, просторный, с колокольней, высоко поднявшейся над окрестными полями и видной за двадцать километров.

У Федора Болдырева родился сын Василий, три сына которого — Гавриил, Давид и Матвей — были утверждены Герольдией правительствующего Сената в древнем столбовом дворянстве в связи с тем, что они представили документы о древнем дворянстве, датируемые 1695 годом. Фамилию Болдыревых внесли в Родословные книги Дворянского депутатского собрания губернии, а в 1848 году имение было передано одним из их потомков — предводителем уездного дворянства Александром Болдыревым — в качестве приданого дочери Анастасии, вышедшей замуж за графа Ланского. Будущему мужу Натальи Гончаровой-Пушкиной Петру Ланскому он приходился троюродным дядей.

С этого момента вся история усадьбы уже неразрывно связана с фамилией Ланских. С ними связан и ее расцвет. Будучи сторонниками капиталистических способов ведения сельского хозяйства, Ланские всесторонне развивали усадьбу и ее промышленность. Они даже создали обширную программу по обмену опытом между владельцами соседних имений. Ланские продавали рожь и овес, разводили молочный скот, построили маслодельню и сыроваренный завод, продукция которых поставлялась не только в губернию, но и в Санкт-Петербург. В имении было развито пчеловодство по знаменитой системе Левицкого, разводились породы российских, итальянских и английских кур.

Дети Ланских имели лишь две стези — военную или сельскохозяйственную, — по которым и шли, в зависимости от склонности характера и проявляемых интересов. После революции имение было национализировано, часть Ланских разделила участь многих дворян того времени и уехала в Париж. Часть погибла в послереволюционном лихолетье, часть рассеялась по городам и весям России, сменив громкую фамилию и скрывая свое высокое происхождение.

За их спинами была и русско-японская война, и революция девятьсот пятого года, и полыхающие фронты Первой мировой, и голод двадцатых годов. Офицеры Ланские участвовали и в белом, и в красном движении. Потомки Ланских, оказавшихся в эмиграции, были живы по сей день, и несколько лет назад одна из них — Мария Ланская, так и не вышедшая замуж и не сменившая фамилию предков, — даже приезжала в усадьбу из Франции.

Старушка с невообразимо прямой спиной, понимавшая по-русски, долго бродила по залам барского дома, рассматривала фотографии, со слезами на глазах трогала старые игрушки в детской, когда-то принадлежавшей ее отцу. От нее Татьяна Ивановна узнала, что по французской ветви Ланских ныне здравствуют военный, инженер, юрист, журналист, а также ученый, занимающийся научными аспектами маслоделия, как когда-то его предки.

В России последним носителем фамилии стал Павел Ланской, директор расположенного в губернском центре молочного завода, скончавшийся в 1927 году в возрасте шестидесяти трех лет. Было известно, что его единственный сын Александр, воевавший в Красной армии, сменил фамилию, за что отец его проклял и не хотел видеть до последних своих дней. Какую именно фамилию носил Александр и его потомки, история умалчивала. Известно было лишь, что незадолго до революции он женился на девице Ольге Поповой, дочери местного священника. Информация о Ланских, оставшихся в России, в архивах отсутствовала.

— А это и есть самое интересное, — заметила Лера, по-прежнему покачиваясь в гамаке и пожевывая сорванную травинку. — Я не думаю, что старушка, божий одуванчик, которая приезжала сюда три года назад, вдруг узнала про изразцы Полубеса и вознамерилась во что бы то ни стало их заполучить.

— Ну да, даже если она успела найти тут сообщников, руководить ими из Франции довольно трудно, — согласилась Татьяна Ивановна.

— А вдруг остальные Ланские из Парижа присылали ее сюда на разведку? И кто-то другой приехал вслед за ней и теперь занимается тем, что нас изводит? — высказала предположение Алена.

— Сложно, — с сомнением откликнулась Лера. — Меня когда-то дед учил, что сложные конструкции всегда нежизнеспособны и что все происходящее имеет самое простое объяснение. Этой французской ветви очень непросто предпринимать что-то в рамках нашей действительности. Они реалий местных не знают, а потому попались бы уже сто раз. Нет, скорее всего, безобразничают именно потомки Александра Ланского, сменившие фамилию, но не утратившие интереса к своей бывшей усадьбе и ее секретам. И тот, кто все это затеял, очень хорошо нас знает, раз имеет возможность подбрасывать нам сюрпризы. Я просто убеждена, что он внимательно следит за нашей реакцией и предпринятых действиях.

— Ужас какой! — поежилась Татьяна Ивановна. — Получается, он за нами следит?

— Думаю, да. И это-то и есть самое неприятное. Олегу вчера Дима Воронов звонил. Он все пытается найти внучку дедушкиного шофера, Тихона Демьяновича. Старую квартиру после его смерти она продала, где живет — неизвестно, и фамилию ее по мужу никто не знает. Но Дима сказал, что все равно ее отыщет, просто на это времени побольше нужно. Он уже все запросы необходимые сделал.

— Думаю, что скоро мы узнаем ответы на все вопросы, — сказала Татьяна Ивановна, — я как-то привыкла доверять органам правопорядка. Не могут же они убийство Валентина не раскрыть.

— Ладно, поживем — увидим, — философски закончила разговор Лера и начала выбираться из гамака. — Степка, Антошка, идите ко мне, расскажите хоть, как вы тут время проводите. Шкодите, поди?

— Ты что, мам? — старший сын был невообразимо серьезен. Так серьезен, что Лера просто печенкой чувствовала, что он сейчас соврет. — Мы на речку теперь ходим, только у бабушки отпросившись. Ну и с Аленкой еще, когда она может. А одни — нет.

— Так я вам и поверила, — Лера рассмеялась, глядя в демонстративно независимые лица сыновей.

— Людям надо верить, — назидательно сказал Степан, но тут в разговор вмешалась Алена.

— На речку они теперь без спроса правда не бегают, — подтвердила она. — У них теперь, тетя Лера, новое развлечение. Они пытаются по лесам на верхушку колокольни влезть.

— Да вы что?! — ахнула Лера, чувствуя, что у нее внутри все оборвалось. — Степан, это правда? Вы что, с ума сошли? Это же высота девятиэтажного дома! Если упадете, расшибетесь же! Разве ж так можно?

— Стукачка, — прошипел Степка, показывая из-за материнской спины Алене кулак.

— Стукачка — не стукачка, а я за вас отвечаю, — ответила та. — Не хватало еще вас с гравия соскребать. Я вам говорила, чтобы вы туда не лазили, вы меня не послушались, сказали, что я вам не указ. Теперь пеняйте на себя.

— Вот что, — Лера заговорила решительно. — Мама, предупреди прораба, который ремонт церкви ведет, чтобы сеткой там все затянул и этих бандитов малолетних шугал, как только видит. Степан, Антон, немедленно дайте мне честное слово, что вы к церкви близко не подойдете!

— Ну ма-ам, — заныл Антошка. — Там знаешь вид какой открывается! Оттуда же всю округу видно! Нам же интересно.

— Вот закончат ремонт, и мы вместе туда по внутренней лестнице поднимемся, — сказала Лера. — Там же специальная смотровая площадка есть. А пока рабочие еще не закончили, даже близко не смейте подходить, понятно вам? Обещайте. Степан, я к тебе обращаюсь!

— Ладно, обещаю, — нехотя отозвался Степка, и Лера немного успокоилась. Ее старший сын всегда держал слово и не нарушал обещаний. Была у него такая мужская особенность.

У Татьяны Ивановны зазвонил телефон, и, отвернувшись от насупленных внуков, она нажала кнопку ответа.

— Да, мама, — сказала она, и Лера поняла, что звонит бабуля. — Что? Опять? Да, я сейчас попрошу Лерочку, чтобы она позвонила Олегу и Диме Воронову. Не волнуйся только, хорошо?

Отключившись, она серьезно посмотрела на Леру, Алену и мальчишек.

— Наш шутник продолжает мотать нам нервы, — сказала она. — Бабушке в почтовый ящик подбросили конверт с кроличьим пометом.

— Что-о?! — Лере показалось, что она ослышалась. — Откуда бабуля знает, что именно кроличий?

— Бабуля полвека была замужем за председателем колхоза, — язвительно заметила Татьяна Ивановна. — Поэтому, как выглядит кроличий помет, она хорошо представляет. Так вот, она утверждает, что ей прислали кругляшки сухого кроличьего помета. Знаешь сколько штук?

— Тридцать четыре, — мрачно ответила Лера. — Такого количества перьев они у павлина из хвоста не надергали и столько живых кроликов не нашли.

Немного поразмыслив, Лера ночевать у мамы не осталась, несмотря на уговоры Татьяны Ивановны и насупленный вид детей. Вернее, по-настоящему огорчился лишь Антошка, старший же сын благоразумно решил, что буря, связанная с их вылазками на колокольню, пройдет мимо и мать скорее остынет, если они не будут постоянно попадаться ей на глаза.

Сама же Лера решила вернуться в город и переночевать у бабули. Она знала, что старушка, как бы она ни храбрилась, встревожена подброшенным конвертом. Олег должен был вернуться с дежурства только утром, так что она вполне могла переночевать у бабули, утром позавтракать с детства любимыми драниками, которые лучше бабули не пек никто, а затем подкатиться под бочок к отдыхающему после ночной смены мужу. Дальше воображение стало рисовать уж совсем неприличные картины, и Лера смущенно заерзала на водительском сиденье Олеговой машины.

Несмотря на то, что часы показывали полдесятого вечера, из-за июньских белых ночей было почти совсем светло. По крайней мере, дорога, петляющая среди берез, была видна отчетливо, и встречные машины не слепили глаза фарами, разрезающими темноту. В темноте Лера ездить не любила и давно не пробовала.

До трассы оставалось километра два, когда из-за очередного поворота внезапно выскочил большой, смутно знакомый автомобиль, который, как показалось Лере, несся прямо на нее. Поднявшаяся откуда-то из глубины желудка паника парализовала сознание, Лера неловко вывернула руль, чтобы разъехаться с внезапным препятствием, цапнула правыми колесами обочину, которая была не присыпана гравием, как основная часть дороги, а лишь плотно утрамбована скользкой глиной, потеряла сцепление с дорогой и поняла, что ее несет в кювет.

— Ребенок! — мелькнуло у нее в голове. — Я не могу позволить, чтобы с ним что-нибудь случилось! — Выпустив руль и не предпринимая никаких попыток воздействовать на ситуацию, она свернулась клубком и обхватила руками живот, успев засунуть между беззащитным нутром, в котором притих ее будущий малыш, и плотной лентой врезающегося в него ремня безопасности свою дамскую сумочку.

С грохотом, ударившим по ушам, лопнуло одно колесо, машина, казалось, взлетела в воздух, два раза перевернулась на дороге, в нескольких сантиметрах мелькнул бок того, другого, смутно знакомого автомобиля, завалилась мордой в кювет, пролетела с невысокого откоса и уткнулась в землю в полуметре от толстого ствола дерева.

Свернувшаяся в клубок Лера, не столько увидев, сколько почувствовав, что движение машины прекратилось, осторожно открыла глаза, которые, оказывается, были крепко зажмурены, и боязливо осмотрелась по сторонам. Она сидела в машине, которая не врезалась в дерево, не перевернулась и не разбилась. Отстегнув ставший ненужным ремень и отшвырнув в сторону сумочку, она попыталась открыть дверь со стороны водителя. Дверь перекосило и заклинило, поэтому первая попытка выбраться на свободу не удалась.

Тихонько пошевелив руками, ногами, покрутив головой и прислушавшись к собственным ощущениям, Лера поняла, что абсолютно цела. При падении с откоса она умудрилась даже головой о стекло не стукнуться, поэтому с большой долей вероятности можно было утверждать, что отделалась она легким испугом. И, пожалуй, синяком на коленке. Синяк уже был, припухлость разрасталась на глазах и краснела, наливаясь кровью. Но в синяке не было абсолютно ничего страшного и непоправимого.

Аккуратно перебравшись на соседнее сиденье, Лера попробовала открыть правую переднюю дверь. Та пострадала при падении меньше левой, поэтому, пусть и с некоторым усилием, но Лера выбралась в траву и посмотрела вверх, на дорогу. Там кто-то стоял и внимательно глядел на нее. В спину стоящему человеку било вечернее заходящее солнце, поэтому, кроме контура, Лера ничего не видела. Это был мужчина. Высокий мужчина. Пожалуй, это все, что она могла сказать со всей определенностью.

— Здравствуйте! — крикнула Лера. — Помогите мне выбраться, пожалуйста. У вас есть трос?

В том, что даже вдвоем с незнакомцем ей удастся извлечь машину из кювета, она была совсем не уверена. Но пережитый стресс требовал выхода энергии, Лере просто необходимо было что-то предпринять, чтобы тут же, на месте, не сойти с ума от страха.

Мужчина наверху еще немного постоял, будто в нерешительности, а затем повернулся и зашагал прочь, довольно быстро исчезнув из поля Лериного зрения.

— Погодите, куда же вы? — жалобно прокричала она ему вслед. Будто в ответ, заработал мотор автомобиля.

Лера довольно быстро и ловко вскарабкалась по насыпи на дорогу. Автомобиль со странным водителем был уже довольно далеко, мелькнул за поворотом, из-за которого она выехала три минуты назад, не ведая, какое испытание ее ждет, и исчез, оставив лишь небольшое облако пыли. Лера даже не смогла понять, та ли это машина, которая напугала ее перед тем, как она потеряла управление.

— Странные люди, — пробормотала Лера дрожащим голосом. В ночной тиши леса он звучал жалобно и совсем неуверенно. Так же неуверенно, как она себя чувствовала. Положение у нее действительно было аховое. Она находилась на пустынной лесной дороге, где редкие машины могли таить в себе как надежду на помощь, так и угрозу. В десяти километрах за ее спиной лежал поселок, где остались мама и дети, но волновать их она не хотела.

В семидесяти километрах впереди был Олег, машину которого она только что довольно сильно подпортила, что в их финансовых обстоятельствах явно не могло служить поводом для радости. Кроме того, Олег был на работе, и Лера совершенно не представляла, отпустят ли его за тридевять земель, чтобы выручить из беды «накосячившую» жену.

Ночевать в лесу было глупо. Да еще и ребенок…

— Ну почему я такая непутевая, — Лера чуть не плакала. — За что ни возьмусь, все испорчу. Господи, что же мне делать-то!

Решение, пришедшее в голову, показалось ей вполне логичным. Спустившись вниз к машине, обойдя ее кругом и покачав головой при виде понесенных потерь (колесо лопнуло, левая дверь вмята и перекошена, порог со стороны правой, открытой двери съехал куда-то вниз, по левому крылу идут продольные полосы от поцарапавших краску прутьев), она нырнула в салон, достала свою сумочку, а из нее телефон.

— Леля, — быстро сказала она, изнемогая от неловкости. Не в ее правилах было грузить малознакомых людей своими проблемами. — Леля, мне нужна Димина помощь. Он дома?

Спустя час часть ее проблем, совсем недавно казавшихся неразрешимыми, была уже позади. Димка Воронов приехал вместе с Лелей, которая усадила ее на заднее сиденье своей ярко-красной стильной машины и отпаивала чаем из захваченного с собой термоса. Сам Димка при этом руководил погрузочными работами, доставая разбитую машину из кювета и устанавливая ее на вызванный эвакуатор.

— Лель, я деньги отдам, — почему-то шепотом сказала Лера. — У бабули займу и отдам. — Лелька только махнула рукой.

— Да брось ты, какие это деньги, рублей семьсот, максимум тысяча. Вам на ремонт гораздо больше понадобится.

Для Леры тысяча рублей была какими-никакими, а деньгами, поэтому на свою новую подругу она покосилась недоверчиво. Та хоть и слыла самым известным стилистом в их городе, но на олигарха все-таки не тянула, да и замуж собиралась не за олигарха, а за самого простого мента.

«Как-то неправильно я живу», — привычно подумала Лера, не слушая Лельку, которая, оказывается, что-то говорила.

— Эй, але, гараж, ты меня слышишь вообще?

— Ой, извини, задумалась, — спохватилась Лера. — Ты что-то спросила?

— Я спросила, что тут у тебя случилось? Я сначала решила, что ты в аварию попала, но никакой второй машины нет. Ты сама, что ли, в кювет-то уехала?

— Я даже не знаю, — честно призналась Лера. — Вторая машина была, конечно. По-моему, даже две. То есть сначала мне навстречу вывернула большая машина, темная такая, и я испугалась, что мы сейчас столкнемся. Она очень быстро ехала на меня. По крайней мере, мне так показалось.

— Так показалось или ехала?

— Не знаю, Лель, правда. Я водитель не очень опытный, поэтому могла и понапрасну перепугаться. В общем, в какой-то момент я решила, что мы сейчас столкнемся, и резко вывернула руль, потом со всех сторон все замелькало, и я свалилась в кювет.

— А та машина? Неужели даже не остановилась?

— Не знаю. Когда я вылезла из машины, наверху стоял какой-то мужик, было не разобрать, кто это. Я крикнула, чтобы он мне помог, но он сел в машину и уехал. Сначала я подумала, что это тот, второй водитель, но когда поднялась наверх, то решила, что ошиблась. Машина была от меня уже довольно далеко, но она явно была светлая. Светлая, а не темная, как первая, понимаешь?

— Понимаю, что ничего не понятно, — довольно сердито сказала Лелька. — Странно это как-то. Неопытная женщина съезжает в кювет, а водители двух машин даже не пытаются предложить ей свою помощь. В моем сознании это как-то не укладывается.

— Ну что, отошла немного? — весело спросил Воронов, залезая на переднее сиденье. — Все, Лель, поехали, эвакуатор я отправил, машину они прямо на станцию отвезут, к дяде Паше.

— А кто такой дядя Паша? — спросила Лера, отчаянно зевая.

— Отец моего школьного друга, автосервис у него, — ответил Дмитрий. — Так что за недельку-другую выправит он ваш автомобиль, будет как новенький.

Леля завела машину и плавно тронулась с места.

— Вот еще что, Соболева, — Дмитрий снова повернулся к Лере, уютно свернувшейся клубочком под найденным на заднем сиденье пледом. — А я ведь нашел внучку этого самого Тихона Демьяновича, водителя твоего деда. Все чин чином. Встретились, переговорили. Правда, про Ланских она ничего не знает, и про клад изразцовый тоже. Говорит, что дед перед смертью все пытался что-то рассказать из своего боевого прошлого, да она особо не слушала, потому что считала, что все эти рассказы про какие-то изразцы печные — старческий маразм. Я вот еще с супругом ее встретиться хочу. Девчонка-то замужем, оказывается, потому я ее так долго найти не мог. И вот что любопытно, фамилия ее мужа совпадает с фамилией тетки одной, которая в элитном коттеджном поселке рядом с усадьбой проживает. Ты слышишь меня, Соболева?

— М-м-м-м, — промычала Лера, которую под шуршание колес неумолимо клонило в сон.

— Да ты спишь уже, — засмеялся Дмитрий. — Ладно, давай спи, пока мы тебя домой не доставили. Про шофера и его внучку я тебе потом расскажу, когда ты не в стрессовом состоянии будешь.

— Да, хорошо, потом, — сонно пробормотала Лера и тут же уснула, как провалилась в бездонный, но совершенно не страшный омут.

Ни она, ни Дмитрий, ни сидящая за рулем Лелька не могли предположить, что завтра утром майор Воронов отправится на служебное задание и будет довольно серьезно ранен, так что к разговору о человеке, женившемся на внучке шофера, они смогут вернуться лишь через месяц, когда никакого смысла в этом разговоре уже не будет.

Много позже, вспоминая все, что случилось с ней этим летом, Лера поймет, что, не засни она в Лелькиной машине и выслушай все то, что хотел рассказать ей на ночной дороге Воронов, они вычислили бы преступника, портившего жизнь ее семье, гораздо раньше и избежали бы многих бед.

Страдания — это удобно.

У меня есть одна знакомая, которая все время страдает. Само собой, на публику. Начавшийся насморк, головная боль перед магнитной бурей или ячмень на глазу — все это повод для глубочайших переживаний, выплескивающихся на страницы социальных сетей.

Естественно, тут же находятся люди, готовые выразить сочувствие, подставить плечо, вытереть скупую слезинку, нет-нет да и падающую на клавиатуру.

Быть счастливым неинтересно. Счастье требует усилий, смелости и ответственности. Страдать, ныть, постоянно жаловаться на жизнь-злодейку и ждать, когда тебя утешат, — гораздо проще.

Особая разновидность страданий — сетования на то, что из-за плохого здоровья или как-то не так вставших звезд ты не реализовал отпущенный природой недюжинный талант. Вот мог бы стать великим писателем, знаменитым художником, музыкантом от бога, но нет, не получилось. Если не по слабости здоровья, то из-за завистников и врагов. Куда же без них?

Это невероятно удобно — знать, что ты ничего в своей жизни не создашь. Ведь в таком случае никто не сможет напасть на то, что ты создал. Насколько проще сидеть на заднице и критиковать то, что создают остальные. Страдая от отсутствия самореализации, естественно. Без страданий жизнь вообще не в кайф.

Когда я вижу, как кто-то страдает на публику, мне хочется огреть этого человека дубиной по голове. Чтобы точно знать, что у него есть повод для страданий.

Когда я вижу инвалида, победившего на Олимпиаде, женщину, у которой ребенок болен лейкозом, а она в больничной палате играет с другими детьми, у которых нет рядом родителей, когда я знаю, что весело смеющийся над чьей-то шуткой человек смертельно болен, во мне вырастает уважение, граничащее с преклонением.

Те, у кого есть повод страдать, никогда, вы слышите, никогда не делают это публично. Потому что настоящее горе требует тишины и уединения. Если тебе настолько плохо, что ты можешь сообщить об этом в фейсбуке, значит, за тебя в ближайшее время можно не беспокоиться.

Непрошеная мысль так и лезла в голову. Лера отмахивалась от нее как от назойливого комара, чуть ли не руками махала вокруг лица, отгоняя прочь. Мысль была гаденькая, думать ее не хотелось, а не думать не получалось, и от этого настроение у Леры было хуже некуда.

Мысль вошла без стука бессонной воскресной ночью. Позади было объяснение с Олегом по поводу раскуроченной машины и сдача этой самой машины в ремонт неведомому ей доселе дяде Паше, и визит к бабуле, у которой, слава богу, все было в порядке, и телефонный звонок маме и детям, от которых вчерашнее приключение было решено скрыть.

Измаявшаяся от обилия приключений, взбудораженная Лера к вечеру воскресенья засыпала просто на ходу, но стоило ей лечь в кровать, как сон как рукой сняло. Вертевшаяся на быстро нагревающейся подушке, жар от которой переходил на все тело, разливаясь волнами до самых пяток, Лера пыталась думать о чем-нибудь позитивном, чтобы расслабиться и все-таки заснуть. И вот тут-то коварная мысль и воспользовалась открытыми воротами разума, чтобы во весь рост встать перед беззащитной Лерой.

Мысль была ужасная. Парализующая, сбивающая дыхание и переворачивающая весь остаток жизни, но вполне правдоподобная. По всему выходило, что потомком Ланских, организовавшим преследование Лериной семьи и убийство в усадьбе, мог быть… Олег.

Когда Лера подумала об этом впервые, то задохнулась от острого чувства отвращения к самой себе, и тут же ставший привычным жар сегодняшней ночи сменился леденящим холодом. Она находила все новые факты, которые свидетельствовали именно против Золотова.

Она вспоминала, как позвонила мужу сказать, что задержится у бабули после разгрома ее квартиры. Тот должен был находиться дома с детьми, но голос у него был запыхавшийся, и на вопрос, где он был, Олег ответил, что бегал за сигаретами и задержался, встретив приятеля. Зная, что Лера повела бабулю в кофейню, он вполне мог пробраться в пустую квартиру, чтобы произвести там обыск и подкинуть павлинье перо.

Времени на то, чтобы положить кролика перед входной дверью, зная, что по пути домой Лера обязательно на него наткнется, у него тоже было вполне достаточно. Лера невольно вспоминала уверенность, с которой он вел машину от усадьбы к поселку, где жила мама, а ведь, по заверениям мужа, он был здесь впервые. Тем не менее он прекрасно ориентировался на местности, а утром пришел с дежурства часа на три позже, и именно в эти три часа кто-то обыскал мамин домик и подбросил ей кроличьи окорочка.

Именно Золотов обратил внимание на раковины, подаренные Лере дедом, а потом догадался, что последовательность Фибоначчи — это шифр к кладу. Вот только места, где спрятан этот самый клад, он не знал. Золотов нашел изразец под цветком у нее на шкафу и замаскировал своей интерес к нему тем, что у его деда есть точно такой же. В конце концов, его семья уже много лет знала, что Иван Рокотов нашел клад с изразцами, почему бы не допустить, что Олег, услышав про это от своего деда, не разыграл всю комбинацию, чтобы подобраться к кладу как можно ближе?

Зачем-то ведь он на ней женился…

Когда мысль дошла до этой точки, Лере стало совсем худо. Она с самого начала не верила, что ее — никчемную толстуху с двумя детьми, скромным достатком и кучей комплексов — можно искренне полюбить. Тем не менее именно ради ее «прекрасных глаз» Олег развелся с женой и скоропалительно женился вновь, став постоянным членом Лериной семьи и участником всех семейных бесед. Он был в курсе их самопального «расследования», потому что постоянно находился рядом. А рядом с ее мамой уже почти месяц безотлучно пребывала Алена, его обожаемая дочь.

Вот и бабуле он с самого начала не нравился…

Ужас, накрывший Леру с головой, был сродни внезапно начавшемуся шторму. Все поступки и слова Золотова она теперь видела совсем в другом свете, и надо признаться, что в этом свете они выглядели очень даже подозрительно. Вот она ночью бежит по звонку фальшивой бабулиной соседки. Кто точно знал, что тревога за бабулю выгонит ее ночью из дома? Олег, который опять очень своевременно был «на работе». Как тогда сказала бабуля? Стоило ей позвонить ему и сообщить, что с Лерой произошло несчастье, как он тут же примчался. Настолько быстро, как будто находился за углом. А может, он именно там и был? Ударил Леру по голове, отошел в сторонку и дождался, пока ему позвонят.

Олег возвращался за пастилой, когда они уезжали в гости к его деду, а вернувшись, они нашли на ручке двери пакет с павлиньими перьями… Олег имел полную возможность подбрасывать детям перья, а бабуле присылать посылки с кроличьим кормом и письма с пометом. Женщиной, которая отдала плитки Степке и Антошке, вполне могла быть новая Лерина свекровь, которую она никогда не видела. И Олег, в конце концов, вполне мог быть за рулем той самой машины, которая вчера невольно (или все-таки вольно?) столкнула Леру с дороги.

Думать обо всем этом было невыносимо, но и не думать не получалось. Уже давно пришел спать и храпел рядом Олег, уже ночь, ненадолго погасив яркость солнечных красок, сдала свой пост очередному июньскому утру, начавшемуся с щебетания птиц, уже совсем мало осталось до того момента, когда нужно было вставать, за волосы втягивать себя в повседневную круговерть, идти на работу, внезапно ставшую постылой, а ночной кошмар все длился и длился, несмотря на то что Лера ни на секунду не сомкнула глаз.

Она благодарила Бога за то, что сегодня у Золотова была ночная смена. В результате она смогла неслышно выскочить из кровати, как мышка собраться и убежать на работу, оставив на столе записку, что ей не хотелось его будить. После рабочего дня, который еще предстояло пережить, она решила пойти к бабуле, чтобы пересидеть у нее, пока Олег не уйдет на дежурство. Завтра утром она снова уйдет из дому пораньше, пока он еще не вернулся, и, таким образом, до обязательной встречи с мужем, когда ей придется посмотреть ему в глаза, у нее есть чуть более суток. Что ей дает эта фора по времени, Лера абсолютно не представляла, равно как и того, как жить дальше.

Ясно было лишь одно. Своими подозрениями она не может поделиться ни с бабулей, которая весьма скептически относилась к ее скороспелому браку, ни с мамой, которая тут же потребует, чтобы Лера перебралась к ней и написала заявление в полицию, ни со Златой. Она вовсе не стремилась к тому, чтобы выглядеть в глазах успешной подруги форменной дурой, которая совершенно не разбирается в людях.

Правда, именно Злата без конца твердила, что ее, Леру, вполне можно полюбить, и она должна отбросить все сомнения в том, что Олег ее действительно любит. Жизнь с неумолимой очевидностью показывала, что права была как раз Лера, а не Злата, но и в этом признаваться подруге совершенно не хотелось.

Лелька… Лера вспомнила стремительную парикмахершу, которая вызвалась осуществить процесс превращения замарашки в принцессу (тут Лера горько усмехнулась — по всему выходило, что быть принцессой ей совершенно не для кого, а значит, Лелькины усилия пропали даром), а также моментально пришла ей на помощь, когда Лера попала в беду.

Сейчас она снова оказалась в беде, и умная самостоятельная Леля могла бы дать ей какой-нибудь дельный совет. Даже не добравшись до работы, Лера присела на скамейку в парке и набрала Лелькин номер. Часы показывали без чего-то восемь утра, поэтому звонить было немного неудобно, но терпеть Лера была совершенно не в состоянии. Она знала за собой такую особенность — в минуты тревоги ей не сиделось на месте. Нужно было действовать — куда-то идти, куда-то звонить… Иногда вопреки логике и здравому смыслу. «Делайте, делайте, делайте что-нибудь, не сидите сиднем», — в такие моменты она всегда вспоминала именно эту фразу, гениально сыгранную Сергеем Юрским в фильме «Место встречи изменить нельзя».

Уже в последний момент она вспомнила, что Лелька смеялась, что она — страшная соня и встать рано утром ее могут заставить только обстоятельства непреодолимой силы. Лера уже хотела нажать на кнопку отбоя, но Лелька неожиданно быстро взяла трубку.

— Алло, — голос у нее был не сонный, но какой-то усталый.

— Лелечка, прости меня, пожалуйста, это Лера. Извини, я поздно сообразила, что для тебя, наверное, еще рано, — путано начала оправдываться она. Лелька слушала молча, не прерывая ее бормотание, как будто на другом конце провода ее не было вовсе. А был лишь глубокий обрыв в пустоту, в полную неизвестность.

— Лель, мне очень-очень нужно с тобой поговорить, — Лера чувствовала, что непонятная тишина на другом конце провода ее сбивает, заставляет мямлить и окончательно терять нить разговора. — Понимаешь, это важно для меня. Я подумала… Я не знаю, права ли я, но подозрения очень сильны… — Окончательно запутавшись, она замолчала.

Несколько минут держалась тишина, которую не прерывала ни одна из сторон.

«Трубку, что ли, положить? — в смятении подумала Лера. — Но почему, мы же в субботу расстались вполне нормально. Может быть, Дима узнал, что это Олег во всем виноват? Может, она не знает, как мне про это сказать? Или, наоборот, теперь не хочет со мной разговаривать, потому что знает, что мой муж — преступник?»

— Лера, — Леля заговорила, хотя ее голос звучал глухо. — У нас беда, Лера, Диму вчера ранили. Я у него в больнице всю ночь просидела. Сейчас вот домой собралась, врачи говорят, что опасности нет, а я уже не соображаю ничего.

— Как ранили? — глупо спросила Лера. — Кто? Золотов?

На минуту она представила, что Олег, узнавший, что Димка что-то накопал, решил избавиться от него, и теперь вот Воронов в больнице, а Леля едет домой после бессонной ночи и наверняка плачет, и боится, и переживает за своего ненаглядного Димку.

— Почему Золотов? — В голосе Лельки не было ничего, кроме какой-то беспросветной усталости. — Его бандиты ранили. Он дежурил вчера, они на задержание поехали, и его там ножом… — В ее голосе зазвучали слезы.

— Да как же ты? — спросила Лера, представив Лелькино отчаяние и тут же забыв про свои собственные неприятности, которые казались теперь смешными и не стоящими внимания. Подумаешь, муж предал. Эка невидаль, да с ней всю жизнь только это и происходит. — Лель, давай я к тебе приеду. Вот сейчас с работы отпрошусь и приеду. Тебе нельзя сейчас одной.

— Нет, — Лелька заговорила тверже и уверенней. — Не надо отпрашиваться с работы. Я сейчас посплю немного, потом сварю Димке бульон и съезжу в больницу его покормить. А потом вернусь домой, и ты приезжай. В полвосьмого тебя устроит? Как раз в больнице время посещений закончится, и мы с тобой поговорим, хорошо? Ты же что-то обсудить хотела.

— Да мне как-то неудобно, — пробормотала Лера. — Тебе не до меня сейчас.

— Приезжай, хоть отвлекусь, — решительно сказала Лелька. — Так-то с Димкой ничего страшного. Врачи сказали «обошлось», так что я вполне в состоянии разговаривать, только вечером. Ладно?

— Ладно, — согласилась Лера, понимая, что после работы успеет, как и собиралась, заскочить к бабуле, а потом сможет сидеть у Лели сколь угодно долго. — Спасибо тебе, Леля. Ты не волнуйся, с Димкой все будет хорошо. Тебе ведь сейчас нельзя волноваться. А я к восьми вечера обязательно к тебе приду.

— Приходи, — Лелька усмехнулась. — Тебе вот тоже волноваться совсем нельзя, а ты, похоже, волнуешься, причем сильно. Так что проведем с тобой сеанс психотерапии на брудершафт.

До вечера Лера прожила «на автомате». Выполняла рабочие манипуляции, машинально отвечала на вопросы, когда к ней кто-нибудь обращался, сделала вид, что не заметила на телефоне пропущенного звонка от Олега, ограничилась звонком бабуле вместо запланированного визита. Бабуля у нее была не промах, внучкино душевное состояние просекала на раз-два, а потому Лера понимала, что отвертеться от расспросов не удастся. Но обсуждать с бабулей мучившую ее теорию причастности Олега к истории с изразцами она не хотела. И чтобы не расстраивать старушку, и потому, что при свете солнечного дня теория эта выглядела совсем не такой стройной и логичной, как во мраке ночи.

Лера то начинала сомневаться, что ее Олег, к которому она так прикипела за несколько месяцев, может оказаться подонком, то придумывала новые поводы для подозрений.

«Он категорически отказывается знакомить меня со своей матерью, — размышляла она, следя за показаниями приборов на термостате. — Может быть, это именно она — та самая неприятная наследница Ланских, которая все время шныряет по усадьбе и доводит маму до белого каления? Правда, Димка в машине что-то говорил про то, что кто-то из поселка имеет отношение к внучке дедушкиного шофера, но почему не Олег? В конце концов, Димка мог его не заподозрить, даже услышав фамилию Золотов. Он же к Олегу так хорошо относится. Хотя нет, внучка шофера замужем за этим человеком, а жена Олега — я. Но та женщина может быть его бывшей женой и просто не признаться Воронову, что уже в разводе. Черт, как все запутано, и поговорить с Димкой невозможно! А может, это все-таки Олег его ранил? Боже мой, какие чудовищные мысли приходят мне в голову!»

От этих «качелей» в голове Лера к концу дня так устала, что даже идти не могла. Ей казалось, что асфальт под ногами поднимается ей навстречу, плывет, качается, как палуба корабля. Голова кружилась так, что она всерьез опасалась упасть. Ухватившись за ствол березы, растущий возле дороги, Лера остановилась, чтобы немного перевести дух.

— Ну нельзя же так! — шепотом сказала она себе. — Еще ничего не ясно, а я уже конец света представила во всей красе. Ну что у меня за характер дурацкий! Мне про ребенка надо думать, а не про всякие глупости. Хотя если отец этого ребенка — хладнокровный убийца, то разве могу я про это не думать?

До встречи с Лелей она посидела на лавочке у ее подъезда. Вернее, сначала пошла в парк с лебедями и белками, чтобы отдохнуть под его прохладной сенью, которая не навевала ничего, кроме позитива. Но тут же вспомнила, как всего два дня назад, счастливая, гуляла тут с Олегом, кормила белок семечками с ладошки, которую, после того как все семечки были съедены, Олег нежно поцеловал.

Воспоминание было под стать удару ножом, поэтому, только войдя в парк и увидев первую белку, стремглав взбежавшую вверх по стволу, Лера остановилась как вкопанная, вытерла набежавшие слезы, развернулась и бросилась прочь, подальше от «мимимишного» парка с его беззаботными, оставшимися в прошлом картинами.

Нигде в этом городе ей не было сейчас покоя, поэтому она и приплелась к дому, где жили Воронов и Лелька, на полтора часа раньше, и уселась, как старая бабка, на скамеечку у входа. Подъехавшая в двадцать минут седьмого Лелька даже ахнула, увидев ее, насупленную, зареванную, нахохлившуюся, как воробей, абсолютно несчастную.

— Ты что тут сидишь-то, как сирота?! — воскликнула она, отпирая тяжелую дверь подъезда домофонным ключом. — Пошли давай. Что случилось? На тебе лица нет.

Сама Лелька тоже выглядела не лучшим образом. Сказывалась бессонная ночь, круги под глазами выдавали долгие и тяжелые слезы. Без макияжа она была старше своих лет. Не очень молодая, смертельно уставшая женщина в джинсах и майке.

— Мне так неудобно, Лель, — призналась Лера, после того как расположилась на стуле за стеклянным кухонным столом и обняла двумя руками чашку с горячим чаем. Не обняла даже, а вцепилась скрюченными, побелевшими от напряжения пальцами. — У тебя беда, тебе самой трудно, но мне очень нужно посоветоваться, а как-то так получилось, что больше не с кем. Я знаю тебя совсем недавно, может быть, мне поэтому не так стыдно выглядеть в твоих глазах дурой.

— Прекращай извиняться и давай рассказывай, — Лелька тоже налила себе чаю и плеснула в пузатый бокал чуть-чуть коньяка. — Знаю, что нельзя, — сказала она, заметив удивленный взгляд Леры, — но очень надо. Господи, прими за лекарство, — с этими словами она ловко опрокинула содержимое бокала в рот, бросила туда же ломтик лимона, зажмурилась, подышала открытым ртом. И еще раз повторила: — Рассказывай давай.

И Лера рассказала. По мере того как она перечисляла новые и новые факты, подтверждавшие виновность Олега, холодный ком, угнездившийся где-то в желудке, постепенно таял. Олег не мог быть виноват. Не мог, и все. Эта истина вставала перед ней во всей своей очевидности. Чувство освобождения от давящего ей на плечи ужаса постепенно сменялось чувством вины перед мужем, которое оказалось таким же нестерпимо мучительным, как и страх. Не выдержав, Лера горько заплакала.

— Чего ревешь? — деловито спросила Лелька. — Понимаешь, что полную ерунду нагородила? — Лера покаянно кивнула.

— Ты себя особо-то не терзай, — задумчиво сказала Лелька, покосилась на шкафчик, за дверью которого прятался коньяк, тяжело вздохнула и съела еще кусочек лимона. Просто так. — Понятно, что ты в растерянности. Слишком много на тебя навалилось за последнее время, а Олега ты, по правде сказать, мало знаешь, поэтому то, что ты напридумывала всяких ужасов, вполне объяснимо. И то, что ты никому рассказывать про это сгоряча не стала, тоже хорошо.

Поверь мне, что Золотов твой — действительно хороший человек. Димка с ним работал несколько лет. Говорит, таких мужиков сейчас не делают. Надежный. Честный, порядочный, слово держать умеет. И я ведь вижу, как он на тебя смотрит. Он тебя действительно любит, Лера.

— Если бы я могла в это поверить, — пробормотала Лера, давясь слезами, — насколько все было бы проще!

— А ты возьми и поверь, — в голосе Лельки появилась внезапная жесткость. — Ты же его любишь?

— Люблю, — Лера неуверенно кивнула, потом немного подумала и повторила уже полным уверенности голосом: — Люблю. Уже и не думала, что когда-нибудь смогу кого-то так полюбить.

— А раз любишь, значит, прими на веру все, что с ним связано. Нельзя подозревать человека, которого любишь. Это я тебе по собственному опыту говорю. Плавали — знаем. Ему нужно просто верить. Во всем. И ничего никогда не оставлять непроговоренным. Вот увидишь его вечером…

— Он на дежурстве.

— Ну, значит, завтра вечером, — не дала себя сбить Лелька, — и расскажи о том, что тебе тут в голову наприходило.

— Он обидится.

— Наверное, обидится. Но честность и прямоту оценит. Такие мужчины, как твой Золотов и мой Воронов, именно такие. С ними не надо играть в женские игры. Им надо все всегда говорить честно и прямо. Потому что они сами такие — прямые и честные. Без двойного дна.

В присутствии в усадьбе Алены внезапно обнаружился еще один большой плюс. Татьяна Ивановна уехала на конференцию в Москву, и на шестнадцатилетнюю девчонку упали обязанности по обеспечению питанием Лериных сыновей. Конечно, еды им было наготовлено впрок и с большим запасом. Неделю можно было продержаться, не то что три дня. Но разогреть еду, заставить мальчишек оторваться от их важных занятий, вымыть руки и по-человечески поесть, не кусочничая и не жуя на бегу, а главное, вымыть посуду — предстояло именно Алене, которая отнеслась к доверенному ей важному делу со всей ответственностью.

Девочка даже огорчилась, что побыть «на хозяйстве» ей пришлось только четверг и пятницу. В субботу в поселок приехала Лера, чтобы за выходные приготовить свежей еды и все-таки не оставлять детей надолго без присмотра. Точнее, приехала она в пятницу вечером, потому что отремонтированную машину Олег ей попросту не доверил. Недовольно бурча под нос что-то про «обезьяну с гранатой», которой, по его шовинистическому мужскому мнению, уподоблялась любая женщина за рулем, он привез жену прямо к порогу, быстро выпил чаю, минут пять поговорил с Аленой, сбегал искупаться на речку и был таков. Наутро ему предстояло суточное дежурство, и вернуться за Лерой он собирался во второй половине воскресенья.

Ее разлука с мужем даже радовала. Несмотря на то что все подозрения в адрес Олега теперь казались беспочвенными, после состоявшегося между ними разговора, в ходе которого она эти самые подозрения высказала вслух, их отношения трудно было назвать безоблачными.

Лелька была права: он не обиделся, скорее, изумился тем мыслям, которые витали в головке его беременной жены, а потом расстроился, сильно расстроился от того, что она никак не может поверить в его любовь.

— Лера, — помолчав, сказал он, когда она, зажмурившись, озвучила ему свои глупые страхи. — Я весь этот бред даже обсуждать не буду. Что я, ей-богу, ненормальный, что ли? Конечно, я не имею никакого отношения ни к совершенным преступлениям, ни к Ланским. Но я не понимаю другого. Ты что, все эти месяцы сомневалась, что я на тебе женился только потому, что люблю?

— Меня нельзя любить, — заскулила Лера, испугавшись, что он ее сейчас побьет. Уж очень диким был его взгляд, устремленный на нее.

— Да с чего ты это взяла-то?! — Золотов заорал и грохнул кулаком по столу, да так, что чашки полетели на пол.

Одну чашку Лера успела подхватить, а вторая упала и разбилась. Лера бросилась собирать осколки и порезалась, и заплакала горько-горько, но не оттого, что ей было больно, а оттого, что внезапно стало жалко эту чашку — большую, вместительную, с изображенным на веселом боку Лондоном с его Биг-Беном, Тауэром и прочими достопримечательностями в виде двухэтажных троллейбусов, телефонных будок и констеблей.

В Лондоне ни Лера, ни Золотов никогда не были, но при взгляде на чашку, из которой всегда пил Олег, ей нравилось представлять, как они вместе поедут в Англию, и будут бродить по старинным улочкам, и обязательно сходят на экскурсию в Вестминстерское аббатство, и в квартиру Шерлока Холмса, и выпьют пива в пабе. Теперь чашка разбилась, и Лере на минуту показалось, что это разлетелись в осколки не только ее мечты о Лондоне, но и вся счастливая семейная жизнь.

— Ты чего ревешь, порезалась? — Олег бросился к ней, забегал суетливо по кухне в поисках бинта, засуетился, побледнел даже от вида крови. Ее крови. Как спасатель, он перевидал немало крови и в обморок не падал, чай, не кисейная барышня, а вот капающую Лерину кровь видеть не мог.

И они вдвоем заливали руку перекисью, потом бинтовали, потом все-таки собрали осколки и вымыли пол, и, обнявшись, сели в уголке старого дивана. И Олег, прижав ее голову к своему плечу, шептал какие-то нежные глупости, а потом отстранился, посмотрел ей в глаза и очень серьезно сказал:

— Запомни, что тебя невозможно не любить. По крайней мере мне.

И после этих слов ей стало легко-легко, как бывало только в детстве. И больше они всю неделю не возвращались к этому разговору, но Лера все равно чувствовала, что простота и безоблачность их отношений куда-то пропала и что Олег все время возвращается мыслями к ее недоверию. К нему и к себе.

Она надеялась, что им удастся стереть это маленькое облачко, плавающее где-то на горизонте. Но была рада той передышке, которую сулила поездка в поселок.

Вечером перед сном она вышла на крыльцо, присела на нагревшуюся за день ступеньку, прислонилась лицом к дереву перил и глубоко вдохнула летний воздух, который так любила. Рядом неслышно пристроилась Алена.

— Тетя Лера, — сказала она, понизив голос, чтобы не услышали через открытое окно мальчишки, увлеченно смотрящие телевизор. — Я в усадьбе одну такую штуку нашла… В общем, мне кажется, это важно.

— Что ты нашла, Алена? — Лере было смертельно лень разговаривать. Ее нервы, вконец растрепанные событиями последнего времени, отчаянно сопротивлялись попыткам вести разговор. Ей хотелось сидеть в полном одиночестве на крыльце, смотреть в никуда и думать ни о чем.

— В общем, вы не считайте, что я ненормальная, тетя Лера. Но я вчера помогала бабе Кате мыть пол в барском доме и…

— Что ты делала? — не веря своим ушам, спросила Лера. Избалованная городская девочка никак не вязалась в ее представлении с тряпкой, шваброй и мастикой, которой натирали полы в усадьбе.

— Я помогала бабе Кате, — нетерпеливо повторила Алена. — Это уборщица у Татьяны Ивановны. Она уже старенькая, ей тяжело, и поэтому я вызвалась помочь. А что такого-то? Я уже не первый раз это делаю. Просто в прошлые разы она мне поручала кабинет Татьяны Ивановны или гостиную. А тут я в столовой прибирала, ну, там, где печка большая.

— И что? — с неожиданно проснувшимся интересом спросила Лера.

— В общем, там за печкой можно пролезть. Она же не вплотную к стене установлена, печка-то. Там проход есть, не очень широкий, но и не узкий. Через него можно из кухонной части в заднюю комнатку пройти, где в царские времена кухарка жила. В общем, я там стала пол протирать, причем не шваброй, а руками, и нашла, что на одной половице раковина выцарапана.

— Какая раковина?

— Ну, такая, как вы показывали. С завитком, который по принципу Фибоначчи устроен. Такая, как у вас дома стоит.

— Постой-постой, — у Леры даже дыхание зашлось. — Ты говоришь, что там раковина с завитками на половице нарисована?

— Она не нарисована, а процарапана. Углубление чувствуется под руками. В общем, тетя Лера, я думаю, что под половицей с этой раковиной есть потайной лаз в подвал. И именно там сокровище спрятано.

— Погоди, Алена, — Лера попыталась собраться с мыслями. — Татьяна Ивановна много раз бывала в подвале этого дома. Там нет ничего. Его восстановили, осушили, но денег на то, чтобы обустроить, не хватило, поэтому там ничего не держат.

— Да была я в том подвале, — махнула рукой Алена. — Когда все эти разговоры о кладе пошли, я под каким-то предлогом у Татьяны Ивановны туда напросилась. Она и разрешила. Пустой подвал, действительно. И никаких указаний ни на стенах, ни на полу, ни на потолке я не нашла. Мы вместе искали и не нашли. Но вход в тот подвал из прихожей, то есть в другой половине здания. Он большой, конечно, но я прикинула, по размерам гораздо меньше дома. Так что под столовой, возможно, есть еще одна, отдельная часть.

— Интересно, — у Леры зажглись глаза. — А ты кому-нибудь еще про это говорила?

— Я же не дурочка, — Алена обиженно надула губы, и Лера невольно усмехнулась: не состоя с ними в кровном родстве, дулась Алена так же, как Лерины сыновья и она сама. — Татьяна Ивановна уехала, поэтому я вас ждала. Давайте завтра сходим утром в усадьбу, и я вам покажу, чтобы вы сами все увидели.

— Давай, — задумчиво сказала Лера. — Может быть, мы действительно что-то найдем и весь этот нервяк наконец-то кончится. А пока пошли спать.

Спать, впрочем, получилось плохо. Всю ночь Лера вздрагивала от малейшего шороха, ворочалась, как уж на сковородке, с трудом забывалась. Во сне ей мерещился длинный и темный, почему-то сужающийся в конце подвал, по которому она брела с фонарем в руке. Свет фонаря, неровный, дрыгающийся, внезапно гас, и Лера оставалась в темноте, в которой раздавалось какое-то страшное шипение. Она вздрагивала и просыпалась в холодном поту, радуясь, что это был всего лишь сон, и снова вертелась, не в силах заснуть, и опять забывалась ненадолго тревожным сном, чтобы вновь проснуться от очередного кошмара.

В семь утра она встала, не в силах больше находиться в кровати. Напекла блинов, красиво накрыла стол, заставив его плошками с различным вареньем, медом и сметаной. Заварила чай со свежими смородиновыми листьями, в задумчивости выпила весь чайник и слопала почти все блины. Спохватилась, ужаснулась, снова навела тесто и встала к плите. К девяти утра, когда на втором этаже застучали по деревянному полу пятки сыновей, стол был накрыт заново.

— О, блины, здорово! — восхитился Антошка, хватая блин и засовывая его прямо в вазочку с клубничным вареньем.

— Умойся сходи, охламон! — запротестовала Лера. — И сядь за стол, не хватай на бегу. Не говоря уж о том, что это общая плошка, не для тебя одного поставленная, и макать в нее свой блин неприлично.

— Зато вкусно, — парировал сын и умчался в сторону ванной комнаты, на ходу засовывая в рот истекающий вареньем блин. — Лера покачала головой.

Спустилась сверху свежая, явно выспавшаяся Алена. Лера даже на долю секунды ей позавидовала. Предстоящие приключения, а также азарт поиска сокровищ никак не сказывались на ее способности засыпать, едва коснувшись головой подушки. Преимущества юности были налицо, и Лера вдруг впервые в жизни почувствовала себя, нет, не старой, но уже очень и очень пожившей.

— Мы когда в усадьбу? — строго спросила Алена, чинно садясь за стол, накладывая себе на тарелку два блинчика и поливая их сгущенкой. Чай она налила в чашку, которую поставила рядом, и Лера вдруг подивилась основательности, с которой эта юная леди подчиняла своим интересам жизнь вокруг. Ее отец был таким же неторопливым и обстоятельным. Он точно так же разложил бы у себя на тарелке блины, подобрав к ним топинг по вкусу, заранее налил чай, чтобы остыл, и только после этого приступил бы к еде. Ни за что бы не стал хватать, как Антошка.

— Сейчас позавтракаем, я посуду помою, суп в печь поставлю, и пойдем, — ответила Лера. — Там все равно до десяти часов никого нет. Мама в отъезде, эта ее Марина точно раньше не придет.

— Она противная, — вдруг сказала Алена.

— Кто? — Лера непонимающе посмотрела на нее.

— Марина эта. Ненастоящая какая-то. На Татьяну Ивановну смотрит заискивающе, глаза в пол опустит и со всем соглашается. Но это все неправда. Она Татьяну Ивановну не любит. Просто терпеть не может.

— Да ты-то откуда знаешь? — удивилась Лера. — Хотя мне эта Марина тоже не нравится. Все эти ее юбки в пол, коса до попы. Ненатурально как-то.

— Вот-вот, — Алена кивнула. — Я знаю, потому что наблюдательная. Она, когда думает, что на нее никто не смотрит, маску с лица снимает. И лицо у нее тогда выражает чуть ли не ненависть.

— А ты подсматриваешь, значит? И давно ты лица научилась читать?

— Ну, положим, подсматривала я не специально, так получилось. А такое выражение лица трудно не понять. На ней все совершенно открыто написано. Кстати, я в этом кое-чего понимаю, после школы на психолога собиралась пойти.

— А теперь что, рассобиралась?

— А теперь думаю, что либо на психолога, либо на искусствоведа. Мне очень нравится, чем ваша мама занимается. Интересно это — всю жизнь разгадывать тайны прошлого, которые заключены в культурных артефактах.

— Ух ты, узнаю мамино влияние! — Лера засмеялась. — Если ты мне поможешь быстренько убрать со стола, то я суп в печь поставлю. И пойдем.

Несмотря на то что домик Татьяны Ивановны был полностью подключен ко всем благам цивилизации — имелись в нем и канализация, и водопровод, и газ, и электричество, — при строительстве она настояла на том, чтобы в кухне была выложена настоящая русская печь, причем не декоративная, а действующая. Зимой Татьяна Ивановна топила ту ее часть, которая большим теплым боком выходила в гостиную. А летом — только кухонную, располагающуюся под двумя конфорками. И сама Татьяна Ивановна, и Лера предпочитали готовить именно на печи, искренне убежденные в том, что еда в ней получается не в пример вкуснее и полезнее, чем на газу.

Вот и сейчас, быстро покрошив все необходимые ингредиенты, Лера поставила кастрюлю на конфорку, исходящую теплом от протопленной с утра печи, накрыла крышкой, поменяла сарафан на удобные джинсы, уже привычным жестом погладила еще совершенно незаметный живот и, натянув полотняные тапочки, крикнула Алене, что готова.

— А вы куда? — лениво поинтересовался Степка, возившийся на крыльце с удочками.

— Мы с Аленой в усадьбу сходим, — ответила Лера. — Нам там надо вместо бабушки кое-что сделать. Мы скоро вернемся, так что не надейтесь, что успеете с Антоном что-нибудь натворить.

— Мы и не собирались ничего творить, — пробурчал сын. — Мы на рыбалку идем. Нас бабушкин сосед дядя Коля обещал с собой на лодке взять. А вот это ваше постоянное недоверие очень обижает.

Лера засмеялась. Маминого соседа она знала и полностью ему доверяла. Мужик он был основательный и непьющий, так что дети в его компании оказывались в полной безопасности. Можно было не беспокоиться о непоседливых пацанах хоть какое-то время и полностью сосредоточиться на том, что происходит в усадьбе.

Естественно, неприятная Марина была первой, кого они встретили, когда подошли к крыльцу барского дома.

— А Татьяны Ивановны нет, — хмуро сказала она.

— В курсе, — довольно невежливо откликнулась Лера. — Мама Алене поручение дала, а я вместе с ней пришла. Я ж люблю в музее бывать, ты знаешь.

— Да, конечно, — в глазах Марины мелькнул какой-то непонятный всполох и тут же потух. Она вежливо улыбнулась и приглашающе показала на дверь: — Ты же тут чувствуешь себя как дома, правда, Лерочка? Еще бы, ты же тут выросла. Так что располагайтесь, я не буду вам мешать.

В ее голосе, манере, да и в самих словах таился какой-то двойной, причем неприятный смысл, но зависать над этим Лера не стала. До Марины ей не было никакого дела. Вместе с Аленой она проследовала в мамин кабинет и наугад открыла одну из лежащих на столе книг. С трудом дождавшись, пока стихнут Маринины шаги, Лера на цыпочках подошла к двери и приотворила ее. В длинном коридоре никого не было.

— Пошли в столовую, — шепнула она Алене, — только тихо.

Крадучись, они добрались до столовой, нырнули в открытую дверь и шмыгнули за печку. Уличный свет из настежь распахнутых окон проникал сюда с трудом, поэтому, став на коленки, Лера не сразу увидела рисунок, на который показала Алена. Посредине широкой половицы действительно была накорябана раковина. Причем половица эта была гораздо шире всех остальных и вполне могла служить крышкой узкого лаза, способного, тем не менее, пропустить в себя человека.

— Если мы сейчас попробуем ее открыть, нас застукают, — полушепотом заметила Лера. — Причем тут нож нужен или долото. И фонарик, ведь внизу темно. Я про это не подумала.

— Я подумала, — спокойно пожала плечами Алена. — У меня дома и фонарик есть, и веревка длинная, и стамеску я нашла, чтобы половицу приподнять, но мы действительно сейчас не можем туда залезть, не привлекая внимания. Я просто хотела вам показать, чтобы вы удостоверились, что я ничего не придумала. А чтобы спуститься туда, нам с вами придется сюда вернуться ночью.

— Как ночью? — испугалась Лера.

— Да так. Обыкновенно. Дверь откроем ключами Татьяны Ивановны. Как сигнализацию отключать, я знаю. Свет зажигать не будем, шум поднимать тоже. И не спеша все тут исследуем. Главное — дождаться, чтобы мальчишки уснули.

— Ой, Алена, не знаю, — с сомнением прошептала Лера. — Страшно как-то, ночью, в подвал.

— Тетя Лера, тут призраков нет, — голос Алены звучал насмешливо. — Ночь — такое же время суток, как день. Тем более что ночи сейчас белые. Зато нам никто не помешает.

— Может, папу дождемся?

— Ага, чтобы он нас на смех поднял. Тем более что сегодня он дежурит, а завтра вечером вы уже уедете. Тетя Лера, мы же к его приезду завтра знать будем, есть там клад или нет!

Звонкий голосок Алены звучал возбужденно. Девочка невольно повысила голос, и Лера вдруг поняла, что ее хорошо слышно в пустой и гулкой комнате, в которой, к счастью, они были одни. Выбравшись из-за печки, Лера на всякий случай подошла к открытому окну и выглянула вниз. Там тоже никого не было. Чуть примятую траву под соседним окном и два сломанных цветка на клумбе она не заметила.

Вечер тянулся долго. Так долго, что Лера в один прекрасный момент поняла, что сейчас завизжит. Уже съели приготовленный на ужин плов, и Алена добровольно сбегала на речку, чтобы песком вычистить казан. Уже попили свежезаваренного душистого чаю. Уже позади остались телефонные разговоры с бабулей, мамой и Олегом. Всем троим Лера до противности честным голосом сообщила, что у них все хорошо и они собираются на боковую.

Алена расслабленно сидела в кресле-качалке и читала книгу. Казалось, девочку совершенно не волнуют предстоящие ночные приключения и не раздражает то, что Степку и Антона никак не удается загнать в постель. Мальчишки же как чувствовали, что маме и сводной сестре не терпится от них избавиться, и затягивали ежевечернюю процедуру отхода ко сну всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Сначала им нужно было обязательно накопать червей к завтрашней рыбалке, потому как сегодня клева не было. Затем они решили по второму разу напиться чаю. Потом долго, хохоча на два голоса, плескались в ванне.

К одиннадцати вечера Лера была готова сыновей просто прибить, но, когда она нервно высказала свое намерение вслух, Алена невозмутимо потянулась в кресле и заметила:

— Зря вы так нервничаете, тетя Лера. Мы совершенно никуда не опаздываем. Часа через два они все равно угомонятся, тогда потихоньку и двинем. Чего переживать-то?

— Мне бы твои нервы, — пробурчала Лера. — У меня вся эта затея вообще не вызывает ничего, кроме нервной дрожи. Так-то до утра нужно не только все сделать и незаметно для мальчишек вернуться, но и поспать хоть немного.

— Скучная вы, тетя Лера, — убежденно сказала Алена. — Здорово ведь, настоящее приключение, радоваться надо! Вот у вас в жизни что? Дом, работа, плита, стиральная машина. У меня школа, мамины нравоучения, друзья-придурки. А тут… Как в детективе, честное слово!

— Дурочка ты еще, Аленка, — улыбнулась Лера. — Настоящую стабильность, когда каждый следующий день похож на предыдущий, начинаешь ценить только с возрастом. Вот мне, честное слово, никаких приключений не надо. Лишь бы все были живы и здоровы.

— Тогда зачем вы согласились в подвал лезть? — Алена хитро прищурилась.

— Да затем, что хочу поставить точку в этой дурацкой истории. Я не знаю, существует клад или нет, но до тех пор, пока мы точно этого не узнаем, тот человек, который за кладом охотится, ни за что от нас не отстанет. А я хочу, чтобы он как можно быстрее оставил нас в покое.

Разговор пришлось прекратить, потому что из ванной с мокрыми волосами и отмытыми до скрипа мордашками пришли мальчишки. Действительно, примерно через час они угомонились. Шепот и хихиканье, доносившиеся из комнаты наверху примерно полчаса после того, как Степка и Антон пожелали всем спокойной ночи, наконец стихли.

— Пошли? — то ли спросила, то ли констатировала Лера.

— Ага. Вы джинсы наденьте и майку белую снимите. Лучше в темном быть, чтобы не отсвечивать, — деловито скомандовала Алена. Лере все чаще начинало казаться, что в их тандеме девочка за старшую. Из своей комнаты она притащила маленький рюкзачок, в котором оказались мощный фонарик, стамеска, моток веревки и бутылка воды.

— Предусмотрительная ты, козявка! — восхитилась Лера.

Осторожно выйдя из дома, чтобы не хлопнуть дверью, они выскочили за калитку и оказались на пустынной, залитой серой хмарью улице. В соседнем доме забили часы, заставив Леру вздрогнуть. Механическая кукушка через отрытое окно сообщила им, что сейчас полночь. Довольно быстрым шагом искательницы приключений направились в сторону усадьбы.

Лере было жутковато, но, глядя на Алену, она не подавала виду. Не хотела, чтобы девчонка подняла ее на смех.

«Это всего лишь барский дом, — уговаривала она себя. — Я бывала там тыщу раз. Если станет совсем страшно, я просто включу свет, и морок рассеется. Мы не нарушаем закон, я имею полное право бывать в усадьбе. Ее основал мой дед, там работает моя мама, и то, что я иду туда ночью, совершенно ничего не меняет. Даже если нас кто-нибудь застукает, ничего страшного не произойдет. Мы ненадолго. Мы просто посмотрим, есть там подвал или нет».

Минут через десять быстрой ходьбы они уже входили в главные ворота усадьбы, которые никто никогда не запирал. Березовая роща служила излюбленным местом для свиданий молодых обитателей поселка и расположенных чуть в стороне коттеджей. Над обрывом реки до утра сидели целующиеся парочки. То есть рядом были люди, и это Леру и пугало, и успокаивало одновременно.

Обойдя рощу стороной, чтобы никого не встретить, они приблизились к гравийной дорожке, ведущей к барскому дому. Здесь уже было пустынно и тихо. Оглядевшись по сторонам и нервно передернув плечами, Лера устремилась вслед за Аленой, которая уверенно поднялась на крыльцо, достала все из того же рюкзачка старинный ключ витого металла, вставила в замок и со скрежетом повернула.

Мелькнул второй ключ, вставленный уже в современный замок, дверь отворилась, и девочка скрылась в дверном проеме, но лишь на долю секунды.

— Ну что же вы, тетя Лера! — укоризненным шепотом сказала она, снова появляясь на крыльце. — Что вы стоите тут у всех на виду? Заходите, надо дверь запереть и сигнализацию выключить, а то полиция нагрянет, и глазом моргнуть не успеем.

Понимая правоту ее слов, Лера заставила себя войти внутрь. Алена быстро повернула ключ в замке уже изнутри, ловко и споро отключила сигнализацию, не включая света, уверенно прошла по длинному коридору и, нетерпеливо оглянувшись на жену отца, застыла на входе в кухню-столовую. Тяжело вздохнув, Лера смирилась с неизбежным и последовала за ней.

В столовой было темно из-за закрытых ставен. «Хоть глаз выколи», — подумала Лера и тут же услышала довольный шепот Алены:

— Хорошо, что темно, работать мы и с фонариком можем, зато его света никто с улицы не увидит.

Нырнув за печку, девочка расположилась на полу и, установив фонарик так, чтобы свет падал на широкую половицу с раковиной, достала стамеску.

— Помогать будете? — спросила она негромко.

— А? — Лера снова вздрогнула. — Да, буду.

Усевшись на полу за печкой, она принялась помогать Алене. Дурацкое дело, которое они задумали, нужно было довести до конца и забыть, как страшный сон. Ей действительно было страшно. Старый дом дышал, слегка похрипывая.

«Пожилые люди во сне так дышат», — подумалось вдруг Лере. Чуть скрипели половицы, которых не касались ничьи шаги. Просто так скрипели, но Лере слышалось, что кто-то подкрадывается к ним в темноте, чтобы ударить по голове, заставить, обмякнув, скользнуть за ту зыбкую грань, которая отделяет бытие от небытия, жизнь от смерти, и…

— Готово! — восторженно воскликнула Алена. Тяжелая крышка поддалась нажиму засунутой в щель стамески, со стоном поднялась, образовав небольшую тучку пыли из каких-то крошек, кусочков мха и прочего мусора, и обнажила зияющий квадрат, в глубине которого скрывалось неведомое. — Так, сейчас посмотрим, что там.

Девочка легла на живот, свесила голову в люк и посветила фонариком. Превозмогая страх и неведомо откуда взявшееся отвращение, Лера тоже вытянула голову и заглянула в яму.

Там был подвал. Самый обычный подвал, таких ей в жизни довелось видеть немало. Не очень длинный и не очень широкий, он, судя по тому, куда доставал фонарик, располагался ровно под этой комнатой, не захватывая пространство под остальным зданием. В отличие от другой его части, в которой Лере приходилось бывать вместе с Татьяной Ивановной и которая была абсолютно пуста, это помещение было заполнено вещами. Взгляд вслед за лучом света выхватывал из темноты то конское седло, как успела заметить Лера, с оторванным стременем, то стул с ломаной спинкой, то доверху набитые коробки, то комод без ручек.

— Ну что, слезаем? — деловито спросила Алена. — Там так много барахла, что мы его до утра разбирать будем.

— Как слезаем? — дрожащим голосом спросила Лера, которая раньше про это как-то не думала. — По веревке? Так я не умею, а прыгать нельзя, тут высоко, а я…

— А вы беременны, — спокойно закончила Алена и усмехнулась, увидев, что Лера в изумлении приоткрыла рот. — Да знаю я, что вы с папой решили осчастливить меня братиком или сестренкой. Вы меня простите, тетя Лера, но по вам сразу видно, что вы того, в положении. Дрожите, как курица, по каждому пустяку. Раньше вы такой трусихой не были, честное слово. А прыгать туда не надо, и по веревке спускаться тоже. Тут вон ступеньки есть.

Она посветила, и Лера действительно увидела уходящие вниз металлические скобы, соединенные в импровизированную лестницу. Спускаться по ним было страшновато, но, видя, как ловко скользнула вниз хрупкая фигурка Алены, Лера сжала зубы и худо-бедно, проверяя каждый свой шаг и страхуясь как только возможно, аккуратно спустилась по холодящему руки железу.

В подвале было чуть холоднее, чем наверху, и Лера пожалела, что не захватила с собой кофту. В одной тонкой футболке ей было неуютно. Воздух здесь оказался спертый, даже затхлый, как будто подвал никогда никто не открывал. Тут и там громоздились банки с краской, какие-то доски и прочие стройматериалы, явно оставшиеся от ремонта барского дома. Лера запоздало поняла, что не знать о существовании этого подвала ее мама никак не могла, а значит, когда она искала клад, то была уверена, что здесь его нет и быть не может.

Авантюра, в которую она позволила Алене себя втянуть, стала казаться ей глупой, но при этом совершенно безопасной. Клада здесь не было, она могла голову дать на отсечение, а значит, им с Аленой не могло ничего угрожать.

Девочка тем временем азартно принялась за дело. Двигала старую сломанную мебель, лихо открывала коробки, сдувая упавшую на нос челку и отмахиваясь от летящей пыли.

— Идите с того конца, — то ли предложила, то ли приказала она Алене. — Так быстрее управимся.

— Нет тут никакого клада, — начала Лера, пытаясь объяснить девчонке свои умозаключения, но та только отмахнулась.

— Тетя Лера, ну что вы, в самом деле! Мы все равно уже здесь. Татьяна Ивановна могла что-то не заметить, даже если она тут была, а судя по количеству пыли, сюда сто лет никто не спускался. Проверяйте все, что под руку попадет, особенно смотрите, нет ли где нарисованной раковины или чисел, сами знаете каких.

Наверху что-то заскрипело, и Лера насторожилась. Напрягая слух, она постаралась определить источник звука, но теперь наверху царила ничем не нарушаемая тишина, и она мало-помалу успокоилась. Отвязаться от Алены, если та считала что-то нужным, было невозможно, поэтому Лера нехотя взялась за дело. Открывала дверцы шкафчиков, разворачивала тюки, листала попадающиеся под руку старые книги и даже папки с какими-то документами. В подвале было сухо, довольно чисто, вода не капала, мыши не бегали, красота да и только.

Перекладывая вещи, Лера мимолетно отмечала то, что можно было бы использовать в экспозиции, и делала себе зарубку на память — спросить у мамы, почему не используют. Ей попалась замечательная клетка с металлическим попугаем внутри. В клюв попугая можно было вставить цветочный горшок, и Лера решила захватить эту красоту с собой, чтобы повесить у мамы во дворе. Должна же от их вылазки быть хоть какая-нибудь польза.

Часа полтора они разбирали хлам, пачкались, чихали, хриплым шепотом переругивались, но Лера была готова признать, что получает от этого занятия даже некоторое удовольствие. Она нашла свой дневник за девятый класс — в пачке макулатуры, сложенной в одну из картонных коробок. Видимо, мама, перебираясь в коттедж, увезла сюда в подвал все, что было ненужно, но жалко выбросить.

Много чего интересного находилось в этом подвале, вот только изразцов, изготовленных ценинных дел мастером Степаном Полубесом, там не было. Да и быть не могло. Четко это понимая, Лера все равно невольно задерживала дыхание, вскрывая очередную коробку. А вдруг полыхнет синью глазурь плитки, вдруг раскроется тайна, много лет сберегаемая ее дедом, вдруг церковь, восстанавливаемая сейчас в усадьбе, вернет себе не только былой архитектурный облик, но и ценное украшение — знаменитый изразцовый пояс, называемый «павлиньим оком»! Но в коробках лежали только пыльные бумаги, не тая никаких убийственных секретов.

— Все, — Аленка захлопнула какую-то папку и отшвырнула в сторону, подняв фонтанчик мелкой пыли. — Нет тут ничего. Вы были правы. Можно выбираться.

— Рада, что ты это понимаешь, — язвительно сказала Лера, которой вдруг в одночасье смертельно захотелось спать. — Как вылезать будем? Клетка эта еще…

— Я сейчас поднимусь на несколько ступенек, установлю фонарь на краю ямы, чтобы лестницу хорошо видно было, и спущусь клетку у вас забрать, — деловито предложила Аленка. — Потом я вылезу, и вы подниметесь, только, тетя Лера, аккуратно, а то папа мне башку оторвет.

Мимолетно улыбнувшись, Лера подошла к металлической лестнице, поставила на одну из ступенек резную клетку с попугаем и терпеливо замерла, дожидаясь, пока девочка выполнит намеченную программу. Алена быстро взлетела по лестнице, аккуратно пристроила фонарь, чтобы ступеньки и Лера внизу не потонули в беспроглядном мраке, и вернулась на пару ступенек вниз, чтобы наклониться и принять у Леры из рук довольно тяжелый металлический предмет.

Щелк, бамс. Погас фонарь, стукнула, ударившись в пазы, крышка подвала, которую толкнула чья-то злая рука, и Лера с Аленой остались в кромешной тьме подпола, как будто погребенные заживо. Глухо вскрикнув от неожиданности, девочка не удержалась на ступеньках и полетела вниз, прямо к Лериным ногам. Железные прутья царапали ее руки, лицо, оголенный под задравшейся майкой живот. Лера инстинктивно отпрыгнула в сторону. Материнский инстинкт заставлял ее защищать своего еще не рожденного малыша, так что она даже не пыталась подставить руки, чтобы поймать падающее тело. Панический ужас накрывал ее с головой, не давая расправиться легким, чтобы вдохнуть воздух.

«Боже мой, она же расшиблась насмерть! — в отчаянии думала Лера, бросившись на колени перед затихшей девочкой и ощупывая голову Алены, не видя, но чувствуя, как по пальцам течет теплая кровь. — Даже если я смогу выбраться отсюда, точнее, если я смогу выбраться отсюда живой, то никогда не смогу оправдаться перед Олегом. Я не уберегла его дочь. Я согласилась на эту авантюру, которая стоила ей жизни. И если я не придумаю, как спастись из рук убийцы, который притаился наверху, то погублю и второго золотовского ребенка. Он никогда меня не простит».

— Вы меня задушите сейчас, — бездыханное, как казалось Лере, тело девочки вдруг зашевелилось и заговорило. — Тетя Лера, что вы в меня вцепились-то, встать дайте!

— Алена, доченька! — Лера залилась слезами и кинулась целовать девочку, не разбирая, куда приходятся ее поцелуи. — Ты жива, боже мой, я же думала, что ты разбилась! Скажи мне, где у тебя болит?

— Если вы встанете с моей ноги, на которой сидите, то она болеть перестанет, — ворчливо сказала Алена. — Ну, руки я ободрала, ну, на голове шишка. Эка невидаль. Главное, что сотрясения мозга нет и не сломала ничего.

— А точно нет? Точно не сломала? — на всякий случай тут же испугалась Лера. — Не могла ты упасть с такой высоты и ничего не сломать. Ты лучше пока не вставай.

— Да цела я, — в голосе Алены послышалась досада, бестолковость отцовской жены начала ее раздражать. — Руки-ноги на месте, ребра не сломаны, потому что дышать не больно. Голова не болит и не кружится, не тошнит. Какие еще симптомы вам перечислить?

— Боже мой, спасибо тебе, это счастье, что девочка не пострадала! — Лера снова зашмыгала носом.

— Если вы не прекратите реветь, то нам грозит утонуть в этом подвале, — заявила Алена. Приключение, казалось, никак не повлияло на ее боевой задор. — А нам и без этого проблем вполне хватает. Собственно говоря, у нас их две.

— Какие? — Лера сама понимала, что выглядит в глазах шестнадцатилетней девчонки глупо, но ничего не могла с собой поделать.

— Да, тетя Лера, все-таки беременность сильно влияет на мозги. Так-то хорошо, что это я навернулась, а не вы. Для вас последствия были бы куда плачевнее.

— Из-за веса?

— Из-за беременности. Ну вы даете, вообще! А проблемы наши в том, что, во-первых, мы не знаем, кто нас тут запер и что он собирается предпринять, а во-вторых, мы понятия не имеем, как будем отсюда выбираться.

— Наверное, надо позвонить, — неуверенно сказала Лера. — Не может же в этом подвале не брать сотовая связь, тут же нет металлических перекрытий. Только я понятия не имею кому. Папа твой на дежурстве в городе, Димка Воронов в больнице, а мальчишки нам не помощники. Они еще маленькие, а наверху может быть преступник.

— Я бы позвонила кому угодно, включая папу, который мужчина и обязательно бы что-нибудь придумал, — мрачно сказала Алена. — Но если я после того, как сосчитала металлические ступеньки, ничуть не пострадала, то про телефон мой этого не скажешь. Я его проверила уже. Разбился.

— А я с собой телефон вообще не взяла, — покаянно сообщила Лера. — Подумала, зачем он мне ночью.

— Угу. Подумали, — непонятно хмыкнула Алена. — В общем, телефона у нас нет и позвонить мы не сможем. Выход один — сидеть тут и ждать, пока нас хватятся.

— Степа с Антошей утром обнаружат, что нас нет. Но вряд ли они сразу начнут беспокоиться, — сказала Лера. — Потом они, конечно, позвонят Олегу, он примчится сюда, но никому не придет в голову, что мы с тобой залезли в подвал барского дома. Они, скорее, дно реки начнут обшаривать, чем сюда придут.

— Ну, тогда будем ждать понедельника, — Алена зашебуршилась на полу, устраиваясь поудобнее. — Утром эта Марина с косой откроет музей, мы услышим шаги и начнем стучать в потолок, чтобы нас открыли.

— Ты что, — Лера вдруг испугалась еще сильнее, — по-твоему, выходит, что нам тут больше суток сидеть? Без еды и воды?!

— И без туалета, — весело добавила Алена. — Ну что вы как маленькая, ей-богу! Продержимся. Тем более что бутылку воды я с собой захватила, так что не помрем. В общем, предлагаю лечь спать, потому что во сне время бежит быстрее.

— А если он вернется?

— Кто?

— Тот, кто нас здесь запер.

— Будем решать проблемы по мере их поступления. Пока здесь тихо, темно и безопасно, так что вы как хотите, а я спать.

— Фонаря нет? — уточнила Лера. — А то как-то жутко в кромешной тьме сидеть.

— Фонарь остался наверху, — с сожалением сказала Алена.

Она на ощупь отошла от лестницы, зашуршали коробки с бумагами, заскрипел старый комод, к которому девочка привалилась спиной. Не ориентируясь в темноте, Лера побоялась отходить далеко от лестницы, села тут же, на освобожденный Аленой клочок пола, притулилась к металлическим перекладинам спиной, сжалась в комочек и обхватила руками живот.

Спать не хотелось. В голове метались мысли. Их обрывки никак не складывались в целостную картину. Пытаясь логически рассудить, что делать дальше, Лера соскальзывала на воспоминания о том, как менялось лицо Олега, выслушивающего ее обвинения. Как из расслабленного оно становилось внимательным, непонимающим, не верящим собственным ушам, а потом… жалостливым. Да-да, он не рассердился, узнав, что жена считает его преступником, а пожалел ее, непутевую.

— Бедная ты моя, — сказал он, когда краснеющая и запинающаяся Лера окончательно замолчала. — Как же тебе было страшно все это время! Прости меня, что не смог защитить тебя от всего этого ужаса.

Это была его первая реакция, и Лера понимала, что вряд ли ее когда-нибудь забудет.

Она думала о сыновьях, спавших сейчас в пустом доме, о Лельке, страшно переживающей за Димку, но при этом находящей время для ее, Лериных, проблем, о Злате, которую муж любит так сильно, что, пожалуй, убьет любого, кто будет угрожать ее спокойствию, о бабуле, с возрастом ставшей похожей на маленькую диковинную птичку, о маме с ее несгибаемым характером и непроходящей тоской по погибшему мужу, ее, Лериному, отцу.

Она не знала, сколько времени просидела на деревянном полу, ощущая, как впиваются в спину металлические прутья. Ритмично сопела неподалеку Алена, действительно заснувшая, несмотря на ситуацию. Скрипел старый дом, недовольный ночным вторжением, нарушившим его покой. Из-за плотной крышки над головой не доносилось ни звука. Возможно, там кто-то был, а может, и нет. Лера не знала, какой вариант событий для них предпочтительнее.

Прошел час, а может, два, она даже начала задремывать, опустив голову на грудь, но совсем заснуть не успела. Раздался непонятный грохот, с лязгом откинулась крышка люка, и в подвал хлынул неяркий предутренний свет. Вскочив на ноги, Лера отшатнулась от лестницы. Она даже не сомневалась, что неведомый преступник вернулся, чтобы разделаться с ними обеими.

«Хоть узнаю, кто это», — успела подумать она до того, как услышала до боли знакомый голос мужа.

— Эй, искательницы приключений, вы тут?

— Да! — закричала в ответ Лера и начала тормошить спящую Алену.

— Вставай, вставай, за нами папа пришел!

Папа… Ее вдруг снова с ног до головы обдала знакомая дрожь. Олег не мог знать, что они собрались в этот проклятый подвал. Он вообще находился за семьдесят километров, на суточном дежурстве, но именно он сейчас спускался вниз по металлической лестнице с фонарем в руках, выхватывающим их бледные растерянные лица. Как он тут оказался?

— Далеко идущих выводов не надо, — мрачно попросил муж, увидев выражение ее лица. — Мне Степка позвонил, что вас заперли в подвале барского дома. Я, признаться, не сразу понял, о чем он, потому что звучало это полным бредом, но потом отпросился у начальства, впрыгнул в машину и приехал. Ей-богу, не поверишь, что вы — не родные мать и дочь! Ваш идиотизм настолько родственный, что невозможно представить, что он не передался по наследству. Кому из вас это вообще в голову пришло? Хотя, кажется, знаю, — он строго посмотрел на дочь, которая слегка стушевалась под его взглядом.

— Погоди, Алена не виновата, — вступилась за девочку Лера. — А почему Степка тебе позвонил? Откуда он-то узнал, что с нами приключилось?

— Я за вами следил, — раздался сверху голос сына, и Лера, подняв голову, обнаружила, что он, как несколько часов назад Алена, лег на пузо и свесил голову в подвал, пытаясь увидеть, что там происходит. — Вы были с вечера такие странные, что я понял, что вы что-то затеваете.

Из рассказа сына выходило, что стоило матери и сводной сестре покинуть дом, как он быстро натянул шорты и майку, покосился на спящего брата, выскочил на улицу и крадучись проследовал за ними. Спрятавшись за деревом, он видел, как Алена отпирала барский дом, но, когда, выждав время, попытался тоже в него войти, дверь оказалась запертой на ключ.

Степа несколько раз обежал дом, надеясь найти открытое окно, но ставни надежно защищали помещения от вторжения незваных гостей, поэтому он спрятался в кусте сирени и решил ждать. Долго ничего не происходило. Мальчику стало так скучно, что он даже ненадолго уснул. Разбудил его скрип отпирающейся двери. Из своего укрытия он увидел, как в дом входит какой-то человек.

— Ты его узнал? — спросила Лера. К этому моменту Золотов уже помог им с Аленой благополучно выбраться из подвала. Даже злополучную клетку с витым попугаем они не забыли и теперь разговаривали, стоя посредине столовой. Признаться, при включенном свете Лера чувствовала себя гораздо увереннее.

— Не мог я его узнать. Он был в плаще с капюшоном. Знаешь, такие брезентовые накидки, которые военные носят? Вот он в такой и был.

— Он? То есть ты уверен, что это был мужчина?

— Нет, не уверен, — сказал мальчик, подумав. — Тетенька в таком плаще выглядела бы точно так же. В общем, этот человек зашел в дом и оставил дверь незапертой. Я тихонечко прошел за ним и заглянул в эту комнату. Он стоял за печкой и смотрел вниз, а оттуда доносились ваши голоса. Я понял, что вы там, и хотел крикнуть, предупредить, что вас обнаружили, но не успел.

Аленка на минуту высунулась, поставила фонарь и снова исчезла. Он на это время сделал шаг в сторону и спрятался за печкой. А потом все так быстро произошло! Он схватил фонарь и захлопнул крышку. Наверное, это все-таки дяденька был, потому что крышка же тяжелая, а он ее так легко откинул. Крышка захлопнулась, а я, пока он меня не заметил, успел спрятаться в бабушкином кабинете.

— Ты почему на улицу не убежал?! — накинулась на сына Лера. — Оставаться в доме было опасно!

— Мама, так он же дом запер, когда уходил, а я понимал, что сам эту чертову крышку ни за что не открою. Поэтому я спрятался, подождал, пока он уйдет и все запрет, а потом стал Олегу звонить.

— То есть ты, Степа, в отличие от твоей мамы, отправляясь на дело, телефон взять не забыл, — язвительно сказала Алена. — Кстати, пап, я свой разбила, так что с тебя новый.

— Перебьешься, — спокойно ответил Олег. — Сама накосячила, сама последствия и расхлебывай, без спонсоров. В общем, я приехал, Степка открыл окно у Татьяны Ивановны в кабинете, я в него залез и вас выпустил. Пошли домой, авантюристки.

— А зачем он нас запер, этот человек? — спросила Лера. — И почему не вернулся?

— Да напугать он вас хотел, идиоток. Что ему, в общем-то, удалось. — Он критически посмотрел на взлохмаченную Леру и исцарапанную Алену и засмеялся: — Горе вы мое!

— Положим, я ничуть не испугалась, — независимо заметила Алена.

— У этого человека были ключи от дома, — проговорила Лера, уже выйдя на крыльцо и наблюдая за тем, как Олег включает сигнализацию и запирает дверь. — И он знал, как выключается тревожная кнопка. И он не впервые проник в дом таким образом. Первый раз был тогда, когда он убил Валю Резвухина.

Столы накрыли под яблонями. Сколотили прямо здесь, в усадьбе, покрыли на быструю руку сшитыми из простыней скатертями, расставили графины с домашним квасом, огромные тарелки с пламенеющей клубникой, напекли всевозможных пирогов. И самогон был — первостатейный, втихомолку приготовленный в одной из мастерских. Кузнецы, делающие удивительной красоты решетки, скамейки и даже качели, продавали свою продукцию по всей области. Кузница приносила в усадьбе самый большой доход. В свободное от работы время тут пыхтел самогонный аппарат, выписанный «по интернету». Мужики искренне верили, что Татьяна Ивановна про это не знает, а она старательно им подыгрывала.

Самогон был чистый, как слеза, вкусный и градусов под шестьдесят. Его и презентовали на юбилей директорше кузнецы, опустошив свои запасы. Из маслодельни принесли домашний сыр. На мангале нажарили мяса на решетке и напекли картошки в золе. Еда была простая, но сытная и вкусная, а главное — ее было много.

Татьяне Ивановне исполнялось пятьдесят пять. С утра была делегация из областного департамента культуры. Сказали положенные речи, вручили почетную грамоту, заверили, что никого другого на посту директора не видят, так что о пенсии нечего и думать. Татьяна Ивановна и так не думала. От предложения остаться на вечернее угощение высокие гости вежливо отказались, да никто и не настаивал. Сидели по-домашнему. Семья Татьяны Ивановны и сотрудники усадьбы, которые за много лет практически стали ее второй семьей.

Затеяли песни под гитару. Пели нестройно, но от души. Тихонько подтягивая «Клен ты мой опавший», Лера думала, как хорошо сидеть вот так, на свежем воздухе, слушать шелест листвы, петь старые добрые песни и знать, что вокруг все свои, не способные обидеть или предать.

Внезапно она поймала колкий, враждебный взгляд Марины. Сидя на другом конце стола, девушка смотрела на нее чуть ли не с ненавистью. Увидев, что Лера это заметила, она тут же приняла невозмутимый вид и отвернулась.

«Все-таки она очень неприятная, — подумала Лера. — А мама ее ценит. Неужели не видит, насколько она неестественная, эта Марина, кругом только притворство? Это даже Алена заметила».

Решив больше не думать о такой малозначительной персоне, как Марина, Лера завертела головой в поисках мужа. Олег как сквозь землю провалился. Накинув на плечи широкий хлопчатобумажный шарф, Лера тихонько вылезла из-за стола и отправилась на поиски.

В яблоневом саду мужа не было. Выйдя на дорожку, ведущую к барскому дому, она медленно побрела в его сторону. Дойдя до маслобойни, замедлила шаг. Там кто-то был, и Лере почему-то очень захотелось узнать, кто именно.

Тихонько подкравшись к открытому окну и благодаря судьбу за то, что на ней мягкие полотняные тапочки, она прижалась к стене, чтобы ее не заметили изнутри, и прислушалась. Заглядывать в окно она не решилась.

— Почему мы все время должны встречаться тайком? — женский голос звучал капризно, Лера узнала Марину. Девушка стояла у самого окна, поэтому слышно ее было отчетливо.

— Потому что я несвободный человек, — второй голос звучал глухо, но точно принадлежал мужчине. Несмотря на то что слышно его было плохо, Лере показалось, что и этот голос ей смутно знаком.

— Ты же обещал развестись! — в голосе Марины зазвучала близкая истерика. — Сколько мне еще ждать? В конце концов, я помогаю тебе только потому, что считаю близким человеком, если ты меня кинешь, я расскажу все, что знаю.

— И что ты такого знаешь, мне интересно?

— Я дала тебе ключи от усадьбы в ту ночь, когда убили Резвухина. Ты постоянно берешь у меня эти чертовы ключи. Если старуха догадается, она меня со свету сживет. Трясется над этой проклятой усадьбой, как сумасшедшая. Кому она нужна, история эта! Плюнуть и растереть. Все равно сейчас все это дела давно минувших дней. Никому это неинтересно.

— Лапочка, — мужской голос стал еще тише, и Лере пришлось напрячься, чтобы расслышать, — я велел тебе забыть историю с этим вашим шорником. Я его никогда не видел, поняла?

— Ты все время крутишься возле рокотовского семейства! — выплюнула Марина. — Я тебе звоню всегда, когда что-то происходит! А ты кормишь меня пустыми обещаниями! Мне же страшно, ты понимаешь?! С этим убийством тут полиция постоянно ходит, рано или поздно они догадаются, что я что-то скрываю.

— И что? Ты меня сдашь?

— Если возьмут за горло, сдам, — Марина тяжело дышала. — Мне чужие грехи ни к чему. Своих вполне достаточно. Господи, ты же говорил, что мы найдем клад и уедем отсюда! Я больше не могу дышать этой пылью веков и работать за копейки! Я жить хочу! Понимаешь, жить! А не превращаться в захолустную старую деву, посвятившую жизнь музейному делу.

— Тиш-ше! — Мужчина в комнате рванулся к окну и рывком закрыл его. Лера успела заметить мускулистую мужскую руку, которая была похожа на тысячи других мускулистых мужских рук. В меру загорелая. В меру волосатая.

Голоса за окном стали совсем неразличимы, и, отклеившись от стены, Лера пошла дальше, убыстряя шаг. Мысль о том, что ее могут заметить, была ей неприятна. У барского дома Олега тоже не было. Искать его дальше Лере почему-то расхотелось, поэтому она вернулась за стол и, налив себе чая из пузатого самовара, со вздохом придвинула к себе тарелку с ягодными ватрушками. Вздох относился к собственному несовершенству.

«Может, полиции рассказать, пусть бы тряхнули эту Марину хорошенько, — размышляла она. — В конце концов, весь этот кошмар должен кончиться. Она же сказала, что готова признаться, если на нее надавят. Значит, моя задача сделать так, чтобы надавили. Я, правда, не знаю, как отнесется к моему частному сыску полиция. Могут ведь и разозлиться. Так что еще один вариант — дождаться, пока выпишут из больницы Димку Воронова. Он же тоже что-то знает, сам говорил, так что объединим информацию».

В раздумьях она выпила две чашки чаю и съела три ватрушки. Подошедший Олег приобнял ее за плечи.

— Ты где был? — спросила она. — Я тебя даже искать ходила, но не нашла.

— Я большой мальчик, так что не потеряюсь. Твои сыновья водили меня посмотреть на почти отреставрированную церковь. Им ни жить, ни быть хочется подняться на колокольню. Еле убедил, что, пока не снимут леса, делать этого не стоит.

— Вот чертенята, — засмеялась Лера, — я же с них слово взяла, что они и близко туда не подойдут, пока не окончатся работы!

— Так они твой запрет и не нарушили, они меня с собой позвали, — рассудительно заметил Олег. — Я им на своем спасательском опыте объяснил, почему надо немного подождать.

— И они согласились? — с сомнением спросила Лера.

— Закручинились, но согласились. У меня, знаешь ли, педагогический талант.

— Не сомневаюсь, — Лера благодарно прильнула щекой к его обнаженной коротким рукавом рубашки мускулистой руке. В меру загорелой, в меру волосатой. — А сейчас-то мальчишки где?

— Костер я им разжег на берегу, картошку в золе печь будут. Своя собственная-то вкуснее, чем за столом. Я им пообещал, что еще немного с гостями посижу и к ним вернусь. Будем встречать на реке рассвет.

— Как это? Всю ночь будете на берегу сидеть? — удивилась Лера.

— А почему нет? Палатку поставим, у меня в багажнике есть. Только мы тебя не возьмем, не обессудь. У нас мужские дела.

— Ладно, — Лера снова засмеялась и ткнулась носом в такую надежную, такую привычную мужнину руку.

И тут со стороны барского дома послышался полный ужаса крик. Потом еще один и еще. Кричала Татьяна Ивановна. Вскочив с лавки, Лера со всех ног бросилась туда. Следом за ней побежал Олег и оставшиеся за столом гости.

Татьяна Ивановна стояла посредине своего кабинета, бледная, дрожащая, обеими руками схватившись за горло. Оглянувшись на ворвавшуюся в комнату компанию, она молча показала на свой рабочий стол.

Лежащие на нем счета, договоры, архивные документы были залиты густой алой кровью, при виде которой Лере стало дурно. В луже крови с перерезанным горлом лежал довольно крупный павлин. В его разинутый клюв был вставлен деревянный бочонок от детской игры в лото.

— Пятьдесят пять, — пробормотал Олег, увидев бочонок.

— Да, как маме, — сказала Лера и тяжело упала в обморок на руки успевшего подхватить ее мужа.

В себя она пришла уже на улице.

— Где мама? — встревоженно спросила Лера Олега, вспомнив бледную как смерть Татьяну Ивановну, смотрящую на мертвую птицу.

— Полицию вызвала, пошла к воротам встречать, — спокойно ответил Олег, погладив ее по голове. — Очухалась? До чего ж вы, девушка, у меня такая впечатлительная?

— Слушай, это так жутко! — прошептала Лера, вспомнив безжизненный павлиний хвост, свисающий с края стола, приоткрытый, как в предсмертном крике, клюв и бочонок в нем, а также лужу уже начавшей сворачиваться крови.

Вскочив со скамейки, на которую ее заботливо опустил Олег, она порывисто потянула его за руку. — Пойдем к мальчикам, а? Их нельзя оставлять одних. Ты представляешь, что бы было, если бы эту птицу обнаружили они, а не мама?!

— Ничего приятного, но и ничего смертельного, — Олег пожал плечами. — Твои сыновья не такие кисейные барышни, как ты. Но ты права в другом: человек, который это сделал, не совсем нормален, поэтому детей лучше одних не оставлять. Неизвестно, что еще ему может прийти в голову. Как мы видим, фантазия у него богатая.

— Пойдем, — потянув мужа за рукав, Лера вдруг остановилась как вкопанная. На голубой рубашке, которую она собственноручно гладила сегодня утром в преддверии надвигающегося торжества, алело красное пятно. Кровь.

— Откуда это? — непослушными губами спросила она. Олег проследил за направлением ее взгляда.

— Вот черт! — беззлобно выругался он. — Вляпался-таки. А рубашка-то новая. Ладно, отстирается, наверное. Лер, ты чего? Там в кабинете все было кровью забрызгано. Я и задел край стола, когда тебя на руки подхватывал.

— Ладно, пошли дальше, — ужас потихоньку отступал, и Лера снова потянула Золотова за руку. Уйти к реке они так и не успели. Со стороны ворот показалась Татьяна Ивановна в сопровождении человека в штатском и полицейского с сержантскими погонами, а с другой стороны ко входу в дом подбежал один из кузнецов.

— Полиция приехала, да? — спросил он, хватая ртом воздух. — Это хорошо. Татьяна Ивановна, бог с ним, с этим петухом, пойдемте в маслодельню.

— Павлином, — машинально поправила Татьяна Ивановна. — Артем, зачем нам в маслодельню, что случилось?

— Там, там, — кузнец тяжело дышал, не в силах вытолкнуть из себя страшные слова. Лера вдруг поняла, что случилось что-то непоправимое. — Там Марина наша повесилась. На собственной косе.

Больше всего Леру угнетала несправедливость происходящего. Она вообще болезненно относилась к несправедливости. Первый муж то и дело, снисходительно улыбаясь, объяснял, что в этом мире справедливости нет вообще, а потому ждать ее могут только инфантильные и экзальтированные особы вроде нее, но Лера все равно каждый раз огорчалась чуть не до слез, когда сталкивалась с тем, что считала несправедливым.

Окровавленного павлина на столе в своем кабинете, трупа Марины и следственных действий в день рождения мама не заслуживала. А потому Лере было очень горько, что апофеозом с любовью задуманного и подготовленного праздника стали носилки, накрытые белой простыней, чужие люди с мрачными лицами, снующие между барским домом и маслодельней, и грязные отпечатки, оставляемые этими людьми на отскобленных добела половицах. К ночи пошел дождь, и грязь отпечатков была видна отчетливо. Так отчетливо, что Лере казалось, что она въелась намертво, эта грязь, если и не в половицы, то в душу точно.

Состояние мамы ее тревожило. Татьяна Ивановна была бледна и молчалива. Казалось, случившееся тяжким грузом легло на ее плечи, которые, всегда такие прямые, поникли под этой ношей.

Полицейский капитан, расследующий дело, расположился в кабинете Марины. Бывшем кабинете, в который уже никогда не войдет, шелестя длинными юбками, его хозяйка. Кабинет Татьяны Ивановны использовать было затруднительно. Правда, после того как все было сфотографировано, мертвую птицу убрали, залитые кровью документы выбросили, а стол отмыли (проделывая все это, уборщица баба Катя беззвучно ругалась себе под нос). Но капитан к тому моменту уже освоил невеликое пространство Марининого кабинета, а потому за начальнический стол перебираться не спешил.

Татьяна Ивановна за оскверненный стол тоже не садилась, не могла себя заставить, поэтому стояла у окна, прислонясь спиной к широкому деревянному подоконнику, и потухшими глазами следила за всеми, кто проходил по коридору.

Капитан опрашивал свидетелей, то есть участников праздника. Гостей на дне рождения Татьяны Ивановны было около тридцати человек, поэтому беседа (или это был допрос) затянулась за полночь.

Судя по лицу капитана, картина вырисовывалась довольно мрачная. Да чего там говорить, тухлая картина. Худо-бедно централизованно за столом под яблонями все сидели не больше часа. Да и то гости периодически отходили покурить, позвонить или в туалет. Через час все вообще пошло вразнос. Кузнецы уединялись в кузне, чтобы догнаться своим чудо-самогоном. К работникам усадьбы, живущим в поселке, приходила и уходила родня. Кто-то бегал на речку купаться. Кто-то, как Олег, разжигавший ребятне костер на берегу, отлучался, чтобы проверить, чем занимаются дети. Практически у каждого был момент, когда он оставался один, а значит, ни у кого, вообще ни у кого, не было алиби на момент убийства Марины. И абсолютно любой мог незамеченным шмыгнуть в барский дом и подбросить несчастного павлина.

В это время в усадьбу вполне мог проникнуть и кто-нибудь посторонний. Посетители частенько заезжали сюда по окончании рабочего дня, чтобы просто побродить по парку, саду или березовой роще. Это не возбранялось, и вход сюда был постоянно открыт. Правда, никто из сидящих за столом не видел чужих, однако это ни о чем не говорило. Туристы воспринимались здесь как часть пейзажа.

Откуда взялся павлин, тоже оставалось загадкой. Нигде поблизости не было павлиньей фермы, никто в поселке павлинов не разводил, информации о том, что птицу похитили из городского зоопарка, тоже не поступало.

Когда настала очередь Леры и она твердой поступью вошла в маленький душный кабинет, капитан уже выглядел очень уставшим. Правда, услышав рассказ про подслушанный ею под окном маслодельни разговор, он слегка оживился, потер красные глаза под набрякшими веками и поинтересовался, известно ли ей, Лере, кто был собеседником Марины.

— Нет, — Лера огорченно развела руками. — Он говорил очень тихо, поэтому даже если это и был кто-то знакомый, я его по голосу не узнала.

— Но, судя по разговору, это был любовник Карпаченко, — Лера сначала не поняла, а потом сообразила, что это, должно быть, фамилия Марины.

— Я не была в курсе ее личной жизни, — довольно сухо ответила она. — Мы вообще были знакомы довольно поверхностно. Я знала, что она — мамина сотрудница и что мама ее ценит за исполнительность и организаторские способности. Она знала, что я — мамина дочь. Здоровались при встрече, и все.

Немного подумав, капитан встал из-за стола, шагнул к двери и довольно зычным голосом попросил войти в кабинет Татьяну Ивановну, бухгалтера усадьбы Зою Сергеевну, бабу Катю и смотрительниц залов.

— Кто из вас знал о том, что у Карпаченко был бурный роман? — спросил он, оглядывая пришедших. Все молчали.

— Я думаю, никто не знал, — первой откликнулась Татьяна Ивановна. — Марина очень закрытый человек. Была. Она никогда не делилась личными переживаниями.

— Как так? — удивился капитан. — Она же, как я понял, считала вас своей наставницей. Неужели никогда не говорила о своих чувствах?

— Нет, — стояла на своем Татьяна Ивановна. — Она очень переживала, что не замужем. Это была очень больная для нее тема, поэтому она всегда старательно избегала разговоров о личном. Я, признаться, была уверена, что у нее никого нет и что она… — Татьяна Ивановна замялась.

— …старая дева, — неожиданно буркнула баба Катя.

Как быстро выяснил капитан, так считали практически все сотрудники музея. Марина Карпаченко никогда не рассказывала о своих кавалерах, ее ни разу не видели с мужчиной, никто не привозил ее на работу и не встречал после. Она менялась в лице, когда видела целующиеся в березовой роще парочки, болезненно реагировала, если в усадьбе справляли свадьбы, и вспыхивала при любом, даже самом отдаленном разговоре на тему счастливой семейной жизни.

— И все-таки любовник у нее был, — задумчиво сказал капитан. — И он, похоже, был вхож в усадьбу, знал, что у вас тут происходит, и легко ориентировался в расположении зданий и хозяйственных построек. Странно, что никто из вас никогда его не видел.

— Так он, похоже, специально все для этого сделал, — Олег отлепился от дверного косяка, на который опирался могучим плечом. — Ясно же, что он использовал эту дурочку для получения информации, а потому ему абсолютно не улыбалось, чтобы кто-то мог связать его с ней. Наверняка он напел ей, что женат, и если их увидят вместе, то это его скомпрометирует, а она верила, уши развесив.

— Вы так уверенно это говорите, будто знаете на собственном опыте, — усмехнулся капитан, и Лера вздрогнула.

— Нет, я знаю людей, — спокойно пожал плечами Олег. — И мужчин знаю, и такую породу женщин, как эта Марина. Она заигрывала с любым носителем штанов, который появлялся в поле ее зрения. Заигрывала неумело, некрасиво, пошло, не понимая, что от таких озабоченных баб мужчины шарахаются, как черт от ладана.

— И с вами тоже?

— Заигрывала? Да, и со мной. Когда мы встречались, она всегда призывно смотрела мне в глаза, облизывала губы и проводила ладонями по бедрам. Надо признать, они у нее выдающиеся. Были. И глаза томно опускала, и вздыхала нарочито. Меня все эти демонстрации смешили, признаться.

Лера вспомнила, как они впервые (впервые?) приехали в усадьбу. Как призывно смотрела на Золотова встретившая их Марина, как действительно виляла своими пышными бедрами, привлекая внимание Олега, и как рассердилась она сама, когда это заметила. Оказывается, и Золотов заметил, а ей-то показалось, что Маринины чары обошли его стороной.

— А вам не приходило в голову повестись на эти заигрывания? — В голосе капитана сквозил неприкрытый интерес.

— Нет, я, знаете ли, равнодушен к сомнительным удовольствиям. Я не люблю дикие яблоки, которые падают с дерева мне прямо в руки. Среди них, как правило, встречаются червивые. Мне кажется, что гораздо интереснее самому вырастить дерево, а потом, взобравшись на верхушку, сорвать самое сладкое и вкусное яблоко, предварительно тщательно его выбрав.

— Да вы поэт, — усмехнулся капитан и покосился на Леру. Она густо покраснела.

— Господи, какая ужасная история, — сказала она, чтобы что-то сказать, потому что глаза собравшихся были устремлены на нее, как будто Олег сказал что-то неприличное. — У меня такое чувство, что нам никогда не вырваться из заколдованного круга. Все новые жертвы, все новые неприятности, и никаких улик, ни малейших!

— Ну почему же? — неожиданно возразил капитан, и все наконец-то отвели глаза от Леры и посмотрели на него. — Смею вас заверить, что улик вполне достаточно. И совсем скоро оба убийства, произошедших в усадьбе, будут раскрыты. Вы уж мне поверьте.

Грохот и отчаянный вскрик прервали его слова. Это Олег зачем-то взял со шкафа, стоящего у самой двери, тяжелый бюстик Пушкина и уронил себе на ногу. Прыгая на одной ноге с исказившимся от боли лицом, он сквозь зубы тихо ругался.

Как он ни пытался беречься, а все-таки замазался кровью этого проклятого павлина. Это нехорошо. Очень нехорошо. С таких мелочей как раз и начинается потеря бдительности, а это неминуемо ведет к провалу. «Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу», — вспомнил он и невольно усмехнулся. Не дождутся! Кровь на рубашке еще ни о чем не говорит. Тем более что, придя домой, он первым делом бросил эту чертову рубашку в стиральную машинку, и назавтра жена ее постирала. Как мы все знаем из рекламы, «Тайд» не оставляет пятен. Интересно, его жена стирает «Тайдом»? Он никогда не обращал внимания на такие мелочи.

Надо признаться, он вообще практически не обращал внимания на жену. Это был не человек, а функция. Он женился на ней ради пользы дела, она стирала, убирала, готовила, иногда щебетала, но этот щебет проходил за границей его сознания и даже почти не раздражал.

Все-таки плохо, что он становится невнимательным. Надо последить за собой. В этом деле с рокотовским кладом не может быть мелочей. Тут все важно. Нервы сдавать не должны. Иначе ничего не выйдет. А с другой стороны, как без нервов, когда на тебе уже два трупа?

Покосившись на сопящую рядом жену, он вылез из постели, прошлепал на балкон и с наслаждением закурил. Вообще-то он четыре года назад бросил курить, но сейчас, втихаря, начал снова. Плохо это, очень плохо. Еще одно свидетельство того, что нервы ни к черту.

Выпустив колечко дыма (когда-то в молодости он был мастер по запуску таких колечек; делал их лучше всех на курсе, и они не таяли в воздухе дольше всех), он облокотился на перила и, всматриваясь в толщу густого ночного воздуха, вспомнил, как изумился, наткнувшись в пустом барском доме на Вальку Резвухина.

Он понятия не имел, что этот придурок тоже что-то ищет. Нет, знал, конечно, что в далекие семидесятые клад обнаружил какой-то мальчонка, но ему и в голову не приходило, что тот что-то понял, запомнил и передал по наследству. Странно, конечно, что он про это не подумал. В конце концов, если сам Рокотов оставил зашифрованное послание своей семье, если шофер перед смертью все-таки сподобился открыть свою страшную тайну, то почему бы и наследникам того самого пацанчика тоже не захотеть поживиться чужим добром?

Но вот поди ж ты, до того момента, когда он наткнулся на Вальку в спящем старом доме, он даже представить себе не мог, что в этой истории есть еще какие-нибудь участники. Даже когда Марина сказала, что ночью видела, как Валька влезает в разбитое окно, он не придал этому особого значения.

— Кто этот Валька? — только и спросил лениво, чтобы что-нибудь спросить. Разговор с Мариной после секса всегда вызывал у него зевоту. Он был таким же тоскливым, как и собственно секс.

— Шорник наш новый, — охотно пояснила Марина. — Представь, придурок, на меня заглядывается, — она кокетливо передернула плечиком. — Можно подумать, я обращу внимание на простого работягу!

«Сама, чай, не голубых кровей», — зло подумал тогда он, но комментировать не стал, чтобы не обижать Марину. Она ему была еще нужна.

— А директриса ваша не спрашивала у него, зачем он это сделал? — так же лениво поинтересовался он.

— Так она ж не знала, что это Валька, — засмеялась Марина. — Она, курица, только крыльями хлопала, что кто-то окно разбил в усадьбе ее драгоценной, а что это он, ей невдомек было. Я же ей не сказала, что его видела.

— Почему?

— Да потому! — в голосе Марины, обычно лишенном жизненной силы, вдруг прорезался невиданный до этого напор. — Я ее ненавижу, эту старую суку! Господи, если бы она только на пенсию ушла, я бы могла стать директором. Это ж такие коммерческие возможности! Не говоря уж о том, что зарплата больше. Так нет же, будет сидеть на своем добре, папочкой завещанном! Музей, музей… Да кому он нужен, музей этот! Будь он проклят! Так что расстроилась она из-за происшествия с разбитым окном, и слава богу. Может, Валька еще когда-нибудь влезет, она снова расстроится, зараза. Мелочь, а приятно. Хотя нет, теперь-то мы сигнализацию включаем, не влезет он.

Информация про сигнализацию была своевременной. Дело в том, что к этому моменту он уже совершенно точно знал, что ни в квартире Леры, ни в доме Татьяны Ивановны, ни в хоромах бабки ничего нет. Он побывал там, выкроив удобное время, и теперь был убежден, что клад может находиться только в усадьбе. Нужно было не спеша, планомерно обыскать все постройки. И начать следовало, конечно, с барского дома.

Забрав у Марины ключ и вызнав, как отключается сигнализация, он забрался в дом ближайшей же ночью. Осторожно обшарив кабинет Татьяны Ивановны (оставлять тут разгром не следовало, потому что, возможно, вернуться пришлось бы еще не раз), прошел в столовую, при свете фонарика довольно быстро нашел половицу с раковиной, поднял крышку и обнаружил подвал.

Сердце радостно екнуло, но, как выяснилось за следующий час, совершенно напрасно. В подвале не было ничего, кроме старых бумаг и банок с краской. Аккуратно вернув крышку на место, он насторожился и прислушался. В доме был кто-то еще. Чуть слышные шаги раздавались из гостевой залы. Короткими, тоже неслышными перебежками он прокрался туда, по дороге завернув в кабинет, который занимала Марина. Там у самого входа стоял тяжелый бюст Пушкина. Курчавая голова великого поэта, увековеченная в тяжелой бронзе, удобно легла в ладонь.

Спрятав руку с оружием за спину, он шагнул в дверной проем гостиной и громко произнес: «Кто здесь?»

Копошащийся у подоконника Валька Резвухин, которого Марина днем еще издали показала своему любовнику (он и сам не знал, зачем попросил ее об этом), пытался закрыть окно, но вздрогнул от громкого голоса, отпустил шпингалет и прищемил себе палец. Вскрикнув, Валька, как заяц, метнулся от окна к двери, но ее перегораживала довольно мощная фигура вошедшего незнакомца. Бежать было некуда.

Что ж, ему не понадобилось много времени, чтобы вытрясти из перепуганного Вальки всю подноготную. Парень был трусоват, неопытен и не очень умен. Поэтому под мягким нажимом довольно быстро рассказал и историю сокровища, найденного его отцом, и то, как узнал, что Рокотов спрятал клад, и как решил найти его, чтобы зажить по-человечески.

Ни одна живая душа не могла связать Вальку с ним. А оставлять парня в живых было никак нельзя. Во-первых, он мог рассказать историю с кладом, которая явно не была предназначена для чужих ушей. Во-вторых, он мог найти этот клад раньше его, а следить не только за рокотовским семейством, но еще и за Валькой было слишком хлопотно. В-третьих и главных, Валька видел его лицо, а значит, становился ненужным свидетелем. Именно это обстоятельство и решило Валькину судьбу.

Когда парень закончил свой рассказ, ему было предложено покинуть здание тем же путем, которым он пришел. Валька не верил собственному счастью. Он три раза переспросил, точно ли незнакомец не сдаст его Татьяне Ивановне, которая вмиг бы вышибла его на улицу, а этого ему не хотелось, так как он был намерен продолжить поиски клада.

Повернувшись к своему убийце спиной, он сделал шаг к окну и тут же упал от мощного удара в висок. Постамент бронзового Пушкина, с силой обрушившийся на голову беззащитного парня, сделал свое дело. Стараясь не смотреть на четырехугольную дыру в виске Вальки, убийца тихо вышел из гостиной. У него хватило самообладания на то, чтобы тщательно вымыть в туалете орудие преступления, преодолевая дурноту, аккуратно смыть кровь с белого фаянса раковины, вытереть бюст бумажным полотенцем и вернуть на шкаф в кабинете Марины. Затем он включил сигнализацию, запер дверь и ушел, не оглядываясь на дом с оставленным им трупом.

Он не рассчитал, что Марина окажется такой нетерпеливой. По всему выходило, что обещаний скорого развода и последующей за этим свадьбы должно хватить еще на некоторое время. За это время он рассчитывал найти клад, действительно развестись и уехать с мамой в Париж. Елисейские Поля, Монмартр, набережная Сены. Закрывая глаза, он мечтал, как будет гулять с мамой по улицам, напоенным ни с чем не сравнимым ароматом Парижа. Он в белых льняных брюках, цветастой рубашке и сером, тоже льняном пиджаке, мятом с тем особым шиком, который бывает только у по-настоящему дорогих вещей. Мама в шляпе с широкими полями, такая изящная, такая надменная, настоящая русская аристократка, наконец-то занявшая положение, которое принадлежит ей по праву рождения.

Но то ли поиски слишком затянулись, то ли Марина оказалась излишне недоверчивой, а может, просто не такой дурой, как он рассчитывал, но она вышла из-под контроля раньше отведенного им срока. Вышла и начала его шантажировать. Идиотка. Это еще ни у кого не получалось. Ланские не ведутся на шантаж. Это абсолютно невозможно.

Он не мог не понимать, что кольцо вокруг него сужается. Ему очень мешала Лера, которая в любой момент могла сложить два и два. Ему претило еще одно убийство. Он был совершенно нормален, а потому убивать ему не нравилось, это не доставляло ни малейшего удовольствия, он же не маньяк, в конце концов. Но он был вынужден предпринимать решительные действия. Как все хорошо сложилось тогда на дороге, когда она улетела в кювет! Он даже не удержался, чтобы подойти к обрыву и посмотреть вниз, рискнул, хотя она могла его узнать. Эх, кабы она тогда разбилась, все было бы легче. Он бы постепенно обыскал все строения в усадьбе без риска быть пойманным на месте преступления и наконец нашел, обязательно нашел бы то, что искал.

На суде все прошло быстро и достаточно безболезненно. Лера даже испугаться не успела, как адвокат быстро объяснил судье ее исковые требования, а адвокат Соболева неубедительно попытался объяснить, почему вышедшая повторно замуж Лера не может рассчитывать на алименты от своего бывшего мужа.

Понятно, что сам суд состоялся только потому, что решить вопрос миром у Лериного адвоката не получилось, чему он был страшно удивлен. Теперь, по решению состоявшегося суда, Игорь должен был ежемесячно выплачивать Лере пятьдесят процентов от своего дохода, что, согласно справке из банка, составляло ни много ни мало шестьдесят тысяч рублей, в то время как при мировой Лера претендовала всего на двадцать.

Как бы то ни было, после вступления решения суда в силу письмо от судебных приставов должно было поступить в банк, где работал Игорь, после чего Лера могла рассчитывать на регулярные, весьма солидные денежные выплаты. Суд взыскал с Игоря алименты и за последние три месяца, на протяжении которых бывший муж не платил на детей ни копейки. Почти двести тысяч, свалившиеся практически ниоткуда, позволяли как следует подготовиться к рождению ребенка и купить все необходимое.

Леру, конечно, немного волновала моральная сторона вопроса, потому что получалось, что приданое для малыша от второго мужа она будет покупать на деньги первого. А это было как-то некрасиво. Над этим она и размышляла, выйдя из здания суда по окончании процесса и распрощавшись с весьма довольным адвокатом.

На другой стороне улицы в припаркованной под деревом машине сидел Олег, но погруженная в свои мысли Лера его не видела. Он уже было приготовился нажать на клаксон, чтобы привлечь внимание рассеянной супруги, но тут из здания выбежал Соболев, догнал Леру и грубо схватил ее за руку чуть повыше локтя.

Что именно он говорил, Олегу было не слышно, но по выражению его лица все было понятно без слов. Лера остановилась, оглянулась, болезненная гримаса исказила ее лицо. Она резко вырвала руку и тоже что-то гневно произнесла.

Золотов впервые видел своего предшественника так близко. Разглядывая развенчанного пухляка в тонких стильных очках, кричащем дорогом галстуке и лакированных ботинках, он никак не мог взять в толк, что когда-то нашла в нем Лера. Это было недоразумение какое-то, а не мужик. С пивным животом, обмякшими мышцами и намечающейся лысиной, он выглядел суетливым и нервным. Также он не понимал, почему Лера до невозможности боится этого субъекта. А она боялась, это было видно по обострившимся чертам ее лица, по тому, как судорожно она раз за разом забрасывала на плечо сползающий ремешок сумочки.

Внезапно обострившимся зрением он видел, вернее, чувствовал, что Соболев опять травит Леру, быстро и отрывисто бросая ей в лицо какие-то гадости, от которых она то краснела, то бледнела и растерянно говорила что-то, пытаясь то ли оправдаться, то ли защитить людей, которых любила, от злых и несправедливых обвинений.

Этот фарс нужно было закончить, причем навсегда. Олег уже хотел выскочить из машины и, перебежав дорогу, на месте объяснить невнятному пухляку, что больше он никогда в жизни не подойдет к Лере даже на километр без риска быть сильно избитым, но, подумав, не стал этого делать.

Судя по всему, аргументы, которые могли убедить Игоря Соболева раз и навсегда оставить бывшую жену в покое, относились к категории сильно мужских, а применять их на глазах у Леры Олег не хотел. Его жена была натурой с тонкой душевной организацией, и ему вовсе не улыбалось ее расстраивать.

Заведя машину, он, не привлекая внимания яростно беседующих на другой стороне улицы бывших супругов, вырулил на дорогу и быстро уехал прочь. Часов около пяти вечера он уже парковался во дворе дома, где после развода жил Соболев. Адрес он узнал, позвонив Степке. Мальчик ответил на вопрос, где живет отец, нимало не задумавшись, зачем Олегу это нужно. То был элитный дом с тихим двориком и консьержем в подъезде. Однако профессионального спасателя Золотова не волновали такие мелочи. Оглядев двор, забор, сам дом и пожарную лестницу, прикрепленную с торца, он ловко подтянулся, забрался на нижнюю перекладину лестницы и поднялся на крышу до того, как его кто-нибудь заметил.

С крыши он через открытое слуховое окно попал на незапертый чердак, усмехнулся, что в богатых домах царит такой же бардак, как и в обычных, спрыгнул на площадку верхнего этажа, сбежал вниз по лестнице до дверей соболевской квартиры, глянул на часы, на всякий случай позвонил в дверь, чтобы убедиться, что его потенциальный собеседник еще не вернулся с работы, сел на ступеньку и приготовился ждать.

Ожидание не было ни долгим, ни мучительным. Коротая время, Олег играл на телефоне в незатейливую игру «Цифры», которая в сопроводиловке к ней называлась «киллером времени».

Мимо ходили, возвращаясь с работы, жильцы, однако чисто и вполне себе прилично одетый Олег не вызывал у них никаких подозрений. Он вежливо здоровался со всеми, не выказывал суетливости и тревоги, а потому на него тут же переставали обращать внимание. Около семи вечера раздался очередной звук подъезжающего лифта, и из него вышел Соболев с толстым портфелем под мышкой. Покосившись на Олега, он подошел к своей двери и начал греметь ключами. Олег встал.

— Вы ко мне? — поинтересовался пухлячок, взглянув на Золотова поверх блестящих очочков.

— К тебе, — довольно невежливо ответил Олег и, воспользовавшись тем, что Соболев наконец-то отпер дверь, аккуратно взял его за горло, предвосхищая готовый вырваться из него крик, и втолкнул в квартиру.

— Кто вы? Что вам нужно? — просипел пухлячок, роняя на пол портфель и стуча полными ногами в крепко сидящих на ляжках штанах.

— Сейчас узнаешь, — Олег аккуратно прикрыл за собой дверь, мягко щелкнула собачка английского замка, и, толкая Соболева в спину, вместе с ним прошествовал в большую и светлую комнату. — Орать не советую, потому что если я приму меры, то сипеть ты будешь потом примерно месяц. Так что лучше не пытайся. Я муж Леры, Олег Золотов, слыхал про такого?

Пухляк кивнул, ужас в его глазах сменился недоумением. Он действительно искренне не понимал, зачем к нему пришел новый муж его бывшей жены.

— Тебя Лерка послала, что ли? — спросил он, впрочем, негромко, помня угрозу незваного гостя. — Ей алиментов мало?

— Она меня не посылала, и ее алименты меня не интересуют, — спокойно ответил Олег. — А вот то, что ты, гнус, всячески мотаешь ей нервы, мне не нравится. Ты много лет над ней издевался, но я тогда не мог ее защитить, потому что не знал. Но сейчас твоя власть над ней кончилась, и если ты до сих пор этого не понял, я буду тебе это объяснять каждый раз, как такое объяснение понадобится. Усек?

— Рыцарь, что ли? — саркастическая улыбка тронула тонкие губы Соболева. Олег невольно подумал, что такие безвольные губы могут быть только у трусливого и слабого человека.

— Вот что, чучело, — сказал Олег, вздохнув. — Объясни-ка мне, зачем ты ее все время третируешь? Не по-мужски же это. Ну, развелась она с тобой, так что? Что ж ей, всю жизнь надо было такую редкую скотину рядом с собой терпеть? Успокоиться тебе надо уже, а ты все гадишь.

Вспомнив поникшую Леру на тротуаре у суда, он вдруг почувствовал внезапный прилив ненависти к стоящему перед ним слизняку. Руки невольно сжались в кулаки, и он с угрожающим видом шагнул к Игорю. Тот пугливо отпрыгнул за кресло.

— Не трогайте меня! — голос сорвался на фальцет. — Я не сделал ничего особенного, только напугать ее хотел. Вот и все. Она ж столько крови мне попортила, сука! Нет-нет, — он увидел, как сошлись к переносице брови Золотова при этом слове и присел. — Я не то хотел сказать. Конечно, я больше не буду.

— Погоди, что значит напугать? — уточнил Олег. — Давай, облегчай совесть, тебе на том свете зачтется.

— Что значит на том свете? — вопросом на вопрос ответил Игорь, и на лбу у него выступили мелкие бисеринки пота. — Что вы собираетесь со мной сделать?

— Да на хрена ты мне сдался! Сам помрешь, рано или поздно. От ожирения сердца, — он усмехнулся, посмотрев на нездоровые мешочки под отекшими глазами и солидное пузцо, выпирающее над брючным ремнем. — Давай с самого начала, как именно ты ее пугал?

От страха Соболев утратил способность соображать. Иначе он непременно сообразил бы, что Золотову известно только про выматывающие Лере душу телефонные разговоры с бывшим мужем. Но его понесло, и потому совершенно неожиданно для Олега он признался в том, что это по его просьбе новая пассия позвонила Лере, чтобы, представившись соседкой, выманить ее к дому бабули. И именно бывший муж был тем человеком, который ударил Леру по голове.

— Что-о?! — Олег даже сам не знал, чего больше в его голосе — гнева или безмерного удивления. — Какого хрена тебе это надо было?!

— Я хотел ее напугать, — залепетал Соболев. — А еще мне было нужно, чтобы она какое-то время на работу не ходила.

— Зачем?

— У них сейчас идет смена собственника. Рейдерский захват. Наш банк представляет интересы нового собственника. Я готовил все финансовые документы по этой сделке, мне приходилось часто бывать на заводе, там в бухгалтерии моя… — он замялся, — моя любовница работает. Я через нее всю информацию собирал, и мне было вовсе не надо, чтобы Лерка меня там видела.

— У-у-у, наш мальчик промышляет промышленным шпионажем! — дурашливо пропел Олег. — И в рамках промышленного шпионажа нарушает уголовный кодекс, наносит тяжкие телесные повреждения своей бывшей жене. Сволочь ты!

— Я не хотел! — голос Соболева опять сорвался на фальцет. — Она меня бросила, унизила, предала! И на заводе я от нее бегал кругами. Я же не собирался ее убивать, мне нужно было ее на пару дней из поля видимости убрать, чтобы операция на заводе вошла в финальную фазу.

— Вошла? — ласково спросил Олег. Так ласково, что Соболев задрожал. Струйка пота стекла у него по виску и капнула на модняцкую розовую рубашку. Затравленно глядя на Золотова, он кивнул.

— Вот что, рейдер недоделанный. Если ты хочешь, чтобы я молчал о том, что это ты ударил Леру по голове, а я думаю, что ты хочешь, потому что твои дети тебя явно не поймут, а заодно не поведал твоему банковскому начальству, какие аферы ты проворачиваешь в рабочее время, то ты остановишь это безобразие с заводом, понял? Ну что ты вылупился на меня? Ты думаешь, я поверю, что это банк занимается рейдерством? Коню понятно, что это твой личный маленький гешефт, и боюсь, что твоему начальству история о нем не покажется интересной. И если еще раз ты посмеешь тронуть Леру хотя бы пальцем…

— Нет, я больше ее не трогал, мамой клянусь! Когда она в кусты улетела, это не я. Я не виноват, она сама управление потеряла.

— Та-а-а-к, — голос Олега снова стал грозен. — Вот оно как. То есть это ты был в той машине, которая ее напугала?

— Да, но я не хотел ее сталкивать. Я же не больной. Да и не знал я, что это она.

— Что ты там вообще делал?

— В Горке? Сыновей решил проведать. Я же знал, что они там. Антоша, — голос его потеплел, — звонил, что соскучился, ну я и решил доехать. А тут на дороге она. Увидела меня, испугалась, вильнула и в кювет съехала. Я выбежал из машины посмотреть, увидел, что это Лерка, развернулся и уехал. Мне бы не объяснить было, что я не специально. Я не хотел в скандал впутываться.

— Слизняк, то есть ты ее просто бросил на дороге, одну после аварии?!

— Я знал, что ей помогут: когда я на трассу выворачивал, на отворотку еще одна машина съехала. Я был уверен, что они остановятся.

— Все ясно, — констатировал Золотов, с отвращением глядя на Соболева. — Разговор наш можно считать оконченным, и, как говорил декан моего факультета, «будем делать резюме». Значит, ты больше никогда не позвонишь Лере, не посмеешь подойти к ней ближе, чем на десять метров, и сделаешь все возможное, чтобы отыграть назад сделку по захвату завода.

— А иначе ты сдашь меня в полицию? — жалобно спросил Соболев, заискивающе глядя на Золотова.

— Нет, иначе я тебя убью, — спокойно ответил тот.

— Ты представляешь, нас не будут продавать, — такой новостью встретила Леру веснушчатая нормировщица Валентина, как только та появилась в раздевалке.

— Не будут? Здорово. А почему?

— Да какая разница! — Валя счастливо засмеялась. — Вот любишь ты, Лерка, до самой сути докопаться. Не будут и не будут. Какая разница почему. Лишь бы отстали от завода.

— Не скажи, — Лера покачала головой и начала стягивать футболку, ее голос из-под натянутой на голову ткани звучал глухо. — Надо же понимать, вдруг это только временная передышка, после которой за нас возьмутся с новой силой.

— Марьяна говорит, что нет, вопрос закрыт, — сослалась Валя на директорскую секретаршу, у которой ходила в подружках. — Типа директор наш вместе с губернатором в Москву съездили, все финансовые документы отвезли, и выяснилось, что у тех они фальшивые были.

— Как фальшивые? — не поняла Лера.

— Да так. В министерство был представлен акт ревизионной комиссии, из которого выходило, что заводу нанесен серьезный экономический ущерб. Комиссия-то интересы нового потенциального собственника представляла, вот и подделала документики. Это председатель совета директоров нашего завода, ну тот, толстый, московский, который министерством поставлен федеральные интересы защищать, а на деле только свой карман защищает. Он уже нашел покупателя — иностранную фирму, которая готова была купить завод вместе с его якобы имеющимися долгами. А наши (Лера усмехнулась, услышав такое определение губернатора и директора завода) предоставили данные, что мы работаем эффективно и с прибылью. Тут-то и выяснилось, что никаких долгов нет. Кто-то финансовые показатели подделал.

— Знаю я этого кого-то, — вздохнула Лера, осведомленная теперь о том, какую роль в попытке рейдерского захвата завода сыграл ее бывший муженек.

— Да все знают, — махнула рукой Валентина. — Светку Зеленину из бухгалтерии, ну, знаешь, такая, в кудряшках, уволили вчера с треском. Говорят, она вещи собирала и так рыдала, что стены ходуном ходили. Оказывается, она в сговоре была с этими рейдерами. В общем, теперь министерство нас передумало продавать, тем более что мы базовое предприятие для молочной академии. Не может же старейшее в стране учебное заведение без технологической площадки остаться!

— Ой, Валя, не знаю я, есть ли чему радоваться, — задумчиво сказала Лера. — Найдется в нашей бухгалтерии очередная Светка, появится очередной покупатель, и снова министерство на чужой каравай начнет рот разевать. Свято место пусто не бывает.

— А вот и не начнет! — Валентина торжествующе засмеялась. — Марьяна сказала, что губернатор в Москве выбил, чтобы нас в областную собственность передали.

— Дай бог, — Лера застегнула белый костюм, в котором ходила на работе, и шагнула к дверям. — Так-то я слышала, что мы в планах приватизации на 2016 год стоим. Так что если до этого времени область нас под свое крыло не заберет, то в любом случае кто-нибудь нас да купит. Я вот все удивляюсь, как можно выставлять на продажу такое огромное предприятие, совершенно не думая ни о социальных последствиях, ни о пользе для региона, ни об экономическом эффекте. Глупость одна, а не промышленная политика!

— Марьяна говорит, что директор так возмущался, что завод на торги всего за девятьсот миллионов выставили! — сказала Валя, тоже закончив переодеваться и запирая дверцу своего шкафчика. — Это ж наш уставной капитал без учета стоимости оборудования!

— Ты откуда такие слова знаешь? — засмеялась Лера.

— А я заочно на экономиста учусь, — гордо доложила Валя. — Ты что, Лерка, я ж тебе говорила. Я на примере нашего завода все курсовые пишу и к диплому уже приступила. Мы в прошлом году новый цех по производству детского питания открыли, так в него сорок миллионов евро вложено. Это федеральные средства были, их министерство выделяло. А завод весь целиком хотят продать в три раза дешевле! Ясно же, что это кому-то очень выгодно.

— В общем, хорошо бы область нас все-таки забрала, но понятно, что эти министерские без боя не сдадутся, — резюмировала Лера. — Валька, пойдем работать, мы уже минут на десять опаздываем. Начальник увидит, опять орать будет. Оно нам надо?

Выйдя из раздевалки, она быстрым шагом направилась к своему рабочему месту и с тоской обнаружила, что начальник ее уже дожидается. Настроение сразу испортилось. Впрочем, начальник, как ни странно, агрессии не выказывал. Совсем наоборот, он смотрел на подходящую к нему Леру и улыбался. Она не верила собственным глазам и даже незаметно ущипнула себя за ляжку. Улыбающимся начальника она не видела никогда. Его лицо всегда было надменным, мрачным, как предгрозовая туча, и таким недовольным, будто все несовершенство мира сосредоточилось аккурат в Лере Соболевой.

— Валерия Константиновна, — голос начальника был тихим, вежливым и доброжелательным.

«Боже мой, я сплю?» — подумала Лера, у которой даже рот приоткрылся от изумления. Начальник никогда не называл ее иначе чем по фамилии.

— Да, Сергей Николаевич, — пытаясь попасть в тональность, сказала она. — Извините, что я опоздала.

— Ничего-ничего, я понимаю, вы же в положении, вам беречься нужно, — на этих словах Лера физически почувствовала, что у нее отвисает челюсть. — Валерия Константиновна, я хотел с вами поговорить. Пройдемте в мой кабинет.

— Пр-пойдем-мте, — запинаясь, согласилась Лера. Шагая по цеху вслед за начальником, она поймала удивленный взгляд Валентины и слегка пожала плечами в ответ. Не понимаю, мол, чего происходит.

Начальник вежливо пропустил Леру в кабинет вперед себя, указал на мягкое кресло в углу, сам сел на стул, спросил, не хочет ли Лера пить и не нужно ли приспустить жалюзи на окне, а потом, проникновенно глядя ей в глаза, сказал:

— Наверное, мне нужно попросить у вас прощения. Я некрасиво себя вел по отношению к вам все это время, Валерия Константиновна.

«Что происходит? — смятенно думала Лера, не понимая произошедшей с шефом метаморфозы. Сказочным принцем из «Аленького цветочка» он, конечно, еще не стал, но и страшным чудищем больше не был. — Может, с ним тоже Олег воспитательную беседу провел, как и с Игорем? Чего это он ко мне так переменился?»

— Я понимаю, вы сейчас думаете, что это со мной произошло, что я к вам так переменился? — проницательно заметил начальник. — Все просто, на самом деле. Видите ли, Валерия Константиновна, у меня есть некоторые связи, и я знал, что на наш завод готовится некоторым образом рейдерский захват. Также я был в курсе, что ваш муж, бывший муж, имеет к этому самое непосредственное отношение. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что на заводе у него был свой человек, который ему помогал. Поставлял информацию, так сказать. Так вот, простите меня, уважаемая Валерия Константиновна, но я был уверен, что это вы.

— Что я? — тупо спросила Лера, запутавшись в вязи слов.

— Я был уверен, что именно вы помогаете захватить завод, поэтому и относился к вам неприязненно. Но теперь, когда все разъяснилось и виновные найдены и даже уволены, эта девушка из бухгалтерии уволена, я и хочу принести вам свои извинения, чтобы между нами на стояло ни малейшей тени недопонимания. Ну что, мир?

— Мир, — неуверенно ответила Лера. — То есть вы считали, что я передаю Игорю информацию, которая помогает рейдерам? Да вы что, Сергей Николаевич, я на заводе с самого института работаю, это мне как второй дом! У меня с ним часть жизни связана. Я-то, наоборот, думала, что к рейдерам имеете отношение вы. Появились у нас внезапно, ни с кем не сближаетесь, всем недовольны…

— Я — рейдер? — начальник залился веселым смехом. — Да бог с вами, Валерия Константиновна! Вижу, мы с вами друг друга стоим, взаимные подозрения — это всегда смешно, вы не находите?

— Никогда об этом не думала, — честно призналась Лера. — Но я рада, что все выяснилось. Специалист вы хороший, я же вижу, а в работе это самое главное. Так что если вы больше не будете на меня сердиться без повода и кричать, то действительно мир. Я очень-очень не люблю, когда на меня кричат.

— Ну простите, — лицо начальника сморщилось от огорчения. — Я знаю, что доставил вам массу неприятных минут. Но обещаю, что больше такого не будет. Я, видите ли, очень вспыльчивый человек, но постараюсь отныне держать себя в руках, чтобы не доставлять вам неприятных эмоций. Вы тоже хороший работник, Валерия Константиновна. Я разбираюсь в производстве и вижу, что вы в нем тоже отлично разбираетесь.

— Меня так дед учил, — тихо сказала Лера. — Что уж если что-то делаешь, то делать нужно даже не хорошо, а отлично. На пять с плюсом. Мой дед был председателем «Родины», Рокотов, вы, наверное, слышали.

— Про Рокотова в нашей области слышали все, конечно, среди людей не моложе нашего возраста, — ответил начальник. — Кстати, Валерия Константиновна, а могу ли я вас попросить о любезности?

— Попробуйте, — осторожно кивнула Лера, которая все еще не могла до конца поверить в счастливое преображение чудовища.

— Я знаю, что в усадьбе, где располагался колхоз вашего дедушки и где директорствует ваша матушка, есть уникальная маслодельня. Я слышал, что она была основана еще до революции, и именно там обучались азам дела работницы, которых потом брали на работу на наш завод.

— Да, это так. Конечно, в годы войны маслодельня сгорела, но при реконструкции усадьбы была в точности воссоздана. И станки старые нашли по стране, и она сейчас работает. Там такое вкусное масло производят, что просто «ум отъешь». Его все туристы с удовольствием пробуют.

— Вот, а я там никогда не был, — почему-то виновато сказал начальник. — Вы не могли бы стать моим экскурсоводом?

— Ой, да я сейчас маме позвоню, она с удовольствием вас встретит и все покажет, — Лера схватилась за телефон, решив не говорить про то, что как раз в маслодельне недавно убили человека, но начальник мягко придержал ее руку.

— Валерия Константиновна, мне бы очень хотелось попросить вас обо одолжении. Покажите мне эту маслодельню сами. Все-таки вы технолог, вы производство масла с нуля знаете, и я тоже. Мне хотелось бы обсудить именно технические детали. Пожалуйста, давайте поедем прямо сейчас.

— Куда? — снова не поняла Лера.

— Ох, господи, да в усадьбу же! Мы часа за три туда-обратно обернемся.

— Но ведь рабочий день, — Лера удивилась еще сильнее, хотя, кажется, это было невозможно.

— Ну я же ваш начальник, и я вас отпускаю, более того, еду вместе с вами. Это же тоже работа — сравнить старый рецепт с современным и обдумать, что мы можем привнести в процесс, чтобы выпускаемое масло повысило свои вкусовые качества.

Довод был вполне разумный, поэтому Лера решила не ломаться, а согласиться. Ехать куда-то с начальником ей страшно не хотелось. Память о давешней взаимной неприязни была еще достаточно свежа, но, с другой стороны, совместная поездка, да еще на профессиональной почве, сближает. Кроме того, Лера была уверена, что, познакомившись с ее мамой, начальник расположится к их семье еще больше. В маму невозможно не влюбиться, настолько она замечательная!

— Я тогда сейчас быстро переоденусь и маму предупрежу, — сказала она, вскакивая с кресла.

— Я буду ждать вас в машине за проходной. Не надо, чтобы видели, что мы уезжаем вместе. Вы замужем, я женат. Хорошо?

— Хорошо, — Лера даже засмеялась, такой нелепой показалась ей мысль, что кто-то может подумать, что между ними роман.

— И еще, Валерия Константиновна, — начальник слегка придержал ее за руку. — Не надо предупреждать вашу маму, я не хочу, чтобы наш приезд доставил кому-нибудь беспокойство. Поговорим на месте, ладно?

— Ладно, — согласилась Лера. По здравом размышлении, Олегу она звонить тоже не стала. Вернуться они должны задолго до окончания рабочего дня, а вступать в объяснения, почему начальник так изменился и зачем она с ним куда-то едет, было долго. Этот разговор вполне можно отложить до вечера.

Заперев шкафчик с рабочей одеждой и схватив сумочку, Лера торопливо выскочила из подсобки и побежала к проходной. Впопыхах она не заметила, что забыла на столе телефон, неловко брошенный рядом с чайником.

Дверь за Лерой закрылась, и телефон ожил. Поставленный в беззвучный режим, он вибрировал, привлекая внимание, мигал светодиодным огоньком, призывая взять трубку, но все напрасно.

«Леля Молодцова», — было написано на маленьком экране. Но садящаяся в машину к начальнику Лера этого не видела, про телефон так и не вспомнила и про неожиданный звонок Лельки не узнала.

Корабельные сосны вдоль дороги качались от сильного ветра и тревожно шумели верхушками. Черная туча, как старый овчинный тулуп, накрыла солнце. Лера вспомнила, как в детстве, когда ее иногда привозили к деду в колхоз, он укладывал ее спать в маленькой комнатке позади своего рабочего кабинета. Зимой темнело рано, уже в четыре часа за окном было не видно ни зги, и чтобы она не боялась просыпаться в темноте, дед включал в углу торшер, на который с одной стороны накидывал свой овчинный тулуп. Свет пробивался сквозь завитки, и Лера любила разглядывать их причудливый орнамент. Просыпаясь, она даже не сразу звала деда, чтобы поразглядывать колечки меха, сквозь который по краям пробивался свет, а потом пропадал, как будто проглоченный неведомым чудищем.

Небо сейчас выглядело точно так же, как тот торшер. По краям плотного темного тулупа, съевшего солнце, пробивалось робкое свечение. Солнце не сдавалось, но силы были неравные. Черная, явно грозовая туча не оставляла надежд на свет. Дорога постепенно заволакивалась мглой, и было ясно, что дождь хлынет совсем скоро.

«Успеем ли доехать?» — тревожно подумала Лера. Она не любила и боялась грозы.

Машина уже свернула с трассы и завиляла по песчаной дороге. Мелькнула обочина, в которую Лера совсем недавно съехала, не справившись с управлением, и она невольно поморщилась, вспоминая пережитые страхи. До усадьбы оставалось не больше двух поворотов.

Дождя все еще не было, и Лера слегка приободрилась. В усадьбе их встретит мама, а с ней совершенно ничего не страшно. Лера вдруг подумала, что они с начальником всю дорогу промолчали. Так-то в этом не было ничего странного — начальник на болтуна не походил, а сама Лера все еще не могла привыкнуть к мысли, что они больше не враги, а потому к задушевным разговорам и не стремилась.

«Скоро бабулин день рождения, — некстати подумалось ей. Странно, почему она вспомнила сейчас про бабулю. — Восемьдесят девять лет. По жутковатому стечению обстоятельств, к которому они уже привыкли, это следующее число в последовательности Фибоначчи, а значит, неведомый негодяй, скорей всего, подстроит одну из своих дьявольских каверз, до которых он большой мастак. На мамин юбилей был мертвый павлин, что же он уготовит для бабули? А главное — как этому противостоять?»

Дождь хлынул внезапно. Будто стена выросла перед лобовым стеклом машины, такой он был густой. Лера испуганно посмотрела на начальника, и ей показалось, что его губы тронула довольная усмешка. Неужели он так любит дождь?

— Ой, какой ливень, — пробормотала она. Ее голос прозвучал внутри машины как-то жалобно и неуверенно. — Сергей Николаевич, как вы едете? Дорогу же совсем не видно. Может быть, остановиться и переждать?

— Ничего, я прекрасно знаю, куда ехать, — ответил он, уверенно держась за руль и не отрывая глаз от дороги, действительно почти невидимой сквозь потоки обрушивающейся воды.

«Откуда? — мимолетно удивилась Лера. — Ведь он же говорил, что никогда раньше не бывал в усадьбе». — И это была последняя ее отчетливая мысль.

Димку Воронова наконец-то выписали домой. Точнее, выписали его еще позавчера, но в первый день ехать к другу Золотов счел неэтичным. Пусть наглядятся с женой друг на друга без него, Олега. На следующий день у него было суточное дежурство, которое выдалось довольно суматошным. Пожар, на который его вызвали, был не столько сложным, сколько обширным, так что повозиться пришлось. Вернувшись с дежурства, Золотов отметил, что жена уже ушла на работу, принял душ, бухнулся в кровать и заснул мертвым сном. Правда, ненадолго. Часа через полтора его будто подбросило на кровати.

Он сел, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном, тяжело бухало сердце, превратившееся в холодный тяжелый камень, который, казалось, со скрежетом задевает за ребра. Лоб был мокрым, футболка, которую он зачем-то натянул после душа, тоже хоть выжимай. Отметив, что он почему-то во сне стиснул зубы, Олег откинулся обратно на подушку и пытался проанализировать, что его встревожило.

Причин для беспокойства не было никаких. Алене он звонил утром, пока ехал с работы. Лере тоже. Мама? Она всегда была в полном порядке, его мама, и, представив, как он звонит узнать, не случилось ли чего, он мимолетно улыбнулся. В ушах зазвучал язвительный мамин голос, сообщающий, что после своей второй женитьбы он стал сентиментальным и испуганным, как институтка на выданье. Мама была та еще штучка.

Может, дед? Возраст солидный, всякое может случиться. Немного тревожась, он набрал номер и уже через минуту успокоенно расслабился. Дед был живой и здоровый, и у него сидел какой-то старый приятель, такой же замшелый, как и весь антиквариат, который они с дедом упоенно изучали последние семьдесят лет.

Все было в порядке. Видимо, внезапную тревогу вызвал сон, который прошел, не оставив следа в сознании. Можно было спать дальше, но Золотов чувствовал, что сна теперь ни в одном глазу. У него так случалось. Как бы он ни устал, если его внезапно будили, то уснуть обратно он уже не мог ни за какие коврижки. Надеяться выспаться теперь можно было только ночью, а до ночи еще оставалась масса свободного времени.

Вот тут-то Золотов и вспомнил, что позавчера выписали Димку, жена его наверняка на работе, как и положено солидной бизнесвумен, а потому можно с чистой совестью проведать друга, не отвлекая от семейных дел.

Натянув джинсы, наскоро умывшись и выпив чаю, чтобы избавиться от неприятного, какого-то металлического привкуса во рту, Золотов вышел из дома и поехал к Воронову.

— О, — обрадовался тот, открывая дверь. На площадку сразу же выскочил огромный лабрадор, встал на задние лапы, положив передние Золотову на грудь, и жарко облизал ему лицо, приветствуя. — Цезарь, собака ты невозможная, иди домой! Домой, я кому сказал!

Пес виновато оглянулся на строгий окрик хозяина, напоследок еще раз лизнул Золотова и потрусил в квартиру, оглядываясь, идет ли гость.

— Потрясающе ласковая собака, — заметил Олег, переступая порог. — Он у вас вообще всех на свете любит?

— Нет, только тех, кто этого заслуживает, — Воронов засмеялся, но тут же стал серьезным. — Это хорошо, что ты пришел, Олег, — продолжил он, заводя друга в кухню и щелкая кнопкой стильного прозрачного электрического чайника, в котором тут же зажглись синие огоньки. Золотов даже головой покрутил от восхищения, никогда раньше не видел он такого чайника и даже не подозревал, что такое существует в природе. — Я перед тем, как в больницу загреметь, как раз собирался вам с Лерой рассказать, что узнал по вашему делу. — Он вдруг засмеялся весело и беззаботно. — Вернее, я даже начал ей рассказывать, но твоя жена была в состоянии полной невменяемости после приключений с машиной, так что заснула на заднем сиденье, не обращая ни малейшего внимания на то, что меня просто распирает от информации. А назавтра я напоролся на приключения, так что слушай сейчас, это может быть важно.

Налив другу из чайника кипятка и водрузив на стол невиданной красоты коробку с чаями разных сортов в шелестящих импортных пакетиках, он рассказал внимательно слушающему Олегу про то, что проверил всех жителей поселка, в котором живет Татьяна Ивановна, а заодно и соседей из близлежащих деревень, а главное, обитателей другого поселка — элитного, находящегося чуть в стороне.

Люди там жили непростые. Крупные предприниматели, депутаты и политики, которым был по карману участок в элитном поселке с охраной, бассейном, крытой парковкой, собственным магазином и замкнутой по всему периметру территорией. Впрочем, обитали там и персоны чуть попроще, в домиках на окраине, не похожих на дворцы с башенками, стоящие вдоль главной улицы. Это были пожилые пары, чьи дети на старости лет купили родителям жилье в экологически чистом, а главное — тихом месте.

Обходя дома и знакомясь с жителями под предлогом совершенного в усадьбе убийства Валентина Резвухина, а заодно сверяя их фамилии со списком людей, имеющих отношение к загадочной истории с изразцами, Воронов и обнаружил в доме номер десять по улице Березовой довольно неприятную женщину, которая с места в карьер начала неприязненно высказываться в адрес Татьяны Ивановны.

По описанию она была похожа на ту странную экзальтированную особу, которая частенько приходила в усадьбу и чванливо сообщала Татьяне Ивановне, что она — наследница Ланских и что может гулять, где ей заблагорассудится, поскольку находится у себя дома.

— В общем, попросил я у этой гражданки паспорт, — рассказывал Дмитрий, подливая себе в чашку кипятка и шевеля пакетик с чаем, чтобы получше заварился. — Выяснилось, что никакая она не Ланская. Зато фамилия ее, редкая, кстати, фамилия, а потому приметная, совпадает с фамилией человека, за которого вышла замуж внучка шофера Тихона Демьяновича, много лет работавшего у Рокотова и ставшего свидетелем истории с найденным кладом.

— Погоди, — встрепенулся Золотов, — то есть внучка шофера замужем за неким чуваком, мать которого говорит, что она — наследница Ланских?

— Вот именно! — наслаждаясь произведенным эффектом, произнес Воронов. — Я как раз собирался выяснить, где этот ясный перец работает и какое у него алиби на момент совершения убийства Резвухина, но тут из строя выпал. Я, правда, все, что узнал, из больницы капитану, который дело ведет, сообщил, но проверить, дошли у него руки до этого мужика или не дошли, пока не успел.

— Да, видать, дошли, — задумчиво сказал Золотов. — Там же в усадьбе еще одну сотрудницу убили, — Дмитрий присвистнул. — Да-да, так вот, когда нас опрашивали, капитан этот твой сказал, что ему уже многое известно и преступник скоро будет наказан.

Их разговор прервал телефонный звонок, при звуке которого суровое лицо Дмитрия разгладилось и будто посветлело.

— Да, Лель, — ласково произнес он в трубку и даже пальцем погладил корпус телефона. Олегу стало неудобно, как будто он подсматривает. — Что? Олег? Конечно, у меня есть его номер, но он сам у меня тоже есть. Сидим, чай пьем, пришел проведать боевого товарища. Трубку? Ну, сейчас дам я ему трубку, случилось-то что?

Еще немного послушав, он протянул телефон Олегу.

— На, моя благоверная тебя ищет, она не может до Леры дозвониться, а ей срочно нужно что-то вам рассказать.

Взяв трубку из рук друга, Олег поднес ее к уху:

— Добрый день, Леля.

— Олег, — довольно невежливо, не поздоровавшись, сказал в трубке Лелькин голос, — ты не знаешь, где Лера? Я не могу до нее дозвониться, я уже раз десять набирала.

— На работе, — Олег был абсолютно спокоен. — Может, телефон в комнате для переодеваний оставила или в сумке, с ней такое случается. Что-то случилось?

— Я не знаю, — голос Лельки звучал нервно. — Может быть, это совершеннейшая ерунда, но я должна вам про это рассказать. Дело в том, что какое-то время тому назад мы с Лерой разговаривали про ее начальника.

— Ну да, есть у нее такая мразь на работе, все нервы ей измотал, — согласился Олег.

— В общем, она мне на него жаловалась и упомянула вскользь его фамилию — Прошлогодний. Мы с ней еще посмеялись, каких только странных фамилий не встретишь в русском языке.

— Ну да, — снова согласился Олег, не вполне понимая, почему фамилия Лериного начальника вызывает у Лельки такое беспокойство. — Он Прошлогодний. И что? — В этот момент Олег увидел, как глаза у Воронова полезли на лоб, и тот принялся активно жестикулировать, пытаясь вклиниться в разговор.

— Включи громкую связь, — потребовал он, и ничего не понимающий Золотов выполнил его просьбу.

— Сегодня я обедала со своими близкими подругами, — продолжала взволнованная Лелька. — У нас есть такая традиция, мы периодически встречаемся за обедом. И Наташка пришла вместе с мужем. Он ученый, филолог, преподает в педагогическом университете русский язык, профессор. В общем, разговор зашел о древних оборотах русского языка, которые сейчас в повседневном обиходе практически не используются. Я и не помню, как мы на эту тему вышли. Вроде говорили о том, что большинство людей не знают, откуда пошла их фамилия. И он упомянул слово «ланской». В следующем контексте упомянул — «по ланскому снегу». Леонид Удальцов, ну, то есть муж Наташки, сказал, что это слово означает «прошлогодний». То есть по прошлогоднему снегу, понимаете?

— То есть Лерин начальник с фамилией Прошлогодний вполне может быть Ланским? — мрачно спросил Олег, который сразу понял, о чем пытается рассказать ему Лелька.

— Это еще не все, — добавил Воронов. — Этот самый муж внучки шофера, мамаша которого живет в элитном поселке, как раз носит фамилию Прошлогодний, и если я хоть что-нибудь понимаю, то он и Лерин начальник — одно лицо.

— Так, поехали, — Олег вскочил со стула и помчался в прихожую. — Леля, ты говоришь, что не можешь дозвониться до Леры?

— Не могу, — чуть не плача подтвердила Лелька. — Ребята, мне кажется, с ней что-то случилось.

— Я с тобой, — Воронов выскочил в прихожую и тоже стал натягивать кроссовки.

— Куда? — Олег отмахнулся от друга. — Ты только из больницы выписался, мало тебе?

— Сколько есть, все мое, — сквозь зубы ответил Воронов и похлопал себя по карманам, проверяя ключи. — Цезарь! — Он схватил с крючка поводок, и собака затанцевала джигу, цокая по кафельным плиткам прихожей в предвкушении прогулки. — Цезарь, мальчик, со мной поедешь. Мало ли что.

— Он у тебя если только залижет насмерть, — пробурчал Золотов.

— Я, в отличие от тебя, его в деле видел, — спокойно возразил Дмитрий.

Хлопнула входная дверь. Двое мужчин и большая палевая собака выскочили во двор, впрыгнули в припаркованную золотовскую «Мицубиси Лансер», взревел двигатель, и машина вылетела из двора, пугая зазевавшихся прохожих.

— Возьми трубку! — голос Золотова из-за стиснутых зубов звучал глухо. Номер Леры он набирал по кругу, практически не останавливаясь. Длинные гудки ввинчивались в черепную коробку, он считал их, рыча от нетерпения, останавливаясь на светофоре, скидывал и набирал номер снова, отчаянно понимая, что ответа, скорее всего, не будет.

Минут через десять он кое-как припарковался перед проходной завода и бросился внутрь. Дмитрий не отставал от него ни на шаг.

— Куда вы, это режимное предприятие! — Вахтерша грудью закрыла проход к заводской «вертушке», которую Олег попытался перепрыгнуть, но был остановлен здоровым парнем-охранником, приставленным к древней вахтерше для пущей убедительности.

«Охрану наняли нормальную, а старух не увольняют, дают копейку к пенсии заработать», — некстати мелькнуло в голове у Воронова.

— Мне нужна Соболева Валерия. Это моя жена, — с напором говорил тем временем охраннику Золотов. — Понимаете, это очень важно!

— Понимаю, — охранник был абсолютно спокоен. — Позвоните вашей жене по телефону, чтобы она вышла к вам на проходную. А внутрь не положено. Режимный объект.

— Она трубку не берет! — заорал Олег. — В этом же все и дело, что я не могу до нее дозвониться!

— Поссорились? — проницательно спросила бабка-вахтерша, и этот вопрос почему-то совершенно сорвал у Золотова «резьбу».

— Да не ссорились мы! — заорал он так, что бабка даже вздрогнула от неожиданности. — Вы что, человеческого языка не понимаете? Мне срочно нужно ее увидеть, сходите в цех и найдите ее! Пожалуйста, — добавил он, немного подумав.

— Это в наши обязанности не входит, — все так же невозмутимо сказал охранник. — Вон на стенке телефон висит, внутренний, и бумажка с номерами. Звоните в нужный вам цех и зовите супругу свою к телефону.

Золотов бросился к стенке и заводил пальцем по действительно вывешенному там списку. В названиях цехов он совершенно не разбирался и сейчас последними словами проклинал себя за то, что никогда не выспрашивал у жены подробностей ее работы. Лера была ему интересна, а производство молока и масла — нет.

— Вы Леру Соболеву ищете? — конопатая рыжеволосая девчушка, с интересом следившая за неравной битвой Олега и охранника, подошла со спины и встала рядом. — Вы зря телефон ищете, Леры на работе нет.

— Как нет? Почему нет? А вы откуда знаете? — Золотов сыпал вопросами, глядя на девчушку сверху вниз, но она ничуть не пугалась ни его высокого роста, ни громкого голоса.

— Потому что я с ней вместе работаю. Меня Валентина зовут. Я решила в обед телефон в ремонт снести, сломался у меня, — подробно объяснила она и торопливо добавила, видя, что Золотову нет никакого дела до ее телефона: — Утром, почти сразу как рабочий день начался, Леру начальник цеха вызвал, а потом она вернулась и сказала, что ей надо уйти, потому что он ей поручение дал.

— Какое поручение? — Олег почти простонал, чувствуя, что у него голова идет кругом.

— Я не знаю, — рыжая Валентина пожала плечами. — Она переоделась и ушла.

— Когда это было? — вмешался в разговор Воронов, понимая, что его друг сейчас практически ничего не соображает.

— Где-то в районе девяти, — подумав, ответила Валентина. — Я же говорю, мы даже работать толком не начали. Сперва мы с ней в раздевалке заболтались и в цех вышли минут в десять девятого. Потом ее сразу начальник позвал, я еще расстроилась, что ругать за опоздание будет, он у нас всегда к Лере придирается, не любит ее очень. Ну, она в кабинет к нему пошла и примерно полчаса ее не было, а потом вернулась, сказала мне, что уходит, и пошла переодеваться. Больше я ее не видела.

— Так, — кивнул Дмитрий, мимоходом посмотрев на часы, которые показывали пятнадцать минут первого. Куда бы ни отправилась Лера, напасть на ее след они могли с опозданием в три часа, не меньше. И это было плохо. Очень плохо. — А начальник ваш после этого что делал?

— Не знаю, — рыжая снова пожала плечами. — Я его больше не видела.

— То есть он мог тоже уйти? — требовательно спросил Дмитрий, чтобы уточнить информацию.

— Мог, теоретически. Только куда они могли вдвоем отправиться, если друг друга на дух не переносили? Скорее всего, он ее с поручением каким-то куда-то отослал, а сам на заводе остался. То, что я его не видела, не означает, что его там нет. Я ж его не искала. Чем реже начальство видишь, тем лучше для здоровья.

Сформулировав свою философскую мысль, Валентина прошмыгнула мимо двоих мужчин к выходу.

— Вы уж простите, — сказала она, — мне надо до конца перерыва вернуться, потому что то, что я не ищу начальство, не означает, что оно не будет искать меня. А когда Лера вернется, я ей передам, что вы ее искали. Вы ее муж? — спросила она, переводя взгляд с Золотова на Воронова и не очень понимая, кому именно она адресует свой вопрос. Золотов молчал.

— Муж, — кивнул Дмитрий и указал на Олега, — он. А я его друг. Спасибо вам, девушка, за информацию. Что, попробуем начальника этого найти, вдруг он правда на заводе? — спросил он, уже обращаясь к Олегу.

— Да нет его, — вмешалась в разговор вахтерша, подойдя поближе. — Я Леру-то знаю. Она действительно в девять часов вышла. А он еще до этого, минут за пять. И не возвращались. Оба не возвращались. А я потом пошла чайку налить, а у нас каптерка-то окнами на улицу выходит, так я и видела, как она к нему в машину села.

— Черт, как плохо-то все! — замычал Олег, и бабка посмотрела на него с некоторым сочувствием.

— Милок, девки иногда хвостом вертят, — заметила она. — Ты уж жизнь-то себе не ломай, не бери греха на душу. Ну, подумаешь, жена полюбовника завела. Это не повод уж так убиваться-то.

Золотов дикими глазами посмотрел на бабку, а Воронов невольно рассмеялся. Вахтерша явно решила, что у Леры с начальником роман, уехали они на свидание, а рогатый муж что-то заподозрил и пришел с разборками именно в тот момент, когда голубки занимались любовными утехами. Выглядело это действительно так, что было даже неплохо. Привлекать внимание к ситуации явно не стоило. А так — адюльтер, пустяки, как говаривал Карлсон, дело житейское.

— Куда он ее увез? Вот вопрос, — сказал он, обращаясь к Олегу. — Времени-то много прошло. Поэтому вычислять место нам решительно некогда.

— У меня в каптерке-то окошко было открыто, — пожевав губами, сказала бабка, чьи симпатии были явно на стороне мающегося Золотова, а никак не ветреной и непостоянной Леры. — Я без воздуху не могу, мне дышать тяжело. Старая я уже, духоту вообще не переношу, так что окошко всегда держу открытым. В общем, слышала я, что она, когда в машину-то к нему садилась, сказала что-то типа «за час доедем, до усадьбы недалеко».

— Ну конечно! — Воронов хлопнул себя по обтянутому джинсами колену. — Он ее в усадьбу повез, больше-то некуда. — Поехали быстро. Я сейчас ребятам в райотдел позвоню, они там всяко раньше нас будут.

— Усадьба большая, — мрачно ответил Олег, спеша к выходу вслед за другом. — Понять бы еще, что именно он придумал и в каком помещении ее прячет.

— Думаю, в доме своей мамаши, — ответил Дмитрий. — Бабушка, — обратился он к вахтерше, — а вы телефончик этого товарища, Прошлогодний который, нам не дадите? Потолковать бы нам с ним нужно.

— Не дам, — пожевала губами бабка. — Я человек маленький. Откуда у меня его телефон?

— Может, директора найдем? — с сомнением спросил Золотов. — Он-то телефон начальников цехов имеет. Вдруг остановим мы этого упыря, а?

— Время потеряем только, — сквозь зубы ответил Воронов. — Пока ищем, пока спрашиваем, пока звоним. А телефон наверняка вне зоны. Да и не остановить его уже телефонными звонками. Два трупа на нем висит.

Дверь проходной с мягким стуком закрылась за их спиной, оставляя с той стороны любопытную бабку. Впрочем, ее любопытство только что сослужило им хорошую службу.

— Зачем? — простонал Золотов, прыгая за руль. — Зачем она ему, она же все равно ничего не знает! Мы так и не вычислили, где находится этот проклятый клад. Что он собирается с ней сделать, особенно когда выяснит, что ей ничего не известно? Она же беременная. — От этой мысли он побелел и еще сильнее стиснул зубы, издавшие пронзительный скрежет.

— Он уверен, что вы нашли клад, — сказал Дмитрий. — У него времени совсем не осталось, он не может не понимать, что по его следу идут. А потому ему нужно как можно быстрее забрать изразцы, скинуть их покупателю, которого он наверняка уже нашел, и успеть уехать до того, как его объявят в розыск. Лера — его последний шанс.

— Звони в райотдел, — устало прохрипел Олег, заводя машину. Цезарь на заднем сиденье радостно встретил их возвращение. — Если ты все рассчитал правильно, то у нас есть шанс успеть. Она действительно ничего не знает, а потому он не сможет быстро добиться результата. Он будет стараться выбить из нее признание. Господи, может быть, он даже будет ее пытать! Но пока не получит информацию, он ее не убьет.

Дорога сливалась у него перед глазами в безрадостное серое полотно, которое все наматывалось и наматывалось на колеса. Если бы он мог заставить машину ехать быстрее, то обязательно бы это сделал. Но сто сорок четыре лошадиные силы, прячущиеся под капотом, и так выжимали максимум возможного. Сидящий рядом Дмитрий разговаривал по телефону, отдавал какие-то указания, задавал вопросы, что-то уточнял, потом звонил дальше. Его хлопоты оставались за краем золотовского сознания. Он даже не совсем отдавал себе отчет, куда и зачем они едут. Он просто следил, чтобы серое полотно оставалось ровным, да еще не залепляло рот и легкие, не давая дышать. На том конце полотна, которое должно было рано или поздно закончиться, находилась Лера. И это было единственным, о чем он сейчас думал.

— У нашего товарища Прошлогоднего, оказывается, друг есть, — вдруг сказал Дмитрий, пробившись сквозь пелену, окутавшую золотовский мозг. — Нет, ты послушай, послушай, это интересно. Это еще один недостающий камешек в основу нашего умопостроения. В общем, это его одноклассник, с которым он все школьные годы за одной партой просидел. У одноклассника отец был довольно крупной «шишкой» в облисполкоме, так что эта дружба вполне соответствовала в глазах мамочки нашего героя высокому статусу наследника Ланских. С детьми простых людей она сыночку знаться не разрешала, а этот друг вполне ее устраивал.

В общем, парень вырос, тут перестройка случилась, папа-бонза должность потерял, так что сыночку пришлось забыть свои грезы о МГИМО и вместе с Прошлогодним отправиться учиться в молочную академию. Прошлогодний-то с самого начала именно так и планировал. Как мы знаем, по линии Ланских все мужчины были или военные, или ученые. Работа на молочном заводе им не претила. Ну, а друг, получается, за компанию пошел.

— Ты зачем мне все это рассказываешь? — сквозь зубы спросил Золотов. — Отвлекаешь? Так я не барышня, от переживаний не раскисну. А молодые годы этой скотины мне без надобности.

— Не говори, — Дмитрий покачал головой. — Это очень важно. Ты дальше слушай. В общем, после окончания института их пути разошлись. Прошлогодний уехал по распределению в район, там быстро возглавил молочный комбинат, приватизировал его, по-быстрому выкупил у работников акции и стал полноценным владельцем. Он, кстати, вполне себе мужик-то не бедный, оказывается. И домик мамочке в элитном поселке построил, неподалеку от родового гнезда, и в районе себе трехэтажную домину отгрохал, и когда в город переехал, очень даже неплохую квартиру купил.

— А зачем он в город переехал? — Олег, вопреки собственной воле, заинтересовался рассказом. — Он же там, в районе, королем, поди, жил.

— То-то и оно! — согласился Дмитрий. — В общем, месяцев девять назад у его жены умер дед. Тот самый рокотовский шофер Тихон Демьянович. Вот аккурат после похорон Прошлогодний быстро выставил завод на продажу, дом в районе тоже, получил за все это весьма неплохие деньги, переехал в город и устроился начальником цеха на Леркин молочный завод. Чуешь?

— Ну да. Дед жены перед смертью рассказал про клад, который Рокотов у Резвухина-старшего отобрал, и Прошлогодний быстро смекнул, что речь идет о наследстве Ланских. А потому решил прибрать клад к рукам.

— Навел справки и выяснил, что твоя Лера на заводе работает, и рядом с ней вполне можно будет информацию получать. А в усадьбе, неподалеку от которой его мамаша проживает, он с Мариной познакомился, чтобы она была его глазами и ушами при Татьяне Ивановне.

— Складно выходит, — кивнул, не отрывая глаз от дороги, Золотов.

— Так ты дальше слушай, я ж не зря полчаса на телефоне висел! Этот его друг, одноклассник-однокурсник, после института по другой дороге пошел. И стал фермером. Хозяйство у него в том самом районе, где Прошлогодний обитал до недавнего времени. Он коров разводит и молоко от них на тот самый молокозавод и сдает. Это у него основной источник дохода. Кроме того, он еще кроликов разводит. И павлинов. Контактный зоопарк у него на ферме. Детям, говорят, очень нравится.

— Так вот он откуда кроликов и павлинов брал, чтобы нам подбрасывать! — задумчиво сказал Золотов. — Дима, я, когда эту сволочь увижу, своими руками задушу!

— Понимаю, — кивнул Воронов.

Где-то совсем рядом текла вода. Равномерный шум ее отвесного падения успокаивал и усыплял. Хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, мягкий, уютный, какой бывает, когда лежишь под мягким пуховым одеялом в дождливый летний день. Дождь бьет по стеклу, ветер гнет деревья, роняя ветки на железную кровлю дома, воет в печной трубе, пытаясь пробиться через закрытую вьюшку, звенит стеклом незакрытой форточки, а ты лежишь в теплой норке и сладко дремлешь, понимая, что разбушевавшаяся стихия ничем тебе не угрожает и все твои близкие рядом, за стенкой, в полной безопасности. Сквозь теплую дрему слышны их голоса, то отдаляющиеся, когда ты проваливаешься в сон, то возникающие снова, когда чуткое ухо, выхватывая из речевой вязи отдельные слова, заставляет пробудиться, вынырнуть на поверхность сна.

Сейчас вода текла иначе, не так, как при дожде, но спать все равно хотелось очень сильно. Лера с трудом разлепила глаза, пытаясь зацепиться сознанием за что-то, позволяющее не провалиться обратно в мутное небытие, в котором она провела — сколько, интересно? Стараясь отвлечься от усыпляющего ее журчания, она стала вспоминать события сегодняшнего утра.

Сначала она, проснувшись, еще теплая и сонная, поговорила по телефону с Олегом, который заканчивал смену и собирался домой — отсыпаться после трудного дежурства. Затем, все еще улыбаясь от того, что слышала его голос, что вечером они увидятся и следующую ночь проведут вместе, вылезла из кровати, нащупала тапочки, расстелила большое покрывало (лениво, конечно, но бабуля с детства приучила ее всегда застилать постель), поплелась в ванную, чтобы принять душ и почистить зубы, посмотрела на свое утреннее отражение в зеркале — лохматое, с полосой от подушки на щеке, с ненакрашенными глазами, но довольно милое и домашнее.

Стоя в душе, она попыталась подсчитать срок своей беременности. Получалось недель двенадцать-тринадцать.

— И чего я до сих пор на учет не встала? — поворчала сама на себя Лера. — Мне, конечно, рожать не впервой, но так-то пора уже доктору показаться. Завтра, пожалуй, схожу после работы. А то совсем я с этими детективными историями себя забросила. Нехорошо это. — Положив пальцы на живот, еще плоский, она привычно погладила его, здороваясь с притаившимся внутри малышом. Точнее, малышкой. Не могла же бабуля ошибиться.

— Доброе утро, милая, — прошептала Лера и встала на весы, которые показали семьдесят килограммов.

Потом был кофе из Олеговой кружки, она всегда теперь пила из нее, когда мужа не было дома. Конечно, беременным кофе не положен, но без утренней чашки кофе Лера не могла ощутить себя полноценным человеком, поэтому позволяла себе раз в день отступить от принятых правил. Взбитый омлет, булочка-витушка с сочным изюмом, кусочек сыра, мед и стакан апельсинового сока дополняли ее завтрак и, в отличие от кофе, были правильными и полезными.

Выйдя из дома, она про себя поздоровалась со старыми тополями, мимо которых с детства пролегал ее путь к остановке троллейбуса. Лето разукрасило асфальт причудливой вязью солнечных бликов, проникающих сквозь листву. Тополя испускали аромат, нежный, чуть горьковатый, ненавязчивый, какой бывает только у очень дорогих духов. Как же Лера любила лето!

Потом она радовалась тому, что быстро подошел троллейбус, и в нем мало народу, и нет привычной утренней толчеи, особенно невыносимой в жару. Впрочем, и жары особенной не было. Было свежее утро, предвещающее теплый, но не душный летний день с возможным дождем, охлаждающим тротуар, как прохладный душ разгоряченную кожу.

Затем она пришла на работу, поздоровавшись на проходной с дежурившей сегодня бабой Нюрой. Баба Нюра была любопытна, охотно совала свой нос в чужие дела и, как всегда казалось Лере, не одобряла всех без исключения окружающих за несовершенство. Лера свое несовершенство ощущала остро и болезненно, поэтому под строгим взглядом бабы Нюры всегда пасовала.

Потом она переоделась в рабочий костюм и зацепилась языком с Валюшкой. Тема была интересная — будущее завода, поэтому Лера дала вовлечь себя в дискуссию и опоздать к началу работы, чего, в общем-то, никогда себе не позволяла. Когда она выскочила в цех, начальник уже недовольно прохаживался неподалеку и, естественно, подозвал ее к себе. Лера была уверена, что он, по обыкновению, будет ее ругать, но он почему-то расплылся в улыбке.

При воспоминании об этой улыбке Леру передернуло от отвращения. И тут же память услужливо спихнула с себя одеяло, которым была укутана, и перед глазами Леры возникли яркие картинки того, что было дальше: разговор о примирении, предложение вместе поехать в усадьбу, дорога, которую они преодолели в полном молчании, звук падающего на машину дождя, поток воды на лобовом стекле, за которым полностью терялась дорога, ее собственный вопрос, не стоит ли им переждать грозу, чтобы не сбиться с пути, странный ответ начальника, что он знает, куда ехать, его дьявольская улыбка, с которой он повернулся к ней, сладкий запах, внезапно поплывший по машине, мелькнувшее в гаснущем сознании слово «хлороформ» и навалившаяся сразу же вслед за ним темнота, из которой ее вернул к жизни монотонный звук текущей где-то воды.

Так вот почему так хотелось спать! Гад-начальник чем-то усыпил ее, заставив отключиться, и, воспользовавшись ее состоянием, завез куда-то, причем совершенно точно не в усадьбу. Судя по царящей вокруг непроглядной тьме и ватной тишине, Лера находилась в подвале. Она вдруг испытала состояние дежавю. Совсем недавно они с Аленой по воле неизвестного злоумышленника уже сидели в темном подвале. И вот история повторилась, правда, сейчас Лера была совершенно одна.

Встав на ноги, она нащупала холодную шершавую стену, уперлась в нее пальцами и начала осторожно обходить подвал, чтобы понять по его размерам, где находится. Шагов через двадцать она уперлась в стену, повернула и пошла вдоль нее, тридцать шагов — и снова стена. Сделав несколько кругов, Лера поняла, что, скорее всего, находится в подвале жилого дома. В этой уверенности ее укрепляли и найденные на ощупь трубы. Те самые, по которым текла вода, пробудившая ее от лекарственного сна. Рискнув оторваться от стены, она сделала несколько шагов внутрь помещения, потом еще и еще, пока не поняла, что это, вероятно, бойлерная, откуда нагретая вода поступает в комнаты первого этажа. Дом был сделан добротно — с централизованной системой отопления.

«Мы либо в Горке, либо в соседнем, элитном, поселке, — подумала Лера. — В усадьбе таких домов нет, это абсолютно точно. А уехать далеко мы, наверное, не могли. Я, конечно, не знаю, сколько времени пробыла без сознания, но мы абсолютно точно свернули на отворотку к музею, а оттуда абсолютно точно можно попасть либо в усадьбу, либо в деревню, либо в поселок. Вряд ли он, усыпив меня, развернулся и поехал обратно. Слишком сложно. Если бы ему потребовалось, он бы вырубил меня гораздо раньше, чтобы сразу отправиться в пункт назначения, а не кружить туда-сюда».

Зачем она здесь? Этот вопрос был основным, но ответа на него Лера не знала. Начальник не мог внезапно сойти с ума и увезти ее с собой без всякой цели. Понятно, что цель у него была, и она явно была связана именно с усадьбой Ланских. Аналитические способности, которыми всегда славилась Лера, вдруг развернулись в полную ширь, видимо, в силу экстремальности ситуации, и она отчетливо поняла, что все неприятности последних месяцев, связанные с подброшенными кроликами и павлинами, поисками клада и убийствами, вызваны злым гением ее начальника, человека с первого взгляда ей неприятного. Его нескрываемая неприязнь к ней, Лере, могла быть вызвана только какими-то личными обстоятельствами. Теперь ей это было совершенно ясно.

Ее начальник Сергей Николаевич Прошлогодний был как-то связан с усадьбой Ланских и тоже искал клад, спрятанный там Лериным дедом Иваном Рокотовым. Следя за Лерой и членами ее семьи, Прошлогодний подбрасываемыми загадками пытался привлечь их интерес к тайне изразцов Степана Полубеса и действительно заставил раскопать если и не сам клад, то хотя бы историю его появления. Теперь не только он, но и Лера с ее близкими знали, что клад существует. А значит, отныне его задача состояла в том, чтобы добраться до изразцов первым.

Прошлогодний по-прежнему не знал, где именно дед их спрятал. Потому что если бы знал, давно завладел бы кладом. Но он не оставлял ее семью в покое и совершал все новые преступления. Лера теперь даже не сомневалась, что Валентина Резвухина, который тоже искал клад, и несчастную дурочку Марину убил именно он.

Прошлогодний уверен, что она, Лера, теперь знает, где нужно искать. Совсем скоро он придет, чтобы вырвать у нее признание, а потом убьет ее тоже. Эта страшная истина открылась Лере в одночасье, заставив задрожать от ужаса. Этот человек не ведал сомнений и жалости. И ее участь была совсем печальной. Никто не знал, куда она отправилась в самом начале рабочего дня. Никто не хватится ее до шести часов вечера, когда она не вернется с работы домой. У преступника есть фора в несколько часов, а учитывая, что никому и в голову не придет начинать ее поиски именно здесь, то, пожалуй, и в несколько дней. Все это время он будет мучить ее, пытаясь вырвать признание, где спрятан клад. Если бы только она это знала, то рассказала бы сразу, чтобы избежать лишних страданий, но сказать ей нечего, а значит, ей предстоят долгие часы мучений. Пожалуй, до того времени, как ее хватятся, а главное, найдут, она не выдержит.

Свет залил темный подвал внезапно, ударил по глазам, и Лера зажмурилась. Где-то над ее головой лязгнул замок, она осторожно посмотрела сквозь сомкнутые ресницы и увидела люк в потолке, похожий на тот, который захлопнули над ними с Аленой в подвале барского дома.

Она вспомнила, что, обходя комнату по периметру, не смогла нащупать дверь. Оказывается, ее здесь не было, впрочем, как и металлической лестницы, по которой из люка можно было бы спуститься вниз. Вновь что-то заскрежетало, и лестница начала спускаться из-под потолка. По замыслу хозяина дома, она была выдвижная.

Во всем остальном Лера не ошиблась. Она действительно находилась в бойлерной. При ярком свете она увидела в полу крышку от скважины, из которой воду качали в дом. Здесь же стоял большой котел для нагрева воды, от которого тянулась система труб, уходящих под потолок. По достигшей пола лестнице спиной к Лере начал спускаться человек, в котором она узнала начальника. Лера принялась судорожно оглядываться в поисках чего-нибудь тяжелого. Пока руки Прошлогоднего цеплялись за металлические перекладины, у нее был шанс огреть его по голове. Но ничего подходящего на глаза не попадалось, и Лера выругала себя за то, что не подумала об этом заранее.

— Но-но, без глупостей, — начальник ловко спрыгнул на пол, отряхнул руки и повернулся к Лере. По лицу его блуждала непонятная и от этого особенно опасная ухмылка. — Я сильнее тебя, милая моя, так что шансов справиться со мной у тебя никаких. Это, надеюсь, ясно?

— Ясно. — Голос прозвучал хрипло и дрогнул, и Лера тут же возненавидела себя за это. Ей было страшно, но вовсе не хотелось, чтобы этот злой чужой человек знал, что она боится.

Впрочем, он и так все знал. Оглядев ее с головы до ног — в мятом сарафане, бледную, дрожащую, со спутанными после сонной одури волосами, — он снова усмехнулся. Это была легкая добыча. Преодолевать ее сопротивление было скучно и неинтересно. Да что там, он был уверен, что никакого сопротивления и не будет. Бабенка была жалкая и никчемная, бойцовый характер у нее отсутствовал напрочь, так что он точно знал, что на все про все у него уйдет от силы полчаса.

— Сергей, — сверху послышался властный женский голос. Низко поставленный, с металлическими нотками. Голос, который не привык, чтобы ему перечили. — Сергей, я ухожу на станцию за клубникой. Будь добр, когда закончишь, все за собой убрать. Я не терплю, когда что-то не в порядке.

«Убрать — это за мной, — мелькнуло в голове у Леры. — Когда он меня убьет, то должен будет прибрать за собой, чтобы не расстраивать эту женщину. Интересно, кто это, жена или мать?»

— Хорошо, мама, — ровным голосом отозвался начальник, тем самым давая ответ и на ее невысказанный вопрос. — Я уже присмотрел место. Я увезу ее в карьер, который в пяти километрах от нас.

— Мне абсолютно неинтересны эти подробности, — торопливо ответил голос. — Ты делаешь то, что считаешь нужным, но не вмешивай меня, пожалуйста. Мне очень не понравилось переодеваться в какие-то спортивные штаны с вытянутыми коленками, чтобы всучить ее детям картинки с павлинами. Меня унизила эта метаморфоза. И мне не нравится, что ты привез эту девку в мой дом.

— Это и мой дом, мама, — так же ровно сказал начальник. — Но ты права, я сам все сделаю. Поезжай за клубникой. Итак, — это уже предназначалось Лере, — в доме никого нет, и у нас есть прекрасная возможность поговорить, пока нам никто не мешает. Признаться, разговоры с вами не кажутся мне приятным времяпровождением. Вы мне противны, а потому мне хочется надеяться, что мы быстро уладим все недоразумения.

— И после этого вы меня убьете? — уточнила Лера.

— Конечно. Сами понимаете, вы все знаете, так что надеяться на ваше молчание я не могу. Зачем подвергать себя опасности, если можно устранить ненужного свидетеля? Не так ли?

— Вы уже убили двух человек и собираетесь взять на себя еще и третье убийство… Рисковый вы человек, Сергей Николаевич.

— Убийство не доставляет мне удовольствия, — начальник пожал плечами. — Если бы без этого можно было обойтись, я бы не убивал. Но, к сожалению, кто-то постоянно крутится у меня под ногами, мешая мне восстановить историческую справедливость. Что ж, ради своей великой цели я готов смести все преграды.

— Сколько же стоят эти изразцы, — спросила Лера, — если ради них вы готовы на три убийства? Дед моего мужа — антиквар, знаете ли, так вот он назвал сумму, которая не показалась мне чрезмерной. Двести тысяч долларов. Не так много, чтобы уехать из страны, где тебя должны осудить за страшные преступления. На всю жизнь не хватит.

— Если бы речь шла только об изразцовом поясе, то ваши расчеты были бы верны. — Прошлогодний оскалил зубы, желтые и острые, как у волка. Лера впервые обратила внимание, что во всем его облике было что-то волчье. — Видите ли, когда я узнал про изразцы…

— А как вы про них узнали? — перебила его Лера, изумляясь собственной смелости, но понимая, что продление разговора любым способом продлевает и ее жизнь.

— Эта старая сволочь, шофер твоего деда… Я женат на его внучке. И вот когда эта падаль собралась наконец помирать, он рассказал мне историю с кладом. Подумать только, сколько лет ушло впустую! Я уже давно мог бы жить в Париже и любоваться из окна своей квартиры набережной Сены. В общем, когда я узнал про изразцы, то вызнал все про них, про Степана Полубеса и про его работу в усадьбе. Это же вам ничего не интересно, вы довольствовались тем, что рассказал антиквар, и даже не попытались узнать больше. Конечно, вы — плебеи, в вас не говорит голос крови. А я узнал. Так вот, кроме изразцов для храма Полубес по заказу первого владельца усадьбы Артемия Болдырева создал изразцы для печи в гостиной. На ней от пола до потолка цвели невиданные цветы, складываясь в павлинье око. Плитками были выложены и бока других печей, которые обогревали комнаты. Так что всего плиток получается около пятисот. Тридцать миллионов рублей лежат, зарытые в землю! Я поверить себе не могу, что твой дед так хорошо их спрятал, что за все эти годы никто на них не наткнулся.

— От таких, как вы, и спрятал, — брякнула Лера и тут же прикусила язык. Злить начальника явно не следовало. Но Прошлогодний почему-то не разозлился.

— Это уже история, — чуть печально сказал он. — Что думал твой дед, что считаешь ты — все это не важно. Важно, что клад есть, и сейчас ты мне скажешь, где он спрятан.

— Но я не знаю, — призналась Лера, понимая, что теперь начнется самое страшное.

— Этого не может быть, — начальник смотрел на нее почти ласково, и это испугало ее больше, чем возможные крики, угрозы и оскорбления. — Я полгода вел тебя по пути к этому кладу. Ты и твоя полоумная мамаша знаете усадьбу как свои пять пальцев. Вы не можете не догадываться, где может быть зарыт сундук с изразцами.

— И тем не менее это так. — Лера решила покориться неизбежному. — Может, мы действительно нелюбопытные, но мы вели поиски не так усердно, как вы. Если бы я обнаружила этот сундук, то пустила бы изразцы на восстановление храма и печей, раз уж они исторически тоже были ими украшены. Я бы не стала их оценивать и тем более продавать.

— Ну, конечно, кто бы сомневался, — начальник опять оскалил зубы. — Коню понятно, что ваша малахольная семейка ничего бы продавать не стала. Ничего себе — все людям. Чернь вы подзаборная.

— А вы, как я погляжу, аристократ, — не удержалась от шпильки Лера. — Благородный дворянин, для которого родовая честь — не пустой звук.

— Молчи! — страшно зашипел Прошлогодний. — Молчи, сука! Тебе ли знать, что такое всю жизнь прятаться под чуждой фамилией! А мой дед знал. Когда был вынужден сбежать из усадьбы и спрятаться в городе, когда писарь за бутылку водки выправил ему другие документы, в которых они с бабкой стали не Ланские, а Прошлогодние. Моя мать — их младшая дочь. Она с детства понимала, что она Ланская, но была вынуждена расти в грязной хибаре, без воды и света. Да, я поселил ее здесь, рядом с усадьбой, чтобы она могла хотя бы издали видеть свое родовое гнездо. Но, когда она приходила туда, там царила твоя мамаша, которая не имела права даже ступать по этой земле.

— Вы нормальный вообще? — осведомилась Лера. — Я не готова сейчас обсуждать плюсы и минусы Октябрьской революции, однако это было сто лет назад. Вы тешите свои амбиции, живете иллюзиями. И все это вместо того, чтобы гордиться не своим прошлым, а своим настоящим. Сергей Николаевич, вы же хороший специалист, вы же разбираетесь в производстве, действительно разбираетесь. Какая при этом разница, Ланской вы или нет?

— Как какая? — Прошлогодний даже удивился нелепости ее вопроса. — Ланские испокон веков управляли молочным заводом. У них мужчины либо в офицеры шли, либо на молокозавод. Так что это имеет очень большое значение, я пошел по линии своих предков и преуспел только потому, что это у меня в крови.

— Глупости это, — устало сказала Лера. — Ваши бредни по поводу благородного происхождения привели вас лишь к тому, что вы стали преступником. А это не считалось благородным никогда. Слава Робин Гуда тоже весьма сомнительна, знаете ли.

— Я не считаю необходимым слушать ваши разглагольствования! — вспыхнул начальник. — И ваша точка зрения на мою семью, мою биографию и мои моральные качества меня тоже не интересует. Валерия Константиновна, скажите мне, где спрятаны изразцы, и я обещаю, что перед смертью вы не будете мучиться. Если же вы будете упорствовать, то пожалеете об этом.

— Сергей Николаевич, я не знаю, где спрятан клад, — спокойно сказала Лера, которая вдруг перестала бояться. В конце концов, умереть больше одного раза все равно не получится. — Вы можете меня пытать и истязать, но от этого у меня в голове вряд ли прояснится. Нельзя вспомнить то, о чем не имеешь представления. Так что давайте уже покончим со всем этим, а то вы мне не менее противны, чем я вам.

— Сядьте, — отрывисто приказал начальник, указывая на стоящий посредине бойлерной деревянный стул. Лера подошла и послушно опустилась на жесткое неудобное сиденье.

Прошлогодний достал из кармана плотный капроновый шнур и начал деловито прикручивать Леру к стулу. Туго обвязанные лодыжки тут же начали затекать. Пройдя по животу, шнур больно впился в него, и Лера охнула, испугавшись, что веревка может повредить ребенку.

На минуту ее рассмешил собственный испуг. Ее ждала неминуемая гибель, и ребенка тоже, поэтому впившаяся в живот веревка уже ничего не меняла. Горькая это была усмешка. Перед глазами Леры пронеслась вся ее жизнь. Папа, вернувшийся из полета и подбрасывающий ее под потолок. Высоко-высоко взлетает она и возвращается в его надежные теплые руки. Дед, укладывающий ее спать в своем кабинете и накрывающий лампу овчинным тулупом. Бабуля, строгая, с прямой спиной, стоящая у закрытых гробов папы и дяди Саши, маминого брата. Мама, маленькая, всегда уверенная в себе, четко отдающая указания и способная решить любую проблему. Степка и Антошка, нашкодившие в своей комнате и опасливо выглядывающие из-за двери, попадет или пронесет. Олег, легко, словно пушинку, подхватывающий на руки ее, Леру на ступеньках ЗАГСа. Доверчивые белки, спускающиеся по стволу в парке прямо к распахнутой ладошке с семечками. Подружки, немногочисленные, зато добрые и верные. Коллеги по заводу, на котором прошла вся ее сознательная жизнь. Как они все будут без нее, Леры?

— Итак, где изразцы? — Голос начальника ворвался в ее воспоминания так резко, что она невольно поморщилась. — И не криви рожу, сука!

— Я не знаю.

— Не ври. Не ври, скотина! — голос сорвался на фальцет. Начальник неловко, тыльной стороной ладони, ударил Леру по щеке. От неожиданности ее голова мотнулась и стукнулась о железный бок бойлерного котла. Лера невольно застонала. — Давай, думай, где Рокотов мог зарыть сундук. Он большой был и тяжелый, кованый сундучище с пятью сотнями керамических изразцов. Их нельзя затащить на чердак. Их можно только закопать, как они были закопаны до этого. Думай, ну, падла, я кому говорю!

Распаляясь, он снова ударил Леру, и от этого удара она вместе со стулом отлетела к дальней стене подвала, попыталась встать, но не смогла. Связанные в лодыжках ноги не держали, а со связанными запястьями было трудно удерживать равновесие. Начальник подскочил к ней и, примерившись, пнул в бок. Последним усилием она перевернулась ничком в пол, чтобы защитить живот, замычала что-то нечленораздельное и от пронзившей ее боли потеряла сознание.

У них над головой раздался топот. Начальник дико заозирался, пытаясь понять, что происходит. В подвал с металлической лестницы ссыпались люди в черной форме, масках и с автоматами наперевес. Прошлогоднего уложили рядом с Лерой, мордой в пол, защелкнули наручники на запястьях, подняли и повели к выходу. Всего этого Лера уже не видела, так же, как и спрыгнувшего в подвал без помощи лестницы Олега, бросившегося к ней, поднявшего ее безжизненную голову, а потом рванувшего обратно к лестнице, на которую уже поднимали преступника.

Омоновцы среагировать не успели. Золотов со всего размаха всадил свой пудовый кулак прямо в челюсть Прошлогоднего. Тот не удержался на ногах и кулем свалился на пол, прямо под ноги к Олегу. Тот оглянулся на Леру и смачно впечатал кроссовку в бок поверженному врагу. Под носком кроссовки что-то хрустнуло, а враг заорал благим матом.

— Аккуратнее, парень, — укоризненно сказал один из людей в маске, поднял Прошлогоднего и подтолкнул к выходу. — Мы, конечно, все видели, как он сам с лестницы упал, но, думаю, больше ему падать не стоит.

Проводив глазами поднимающегося Прошлогоднего, которого в спину подталкивали омоновцы, Олег сплюнул себе под ноги и вернулся к Лере, по-прежнему лежащей без сознания. Взяв ее на руки и оттолкнув тех, кто пытался ему помочь, он решительно шагнул к лестнице и начал осторожно, но точно подниматься по ней, неся свою драгоценную ношу. Наверху гулко лаял Цезарь.

До конца августа было еще десять дней, но осень уже пыталась заявить о себе, шаг за шагом завоевывая новые позиции. Первыми сдались клены, превратившись из зеленых в желтые и огненно-красные. Когда машина заворачивала к поселку, Лера полюбовалась на стоящие стеной разноцветные деревья — их кроны были как будто усыпаны разноцветным конфетти.

Они с Олегом ехали провести с Татьяной Ивановной выходные и затем забрать в город мальчишек. Оставшееся до нового учебного года время нужно было посвятить подготовке к школе — покупке брюк и рубашек, тетрадок и линеек, новеньких рюкзаков и прочей школярской утвари. Благодаря победе в судебной тяжбе алименты от Игоря теперь поступали исправно, так что впервые за несколько месяцев Лера не чувствовала острой нужды в деньгах.

Ощущение было приятным, новым и оттого еще не приевшимся. Лера наслаждалась им так же сильно, как и возникшим после ареста начальника ощущением полной безопасности. Ни ей, ни ее семье ничто не угрожало. Преступник был вычислен, обезврежен и во всем признался. Клад, правда, так и не нашли, но, с точки зрения Леры, в этом не было ничего страшного. Она не сомневалась, что земля отдаст его тогда, когда это будет действительно необходимо. Клад принес им столько хлопот и переживаний, что видеть его воочию никто особенно не стремился. В конце концов, это только старые изразцовые плитки, и то, что ради них оборвались две человеческие жизни и чуть не погибли сама Лера и ее нерожденная дочка, казалось чудовищным.

В том, что у нее родится дочка, Лера теперь была уверена полностью. Врач, делавший УЗИ, сказал это со всей определенностью. Впрочем, Олег и до УЗИ в этом ни капельки не сомневался.

— Я только девочек делаю, — гордо заявил он. — Парней стругать много ума не надо, а девочка, — он мечтательно закатил глаза, — это тонкая работа. Тут надо мастером быть, виртуозом.

— Виртуоз ты мой, — Лера рассмеялась и чмокнула мужа в макушку. Она теперь все время его целовала в разные места, которые оказывались в непосредственной близости. Он был ее герой, ее спаситель, вырвавший ее из лап чудовища, вовремя сообразивший, что она попала в беду, и успевший на помощь.

Татьяна Ивановна и бабуля тоже не знали, куда посадить зятя и чем угостить. Обе были единодушны во мнении, что их дочка и внучка вытащила наконец-то счастливый билет, повстречав Олега Золотова и став его женой.

Лера улыбалась, глядя на мелькавшие в окне машины клены и вспоминая, как отмечали бабулин восемьдесят девятый день рождения, как говорили тосты за ее здоровье, дарили подарки и задували торт, усыпанный свечками. И как, задув при помощи правнуков эти восемьдесят девять огоньков, бабуля вдруг заявила, что хочет выпить не за себя, а за Олега, который не только вырвал Леру из рук преступника, но и спас ее в более глобальном смысле этого слова.

— Ты ей защита и опора, внучек, — говорила бабуля, глядя на Олега блестящими темными глазами, в которых не было и следа старческой усталости. Живым умом, мудростью и любовью светились эти прекрасные глаза. — Благодаря тебе ей будет незнакомо чувство одиночества. Благодаря тебе она познала любовь, спокойствие, счастье и безмятежность. Благодаря тебе она наконец-то поверила, что может быть желанной и любимой. Поверила, что она женщина. Расцвела и похорошела. Я так благодарна, что ты разбудил в ней все ее достоинства! Я всегда знала, что они у нее есть, а вот вытащить их на свет божий смог только ты. Спасибо тебе, мой родной! — И, повернувшись к Лере, строго добавила: — Тебе с ним повезло. Ты его береги.

Лера и сама знала, что ей повезло. Рядом с Олегом она ощущала себя не взрослой женщиной, матерью двоих сыновей-подростков, а озорной школьницей, сбежавшей с последнего урока, чтобы поесть в парке мороженого вместе с одноклассником. Ей было стыдно вспоминать, что совсем недавно она подозревала его в преступлениях, совершенных Прошлогодним. Впрочем, она знала, что Олег на нее ни капельки не обижается.

Мелькнул последний поворот, и они въехали в поселок, где жила Татьяна Ивановна. Дом был заперт и не подавал признаков жизни. Пришлось браться за телефон.

— А мы в усадьбе, — радостно откликнулась на ее звонок Татьяна Ивановна. — Мы думали, вы после обеда приедете. Олег же после дежурства.

— А он не стал ложиться, — объяснила Лера. — Ночь выдалась спокойная, так что он выспался. Вот мы с самого утра и двинулись.

— Ну, отопри дверь и заходи, — предложила Татьяна Ивановна. — Ты же знаешь, где я запасной ключ прячу. Или приезжайте в усадьбу. Погуляете тут, пока я с делами закончу, и вместе обедать домой вернемся.

— И правда, — Лера отключила телефон и повернулась к Олегу. — Пойдем в усадьбу сходим, а? Я там после маминого юбилея и не была ни разу. Не надо закрывать летний сезон памятью о плохом.

— Конечно, не надо, — согласно кивнул Олег. — Поехали.

— Пойдем пешком, — Лера посмотрела на него умоляюще. — Тут тропинками — всего минут десять. Мы тогда ночью с Аленкой ходили. Пойдем, а? Мимо речки, мимо березового парка, мимо церкви.

— Да пойдем, — Олег усмехнулся. — Ты у меня видный турист СССР, на шестом месяце, а пешедралом преодолеваешь значительные расстояния.

— А мы не спеша. Будем идти с тобой, держаться за руки, разговаривать, дурачиться. Здорово же!

— Здорово, — согласился Олег. — Мне с тобой все здорово. И дурачиться тоже. Хотя ты — удивительно серьезная дама.

— Это плохо? Что я серьезная? — затаив дыхание, спросила Лера. Она отчаянно боялась, что из-за каких-то ее недостатков, которых у нее было, несомненно, множество, Олег может ее разлюбить.

— Плохо, — без тени улыбки ответил он. — Серьезным людям жить сложнее. Но я тебя такую люблю — сложную, серьезную, ответственную, с синдромом отличницы.

— Правда любишь? — голос у Леры дрогнул.

— Правда. Вот все про тебя знаю и понимаю, а все равно люблю, дурища ты моя! Когда же ты наконец в это поверишь?

— Я верю. Олег, правда верю. Я тоже тебя люблю. И у нас с тобой все будет хорошо. Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

— Нет уж, помирать мы пока не будем, — Олег потянул ее за руку. — Мы еще только начинаем жить. Так что не думай о плохом, пошли в усадьбу. Пешком. Чтобы дорогой разговаривать и дурачиться.

По песчаной дороге, ведущей за пределы поселка, они углубились в лес, по краю которого росли клены. Прошли мимо поля с созревшим овсом, мимо струящейся вдоль обрыва реки, мимо яблоневого сада, в котором одуряюще пахли созревающие уже яблоки, мимо березовой рощи, в которой, по доброй традиции, целовались парочки.

Тропинка вывела к храму, с которого уже сняли строительные леса. Полностью восстановленный снаружи, он белел свежими стенами ввысь; как стрела, уходила колокольня с отреставрированной, сияющей на августовском солнце сусальным золотом маковкой. Лера подняла голову и посмотрела вверх, на эту слепящую глаза красоту, восставшую из руин.

— А хочешь, залезем туда? — услышала она голос мужа.

— Как?

— Да очень просто. Там же наверху смотровая площадка есть. Помнишь, наши мальчишки все туда рвались? Но тогда опасно было.

— А сейчас не опасно?

— Не боись, с тобой профессиональный спасатель, — Олег взял ее за руку чуть повыше локтя и подтолкнул к входу. — Потом с мальчишками перед отъездом еще раз схожу. Я же им обещал, что после реставрации они туда поднимутся. А сейчас мы с тобой. Вдвоем. Только ты, я и небо. Пошли?

— А пошли, — в Лере вдруг проснулся небывалый азарт. — Не так уж это и высоко. Гораздо ниже, чем колокольня в нашем Кремле.

— Ниже, хотя и ненамного. Только чур подниматься медленно и на площадках отдыхать. Ты у меня все-таки беременная.

— Беременная не значит больная, — возразила Лера и решительно потянула за ручку двери. Вход почему-то оказался не заперт, и они с Олегом ступили под сень отреставрированной церкви, в которой было прохладно и тихо.

Внутренняя реконструкция храму еще только предстояла. Отреставрирован он был пока только снаружи, поэтому смотреть тут было особо нечего. Открыв дверь, ведущую наверх, Олег и Лера начали осторожно подниматься по свежим, недавно сделанным деревянным ступенькам винтовой лестницы, которая, закручиваясь, уводила их все выше и выше, практически к самому небу.

— Ты знаешь, — пропыхтела Лера, отдуваясь, подниматься было все-таки довольно тяжело, — Златку этой весной ее муж-олигарх в Израиль возил. Ей очень хотелось посмотреть Иерусалим, колыбель трех религий. Так вот, она мне рассказывала, что в Иерусалиме нет аэропорта, туда можно попасть только по автомобильной дороге, которая тянется в гору. И вот когда она спросила гида, почему так, он ей ответил: «Потому что к Богу нельзя спуститься с неба. К Богу можно только подняться». А сейчас у меня такое чувство, что мы с тобой поднимаемся к Богу.

— Может быть, — Олег кивнул. — Любое усилие, любая работа над собой — это дорога к Богу. Я так считаю. Отдышалась? Пошли дальше.

Последняя площадка осталась позади, пространство вокруг сузилось так, что в него с трудом проходили широкие плечи Олега. Лера с улыбкой подумала, что еще пару месяцев назад рисковала застрять тут своими пышными бедрами. Вовремя же она похудела! Еще несколько шагов — и перед ними оказалась еще одна деревянная дверь, толкнув которую Олег открыл выход на смотровую площадку на самом верху колокольни.

Никаких колоколов тут, конечно, еще не было. Их только предстояло заказать, перед этим найдя спонсоров, отлить и установить, чтобы на праздники снова, как встарь, плыл над усадьбой малиновый звон. Отделанный железом пол был покрыт деревянным решетчатым настилом, чтобы не скользили ноги. Сделав пару шагов, Лера взялась руками за металлические перила, посмотрела вокруг и присвистнула от восхищения.

С этой стороны колокольни открывался вид на реку, окруженную лесом, на огромные поля, засеянные овсом и картошкой, на поселок, в котором жила Татьяна Ивановна, и расположенную поблизости деревню. Вся эта земля когда-то принадлежала колхозу «Родина», и Лера подумала, как бы радовался дед, если бы ему довелось увидеть отреставрированный храм, подняться на его вершину и окинуть взглядом прекрасные дали, в процветание которых он вложил столько сил.

Простор внизу был необъятным. Синева неба — бездонной. Земля, река, лес и небо гармонично дополняли друг друга, и их естественный симбиоз был наполнен естественной силой, которую встретишь только в России. Нигде в мире природа не обладает такой небывалой мощью, не сдерживаемой пространством. Вот о чем думала Лера, держась за перила и подставив лицо ветру. Счастье бушевало в ней, рвалось на волю, требовало выхода. И она, неожиданно для себя, вдруг запела, отдавая свой голос на волю ветра, который понес его по расстилающимся внизу полям.

Тридцатипятилетняя женщина, которая весит шестьдесят килограммов, воспитывает троих детей и живет в стабильном браке с любимым и любящим ее мужчиной, не имеет ни малейшей причины быть несчастной.

Лера Соболева была полностью согласна с этой прописной истиной, о которой постоянно твердили ей бабуля и жизненный опыт. Им обоим Лера привыкла доверять. Ни бабуля, ни жизненный опыт ее никогда не подводили.

Она и чувствовала себя абсолютно счастливой. И когда кормила грудью свою красавицу-дочку, и когда помогала делать уроки сыновьям, и когда жарила картошку, дожидаясь мужа с работы, и когда ложилась с этим мужем в постель, и когда в близлежащем парке кормила отощавших за зиму уток и любопытных доверчивых белок, охотно спускающихся за лакомством прямо к распростертой ладошке.

Счастливой она чувствовала себя и сейчас, когда со смотровой площадки колокольни разглядывала расстилающуюся где-то далеко внизу усадьбу Ланских. Яблони в усадебном парке уже отцвели, а сирень — еще нет, и ее нежный, чуть тревожный запах разносился ветром по всей округе. Голова у Леры кружилась то ли от этого запаха, то ли от высоты, то ли от распирающей ее грудь радости.

Отреставрированный храм горделиво демонстрировал всем, кто приехал на экскурсию в усадьбу, свои бока, на которых горел, переливаясь всеми цветами радуги, выложенный в несколько рядов керамический фриз. Выпуклый красочный узор складывался из сияющих четырехугольников. В центре каждой плитки, обрамленная желтоватого цвета венком, находилась белая раскрывшаяся чаша. Два голубых стебля, расположенных точно над венком, затем зеленые и голубые цветы — плитка дышала, будто напоенная силой травы и летнего ветра.

Экскурсовод Наташа, только что закончившая институт и пришедшая работать в усадьбу, с азартом рассказывала туристам историю загадочного «павлиньего ока». Те задрали головы, чтобы рассмотреть небывалый узор получше, заметили на смотровой площадке Леру, приветственно замахали руками, и она замахала им в ответ.

Лера знала, что затем Наташа поведет их в барский дом, где посредине гостиной стоит чудесная красавица-печка, выложенная такими же изразцами, как церковь. Ахали от богатого убранства туристы, которых с каждым днем становилось все больше. Посмотреть на «павлинье око» ехали не только со всей области, но и со всей страны. Да что там страны! Татьяна Ивановна, волнуясь и смущаясь, уже провела несколько экскурсий для иностранцев. Впрочем, смущалась она зря. Ее английский был великолепен, а умению располагать к себе гостей усадьбы от мала до велика и просто не было равных.

Туристы охотно покупали домашнее масло, квас, яблочный сидр, изделия из кожи и бересты. Усадьба процветала, и на ее доходы уже были начаты ремонтные работы внутри храма. Помогли и живущие в элитном поселке спонсоры, так что уже к следующему лету можно будет надеяться, что в храме пройдет первая служба.

— Там и Ксюшеньку окрестим, — улыбаясь, сказала как-то Ксения Дмитриевна, страшно довольная, что правнучку назвали в ее честь.

— Вот мы вам еще Танюшеньку родим, — залихватски отозвался Олег, и Лера охнула от такого предложения и опустила глаза, застеснявшись. А бабуля засмеялась, и Татьяна Ивановна улыбнулась открытой и радостной улыбкой.

Стоя сейчас на смотровой площадке колокольни, Лера тоже улыбалась. Сегодня здесь должна была собраться вся ее большая и дружная семья. И Аленка приедет, она уже с усадьбой сроднилась. И сводную сестренку обожает, и мальчишек поддразнивает, но по-доброму. И Дима Воронов появится вместе с Лелей, Максимом, Цезарем, и дочкой Верочкой, которая всего-то на месяц старше, чем их Ксюша. И свекровь, наконец-то принявшая Леру, с нежностью относящаяся и к ней, и к новорожденной внучке, и подружившаяся с Татьяной Ивановной «неразлейвода».

Впереди был замечательный вечер. Впереди было лето, полное планов и идей, напоенное запахом травы, силой воды, песней ветра. Впереди была целая жизнь, и ничего не могло быть прекрасней.