Редактор серии А. Антонова

Оформление серии С. Курбатова

Коллаж на обложке С. Курбатова

© Дорош Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Лавочка была подходящая. Сколоченная не из редких плашек, а плотно уложенных струганых досочек. И главное – длинная. Серафима улеглась на ней во весь рост и с наслаждением вытянула ноги, натруженные праздным шатанием по городу в ожидании, когда люди наконец угомонятся и можно будет найти укромный уголок для ночлега.

Облюбованная ею лавка стояла не так уж далеко от тропинки, но со всех сторон ее обступали густые, разросшиеся к середине лета кусты, поэтому лежащего человека видно не было.

И как ее до сих пор бомжи не обжили? Хорошая лавка. Удобная.

Впрочем, бомжей, даже если кто из них и заявится претендовать на ночлег, она не боялась. Полиция – дело другое. Легко можно угодить в обезьянник, только попадись. Хотя в ее положении сошел бы и обезьянник. Уж всяко теплее, чем в парке. В Питере ночи холодные.

Рюкзак она положила под голову и стала уже задремывать, но кто-то в ее голове вдруг стал настойчиво советовать одеться потеплее. Своей голове Серафима верила, как никому. Если бы не она, лежать бы ей давно в могиле! Пересилив себя, Серафима выудила из рюкзака ветровку и свитер, старательно утеплилась и снова вытянулась на лавке. Надо же, и ноги не свисают.

Ночевать на лавках за последние десять дней ей все же приходилось нечасто: так, раза три, поэтому на то, что заснет скоро, она не надеялась.

Что ж, пускай. Будет время обдумать диспозицию.

Она сложила руки на груди и приготовилась к долгим раздумьям.

Ну, с чего начнем?

Где-то далеко заиграла музыка. Такую всегда заказывают в ресторанах ближе к полуночи. Люди уже наелись и напились, поэтому дрыгаться ни у кого нету сил. Вот и включают медляк, чтобы можно было качаться на танцполе, держась друг за друга.

Музыка была приятная. Серафима заслушалась и незаметно для себя заснула.

Странно, но ни отчим с пудовыми кулаками, ни Денис с гадкой ухмылкой ей не снились.

Наверное, голова решила, что хозяйке пора отдохнуть.

Она спокойно спала почти до утра.

А проснуться выпало по-звериному.

Через кусты к ее лавочке кто-то пробирался. Осторожно, таясь и стараясь не шуметь.

Серафима замерла, прислушиваясь, а затем резко вскочила и повернулась к непрошеному гостю. Ну давай, сволочь!

В редеющем утреннем полумраке на нее смотрела большая собака. Серафима в породах разбиралась не очень, но лабрадора узнала легко – часто видела в кино. Там такие у богатых хозяев живут. Эта что, потерялась?

Серафима пригляделась, но ошейника не увидела. Наверное, помесь. Папаша благородных кровей, а мамка – дворняжка, вот собака и бомжует по паркам.

Пока она размышляла о судьбе собаки, та, не торопясь, вышла из кустов, подошла и уселась возле скамьи.

Людей не боится. Не рычит. Не скалится. Красивая. Цвета кофе с молоком. Или шоколада молочного. И на вид ухоженная.

– Ты откуда взялась, псина?

Псина повернула голову и посмотрела Серафиме прямо в сердце.

– Потерялась? Или бросили?

Собака вздохнула и потянула носом в ее сторону.

– Ты вроде меня, что ли? И дом есть, и родные вроде тоже, а приходится по кустам шариться.

Собака слушала, наклонив голову, а потом подошла и прижалась к ноге теплым боком.

– Ишь ты…

Серафима почесала собаку за ухом, погладила мягкую шерсть. Пес точно домашний. Бродячие воняют, а этого недавно мыли с шампунем.

– Не похожа ты на бездомную.

Собака глянула снизу вверх, словно спросила: «А ты похожа?»

Серафима хмыкнула. Если пока и не похожа, то это ненадолго. Еще пару ночей в парке, и можно будет смело записываться в бомжихи.

Если только она не придумает, как выбраться из этого тупика.

Серафима сделала пару кругов вокруг скамейки, разминая ноги. Собака немного походила за ней, потом сунула нос в кусты и выволокла оттуда что-то, цепляющееся за ветки.

– Чего ты там тянешь? Фу! Брось! Падаль какая-нибудь! Собака ты противная!

Не слушая вопли, собака притащила к ее ногам какой-то обрывок.

Серафима нагнулась и посмотрела внимательнее. Потом подняла порванный ошейник и прочла надпись, накарябанную на металлической пластинке:

– Фридрих Барбаросса. Это ты, что ли?

Она с сомнением посмотрела на собаку.

– За что же, честного пса назвали таким именем? Кто хоть он такой, этот Барбоса?

Собака сделала скучную морду.

– Во всяком случае, ясно, что ты мальчик. Буду звать тебя Барбосом. Согласен?

Пес подумал и гавкнул.

– Ну, значит, так, Барбос. Пошли искать пропитание. Только сначала сбегаю в кустики пописать. Посторожишь?

Серафима огляделась и, не обнаружив свидетелей, полезла в кусты.

Барбос тоже посмотрел по сторонам и улегся неподалеку. Стечь.

В деревне, где она родилась, у всех была одна фамилия – Сидоровы. Отличиться можно было только именем. Мать с отцом долго думали, как назвать девчонку. Все хорошие имена были разобраны. Татьяны, Светланы и Ольги встречались на каждом шагу, были Ксении, Оксаны и Катерины с Настасьями. Случались экзотические, вроде Лады или Миланы. Анжелой называть не хотел отец – ему казалось, что имя «какое-то проститутское», а Людмилу не жаловала мать. В детстве ее заставляли пасти корову Людку, а та была бодучей и вредной.

Как они сошлись на Серафиме, одному Богу известно, наверное, от отчаяния, но зато такое имя было только у нее. Редкое, зато красивое.

Когда она окончила третий класс, семья переехала поближе к Петербургу, практически в пригород. Там, в новой большой школе, девочка узнала, что она деревенская дебилка и звать ее теперь будут Сидорова коза. До скончания веков.

Так и повелось. Сначала Сима отчаянно дралась с каждым, кто ее обзывал, но довольно быстро поняла бесперспективность своих порывов. Их было много, а она одна-одинешенька. Тогда девчонка нашла другой путь: стала придумывать злые прозвища в ответ. Видимо, получалось у нее неплохо – число желающих поквитаться с ней за «обзывалки» резко выросло. Длилось это все шесть лет до окончания девятого класса с переменным успехом. Сима росла девочкой крепкой, и не каждый одноклассник мог выйти против нее один на один. Наваливаться кучей злыдни тоже не решались. Сидоровский папаша работал в местном отделении полиции и за дочку с легкостью повырывал бы пацанам руки-ноги. Так что стычки были мелкими, зато регулярными.

Так она и просидела в окопе до самого выпускного. В десятый класс не пошла. Хватит, настрадалась! Подала документы в колледж на флориста. А что? С цветами и вообще с зеленухой разной возиться умела, любила составлять букеты и всякое такое.

А еще, как говорила мамка, была «нюхачкой». Точнее сказать родительница не могла, но в переводе это значило, что Симка с ходу могла определить, какому цветку принадлежит запах. С этими запахами вообще была беда! Еще ребенком, чуть что не так пахнет, начинала фукать и нос воротить. Мать сначала злилась, что девчонка растет такой привередой, а потом смекнула, как редкую особенность можно использовать в мирных целях, и стала звать дочь, когда надо было выяснить, не прокисло ли молоко и свежее ли мясо привезли на продажу местные фермеры. Разузнав, в чем дело, за помощью стали приходить соседи. То колбасу понюхать, то пластмассовую игрушку (не от нее ли у ребенка началась аллергия).

Во время учебы Симкин талант развился. Не то чтобы расцвел, а все же пригодился. Составляя букеты, она подбирала цветы по аромату. Ну, чтобы, дополняя друг друга, запахи усиливали общее благоухание, так она объясняла. Результатом стал бонус от колледжа: директор рекомендовала Серафиму в лучший цветочный магазин района. Туда, правда, девчонку не взяли – рабочие места оказались заняты родственниками хозяйки, – но было приятно.

На работу по специальности она все же устроилась. Пробилась, так сказать. Недаром мать с детства считала ее «профурсеткой», подразумевая способность добиваться своего и не подозревая об истинном значении этого слова.

Не то чтобы Серафима росла нагловатой, хотя грубоватость, конечно, присутствовала. Доминирующей чертой характера девочки было упрямство, переходящее в зашкаливающую упертость. Никому из окружающих ее характер не нравился, однако сама Серафима была им вполне довольна, ведь из всех выпускниц устроиться там, где мечталось, удалось лишь ей.

Магазин был маленький и располагался на окраине районного центра, зато Сима была единственной флористкой, следовательно, никакой конкуренции, и никто не мешал ей составлять букеты по своему вкусу. Имелась еще сменщица, но та букетов не крутила, продавала те, что делала Серафима, и на жизнь не жаловалась. Ее композиции раскупались хорошо, хозяйка была довольна и даже стала выплачивать небольшие премиальные с доходов.

Серафима искренне считала, что шикарно зарабатывает, щедро делилась с родными и чувствовала себя крутым профессионалом.

И все было отлично, пока не заболел отец. Тут-то и выяснилось, что зарабатывает Серафима сущие гроши, которых не хватит не то чтобы вылечить человека, но даже облегчить ему боль.

Когда отец, так и не дождавшись бесплатной операции, умер, Сима с матерью поняли, что безнадежно обнищали.

Поскольку более денежная работа Симке не светила, мать, помаявшись, согласилась выйти замуж за соседа, давно бедовавшего в одиночку после смерти жены. Поговаривали, что сосед тяжел на руку и скор на расправу, но другого варианта все равно не предвиделось.

Серафима согласилась с решением матери: не из-за себя, из-за нее. При отце та никогда не работала, занималась хозяйством, поэтому казалось, что замужем ей всяко будет лучше.

Ни одна из их надежд не оправдалась. Сосед оказался настоящим садистом. Руки распускал по любому поводу и даже без него. Мать, не привыкшая к такому обращению, поначалу сопротивлялась, но получалось только хуже. Главное, Сима не могла ее защитить. После свадьбы она съехала из родительского дома, сняв комнату недалеко от работы.

Конечно, она видела: что-то не так, и пыталась добиться от матери правды, но та только головой мотала да прятала под одеждой синяки.

Допряталась! Однажды ее увезли в больницу с внутренним кровотечением, из которой она уже не вернулась. Позже Серафима узнала, что врачи уговаривали ее написать на мужа заявление в полицию, но она отказалась. Из-за дочери. Боялась, что зверюга на девчонке отыграется.

Так и померла.

Выписку из истории болезни Серафима не видела: отчим забрал. Похоронив мать, она совсем перестала приходить в дом, где обитал новоявленный хозяин, и была очень удивлена, когда тот стал захаживать к ней сам. Сначала плакался на свою несчастную жизнь и убивался по жене, а потом предложил Симе вернуться в отчий дом и жить там на правах дочери.

Серафима восприняла предложение в штыки. Не нравился ей этот мужик, и все тут! Но после смерти отца оставались долги, которые приходилось выплачивать в одиночку, снимать комнату все же было довольно накладно, поэтому через полгода уговоров она, скрепя сердце, переехала к отчиму.

Началось все не сразу. Сначала он просто потребовал, чтобы все заработанные деньги она отдавала в общий котел. Потом стал подозревать, что кое-какие средства она от него утаивает, и закатывать скандалы. Ну а на третьем этапе взялся за привычное: стал ее колотить.

Серафима, конечно, не мать. Она отбивалась ожесточенно, но совладать со здоровым откормленным бугаем ей было не под силу. Она только раззадоривала его и получала втрое больше. Через полгода такой жизни Серафима стала сдавать. Со всей очевидностью перед ней предстало ее будущее: быть забитой до смерти. Денег, чтобы сбежать, у нее не было. Гад теперь просто отбирал все до копейки.

Дело казалось безнадежным.

И тут появился Денис.

Он увидел ее, заглянув в цветочный магазин за букетом для мамы. Серафима, старательно пряча от симпатяги покупателя огромную синячину на скуле, собрала прекрасную композицию. Возвращаясь с дня рождения, молодой человек зашел сказать, что мама осталась довольна. Серафима от похвалы забылась и улыбнулась, откинув волосы. След от кулака предстал перед покупателем во всей красе. Парень сделал вид, что ничего не заметил, и поинтересовался, когда закрывается магазин. «Через двадцать минут», – ответила она.

Так Серафима сначала оказалась в кафе за чашкой кофе, потом за бокалом шампанского, после которого рассиропилась и рассказала случайному знакомому свою историю.

Парень – оказалось, что работает он помощником нотариуса в частной конторе – жалеть ее не стал, а неожиданно спросил, кому после смерти матери достался дом. Серафима поморгала и ответила, что не знает. Денис кивнул, словно именно этого ответа и ожидал. Завтра он все узнает и расскажет ей. Серафима про «узнает» ничего не поняла, а про «расскажет» подумала, что это похоже на приглашение на свидание.

На следующий день Денис действительно явился к закрытию цветочного магазина, привел ее в другое кафе – лучше прежнего – и показал документы, по которым выходило, что завещания родители не оставили, но Серафима и без него получила дом в свое полное распоряжение. Осталось только оформить недвижимость на себя.

– И что мне с того? – спросила Сима, подозревая, что с недвижимостью или без оной с отчимом ей не справиться.

– А то, что этот подонок к дому никакого отношения не имеет.

– Так он свой продал, ему больше жить негде.

– Это его проблемы. Не захочет добром, мы выселим его через суд.

Серафима опять услышала только «мы». Этого ей было достаточно.

Денис оказался человеком деловым. Не прошло и месяца, как отчим освободил жилье, причем по доброй воле.

– Он собирался и тебя в могилу свести вслед за матерью. Тогда дом достался бы ему, и никто не стал бы разбираться, имеет он на него право или нет.

Серафима подивилась такой подлости и впервые за много лет почувствовала себя защищенной.

Постепенно, гораздо медленнее, чем хотелось Серафиме, у них с Денисом стало вырисовываться что-то похожее на взаимную симпатию. Ей казалось, что парень приглядывается, пытаясь определить, к какого рода отношениям она готова. Во всяком случае, именно так она квалифицировала его задумчивый взгляд, который ловила на себе не раз и не два. Серафима, которой Денис нравился уже однозначно, решила, что надо откровеннее демонстрировать свое желание завести серьезный роман. Под серьезом понималось совместное времяпрепровождение вплоть до проживания. Очевидно, Денис понял ее сигналы правильно: через пару месяцев предложил съехаться и попробовать пожить вместе. Серафима, затрепетав от счастья, что наконец обретет в жизни стабильность и уверенность в завтрашнем дне, вручила ему ключи от своего дома.

В тот же день Денис переехал и очень быстро обжился. Серафима была рада, потому что видела в этом залог счастливой семейной жизни. Вот только принимать на себя хозяйственные заботы Денис не торопился. Серафима решила, что надо набраться терпения. Ему же нужно разобраться, как и что делается в частном доме. Кроме того, он много работал, возвращался довольно поздно, валился на диван и засыпал под бормотание телевизора. В общем, оказалось, что появление в доме мужчины мало что изменило. Серафима, как и раньше, справлялась со всем одна.

Но не привыкшая унывать и печалиться, она была рада уже и тому, что не одинока. У нее есть мужчина. Он умен, хорош собой и любит ее. Что касается всего остального, то, если честно, справляется же она! И вообще, главное, чтобы была любовь! А она была! Денис приносил ей сладости, покупал приятные подарочки, обожал делать сюрпризы. Однажды принес музыкальную шкатулку. Серафима, никогда не видевшая ничего подобного, впечатлилась до невозможности. У крошечной танцовщицы, которая крутилась на подставочке внутри шкатулки, были рыжие волосы и очень длинные ноги.

– На тебя похожа, – шепнул Денис ей в ухо, и Серафима почувствовала себя принцессой на горошине, которую наконец-то сняли с неудобного тюфяка.

Все было прекрасно.

Вот только однажды все прекрасное закончилось, а все плохое началось. И, как водится, буднично и незаметно.

Денис заговорил о ремонте. И не просто так, а по-хозяйски.

– Ну чего мы живем, как в семидесятых? Обойчики какие-то цветастые, потолок известкой вымазан, пол линолеумный. Смотри, вытерся совсем. У холодильника вообще дыра. У всех давно потолки натяжные, на полу – ламинат. Дверь надо металлическую, а то мало ли…

Он гоголем прошелся по дому, осматривая все закутки. Серафима воспрянула духом. Вот оно, женское счастье, рядом совсем! Раз заговорил о ремонте, значит, думает обосноваться навеки.

С замирающим сердцем Серафима стала ходить за ним, поддакивать и подсказывать. Ремонт предстоял обширный и глубокий.

Денис объявил, что займется всем сам. Через некоторое время он нашел фирму, которая выполнит все работы под ключ, и попросил у Серафимы денег для небольшого аванса ремонтникам. Она дала. Недавно как раз была зарплата, поэтому, слава богу, было что.

Еще через три дня Денис, потирая руки, сообщил, что все на мази, только для ведения переговоров ему нужна доверенность на право представлять ее интересы во всех инстанциях. В каких именно, он не уточнил, но Серафима особо и не расспрашивала. Конечно, дом принадлежит ей, во всех бумагах фигурирует ее имя, а Денис пока еще не муж, без доверенности с ним никто дела вести не будет. Все было предельно логично, и Серафима доверенность подписала. Хорошо, что Денис лично ее составил и даже заверил, чтобы какой-нибудь пройдошистый нотариус не обманул доверчивую девушку.

Все шло отлично, и Серафима уже подумывала присмотреть себе свадебное платье. Ей хотелось не белое, а нежно-зеленое, к волосам. И обязательно прозрачное от середины бедра, чтобы были видны ноги. Она даже успела примерить пару туфель в магазине неподалеку от цветочного. Каблук не должен быть огромным, чтобы не смущать Дениса. Он невысок, а ведь нехорошо, когда невеста возвышается над женихом, как Эйфелева башня над Парижем.

Что ее по-настоящему радовало, так это возможность сэкономить на свадебном букете. Его она сделает сама и запишет на слом. Ну или выплатит со следующей зарплаты.

Через два дня Денис с сожалением сказал, что уезжает в командировку на пару дней. Ехать ему не хотелось, но отказаться никакой возможности не было. Серафима его пожалела, нажарила блинов и яиц вкрутую сварила, заварила чай в термосе и помахала любимому ручкой из окошка.

Утром она как ни в чем не бывало отправилась на работу, а когда вернулась, увидела возле дома машину. Дюжие ребята вытаскивали из нее мебель, какие-то ящики и заносили в дом. Серафима даже не удивилась поначалу. Точнее, удивилась, но радостно. Наверное, Денис заказал все новое, просто предупредить забыл. С улыбкой на лице она пошла к машине, и тут из дома вышла маленькая толстая женщина в кожаных брюках и черной косухе. Она мазнула по Серафиме взглядом и крикнула:

– Быстрее несите! Игорек, времени нет.

Серафима двинулась навстречу с мыслью представиться, но тут невидимый Игорек ответил требовательной даме:

– Хозяйка, мебели у вас тяжелой много. Ребята спины надорвали. Добавить бы надо.

– Мы же договорились! – возмутилась кожаная дама, по-прежнему не обращая на Серафиму никакого внимания.

– А за срочный переезд? С утра без отдыха вещички ваши таскаем.

– Да чего ты врешь! С утра! Я только в три часа договор купли-продажи подписала!

– Ну так тем более, дамочка! За срочность!

Как ни наивна была Серафима, значение слов «договор купли-продажи» знала и замерла на полпути к сердитой даме. В ее голове с космической скоростью прокрутились события последних недель: ремонт, фирма, аванс, доверенность, командировка. Где-то в самой глубине девичьего сердца теплилась надежда – кто-то где-то что-то перепутал. Но суровый голос разума сказал: свершилось худшее, что только может быть в жизни, – она лишилась дома.

Последующие события просто выпали из памяти. Потом она никак не могла вспомнить, как очутилась на улице без вещей и без гроша. Как только пыталась воспроизвести в памяти хоть что-то, перед глазами вставал рот в малиновой помаде, налитые кровью глаза и боль от вывернутых рук, когда дюжие молодцы тащили ее к калитке.

Но самое мерзкое ждало ее наутро, когда она, проходив в поисках ночлега всю ночь, ничего не нашла и решила вернуться хотя бы за теплыми вещами. Ну, пусть они отобрали дом – вещи-то должны отдать! Хотя бы носильные.

И тут она увидела Дениса, выходящего на улицу. Он остановился на крыльце, потянулся сытым телом и, оглядевшись, довольно крякнул. Тут же из дома выскочила давешняя мадам.

– Денечка, котик, забыл телефончик, как же ты будешь звонить мамочке! – речитативом пропела она и прилипла к нему.

Денис снисходительно хлопнул ее по заду, дама взвизгнула, и они слились в смачном поцелуе.

Серафиму чуть не вырвало.

Она просто повернулась и ушла восвояси. Конечно, кровь бурлила, в голову ударяла, но что толку? Она сама во всем виновата. Рассиропилась перед первым встречным, поверила, что ее можно полюбить, доверилась.

Получила, можно сказать, по заслугам.

Следующие десять дней были сущим кошмаром. Днем еще туда-сюда – работа хоть как-то спасала, если покупателей не было или в обеденный перерыв удавалось поспать в закутке, куда сваливали пустые коробки из-под цветов. На коробках, кстати, спалось неплохо, лучше, чем на лавках в парке. Хорошо еще, что сменщица была в отпуске, и Серафима ишачила за двоих. Некому пожаловаться и помощи попросить, но зато никто не лез в душу с бесполезными соболезнованиями. Было бы здорово, если бы удалось остаться в магазине на ночь, но помещение ставили на охрану дистанционно: в семь просто включалась сигнализация, и все. Серафима пробовала позвонить в охранную фирму, но услышала только безжизненный голос автоответчика. Не рассказывать же ему о своем отчаянном положении! Без денег, без путевой одежды она скиталась повсюду, где можно было перекантоваться, находя ночлег в самых неожиданных местах, иногда довольно спокойный, но чаще стремный, когда всю ночь не удавалось смежить веки от страха.

И вот теперь ей в утешение и на подмогу прислали эту собаку. Ну что, уже неплохо. Значит, надежда не потеряна.

Серафима выбралась из кустов, оглядела себя, проверяя, прилично ли выглядит, а то еще в ментовку загребут, и махнула рукой.

– Пошли, что ли, друг Барбос.

Барбос кивнул и потрусил рядом.

Это было довольно странно, но с появлением собаки жизнь в самом деле стала понемногу налаживаться. Сменщица неожиданно вернулась из отпуска на неделю раньше и, узнав о Серафиминой беде, сразу присоветовала, где найти недорогое жилье, да еще дала денег на первое время. Девчонка она была жалостливая, поэтому принесла немного вещей на первое время, а то и трусов было не на что купить.

По ее деньгам жилье оказалось в самый раз: комната чуть больше платяного шкафа и от работы очень далеко, но зато там можно было держать собаку, а для Серафимы это стало самое главное. Барбоса она теперь считала своим талисманом и ни за что от него не отказалась бы. Пес устроился в крошечном коридорчике и заодно выполнял работу секьюрити: если кто близко подходил к двери, негромко, но угрожающе рычал. Голосок у него был тигру на зависть, поэтому посторонние Серафиму не беспокоили, и она наконец смогла выспаться.

Потом подоспела зарплата, а с ней и небольшая премия по итогам первого полугодия. Серафима первым делом купила Барбосу ошейник, а себе новые кроссовки. Старые в скитаниях по чепыжам совсем истрепались, а ошейник означал, что никто и никогда не отнимет у нее собаку.

Серафима теперь Барбосу хозяйка и друг.

Так прошел год.

Она уже знала, что Денис со товарищи промышляли черным риелторством, в ее магазин он зашел не случайно, а по наводке, все случившееся между ними стало частью плана, и мадам в коже была его любовницей.

Нет, она не собиралась бороться за дом, хорошо понимая, что подписанная ею генеральная доверенность на продажу перечеркнула всякую возможность вернуть свое имущество.

Конечно, каждую ночь она кляла себя за глупость, понимая, что ничего исправить уже не сможет, вернее, у нее не хватит для этого средств. Оставалось лишь извлечь пользу из горького опыта и жить дальше.

Серафима так и поступила.

Прямо перед собой Верстовский увидел широкую крестьянскую спину с болтавшейся посредине короткой толстой косой ослепительно-рыжего цвета. Видимо, почувствовав его взгляд, она подергалась туда-сюда и переступила ногами. Ноги, кстати, были хороши, но остальное, вкупе с дурацким цветастым сарафаном, напоминало картины Абрама Архипова, который любил рисовать румяных крестьянок. От скуки Верстовский попробовал представить, как выглядит личико этой Гульчатай, и она вдруг обернулась, мазнув по нему рассеянным взглядом. Фейс пейзанки оказался точно таким, как он представлял: матрешка матрешкой. Круглые глупые глаза, нос пуговкой и веснушки по всей физиономии. Неожиданно для себя Верстовский громко хмыкнул. Девица снова обернулась. Он торопливо схватил плошку с каким-то сложным салатом и стал нюхать.

– Не берите, дяденька, – вдруг услышал он над самым ухом.

Матрешистая девица смотрела на него с высоты своего гренадерского роста.

– Почему? Пахнет вкусно.

– Это потому что добавили орегано и тимьян.

– И что?

– Да кто добавляет душицу в салат! – фыркнула девица. – Только если хочет скрыть, что ветчина просроченная.

– А ты повар? – с интересом глядя, как раздулся от негодования короткий нос на веснушчатом лице, спросил Верстовский.

– Нет. Не повар. Просто чувствую: запах у ветчины неправильный.

Ему вдруг стало любопытно.

– Да как же ты чувствуешь, если его специями забили?

– Ну и что! – дернула плечом девица. – Все равно воняет на всю Ивановскую.

Верстовский понюхал салат. Весьма аппетитно. Он взглянул на девицу. Та уже отошла со своим подносом к кассе. Он схватил со стойки блюдце с нарезанными помидорами, кусок пиццы, компот и рванул за ней. Надо было встать как можно ближе и понюхать.

«Да чего тут нюхать! – одернул он себя. – И так понятно: пахнет от нее вчерашними щами и дешевым дезодорантом».

Он злился и не мог понять причины. Может быть, колхозного вида нимфа бесила его тем, что почуяла эту несчастную просроченную ветчину, а он нет? По идее, такими носами, как у нее, нельзя уловить даже запах пота от сиволапого мужика в трамвае. Он вспомнил Джерома с его «Трое в лодке, не считая собаки». Девица вполне могла сыграть горничную, которая, понюхав вонючий французский сыр, выселивший из квартиры всех домочадцев, заявила, что чувствует слабый запах фиалок.

Он постарался встать как можно ближе к длинноногой спине и принюхался. Странно, но от нее не пахло ни борщом, ни потом, ни даже дешевыми духами. Лишь шампунем, сложным цветочным ароматом и почему-то землей. Точно, что ли, колхозница?

Поглощая свой обед, Верстовский все поглядывал на девицу, пока та не насторожилась и не сделала неприступный вид.

Надо быть осторожнее, а то, чего доброго, полицию вызовет. Ему вдруг снова стало смешно. Такие полицию не вызывают – подходят и с размаху звездят в глаз. Вон кулачищи какие!

Девица заметила его смешок и встревожилась еще больше. Еще маньяком егсочтет!

Дядька, сидевший чуть наискосок, раздражал Серафиму. Ну и что такого она ему сказала, когда посоветовала не брать этот дурацкий салат? Теперь пялится, словно чудо-юдо увидел! Подумаешь, диво дивное! А может, он маньяк? Хотя маньяк, наверное, так открыто рассматривать намеченную жертву не стал бы. Или все наоборот, именно так маньяки и поступают? Жертва начинает нервничать и совершает ошибки. Тут-то ее, испуганную, потерявшую всякий разум, и настигают! Не на ту напал, дядька! Она не будет ждать, пока ее слопают! Вот сейчас доест макароны, подойдет и прямо спросит, чего ему надо!

Сделав свирепое лицо, Серафима принялась энергично жевать сосиску, готовясь перейти в атаку, но дядька, видимо, почувствовав, что пахнет жареным, неожиданно встал, суетливо собрал тарелки и смотался.

Ну то-то же!

Эпизод забылся уже к вечеру, и каково же было ее удивление, когда, случайно глянув в окно в самом конце рабочего дня, она увидела маячащую у входа фигуру давешнего дядьки. Это еще что за дела! Не помня себя, Серафима вылетела наружу и ринулась к маньяку с единой целью – врезать ему между глаз, чтобы не смел к ней приставать.

Дядька в самом деле струхнул, когда она, как фурия, рванула к нему, даже отскочил вбок, но тут же спохватился и шагнул ей навстречу.

– Постой. Прости, если напугал. Я не хотел.

Напугал? Это еще кто кого напугал! Серафима изо всех сил выпучила глаза и замахнулась тряпкой, которую держала в руке.

– А ну вали отсюда, маньячина облупленный!

Почему маньячина был облупленным, она сама не поняла, но дядька почему-то вдруг прыснул, закрыв рот ладонью.

Вот те раз! Чего это он ржет?

– Вали, говорю! Нечего тут! – гаркнула она и сделала устрашающее лицо: сдвинула брови и оскалилась.

Неизвестно почему, но дядька и не думал валить. Продолжая закрывать рот рукой, он хихикнул громче и вдруг раскланялся перед ней.

– Мне, наверное, следует представиться – Константин Геннадьевич Верстовский, парфюмер.

Серафима опешила. Ни разу не слышала, чтобы маньяки представлялись своей жертве, да еще парфюмерами назывались. Или парфюмер – это кличка в преступном мире? А может, дядька вроде того, что в кино показывали? Ну который девушек нюхал, а потом убивал?

Увидев, что Серафима растерялась, дядька сделал шажок навстречу.

– Слушай, извини меня за странное поведение и некоторую… навязчивость. Я просто отвык знакомиться, можно сказать, на улице, тем более с особами твоего возраста. Но очень хотелось.

Знакомиться собрался? Ах ты, старый хрен! Сейчас она пошлет его по месту прописки!

И тут дядька, видимо, по лицу разгадав ее намерения, поспешно сказал:

– Не торопись колотить по роже! Никаких дурных мыслей нет! Ты заинтересовала меня там, в столовой, но вовсе не по той причине, о которой подумала. Я готов объясниться. Только отойдем немного в сторону. А лучше… вон, на другой стороне забегаловка. Там вкусные беляши жарят.

Верстовский беляшами не питался, но был уверен, что девице это блюдо по вкусу. И не ошибся.

Серафима оглянулась на магазин. В окне маячила приходящая к концу дня уборщица. Вряд ли услышит, даже если крикнуть. Хотя в кафешке дядька не решится приставать, не идиот же он. На всякий случай она посмотрела на него повнимательнее. Не первой молодости, мягко говоря. Лет пятьдесят, а то и больше. Плешивый, но аккуратненький такой, даже приятный. Глаза под очками прячет, но видно, что не дурак. И говорит интеллигентно. Хотя кто их, маньяков, разберет! Те тоже интеллигентными бывают. Сначала наплетут с три короба, а только уши развесишь…

Дядька отошел от крыльца. Нехотя Серафима шагнула за ним.

В кафе были заняты почти все столики, и она немного приободрилась. Если что, будет взывать к народу.

Они приткнулись в конце зала почти у двери. Подошла официантка, дядька попросил два беляша и по стакану кофе.

Мог бы и побольше заказать. После пустой и невкусной столовской еды у нее давно подсасывало под ложечкой.

– Как я уже сказал, – начал дядька, – я парфюмер. Готовлю эфирные масла, экстракты, мыло делаю. Сотрудничаю с лучшими косметическими салонами Петербурга. Мой бизнес легален, более того, я один из немногих в России профессионалов. В парфюмерии, имею в виду.

Серафима глядела во все глаза. Чего это он ей впаривает? Ну ладно, вари свое мыло. Я-то тут при чем?

– Я живу за городом, – продолжал дядька, не обращая внимания на ее недоуменный вид. – У меня частный дом и участок. Там я выращиваю растения, которые потом использую в работе.

Серафиме надоела эта непонятная то ли исповедь, то ли попытка навешать лапшу на уши.

– Короче, дяденька! Чего вам от меня-то надо?

– Я давно ищу помощницу. Один со всем не справляюсь. Хотел предложить тебе работу.

– У меня уже есть.

– Не спеши отказываться. Ведь я что предлагаю? Постоянное бесплатное жилье, опять же бесплатное питание и приятную работу. Ты в цветочном работаешь, значит, азы растениеводства тебе известны.

Ишь ты, как выразился – азы растениеводства!

Вернулась официантка с огромными, исходящими паром беляшами и кофе в граненых стаканах.

Серафима осторожно отхлебнула. Вкусный кофе, а все потому, что сахару не жалеют.

– Положим. Только это ничего не значит. Мало ли кто мне работу предлагает…

– Но я же не только это. Посуди сама. Еще жилье комфортное и питание хорошее.

Серафима вдруг насторожилась. А с чего он взял, что у нее нет комфортного жилья и хорошего питания?

– Вы следили за мной?

Дядька ни капельки не смутился, только плечами пожал. Вроде как – ну и что тут такого?

– Каюсь, поспрашивал немного у женщины в магазине. Должен же был понять, с кем имею дело. Нормальная ты или нет. Ваша уборщица сказала…

– Что именно? – уточнила Серафима, по-прежнему глядя недружелюбно и подозрительно.

– Да ничего особенного. Только то, что живешь в конуре и денег у тебя нет. Эта информация меня вдохновила, и я подумал, что мы можем быть друг другу полезны.

Интересно, что именно его вдохновило? То, что живет она в конуре? А, впрочем, чего кочевряжиться? Ведь так и есть. В голоде и в холоде жизнь ее прошла, скажут потом.

Она посмотрела на беляш, но взять не решилась.

– Ну что? Согласна? – спросил дяденька и глянул, как ей показалось, с надеждой.

Серафима замялась. Предлагает работать за крышу над головой и еду. Вообще-то, в ее нынешнем положении это вроде как неплохо. Только ей еще и одеваться надо. Гардеробчик, полученный в подарок от сменщицы, давно обветшал. Зарплаты в цветочном еле хватало на жилье. В конце месяца вообще приходилось голодать дня по три-четыре. Правда, она сама была виновата. Когда получала зарплату, в первые дни питалась в кафе. Дома приходилось есть всухомятку: плитка у хозяйки сломана, а на новую, понятно, не было средств. А в кафе можно было не только супу поесть, но и салатик какой-нибудь овощной. А то от скудного питания уже волосы стали выпадать, а без волос ей никак нельзя. Кто возьмет замуж лысую? В кафе, правда, тоже готовили так себе, да деньги и заканчивались быстрее, чем на сырых сосисках с хлебом. Но без одежки все равно никак нельзя, хоть тресни. Спросить что ли?

Серафима с сомнением поглядела на дядьку.

– Согласна за жилье, трехразовое питание и минималку сверху! – стараясь придать голосу максимальную твердость, заявила она.

Дядька приподнял брови.

– А какая у нас нынче минималка?

Серафима сказала.

– Ну… такую сумму я еще потяну, только на премию не рассчитывай.

Еще и премии предполагались? На это претендовать она и не собиралась. А он – как там его? Верстовский? – видать, не слишком щедрый. Ну да ведь ей не замуж за него идти!

– Ну а о том, чтобы поучиться чему-нибудь, ты не думала? – неожиданно спросил он.

– Думала… а… чему?

– Я же сказал тебе, что парфюмер. Ты хоть слово такое слышала?

Серафима оскорбилась. Он еще и дурой ее считает?

Верстовский растолковал выражение ее физиономии по-своему и вздохнул.

– Вижу, что ты патологически не приучена к добыванию знаний.

Серафима оскорбилась окончательно и решила не давать себя в обиду всяким дядькам.

– Еще как приучена! Просто люблю на практике все узнавать. По книжкам тоже интересно, но долго. А в деле все легко усваивается.

– Короче, ты – не теоретик.

– Ни разу, – призналась Серафима, наконец откусила от беляша и стала смачно жевать.

Верстовский посмотрел на нее изучающе и, помолчав, сказал:

– Раз уж ты такая крутая, что хватаешь все на лету и грызть гранит науки тебе ни к чему, попробуй помогать мне в лаборатории.

– А чего я буду делать?

– Сначала просто смотреть.

– Просто смотреть скучно.

– Все-то тебе скучно! Сразу видно, что в школе не училась, а только родителей мучила и учителей изводила.

Серафима сразу вспомнила «Сидорову козу» и набычилась.

– А вам какое дело, как я училась?

– А такое, что я тоже хочу тебя кое-чему научить.

– За растениями ухаживать я получше вашего умею.

– Не велико умение.

– Да?! – взвилась Серафима и вздернула короткий нос. – А вот увидим, у кого лучше расти станет! Да у меня сухие прутья приживались и цвести начинали. Да у меня…

– Хватит вопить, – поморщился Верстовский. – Я о другом говорю. Хочу обучить тебя парфюмерному искусству.

Серафима выпучила глаза.

– Искусству?

– Ну, если не искусству, то пока просто умению распознавать ароматы и составлять из них оль… композиции.

– А мне зачем? Я и так любой запах могу распознать.

– Предположим, не любой, а только самые простые. А парфюм – это сочетание сложных запахов. Иногда в одном флаконе более десяти разных ароматов, и не все унюхаешь сразу.

– А… ну это мне известно. Я вообще люблю в парфюмерный отдел в универмаге ходить. Понюхаю духи и угадываю: что такое туда напихали.

– Ну и как? Получается?

– А вот и получается!

Серафима выпрямилась и посмотрела высокомерно. Верстовский еле удержался, чтобы не расхохотаться – настолько самоуверенный был у нее вид.

– Тогда расскажи состав духов нашей официантки. Ты ведь почувствовала?

– Ой, да чего там рассказывать! Простенькие духи.

Верстовский откинулся на спинку стула.

– Слушаю вас, господин «нос».

Почему он назвал ее «носом», Серафима не поняла, но задачка ее завела.

– Сначала цитрусовые. Лимон или лайм. Еще – ревень.

– Ну это слышно сразу. А за цитрусовыми?

Серафима вспомнила: когда девушка подходила к их столику во второй раз, она пахла иначе. Первичный запах духов выветрился, зато раскрылся новый аромат, который не перебивался даже смачным духом беляшей.

– Цветы. Фрезия, кажется, и роза.

Верстовскому стало так интересно, что он выпрямился и наклонился к собеседнице.

– Больше ничего?

Серафима закрыла глаза. Знакомый аромат. Очень знакомый… Напоминает о пасхе, которую мама делала из творога в Чистый четверг. И тут Серафима покраснела. С чего вдруг она не сразу распознала простую ваниль? Волнуется? Нервничает?

– Ваниль! – вскричала она торопливо. – Ну и что-то еще… не знаю, как называется.

– Белый мускус.

– А какой еще бывает? – тут же спросила она.

– Черный. Природный. Из яи… Об этом позже поговорим. А духи у официантки известного бренда. Реплика, конечно, но довольно точная. И, кстати, там они оба: и лимон, и лайм. Это не одно и то же.

Дяденька смотрел как-то странно. То ли с удивлением, то ли с недоумением. Серафима решила, что экзамен провалила, в ученицы ее не возьмут и прикинула, хватит ли денег расплатиться за свою порцию. Зря она беляш слопала. Он с мясом, а потому дорогой. Без него наверняка хватило бы, а так…

Однако прощаться с ней новый знакомый не спешил. Постукивая по столу ладонью, дядька думал о чем-то своем и вдруг сказал так громко, что двое мужиков за соседним столом даже обернулись:

– Даю два дня на сборы, а потом переезжаешь ко мне!

Серафима проглотила кусок и от неожиданности икнула. Чего ей два дня делать! Собраться – только подпоясаться. Она, как в школе, подняла руку.

– А можно я сегодня перееду?

Верстовский не ожидал, что переговоры пройдут так легко, поэтому только улыбнулся.

– Можно.

– Тогда я быстренько пописать сбегаю, а вы пока напишите на салфетке свой адрес.

Серафима выскочила из-за стола и мухой полетела в туалет.

Верстовский посмотрел ей вслед. Проста, как три рубля, а ольфакторную пирамиду разложила с ходу. Даже шлейф с белым мускусом учуяла. Бывает же такое! Просто жемчужина, найденная в навозе. Угадал он. Хотя девчонка, сразу видно, с характером. Гонору слишком много. С одной стороны, в их деле без характера нельзя никак, а с другой – не было бы проблем в дальнейшем.

Он думал еще целую минуту, записывая на салфетке адрес, а потом решил, что все равно рискнет. Уж больно удивительный экземпляр попался.

Давно не встречал такой природный дар.

Дом дядьки Верстовского оказался далеко не развалиной, как боялась Серафима. Не очень современный – с виду просто кирпичная коробка, – но большой. Внутри тоже довольно просторно, но больше от того, что мебели мало. «Ну и отлично, – подумала Серафима. – Меньше мебели, меньше пыли. Не придется ежедневно тряпкой махать!» Однако очень быстро выяснилось, что уборкой ей заниматься не придется: раз в неделю приходит пожилая женщина – приезжает на маршрутке из поселка неподалеку. Она же в другой день готовит еду, складывает в контейнеры и запихивает в холодильник. Сначала Серафима брать из холодильника стеснялась и по привычке питалась всухомятку. В конце концов, Верстовский заметил и сердито выговорил ей, что из-за нее пропадает уйма еды. Серафима обрадовалась, начала нормально питаться и понемногу почувствовала себя свободнее.

Хорошему настроению способствовало и то, что ей отвели очень милую комнату, выходящую на южную сторону. Из мебели были кровать, стол и стул, а вместо шкафа – стойка из трех металлических трубок наподобие ворот, на которой болтались пластмассовые вешалки. Ну и пусть. Все равно вешать в шкаф особо нечего. Вместо занавесок тоже было что-то непонятное, смотанное рулоном. Однако выяснилось, что это чудо называется «римские шторы», и пользоваться ими довольно удобно. Хотя с тюльчиком жилье выглядело бы уютней.

Очень скоро определились и обязанности. Весь, мягко говоря, немаленький участок вокруг дома Верстовский отвел под сад-огород, который был засажен разными травами, цветами и кустиками. Росли и можжевельники, и хвойные породы. Большинство из растений были Серафиме знакомы. Кое-что произрастало в трех больших теплицах. Одна была заполнена цитрусовыми – аж слезы выступили, таким ярким и сильным был аромат. В другой полыхали буйными цветами тропические растения, которые она живьем впервые видела. Третья представляла собой нечто вроде аптекарского огорода и пахла лекарствами.

Все это богатство отныне стало ее епархией: полив, опрыскивание, уход, подкормка. Верстовский часа три дотошно разъяснял Серафиме ее обязанности. Но слушала она вполуха. Дела знакомые и привычные. Не напортачит.

Она даже ждать не стала, пока перетащит в новое жилье все свои пожитки. Надела перчатки и сразу принялась за дело. Всегда приятно повозиться в земле.

Единственным камнем преткновения стал Барбос. Сразу не заявила, что не одна, а с собакой, и когда выяснилось, сделка чуть было не сорвалась. Узнав о собаке, Верстовский так вытаращил глаза, что Серафима напугалась – не выпали бы. Убедить хозяина, что пес будет себя вести ниже травы тише воды, представлялось совершенно невозможным.

– У нас все пропахнет псиной! – бушевал Константин Геннадьевич. – Ты не в курсе, что растения впитывают запахи, особенно такие резкие? А если твой Барбос решит поваляться на травке? Цветы сгрызет? Ты меня по миру пустишь!

На уговоры и клятвенные заверения ушел целый день. Серафима уж и слезу пустила, и на обещания не поскупилась. Пару раз дошло даже до шантажа. В конце концов, пес был допущен жить в пристройке в заднем углу двора. Серафиме, да и Барбосу, привыкшему валяться в ногах хозяйки, это не нравилось, но оба надеялись, что строгий дяденька сменит гнев на милость и рано или поздно все уладится. «А пока лето, – размышлял Барбос, – отчего же не пожить на свежем воздухе, тем более что питание стало гораздо лучше». Раньше приходилось есть то, что могла купить хозяйка. Прямо скажем, не слишком сытно. В новом доме готовили больше и вкуснее, а костей оставалось настолько много, что кое-что удавалось запасти впрок. Зарыть у забора.

Освоившись, Барбос даже научился гулять по участку незамеченным. Он выстроил грамотную логистическую схему и умудрялся прохаживаться там, где сердитый дядька не мог его увидеть. Как высокоинтеллектуальное существо, Барбос понимал, что собаку выдают запах и весьма заметные у пса такого размера кучки, поэтому по нужде приспособился ходить в недалекий лесок. Во-первых, под ногами у неприветливого дядьки не болтался, а во-вторых, хотелось иногда побегать на просторе. Тут-то не больно поваляешься и покатаешься.

Серафима тоже прижилась в доме Верстовского быстро. Точнее, она даже не заметила: был период акклиматизации, о котором предупреждал Константин Геннадьевич, или не был. Она просто ушла с головой в любимое занятие, ни на что не обращая внимания.

Да и обращать было особо не на что. Дяденька Верстовский жил довольно замкнуто, с соседями дружбы не водил, большей частью торчал в своей лаборатории в самом дальнем помещении дома и варил зелья. Несколько раз Серафима к нему заглядывала. Пахло в полутемной комнате с малюсеньким окном сбоку то упоительно, то противно и резко. Особенно когда хозяин начинал варить мыло. Ей было любопытно, она принюхивалась, пытаясь определить состав вещества, которое он изготавливал в данный момент. Константин Геннадьевич не гнал, а, наоборот, как будто привечал ее. Во всяком случае, глядел с одобрением. Спрашивать Серафима стеснялась, но смотрела и слушала очень внимательно.

Когда она приходила, Верстовский вслух начинал комментировать свои действия, словно специально для того, чтобы заинтересовать ее всякими парфюмерными штуками.

Серафима услышала много загадочных слов: эфирные масла, дистилляция, экстракция, эссенции. Или, например, пугающе звучащее и напоминающее о чем-то очень едком и химическом – «альдегиды». Когда ей дали их понюхать в концентрированном виде, она поморщилась, почуяв запах прогорклого сливочного масла. На поверку эти самые альдегиды оказались симпатичными веществами, создающими в аромате фруктовые и цветочные оттенки, разумеется, если разбавить в нужной консистенции.

И это было лишь начало. Дальше в ход пошла тяжелая артиллерия. Самые главные части парфюма, как выяснилось, имели жуткое в своей противности происхождение.

Например, мускус. Слово звучало аппетитно, потому что было похоже на «мусс». Оказалось, мускус добывается из желез оленя кабарги и имеет до невозможности удушливый аммиачный запах.

Вещество по названием «кастореум», которое представлялось Серафиме чем-то вроде касторки, добывалось из тех же самых желез, только бобра.

Но самой мерзкой оказалась «амбра», так созвучная с «амброзией». Выяснилось, что она является продуктом метаболизма, который происходит в пищеварительном тракте кашалота!

Это что же такое делается!

После кашалота Серафима решила, что больше никогда в жизни не будет пользоваться духами. Правда, Верстовский, выслушав ее отчаянную клятву, несколько утешил, объяснив, что парфюмеры давно пользуются синтетическими аналогами этих компонентов, а кашалоты, олени и прочие кошки семейства хорей находятся под охраной. Но Серафима не купилась. Константин Геннадьевич сам говорил, что в очень дорогих винтажных ароматах… эти… самые… все равно используются.

Пережив культурный шок по поводу амбры и мускуса, она решила, что вряд ли ее можно испугать еще чем-нибудь.

Оказалось, можно.

Настоящий кошмар начался, когда Верстовский принялся сыпать химическими формулами. Он произносил их с упоением и восторгом, как стихи, а Серафима сразу начинала искать повод улизнуть.

Она-то думала, что парфюмеры просто смешивают в колбах всевозможные дивно пахнущие экстракты, абсолюты и синтетические ингредиенты, но оказалось – сначала надо выучить их химический состав! С ужасом, близким к отчаянию, Серафима узнала, например, что любимый ею бергамот – вовсе не бергамот, а лимонен, линалил-ацетат, линалоол и еще штук восемь жутких слов, вместе взятых.

Кто тот умник, который разложил этот несчастный бергамот на составляющие! Подайте его сюда!

А ведь из всего этого бедняге парфюмеру приходится создавать композиции, которые Верстовский называл «ольфакторными пирамидами». Оказывается, каждый аромат – ольфакторная, будь она неладна, пирамида!

Правда, при ближайшем рассмотрении эти пирамиды оказалась не страшнее египетских. Любая парфюмерная композиция состоит, как аккорд в музыке, из трех нот. Верхняя – первое впечатление. Она быстро выветривается. Сердечная нота – основное содержание. Она звучит пару часов. И, наконец, базовая, которая держится до суток и состоит из самых стойких запахов. Ее еще «шлейфом» называют.

И всего делов! Можно было бы и не придумывать никакой сложной фигни. А то – ольфакторная! пирамида!

Видя, что Серафима заинтересовалась каким-то парфюмом, Верстовский наносил его на специальную полоску бумаги со странным названием «блоттер» и давал нюхать, но не просто для удовольствия, а просил назвать состав. Серафима то угадывала, то нет. Верстовский улыбался, морщился, но постепенно торчать в лаборатории вошло у нее в привычку.

Серафима не врала, когда говорила Верстовскому, что ей нравилось в качестве развлечения заявиться в парфюмерный отдел, вынуть из стаканчика длинную пористую бумажку, напрыскать на нее из самых дорогих флаконов, с умным видом поднести к носу и с понтом делать вид, что выбирает духи. Ну, вроде как эти ей подходят, а эти – нет.

Теперь стало ясно, что блоттер все же не дает четкого представления о запахе. На нем слышно лишь верхнюю ноту. Надо нанести парфюм на запястье, минут десять подефилировать по магазину, а уж потом нюхать. Ведь на бумаге и на коже духи пахнут по-разному. Уф!

– Аромат духов, – разглагольствовал Верстовский, – не должен чувствоваться дальше расстояния вытянутой руки. Все остальное – пошлость! Кроме того, запомни: запах движется снизу вверх, поэтому, если носить его только за ушами, он улетучится быстрее.

Это Серафима усвоила сразу. Теперь будет знать, где прыскать! Жаль только – не для кого.

А по ночам ей снились ольфакторные пирамиды, среди которых разгуливал Верстовский и хихикал, глядя, как она мечется в поисках выхода. Серафиму эти сны ужасно злили, ведь получалось, что с ролью ученицы чародея она не справляется.

Ну, сны снами, а хорошо было уже то, что за несколько месяцев, проведенных у Верстовского, она почти выкинула из головы Дениса и его дружков-риелторов. Хотя душа болела. Как же так случилось, что она не смогла уберечь родительскую хату? Неужели это окончательно? Верить в самое плохое все же не хотелось, но как вытребовать свой дом обратно, она придумать не могла.

Что касается Верстовского, то поначалу он все же вызывал некоторую тревогу. Не раз и не два она принималась ругать себя последними словами за то, что вот так, запросто согласилась переехать к совершенно незнакомому дядьке. Терзаясь сомнениями, попыталась выведать о нем хоть малость у приходящей тетеньки. Та только плечами пожала. Ничего, мол, не знаю, деньги платит исправно, хотя и не очень много, не ругается, не пристает, с разговорами не лезет. И вообще нанял ее через объявление в газете. Она откликнулась, пришла, сговорились и разошлись. Все.

На саму Серафиму тетенька смотрела неодобрительно, если сказать мягко. Видно, подозревала, что молодая деваха приклеилась к старику неспроста. Сейчас ведь такое сплошь и рядом встречается. Будет мурлыкать и пузико деду чесать, пока не загонит старинушку в могилу, а потом все имущество заграбастает и уж тогда развернется во всю ширь.

Серафима ее не разубеждала. Да и как, если со стороны все так и выглядело? Только старалась поменьше с сердитой тетенькой пересекаться, а то после ее косых взглядов начинало чесаться между лопатками или икота нападала.

Конечно, можно было поискать информацию о Верстовском в Интернете, но залезать в компьютер хозяина, чтобы раздобыть сведения о нем же самом, Серафима считала неприличным, а своего не имелось. Да что компьютера! Даже телефон у нее был кнопочный и абсолютно допотопный. Хороший остался дома. У Дениса.

В конце концов, Серафима решила, что постепенно узнает Верстовского получше, ведь они общаются каждый день. Ну а то, что никаких развратных помыслов у него не имеется, она догадалась довольно скоро. Причем не только в силу почтенного возраста, который, с точки зрения Серафимы, давно поставил крест на сексуальных забавах. Буквально через месяц совместного проживания стало ясно, что как женщина она котируется у него где-то между гужевой лошадью и серой полевой мышью. Серафима решила, что это к лучшему, и на сей счет совершенно успокоилась.

Поначалу все, о чем говорил Верстовский, было для нее сложным и непривычным, однако, когда год перевалил через зиму и стал потихоньку приближаться к весне, она заметила, что на фоне прибавляющихся в голове знаний стала лучше распознавать ароматы, различая, например, лимон и кожуру лимона или разные виды мхов.

Если и не получится из нее ученицы чародея, то уж, во всяком случае, в жизни тонкий нюх пригодится всегда!

Постепенно Верстовский учил ее азам своей профессии, и, похоже, кое-что начинало, как он сам говорил, «вырисовываться». Он был неплохим педагогом – раздражительным, нетерпеливым, но, несомненно, талантливым. Когда у Серафимы ничего не выходило, сразу начинал обзывать ее колхозной дурой, дубиной и чуркой с глазами. Серафима почти не обижалась, потому что именно такой себя и чувствовала, хотя умом понимала, что все не так плохо.

К тому же случались и приятные бонусы. Когда на Верстовского находил стих поговорить о парфюмерии, он прекращал ругаться, лицо становилось мягким и даже светлело. В голосе исчезали противные скрипучие нотки и слышалось что-то таинственное, волшебное, чародейское. Во всяком случае, Серафиме хотелось так думать.

Короче, жизнь понемногу обустроилась и даже как будто улучшалась и улучшалась.

Во всяком случае, жила она сытно, в тепле и делала то, что получалось у нее лучше всего.

Окна ее комнаты выходили на дорогу. Через нее за высоким глухим забором стоял остов недостроенного дома. Дом обещал быть солидным, в два этажа плюс мансарда, но давно пребывал в плачевном виде и понемногу превращался, как говорил когда-то папка, в «заброшенку».

Зимой в саду дел почти не было, только в теплицах, поэтому Верстовский загружал ее занятиями, порой довольно скучными. Особенно она тосковала, когда наступало время ненавистных химических формул. Серафима так мучилась и страдала от этой тягомотины, что мечтала хоть о каком-то развлечении для мозга и души. Хорошо было бы смотреть в окно на медленно летящий снег, пушистые сугробы, изгибы покрытых инеем ветвей… Да мало ли что можно увидеть, глядя в окно и попивая горячий чай с конфетой! Однако мрачный вид «заброшенки» не оставлял простора воображению. Серафиме только еще тоскливее становилось, да мысли всякие противные начинали в голову лезть. Например, о том, что теперь в ее доме живет Дениска со своей мадам. Неплохо, наверное, живет. Ремонт, поди, сделал, как давно хотел. А может, и не стал. Он ведь ремонт на денежки Серафимы планировал, свои вряд ли тратить станет. А может, он сдал дом тем узбекам, что собирались овец разводить. В этом случае в доме полно узбечек и узбечат, пахнет овечьей шерстью, кислой кожей и молоком. Или от овец молоко не получают, только шерсть?

Насмотревшись на грустный вид соседского дома, Серафима ложилась спать в плохом настроении и обычно немного плакала перед тем, как заснуть.

Но по весне картина изменилась. За высоким забором вдруг наметилось явное оживление. Сначала туда-сюда стали ездить грузовики с разными стройматериалами, а потом застучало, завыло, затарахтело. Активная движуха привела к тому, что буквально за два месяца из унылой «заброшенки» дом превратился в симпатичное строение. Особенно хороши были большие окна и ярко-синяя крыша.

Вместе с домом повеселела и Серафима. Ведь у жилья всегда есть хозяева. А с ними можно подружиться. Ну или, на крайняк, просто познакомиться. Верстовскому это, наверное, не понравится, но пусть живет как хочет, а она от людей шарахаться не собирается! Проявлять особую прыть, конечно, не будет, но кивнуть при встрече с улыбкой или соли попросить – что в этом плохого? Чай, не в пустыне живем!

Ну а пока она с удовольствием наблюдала по вечерам за ходом работ и гадала, когда же все будет готово и появятся новоселы.

Впрочем, вполне возможно, хозяева уже тут. Вокруг дома ходило много всяких дядек. Возможно, среди них затесался и владелец. За работами наблюдает, например. Она даже пыталась его вычислить, но не преуспела. Мужики все были на одно лицо: пропыленные робы, потные загорелые рожи. Поди разберись!

А потом началась садово-огородная страда, и у Серафимы почти не осталось времени на отдых. Ясно, что и в окно пялиться стало некогда.

Она отвлеклась и про соседское строительство позабыла. Но однажды, зайдя в комнату, чтобы переодеться после того, как, ремонтируя поливочный шланг, вымокла до нитки, вдруг заметила, что стройка затихла. Выглянув в окно, Серафима увидела чисто выметенную территорию перед воротами и занавески на окнах второго этажа.

Вот это да! Въехали!

Вечером она убедилась, что новые соседи действительно заселились: в окнах горел свет, а из трубы маленького домика в углу участка валил дымок. Серафима открыла форточку и потянула носом. Баню топят. А дрова хорошие. Березовые.

Ну что ж, будем ждать, когда появится возможность познакомиться.

Но прошел месяц, а никого из соседей она так и не увидела.

Верстовский ждал, когда Серафима начнет не просто слушать и таращить удивленные глаза, а задавать осознанные вопросы.

Но девчонка молчала. Стеснялась тупицей показаться, наверное. Верстовский, хоть ему и не терпелось понять, что отложилось в этой колхозной голове, ждал.

– А почему людям нравятся одни духи и не нравятся другие? По-разному запахи чувствуют? – спросила она наконец.

– По-разному, конечно. Но ты упрощенно понимаешь. А причин тому миллион. Вот, например, знаешь, какие духи самые любимые у женщин бальзаковского возраста в России?

– Красная Москва!

– Ну загнула… Эти леди давно почили в бозе. Бери чуть ближе. Дамы совкового разлива ценят в парфюме воспоминания. А какие воспоминания у них общие? Во-первых, шесть соток в садоводом кооперативе на выселках, а значит, запахи травы, мяты, свежего огурчика и ягод. Ведь так? Кстати, аромат красных ягод от розового перца. Во-вторых, Новый год с … чем?

– Сгущенкой и копченой колбасой?

– Балда! С мандаринами! Новый год в СССР пах цитрусовыми!

– Точно. Как я могла забыть!

– Что еще? Разумеется, Черное море где-нибудь в районе Сочи, а значит, свежий бриз – этот запах дает водяная лилия – нежные персики и роскошь цветов. Амариллиса, фиалки, розы. В-четвертых…

– Ого! Не думала, что воспоминания по полочкам можно разложить.

– Легко, малышка! Далее идет, разумеется, ваниль. В условиях тотального дефицита специй ее добавляли в любую кондитерку, чтобы скрасить пресный вкус. А теперь попробуем смешать эти щемящие и дорогие сердцу воспоминания в одном флаконе. Что получится?

Серафима, слушавшая с открытым ртом, растопырила глаза.

– Что?

Верстовский хмыкнул.

– «L`eau Par Kenzo», моя дорогая дурочка! В переводе – вода от Кензо. Эту композицию Оливер Кресп создал в середине девяностых. Для парфюмерии с ее темпами – столетие назад! Все давно о ней забыли, но только не в России! У нас эта туалетная вода до сих пор идет на ура!

– Моя мама ее обожала!

– А все потому, что такая же совковая дура, как и все наши с тобой соотечественницы.

Серафима глянула исподлобья. Глаза сразу стали волчьими. Верстовский спохватился.

– А вообще, этот аромат действительно мил до невозможности.

– Мне нравится.

– Как может быть иначе? Цветочно-водяная композиция весьма освежает! – с плохо скрываемой язвительностью улыбнулся Верстовский. – Кстати, символ этих духов – знаменитая волна Хокусая. Твоя тема. Как я ни внушаю, что пора носить что-то более сексуальное – а это восточные ноты, – тебя все равно в клумбу тянет.

– Разве цветы не сексуальны?

– Цветочные ноты – это спокойствие и женственность. Как и вода. Никакого секса! Хочешь быть сексуальной? Мускус, амбра, сандал, пачули – вот наш девиз!

– Ну не нравится мне ваш мускус! Он противный!

– Бред! Это настоящий, стопроцентный звериный аромат! А ты… О боже! Перед кем я мечу бисер?

– Да когда вы рассказали, что его добывают из яичек оленя, меня чуть не стошнило! А амбра! Подумать только, ее выкакал кашалот, у которого она образовалась в кишечнике!

Серафиму аж передернуло от отвращения.

Верстовский рассердился окончательно.

– Да говорил же: давно ничего из яичек и какашек не получают! Вернее, получают, но редко. И нам с тобой парфюм такого класса не по карману!

– Успокоили!

– Серафима, не беси меня! Это же чудо, что люди додумались развести мускус винным спиртом, настоять и очистить от примесей. Иначе мы никогда бы не узнали сладкий и теплый животный запах. Это же феромон, какого нет на свете! Тебе он нужен, как никому!

– Вы говорили, что феромон из растений тоже можно получить.

– Говорил… – поскучнел Константин Геннадьевич, – но это совсем другое… А что касается амбры, то ты даже не представляешь, какая в этом невзрачном сером камешке…

Серафима заткнула пальцами уши.

– Не хочу слушать! Вообще уже ушла!

Она промаршировала в кухню и оттуда крикнула:

– Я люблю колокольчик и ландыш! И жасмин!

Верстовский засеменил за ней, не желая признавать поражение.

– А восемь миллионов сорванных цветов для производства одного литра жасминового масла тебе не жалко?

– Они все равно засохнут! А так от них польза!

И залезла с головой в холодильник. Дескать, окончен разговор.

Верстовский сердился, но не давил. Пусть зреет эта развесистая клубничка. Или как: клюковка?

Его метод сработал. Вечером Серафима прицепилась с новыми вопросами.

– Вы объяснили, почему те или иные ароматы популярны в России. А в Европе не так?

– Не только в Европе, но и во всем остальном мире – не так. Мир – одно, Россия – совершенно иное. Везде, кроме России, предпочтения зависят от веяний моды и активности рекламных кампаний. Например, в моду вошел унисекс, и Кельвин Кляйн размыл грани между полами в парфюмерии. Он создал «CK One», где в основе – свежий лимон, смягченный ананасом, жасмином и бергамотом. Им пахли индивидуумы обоих полов по всему миру! Другой пример – легендарный «Опиум» от Ива Сен-Лорана. Даже ты догадаешься, почему он появился именно в середине семидесятых.

– Ну, типа… в моду вошли наркотики?

– Вроде того. Парфюмера, кстати, чуть не засудили за их пропаганду. «Опиум» – часть китайской коллекции. Золото с чёрным. Это было что-то! Непрозрачный флакон, похожий на шкатулку, в крошечном окошке плещется жидкость цвета янтаря, а вдобавок – шелковый шнурок и неизменная восточная кисточка. Разрыв шаблона! Магическое сочетание холодного и горячего!

– Восточный аромат?

– Да. При этом восточные ноты составляли лишь десятую часть, но были такими насыщенными, что делали запах ярким и до невозможности пряным. Потом вернулась подчеркнутая сексуальность, и модными вновь стали цветочные ноты, но с восточным оттенком. «Органза» от Живанши, например.

– У нас такое не прокатит?

– Никогда. Но ароматы работают повсюду, и это может стать полем для захватывающих экспериментов. Хочешь, исследуем схему на тебе?

Серафима уставилась враз заблестевшим глазом.

– Вспомни, какие запахи вызывают у тебя приятные ассоциации, эмоции, будоражат или успокаивают, бодрят или расслабляют.

– Ассоциации? Прямо «Имаджинариум» какой-то. Так сразу и не сообразишь.

– А ты не торопись. Прислушайся к своим ощущениям. Говорила, тебе нравятся колокольчик и ландыш.

– Но я о живых цветах.

– Хорошо. Попробуем понюхать эфирные масла. Хочешь?

– Хочу.

Верстовский с готовностью встал и протянул ей руку. Они направились в лабораторию, уселись рядом и долго нюхали, делая перерывы, чтобы, как говорил Константин Геннадьевич, «нос восстановился».

И тут его ждал сюрприз. Оказалось, что ей нравятся шипровые ароматы, а никакой не колокольчик и уж тем более не примитивный ландыш.

Верстовский задумался.

Очень давно, в самом начале двадцатого века, знаменитый Франсуа Коти соединил несочетаемые, казалось, ароматы – цитрусовых, мха, дерева, лаванды – и получился легендарный «Шипр». Дерзкая и непривычная комбинация ярких и пронзительных цитрусовых, легких цветочных, а еще – терпких, мшистых и землисто-влажных сандала и мха, подчеркивающих ум и сообразительность. Спорная композиция, никого не оставляющая равнодушным.

Как же он сам не додумался? Ведь Серафима просто рождена для шипра. Она такая и есть! Шипровая! Дерзкая, настойчивая и до невозможности яркая! Насчет ума, правда, можно поспорить, зато упрямства хоть отбавляй! Одним словом, бунтарка хренова! Ну а со временем появится и чувственность. Если появится…

«Шипр» – это же бронебойное оружие! Им можно сразить любого! И прежде всего саму непокорную и взбалмошную Серафиму!

Итак, мускусно-землистая пачуля, сухие древесные ноты с легким аккордом фруктов, цветочной сладости и влажной зелени. Медовые и одновременно холодные и пряные оттенки туберозы. Немного бергамота. Лаванда. Но главное – мшистый базовый шлейф.

Как хорошо ему знакомо это сочетание ароматов!

Вот он, тот червячок, на который он поймает эту нахалку! Свои духи! Колхозной нимфе такое и не снилось. Великая Мадемуазель как-то сказала, что у женщины, не имеющей духов, нет будущего. Он поманит Серафиму именно этим – будущим!

– Ты неправильно себя видишь и плохо понимаешь, – задумчиво сказал он. – Думала, что твой аромат – что-то типа «Climat».

– Какой еще климат?

– Это легендарный мягкий цветочный аромат: ландыш, нарцисс, цветки апельсина, ветивер и тубероза. Квинтэссенция женственности.

– А я, по-вашему, не женственная? – надулась Серафима.

Она еще женственной себя считает!

– Ну не то чтобы…

– Ах так! Я, значит, конь трелевочный?

– Да не заводись ты! У тебя другая тема. Ты решительная и смелая.

– А решительные не могут быть женственными?

– Могут. Но не сразу. Лет через пятнадцать-двадцать при хорошем уходе, поливе и питании.

Серафима задумалась.

– А «Poison» от Диора мне тоже не подходит? Кажется…

– Не льсти себе. Восточные ароматы для femme fatale. Там много мускуса, который ты презираешь, экзотических специй и ягод. Это соблазн и магические чары.

– Вы же сами убеждали меня, что надо переходить на что-то сексуальное.

– Но не до такой степени. На роковую красотку ты не тянешь. Или в зеркало совсем не смотришься?

Он сразу увидел, что девчонка сникла. И чего он в самом деле на нее напал? Так и отпугнуть можно.

– Не печалься, детка. Тебе не нужны чужие ароматы. Я сделаю для тебя твой собственный.

– Ух ты! Так вы специально для меня духи сделаете?

– Не для тебя, а твои.

– Ух ты! Тогда я… я… тогда… пойду приготовлю чего-нибудь вкусненькое!

– Лучше иди в лабораторию и учи запахи.

– Учи, учи… Что вы меня вечно посылаете!

– Не посылаю, а отсылаю. К знаниям.

Он видел, что обещание создать для нее духи произвело нужное впечатление. Конечно, кому не хочется иметь эксклюзивный парфюм! Теперь это будет для нее сильнейшим мотивом. В ожидании чуда она не уйдет. Никуда не денется. А это как раз то, чего он хотел.

– Спасибо огромное, Константин Геннадьевич! – крикнула она уже из коридора.

Верстовский усмехнулся и решил «прикнопить» своевольную стрекозу еще основательнее.

– Когда аромат правильный, – громко произнес он, – с его помощью ты сможешь моделировать свое собственное настроение. Например, прекратить препираться со мной при каждом удобном случае.

– Да я не…

– А потом сможешь перейти на другой уровень, – еще на тон повысил голос Верстовский, – научишься изменять настроение, да что настроение! – поведение окружающих. Будешь управлять их чувствами, мыслями, поступками. Духи – мощное психологическое оружие.

Рыжая голова снова выглянула из-за угла.

– Оружие? Не перебор, случаем?

– Глупышка! Именно оружие! Причем бьет оно без промаха!

И подумал: «Но это тебе только предстоит узнать».

С каждым разговором, с каждым вечером, проведенным в лаборатории Верстовского, в Серафиминой голове все четче формировалась мысль, что парфюмерия – это в самом деле наука. Как ни удивительны ее природные способности к распознаванию ароматов, их совершенно недостаточно. Она так и думала: «Этого недостаточно». Хотя если бы кто-нибудь додумался спросить у нее: «Недостаточно для чего?» – ответить разумно она бы не смогла. Просто чувствовала, что ей это надо, и все.

Верстовский, похоже, считал так же, поэтому, когда она спросила, что можно почитать на тему парфюмерии, с готовностью ответил:

– Книг о парфюмерии, милочка, не так много. Еще меньше – вменяемых, а вменяемо переведенных на русский язык – вообще кот наплакал. К тому же большинство из них профессиональные или справочники. Что из этого ты своим нетренированным умом сможешь переварить? Пока ничего, к сожалению. Хотя… Есть, например, «Парфюмерный гид» Лука Турина и Тани Санчес. Их два. Один о люксовых и классических ароматах, второй, довольно свежий, – о нишевой и артизанальной парфюмерии.

– А что такое артиназальная? Для носа, что ли?

– Артизанальная, тупица. Это когда независимые парфюмеры выпускают ароматы, можно сказать, на дому.

– Как вы?

– Какое там! У меня оборудование не то. Да и концепции подходящей нет. Я скорее к ремесленной парфюмерии отношусь в данный момент, – Верстовский хмыкнул. – Впрочем, меня с независимыми роднит художественная свобода.

– А что в этих гидах пишут?

– Авторские рецензии на ароматы. Не более. Но читается легко. Хотя тебе было бы интереснее почитать «Энциклопедию парфюмерии» Юджина Риммеля. Она на русский переведена. Но там больше о парфюмерии древнего мира. Исторический, так сказать, экскурс.

– Экскурс? А попроще? То есть посовременней?

– Тогда попробую поискать для тебя Анну Зворыкину. Название длинное какое-то… «От гвоздики до сандала», кажется, и что-то еще. Не помню. Тебе понравится. Зворыкина о натуральной парфюмерии пишет.

– А журнальчики какие-нибудь… Есть?

Верстовский вскипел.

– Я ей про настоящие знания толкую, а ее все на глянцевые журналы тянет! И что ты там хочешь прочесть? Вот скажи: что?

Серафима пожимала плечами. Вовсе она не хотела никаких глянцевых журналов. Расстраиваться только. Просто ей было тяжело освоить сразу столько информации, да еще такой… специфической. Словечко это она подцепила у Верстовского и с удовольствием им пользовалась.

– Серафима, ты почему не съела котлету? Опять скажешь, что испорченная?

Серафима, не желая обижать тетку, которая приходила готовить, отвечала:

– Нет, просто она… специфическая. Я такие не очень люблю.

Верстовский фыркал, злился, а потом нюхал котлету и, подумав, выбрасывал в мусорное ведро.

Эта чертова Серафима зря говорить не станет!

Иногда он начинал разговор сам.

– Вот ты думаешь, производство духов сродни алхимии. Что-то таинственное и романтическое. Как в кино?

– Так ведь это же духи! – воскликнула Серафима и, взмахнув рукой, продекламировала недавно вычитанное в журнале: – «Аромат сирени, запах нежных роз этот день весенний в нашу жизнь принес!»

– Избавь меня от этой слащавой чепухи! Духи – это наука и сложное высокотехнологичное производство.

– Я думала, парфюмер…

– Она думала! А такое слово, как эвалюатор, слышала?

– А кто это?

– Своего рода ходячая энциклопедия. С него все начинается. Сначала он изучает концепцию проекта, а затем предлагает варианты и «нос».

Серафима вытаращила глаза.

– Какой еще нос?

– Того великого человека, который способен различать до десяти тысяч оттенков запахов! Нюхача, как теперь говорят.

Серафима вдруг быстро взглянула.

– Вы были «носом»?

– Вот именно «был».

– А…

– Не отвлекайся. Ты, наверное, думаешь, что кабинет парфюмера наполнен колбочками, мензурочками и скляночками с разными волшебными эликсирами?

– Ну… Нет?

– Инструмент парфюмера – компьютер, детка.

– И больше… ничего?

– Еще программа, в которую он вводит химические формулы, по которым ассистент составляет композиции.

– Так это ассистент смешивает все?

– Обычно он соединяет ингредиенты в заданной пропорции, а потом несет парфюмеру, чтобы тот оценил полученный опус. Потом коррекция формул – и все сначала.

– Фу ты ну ты! Формулы, ингредиенты, коррекция. Со скуки умереть можно.

– Можно. Иногда на поиск идеально гармоничного аккорда уходит уйма времени. Месяцы!

– Тоска.

– Се ля ви, детка. Впрочем, иногда бывает по-другому. Первая женщина-парфюмер Жермен Селье сочинила знаменитый «Fracas» за шесть секунд.

– Девочки рулят! Вот это я понимаю!

– Не радуйся особо. Почти все парфюмеры – мужчины.

– А говорили, что женщины тоньше чувствуют ароматы.

– Так и есть.

– А почему же тогда…

– Потому что вы, бабы, нетерпеливые.

– Чего это мы нетерпеливые? – сразу вскипела Серафима. – Да у нас терпения только на вас, мужиков, не хватает, а так – хоть отбавляй!

Верстовский улыбнулся про себя. Какая она все же «шипровая» эта Серафима.

– Ты будешь препираться или слушать?

– Чего сразу препираться? Я, между прочим, очень даже…

– Серафима!

– Молчу, Константин Геннадьевич.

Молчит она! Верстовский посмотрел на непоседливую ученицу устрашающе. Та с готовностью вытаращила зеленые пуговичные глаза.

– Когда отобрано несколько удачных композиций, подключается технолог, – еще раз строго взглянув на нее, продолжил Верстовский. – Его задача – сделать аромат стойким и стабильным. Понимаешь?

– Вот это как раз отлично понимаю. Я вообще за стойкость и стабильность!

– Ты меня притомила, честное слово!

– Это потому, Константин Геннадьевич, что уже примерно пять минут я слышу аромат кулебяки, доносящийся из духовки. Она и так в холодильнике двое суток пролежала. Теперь засохнет, если передержать. Если я сейчас же…

– Иди уже, кулебяка! Я ей о высоком, а она мне про пироги!

– Так ведь голодное брюхо к учению глухо, вы же знаете…

Серафима вскочила и понеслась к своей кулебяке, а Верстовский стал смотреть в окно и размышлять.

Думала и Серафима. Например, о том, как к ней относится работодатель. Иногда ей казалось, что вроде неплохо, но гораздо чаще она замечала, что раздражает его. А если так, то зачем он ее сюда притащил?

Впрочем, сама виновата. Несет всякую ерунду. Взять хоть этот мускус. И чего он ей покоя не дает! Конечно, ее разглагольствования бесят Константина Геннадьевича.

Вчера даже кулаком по столу шандарахнул.

– Да иди ты на хрен с этими яичками, Серафима! До чего упертая! Сколько раз тебе, тупице, повторять? Нет! Их уже не убивают! И ондатр, бобров и циветт – тоже! Кругом одна синтетика. Но, поверь, искусственно синтезированные ароматы – это совсем не плохо. Для парфюмера с воображением синтетика – неограниченная свобода в создании запахов. Можно такое сотворить! А что касается мускуса, то он и искусственный недешев: почти тысяча евро за кило. Так что, если он есть в твоих духах, считай, что ты пользуешься дорогим парфюмом.

– Я никаким не пользуюсь.

– Ну и дура! А впрочем, лучше никакого, чем черт знает какой. И, знаешь, любой парфюмер всегда предпочтет запах чистого тела. Мы ведь тоже парфюмом не пользуемся.

Верстовский задумался, а Серафима исподтишка разглядывала его. Сейчас расскажет что-нибудь интересное. Вот уже и лицо разгладилось, помолодело даже. Глаза прямо огнем горят! Значит, потянуло на поговорить. А все потому, что любит он свое дело парфюмерное.

И, кажется, ей очень повезло, что такой человек появился в ее дурацкой жизни.

Когда они напились чаю и до последней крошечки съели кулебяку, Верстовский снова вернулся к любимой теме.

– Представь, Серафима, для производства одного литра розового масла требуется пять тонн цветов. Собирают их на рассвете, чтобы солнце не убило запах. Поэтому натуральное розовое масло очень дорогое. А аналогов до сих пор не придумано.

Он улыбнулся.

– А знаешь, какое цветочное масло мое любимое? Ириса. Из тонны сырья получается примерно килограмм. Оно сочетает цветочную и древесную ноты. Боже! Какой это запах! Самый совершенный аромат природы! Он всегда обострял мою интуицию.

– А почему вы ушли из парфюмеров?

– Да никуда я не ушел. Просто поменял… направление деятельности. Стал технологом.

– Но вы же были «носом»!

– Был да сплыл.

– Почему?

– Что ты прицепилась! По кочану!

– Фу, как невежливо!

– С тобой поведешься, еще и не тому научишься! Ты, Серафима, вообще ужасная грубиянка!

Он надеялся, что девчонка начнет спорить, но на этот раз она не дала себя сбить, как она любила говорить, «с панталыку».

– Вы у меня все время выпытываете, а про себя ничего не рассказываете.

– Я не выпытываю, а расспрашиваю, потому что мне небезразлична твоя судьба.

– Так и мне ваша не до фонаря!

Верстовский вздохнул. Именно сегодня не хочется ни о чем рассказывать. Особенно об ЭТОМ. Но ведь настырная девица теперь не отвяжется.

– Я работал в знаменитом Фрагонаре.

– Вы же говорили, что в Грассе.

– Бестолочь! Грасс – это городок. А в нем – знаменитый парфюмерный дом. Когда-нибудь ты побываешь в музее «Фрагонар» в Грассе или в самом Париже. Это просто гимн великой парфюмерии! Можно даже сказать – величественной! А ароматы! Чувственная «Красавица ночи», экзотичный «Остров любви», воздушная «Цветущая вишня», эксцентричный «Концерн»! Каждое творение бренда поистине уникально! Мечтательная «Нежность»! Контрастный «Капуцин»! Шедевры искусства!

– Вы же говорили – «производственный процесс».

– Да что ты понимаешь, колхозная нимфа! Там создаются композиции, проникающие в душу! И каждый аромат – успех!

– Вы имели к этому отношение?

– Отношение? Да я был лучшим «носом» почти восемь лет!

Серафима открыла рот, чтобы расспросить поподробнее, но Верстовский вдруг захлопнулся, как ракушка. Лицо стало непроницаемым.

Что это с ним? Почему вдруг так изменился? Наверное, что-то произошло в этом самом Фрагонаре, и, должно быть, не очень хорошее. Иначе он бы до сих пор там работал, а не торчал в поселке где-то сбоку Ленинградской области.

Что же такое могло случиться?

Целый вечер она строила версии, одна страшнее другой, но так ни к чему и не пришла.

«Видно, рано еще», – подумала она и решила ждать.

За год, который Серафима провела в качестве ученицы чародея, она так поднаторела в многотрудном и славном парфюмерном деле, что дело дошло до экзаменов. Так сказать, промежуточной аттестации.

Верстовский требовал, чтобы она разложила состав аромата за очень короткое время. Духи специально подбирал сложные, чтобы помучить самоуверенную ученицу и утереть ей нос. Иногда так и случалось. Она легко слышала верхнюю и сердечную ноты, а вот до шлейфа дело доходило не всегда. Слишком много наслоений было в аромате.

Верстовский обзывал ее коротконосой тупицей и снова отправлял учиться. Серафима не сопротивлялась. Ей уже нравилось. Кроме того, как подозревал Константин Геннадьевич, сидя в лаборатории, она не сколько училась, сколько косила от работы в саду и теплице.

«Только бы эта нахалка не обленилась окончательно», – сокрушался Верстовский, боясь, что скоро ему самому придется полоть и поливать.

Однако делать было нечего. Он ведь и сам получал от своих педагогических опытов удовольствие. Все большее, надо признаться.

– Смотри, Серафима. В этой мензурке аромат, созданный Оливером Креспом для Дольче-Габбана. Он имеет четырнадцать наград. Кроме того, представлен в Музее искусств и дизайна в Нью-Йорке как один из самых значимых ароматов столетия.

– Название не скажете?

– Разумеется, нет! Никаких подсказок! Это будет твоей наградой, если сработаешь на пятерку.

– Уф!

– Что? Боишься?

– Еще чего!

– Ну так дерзай!

– Держу! То есть дерзаю!

Он думал, что девчонка будет маяться с полчаса, но она вернулась ровно через три минуты.

– Имей в виду: ошибешься – останешься без сладкого.

– Еще чего! – снова услышал он.

Нипочем не угадает!

– Верхние ноты – цитрусы: мандарин, бергамот, грейпфрут, еще – можжевельник. Ноты сердца – розмарин, перец, палисандр.

На базовых спалится!

– Шлейф – мускус, мох и… ладан.

Чертова кукла!

– Не грейпфрут, а кожура, и мох дубовый.

– Все равно мох!

– Нет, именно дубовый. И перец не обычный, а сычуань.

Серафима глянула исподлобья.

– Не сдала?

Вот было бы хорошо, если бы не сдала! Посмотрел бы он на ее надутую морду!

– Это «Light Blue». Мужской аромат.

– А есть и женский?

Она вдруг радостно вытаращилась.

– Так я сдала?

– Будем считать, что так, если распишешь парный женский.

– Ну это проще простого!

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! Уверен, что срежешься!

– Еще чего!

Она поднесла пробник к своему ужасному носу и в ту же секунду сказала:

– Вверху – яблоки.

– Какие именно?

– Зеленые. Еще бамбук и колокольчик.

– Точно не василек?

Серафима скорчила «козью морду».

– Сердечные?

– Жасмин, белая роза.

– Ну а шлейф?

Она закрыла глаза и замерла на несколько мгновений.

– Кедр, мускус и… подождите… янтарь, кажется.

– Точно не яшма?

– Тьфу на вас! Говорю – янтарь!

Ай да девка! С виду колхоз колхозом и нос кошмарный, а чутье, как у… кого? Собаки? Нет, уже не как у собаки. Как у молодого Константина. Ну… почти.

Верстовский и сам не знал: радоваться этому или огорчаться.

– Одна дама однажды сказала, что ей в духах не нужны ни роза, ни ландыш. Хотела сложный аромат, и она его получила. Создала сама. Вернее, разработал Эрнест Бо. Он, кстати, родом из России был. Его формула, а вот название придумала она.

– Дайте угадаю! Коко Шанель?

– Имя угадать нетрудно.

– Да и духи тоже. «Шанель номер пять»? Так?

– Экая ты быстрая! Ты не название угадай, а расскажи состав.

– Понюхать можно?

– Сейчас кто-то отправится сорняки полоть.

– Да щучу я! Что сразу сорняки!

Она сунулась к тестеру и с ходу заявила:

– Группы – цветочная и альдегидная.

Верстовский хмыкнул:

– Это и дурак скажет!

– Дурак скажет, что воняют противно, потому что аромат резкий и тяжелый!

– Серафима!

– Да ладно! Верхние ноты я слышу сразу. Альдегиды для начала. Нероли, иланг-иланг, бергамот, лимон. Сердечные – ирис ваш любимый, фиалка, жасмин, ландыш. Она же говорила, что не любит их? Роза еще.

– Не цветы фиалки, а корень. Дальше.

– Дайте подумать.

– Не знал, что ты это умеешь.

– Не собьете! Не старайтесь даже! – фыркнула Серафима и повела носом над флаконом.

– Базовые – амбра, сандал, пачули, мускус, виверра. В самом конце – ваниль и дубовый мох.

– Не все.

– Все.

– Ветивер забыла, бестолочь.

– Да его тут с гулькин нос.

– Это у тебя вместо носа гулька! Еще спорить будет! А еще что?

– Ничего… кажется.

– А еще – твидовый жакет, сумочка на цепочке, нитка жемчуга и абсолютная независимость!

– Аааа…

– Ааа, – передразнил Верстовский. – Иди учись, тупица.

И Серафима послушно поплелась учиться.

Эта фотография всегда лежала в ящике стола. Самом верхнем. Когда он хотел видеть ее лицо, открывал и любовался. Может быть, пора извлечь ее из темницы?

Верстовский достал снимок и задумался. Как-то нехорошо просто пришпилить фото к стене или прислонить к куче бумаг на столе. Он подумал и, встав, отправился к шкафу. Там, под папками нашелся какой-то сертификат в красивой рамке. Вполне подойдет. Он вставил фотографию, оглядел комнату и примостил рамку на полку, чуть сбоку, но так, чтобы легко было заметить.

Любопытная Серафима сразу заметила. Подошла и уставилась нахальными зелеными глазищами.

– Это кто?

– Тебе какое дело? Знакомая, – буркнул он.

– Ха! Знакомую в рамочку не суют и на видное место не ставят, так что не врите, господин хороший.

Верстовский поморщился. Ну до чего же она грубая. Так и разит колхозом «Заветы Ильича».

– Это ваша жена, наверное, – предположила настырная помощница.

– Жена.

– Бывшая, что ли?

– Она умерла.

Серафима сразу застыдилась.

– Ой! Простите, Константин Геннадьевич! Вечно я языком мелю, не знаю чего!

– Наконец-то слышу самокритику.

– Еще чего! Самокритику! Вы же не говорили, что были женаты! – отфутболила Серафима и подумала, что Верстовский не похож на женатика, даже бывшего.

У него повадки закоренелого холостяка. От долгой одинокой жизни мужики или становятся педантами, у которых шаг вправо, шаг влево – караул, ужас и беспорядок, – или неряхами, каких свет не видел. В родной деревне жил с ними по соседству дядя Петя. Женат никогда не был и не особо парился по этому поводу. Жил не тужил, но в дом к нему зайти было невозможно. Запах гнилой помойки с ног сбивал. Сам дядя Петя ничего такого не замечал, сновал туда-сюда среди немытого и нестираного тряпья, ходил в вонючих портках зимой и летом, но, главное, был абсолютно уверен, что у него в доме очень уютно. А что? Все под рукой! Самое необходимое есть. А бабы? Да на кой хрен они нужны!

Верстовский был как раз из других – из педантов. И этим злил Серафиму неимоверно. Она не была неряхой, но искренне не понимала, зачем мучить себя, расхаживая по дому в доверху застегнутой рубашке и брюках со стрелками. Ладно хоть уборкой занималась не она. Наверное, доставал бы придирками. Впрочем, тетка, приходившая убирать, не жаловалась. И то хорошо.

Ее раздумья прервал голос Верстовского:

– Ты когда-нибудь слышала об аромапсихологии? Впрочем, о чем я? Не слышала, конечно. Это искусство воздействия на эмоциональное состояние человека через запахи.

– А есть такие специалисты?

– О влиянии запахов на человека известно с давних пор, но научный подход сформировался совсем недавно. Инга была аромапсихологом. Работала с эфирными маслами. Занималась терапией психологических проблем. Тоже из России, но тип совсем не славянский. Скорее скандинавский. Высокая, светловолосая, глаза ледяные. Под стать имени. Я влюбился в нее в первую секунду, как увидел. И не я один.

– Это важно?

– Да. Со мной работал еще один русский по фамилии Манин. Александр Манин. Саня.

– Ассистентом?

– Нет. Он… тоже был «нос», только гораздо слабее меня. Поэтому завидовал ужасно.

– Да как этому можно завидовать? Это же от природы дано!

– Ему казалось, что… Не важно. Он всегда искал случая превзойти меня хоть в чем-то. Я даже думаю, в Ингу он влюбился, чтобы стать моим соперником. И победить меня хотя бы в этом.

– А Инга? Ведь она должна была выбрать.

– Она… Да, конечно. Но она была вся в работе, и потом… холодная не только внешне, но и внутренне. Как же я мечтал растопить этот лед! Согреть губы, глаза… Ее ледяные глаза.

– Наверное, Манин мечтал о том же самом.

Верстовский вскипел.

– Мне плевать, о чем он мечтал! Что ты перебиваешь все время!

– Извините, – потупилась Серафима, не понимая, с чего он так взбеленился.

– Постепенно наше соперничество стало мешать работе. Уже начальство стало замечать. Я испугался. Оба испугались. Манин предложил решить дело миром. Мы договорились создать для Инги духи, да такие, чтобы в названии было зашифровано ее имя. Тот, чьи духи она выберет, будет считаться победителем. А побежденный должен будет уйти с дороги.

– Вы согласились?

– Согласился. Понимал, что все это мальчишество, но… Меня обуял азарт. Хотелось умыть этого Саню! Поставить на место! Доказать, что… Впрочем, не важно. Мы были молоды и глупы.

– А мнением Инги никто не додумался поинтересоваться? Может, ей были вовсе не нужны ваши социалистические соревнования?

– Она была так же амбициозна, как и мы. Мы хотели покорить ее! Потрясти!

– Удалось?

– Не торопи меня. Манинские духи назывались «Иней». По-французски «Givre», но это совсем не то. А по-русски первый слог – начало ее имени. Это были духи, отражавшие ее характер: холодные и свежие. Цитрусовые, травяные и древесные ароматы из мужской группы. Ключевая струнка – травяная. Морозные альдегиды. Хвойные аккорды атласского кедра, можжевельника. Конечно, бергамот и мандарин. Но особым сюрпризом были смоляные вкрапления и остужающий металл. Это были духи, подчеркивающие ее властность, энергию, стремление к лидерству. Совершенство и превосходство! Они возносили ее на пьедестал!

– Как восторженно вы говорите о духах соперника.

Верстовский кашлянул и взглянул исподлобья.

– Я прежде всего профессионал и умею ценить хорошую работу. А эта композиция была великолепна. Глупо скрывать.

– А что же придумали вы?

– Мой аромат назывался «Нега».

– Окончание имени Инга! – воскликнула Серафима.

– Так точно, догадливая ты наша.

– Судя по названию, это были теплые духи. Угадала?

– Еще какие. Причем шлейфовые. Самый сильный аромат именно в базе. Фруктово-цветочная группа. Персик и дыня залиты медовым акцентом, а чтобы убрать излишнюю сладость – тонкий жасмин и освежающий бергамот. Чуть-чуть янтарной карамели, чувственного шоколада и экзотической пачули. Янтарная амбра и ваниль.

– Ничего себе! Прямо скушать захотелось!

– Наверное, и ей тоже.

– Вы предложили Инге выбрать аромат?

– А как иначе мы узнали бы, кто победил?

– Я бы тоже выбрала теплый.

– Чего ты сравниваешь? Ты – рыжая!

– Рыжие все теплые, я знаю. Но не поэтому. Она только казалась холодной и неприступной, а на самом деле ей хотелось тепла и любви. Ваша «Нега» открыла ту ее сторону, которую никто не видел. В душе Инга была теплой и хотела, чтобы кто-нибудь это понял.

– Тоже мне, психолог нашелся! Хоть бы что-то в этом понимала!

– А что, не так? Она же выбрала! Может, я ничего не понимаю в духах, но я тоже женщина. Я посмотрела ее глазами! Вернее, понюхала ее носом!

– Инга была настоящей женщиной, а тебе еще работать и работать!

– Да чего вы злитесь?

– Не люблю, когда ты умничать начинаешь! Строишь из себя ту, кем не являешься!

– Хорошо, не буду. Только дорасскажите историю. Чем все закончилось?

– Дорасскажите, – передразнил Верстовский. – Говоришь, как чукча.

– Ну ладно вам ругаться.

Голос у Серафимы был заискивающий. Верстовский успокоился.

– Инга стала моей женой.

– Да вы что! Прямо так сразу?

– Не сразу, разумеется. Но со временем она оценила и мой талант, и любовь к ней. Мы стали очень гармоничной парой.

– Удалось, значит, вам отогреть Снежную королеву! Это духи помогли, не иначе! Она же аромапсихолог! Сразу поняла, где настоящая любовь!

– Да хватит тебе бесноваться!

– Я не беснуюсь! Радуюсь победе настоящего искусства! А что же этот Манин? Смирился?

Верстовский вдруг глянул странно и отвернулся.

– Он что, гадости стал делать? – догадалась Серафима.

Константин Геннадьевич помолчал и тихо произнес:

– Он убил мою жену.

У Серафимы отнялся дар речи. Она только смотрела вытаращенными глазами.

– Инга погибла десять лет назад. Не справилась с управлением на скользкой дороге. Но я знаю: это был не несчастный случай, а убийство.

– Он что, тормоза ей подрезал? – выдавила потрясенная Серафима.

– Ей что-то подсыпали в воду. Или в кофе. Она впала в транс и…

– Это вам в полиции сказали?

– Какая полиция, ты что! Даже дело не открывали. По мнению полиции, все было очевидно. И потом, мы русские. Французы не хотели затевать расследование, чтобы не связываться с посольством.

– А может, это не Манин? Вдруг у нее были враги.

– Боже! Да откуда у нее враги? Нет, это Манин. Решил отомстить и забрать ее у меня.

– И поэтому вы уехали в Россию?

– Нет. Сюда я вернулся после того, как перестал быть «носом».

– Как так?

– Три года назад Манин заразил меня вирусом, после которого мой уникальный нюх так и не восстановился.

– Ковидом?

– Причем специально. Он знал, что болен, но пришел на могилу Инги. Якобы чтобы возродить прошлую дружбу. Полез обниматься. Я был немного в шоке от его неожиданного появления, растерялся, поэтому ничего не заподозрил. Хотя слышал, что он покашливает.

– Как же это вы не убереглись? Ведь обоняние – ваша профессия!

– После смерти Инги мне было все равно. Даже когда понял, что заразился, значения не придал. На третьи сутки перестал чувствовать запахи, но мне было все безразлично. Через некоторое время обоняние вернулось, но уже совсем не то, что раньше. Когда понял, что половину запахов не различаю, а остальные искажены, думал, это конец. Какое-то время работал технологом. Многие парфюмеры пострадали от этой заразы, поэтому старались помогать. Ну а потом… все бросил и вернулся в Россию. Там я уже не мог принести никакой пользы.

– А Манин? Он ведь тоже переболел!

– Переболел. Теперь работает руководителем отдела. На безрыбье выдвинулся в начальники. Решил, что выиграл у меня всухую.

– Мерзавец! Убила бы гада!

– Убить – это слишком просто.

– Вы хотите отомстить?

– Нет. Он этого недостоин.

– Я бы отомстила! Зубами бы загрызла!

Верстовский посмотрел на пышущую праведным гневом Серафиму и вдруг улыбнулся.

– Мститель нашелся! А кто уже два дня лаванду не поливал?

– Это французскую, что ли? Да она влагу терпеть не может!

– А за теплицей в углу? Там, где твой Барбос все потоптал.

– Ничего он не топтал, просто отдохнул на травке.

– Теперь розмарин пропах собачьей шерстью, и придется его выпалывать.

– Да ничего подобного! Барбос мытый, и потом…

– Господи! И этой дуре я рассказываю про ароматы! Да какая разница, мылась твоя псина или нет! От собаки все равно разит! Для цветов, из которых мы собираемся делать ароматические эссенции, это смерть! Они загублены, пойми ты, бестолочь! А ведь я сто раз говорил: не пускай этого козла в огород!

Препираясь и размахивая руками, они выбрались из лаборатории и разбежались в разные стороны. Серафима помчалась проверять, где еще Барбос набезобразничал, а Верстовский заперся в спальне и не выходил до позднего вечера. Серафима прислушивалась к звукам, доносящимся оттуда, и жалела, что приставала с расспросами. Ему даже вспоминать тяжело, а она в душу пыталась залезть. Как слон таежный! А чего? А где? Понятно теперь, почему он злился. Потерять и любимую, и работу… Да что работа! Все гораздо хуже! Он потерял свой дар! А она еще пристает!

Вот уж точно – дурында колхозная!

Точнее не скажешь!

Барбоса нигде не было. Порыскав и заглянув во все закоулки, где пес любил прятаться от жары, а заодно и от хозяев, Серафима решила, что своенравная псина опять отправилась изучать окрестные помойки. Ну задаст она трепку этой Барбосине, когда отыщет! Ну сколько можно объяснять, что теперь они живут в приличном доме и от бомжацких замашек нужно отвыкать!

И тут она услышала характерный короткий гавк, доносящийся с соседского участка, огороженного солидным, метра два с половиной забором. Сама Серафима там не бывала. Давно сообразила, что жильцы въехали, но кто, что – не знала, потому что никого пока не встречала. Да и недосуг ей было по соседям бегать. Она ни с кем и знакома-то по-настоящему не была. Только с тетей Пашей, что жила через два дома, да и то – шапочно. За год, конечно, можно было со всеми знакомство свести. Будь она свободна, так бы и сделала, но Верстовский праздного шатания не одобрял, никого в гости не приглашал и сам никуда не ходил. Торчал в доме и варил зелье. Чернокнижник какой-то!

Она решительно подошла к соседскому забору. Широкие ворота закрыты. Конечно, собака может и в дырку пролезть, а ей такое не под силу. Серафима прошлась вдоль ограды, зовя собаку. Сначала ласково, а потом все громче, с угрожающей интонацией, потому что Барбос – вот собака! – отзываться и не думал.

Так она надрывалась минуты три, и тут совсем рядом неожиданно распахнулась калитка, которую она даже не заметила, и мальчонка лет пяти громко спросил:

– Ты чиво олешь?

Серафима опешила.

– Не знашь, фто ли, сто у нас звонок ешть.

От такого обилия речевых дефектов Серафима растерялась еще больше.

– У меня собака потерялась, – проблеяла она, таращась на сердитого карапуза.

Тот задумчиво поковырял в носу и сообщил:

– Она не потилялась. Мы иглаемся.

– Во что? – глупо спросила Серафима.

– В плятки.

– Так он прячется сейчас?

– Угу, – кивнул малыш. – В огулцах.

– Так у вас и огурцы есть? – искренне удивилась Серафима.

– И помидолы. А еще калтоха и… много чиво.

– А мама твоя дома?

Малыш насупился и промолчал.

– А можно ее сюда позвать? Я бы с ней договорилась насчет собаки.

Вместо ответа мальчонка развернулся и припустил куда-то в глубь участка. Серафима едва успела подставить ногу, не дав калитке захлопнуться.

Надо, в конце концов, выудить Барбоса и утащить домой. Ишь, в «плятки» играть вздумал, бандит!

За домом, куда она попала в поисках затаившегося Барбоса, были раскиданы доски, какие-то бочки, битые кирпичи и остатки цемента в корыте. И среди всей этой «живописи» на корточках сидел мужик в донельзя измазюканной футболке и изо всех сил дергал за веревочку, пытаясь запустить бензопилу.

Серафима открыла рот, чтобы поздороваться, но тут пила затарахтела, и мужик, довольно крякнув, стал подниматься. Уже почти встал, но вредная пила кашлянула два раза и снова заглохла.

– Твою мать!

Мужик снова припал к агрегату.

– Здравствуйте, – все-таки решилась Серафима. – Я с соседне участка. За собакой.

Голос раздался так неожиданно, что Михаил вздрогнул. Он резко вывернул шею, чтобы увидеть говорящего, и уткнулся взглядом в ноги. Ноги переминались и совершенно не давали представления о том, кому они принадлежат, кроме того, что были явно женскими и очень красивыми. Михаил вывернул шею еще немного, пытаясь лицезреть продолжение, но, к его удивлению, ноги кончаться не собирались. Наконец шея хрустнула, Михаил разозлился, вскочил и оказался лицом к лицу с незнакомой девицей. У нее был широкий улыбающийся рот и нимб вокруг головы.

– Здрасьте еще раз! – сказала девица и улыбнулась еще шире.

Нимб над головой качнулся, и Михаил понял, что это волосы.

Надо же, какие необыкновенные.

– Так что? Поможете мне?

Михаил моргнул.

– С чем?

– С собакой, – тоже моргнув, сказала девица.

С какой еще собакой? О чем она вообще?

У него на лице было такое тупое выражение, что Серафима рассмеялась. Глаза брызнули зелеными искрами, веснушки разбежались вокруг короткого задорного носа, и в тот же миг Михаил Княжич понял, что пропал на веки вечные.

Это было настолько неожиданно, что его мозги отключились совершенно и, наверное, навсегда. Девица стала что-то объяснять, но он, как оглушенный, не мог понять ни слова. Только стоял и смотрел, как шевелятся ее губы, летают руки и прыгают солнечные зайчики в волосах.

Кошмар какой-то! Что это с ним?

– Папа, эта тетя хосет Салика жаблать, – сказал совсем рядом детский голос, и Михаил очнулся.

– Да он вовсе не Шарик, а Фридрих Барбаросса, по-домашнему – Барбос, – заявила девица, продолжая смеяться.

– А… – выдавил Михаил.

– Я с соседнего участка. За собакой, – сказала она, и ему показалось, что он уже где-то слышал эти слова. Глюки начались, что ли?

Девица пригляделась и, кажется, решила, что он с прибабахом.

– Ну… так поможете найти? Он не отзывается, потому что спрятался в огурцах. Где тут у вас огурцы?

– Не сказу, – надулся малыш. – Я иво есе не жаштукал.

– Так вместе и застукаем, – предложила девица и взяла мальчонку за руку. – Показывай!

Тот повел ее к огурцам. Михаил поплелся за ними, пытаясь на ходу привести себя в чувство.

В другой стороне участка, невидимой за высоким малинником, расположился вполне приличный огород: две теплицы и небольшой участок, засаженный картошкой. У забора – смородина и крыжовник. Все честь по чести.

Серафима, выросшая в деревне, оценила ухоженность участка. Кто, интересно, тут горбатится? Кто-кто? Жена, конечно! Этот… как его? Батюшки! Она даже имени не спросила! И сама не назвалась! Вот тетеха!

– Простите, – сделав светское лицо, сказала Серафима. – Я не представилась. Меня Серафимой зовут, а вас?

Серафима – значит «огненная» и «жгучая». Надо же! А ведь так и есть!

Она смотрела на него и чего-то ждала. Михаил спохватился:

– Михаил Княжич. А это мой сын Димка. Так вы собаку ищете? Выходит, это ваш пес?

Надо же, дошло. Быстро ты соображаешь, Михаил.

– Мой. Вот зову, а он не откликается. Димка сказал, что в ваших огурцах можно найти, – сохраняя светский тон, ответила Серафима, хотя ее распирало от смеха.

И с чего у него такая физиономия очумелая? Как будто пыльным мешком из-за угла огрели. Неужели ее испугался? Или у него жена ревнивая? Увидит на своей территории постороннюю барышню и скандал закатит? Тогда надо быстрее сматываться!

– Барбос! – крикнула она.

За теплицей послышался топот, Барбос выскочил и кинулся к ней. Морда у него была сонная.

– Так ты дрых в огурцах и не слышал? – догадалась Серафима, нагнулась и потрепала пса за ушами.

Михаил, взгляд которого невольно уткнулся в ее ноги, поспешно отвел глаза.

– Пошли домой, гуляка. Я кашу сварила с мясом.

– Туки-туки, Салик! – крикнул Димка и захохотал, довольный собой. – Я тебя жаштукал!

Барбос подбежал к малышу и ткнулся мордой в шею. Тот обнял собаку, не удержался на ногах, и они вместе шлепнулись на землю, Михаил с Серафимой суетливо кинулись поднимать их, столкнулись лбами и разом охнули.

Наконец, куча-мала развалилась, Серафима взяла Барбоса за ошейник и двинулась к выходу. Димка немедленно заревел, оставшись без товарища по пряткам.

– Так ты приходи к нам, Димуль. У нас тоже интересно. Если мама отпустит, конечно.

Серафима весело взглянула на Михаила и увидела, что его лицо словно одеревенело. Только что улыбался, потирая лоб, и вдруг стал серьезным.

Неужели что-то не то ляпнула по дурости?

– У него мамы нет, поэтому некому запрещать.

– Ой, простите меня, пожалуйста.

Серафима так сильно покраснела, что веснушек стало не видно за залившей лицо и шею краской.

– Да ничего. Пустяки. Я целый день работаю, ему скучно одному. Ваша собака кстати оказалась. Развлекла его.

– Так давайте я Барбоса каждый день к вам отпускать буду! Или Димку брать, если вы не против. У меня… бывает свободное время. А если занята, так с собакой и у нас играть можно. Места много.

Только бы Верстовский не был против. А то разорется, что его цветы потоптали. Ну ничего. Попробуем его уговорить. В самом деле, надо же помогать соседям! А играть можно и за домом, там, где будка.

На этой вдохновляющей мысли Серафима с Барбосом попрощались с новыми знакомыми и убрались, наконец, с чужого участка.

Подойдя к калитке, оба обернулись.

«Странный какой этот Михаил», – подумала Серафима, глядя, как, припадая на одну ногу и немного кренясь вправо, Княжич, держа за руку сына, направился за дом.

«Жаль, мало поиграли», – подумал Барбос, вспомнив, какой вкусной косточкой его угостили новые друзья

Однажды Верстовский решил, что пора от слов перейти к серьезному делу и допустить к нему Серафиму.

Дело заключалось в создании готовых продуктов для косметических салонов Петербурга. Судя по объему того, что изготавливал в своей лаборатории Верстовский, его эфирные масла, эссенции и экстракты пользовались успехом.

Когда Серафима поняла, что от теории придется перейти к практике, она немного струхнула. Одно дело нюхать ароматы и угадывать состав, совсем другое – попробовать сделать что-то самой. Как бы не опозориться!

Тут ведь без ста грамм, как говаривал папка, не разобраться!

Чего стоит один анфлераж. Оказывается, это способ получения эфирных масел, да не как-нибудь, а путем экстракции говяжьим жиром. И ведь как этот анфлераж делают! Жир наносят на основу, на него пахучие части растений (ужас какой!) и ждут, когда жир впитает эфирное масло. Потом эти части меняют на новые, и так до тех пор, пока из жира не получится (блин!) ароматическая помада! И все это называется «сублимацией твердых ингредиентов»! И запомнить-то непросто, а уж сделать…

И главное, когда она с грехом пополам освоила анфлераж, оказалось, что этот способ Верстовский применяет крайне редко, потому что долог и дорог! А использует паровой генератор, который производит дистилляцию, после которой получается экстракт!

Ну как-то так!

Активное участие в дистилляции произвело на Серафиму сильное впечатление. Во всяком случае, ей понравилось. Теперь дело за малым: придумать в голове композицию, а потом смешать разные запахи, чтобы получился готовый продукт с эксклюзивным – слово ей очень нравилось – ароматом. Именно за него так ценились работы Верстовского. Это было сродни волшебству, потому что не поддавалось никакому анализу, и невероятно трудно.

У Верстовского, однако, получалось, и это смущало Серафиму необычайно. Он же сказал, что утратил способность быть «носом». Может, врет?

– То, чем я занимаюсь, ремесленничество. Для этого великий талант не нужен. Кроме того, все запахи у меня в голове, – наконец пояснил он однажды, видя, что Серафима пялится на него с подозрением.

Она кивнула и подумала, что ей и до ремесленничества, как до луны. А возможно, новые умения вообще никогда не понадобятся! Почему Верстовский не говорит, чего от нее добивается? Хочет, чтобы они делали этих экстрактов в два раза больше? Только и всего?

Или он чего-то от нее ждет?

Знать бы, чего именно…

В перерывах между теорией и практикой Серафима улучала моменты пообщаться с соседями. Случалось это обычно вечером, когда Верстовский оставлял ее в покое и уходил к себе в комнату. Избавленная от его придирчивого контроля, она быстренько заканчивала дела и смывалась.

Себя она уверяла, что ей нравится возиться с малышом Димкой. Как-никак, она – женщина, а значит, материнский инстинкт у нее есть. Но вечером, ложась спать, все чаще думала о Димкином отце.

Было в нем то, что ее тревожило и смущало. Денис – да что Денис! Никто раньше не вызывал в ее голове такую смуту и вихревой поток из мыслей, чувств и ощущений. Это было ново и довольно неожиданно. А ведь общались они всего ничего, несколько недель.

За это время наговорили едва ли на пару часов чистого времени. Да и то о каких-то пустяках. Трепались просто. И ни разу, ни разочка не дотронулись друг до друга. И вообще – общались на пионерском расстоянии, как будто боялись: стоит приблизиться друг к другу, их притянет, как магнитом, да так, что потом не оторвешь. Зато куда бы ни направлялась Серафима, когда бывала у них, где бы ни находилась, его взгляд всюду следовал за ней и обнаруживал, казалось, в любом закутке.

От этих взглядов у Серафимы начинали слабеть коленки, потеть шея, чесаться нос и колотиться сердце. Ничего подобного с Денисом она не испытывала, даже когда была уверена в своей непоколебимой и вечной любви.

К Димке она привязалась быстро и крепко. Барбос тоже. Они повадились играть и шалить втроем, и это было очень весело. Глядя на хорошенькое личико и смышленые глазенки Княжича-младшего, Серафима пыталась отгадать, как случилось, что они остались без мамки. Мысль о том, что она, как и жена Верстовского, умерла, была нестерпимой – ведь Димка еще так мал, – но никакая другая версия ей в голову не приходила. Вернее, приходила, но она гнала ее от себя. Не может такого быть, чтобы мать бросила своего ребенка!

У Михаила спрашивать она стеснялась. Что-то в его лице наводило на мысль о бесперспективности подобных разговоров. Ни он, ни Димка никогда о матери не вспоминали, и Серафима поняла: ей тоже не следует касаться этой темы.

Однако перестать думать о неизвестной ей женщине она не могла. Наверное, потому, что все чаще представляла себя на ее месте. Особенно когда смотрела, как Михаил обнимает и целует сына. Вот бы и ей хоть немного его любви и нежности!

Однако время шло, а никаких попыток к сближению Княжич не делал. Как смотрел, так и продолжал смотреть! Вот олень! Самой ей, что ли, предложиться?

Ну уж дудки! Чтобы Серафима Сидорова кому-то на шею вешалась? Да не родился еще тот богатырь!

Растравив себя обидой и злостью на недогадливого Княжича, она возвращалась к своим грядкам.

Может, ему повод какой-нибудь нужен? Шанс, так сказать!

Наконец такой шанс представился.

По поручению Верстовского Серафиме нужно было съездить в райцентр. Набравшись смелости, она попросила Михаила ее отвезти. Он сразу согласился, и Серафима воспрянула. Нарядившись в лучший сарафан и новые босоножки на каблуках, она павой подплыла к машине Княжича и отворила переднюю дверь.

– Извини, – тут же услышала она, – тут коробки со стеклом. Сядь сзади. У меня в автомастерской грузовая «Газель» сломалась, запчасти пришлось на своей забирать. В багажник не поместились. Они хрупкие, пришлось пристегнуть на переднем сиденье. Сзади ремень безопасности барахлит.

Она обернулась и увидела соседа, отворяющего заднюю дверь.

Это он нарочно коробки спереди поставил, чтобы она не села рядом, решила Серафима, надулась и всю дорогу молчала.

На Михаила все же поглядывала, особенно когда была уверена, что он внимательно смотрит на дорогу. Ей нравилось, как он держит руль, чуть нахмурясь, бросает взгляд в зеркало заднего вида, как… Короче, ей нравилось в нем все.

За небольшим исключением.

Было совершенно непонятно, почему он не делает никаких шагов навстречу.

Даже знака не подает.

Дурак!

Однажды во время совместных трудов по варению мыла Верстовский совершенно неожиданно завел разговор на волнующую ее тему.

– Если тебя интересует, как относятся к парфюму мужчины, то в отличие от женщин – интуитивно. Ну, то есть женщины выбирают аромат сознательно. Они точно знают, что хотят продемонстрировать и подчеркнуть.

– Значит, закономерностей для мужчин не существует?

– Смеешься? Закономерность есть всегда! Вот назови известный тебе мужской тип.

– Ммм… мачо, например.

– Так и знал, что тебе нравятся жеребцы.

– Вовсе нет, – обиделась Серафима, – просто слово интересное.

– Ну хорошо. Мачо скорей всего выберет фужерные или, по-другому, папоротниковые ароматы. В них переплетаются терпкий запах леса после дождя, травянисто-древесные аккорды и мягкие землистые нюансы. Они яркие, я бы даже сказал – хрустящие. Как раз для альфа-самца. Хороший пример «Cool Water» от Зиновия Давыдова. Он, кстати, уроженец Украины. Став Davidoff, дядя начал выпускать сигары, коньяк и часы. Поняла теперь, почему его одеколон для мачо?

– Поняла. А состав?

– Верхние – голубая мята, морская вода и зеленые нотки. В сердце играют аккорды герани, нероли и сандала. База – разумеется, мускус, зеленый мох, табачный лист и, кажется, кедр.

– Табачный лист? Ничего себе! Холодный аромат.

– Сидорова, ты в школе английский учила?

– Ну… так. А что?

– «Cool Water» в переводе – холодная вода, двоечница!

– Так я и говорю.

Верстовский закатил глаза.

– Ну а если не мачо, а, например, интеллектуал, – торопливо сказала Серафима.

– Интеллектуал всегда хочет, чтобы его ум дамы непременно заметили, поэтому выбирает композицию из древесных и восточных ароматов. Тут могу порекомендовать что-то теплое, проникновенное, в котором чувственность ненавязчива.

– Что конкретно?

– Ну… «The Оne» от Дольче-Габбана. Не разочарует. Для особо продвинутых в переводе означает…

– Первый. Уж не такая я и тупая.

– Порадовала. Хотя сердцееды тоже вряд ли от него откажутся. Он довольно харизматичен и контрастен. Там много цитрусовых, восточные пряности. Это верхние. В сердце – более деликатные лилия и жасмин. Они не про секс, смягчают дерзость. Ну а в финале – табак, амбра и кедр делают палитру дорогой и глубокой. Интеллектуал излучает уверенность и опыт.

Верстовский искоса посмотрел на сосредоточенное лицо Серафимы. Запоминает. Неужели появился тот, для кого она хочет выбрать парфюм? Не замечал. Где она могла подцепить мужика? В местном супермаркете? Или это бывший ее разыскал и просится обратно? Это было бы совершенно некстати. Впрочем, присутствие любого мужика в жизни Серафимы ему совершенно не нужно. Или речь идет о случайном знакомстве?

– Ты, наверное, хочешь узнать, какой аромат подойдет для хорошего парня? – спросил он, пытливо глядя ей в лицо.

– Для кого?

Серафима взглянула рассеянно.

– Ну… для мужчины, который может стать хорошим другом, не более того.

– Хочу, конечно.

– Ищи те, где цитрусовые и древесные ноты именно в шлейфе.

– А почему мачо выбирают холодные ароматы?

– Холодный снаружи, жгучий внутри, вот почему. Хотя… В России все иначе. Альфа-самцы считают, что и пахнуть должны, как жеребцы. Поэтому часто выбирают кожаные ароматы, а еще – животные и копченые ноты.

– Колоритненько.

– Еще как!

– Константин Геннадьевич, можно я побегу? В лаборатории шкаф забыла закрыть. Как бы Барбос не полез разнюхивать.

– Убью. И тебя, и собаку.

– Не успеете.

Серафима показала ему язык и умчалась.

Итак, про парфюм для хорошего парня она слушать не стала. И что это значит? Не привлекают ее дружеские отношения, вот что это значит. Мачо ее интересовал больше всего. Скорее всего, она все еще о бывшем думает. И почему это простодушным колхозным девкам тупые самцы нравятся? Ведь ясно как божий день, что поматросят и бросят – брутальным мужикам такие, как Серафима, нужны только для коллекции трофеев.

– Дура ты, Симка, – вслух сказал Верстовский и пошел проверять, не раскокала ли зловредная собачища какую-нибудь колбу. С нее станется.

Серафима между тем помчалась вовсе не в лабораторию. Слушая Верстовского, она вдруг поняла, что совершенно не понимает, к какой группе отнести Княжича. То ли мачо, то ли интеллектуал. Внешне очень похож на просто хорошего парня. Но… парфюм подбирают вовсе не к внешности, а к характеру. Еще к тем чувствам, которые человек хочет вызвать у окружающих. Вряд ли она хочет, чтобы Княжич демонстрировал, что он для нее просто друг. Или, еще хуже, сосед. Нет! Этого она точно не переживет! Наверное, ему подойдут холодные ароматы. Он весь такой закрытый, застегнутый, спрятанный. Но она чувствует всем сердцем, что внутри он теплый и мягкий. Нежный даже. И тонкий. И… чувствительный. Как все это можно соединить в одном флаконе? Даже если она пупок надорвет, все равно не получится. А вот кожаный запах ему, пожалуй, подошел бы. Она вспомнила, как здорово пахло у него в машине, как сексуально лежали на руле его руки, какое спокойное и уверенное было у него лицо, когда они мчались по шоссе, почти ничего не видя за сплошным дождем, как…

Тут у Серафимы так сильно сперло дыхание, что пришлось даже остановиться. Оказалось, она стоит у калитки Княжичей и уже тянется к кнопке.

Интересно, чего ее сюда принесло? Она сморщила нос, вспоминая. Ах да! Ей нужно немедленно взглянуть на него. Ворваться внезапно и посмотреть, пока он не успел состроить непроницаемую физиономию и закрыться от нее. Если застать врасплох, то она сразу все поймет про него и его парфюм с первого взгляда. Точно!

Серафима решительно прошагала за дом и поискала глазами. Ни Димки, ни Княжича видно не было. Она вернулась к крыльцу, взбежала по ступенькам и дернула ручку двери. Как всегда, не заперто.

Она стремительно пронеслась по коридору, вбежала в кухню и замерла.

Михаил с Димкой сидели за столом и уплетали суп. У Димки в руке была котлета, насаженная на вилку, а Княжич откусывал от огромного куска хлеба. Вразнобой стучали ложки. Увидев застывшую Серафиму, оба оторвались от увлекательного занятия и уставились на непрошеную гостью. У Димки по подбородку потекла суповая капля. Михаил отложил ложку, вытер рот тыльной стороной ладони и спросил:

– Макароны будешь?

И этого человека она собиралась записать в мачо. Или в интеллектуалы. Все равно. Какая же она дура!

Ей почему-то стало так обидно, что на глазах выступили слезы. Михаил сразу испугался и стал вылезать из-за стола.

– Что-нибудь случилось, Серафима?

Она с трудом собрала себя в кучу, шмыгнула носом и буркнула:

– Масла подсолнечного взаймы не дадите?

Михаил оглянулся в поисках масла, подошел, взял почти полную бутыль и протянул.

– Бели, мы не жадные, – сказал Димка, откусывая от котлеты.

– Спасибо. Я верну.

Серафима развернулась и бросилась прочь.

Михаил нагнал ее у калитки.

– Постой, Серафима!

Он взял ее за рукав и повернул к себе.

– Что случилось?

– Да ничего!

Серафима выдернула рукав и сделала шаг назад. Он шагнул за ней и снова взял за руку.

– Не ври. Я же вижу: ты сама не своя.

Серафима уставилась на свои пыльные туфли. Ну и как ему объяснить, что ее так расстроило? Не получится, как ни старайся, потому что она сама не понимает. Просто она думала…

Серафима не успела додумать, чего там она думала. Сильные руки притянули ее и прижали так, что, захоти она, все равно не смогла бы вырваться. Она, правда, хотела и даже собралась об этом сказать, но ничего не получилось, потому что рот оказался закрыт его губами, которые отрезали путь не только словам, но даже восклицаниям.

Серафиму никто никогда не целовал ТАК. Если бы ее спросили, как ТАК, она ни за что не смогла бы объяснить, но всем своим существом чувствовала, что он целует ее иначе, чем другие. Она словно переливалась в него и растворялась внутри. А он обволакивал ее и заключал в кокон, мягкий, но такой плотный, что создавалось впечатление, будто мир за его пределами перестал существовать.

Потом она не могла вспомнить, хотя бы приблизительно, сколько времени они простояли у калитки. Целую вечность, вот как она сказала бы, если бы нашелся желающий спросить. Но вокруг никого не было. Даже вездесущий Димка не мешал.

– Он после обеда сразу засыпает. Если не уложить в кровать, заснет прямо за столом, – шепнул ей в ухо Княжич, и она поразилась, потому что ничего не сказала, только подумала.

Он был твердый весь, но очень теплый, и она сразу почувствовала себя подтаявшей и размякшей. Это было ново. Денис обнимал ее редко, только в самом начале. Его объятия помнились совсем другими: он был будто деревянный и прижимался торопливо, слабо, нехотя. Она и не просила. Не считала важным. А сегодня вдруг поняла, что вот так, просто обнявшись, могла бы простоять всю жизнь.

От него не пахло парфюмом. Ни древесным, ни фужерным, ни даже кожаным. Стружками (стругал доски для скамейки), детским мылом (они с Димкой на двоих покупают), супом (картофельный с тушенкой) и ржаным хлебом (настоящим, из печи). Еще пахло потом от рубашки и Димкой. И все эти запахи показались такими приятными, правильными и родными, что она назвала себя не просто дурой, а набитой и безнадежной.

Никакой парфюм к нему не приладится, потому что он ему не нужен. Самый лучший на свете – его собственный запах.

Запах любимого мужчины.

Теперь она знала это точно.

Вокруг биатлонистов, да и вообще спортсменов, девушки ходили кругами. В прямом и переносном смыслах. Первый круг состоял из спортсменок, медсестер, массажисток и штатных помощниц всех мастей, то есть тех, которые рядом двадцать четыре часа в сутки и, что немаловажно, похожи на тебя самого. Менталитет, установки, цели – все совпадало. Да и отношение к любви в целом отличалось мало. Она рассматривалась прежде всего как способ разрядки и расслабления. Для сохранения здоровья то есть. В этом случае между любовью и сексом ставился знак равенства. По крайней мере, до тех пор, пока не придет время уходить из спорта и создавать семью. Ну или если накатит незапланированно. Прижмет, одним словом. Девушки первого круга были понятные и родные, но влюблялись в них редко. Женились – чаще, но потом.

Второй круг складывался из фанаток – девушек, которые всюду следовали за спортсменами, ловили их в барах, на улице, короче, везде, где они доступны. Не все фанатки на самом деле любили биатлон и были заядлыми болельщицами, их цель – сами спортсмены. И ради того, чтобы заполучить одного из них, девушки второго круга были готовы на все.

Третий круг складывался из двоюродных сестер, их подруг, бывших одноклассниц и однокурсниц. Эти в основном пребывали в местах постоянной прописки спортсмена, поэтому встретиться с ними, а тем более завести отношения удавалось нечасто.

Четвертый, самый дальний, составляли все остальные девушки, далекие от спорта и никогда не видевшие вживую ни одного спортсмена. Кроме тех, конечно, которые тренировались где-нибудь на школьном стадионе по соседству.

Этих особей из товарищей Княжича редко кто видел и в шанс жениться на девушке из народа не верил.

На первый взгляд Алла очень походила на девушку из второго круга. Во всяком случае, выглядела и вела себя очень похоже. В баре, где Михаил с друзьями завис по случаю дня рождения Рудика Малафеева, девушек было много, поэтому Аллу он заметил не сразу. Только когда ближе к десяти вчера началось активное движение на танцполе, все обратили внимание на яркую блондинку, которая не пропускала ни одного танца. Девушка привлекла к себе внимание не только боевым раскрасом на лице и смелым нарядом, но и тем, что очень хорошо двигалась. Профессионально просто. Глядя на нее, ребята решили, что она работает в стрип-клубе и наверняка танцует у шеста. Во всяком случае, закалка чувствовалась. Ближе к часу ночи основные конкуренты выдохлись, а эта продолжала извиваться, словно и не чувствовала усталости. Но заметили ребята и другое: к их столику девица не приближалась, познакомиться не стремилась и вообще не предпринимала ничего, чтобы как-то сократить дистанцию. Когда же Рудик решил ее пригласить, она отказалась, ответив, что не танцует медляк. Это было ново и довольно забавно. Михаил сразу увидел, что Рудик завелся. Зная друга, Княжич догадался, что так просто тот от девчонки не отстанет. И не ошибся.

Малафеев просто приклеился к незнакомке, сопровождал ее к столику, на улицу покурить и чуть ли не в туалет. Наконец, сообщил, что зовут девицу Алла. Для полутора часов хождения кругами это было просто ничтожное достижение. Ребята стали прикалываться над именинником, провоцируя его, и самолюбивый Рудик вызов принял.

Когда они наконец собрались в отель, Рудика в баре не было. Как и Аллы. Все решили, что дело наконец пошло на лад, и гадали, сколько продержится именинник в постели после выпитого. На следующий день тренировка по плану была только вечером, поэтому Михаил, живший с Рудиком в одной комнате, сразу спать не пошел, а решил сначала прогуляться, чтобы выветрить хмель.

Почему-то девушка Алла не выходила у него из головы. Это было странно, ведь пока сидели в ресторане, он довольно равнодушно наблюдал за телодвижениями Рудика, с интересом ждал, чем все закончится, и ни одной крамольной мысли в отношении Аллы у него не появилось. И вот тебе здрасьте!

Перед глазами стояло ее гибкое тело, длинные светлые волосы, полуобнаженная грудь, стройные ноги в туфлях на таких высоченных каблуках, что было непонятно, как она вообще на них держалась!

Прогуливаясь по набережной приморского городка, неподалеку от которого выше в горах располагалась тренировочная база, Михаил удивлялся себе, хотя понимал, что все дело в алкоголе, и назавтра, встретив Аллу на улице, даже не узнает ее. Тем не менее мысли роились и возбуждали настолько, что выгуливать их пришлось почти два часа. Наконец, успокоившись и почистив чакры, Княжич отправился на покой. Тут-то его и ждал сюрприз.

Закутавшись с головой в одеяло, пылкий Малафеев спал на своей кровати и противно храпел.

Михаил был так удивлен, что даже нагнулся над спящим, желая убедиться, что это действительно Рудик Малафеев – главный мачо российского биатлона, неотразимый брутал и величайший Казанова нашей эпохи, тот самый, который просто не мог появиться на базе раньше завтрашнего обеда.

Рудик спал, открыв рот, и вряд ли ему снилось что-то приятное. Брови хмурились, подбородок дергался, нос обиженно сопел.

Очевидно, Алла оказалась не той, за кого они ее принимали. Этот вывод неожиданно доставил Княжичу такое удовольствие, что он лег спать в превосходном расположении духа и проспал до утра без сновидений.

Утро, правда, вышло не таким безмятежным, потому что первая его мысль была об Алле. Почему-то он вбил себе в голову, что должен ее разыскать. Ну… хотя бы затем, чтобы убедиться: у них с Малафеевым действительно ничего не было. Самого Рудика расспрашивать было бесполезно: правды не добьешься, только нарвешься на хамство. К тому же не хотелось сыпать соль Малафееву на раны. Это не по-дружески и не по-мужски.

А если эта Алла замужем? А если в бар она зашла совершенно случайно или просто за компанию? А если она тут проездом и…

Вопросов было море, и все только дразнили Михаила возможными вариантами ответа. Да чего мучиться? Надо просто найти ее и узнать. Или убедиться, что ее и след простыл.

Обычно довольно сдержанный Михаил ощутил вдруг азарт охотника. Если Рудику не свезло, значит, у него есть шанс! А если нет, то, по крайней мере, не придется жалеть, что он не попытался.

Пропустив завтрак, Княжич вышел из отеля и взял след. Конечно, он понимал: шансы что-либо узнать ничтожны, хотя бы потому, что бар не откроется раньше одиннадцати, а девушки, которые тусят в подобных заведениях до утра, вообще раньше полудня глаз не продирают. Но какая-то неведомая сила тащила его вперед вдоль набережной, заставляя всматриваться в лица редких гуляющих и заглядывать во все открытые точки питания.

Потом он не раз удивлялся своему порыву и каждый раз приходил к выводу, что его вела сама судьба – на открытой террасе одного маленького кафе сидела Алла и пила кофе.

Позже он узнал, что хозяином кафе был ее родной дядя, у которого она гостила, но тогда просто остановился, разглядывая ее и заново узнавая. Без макияжа, одетая в белую футболку и шорты, она выглядела не менее сногсшибательно и эффектно.

Княжич решил, что это девушка его мечты.

Формулировка была до невозможности инфантильной, но тогда он именно так и подумал: «Это девушка моей мечты».

До Аллы у Княжича бывали девушки. В основном из первого круга. Но все они были так же, как он, заморочены спортом, поэтому, как только сборы или соревнования заканчивались, роман постепенно сходил на нет. Графики совпадали не так уж и часто, а жертвовать ради романтических отношений чем-то более серьезным, чем время между тренировками, мало кто соглашался. А ну как выставят из сборной за снижение результатов по причине любовного томления!

Пару раз он крутил романы с фанатками, но те были уж очень приставучими. Их цель просто читалась у них на лбу, и брезгливому Княжичу становилось противно.

Однажды на вокзале ему на шею бросилась корпулентная дама. Оказалось, бывшая одноклассница, в которую он был влюблен в десятом классе. Почему-то дама, недавно брошенная мужем, решила, что школьная любовь возникла у нее пред глазами в столь критический период волею небес, и им суждено быть вместе навеки. Ошеломленный напором и лавиной чувств одноклассницы Княжич дрогнул и поддался, но продержался ровно три дня. Мало того что она все время говорила о своем «подлеце», так еще и называла Михаила Вовчиком. Кем этот Вовчик приходился даме – мужем или кем-то еще, – Княжич уточнять не стал, оставил на столе записку и смылся на сборы в Альпы, а номер одноклассницы заблокировал. Это было трусливо, но ничего другого он придумать не смог.

Алла не была похожа ни на один из известных Михаилу типов девушек и, как оказалось, не относилась к хорошо известным ему кругам – ни к первому, ни ко второму, ни к третьему. Она была девушкой из народа и условно относилась к четвертому кругу, малоизученному, а потому загадочному.

А в бар она действительно пришла за компанию с подругами, только их после одиннадцати разобрали мужья, а у нее мужа не было, поэтому она осталась и решила натанцеваться до упаду, как когда-то студенткой колледжа культуры на дискотеках. Кстати, в колледже она училась на руководителя детского хорового коллектива, а вовсе не на хореографа. А танцевала хорошо просто потому, что любила с детства. Вот и все.

У Михаила отлегло от души. Не то чтобы он предвзято относился к танцам у шеста, но все же… С самого начала он знал, что от отношений с этой девушкой ждет не легкого флирта, а совсем другого.

К моменту их встречи Княжич был довольно титулованным спортсменом, высшее достижение – золотая медаль Чемпионата Европы. В мире он на тот момент был третьим, что с учетом возраста – ему только исполнилось двадцать три – весьма неплохо.

В тот самый первый день, вернее, утро, они выпили по три чашки кофе, потом пошли гулять по городу и загулялись так, что впервые в жизни Княжич опоздал на тренировку.

Рудик на тренировке был сердит и хмур. Говорить ему Михаил ничего не стал, решив, что глупо сразу болтать о том, что еще вилами на воде писано. Тренировался он в этот день истово, но не только потому, что старался задобрить тренера. У него словно второе дыхание открылось. Все время вспоминал Аллину улыбку, когда они прощались. Какая же она милая!

Поженились они через полгода. Он как раз привез серебро Чемпионата мира. Пока был на соревнованиях, Алла все приготовила к свадьбе. Ему осталось только примерить смокинг и поставить подпись под документом, удостоверяющим, что Алла Буряк отныне и навсегда будет носить фамилию Княжич.

Он был безумно счастлив еще целый год. А потом любимую как подменили. Куда девалась милая девушка, любящая танцевать? Вместо нее Михаила встречала вечно недовольная нервная супруга, которая с порога начинала предъявлять претензии буквально за все. За то, что сделал, и за то, что не сделал. За то, что редко звонил, и за то, что звонил не вовремя. За то, что приехал позже, чем обещал, и за то, что приехал именно тогда, когда она собиралась встретиться с подругами.

До свадьбы Алла успела немного поработать в детском центре, но после замужества работу бросила и больше о ней не заикалась. Михаил даже рад был. Ему хотелось, чтобы Алла встречала его, когда он возвращается домой. Кроме того, везде, где только можно, Княжич хотел появляться с ней. Ему было приятно радовать жену выходами в свет, кроме того, чего греха таить, льстило, что рядом с ним такая привлекательная женщина.

Рожать Алла отказывалась наотрез. Дескать, рано еще. Когда забеременела, сразу записалась на аборт. На ее беду Княжич вернулся на неделю раньше, чем планировал. О ее намерении узнал случайно: послушал запись на автоответчике, на которой подруга жены размышляла, как сделать так, чтобы муж ничего не узнал и не заметил. После скандала, слез и приступов взаимной агрессии Михаилу удалось уговорить Аллу не избавляться от ребенка. По глупости он надеялся, что с рождением малыша все наладится. Зря. Стало только хуже. Первый год Димкиной жизни она, правда, просидела возле него, но как только тот стал ходить, сдала в ясли и словно забыла о мальчике. Отводила и забирала ребенка няня, а на выходные Алла вручала сына своей матери. Та, конечно, была рада, но получалось, что Димка рос не только без вечно отсутствующего отца, но и без матери. В общем – круглой сиротой при живых родителях.

Так продолжалось до четвертого Димкиного дня рождения. Михаил изо всех сил старался вернуться с соревнований к этому дню и боялся не успеть. Предупреждать не стал – не был уверен, что все срастется, – а когда все же успел, его встретила пустая квартира. Почти семь вечера, и обычно в это время Димка уже был дома. А тут ни ребенка, ни няни, ни жены. Пустой холодильник и куча грязного белья в ванной.

Михаил заметался, стал звонить Аллиной матери, но та ответила, что третий день лежит в больнице, и где дочь, не знает. Наконец додумался позвонить няне. Оказалось, Димка уже две ночи ночует у нее. Алла на звонки не отвечает и домой с тех пор, как они виделись в последний раз, не возвращалась.

Михаил впал в прострацию. С Аллой что-то случилось! Ее сбила машина или напали бандиты.

Но все оказалось прозаичнее. Через три дня поисков, приступов отчаяния и ужаса, метаний по городу и звонков по всем возможным и невозможным телефонам оказалось, что она ушла от него.

К Рудику Малафееву.

Наверное, он страдал бы гораздо больше, если бы не был так удивлен. Когда Михаил пять лет назад сказал Малафееву об отношениях с Аллой, тот лишь поморщился и махнул рукой.

– Да ради бога! Не парься! По правде, не очень-то и хотелось! Девица не в моем вкусе!

Последняя фраза совершенно не задела Михаила. Он услышал только «не парься» и почувствовал облегчение. Все прошедшие после этого годы он не замечал, чтобы между Рудиком и Аллой были особые отношения. Да, по правде говоря, никаких не замечал! Тогда Княжич готовился к Чемпионату мира, тренировался до «умру» и домой приезжал редко. Но ведь Малафеев делал то же самое! Когда же они успели… спеться?

В состоянии крайнего удивления Михаил пребывал до того момента, пока не нашел в почтовом ящике повестку в суд. Алла подала на развод, как выяснилось, еще за две недели до его возвращения.

И тут Княжич до дрожи в коленках испугался, что больше никогда не увидит Димку.

Он бросился искать жену, чтобы любыми способами вымолить у нее прощение, пойти на любые унижения, заставить вернуться и не забирать у него сына.

Но Алла исчезла, причем окончательно, словно ее никогда и не было в его жизни. Молчал не только ее сотовый, не отзывались и телефоны подруг. Наверное, можно было дозвониться до Рудика или просто явиться на тренировку и набить лучшему другу холеную морду. Но ни звонить, ни являться к Малафееву с возмездием он не стал. Даже не потому, что понял бессмысленность подобных телодвижений. Просто выяснилось: Димку отнимать у него никто не собирался.

Через свою мать Алла передала, что не будет возражать, если ребенок поживет с ним. Она даже не добавила «пока». Значит, брать его в свою новую жизнь не хотела.

Это было довольно странно, но в тот момент он испытал облегчение и даже простил. И ее, и теперь уже бывшего друга.

Ему просто было интересно, как Рудик будет смотреть ему в глаза. Но умница Малафеев сумел избежать щекотливой ситуации. На очередной тренировке выяснилось, что Рудик давно прорабатывал возможность заключения контракта с Норвежским клубом и спешно выехал для его подписания.

Итак, Княжича бросила жена и предал лучший друг. Ситуация была довольно банальной и пошлой, но ему некогда было размышлять о прелестях малопочтенной роли рогоносца, потому что у него теперь была совершенно другая миссия: научиться жить вдвоем с сыном. Стать мамой и папой в одном флаконе, без всякой помощи со стороны.

Больше всего он переживал, как воспримет разлуку с матерью Димка. Ему только исполнилось четыре, и Михаил совершенно не представлял, как будет объяснять малышу отсутствие матери.

Но оказалось, что Димка был привязан к няне, а про маму вспомнил пару раз и словно забыл. Размышляя об этом, Княжич пришел к выводу, что ничего не знал о собственной семье. Можно сказать, профукал ее, не замечая ни того, что Алла ему изменяет, ни того, что сынишка растет, почти не зная родной матери. Это было больно.

Однако рефлексию стоило отложить на потом, потому что впереди были соревнования, а значит, опять долгое отсутствие. И ничего нельзя изменить. Во всяком случае, быстро. Уйти из спорта можно за один день, но куда? Никаких запасных аэродромов не построено, золотых парашютов тоже не ожидалось, и многие из обязательств просто невозможно было разорвать. Во всяком случае, в ближайшем будущем.

Протанцевав перед няней лезгинку и повысив гонорар вдвое, Княжич уговорил ее переехать к нему и отбыл восвояси, полный сомнений и тревожных дум.

Хорошо, что не пришлось объясняться с Малафеевым. На это у него просто не было ни сил, ни времени. Надо выиграть этот чертов чемпионат и сделать все, чтобы побыстрее вернуться к Димке.

Он тренировался как одержимый, не оставляя никому ни единого шанса догадаться, какие кошки скребут у него на душе. Даже не кошки, а кто-то более крупный и гораздо более злобный.

Разумеется, все были в курсе ситуации, а кое-кто знал об этой истории гораздо больше самого Княжича. Но все старательно делали вид, что ничего экстраординарного не случилось. Кроме того, Княжич ходил с такой безмятежной рожей, что даже беспардонный тренер, считавший всех подопечных своей собственностью и обычно не стеснявшийся в выражениях, посмотрел подозрительно пару раз и успокоился. Он всегда считал Княжича непробиваемым и был рад убедиться, что никакие бабы-дуры не собьют Мишку с правильного пути. А насчет Малафеева: уехал, и черт с ним! Все равно почти выдохся уже. Ну, успел ухватить контрактик, и молодец! К тому же невесть какой жирный. Так, с голоду не помереть. Скоро норвежцы поймут, что купили осетрину второй свежести, и выпрут Рудика восвояси. Вот тогда и посмотрим, кто смеется последним. Бог – не шельма! Он все видит! Бабу у друга увел! Завидовал, что Княжич талантливее во всем, вот и решил подгадить! Забыл видно, что если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло! Вернее, известно! Вообще, хорошо, что все наконец-то выяснилось и случилось. Теперь у Мишки начнется другая жизнь, лучше прежней!

Тренер не ошибся. Другая жизнь действительно началась довольно скоро: на соревнованиях Княжич получил травму, которая навсегда закрыла ему дорогу в спорт.

Нет, он не сломал позвоночник, не вывихнул ногу, не повредил голеностопный сустав во время забега.

Перед самым стартом его избили неизвестные.

В темноте, почти у самого шале, где жила российская команда, его отмутузили какие-то отморозки. Их, разумеется, искали, но не нашли. Вообще непонятно было, как на территорию попали посторонние.

Ребята сразу стали подозревать Малафеева, который приехал с норвежской командой, но ни разу к своим бывшим товарищам не зашел и даже не здоровался, встречаясь где-нибудь на нейтральной территории или в пресс-центре. Как будто это его обидели.

Полиция проверила алиби Рудика, и оно, разумеется, оказалось безупречным. Во время драки он был совсем в другом месте, и куча народу могла это засвидетельствовать.

Руководители делегации рвали и метали, но дело было сделано.

На чемпионате россиянам не досталось ни одного призового места.

Малафеев тоже пролетел мимо пьедестала, но, казалось, был не очень огорчен и, наоборот, выглядел как человек, довольный жизнью.

А уж чему он радовался, кто его знает.

Княжичу вообще гадать не пристало. Он пришел в себя к вечеру следующего дня, и первая его мысль была о Димке. Если в больничке придется задержаться, то последствия могут быть самые разные. В основном плачевные. Димку вообще могут отобрать органы опеки. Ну в самом деле, не может же мальчонка остаться без присмотра. Няня для него никто и никаких прав не имеет. Если придут забирать в детский дом, она даже сопротивляться не будет.

Эта мысль заставила Княжича завыть, да так громко, что мигом сбежались доктора и стали приводить в чувство. Думали, что у него истерика. Понимали ведь: выступать надежда российского спорта больше не сможет.

Никто и не догадывался, что в тот момент ему было наплевать на все, кроме сына.

Из больницы он удрал. Это был идиотский поступок, приведший к тому, что он навсегда остался немного кособоким и хромым, но ведь и так ясно, что со спортом покончено. Не хватало еще и сына потерять.

Домой он вернулся вовремя. Еще чуть-чуть, и им, как непутевым отцом, занялись бы всерьез. Но все обошлось, и от них с Димкой отстали.

Няню, правда, удержать не удалось. Она так намаялась, пока длилась вся эта катавасия, что, едва эпопея закончилась, уехала к сыну куда-то под Ярославль.

Они с Димкой остались одни.

Княжич продал квартиру в Москве и уехал в небольшой поселок на краю районного центра в Ленинградской области. Когда-то он гостил там у друга. Поселок, состоящий наполовину из старых бревенчатых домиков с резными наличниками на окнах и палисадниками, в которых цвели мальвы, наполовину – строящийся, постепенно обрастающий особняками, чем-то зацепил. Михаил купил приличный участок и автомастерскую неподалеку, на самом краю районного центра.

Теперь надо было построить дом и вырастить сына.

А дерево он посадил сразу. У будущих ворот. Клен. Раскудрявый, зеленый, с резными листьями. Ему всегда нравилось это дерево. Даже осенью, когда на других листва становилась бурой и скрюченной, клен радовал чудесными переливами желтого, лилового и алого. Не сдавался, так сказать.

Вот и Михаил не собирался.

Он не сомневался, что отморозки, избившие его, выполняли заказ. Чей, тоже понятно.

И даже над вопросом, почему Рудик так поступил, он долго не мучился. Страшное, разрушающее чувство – зависть. И Малафееву с этим жить.

Он решил, что ни на ненависть, ни на месть тратить свою жизнь не будет.

Он будет строить ее заново. Вместе с Димкой.

Утром, дожевывая бутерброд, Верстовский неожиданно сказал:

– У меня есть знакомый фотограф. Давненько не встречались, правда. Повода не было. Фотосессии устраивать мне ни к чему. А фотограф Рома неплохой. Даже замечательный. У него и выставки персональные были.

Серафима почесала рыжую копну.

– И зачем вы все это мне рассказываете? Хотите встретиться, чтобы я под ногами не путалась?

– Наоборот. Я собираюсь ему тебя представить.

– В качестве кого, стесняюсь спросить? – подбоченилась Серафима.

– Не в качестве любовницы, не обольщайся! – хмыкнул Верстовский.

– Была нужда, болело брюхо! Не хватало еще в любовницы к старому перечнику пойти! Это ж себя не уважать!

– Никакой я не старый перечник! – обиделся Верстовский. – Ты сама говорила, что еще о-го-го!

– Так это я насчет спорта говорила, которым вам не помешало бы заняться! А то торчите в своей лаборатории целыми днями! Ссохлись совсем! А как любовник, извиняюсь, вы давно в тираж вышли!

– Ну до чего же ты, Сидорова, беспардонная! Что на уме, то и на языке!

– Так разве это плохо?

– Ну, лет в семь, возможно, и хорошо, а в твоем возрасте надо уже уметь держать язык за зубами!

– А я считаю…

– Наплевать, что ты там считаешь! И вообще, разговор не обо мне.

Верстовский почесал лоб.

– Так о чем я? Совсем голову заморочила со своими глупостями!

– Вы хотели мне кого-то представить. То ли друга, то ли любовника.

– Серафима, не дерзи!

– Да шучу я!

– Шутница хренова! Я ей хочу фотосессию сделать, а она на мне чувство юмора отрабатывает!

Серафима вытаращила глаза.

– Мне? Фотосессию? А зачем?

– Ты что, не хочешь хоть раз в жизни получить приличные фотографии?

– Хочу, конечно, но с какой стати?

– Понимаешь, мне нужно с ним переговорить, но не специально, а как бы по поводу.

– Ага. Невзначай будто.

– Ну да. Вот я и придумал фотосессию для своей племянницы, которая хочет стать моделью. Ты ведь хочешь?

– Уже нет. В этих модельных агентствах такой народ хамоватый работает!

– Неужели хамоватее тебя?

– Да вы и не представляете, Константин Геннадьевич! Я пришла поговорить, фотки показать, а там их и смотреть не стали! Дядька какой-то глянул вполглаза и заявил, чтобы я сначала сбросила килограммов пятнадцать, а потом на порог ступала! Представляете?

– Отлично представляю. Модель должна быть худой, как вешалка.

– А я разве толстая?

– Ты, Серафима, кровь с молоком.

– Значит, по-вашему, в модели не гожусь?

Верстовский свел глаза к переносице, как любила делать Серафима. Та кивнула.

– Вот поэтому я и передумала. И вообще, разврат один. Что порядочной девушке так делать?

– Правильно, нечего. Поэтому я и пригласил тебя в помощницы.

– А фотки для чего тогда?

– Хочу таким образом отблагодарить тебя за помощь. Ну и на память пусть останутся. Будешь внукам показывать.

Серафима пожала плечами. А в самом деле, почему бы не пофоткаться? С нее не убудет.

– А платье мне какое надеть? Синее в горошек или сарафан на лямочках?

– Умоляю, не надевай никаких сарафанов!

У Серафимы вытянулась физиономия.

– Голой, что ли, фоткаться?

– Не мечтай даже. Он сам решит насчет одежды. У него в студии на этот случай все предусмотрено. Ну так что? По рук?

Серафима радостно кивнула.

Фотостудия, как оказалось, располагалась не в районном городке, а в Питере, причем почти в самом центре. Серафима, никогда не бывавшая в подобных местах, была разочарована. Она представляла нечто вроде театральных декораций, в которые ее усадят или поставят, чтобы увековечить в необычном образе. А она попала в огромную комнату, заваленную всяким хламом и уставленную прожекторами, стойками и другой непонятной ерундой. Вместо фона висела какая-то брезентовая штуковина, неровно и неаккуратно покрашенная. Стул, на который ей предложили сесть, был колченогим, а одежды вообще не предложили никакой.

Серафима приуныла. Ну и что из этого выйдет?

Фотограф ей тоже не понравился. Невзрачный дядька с неряшливой бородой. И взгляд у него нехороший. Смотрит, словно на чемодан без ручки, а то и вовсе мимо. Бррр…

Одежду ей все-таки дали. Какое-то платье, у которого сразу не поймешь, где верх, где низ. Кое-как напялив, Серафима уставилась на себя в зеркало и сначала даже не поняла, кто перед ней стоит. То ли проститутка, то ли корова, на которую надели седло. Сидело платье хорошо, но со всем остальным – веснушчатым, блестящим от пота испуганным лицом, косичками за ушами и загоревшими до локтя руками – не смотрелось совершенно. Даже фотограф Роман усмехнулся, когда ее увидел. Серафима уже хотела сбросить с себя это позорище, но тут явилась анемичная девица, взяла Серафиму за руку, привела в замызганную каморку, усадила на стул и велела закрыть глаза.

Сначала Серафима решила, что ни за что не закроет. Мало ли что с ней собираются сделать? Но девица расплела ее коски, стала расчёсывать волосы, мурлыкая себе под нос, и постепенно Серафима расслабилась. Все равно семи смертям не бывать, а одной не миновать. На этой мысли она закрыла глаза и стала думать о соседе.

Мысли эти так ее увлекли, что очнулась она, только когда девица стала чем-то мягким водить по векам. Серафима заморгала, хотела посмотреть, что там с ней происходит, но девица шикнула, и пришлось сидеть с закрытыми глазами еще минут десять. Наконец ей объявили, что макияж готов.

Серафима открыла глаза и от неожиданности встала.

В зеркале отражалась совершенно незнакомая девушка. Ну просто ничего общего с ней самой.

Ни волосы, ни лицо абсолютно не были похожи на те, что она привыкла видеть каждый день. Это было так удивительно, что Серафима почувствовала себя нехорошо. Как такое можно было из нее сделать? Ведь она точно знает: не бывает на свете никаких чудес. Она даже хотела спросить у анемичной девицы, но оказалось, что голос куда-то пропал, из горла вырвался невнятный сип. Девица, конечно, ничего не поняла и быстро смылась.

Серафима осталась стоять столбом перед зеркалом.

К жизни ее вернул сердитый голос Романа, призывавший немедленно явиться в студию, чтобы начать работу.

То, что фотограф называл работой, для Серафимы было сплошной маятой и мучением, каких не видывал свет. Она-то думала, что сядет и будет сидеть, а фотограф – бегать вокруг и щелкать. Подобное она видела в кино. Оказалось, что ей постоянно нужно что-то вытворять: руками, головой и всем телом. А еще делать «правильные» глаза, убрать осиновый кол из спины, снять зажим с рук и коровье выражение с «морды лица». Роман так и сказал – с «морды лица». Серафима чуть не плакала уже, но держалась. Отступать-то было некуда.

Через пять часов кошмар на улице Вязов закончился, и Роман, даже не попрощавшись, куда-то испарился. Серафима подождала немного. Все-таки невежливо было уходить, не сказав «спасибо», но студия опустела.

В той же каморке, постоянно оглядываясь, она стащила с себя невиданное платье, кое-как натянула свои шмотки, на полусогнутых добралась до дома и свалилась в изнеможении.

Больше никто и никогда не заставит ее пережить такие мучения!

Засыпая в тот день, Серафима, неизвестно почему, вдруг вспомнила недавний разговор с Михаилом. Она рассказывала ему, как очутилась в доме Верстовского. Не все, конечно. Про Дениса и украденный у нее дом говорить не стала. Зачем? Жалость вызвать? Или, наоборот, мысль о том, что такой дуры свет не видывал?

Михаил внимательно слушал, а потом вдруг спросил вовсе не о том:

– А тебе никогда не приходило в голову, что Верстовскому что-то от тебя надо?

– Ну конечно. Ему помощница нужна.

– Да я не об этом. Не знаю, но мне кажется, что он тебя использует в каких-то своих целях.

– Ну в каких целях меня можно использовать, Миш? Чем я могу ему пригодиться, кроме как за огородом ухаживать, в лаборатории помогать и компанию от скуки составлять? Ну еще… он же меня учит.

– А зачем он тебя учит? Ты собираешься стать парфюмером?

– А если и собираюсь, то что?

– Не обижайся, Сима, но для этого надо диплом получить. Самоучек у нас вряд ли берут в серьезные компании. А духи на коленке не делают. Если это не контрафакт, разумеется.

– Ты думаешь, он хочет пристроить меня к криминальному бизнесу? Да ты что, Миш! Этого быть не может!

– Уверена?

– Ну… я не думала о таком варианте, но никогда ни единого слова о подобных вещах от него не слышала. И даже темы такой не было. К нему же никто не приходит.

– А для чего тогда он тебя так упорно натаскивает?

– Ему просто нравится учить. Передавать, так сказать, свой богатый опыт.

Княжич посмотрел на нее и ничего не сказал. «Не поверил», – поняла Серафима и вдруг задумалась. А в самом деле, для чего она нужна Верстовскому? Сорняки дергать и грядки полоть? Ну и не заставлял бы ее тогда талдычить химические формулы. Зачем он с ней возится?

– Не похож твой Верстовский на альтруиста. И на человека, изнывающего от скуки, тоже. У меня такой впечатление, что он тебя к чему-то готовит.

– Да к чему?

– Не имею понятия.

– Ну так зачем ты меня настраиваешь против него?

– Да не настраиваю я! Просто что-то меня настораживает в твоем парфюмере.

– Думаешь, он, как в кино, хочет меня убить и запах мой забрать?

– Тьфу ты! Ну чего ты городишь, Рыжуха!

– Не пугай меня, Миш, и сам не заводись! Нет у него по моему поводу никаких замыслов! Просто… Ну так получилось. Он узнал, что я запахи различаю хорошо, вот и позвал к себе, учит, помогает. Даже предложил фотосессию сделать!

– Какую еще фотосессию!

– У него друг – известный фотограф. Константин Геннадьевич хочет его попросить сфоткать меня.

– Для чего? Для журнала?

– Да нет, что ты! Просто на память. Он же понимает, что я не вечно у него буду жить. Вот и предложил. Я говорила, что моделью собиралась стать. Наверное, ему и пришла идея. В шутку.

Вспоминая фотосессию, она вдруг подумала: «А если вовсе не в шутку? Тогда зачем?»

Серафиме стало не по себе. Она попыталась поискать ответы в голове, но ничего там не обнаружила.

Промаявшись почти час, она все же заснула.

Посреди ночи ее разбудил грохот в прихожей. Заставив себя встать, Серафима поплелась на звук и увидела залитый и заляпанный грязью пол – утром, между прочим, тетка его мыла! – валявшиеся кучей тряпки, которые на поверку оказались штанами и рубашкой Верстовского и его самого, стоявшего в одних трусах возле холодильника и жадно поглощавшего минералку.

– Ты не поверишь, но сегодня меня с ног до головы окатила машина, – голосом умирающего трагика произнес Верстовский, отдышавшись после холодной воды.

– Эфиры хоть сдали?

– Сдал.

– А масла?

– Серафима, ты что, вообще бесчувственная? Я чуть не умер!

– Водой захлебнулись? – поинтересовалась бесчувственная Серафима, собирая с пола одежду.

– Чурка ты с глазами!

Верстовский плюхнулся на диван и потянул на себя плед.

– Сволочной народ! Нарочно ведь окатил! Повеселиться решил, скотина!

Серафима молча сунула грязную кучу в стиральную машину. Она понимала, Верстовский хочет, чтобы его пожалели или на крайний случай посочувствовали, но сил ни на то, ни на другое не было совершенно.

Верстовский еще немного поныл и замолчал.

Серафима включила стиралку и налила в стакан воды. Сушняк был дикий.

– Вообще день жуткий. Просто кошмарный, – услышала она и вдруг разозлилась.

– Да хватит уже гундосить! Ничего кошмарного не случилось! Ну подумаешь, обрызгали! Отряхнулся и пошел себе дальше!

Верстовский тут же вступил в игру.

– Да тебе вообще на меня наплевать! Сама весь день перед камерой задом крутила, а я по салонам бегал!

– Ну не бегали бы! Завтра я сама бы все отвезла! А насчет этой фотосессии, так сами бы жопой пять часов повертели, посмотрела бы я тогда, что от вас осталось!

– Ты посмотри, какая принцесса! Ей бесплатную фотосессию у модного фотографа, а она еще жалуется.

Серафима открыла рот, чтобы ответить позаковыристее, но почувствовала, что сил продолжать перепалку нет. Если что-то и оставалось, то Верстовский выпил последнее. Вот всегда так! Начнет жаловаться, ныть, плакаться, она – утешать, уговаривать. В результате он бодрым и свежим отправляется в лабораторию, а она падает без сил. Прямо вампир какой-то!

Она решила, что больше рта не раскроет и высасывать из себя последние соки не позволит, но Верстовский вдруг совершенно другим голосом сказал:

– Никто меня не окатывал. Я сам в лужу залез.

Серафима растопырила глаза.

– Чего вы там забыли?

Константин Геннадьевич глянул и отвернулся.

– Мне кажется, что за мной следят.

– Да кому вы нужны? Следить за вами…

– Уверен, что это Манин или те, кого он нанял.

– Что? – не поверила своим ушам Серафима. – Что вы несете? Какой Манин? Сто лет прошло! Да и зачем вы ему сдались? Сами говорили: он отнял все, что мог! Теперь-то ему зачем вас преследовать?

– Я не знаю! – крикнул Верстовский и зарылся глубже в плед.

– Ну вот и не говорите тогда! У вас просто старческая… как ее… паранойя!

– Паранойи старческой не бывает. Только деменция.

– Тогда это она! Вам показалось просто, вы испугались и от страха полезли в лужу! Это глюки обычные!

Верстовский не ответил, и Серафима вдруг поняла: он не шутит. Она посмотрела на торчащий из пледа хрящеватый нос и почувствовала, как от него ей передался самый настоящий, неподдельный страх.

– Константин Геннадьевич, вы точно не шутите? – спросила она.

Нос дернулся.

– Так вы его видели, этого Манина?

– Нет. Он ни разу с тех пор не приезжал в Россию.

– Как вы сюда вернулись? Объясните тогда, почему вы уверены, что он вас преследует?

– Просто чувствую.

– Что?

– Сегодня я шел к метро и ощутил на себе чей-то взгляд. Можешь мне не верить, но я узнал его. Как будто самого увидел.

– Так не бывает.

– Бывает, когда часто думаешь о человеке. Все эти годы он как будто жил рядом со мной и ждал, когда придет время нанести последний удар.

Серафима проглотила вязкий ком, невесть откуда появившийся в горле, и почему-то шепотом спросила:

– Какой удар?

– Он хочет убить меня.

– Зачем?

– Окончательно убрать со своего пути.

– Но вы уже не опасны. Вы ему не конкурент. Не мешаете.

– Ты не понимаешь.

Верстовский выпростал из пледа голову и посмотрел горячечными глазами.

– Пока я жив, он не успокоится. Пусть ничего не могу доказать, но я все знаю про него. Он убил мою жену, уничтожил во мне парфюмера. Это не дает ему покоя. Нужно убить меня, чтобы жить долго и счастливо.

Серафима потрогала ставший вдруг очень горячим лоб.

– Почему сейчас? Не раньше?

– Я хорошо спрятался. Он не мог меня найти.

– А теперь нашел? Но как?

– Как, как! Да почем я знаю! – рассвирепел вдруг Верстовский. – Случайно увидел! Следил! Разыскивал!

«Делать ему, что ли, было нечего?» – хотела сказать Серафима, но промолчала.

Таких людей, как Манин, понять невозможно. Прав Константин Геннадьевич: у них своя логика, недоступная нормальному человеку.

– И что нам теперь делать? – спросила она, и знакомое тягостное чувство полной безнадеги снова, как когда-то давно, овладело ею.

– Не знаю.

Верстовский накрылся с головой и затих.

– Бросить все и свалить на Мадагаскар? Или в подвал залезть? А если к соседям попроситься на время?

– Сидорова, прекрати. Мне кажется, он не знает, где я живу.

– Так следил же!

– Он увидел меня в городе, я попытался оторваться. Сначала в метро, потом на электричке. Проехал две станции. Пересел, вернулся, потом на маршрутке добрался до дома. Все время оглядывался и проверялся. Залез в лужу вот…

– Прямо как шпион, – не удержалась Серафима.

– А что было делать? Я испугался.

Серафиме стало жалко старика.

– Значит, он потерял вас из виду. Это уже лучше. Придется вам сидеть дома, а ездить и ходить по делам буду я. Меня он не знает.

– А если видел нас вместе?

– Да где? На светском приеме? Так мы туда не ходим.

Серафиме вдруг полегчало. Надежда есть. Поищет этот Манин, не найдет и свалит опять в свою Францию. В конце концов, они с Верстовским тоже не лыком шиты!

Бодрым шагом она подошла к дивану, вытащила Верстовского из шерстяной норы и заявила:

– Я вам ванну горячую сделаю. Потом чаем напою и спать уложу. А прямо с утра пойдем в лабораторию и будем учить ароматы. Лады?

Верстовский снизу вверх посмотрел на веснушчатое лицо, пожевал губами и прежним капризным голосом заявил:

– И рюмочку коньяку.

– Да хоть две! – весело кивнула Серафима. – Но маленьких.

Ночь она досыпала совсем плохо. Все пережитое отозвалось в уставшем теле тревожно стучащим сердцем, вспотевшей под волосами шеей и дикими мыслями, не отпускавшими ни на миг.

Ей всегда казалось, что страшнее Дениса зверя нет. Откуда взялся этот злодейский Манин? Почему он никак не оставит Верстовского в покое? За что он так сильно его ненавидит? Неужели и после стольких лет не может простить ему талант и успех? Разве Верстовский виноват, что Инга выбрала его? Ну даже если не может. Инги давно нет, успех в прошлом. Остался талант. Или нет. Талант умер, когда пропал его знаменитый нюх. Значит, нечему завидовать. Почему же тогда? Неужели Манин думает, что у Верстовского есть доказательства его вины в смерти Инги? Но Константин Геннадьевич сам сказал, что нет у него никаких доказательств. Если бы были, он давно их предъявил бы. Чего же тогда боится Манин? Почему Верстовский так уверен, что Манин хочет его смерти?

Мечась по кровати в поисках разумных объяснений, Серафима измаялась совершенно, но ни одна умная мысль ее так и не посетила. Около четырех она направилась в кухню и налила себе воды. Пить не хотелось, но надо было на что-то переключиться.

И что за ночь сегодня выдалась!

Проходя мимо лаборатории, она заметила полоску света под дверью. Бедный старый Верстовский. Потерял все: свой дар, профессию, любовь. Живет словно по привычке. Торчит в лаборатории, делает какую-то работу и возится с такой дурой, как она.

Просто потому, что очень одинок. А когда человек один…

Эту мысль Серафима додумать не успела, потому что за окном, которое выходило на дом Княжичей, раздался знакомый звук. Серафима шагнула ближе и увидела, как от забора соседей отошел и стал удаляться в сторону выезда из поселка мужчина. В темноте короткой летней ночи она плохо его рассмотрела. Михаил вернулся? С чего так рано? Вчера только уехали с Димкой к кому-то в гости, а прибыть обещались лишь завтра. И куда он поперся среди ночи? Или это не он?

Серафиме стало трудно дышать. Она не сомневалась, что человек вышел с участка Княжичей. Звук закрывающейся калитки она успела выучить наизусть. Сначала тихий скрежет, потом тоненький писк, а затем щелчок. Он вышел, и калитка захлопнулась. Нет, это точно не хозяин. Это кто-то чужой. А если чужой, значит…

– Вор, – произнесла она вслух и кинулась вон из дома.

Хорошо, что не успела надеть обувь, иначе произвела бы столько грохота, что однозначно испугала Верстовского еще больше. Она подумала об этом вскользь и побежала дальше.

Калитка была закрыта. Серафима нагнулась, отыскивая спрятанный ключ. Он лежал у калитки под камешком. Это плохо. Выходит, незнакомец тоже знал, где он находится, вышел и сунул ключ на место. Нет, тогда ему пришлось бы нагнуться, в темноте пошарить, отыскивая камень. В этом случае она обязательно заметила бы это движение. Тогда он должен был сначала разогнуться или встать, если присел. Но человек просто пошел прочь, не задерживаясь даже на то, чтобы закрыть калитку. Он уже двигался вдоль забора, а калитка продолжала издавать тоненький писк. Или он положил ключ на место, а потом уже вышел из калитки. Тьфу ты, дура!

Серафима открыла калитку, вошла и замерла, прислушиваясь. А вдруг вор не один? Может, их еще трое в доме орудуют, а этого за водкой послали.

Она прислушивалась так напряженно, что зазвенело в ушах. Ни звука. Чувствуя противную дрожь в коленках, она поднялась на крыльцо и потянула на себя ручку входной двери. Заперто. Она приложилась ухом к прохладному металлу. Ничего не слыхать. Если бы в доме кто-то был, то не стал бы запирать дверь. Или стал, чтобы никто не нагрянул внезапно? А как же тогда тот, которого за бутылкой послали?

Она спустилась со ступенек и пошла вдоль дома, чувствуя, как от страха двоится в глазах. А ну как сейчас выскочит бандит и, не раздумывая, полоснет ножом по горлу?

За домом тоже никого не было. Она посмотрела на окна. В доме темно. Конечно, воры могли выключить свет специально, чтобы наблюдать за ней из-за шторы.

Серафима остановилась у террасы, раздумывая, что ей делать. Следов взлома не обнаружено, так обычно пишут в полицейских протоколах. Никаких разрушений на участке нет. Следов от воровских ботинок в темноте все равно не разглядишь. А может, она все придумала? Человек просто шел мимо, и все.

Она закрыла глаза, вспоминая, и сразу увидела его. Вот он выскользнул из калитки, засунул руки в карманы и, не оглянувшись, пошел вдоль забора. Даже не очень торопился. Значит, был уверен: опасаться некого.

Как вор попал на участок? Заходил ли он в дом? И главное – что украл?

Серафима снова вспомнила угловатые движения незнакомца. Если засунул руки в карманы, значит, никакого мешка или сумки при нем не было. Украл что-то ценное, но мелкое, которое просто по карманам можно распихать. Деньги? Драгоценности? Трудно даже предположить, какие такие ценности могут водиться у Княжичей. Ну а если деньги? Возможно. Но неужели, уезжая, Михаил оставил в доме наличные? Не похоже на него. Да и сколько денег там могло быть? Все, что зарабатывает, тут же вкладывает в дом и в автомастерскую. Или он как раз и припас энную сумму, собираясь купить что-нибудь для бизнеса?

Серафима вдруг спохватилась. Чего она тут стоит и размышляет! Надо же позвонить Михаилу и предупредить! Она похлопала себя по бокам и поняла, что стоит в халате, телефона нет. Вот идиотка! А если бы ее схватили бандиты? Даже сообщить никуда не смогла бы!

Серафима двинулась вдоль террасы к калитке и вдруг, проходя мимо окна, глядящего в сад, почувствовала незнакомый запах. Она остановилась и принюхалась. Да это же тот самый кожаный запах, который так любят брутальные мужчины, она еще когда-то пыталась примерить к Михаилу! Ничего оригинального – химические реактивы и только. Да и компоненты известные: табак, можжевельник с камфорной кислинкой, ром для эпатажа, и фужерные – горький апельсин, лимон, бергамот. Вполне типично для альфа-самца. Нота кожи в шлейфе довольно тяжелая. Надо было поднять ее на середину. Похоже на Италию. Там бруталов особенно любят.

Но не это главное. Запах мужчины – теперь она знала точно, – совершенно не похожего на Княжича. Если допустить, что Михаил вдруг решил выбрать одеколон, никогда не взял бы подобный.

Она столько раз проворачивала в голове возможные варианты, что знала точно – солоноватая минеральная амбра, пряный телесный черный мускус или даже белый, пахнущий мылом и чистотой, острый и жгучий кастореум, землистый и горьковатый ветивер, травянистая, смолисто-терпкая и дымная пачуля – вот что подошло бы Михаилу Княжичу.

Никакие химические запахи не годятся. Зачем ему пахнуть дорогой машиной? В эти игры настоящие мужики не играют. Они не хотят изображать альфа-самцов. Честно говоря, ему и парфюм никакой не нужен. Княжич сам по себе пахнет так завораживающе сексуально, что и добавлять ничего не надо.

Он и не добавляет.

Неподалеку – ей показалось, прямо за воротами – щелкнула, открываясь, дверца машины. Серафима облилась холодным потом. Ну все! Ей пипец! Преступники вернулись и сейчас начнут ее убивать. Она оглянулась в поисках убежища, но на улице послышались голоса. «К тете Паше муж из командировки вернулся, – догадалась она, – той, что живет через два дома». Просто ночью звуки иные, более резкие. Серафима выдохнула и двинулась к калитке. Немного переждала, пока все снова стихнет, и тихонько вышла.

Быстрее надо позвонить Михаилу. Теперь она не сомневалась: в его дом приходил вовсе не друг.

Зайдя в дом, Серафима тихонько прошла в свою комнату и взяла телефон. И что она скажет? Я видела постороннего человека, выходящего от вас. Нет, не так. Мне кажется, тебя обокрали, срочно возвращайся. А если не кажется? Еще конкретнее? У вас был вор! Тьфу! Зачем незнакомец стоял у окна все-таки? Или не стоял, а залезал через него? Да нет, окно точно закрыто было. Получается, этот гад даже в дом не входил? Зачем тогда заявился? Нет, тут что-то не так. Калитку же он открыл! Как? И вообще, что делал человек в чужом доме в три часа ночи? Явно не друга навестить собирался!

Она покрепче перехватила мобильник и решительно стукнула пальцем по цифре «восемь».

– Ты куда звонишь?

Телефон испуганно подпрыгнул в руке и грохнулся на пол. Составные части разъехались в стороны, как хоккеисты на льду.

Серафима проводила их глазами и обернулась. В проеме двери с напряженным лицом стоял Верстовский. На нем была любимая серая пижама, и с лицом такого же цвета он напоминал серую моль, вылезшую из пустого шкафа.

– Вообще-то… соседу нашему, Михаилу, – ответила Серафима, опускаясь на корточки.

– Сексом по телефону решили заняться?

Серафима взвилась, как пружина.

– Да вам-то какое дело, чем мы решили заняться? Чего вы пристали! И никакой он мне не любовник! Я предупредить хотела!

– О чем?

– Что возле его дома человек ходит.

– И что?

– Так он из калитки вышел!

– Из чьей?

– Княжичей!

Верстовский шагнул ближе и уставился на нее.

– Серафима, говори толком. Что за человек и откуда взялся.

– Да ниоткуда. Просто увидела, как он выходит из калитки.

– И что?

– Да что вы заладили! Ну сходила посмотреть, не вор ли.

– И что?

– Да хватит уже «чтокать»! Я ничего не выяснила. Двери и окна все закрыты. Тишина.

– Так он был один?

– Да вроде.

– А что за человек? Ты рассмотрела?

– Нет, конечно. Он в капюшоне был. Весь в темном. Я только запах услышала.

Верстовский вдвинулся в комнату сильнее и посерел еще больше.

– И что ты услышала?

– Кожаный аромат.

Она никак не ожидала, что ее слова произведут такое разрушительное действие. Верстовский буквально рухнул на ее кровать и затрясся мелкой дрожью.

– Дяденька, вы чего?! – позабыв имя своего благодетеля, вскричала Серафима.

– Это он! Он уже здесь!

Верстовского буквально колотило. Серафима, у которой ночное происшествие начисто выбило из головы историю о Манине, все вспомнила и бросилась к старику.

– Вы с ума сошли! Это не Манин никакой! Человек приходил к Княжичам! Просто увидел, что хозяев нет, и зашел проверить, нельзя ли чем-нибудь поживиться! Вдруг окно забыли запереть! Или на дворе случайно бензопилу оставили!

Верстовский покрутил головой.

– По-твоему, это был мелкий воришка? Или бомж, случайно зашедший на огонек?

– Не важно! Главное, мы здесь ни при чем! Он даже не взглянул на наш дом, когда мимо шел!

– Дура ты, Серафима! Тупая колхозная дура!

Верстовский посмотрел на нее с ненавистью.

– Тогда ответь мне, какой это был запах? Дорогой или дешевый?

Серафима, не обидевшись на «колхозную дуру», закрыла глаза и тут же снова почувствовала аромат. Он словно залез к ней в ноздри и обосновался там, такой явственный и очевидный, что по спине пробежали мурашки. Она еще немного помедлила, проверяя себя, и ответила:

– Это был дорогой аромат. Очень дорогой.

Она медленно опустилась рядом с Верстовским и посмотрела на серую фигуру остановившимся взглядом.

– Значит, это был не вор?

Верстовский засунул руки между коленей, чтобы меньше дрожали.

– Вряд ли вор вообще стал бы пользоваться парфюмом, идя на дело.

Серафима задумалась. Ну пусть не стал бы, и что? Все равно непонятно, почему Верстовский решил, что это по его душу? Он же от Княжичей шел!

– Это он, я знаю. Или тот, кого он послал. Нет, никого посылать не станет. Он должен все увидеть своими глазами, – забормотал Константин Геннадьевич, все больше сжимаясь.

– Что увидеть?

– Я тут и жду его прихода.

Серафима разозлилась.

– Ну какую же фигню вы несете, честное слово! Какого такого прихода ждете? Это он должен бояться вашего возмездия и прятаться по норам! Вы ни в чем перед ним не виноваты, а дрожите, как будто преступник – это вы!

От этих слов Верстовский дернулся, словно его ударили.

– Прекрати нести бред, дура! Он убил Ингу! Он предал нашу дружбу! Он заразил меня вирусом! Он разрушил всю мою жизнь!

– Так, а я про что! Вы не должны бояться этого подонка!

В порыве Серафима поднялась и нависла над щуплой фигуркой, как скала над пожухлым кустиком.

Верстовский быстро глянул. Горячность Серафимы словно приободрила его.

А она продолжала бушевать.

– И вообще, не понимаю, с чего вы все это взяли? Мало ли почему он носит дорогой парфюм! В магазин зашел и надушился! Или чужую одежду надел! Украл и надел! Он к Княжичу приходил, это точно! Просто не смог внутрь попасть и ушел, несолоно хлебавши! А вы уже чуть не описались со страху!

– Ты не понимаешь. Я уже давно чувствую рядом присутствие Манина.

– Вы придумываете.

– Нет.

Серафима с шумом выдохнула. Совсем от страха ополоумел, старый.

– Ну тогда скажите, что, по-вашему, он делал у соседей.

– Наблюдал за нашим домом. Это самое удобное место.

– А почему даже не посмотрел в нашу сторону, когда уходил?

– Да именно поэтому! Если бы ему нужен был твой Княжич, он обязательно посмотрел бы на окна соседей, чтобы убедиться: за ним никто не наблюдает.

– Вовсе не обязательно. Он же знал, что ничего не украл. Так чего ему бояться?

– Он залез на чужую территорию. Этого достаточно.

– Ни фига подобного! Он может сказать, что ошибся домом, хотел узнать дорогу, воды попросить. Миллион отмазок!

– Тогда чего ты бросилась этому Михаилу звонить?

– Ну… просто…

– Вот то-то и оно. Ну ничего. Я всегда знал, что он придет закончить свое черное дело, и приготовился.

Верстовский устало поднялся и, шаркая тапками, отправился восвояси. Спина под серой пижамой горбилась.

Серафима проводила его взглядом и принялась собирать детали от телефона. Если не заработает, то на другой она накопит еще не скоро. Крышка все никак не хотела защелкиваться. А все потому, что руки не слушались хозяйку. Дурацкий вор все никак не шел из головы.

Или Верстовский прав, это был не вор? И приходил он не к Княжичам? И что Верстовский имел в виду, когда сказал, что готов? К чему он готов?

Господи, да он решил покончить жизнь самоубийством!

Не помня себя, Серафима бросила на пол почти собранный телефон и кинулась в комнату Верстовского.

Дверь была заперта, но обезумевшую Серафиму это не остановило. Со всей могуты она навалилась на преграду. От ужаса силы ее удесятерились, и дверь, не выдержав страстного напора, распахнулась.

Посреди комнаты стоял Верстовский с пистолетом в руке.

– Дяденька, не надо! – заорала Серафима и кинулась прямо на направленное на нее дуло.

Верстовский еле успел опустить оружие. Она схватила его за плечи и стала трясти изо всех сил.

– Вы с ума сошли! Зачем? Да неужели из-за сволочи этой надо себя жизни лишать! Не допущу! Не позволю! Слышите?!

Голова Верстовского моталась из стороны в сторону так, что он даже сказать ничего не мог. Наконец, изловчившись, он вырвался из ее цепких рук и отскочил, прикрывшись письменным столом.

– Ты рехнулась, что ли, дура! – заорал он. – Какого черта дверь ломаешь! Ничего я не собирался лишать! Совсем ополоумела?

– Да как же…

Серафима отступила и посмотрела на злобную физиономию Верстовского. Следов обреченности и решимости покончить счеты с жизнью на ней действительно не наблюдалось.

– А пистолет тогда для кого?

– Для Манина. Когда он сюда заявится, я покончу с ним раз и навсегда, – совершенно спокойно заявил Верстовский.

Серафима открыла рот, потом медленно закрыла и зажала его ладонью.

Она что, в мексиканский сериал попала?

Нет, на сегодня с нее хватит.

Она повернулась и молча вышла.

Телефон работал, но никому звонить Серафима не стала. Вернулась в свою комнату, вянулась на кровати и закрыла глаза.

Княжичи вернулись, как и обещали, на следующий день к вечеру. Серафима улучила минутку, чтобы забежать к ним. За прошедшие два дня она дико соскучилась.

Она ничего не сказала Михаилу о странном посетителе.

К чему тревожить человека, если не по его душу приходили?

Однако все случившееся, особенно безобразная сцена с пистолетом, не выходило у нее из головы.

Неужели такое не только в кино бывает? Черная зависть, кровавое убийство и страшная месть. Хотя это слово здесь не подходит. Ведь мстить, по идее, должен Верстовский. А он, наоборот, прячется. Причем довольно давно. Хотя кто его осудит? Ведь защитить его от негодяя Манина, который продолжает преследовать бывшего друга, некому.

Собственно, почему некому? А она на что?

Верстовский ее приютил, можно сказать, пригрел. Живет у него на всем готовом. Еще и учит ее бесплатно. Стал бы кто другой заботиться о постороннем человеке? Не слышала она о таких случаях. Вернее, слышала и даже верила, что такое бывает. А потом напоролась на Дениса и его команду тимуровцев, блин!

Верстовского она тоже в корысти подозревала. Но теперь поняла, что он очень хороший и несчастный, только и всего.

Для последнего разговора с Маниным он приготовил пистолет. А вот сможет ли из него выстрелить, большой вопрос.

Он боится Манина.

Он боится, а она – нет!

Поэтому найдет эту тварь и прямо в лицо скажет, что все знает и не позволит приблизиться к Константину Геннадьевичу!

Она сможет его спасти!

На следующий день серый от страха Верстовский сообщил ей, что не ошибся. Манин в Питере. Приехал на презентацию новых духов парфюмерного дома Фрагонар.

«Ну что ж, все к лучшему», – решила Серафима.

И стала готовиться.

Почти год назад – она тогда только месяц как жила в доме Верстовского – она случайно купила себе распрекрасное платье. Ну… не то чтобы совсем уж случайно. Сначала просто остановилась поглазеть на витрину. Потом решилась зайти и уже не смогла вырваться из цепких лап продавщицы. Конечно, не приглянись ей платье, она отделалась бы от навязчивой девицы, сказав пару ласковых. Но платье было любимого травянисто-зеленого цвета и так ей шло, что Серафима дала себя уговорить еще на крошечную сумочку и лодочки. Правда, туфли покупались уже со скрипом. Пришлось занять из продуктовых. Серафима помялась немного, а потом прикинула, что сумеет незаметно вложить недостающее после зарплаты, и взяла все. Платье, впрочем, было, как сказал бы Верстовский, довольно функциональным. Не очень длинное, простое по крою и не слишком нарядное, но, по разумению Серафимы, в таком и на пир пойти не стыдно. Она решила спрятать обновку до лучших времен и ничего не говорить Верстовскому, но уже дома спохватилась: шкафа-то у нее нет, а на стойке платье будет слишком заметным. Пометавшись по комнате, горемыка не придумала ничего лучшего, как запихнуть красотищу в тумбочку, но ночью передумала и все же вывесила на всеобщее обозрение, немного замаскировав зимним халатом.

Честно говоря, она сомневалась, что обнова вообще когда-нибудь пригодится, и даже стала понемногу забывать о покупке. Верстовский не обратил на ее приобретение никакого внимания и к ответу не призвал, деньги она постепенно вернула, продолжая ходить в рабочей «рванине», однако сегодня, приняв решение встретиться с врагом лицом к лицу, сразу вспомнила о платье и похвалила себя за предусмотрительность. В таком наряде она будет чувствовать себя уверенно и сумеет прижать гада к стенке.

Платье слегка помялось под халатом и выглядело каким-то несвежим, но возбужденная и взвинченная Серафима не нашла в себе сил возиться с утюгом. Просто надела наряд с лодочками, расчесала волосы и незаметно выскользнула из дома.

В маленькой сумочке, кроме ключей от дома и денег на дорогу, лежало ее главное оружие – пробник с «Инеем».

То, что Верстовский хранит образцы духов своего соперника, она узнала совершенно случайно.

Главной ценностью дома Верстовского был большой шкаф, за стеклянными дверцами которого хранилась коллекция парфюмерных флаконов. Шкаф всегда был закрыт на ключ, и Серафиме, которую распирало от любопытства повнимательнее рассмотреть чудесные пузырьки, поначалу все никак не удавалось в него заглянуть. Оставалось только прижиматься к стеклу лбом или возить носом в попытке разглядеть хоть некоторые экземпляры. Однажды за этим занятием ее застал хозяин коллекции и почти час разорялся по поводу того, что все стекло вымазано соплями, которые уже не отмываются. Тогда Серафима сильно обиделась и решила, что больше не ступит в лабораторию, а будет целыми днями назло сидеть в теплице и не показывать оттуда своего сопливого носа.

Два дня она дулась, а на третий Константин Геннадьевич сам открыл шкаф и показал коллекцию. Еще и экскурсию провел.

Блестя глазами и любуясь своими богатствами, Верстовский с удовольствием называл разновидности флаконов – сплеш, что в переводе с французского означало «всплеск», спрей – это который с пульверизатором внутри. У старинных флаконов, которых в коллекции было немало, пульверизатор напоминал грушу для клизмы. Серафима ахала. Как дамы им пользовались? Ужасно неудобно!

Были в коллекции флаконы, придуманные знаменитыми дизайнерами из дорогостоящих материалов. Имелись и редкие. Например, из слоновой кости в виде фигурки женщины, сработанный еще в четвертом тысячелетии до нашей эры. Так, во всяком случае, говорил Верстовский. Еще – из серебра, керамики, стекла. До невозможности изящные и чем только не разукрашенные!

Серафиму впечатлили флакончики в форме пчелы и черепашки от компании Baccarat.

– Как живые! – воскликнула она.

– Только стоят дороже! Вот этот на аукционе легко ушел бы за пятнадцать тысяч евро, – хвастливо сказал Верстовский. – У них есть и запредельно дорогие – из хрусталя, декорированные золотом и бриллиантами. А вот этот, посмотри, от знаменитого дома Boucheron. Он выпускает ароматы ювелирной тематики, и их флаконы похожи на драгоценности.

Как заправский экскурсовод Верстовский водил по полкам тоненькой указочкой, не дотрагиваясь до экспонатов.

– Одну из самых ярких страниц в историю парфюмерных флаконов вписала династия Лалик. Именно потомки стеклянных дел мастера Рене Лалика придумали голубя для флаконов от Нина Риччи. Сальвадор Дали создал флакон для своих же духов по мотивам картины «Явление лица Афродиты Книдской». Было продано пять тысяч бутылочек по двадцать тысяч франков каждая.

– Ни фига себе! Это за что ж такие деньги драть?

– Не флакончик, а имя художника столько стоило.

– Так он известный был?

Верстовский посмотрел на нее, как на ископаемое.

– Я только хотела сказать: зачем художнику еще и парфюмом заниматься. Денег, что ли, мало было? – быстро сказала Серафима и покраснела.

Верстовский только вздохнул.

Во время экскурсии она заметила, что среди пустых флаконов были и те, в которых находились духи. Среди них, в углу, подальше от света стоял большой флакон, название на котором было написано по-русски. Серафима сначала удивилась, а потом присмотрелась и все поняла. «Иней» – вот что было написано на этикетке.

Когда она раздумывала, как обратить на себя внимание Манина, идея надушиться его духами показалась оригинальной и очень разумной. Дальнейшее было делом техники. Она проследила, куда Верстовский спрятал ключ от шкафа – не так уж сложно, – стащила его и перелила часть духов в пробник. Вуаля!

ерстовский, кажется, ничего не заметил.

Презентация новых духов от Фрагонар была организована, как и следовало ожидать, в очень шикарном месте: старинном особняке на берегу Фонтанки. Серафима немного сомневалась, что ее вот так запросто впустят на мероприятие, но оказалось, что вход свободный. Во всяком случае, ее, нарядную и на каблуках, никто не остановил. Охранник мазнул по ней профессионально цепким взглядом и кивнул, пропуская.

Серафима незаметно вытерла вспотевший лоб и с гордым видом прошла внутрь. Ей и в самом деле было жарковато. От одной мысли, что направляется разоблачать безжалостного убийцу, можно сказать, к крокодилу в пасть, она взопрела еще в метро.

В холле почти никого не было, но сверху доносился возбужденный гул голосов. Серафима поняла, что мероприятие еще не началось, и проскользнула в дамскую комнату. Отдышавшись и вымыв вспотевшие руки, она несколько успокоилась и достала крошечный флакончик.

– Надеюсь, свои духи он узнает, я его вычислю.

Она брызнула «Иней» на запястья и чуть-чуть на сгиб локтя. Все. Больше не надо.

Она постояла, внутренне собираясь, в последний раз бросила взор в зеркало и удивилась. Там стояла совсем не та бойкая, неунывающая девчонка, какой она была год назад. Строгим и напряженным взглядом на нее смотрела взрослая женщина. Серафима несколько секунд вглядывалась в показавшееся незнакомым лицо.

– Я смогу, – пообещала она.

И быстро пошла к двери.

На пороге огромного сверкающего зала ее решимость чуть было не рухнула. Мгновенно она увидела бесчисленные зеркала, вычурную позолоту на стенах, красивых людей в дорогих нарядах и струхнула. Чтобы вдохновиться на подвиг, а не рвануть с перепугу восвояси – а очень хотелось, – Серафиме пришлось призвать на помощь всю имеющуюся в наличии колхозную наглость и деревенскую беспардонность, о которых так часто говорил ей Верстовский. Она немного постояла и неторопливо двинулась по залу. Сначала даже смотреть по сторонам было страшно, но где-то ближе к середине она почувствовала, что силы возвращаются. Для верности она схватила с подноса услужливого официанта бокал с шампанским, залпом выпила, взяла еще и двинулась по синусоиде, стараясь проходить мимо как можно большего числа людей.

Поскольку Манина она никогда не видела, то расчет был только на то, что он почует аромат «Инея» и подойдет к ней сам.

Он должен услышать запах своих духов. Не может быть, чтобы не услышал.

Серафима дефилировала по огромному пространству и не могла сообразить, как угадать того, ради кого приперлась на презентацию. Она обошла зал несколько раз, но никто из присутствующих так и не бросил на нее потрясенного или испуганного взгляда. Некоторые мужчины смотрели – что скрывать? – но с симпатией и благосклонно. Один даже подмигнул, когда она взглянула ему в лицо. Серафима сразу отвернулась, делая вид, что увидела интересное в другой стороне зала.

Ей казалось, что взгляд Манина она почувствует мгновенно, всем существом. Однако ничего подобного не происходило, и Серафима решила, что переоценила свои способности.

А если Манин вообще не чувствует запахи? Он ведь тоже перенес коронавирус. Почему она решила, что его нюх восстановился? Только потому, что эти духи придумал он сам?

Она устала безрезультатно путешествовать по забитому людьми пространству и, отойдя к окну, повернулась ко всем спиной.

Ну и что можно еще придумать? Не кричать же на весь зал: «Где ты, сволочь! Покажись!»

Она всматривалась в петербургские огни, пытаясь придумать, что может ей помочь, и вдруг заметила в стекле чье-то напряженное лицо, такое же, как у нее самой. И недоуменный, вопросительный взгляд.

Она резко обернулась и ничего не поняла. Человека, лицо которого она увидела в отражении, не было. Не веря своим глазам, Серафима стала шарить взглядом по сторонам. Никого похожего.

Кто это был и куда мог деться?

Ей вдруг стало так страшно, что кровь буквально бросилась в лицо. Не разбирая дороги, она кинулась к выходу, выбежала в узкий коридорчик перед входом в зал и наткнулась на высокого мужчину в смокинге и ослепительно-белой рубашке. Налетев на него, Серафима подняла глаза и… вдруг узнала. Неизвестно как, но именно узнала.

Прямо перед ней стоял Александр Манин.

От неожиданности Серафима вдруг растеряла все слова. Кровь, пульсирующая в голове, не давала сосредоточиться, а воздух словно закончился. Так, с беззвучно открывающимся ртом она стояла перед убийцей, не произнося ни слова, а он смотрел на нее так, словно пытался что-то понять и не мог.

Мимо, о чем-то щебеча вполголоса, прошли две женщины и поздоровались. Манин кивнул им и будто очнулся.

– Вы кто? – спросил он и неожиданно стиснул ее запястья. – Дочь? Жена? Любовница?

– Чья? – спросила Серафима и закашлялась.

– Верстовского. Или вы не от него? Хотя, что я говорю! Конечно, от него. Что вам надо?

Серафима попыталась выдернуть руки, но Манин только крепче сжал их и посмотрел с такой ненавистью, что Серафима зажмурилась.

Что она мямлит? Почему не бросит ему в лицо те обвинения, которые так упорно повторяла про себя весь день? Почему он смотрит на нее так, словно имеет право? Или собирается убить ее прямо сейчас, чтобы нанести Верстовскому новый удар? Как же надо завидовать человеку, чтобы настолько его ненавидеть?

– Вы кто? – повторил Манин.

– Никто. Просто, – просипела Серафима.

Что она несет, идиотка!

– Тогда почему на вас «Иней»? Откуда вы его взяли?

Серафима все же выкрутила запястья и выпрямилась.

– Я надеялась, что вы узнаете свои духи, господин Манин.

– Свои духи? – повторил он и уставился черными глазами. – Что вы несете?

– Ну вы же не станете отрицать, что сочинили этот аромат двадцать лет назад для Инги.

Серафима чувствовала, как с каждым словом к ней возвращаются уверенность и злость.

– Вы проиграли тогда и не смогли этого простить ни Инге, ни Верстовскому. Вы хотели отомстить и отомстили. Смерть Инги не была случайной. Это вы убили ее, а потом заразили друга вирусом, после чего он потерял обоняние и перестал быть «носом». Я знаю все. Вы до сих пор завидуете ему и приехали сюда, чтобы довести до конца свое черное дело. Хотите убить бывшего друга, а теперь, возможно, и меня. Но я вас не боюсь! И не позволю совершить последнюю подлость! Не знаю как, но к Константину Геннадьевичу я вас не подпущу!

Она бросала слова, как камни из пращи, и каждый из них – она видела – попадал прямо в цель. Лицо Манина на глазах становилось все бледнее. Оно просто закостенело то ли в испуге, то ли удивлении.

Ей было уже все равно. Она собиралась сказать самую главную фразу и уже открыла рот, но тут в коридорчик, где они стояли, вылетели две профурсетки в полупрозрачных платьях и защебетали по-французски. Серафима поняла только «месье» и то, что они называли Манина на свой манер – Мани, с ударением на конце.

Манин слушал, но, казалось, плохо осознавал, чего от него хотят. Пронзительным взглядом он смотрел на Серафиму, словно пытаясь понять что-то важное. Наконец профурсетки, облепив с обеих сторон, стали тянуть его в зал. Серафима почувствовала, что пахнет от них обворожительно. Наверное, это и есть новый парфюм, который презентует Манин. Какой дивный аромат! Воздушные цветочные ноты вверху, в сердце – миндаль и ваниль, а шлейф шелковый, как шарфик, обвивающий тонкую женскую шею…

«Не нюхай!» – приказала она себе и злобно, словно он был виноват в том, что духи произвели на нее впечатление, посмотрела на Манина.

Продолжая сверлить Серафиму взглядом, он нехотя пошел с девицами, но у входа обернулся и плохо слушающимися губами произнес:

– «Иней» придумал Верстовский.

В зале раздались аплодисменты. Мимо стоящей столбом Серафимы быстро пронеслись какие-то хлопцы в белых фраках, потом два официанта с подносами, а она так и осталась стоять, даже не пытаясь посторониться.

Что он сказал? «Иней» – духи Верстовского? Не может быть! Ведь тогда получается, «Негу» создал Манин? И что из этого следует: Инга выбрала холодный «Иней»? Но Верстовский сказал, что все было наоборот. Зачем он соврал?

Она потрогала лоб. Рука сразу стала мокрой. Он вытерла ее о платье. А если соврал не Верстовский, а Манин? Но зачем? Запутать ее? Какой смысл?

Серафима спустилась с лестницы и направилась к выходу, не слыша звуков и голосов, раздававшихся за спиной. На автомате она вышла на крыльцо и села на холодную ступеньку.

Ерунда какая-то получается. Может, Верстовский просто напутал?

Она хмыкнула.

Как можно перепутать название духов, которые сам придумал? С другой стороны, что меняет тот факт – «Негу» создал Манин, если, конечно, он не врет?

Серафима сморщила нос, сдвинула брови и уперлась указательными пальцами в виски.

Просветление не наступало.

Надо просто спросить у Верстовского, вот и все. Она решительно поднялась и, чеканя шаг каблуками лаковых лодочек, направилась к метро. Все выяснится. Этот Манин просто хотел сбить ее с панталыку.

Не на ту напал, месье Ман

Она даже не заметила, как добралась до дома Верстовского. Свет не горел даже на крыльце. Шагая в темноте, Серафима чуть не сломала каблук. Разозлившись, она сняла туфли и двинулась босиком. У самой двери она вдруг услышала за спиной быстрые шаги. От ужаса она выпустила ручку, схватилась за щеки и заорала на всю Ивановскую.

– Да тише ты! Это я.

Княжич поднялся на крыльцо, быстро подошел и обнял ее. Серафима захлебнулась криком и закашлялась.

– Ты что подкрадываешься, как бандит?

– Ничего я не подкрадываюсь! У вас свет погас всюду. Я решил, что рубильник вырубило. Пошел посмотреть.

– А как ты заметил, что света нет? Наблюдал за домом?

– Ну… в каком-то смысле.

– В каком?

Едва успокоившись, она вдруг снова завелась.

Княжич посмотрел странно, опустил голову и как будто смутился.

– Ты куда-то пошла… В таком платье красивом… Долго не возвращалась…

Серафима взглянула с веселым недоумением. Напряжение как рукой сняло. Никогда бы не подумала, что он может кого-то ревновать, да так, чтобы караулить, торчать у окна, а потом старательно делать вид, что его волнуют проблемы с электричеством.

Серафиме вдруг стало так хорошо, что она обняла двумя руками его голову и звучно чмокнула в губы.

– Ты мой милый!

Ее просто распирало от нежности и благодарности, а он понял совершенно иначе. В мгновение ока сгреб, поднял на руки и, сбежав с крыльца, куда-то понес. В темноте она не поняла куда, только когда в нос шибанул запах лаванды, а спина уперлась в мягкую подстилку из мха, сообразила, что ее притащили в аптекарский огород. Она хотела сказать: если Верстовский увидит помятые цветы, убьет на месте обоих, но рот так и не открылся. Наверное, потому, что был занят поцелуями. Еще пару секунд она помнила об этом, а потом забыла.

Все и вся.

Даже когда он отпустил ее и перевалился на спину, она не сказала ни словечка, хотя со всей очевидностью было ясно: мху пришла хана. Серафима подумала об этом, и ей стало так смешно, что она даже зажала рот ладонью.

Михаил приподнял голову, посмотрел и снова упал на мягкое мшистое ложе.

Серафима придвинулась к большому телу, обняла покрепче и подумала, что по сравнению с этим все кажется полной ерундой. Даже потеря драгоценного мха.

Она немного полежала с закрытыми глазами, слушая его запах, а потом спросила:

– Почему ты не спрашиваешь, где я была?

– Это важно?

– Да.

– Тогда расскажи.

– Я ходила на встречу с убийцей.

Княжич среагировал так стремительно, что она даже не успела подготовиться. Секунда, и он уже сидел, крепко держа ее за плечи и глядя сразу ставшими жесткими глазами.

– Тебя хотят убить?

– Не меня, не бойся.

– Тогда при чем тут ты?

Серафима замешкалась. Она уже жалела, что ляпнула про встречу с убийцей. Не учла возможной реакции. И с чего теперь начать? С пистолета? С того, что случилось двадцать лет назад?

Она помолчала немного, а потом стала рассказывать, и трагическая история любви и предательства словно переживалась ею заново. Как будто случилась с ней самой.

Михаил слушал так внимательно, что она начала изнемогать под его требовательным взглядом.

– Миш, ну не смотри на меня так, пожалуйста! – наконец взмолилась она. – Ничего же не случилось. Все обошлось.

На ее просительно-жалостливый тон он не купился.

– После решу, обошлось или нет. Рассказывай давай, Рыжуха.

И лег, заложив руки за голову. Серафима сразу пристроилась под бочок.

– Я ему все вывалила. Прямо в морду. Думала, он испугается и сразу передумает убивать Константина Геннадьевича.

– И как? Испугался?

– Не поняла. Побледнел сильно и смотрел так, как будто не понимает, о чем я ему толкую. А когда эти проститутки…

– Вы были не одни?

– Нет, они потом набежали и стали его волочь в зал. Он уже ушел почти, а потом обернулся и сказал что-то очень странное: «Иней» придумал Верстовский.

– И больше ничего?

– Мне показалось, собирался сказать что-то еще, но его утащили. Как ты думаешь, Миш, он соврал?

Княжич помолчал немного, а потом встал, стряхнул с себя остатки мха и протянул ей руку.

– Попробуем узнать, кто кому врет и зачем.

– Да как мы узнаем? Двадцать лет прошло.

– Постараемся.

Серафима поднялась вслед за ним, тоже отряхнулась и украдкой кинула взгляд на место преступления. Да уж. Мох, конечно, после полива выпрямится, но следы все равно их выдадут. Уж больно он нежный, не любит, когда на нем валяются, катаются и любовью занимаются. Завтра надо постараться встать пораньше, до того, как Верстовский отправится обходить свои владения, и попытаться скрыть следы вопиющего преступления.

Княжич выбрался на дорожку и оглянулся на дом. Там по-прежнему было темно. Серафима вдруг вспомнила, что даже не спросила про Верстовского. Хотя чего спрашивать? И так ясно, что дом пуст. Вчера вечером хозяин неожиданно собрался и уехал в Москву. Даже не сказал зачем. Сообщил только, что ненадолго. На день всего. Когда приходит поезд из Москвы? Рано утром, кажется.

Она остановилась на дорожке, не зная, в какую сторону повернуть. Или продолжения не будет?

– Открывай дверь, – сказал Княжич, поднимаясь на крыльцо.

– Так мы что…

Серафима вдруг покраснела.

– Да, но не сейчас, – хмыкнул Михаил, догадавшись, что у нее на уме. – Нам нужен комп. А конкретнее – комп Верстовского.

– Он никого не пускает в лабораторию.

– То есть ты там ни разу не была?

– Да мы там все время торчим, но когда он уходит, запирает дверь на ключ.

– И, конечно, ключ существует в одном экземпляре.

Михаил открыл дверь и щёлкнул выключателем. Свет послушно зажегся.

– А я почем знаю! Я по чужим лабораториям без разрешения не шастаю, – обидчиво сказала Серафима.

И тут же вспомнила, как украла ключ от шкафа.

– Молодец, – похвалил Княжич. – Где она?

Серафима пошла показывать. У двери Княжич присел, полюбовался на замок, а потом вдруг достал из кармана складной нож.

Так вот что ей все время тыкалось в ногу! У него в кармане нож был!

И тут же спохватилась.

– Ты с ума сошел, что ли? Зачем?

– Не мешай. Я быстро.

Он поковырялся в замке, тот щелкнул, и дверь приоткрылась.

Серафима разозлилась.

– Как хочешь, а я туда не пойду! Мы воры, что ли! Зачем надо дверь взламывать? Как преступники, блин!

Михаил взял ее за плечо и подтолкнул вперед.

– Мы на чужое добро не покушаемся. Только на информацию.

– Ну и чем это лучше? Вдруг увидим что-то личное!

– Так мы и хотим увидеть личное.

– Миша!

– Рыжуха!

Они остановились и уставились друг на друга. По сердитому Серафиминому лицу Михаил понял, что некоторые его решения нуждаются в пояснении.

– То, что ты рассказала, очень серьезно. Когда речь идет об оружии, значит, все зашло слишком далеко. Мне плевать на разборки двух заигравшихся в вендетту мужиков, но очень хочется узнать, во что они втравили мою девушку. Поэтому кончай истерить и давай работать вместе. Как Гензель и Гретель.

– При чем тут они?

– При том, что нужно действовать дружно, – пояснил Княжич, огляделся и направился к столу.

– Мы пароля не знаем, – торопливо сказала Серафима.

– Все равно надо попытаться. Вряд ли пароль слишком сложный.

– Не уверена. Он всю жизнь опасается Манина, поэтому шифруется старательно. На этом компьютере у него специальная программа установлена. Для парфюмеров. Чтобы духи создавать.

– Ну а если он хочет почту посмотреть или письмо написать – тоже на этой машине?

– Нет. У него еще ноут есть. Дешевенький.

– Отлично. Нам парфюмерные тайны не нужны. А вот в ноутбук попробуем залезть.

– Уверен, что получится? Или ты еще и хакером подрабатываешь?

– К сожалению, нет.

Княжич порылся в куче бумаг на столе.

– Аккуратнее, Миш. Он может заметить, что вещи не на тех местах лежат.

– Тогда помогай. Я буду рыться, а ты обратно складывать. Как думаешь, он мог забрать ноутбук с собой?

Серафима призадумалась.

– Не заметила. Но обычно он ничего, кроме сумки с товаром, с собой не берет. Подожди! Он вообще без вещей ушел. Документы только взял.

– Поехал в Москву без вещей?

– Сказал, что туда и обратно. Точно, Миш! У него в руках ничего не было.

– Даже пакета? Если ноут небольшой, его можно в пластиковый пакет положить, и все.

– Не было пакета. Он, наверное, в столе лежит.

Княжич подергал ручку ящика.

– Заперто. Значит, точно здесь.

– Опять будешь отмычкой вскрывать?

– Отмычкой всякий может. Я работаю простым швейцарским ножом.

Серафима хмыкнула.

– Откуда, интересно, такие специфические навыки?

– Я же автослесарем работаю, кроме всего прочего. Чего только открывать не приходится! Иной раз… Тебе лучше не знать.

Княжич поковырялся в замочке и выдвинул ящик.

– Вот он, голубчик.

Включив ноутбук, Княжич дождался, когда загорится экран, и уставился на монитор. Серафима тоже.

– Так, – сказал Княжич и замолчал.

– Попробуй дату его рождения.

– Не она. Может, дата рождения этой Инги?

– Я не знаю.

Михаил достал свой телефон.

– Попробуем пока так.

Он набрал: Инга Верстовская.

– Надо же. Ничего. Ни одной ссылки.

– Она десять лет назад погибла.

– Все равно должно что-нибудь быть.

– Необязательно. Это во Франции случилось.

– Не может быть, чтобы человек не оставил никаких следов в Сети. Девичью фамилию не знаешь?

– Верстовский никогда ее не называл.

Княжич задумался.

«Ничего у нас не получится», – с тоской подумала Серафима. А Михаил все молчал. И вдруг удивил:

– Как, ты говоришь, этого Манина называли его проститутки? Месье Мани?

– Вроде. И как это нам… – начала она и запнулась.

Михаил набрал в поисковой строке «Инга Мани», и Яндекс послушно открыл перед ними несколько статей и кучу ссылок.

Михаил увеличил одно из изображений.

У Серафимы открылся рот.

Не может быть!

Та же женщина, что на фотографии, которая стоит на полке. Здесь она еще больше на Снежную королеву похожа. Если судить по фото, то «Иней» ей подходит просто идеально. Наверное, все так думали. И только один человек знал, что за внешней холодностью скрывается нежная, жаждущая любви женщина.

Вот только этим человеком оказался вовсе не Верстовский. Не зря ей все время казалось, что Константин Геннадьевич не похож на женатика, пусть и вдовца. Типичный старый холостяк. Оказалось, так и есть.

– Смотри! На этой она вместе с мужем.

Серафима наклонилась. Подпись под снимком гласила – Алекс и Инга Мани, а с фотографии, держась за руки, на нее смотрели Инга и Александр.

У них были немного странные лица. Как будто боялись расплескать свое счастье, поэтому сдерживались изо всех сил, а оно, счастье, все равно просачивалось через поры, лезло наружу и светило из каждой клеточки.

Боже, какие красивые!

Она смотрела, не отрываясь, пока на экран телефона не закапали слезы.

Михаил поднял ее голову и поцеловал.

– Какая я дура, Миш. Просто безнадежная.

– Ты ни при чем, Рыжуха. Любой бы поверил.

– Да как не верить! Если бы ты видел лицо Верстовского! Мне так жалко его было! Потерять все! Любимую жену, профессию! И всю жизнь ждать, что бывший друг придет за тобой! А теперь?

– Ничего не изменилось. Все так и есть. Только убийцу и жертву надо поменять местами.

Серафима вздрогнула. Господи! Как же она забыла!

– Получается, Верстовский приготовил пистолет не для защиты! Он собирается убить Манина! Возможно, уже! Или прямо сейчас…

– Где ты видела пистолет? – спросил Княжич, но Серафима уже бежала в комнату Верстовского.

Одежный шкаф, разумеется, был закрыт, но она знала, что надо просто отжать дверь немного на себя. Однажды видела, как это делает хозяин. Серафима налегла на дверцу, распахнула ее, сунула руку под стопку белья и вытащила пистолет.

– Уффф…

– Я так и думал, что он не будет убивать Манина на глазах у всех. Да и после презентации его будет не так просто подловить.

– Возле него куча народу трется.

– К тому же Манин может увидеть Верстовского и позвать охрану.

– Ты прав. Я просто сразу не подумала. Если Верстовский соберется кого-то убить, то так, чтобы никто ничего не видел и на него не подумал. Он очень умный и осторожный.

– Надеюсь, что и Манин не дурак.

– А если он ни о чем не догадывается?

– Твое сегодняшнее выступление должно его, по крайней мере, насторожить. Ты рассказала его же историю, только в зеркальном отражении. Должен догадаться, что это дело рук Верстовского.

– И что? Пока он будет соображать, Верстовский подберется к нему и прикончит! Надо срочно его предупредить!

Серафима сразу кинулась предупреждать. Княжич схватил ее за руку.

– Постой! Давай сначала все же залезем в компьютер!

– Некогда, Миш! К тому же все и так ясно!

– Да ничего не ясно! Какую роль во всем этом Верстовский отводил тебе?

– Не знаю! Может, никакую!

– Помнишь, я говорил, что ему от тебя чего-то надо?

– Ну что от меня может быть надо? И взять-то нечего!

– Не уверен. Пошли.

Они вернулись в лабораторию, и Михаил набрал пароль – дату рождения Инги Мани.

Серафима зажмурилась. Ну пожалуйста, миленький!

Экран мигнул и открыл заполненный ярлыками рабочий стол.

– А же говорил: все просто. Даже такого жука, как Верстовский, можно просчитать, – самодовольно заявил Княжич.

Они стали просматривать файлы, надеясь найти нужную им информацию.

– Читай внимательно, – предупредил Княжич.

Но Серафима не могла смотреть ни внимательно, ни просто так. В голове у нее царил хаос, сердце то колотилось, то замирало, перед глазами стоял туман. Она все прокручивала то, что узнала сегодня, и сравнивала с услышанным от Верстовского. Как она могла быть такой лошарой? Почему ни разу не усомнилась в том, что он ей говорил? Ведь жизнь не раз макала ее мордой в лужу. Должна бы уже научиться не верить людям на слово. Неужели после всех неурядиц она умудрилась остаться наивной дурой? Колхозной, как говорил Верстовский. Не зря он так ее называл. За это и выбрал. Только вот для чего?

Княжич открыл очередной файл, она мельком взглянула и застыла мраморным изянием.

Это был файл с фотографиями – теми, что сделал Роман. Серафима не могла поверить своим глазам. Верстовский сказал, что фото будут готовы не скоро, потому что фотограф очень занят и освободится не раньше чем через месяц. Оказывается, и тут соврал. Совсем за дуру ее держит.

Княжич тоже молчал, рассматривая фото. На них была совсем другая Серафима – не та девушка в футболке и джинсах, которую он знал. В черном с вычурными ножками кресле, небрежно откинувшись, сидела настоящая светская дама в вечернем платье. Обнаженные плечи, на которые падали тщательно уложенные локоны, расслабленная рука на золоченом подлокотнике, носок узкой туфельки – все было незнакомым и чужим. Даже лицо, которое, как ему казалось, он мог нарисовать с закрытыми глазами, совершенно иное. Высокомерные полукружия бровей, ироничный изгиб красного рта и взгляд львицы, решившей отдохнуть после охоты. Это кто вообще? Его Рыжуха? Огородница и садовница? Та самая, с кем он только что… Да к этой леди он и близко не подошел бы!

Михаил посмотрел еще несколько снимков и вдруг почувствовал себя полным кретином. Выходит, он ее совсем не знает! Думал, что она такая, а она вообще другая. Вернее, может быть другой: загадочной, таинственной, сексапильной… Одним словом, великолепной.

Серафима великолепная – вот как отныне следует ее называть.

Вопрос в том, нужен ли такой женщине какой-то автослесарь, пусть и в собственной мастерской. «Сбитый летчик», как сказала по телефону Алла. И пусть никаким летчиком он себя не чувствовал, но, кажется, этой женщине на снимке он не подходит ни разу.

Эпичные по глубине размышления прервала Серафима, толкнувшая его в бок.

– Смотри, Миш!

Он посмотрел. В отдельном файле была еще одна фотография. То же кресло и Серафима в той же самой позе, но позади нее, опираясь на спинку, стоит Верстовский. На нем ослепительно-белая рубашка и синий, в тон платью Серафимы, галстук-бабочка.

– Так вы вместе фотографировались? – спросил он, удивляясь, с каким выражением на лице стоит Верстовский.

Словно в лотерею выиграл.

Серафима подняла на него очумелый взгляд и покачала головой.

– Не было его. Я часов пять позировала, опупела совершенно. Роман как раз снял меня, когда я поняла, что сейчас свалюсь замертво в этой студии. Видишь, сижу, как будто в обморок хлопнуться собираюсь.

Выглядело все совершенно по-другому, но Княжича интересовало сейчас совсем не это.

– Напомни, откуда вообще взялся этот Роман? Ну то есть расскажи еще раз, как возникла идея насчет фоток?

– Верстовский сказал, что ему нужен предлог для встречи с фотографом. Вот он и придумал заказать фотоссесию для племянницы, которая хочет стать моделью.

– А зачем ему нужен этот фотограф, не сообщил?

Серафима дернула плечом.

– Якобы дело у него, но нужен повод, чтобы подкатить невзначай.

Княжич кивнул.

– Я так и думал. Он хотел, чтобы фотограф сделал коллаж. Совместное фото.

– А зачем ему это?

– Вопрос. Пожалуй, самый главный. Ответа на него мы пока не знаем.

Он посмотрел в тревожные глаза сидящей рядом, но уже как будто чужой девушки.

– Давай просмотрим остальные файлы. Вдруг что-нибудь поймем.

Серафима открыла следующий и вскрикнула:

– Господи! Да что же это!

Это было фото обложки журнала «Парфюмер». Тот самый снимок, где Верстовский и Серафима сняты вместе, но под ним было написано: «Молодой парфюмер, создавшая нишевые духи «Интрига», со своим наставником – знаменитым Константином Верстовским».

– А что такое «нишевые»? – странно глухим голосом спросил Княжич.

– Эксклюзивные. То есть редкие, – ответила Серафима, не отрывая взгляда от картинки на экране.

– А ты что, в самом деле их создала?

Серафима медленно покачала головой.

– Что происходит, Миш? Зачем он придумал такое? Чего ему надо?

Княжич молчал, и ей вдруг стало страшно.

Кто такой Верстовский? В какие игры он играет? Во что хочет ее втравить? Или уже втравил, просто забыл об этом сообщить?

Михаил тоже всматривался в обложку и размышлял. То, что Верстовский использовал Серафиму втемную, понятно. Остается выяснить, в каких целях. Взять эту сволочь за грудки́ и вытрясти из него всю душу. Завтра он встретит его на станции, отведет в уютное место и прижмет как следует. Сволочь! Заманил девчонку в паутину! Понял, что честная и наивная, поверит всему, что ей скажут! Гад!

Думая о Серафиме, он распалялся все больше и вдруг одернул себя. Нельзя давать волю эмоциям. Он стоит на старте. До финиша еще очень далеко. Если позволит чувствам захлестнуть мозг, проиграет. А проиграть он никак не может. Только победить. Ради Серафимы великолепной.

Нет, просто ради любимой женщины. Его Рыжухи.

– Сбросим фотки мне на почту. Нам нужны доказательства для разговора с Верстовским.

Он отправил снимки, выключил ноутбук и убрал в ящик.

– Наведи порядок.

Серафима молча убрала на столе и двинулась к выходу. Глядя на ее понурую спину, Михаил пошел следом.

Он сделает все, что угодно, но никому не позволит ее обидеть. Великолепная или простая, не важно. Потом разберемся.

Они дошли до середины коридора, как вдруг Серафима остановилась.

– Я не хочу тут оставаться. Не могу.

Михаил пожал плечами.

– Я и не собирался тебя тут оставлять.

Серафима взглянула благодарно.

– Вещи соберу. Подождешь?

«Нет, убегу!» – хотел сказать он, но просто кивнул.

Она бросилась в комнату, лихорадочно покидала в сумку самое необходимое и кинулась обратно, словно боялась, что он передумает.

– Позвони Верстовскому и скажи, что поехала навестить двоюродную тетю, чтобы он ничего не заподозрил.

– У меня нет никакой тети, и он об этом знает.

– Тогда подумай, к кому ты могла поехать с ночевкой.

– Если только домой, – неуверенно сказала она.

Княжич удивленно приподнял бровь.

– Ну и отлично. Скажи, что хочешь проверить, все ли там нормально, не влезли ли воры.

– Не прокатит. Он знает, что там живет… один человек.

Серафима быстро взглянула и опустила глаза.

Один человек? Бывший муж? Или не бывший?

Он ничего не спросил, но сразу было видно, что напрягся.

– Миш, не думай ничего плохого. Просто мой дом отжали черные риелторы. Один из них – мой бывший парень. Я тебе потом все расскажу подробно. Ладно?

– Значит, не к кому ехать?

Княжич старался, чтобы его голос звучал спокойно.

Серафима покачала головой, но вдруг, вспомнив что-то, сказала:

– У меня в магазине подружка была. Хорошая девчонка. Недавно замуж вышла. Звала отметить и на мужа посмотреть.

– Ты говорила о ней Верстовскому?

– Да! – радостно кивнула она. – Отпрашивалась даже, но он не отпустил. Сказал, что только в ноябре, когда закончится огород.

– Добрый дядя, – хмыкнул Михаил и показал глазами на сотой. – Звони.

Димка спал на полу среди игрушек. «Бардак пятого уровня», – подумал Михаил, оглядывая территорию. Вообще уровней было семь, так что сегодня – не крайний случай. Видимо, сморило раньше, чем успел довести разгром до победного конца.

Уложив сына, он вернулся к Серафиме, печально сидевшей на краешке стула. Ему очень хотелось ее пожалеть, обнять, поцеловать, сказать что-нибудь ободряющее. Но он точно знал, что сейчас делать этого нельзя, иначе оба рассиропятся и тогда не смогут соображать. А сейчас им нужно крепко подумать. Он без нее не справится. Так же, как и она без него.

– Давай поедим чего-нибудь, а то у меня живот свело, – сказал он обычным голосом, и она сразу встрепенулась.

– Приготовить?

– Я сам.

Он было направился в кухню, но затормозил и веселым голосом сказал:

– А давай! Приготовь! Посмотрю, на что ты годишься! Может, только духи нюхать умеешь!

Серафима вскинула глаза и слабо улыбнулась. Раз шутит, значит, все не так плохо.

Она приготовила ужин из того, что нашла в холодильнике, накрыла на стол и посмотрела выжидательно. Похвалит или нет?

Он похвалил, съел все без остатка и еще раз похвалил. Еще душевней. Серафима немного приободрилась. Оба знали, что им надо многое обсудить, но почему-то ели молча. Серафима чувствовала, что для разговоров не осталось сил. Наверное, с Михаилом было то же самое, потому что, убрав со стола, он устало сказал:

– Пошли спать, Рыжуха. Утро вечера мудренее.

Он не собирался ее трогать. Ясно же: после всего, что они узнали, ей не до секса. Но как только она легла рядом, такая теплая, понял, что сдержаться не в силах. Еще надеялся, что сможет взять себя в руки, но когда провел рукой по гладкой спине, а она в ответ потянулась и прижалась всем телом, сила воли рухнула вместе с благими намерениями.

Оказалось, что усталость и нервное напряжение лишь обострили все чувства. Каждое движение, прикосновение только усиливали желание, многократно увеличивали силу страсти, которая бушевала в них так, словно все происходило впервые.

Серафима пришла в себя почти сразу, выскользнула из его объятий и убежала куда-то. Он лег на спину отдышаться, стал ждать ее возвращения и незаметно для себя уснул.

Зато утром он проснулся первым и обнаружил, что лежит на самом краю кровати, на животе ее нога, на голове – рука, а остальная Серафима так навалилась на бок и грудную клетку, что дышать почти нечем. Михаил скосил глаза и увидел веснушчатый, славно сопящий нос и длинные рыжие ресницы.

«Вот оно, твое счастье», – сказал кто-то внутри.

Он улыбнулся и стал осторожно выбираться из-под Серафимы. Удалось не сразу: она цеплялась, подпихивала его, словно подушку, под себя и недовольно бормотала. Наконец он сел на кровати и охнул. Отдавила все-таки Серафимушка бока! А с виду легкая. Это было так смешно, что он, боясь ее разбудить, встал и пошел в ванную, чтобы там смеяться, пока будет стоять под душем.

Расслабляться, однако, некогда. Первым делом надо проверить, вернулся ли Верстовский. Михаил выглянул из окна. Со второго этажа двор соседнего дома был виден неплохо, но он оказался пуст. Он обвел взглядом окна, уже решил, что никого нет, и тут на крыльцо вышел хозяин, постоял, глядя в небо и прикидывая, должно быть, какой будет погода, а потом спустился и неторопливо направился за дом. Верстовский выглядел довольно спокойным, можно даже сказать, безмятежным. Или показалось? Кто его разберет. Он – лицедей. Вон как сумел обработать Серафиму! Она ему верила, жалела, даже пыталась защитить. Обвести вокруг пальца наивную девушку, конечно, не бог весть какая сложная задача, но главное не это. Ясно, что он не случайно встретил Серафиму и привел в свой дом. У него был план, и созрел он, судя по всему, уже давно. Какую роль в своей постановке он отводил Серафиме? К чему готовил? Или точнее – во что хотел втянуть? Фотография на обложке журнала – часть игры. Журнал профессиональный. Издается, скорее всего, небольшим тиражом и в киосках не продается. Если бы они не залезли в компьютер, могли бы и не узнать. Хотя можно допустить, что Верстовский хотел сделать Серафиме сюрприз. Вопрос только, какой? Все, что написано под снимком, – неправда. Не существует нишевых духов «Интрига», и Серафима не могла бы их создать при всем желании. А если они есть – Верстовский создал их сам? Тогда почему Серафима ничего об этом не знает? Зачем надо скрывать, кто настоящий автор? Надо спросить у нее немедленно.

Михаил вернулся в комнату, присел на кровать и, нагнувшись, поцеловал свое сонное сокровище в нежные, мягкие губы. Сокровище вздрогнуло и открыло глаза.

– Испугал? – огорчился он.

Серафима взяла его ладонь и прижала к губам.

– Просто меня никто раньше так не будил. Это с непривычки.

Княжич потянул ее на себя и прижал.

– А так?

Она обняла обеими руками и положила ослепительно-рыжую голову ему на плечо.

– Уже просыпаться надо?

– Нет, но мне нужно у тебя кое-что спросить.

И сразу почувствовал, как она напряглась.

– Может такое быть, что Верстовский создал те духи, о которых написано на обложке? «Интрига», кажется.

Серафима отстранилась и посмотрела на него прозрачными зелеными глазищами.

– Три года назад Верстовский потерял способность чувствовать запахи и уже не может быть парфюмером.

– Но он мог восстановиться за это время.

Серафима покачала головой.

– Он ковидом переболел. Обоняние восстановилось, конечно, но уже совсем не такое.

– Почему ты так уверена в этом? Он мог тебе врать. Он во всем тебя обманул.

– Во всем, но не в этом. Я много раз убеждалась: он действительно не различает тонкие ароматы. Или слышит, но по-другому. Искаженно. Кроме того, у него бывают фантомные запахи.

– Это как?

– То, что раньше издавало приятный аромат, может пахнуть тухлым мясом или химией какой-нибудь. Для парфюмера – это смерть.

– Понимаю теперь, почему ты его жалела.

– Жалела, – кинула она. – Он был очень талантливым и известным «носом». Так парфюмеров называют в профессиональной среде. Потерять нюх – значит потерять все.

– Это больно, – согласился Михаил и подумал о себе.

С ним случилось то же самое. Ему тоже было больно падать с вершины. И он тоже думал, что для спортсмена это смерть.

– Ты меня слушаешь?

Серафима заглянула ему в лицо.

– Что с тобой, Миш?

– Все в порядке, прости. Что ты сказала?

– Он считал, во всем, что с ним случилось, виноват Манин. Он убил Ингу, он заразил ковидом. Теперь, получается, все наоборот. Это Верстовский заразил Манина.

– И убил Ингу, хочешь сказать?

– Выходит, что так.

– Это серьезное обвинение. Ты понимаешь?

Она кивнула, слезла с кровати и пошла к двери.

– Постой.

Княжич в одно мгновение оказался рядом, крепко обнял и заглянул в глаза.

– Наверное, сейчас это совершенно неуместно, но… Короче, оставайся у меня. У нас с Димкой. Навсегда.

Она прижалась к нему изо всех сил.

– Останусь. Дождись толь.

Верстовский не спал.

Это Серафима поняла сразу, как только бочком протиснулась в дверь, и, стараясь не шуметь, стала потихоньку продвигаться к своей комнате.

– Может, скажешь, где тебя ночью носило? – спросил Верстовский, появляясь из кухни.

– Так я же сказала, что к подруге поехала, – придав физиономии правдивое выражение, обернулась к нему Серафима.

– А почему на первой маршрутке не приехала?

Прямо как строгий папочка допрашивает. Аж пышет негодованием. А какого, спрашивается, хрена, она должна перед ним отчитываться?

Серафима хотела надерзить, но не стала. Боялась, что голос выдаст те чувства, которые она испытывала сейчас к Верстовскому.

– Так подруга в Гатчине живет. Если ни свет ни заря на электричку тащиться, и ездить не стоило. А мы тем более выпили. Я решила, что лучше поехать чуть позже, зато по трезвяку.

Верстовский фыркнул на ее слова, пожевал губами, но ничего не сказал.

А Серафима добавила:

– Сами-то вы во сколько приехали?

Вопрос попал в цель: Верстовский сразу смылся в кухню и закрыл за собой дверь.

Значит, она не ошиблась. Есть у него тайны, которыми он не собирается делиться.

Она еще немного постояла, глядя на запертую дверь, и решила, что непременно должна выяснить, что там у Верстовского за дела с этим Маниным.

Кто из них на самом деле плохой, а кто хороший. Или они – два сапога пара?

Она сморщила нос. А ведь, скорей всего, так и есть. Два сапога.

Она немного послонялась по дому, но в лабораторию не пошла. Не смогла себя заставить. Ей вообще тяжело было оставаться здесь.

Тем более что в доме как раз появилась невзлюбившая ее тетка. Сегодня был день уборки, и рьяная уборщица появлялась с пылесосом и тряпкой как нарочно в тех местах, где находилась Серафима.

Ну не скандалить же? Вообще-то в другое время Серафима с удовольствием. Уж больно надоело ей прокурорское выражение на теткиной морде. Но сегодня весь мозг был забит другими мыслями, гораздо более важными и тревожными.

Поэтому, как только подвернулась возможность, она улизнула из дома и, прихватив Барбоса, направилась к Княжичам. Скажет Верстовскому, что собаку отводила поиграть с мальчонкой.

Михаил с Димкой возились за домом. Вернее, только Димка, причем в прямом смысле. Забравшись в кучу опилок, он, пыхтя от натуги, набирал их лопаткой в детское ведерко и вываливал на другую сторону кучи. Сухие опилки сыпались обратно, но Димка продолжал сосредоточенно копошиться, по-видимому, имея какую-то важную цель.

Новое дыхание этому действу придал Барбос. Увидев старого друга, он с энтузиазмом полез в самую опилочную гущу, начав обниматься и целоваться. Димка завизжал от счастья и начался настоящий, как писал поэт, «шум, гам, тарарам и ужас что такое».

Княжич, оторвавшись от электрорубанка, которым он «охаживал» доску, подошел к ней и обнял. Серафима уткнулась лицом в пыльную рубашку и с наслаждением вдохнула любимый запах.

– Мишка, я соскучилась ужас как.

– Ну как ты там? Справилась со своим Верстовским? – с тревогой спросил Княжич, целуя ее в рыжую макушку.

– Не пойму. Вроде да, а может, нет. Я теперь с подозрением отношусь ко всему, что он говорит или делает. Не могу избавиться от противного чувства, что он меня постоянно дурит.

Княжич не стал разубеждать. Ясно как божий день, так и есть. Он дурил Серафиму с самой первой встречи. Увидел в ней человека, нуждающегося в помощи и поддержке, воспользовался ее наивностью и добротой, а на самом деле у старого пройдохи на нее есть планы. Какие именно, следует выяснить. Иначе может случиться что-то очень страшное.

Представив, что конкретно может случиться с Серафимой, Михаил сжал ее так крепко, что она охнула и подняла на него невозможно прозрачные и зеленые глаза.

– Рыжуха моя, – шепнул Княжич, и в тот же момент его затопила какая-то то ли нежность, то ли боль, то ли еще что-то, чего вынести он был не в состоянии.

Он даже не почувствовал тяжести ее тела, когда на руках внес наверх.

– Мишка, там же…

Она хотела сказать «дети», но выговорилось что-то совершенно косноязычное, она сама не поняла.

А потом все пропало куда-то. В тартарары, наверное. Остался только запах горячего мужского тела и ее собственный, который она тоже чувствовала обостренно. «Так пахнет желание», – успела она подумать и перестала соображать совершенно.

А потом наступила тишина. Серафиме хотелось, чтобы она длилась вечно.

– Папа, мы с Саликом кушать хотим! – услышали они требовательный голос и одновременно сели на кровати.

– Я же говорила – «дети», – непонятно к чему сказала Серафима, тараща глаза.

Княжич вскочил и, натягивая на ходу штаны, побежал вниз. Серафима повозилась немного, отыскивая свою одежду, и тоже рванула кормить своих мальчишек.

Оказывается, это очень приятно.

Сидя рядом с ними и подкладывая Димке самые мягкие кусочки – которые, впрочем, тут же исчезали под столом, – она испытывала такое благостное чувство, которое и определить-то для себя не могла. То ли блаженство, то ли что-то еще.

Да и как тут поймешь, если раньше ничего подобного не испытывала?

Приятное, в общем, чувство.

Она даже забыла, что в реальной жизни, которая начиналась там, за калиткой Княжичей, ее ожидает что-то непонятное, странное и очень опасное.

Хорошо, что Михаил, похоже, более собран. Ишь, как хмурится!

– Я знаю, что мы должны сделать, – сказал он, как только Барбос с Димкой ускакали на улицу. – Поедем к Манину.

– Да я уже встречалась с ним. Вряд ли он захочет снова меня видеть.

– А мы не будем его предупреждать. Пройдем в отель под видом журналистов.

– Так нас и пустили!

– Попробовать стоит. А нет, подкараулим у входа! Надо только выяснить, где он сейчас.

– Прямо сейчас? – изумилась Серафима.

– Мы же не знаем планов ни его, ни Верстовского. А если завтра будет поздно?

– Я понимаю, но как же ребенок?

– Димка уснет в девять. У нас как в казарме, режим строгий. Обычно он спит крепко до утра. Сегодня, я уверен, заснет раньше. Слышишь, как буянят? Нам нужно от силы четыре часа. Три на дорогу, час – на разговор.

– А если больше?

– Ну, пусть пять. Самый крепкий сон. Мне приходилось уезжать ночью в мастерскую, когда случался форс-мажор. Нечасто, конечно, но бывало. Димка меньше был. Ничего не случилось.

– И все же стремно, Миш. Вдруг Манин полицию вызовет.

– Рискнем.

Серафима взглянула ему в лицо и не стала разубеждать, хотя идея с поездкой к Манину казалась ей не слишком здравой.

Она вернулась домой и целый день копалась в теплице с тропическими красотами. Запах диковинных растений ее всегда вдохновлял и придавал сил. Верстовский заглядывал к ней дважды, давал ценные указания. Серафима старательно трясла головой, кивала, и он уходил успокоенный.

А она продолжала думать о том, что им с Михаилом предстояло сделать вечером.

Димка заснул у Барбоса на спине в половине девятого.

Михаил отнес сына в детскую. Серафима отправила пса домой. Если собака дома, значит, Серафима уже вернулась и ушла в комнату. Будет хорошо, если Верстовский ее не хватится.

Вряд ли так и будет, но придется рискнуть.

Они сели в машину и выехали навстречу неиестности.

Серафима боялась, что у них потребуют журналистские удостоверения, но милая девушка-администратор, по-видимому, так устала, что даже не стала звонить Манину в номер. Улыбнулась вымученно и показала, в какой стороне лифт.

– Надоели посетители, – прокомментировал Княжич.

Серафима кивнула и подобралась. Главное, не спасовать первую минуту, а там как Бог даст.

Они постучали в дверь и услышали такое же усталое, как у девушки на ресепшене, «войдите».

Серафима решительно шагнула вперед. Михаил успел схватить ее за руку и чуть опередить.

– Вы кто? – спросил Манин, вставая. Он узнал Серафиму и заметно напрягся.

Взгляд метнулся в поисках телефона, но тот лежал далеко, на тумбочке у кровати.

– Господин Манин, прошу, уделите нам несколько минут, – начал Княжич, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Мы поговорить пришли, – добавила Серафима и бросила взгляд, не обещавший мирной беседы.

Манин, по-видимому, не был готов к разговорам, поэтому занервничал еще сильней.

Михаил крепче сжал Серафимину руку. Мужик и так перепуганный, незачем сразу наезжать.

– Простите нас за вторжение. Мы в самом деле хотим всего лишь прояснить несколько фактов.

– Каких еще фактов? С какой стати? Вас Верстовский подослал?

– Вот еще! – тут же встряла Серафима. – Никто нас не посылал! Мы сами с усами!

И шмыгнула носом.

Манин посмотрел на этот веснушчатый, решительно вздернутый нос и неожиданно улыбнулся.

Серафима сразу нахмурилась, открыла рот, чтобы что-то сказать, но Княжич ее опередил:

– Мы действительно хотим поговорить о Верстовском. Серафима работает у него и узнала историю о вашем соперничестве. Некоторые факты в его рассказе заставляют усомниться в их правдоподобии. Это важно для нас, поэтому мы пришли, чтобы услышать историю ваших отношений.

Серафима искоса взглянула на него. Как он, оказывается, выражаться умеет. Ей так не смочь ни в жизнь! Вот что значит по заграницам поездить!

– Но зачем вам это нужно? Кажется, это только нас с ним касается.

– Возможно, так и есть. Однако некоторые обстоятельства…

– Хорошо. Собственно, мне абсолютно нечего скрывать.

Манин помолчал, стараясь успокоиться, и стал рассказывать:

– Я долго не замечал соперничества между нами. Дурак был наивный. Иногда со мной происходили всякие неприятности. По работе, я имею в виду. Так, мелочи, но довольно болезненные. Мне и в голову не приходило, что Костя мог иметь к ним отношение. Только когда появилась Инга, он стал проявляться активнее. Злился все время и постоянно объяснял, почему она мне не подходит. А я ей, разумеется. И по этим рассказам я вдруг понял, каким он меня видит. Не буду вдаваться в подробности, но получалось, что я – полное ничтожество. Самое смешное, что даже тогда я ничего не заподозрил. Считал, это нормально – ревновать женщину. Не понимал, что Инга – лишь один из пунктов его ненависти ко мне. Но тогда просто терпел и даже жалел его.

– Почему? – требовательно спросила Серафима.

– С первой минуты нашей встречи с Ингой я знал, что мы будем вместе. Между нами сразу пролетела искра. Люди ведь это чувствуют, правда?

Он обвел глазами их с Михаилом. Оба кивнули.

– Эту парфюмерную дуэль придумал Константин. Ему казалось… нет, он был уверен, что так можно все решить. «Иней» стал квинтэссенцией его таланта. Аромат был прекрасен, честно! Жаль, сейчас он забыт.

– Но я нашла его у Верстовского и подумала, что парфюм свежий. Он был в стеклянном флаконе, значит, ему не более двух лет.

Манин кивнул, словно и не сомневался.

– Думаю, он продолжает его создавать. Вернее, воспроизводить. По формуле. Ничего нового он сотворить больше не может. К сожалению, разумеется.

Серафима взглянула на него и не поверила. Он нисколько не жалеет об этом. Даже рад.

– «Нега» была придумана мною за несколько секунд. Знаете, так бывает. Это случилось в ту ночь, когда Инга стала моей. «Нега» – это впечатления от нашей близости.

Серафиме вдруг стало неприятно. Зачем он им это рассказывает? Это же слишком личное. Непонятно почему, но ей захотелось сказать Манину что-нибудь колкое, едкое. Серафима прищурилась и поднатужилась. Сейчас!

Однако ничего едкого не придумывалось.

– А какова судьба «Неги»? – словно почувствовав, торопливо спросил Михаил и покосился на ее напряженную физиономию.

– Духи продаются до сих пор, только под другим названием. В переводе на русский – «Нежный вечер». Не встречали?

Он снова обвел их взглядом. Серафима мотнула головой.

– Я не хотел, чтобы чужие женщины пахли так же, как она, но фирма настаивала. Тогда я изменил название.

Серафима открыла рот. Михаил сжал ее руку, и рот послушно захлопнулся.

– А сейчас вы продолжаете… как это у вас называется, быть «носом»?

Манин удивился.

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Верстовский утверждал, что вы заразили его вирусом, после которого он потерял обоняние. Ну, следовательно, и вы тоже… должны были.

Манин развел руками.

– Мы не виделись с Константином со дня похорон Инги. Это было десять лет назад. Насколько я понимаю, никакого коронавируса тогда не существовало.

– Но Верстовский утверждал, что вы с ним встречались три года назад.

– Где?

– На могиле Инги.

– Он приезжал в Грасс?

– Не уточняла. Наверное.

– Не знаю, зачем ему потребовалась эта ложь… Хотя почему? Знаю. Он хотел обвинить меня еще и в этом!

Манин вытер каплю, сползающую на висок со лба.

– Ему мало сделать меня убийцей собственной жены! Он хочет выставить меня окончательным подонком!

– Но Верстовский утверждал, что Инга была его женой! – почти крикнула Серафима.

– Что?

Манин посмотрел так, что стало ясно: это стало для него шоком. Серафима глядела во все глаза.

– Он сказал: вы убили ее, потому что не могли позволить, чтобы она стала женой другого. Вы завидовали ему всю жизнь и решили убрать со своего пути во что бы то ни стало.

– Я убью его, – хрипло выдавил Манин и закрыл лицо руками.

– А вы разве не за этим приехали в Россию? – неожиданно услышал он.

Манин дернулся, как от удара, и взглянул на Серафиму черными точками глаз. Она не отвела взгляда.

– Вы были уверены, что именно Верстовский убил Ингу. Так или нет?

Манин кивнул, продолжая смотреть на нее то ли с удивлением, то ли с ужасом.

– Как он это сделал?

Тот молчал.

– Говорите уже, раз мы обо всем догадались.

– В тот вечер Инга должна была выехать ко мне в Марсель. Я прилетел туда прямо с выставки, где мои духи получили гран-при. Я снял яхту и ждал ее, чтобы отметить победу. Перед отъездом она заехала к Константину.

– Зачем?

– Я не знаю. Он уверял, что встречи не было.

– Тогда откуда?

– В ее сумочке я нашел пробник новых духов. Незадолго до этого Верстовский хвастался, что сочинил новую композицию, которая побьет все рекорды популярности и станет хитом продаж.

– Вы решили, что в сумке Инги были именно эти духи? Но почему?

– Он назвал несколько компонентов, когда рассказывал.

– А зачем ему было так светиться?

– Он ничем не рисковал и очень хотел, чтобы я ему поверил. Всегда стремился разбудить во мне зависть и говорил, что просто поддерживает дух соперничества. Но я не желал с ним соперничать. Мне это было совсем не нужно. Я создавал духи. Со мной была любимая…

– Вы считаете, что Верстовский отравил Ингу через духи? Но как такое возможно? – спросил Михаил.

Ему было очень важно это знать.

– В парфюмерии используются разные вещества. Многие из них очень ядовиты.

– Но вы отдали духи на анализ, раз знаете состав.

– Отдал, но в них уже ничего нельзя было обнаружить. Верстовский не дурак. Он использовал летучее соединение. Инга открыла флакон, понюхала, и все. Эфир выветрился мгновенно, но успел попасть в легкие. Вскоре у нее закружилась голова или случилось что-то еще… Она должна была позвонить мне и сказать, что выехала. Я всегда волновался, и мы постоянно созванивались.

– Но она не позвонила.

– Нет. Я набирал ее номер раз сто, но телефон молчал. Я даже Константину звонил. Он сказал, что не виделся с ней, пока я был в Париже.

– Но он же знал, что вы найдете пробник.

– Знал, но со слезами на глазах клялся, что дал его давно, в лаборатории. Это была самая наглая ложь, но доказать иное я не смог.

– А почему он дал вашей жене пробник? Почему не предложил просто понюхать бумажку? Как там…

– На блоттере запах слишком очевиден. Инга могла почувствовать что-то. Она же была аромапсихологом.

– А запах обязательно должен быть?

– Уверен, что яд не имел запаха, но Верстовский должен был действовать наверняка. Кроме того, на блоттере его концентрации могло не хватить.

– Верстовский утверждал, что дело даже не заводили.

– Это правда. Он знал, что так случится, поэтому был уверен в своей безнаказанности.

– И тогда вы решили сами его наказать? – спросила Серафима.

Михаил посмотрел на любимую. Какой она, оказывается, может быть! Решительной, жесткой, даже жестокой.

Серафиме почудилось в его взоре некоторое недоумение, и она решила, что Михаил ей не верит. Ну и пусть! Она точно знает, что все именно так, как она думает. Вернее, только что догадалась.

– Ведь вы не только ради презентации своих новых духов приехали в Россию, – уверенно продолжала она, не спуская с Манина глаз. – Вы искали Верстовского, так?

– После смерти Инги он уехал в Париж и стал работать в парфюмерном доме конкурентов.

– Это ни у кого не вызвало подозрений?

– Не думаю. Все знали, что он был влюблен в мою жену, и восприняли его отъезд как жест отчаяния. Он сам говорил, что не может оставаться там, где все произошло, и не понимает, как я могу быть таким равнодушным. Хотя для меня было как раз естественно – остаться там, где ее могила, чтобы ухаживать за ней.

– Но если вы были уверены в его вине и собирались отомстить за смерть жены…

– Да с чего вы взяли, мисс? – возмущенно прервал Манин. – Я вовсе не…

Но неумолимая Серафима продолжала:

– Если вы собирались мстить, то почему не нашли его в Париже? Зачем ждали десять лет?

Манин сделал гневное лицо и сжал рот. Серафима смотрела, не отрываясь.

И он сдался.

– Я не сразу заподозрил Константина. Говоря по правде, тогда вообще не мог что-то анализировать. Мысли стали возникать гораздо позже, а когда пазл сложился, Верстовского я не нашел. Он не просто уехал из Франции, а пропал.

– С радаров? – насмешливо спросила Серафима.

– Что вызывает у вас скепсис? Да, пропал. Он ведь коренной москвич, там я его и искал. У него в столице довольно много родственников и всяких там одноклассников, однокашников. Он окончил Химико-технологический институт имени Менделеева, успел даже поступить в аспирантуру. Не доучился, правда. Заболел парфюмерией. Это серьезная хроническая болезнь. Если уж прицепилась, то нсегда. Лекарства нет.

Манин замолчал, задумавшись о чем-то. Серафима тоже, переваривая информацию о Верстовском. Первое время ей было невдомек, почему он окопался в не самом удобном для него месте. Сад-огород можно было завести и поближе к Питеру. Ладно бы этот дом был с чем-то или с кем-то связан! Выяснилось, что нет. Сам он это место не любил и все время ворчал: на дом, холодный и пустой, на дорогу, занимающую без малого три часа, да еще с пересадкой, на бесконечные стройки вокруг, которые никак не закончатся, на соседей, которых он почти не знал, но они все равно его раздражали. За нелюбовь дом платил ему той же монетой: канализация все время засорялась, краны текли вместе с крышей, хотя ему было лет пять от роду. Почему он живет в нелюбимом доме, нелюбимом месте и не хочет переезжать ближе к городу, стало ясно, когда он рассказал о завистнике Манине, жаждущем вогнать его в могилу.

Сегодня стало ясно, зачем Верстовский регулярно и тайно посещает Москву. Там он оставил все, что было ему действительно дорого. Отказаться от родных он по-видимому не может, хотя и рискует, навещая их.

– А как же вы его разыскали? – подал голос Михаил, который никак не мог связать концы с концами.

– Он увидел журнал «Парфюмер», – ответила за Манина Серафима.

Михаил посмотрел удивленно. Манин кивнул.

– Да. Случайно.

Серафима помотала головой.

– Не случайно. Верстовский не сомневался, что вы увидите журнал. Он специально для этого все и придумал.

– Но зачем он обнаружил себя? Столько лет бегал от меня, отсиживался в глуши и тут вдруг так громко заявил о своей разработке. Не смог утерпеть? Амбиции оказались сильнее?

– Да нет у него никаких амбиций.

– Ну как же! Новый аромат, обещающий стать знаменитым! Да еще и молодая, прекрасная ученица! Все для того, чтобы наконец добиться громкой славы!

– Он хотел, чтобы именно так вы и решили. Но дело в том, что нет никакого аромата. И молодого парфюмера тоже.

Манин посмотрел недоверчиво.

– Как так?

– Да так. Есть старый «нос», который ничего не чует. И Серафима Сидорова, которая ухаживает за огородом и попутно изучает азы парфюмерии. Все.

– Господи, а ведь я поверил! Даже не усомнился ни разу. Ведь он назвал свой новый парфюм «Интрига». Это прямой отсыл к Инге. Я чуть с ума не сошел.

Манин провел рукой по волосам.

– Так он просто заплатил вам за фотографию?

– Заплатил. Только не мне, а тому, кто сделал монтаж. Этот снимок я увидела вчера. Во время фотосессии Верстовского рядом не было.

– Значит, о его замысле вам ничего не известно?

– Нет. Мы сами терялись в догадках.

– Поэтому решили найти меня. Хотели, чтобы я пролил свет на это дело?

Серафима взглянула на Княжича. Он кивнул:

– Не за этим. Мы хотели предупредить.

– О чем?

– Верстовский приготовил для вашей встречи пистолет.

Манин приподнял брови, но Серафиме почему-то показалось, что он не удивился.

– Вы знали?

– Нет, конечно, но, зная старого друга, мог предположить.

– Ничего не понимаю, – признался Княжич. – Зачем весь это спектакль с журналом? Почему он вдруг захотел, чтобы вы его нашли? Что ему мешало спокойно жить дальше в своей глуши и варить мыло? С чего он вдруг передумал?

Манин пожал плечами.

– Ума не приложу, но благодарен вам за предупреждение насчет пистолета.

– И что вы теперь будете делать? – спросила Серафима, пытливо глядя на знаменитого парфюмера.

– Как можно скорее уеду из вашей, простите, нашей гостеприимной страны.

Серафима внимательно посмотрела на спокойное, даже как будто отрешенное лицо Манина и отчетливо поняла: врет!

Никуда он не уедет. Столько лет разыскивать проклятого убийцу, носиться с мыслью о мести, специально для этого припереться в Россию, а потом быстренько смотаться, узнав, что вражина приготовил для тебя пистолет? Кому угодно она бы поверила, но не Алексу Мани. Новость о пистолете лишь раззадорила его. Теперь он станет осторожнее, и только. Может быть, изменит сценарий. Ведь есть же у него сценарий? Как он собирался прикончить Верстовского? Ножом ткнуть? Или…

Серафима моргнула и вдруг совершенно явственно увидела – словно кино смотрела – как, шаркая ногами, Верстовский подходит к дому, поднимается на крыльцо, берется за ручку двери и отдергивает ее. Он видит, что рука измазана в чем-то липком. Верстовский брезгливо пытается стереть грязь, потом подносит ладонь к лицу и нюхает…

Перед Серафимой возникло его враз изменившееся лицо, выпученные глаза, открывающийся в беззвучном крике рот, и дверь, которая, медленно открывшись, выпускает Манина.

Верстовский смотрит на старого друга и непослушной рукой пытается достать из кармана пистолет. Нет, он не позволит победить себя! Успеет выстрелить до того, как…

Но он не успевает. Изо рта выползает пена, Верстовский начинает оседать на пол, рука все тащит и тащит из кармана уже ненужный пистолет, а другая пытается дотянуться до своего палача. Она все тянется и тянется…

Серафима увидела эту скрюченную руку и вдруг поняла, что если немедленно не побежит в туалет, случится страшное.

– Подождите! – успела крикнуть она и пулей выскочила из комнаты.

Мужчины проводили ее недоуменным взглядом, а потом Княжич повернулся к Манину.

– В этой увлекательной истории про вендетту меня интересует другое: зачем Верстовскому нужна Серафима?

Манин взглянул на него внимательнее. Мужик явно непрост! Вопрос об участии Серафимы и ему покоя не дает. Когда он увидел обложку журнала, решил, что Верстовский в самом деле отыскал неизвестного, но талантливого парфюмера, вместе с которым создал новый аромат и не смог не объявить об этом миру. Так жаждал вернуть прежнюю известность, что даже страх возмездия за совершенное десять лет назад преступление притупился.

Но оказалось, что журнал попался ему в руки не случайно. Где же он его увидел? На ресепшене отеля? Да, точно. Он спустился на лифте и направился к стойке, чтобы узнать у администратора, приехала ли за ним машина. Какой-то мужчина как раз отходил прочь, оставив на виду журнал. Обложка была яркой и название знакомым – «Парфюмер». Он еще удивился, потому что журнал, кажется, давно закрылся. Глаз зацепился за крупный снимок. Сердце екнуло.

Так в отель приходил Верстовский? Караулил его, чтобы быть уверенным: он заметил журнал. В самом деле, для чего ему это надо? И зачем понадобилась Серафима? Ведь не только затем, чтобы сфотографироваться? Он учил ее азам парфюмерии. Интересно, выучил чему-нибудь или нет? Очевидно одно: он использовал девушку, но она об этом не догадывалась. Не похожа она на соучастницу, что бы там ни было. Иначе не пришла бы к нему и ничего не стала бы рассказывать. Странно лишь, что Верстовский этого не предусмотрел. Счел ее слишком тупой, чтобы наблюдать и делать выводы? А ведь то, что она умна и проницательна, видно сразу. Не разглядел? Или все наоборот, и девица пришла к нему по заданию Верстовского? Может быть, что ее приход – часть плана и ему готовят ловушку?

Его размышления прервал Михаил.

– Так что вы скажете?

«Надо быть осторожнее, – подумал Александр. – Возможно, этот спортивного вида мужик тоже из их шайки».

– Ума не приложу, честно. Впрочем, мой бывший лучший друг очень умен. Я всегда считал его умнее себя. Или хитрее, по крайней мере. Давно, еще с юности. Его ведь не хотели брать в парфюмерную фирму. Меня взяли сразу, а он еще год добивался. Чего только не придумывал! Я бы так не смог, но Костик очень упорный и не любит проигрывать. Со временем он стал хорошим профессионалом.

– Хорошим? Он сказал – лучшим.

Манин криво усмехнулся.

– Разве вы до сих пор не поняли, что он рассказал вам мою биографию? Забытый нынче «Иней» был великолепен, не спорю. Мне даже было неловко.

Михаил удивленно приподнял бровь. Манин заторопился.

– Я понял тогда, как сильно он любит Ингу. Считал Костю свои другом и переживал, что невольно перешел ему дорогу. Но выбор был за ней. И наша парфюмерная дуэль ни при чем. Он надеялся, что «Иней» все изменит, но… Тогда он решил, что его обманули, предали, и не простил. Ни мне, ни Инге. Я долго думал: он убил ее, чтобы уничтожить меня. Но теперь я считаю иначе. Он мстил ей самой.

– За что? – спросила Серафима, бочком протискиваясь в дверь и садясь в отдалении.

– За то, что выбрала не его.

– То есть взяла, да и полюбила другого?

– Примерно так.

Серафима фыркнула. Михаил поглядел на нее вопрошающим взглядом. Она мотнула головой. Не рассказывать же ему, что ее вырвало от отвращения и страха.

– Скажите, месье Мани…

– Ну зачем так официально. Мы с вами соотечественники, так что церемонии не нужны.

– Так все-таки скажите, Александр, как вы собирались убить Верстовского?

И уставилась зелеными глазищами. Ну и девка! Не обойти, не объехать! Зачем ей надо это знать? Задание выполняет?

– Я вообще никого убивать не собирался, – холодно ответил он. – Только сказать, что все знаю, и посмотреть ему в глаза.

– Врете, – тоже очень спокойно сказала Серафима. – Вы хотели убить его так же, как он убил Ингу.

Она хотел добавить «я все видела», но вовремя прикусила язык. Еще решит, что девка с прибабахом.

– Я расскажу вам. Вы собирались добавить яд в какой-нибудь состав и намазать им ручку входной двери дома Верстовского. Уже придумали, в какой?

Ее глазюки сверлили насквозь. Манин пришел в бешенство. Хочешь знать? Так вот тебе!

– Да в любой! Лишь бы он имел запах.

– Чтобы яд не чувствовался?

– Вы абсолютно правы, мисс.

– Верстовский схватился бы за ручку, стал стирать грязь и невольно понюхал бы ладонь.

– Это как раз необязательно. Яд, который я собираюсь использовать, максимально летуч. Он почти мгновенно попадет в легкие.

– Но вы ведь не хотите, чтобы Верстовский умер сразу.

– Он и не умрет сразу. Будет задыхаться. Так же, как Инга.

– А в это время появитесь вы и будете смотреть, как он корчится.

Манин усмехнулся.

– Ну что вы… В это время я буду уже далеко.

Серафима покачала головой.

– Нет, Манин, никуда вы не уйдете. Десять лет мечтать о мести и пропустить главный момент? Нет. Все планировалось иначе. Ради этих нескольких секунд вы и приехали в Россию. Представляли последние мгновения Верстовского миллион раз. Что вы собирались ему сказать?

Манин молча смотрел на нее и тяжело дышал.

Княжич поднялся и встал между Маниным и Серафимой. Тот скривился.

– Я скажу, что проклинаю его, и теперь он будет гореть в аду.

Серафима встала рядом с Княжичем и сжала его руку.

– А сами вы в раю собираетесь оказаться?

Манин крепился, как мог, но тут его прорвало. Он вскочил и заорал, с ненавистью глядя на них:

– Мне наплевать! Я не прощу ему смерть Инги! Никогда! Слышите? За возможность убить этого подонка я отдам жизнь! И никто, понимаете, никто не сможет мне помешать! Я жил этим десять лет и готов ждать еще столько же! Но все равно это сделаю! Пусть даже потом сгнию в вашей тюрьме! Так ему и передайте!

Он продолжал кричать, незаметно для себя перейдя на французский, в бешенстве стуча кулаком по столу. Изящная вазочка с маленькими розочками покачнулась в испуге, упала в обморок и покатилась к краю. Серафима проводила ее глазами. Вазочка упала на ковер и замерла без чувств. Бедная!

– Хватит орать, – наконец сказал Княжич, поднял вазочку и ткнул на место. – Все и без истерик ясно. Ваше дело правое и все такое. Остается пожелать успеха в ваших начинаниях. О Серафиме я позабочусь, а вам счастливо оставаться.

Он дернул ее за руку и поволок к двери. Она дала себя утащить и выпихнуть за дверь.

На пороге Княжич обернулся и сказал:

– Я думал ты, Манин, мужик. Талантище! Великий «нос»! А ты…

И грохнул дверью. Серафима вздрогнула и схватилась за Княжича.

Манин остался стоять.

Кабудто его приморозило.

– Что это было? – спросила Серафима, семеня вслед за широко шагающим Княжичем. – Почему мы ушли? Что нам теперь делать?

– Ничего. Что ты вообще собиралась делать? Уговаривать его простить убийцу жены? Думаешь, у тебя бы получилось? Он фанатик, неужели не видишь!

– Но он же доведет дело до конца.

– Пусть делает что хочет.

– Как?

Серафима ухватилась за перила и с трудом, но все же затормозила.

– Ты хочешь позволить ему убить человека?

– А ты хочешь ему помешать?

– Да.

– Зачем?! – крикнул Княжич, свирепея от ее упертости, и дернул за руку. – Пошли!

Серафима пыхтела как паровоз, но не двигалась с места. Вся ее натура восставала против невмешательства в такое страшное дело, как убийство. Они должны что-то придумать, вот только что? На Манина повлиять невозможно, это ясно. Тогда предупредить Верстовского? Но он сам вызвал Манина, подсказал, где его найти. И наверняка догадывается о том, какой способ Манин изберет для приведения приговора в исполнение. Что они ему скажут: он все равно вас убьет? Как будто он этого не знает.

Михаил снова дернул ее, и она пошла, пытаясь разобраться в хитросплетениях замысла Константина Верстовского. Не собирается же он умирать на самом деле?

Злой до невозможности Княжич усадил ее в машину, пристегнул и буркнул:

– Дурак я, что не просмотрел все файлы в ноутбуке Верстовского.

– Мы же нашли все, что нужно.

– Не все. Самого главного не узнали.

– Чего, Миш?

– Зачем ему нужна ты, вот чего. Тебя-то он к чему привязать собирался?

– Может, думал, что при мне Манин на убийство не пойдет. Не будет же он двоих убивать.

– Да ему все равно, по-моему.

– Не скажи. Манин не урка какой-нибудь. Он считает себя благородным мстителем.

– Не вижу особой разницы и не верю, что такой тип, как Верстовский, притащил тебя просто, чтобы не так страшно было. Для компании.

– Не для компании, а как возможного свидетеля или… защитника, например.

– То есть он хотел тебя вместо себя подсунуть? За твою спину спрятаться, когда убийца придет? Не смеши, Сима. Нет. Тут что-то другое.

Михаил замолчал. Серафима сбоку взглянула на него. Когда он хмурится вот так, как сейчас, еще красивее становится. Наверное, никто так не думает, но ей Княжич видится таким красавцем, что дух захватывает. Он волнуется за нее. Никто раньше так за нее не переживал. Это здорово быть любимой таким человеком. Сильным, смелым и очень благородным. Да, благородным! Ведь его, как и Манина, предал лучший друг. Жену его никто не убивал, конечно, но можно сказать, что убили его самого. Бандиты, которых нанял бывший друг, лишили его профессии и здоровья. А потом друг и жену увел. До кучи.

И что сделал Княжич? Ничего. Вернее, сделал, но совсем другое.

Он построил дом, посадил деревья и стал растить сына. А не мстить.

Это мелко для него. Недостойно.

По ассоциации со строительством дома, она вспомнила о человеке, который выходил из ворот Княжичей ночью. И замерла с остановившимся взглядом. Она же ничего не сказала Михаилу! Забыла. Вычеркнула из памяти. А все потому, что решила, будто к Княжичам ночной гость не имеет никакого отношения, ведь этим человеком был Манин или тот, кого он подослал.

Она заявила Манину, что знает, как он собирается убить Верстовского. А если он собирался сделать все иначе? Если человек, пахнущий кожаным парфюмом, не просто наблюдатель? Если на самом деле Манин подослал киллера, который прикончит старого негодяя Верстовского дедовским способом: придушит или зарежет? Не предполагалось никаких театральных эффектов вроде летучих ядов?

Серафима вцепилась в сиденье, пытаясь поймать что-то ускользающее.

Он примеривался к дому Княжичей, этот киллер. Хотел использовать соседнее строение, чтобы затаиться в нем, понаблюдать, а потом напасть на Верстовского в подходящий момент. А вдруг он уже там?

– Димка!!! – крикнула она в голос и с ужасом посмотрела на Княжича.

– Ты что? – испугался тот, увидев ее остекленевший от страха взгляд.

– Господи! Димка! Гони, умоляю тебя!

– Да черт побери! Что случилось? – заорал Михаил, заражаясь ее безумием.

– Почему я не сказала тебе? Как могла забыть? Дура! Дура! – твердила Серафима, не понимая, о чем ее спрашивают, и раскачиваясь на сиденье.

Княжич в бешенстве нажал на тормоз. Резина заскрежетала по асфальту. Машина несколько раз дернулась, пытаясь затормозить на полном скаку, и встала. Серафима сунулась вперед, ударившись лбом о торпеду, и пришла в себя.

– А теперь говори! – гаркнул Михаил, глядя на нее белыми глазами.

Деревенеющим от волнения языком Серафима поведала об увиденном той ночью.

– Это был Манин или кто-то из его людей. В вашем доме сейчас может находиться убийца, понимаешь? Он может причинить вред Димке!

Михаил тронулся с места.

– Если его цель – Верстовский, то он постарается прийти и уйти незамеченным. Зачем ему лишний шум? Ты же знаешь Димку. Увидев чужого, он сразу благим матом заорет.

– Убийца может не знать, что в доме ребенок.

– Вряд ли. Если приходил на разведку, то выяснил. Димкины игрушки по всему двору раскиданы.

Серафима покачала головой.

– Не успокаивай меня, Миш. И сам не успокаивайся. Если что-то случится…

– Не каркай! Мы уже близко.

Но Серафима никак не могла взять себя в руки. Она должна что-то сделать. Немедленно. Пока не поздно.

Она выхватила из кармана телефон и судорожно набрала номер.

– Алло! Соедините, пожалуйста, с пятьсот двадцатым.

Михаил покосился. Что она задумала?

– Манин, я знаю, что вы посылали к дому Верстовского человека. Он сейчас там?

– Я никого не посылал, – услышал Михаил растерянный голос в трубке.

– Ну, значит, это были вы сами.

– Вы что-то путаете.

– Не врите!

Голос Серафимы звенел от напряжения.

– Вы приходили на соседний участок, чтобы следить за нашим домом! И не вздумайте отпираться! Я видела вас!

– Да никуда я не приходил! И никого не присылал! С ума, что ли, сошли! За главаря мафии меня принимаете? Кого я мог прислать? Киллера?

Именно так она и думала.

– Я принимаю вас за человека, который собирается отомстить Верстовскому! – продолжала кричать в трубку Серафима.

– Да! Я собирался! И собираюсь! Но для этого мне не нужно лазить по чужим домам! Не знаю, что вам там померещилось, но все это напоминает бред сумасшедшего!

– Мне не померещилось! Я видела, как вы вышли из ворот, прошла вашим путем… и почувствовала запах дорогого парфюма!

– Парфюма?!

Михаил слышал каждое слово, потому что оба орали во всю глотку.

– Да!

– Вы разве не в курсе, что парфюмеры не используют никакого парфюма? Никогда, слышите? Никогда!

Серафима уже открыла рот, чтобы крикнуть «врете!», но вдруг осеклась. Конечно, она это знала. Верстовский не раз говорил, да и тогда, на презентации, Манин стоял совсем близко. От него немного пахло шампанским, чуть-чуть крахмалом от манишки в вырезе смокинга и, кажется… больше ничем.

Но почему Верстовский сказал, что уверен: это его бывший друг шастает по соседскому участку? Он-то уж точно не мог забыть о правиле парфюмеров.

– Вы слышите?! – продолжал надрываться в трубке голос Манина.

– Поклянитесь памятью Инги, что вы не приходили и никого не подсылали следить за Верстовским, – хриплым шепотом произнесла Серафима и взялась за горло.

– Да идите вы к черту! – в бешенстве крикнул Манин и отключился.

Серафима продолжала сидеть, прижав трубку к уху, и слушала короткие гудки, а потом повернулась к Михаилу.

– Не он, Миш. Но это еще хуже. Значит…

Княжич переключил скорость. Машина рванула вперед.

Серафима сидела ни жива ни мертва. Она не знала, что и думать. Кто тогда это был? Если просто вор, так и черт с ним! Но что-то подсказывало ей: никакой это не вор! Или все-таки…

– У вас ничего не пропало, Миш? Ценного? Или ты не проверял?

– Зачем мне проверять? Я же не знал, что кто-то был в доме. Хотя я бы заметил.

Серафима кивнула, хотя Михаил на нее не смотрел. Она уже знала, что он очень внимательный и всегда обращает внимание на мелочи, незаметные обычному глазу. Это потому, что в спорте мелочей не бывает. Так однажды он ей сказал. Конечно, невнимательный вряд ли бы стал чемпионом мира, особенно в биатлоне. Они же не только на лыжах бегают. Они еще и стреляют. А чтобы метко стрелять…

Серафима взглянула на его лицо, хотела что-то спросить и в то же мгновение подумала, что тем неизвестным с дорогим кожаным ароматом мог быть Денис.

Она даже зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Почему она раньше об этом не подумала? Даже в голову не пришло! Только зачем Денису ее выслеживать? Он уже получил все, что хотел. Или не уверен, что вопрос закрыт, и теперь ищет ее, чтобы убедиться – она не станет затевать с ним разборки? А если его афера вскрылась и он думает, что по ее вине? Тогда он вполне может решиться на то, чтобы ее убрать. Убить то есть. В тюрьму никому неохота.

Стараясь, чтобы Княжич не заметил ее смятения, она откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Как Денис мог узнать ее теперешний адрес? В магазине? Там знают, но только название населенного пункта. Хотя это не проблема. Он, наверное, несколько раз наведывался в поселок и в конце концов узнал, где дом, в котором она теперь обитает. Все сходится.

И что теперь делать?

Серафима почувствовала, как зачесалось между лопатками. Это холодная капля проползла по спине. Денис с издевательской ухмылкой на лице, каким она видела его в последний раз, так и встал перед глазами.

– Рыжуха, ты чего?

Михаил посмотрел на нее тревожным взглядом. Надо же, а ей казалось, что ее состояния никто не заметил. Оказывается, он еще внимательнее, чем она думала.

– Я все пытаюсь понять, кем был тот человек. Наверное, все-таки он не к вам приходил.

– А к кому тогда?

– Возможно, ко мне. То есть следили за мной, а не за вами и не за Верстовским.

– Кто?

– Денис.

– Твой бывший муж?

– Не муж. Просто жили вместе. Недолго. А потом он отобрал у меня дом.

Ей не хотелось говорить об этом сейчас. Она боялась, что Михаил начнет расспрашивать, уточнять.

Он немного помолчал.

– Считаешь, что он видит в тебе опасность?

– Да. Только не знаю, какую.

– Закон на твоей стороне, и не знать об этом он не может.

– Он юрист, поэтому наверняка подстелил себе соломки.

Княжич крутанул руль, машина свернула к поселку.

– А ты пыталась? Ну… вернуть дом?

– Можно сказать, что нет. На это деньги нужны. Денис ушлый.

– Уже почти дома. В таком состоянии тебе нельзя сразу идти к Верстовскому.

– Сама знаю.

– Проверим Димку и попытаемся подумать вместе. Пом провожу тебя.

Серафима кивнула, не в силах что-то говорить. Мысли о Денисе отняли у нее последние силы. Она первая вылезла из машины и направилась к крыльцу. У самой двери Михаил ее обогнал.

– Погоди, сейчас открою.

Он вставил ключ в отверстие замка, но тот не поворачивался.

– Что за…

Княжич потянул за ручку, и дверь открылась.

Они молча кинулись наверх, в детскую. Там было темно и тихо. Серафима кинулась к постели и стала ее ощупывать.

– Миша…

Княжич включил верхний свет.

Детская выглядела точно так же, как всегда. Не было только Димки.

– Он проснулся и пошел тебя искать.

Серафима сбежала вниз и стала кидаться из стороны в сторону.

– Димочка, ты где, маленький? Димка!

Пробежав все помещения и заглянув даже в большой шкаф в прихожей, Серафима выскочила на улицу и стала носиться по участку, заглядывая во все углы.

– Димочка, ну где же ты? – со слезами в голосе вопрошала она, надеясь, что ребенок просто уснул где-нибудь в укромном уголке, устав звать отца.

Она даже не заметила, что Михаил не бегает вместе с ней, и очень удивилась, когда, вернувшись в дом, застала его в прихожей, пакующим небольшую спортивную сумку.

– Ты куда?

– В Питер.

– Лучше обратиться в районное отделение. В областном управлении заявление о пропаже не примут. Надо подавать в местное.

– Я не собираюсь подавать заявление о пропаже, – ответил Княжич, проверяя документы.

– Ну как же…

– Сима, Димка не потерялся. Его украли.

– Ты с ума сошел! Нет, он где-то рядом. Просто испугался, что тебя нет, вышел за ворота и пошел искать.

– Он не мог никуда пойти.

– Да почему? – вскричала Серафима, чувствуя, как колотится в горле что-то похожее на сердце, только сухое и колючее.

– Я запер дверь снаружи. Изнутри, правда, тоже открыть можно, ключ на тумбочке у входа лежит.

– Так вот!

– Сима, посмотри, где находится замок. Он на высоте роста взрослого человека.

– Мог на стул встать!

– Где ты видишь тут стул?

– На тумбочку!

– Не залезет.

Серафима подошла к нему совсем близко и потянула за рукав.

– Миша, посмотри на меня. Что случилось?

От ее прикосновения он как будто немного пришел в себя.

– Все сходится, Сим. Тот человек… Это был Малафеев. Он забрал Димку.

– Я ничего не понимаю. Зачем?

– Не знаю.

– Тогда почему ты уверен, что это он?

– Больше некому. Он следил за домом с того раза. Выждал момент, когда меня не было, и забрал ребенка. Никогда себе не прощу, что оставил сына одного.

– Я тоже.

– Ты ни при чем, не усугубляй.

– Ты из-за меня поехал. Это я виновата.

– Ты не просила. Я сам. И давай не будем об этом сейчас.

Он быстро прижал ее и сразу отпустил.

– Миш, я все равно ничего не понимаю.

Михаил посмотрел на нее внимательнее и вдруг понял, что не может уйти просто так. Она – часть его, поэтому отстраниться и оставить ее одну, ничего не объясняя, никак нельзя.

– Малафеев был моим другом. К нему ушла Алла.

– Я знаю. Но при чем тут Димка? Или ты не отдавал его, поэтому…

– Они сами не хотели его брать. Даже когда я в больничке валялся, Алла не появилась.

– Наверное, она не знала просто, что с тобой беда случилась.

– Знала.

– Ну хорошо. Был не нужен, теперь стал нужен. Зачем воровать? Неужели нельзя было договориться?

– Можно. Только дело не в Димке.

– А в ком?

– Во мне. Мне досталась Алла. Он ее увел. Я выиграл Чемпионат мира и собирался выигрывать дальше. Он сделал меня инвалидом. У меня есть сын. У него – нет. Он решил, что должен забрать и его.

– Господи, за что он тебя так ненавидит?

– Я думал об этом. Мне кажется, он всегда хотел быть мною. И вот: решил стать.

– Хрень какая! Как можно стать тобой? Отобрать у тебя и присвоить себе? Но это невозможно! Сын все равно останется твоим! И если бы Алла решила его забрать, то суд, возможно, встал бы на ее сторону!

– Вот поэтому он иначе действует. Забрать по закону – это не то. Ему нужно меня уничтожить. Что за отец, который позволил украсть ребенка?

– Миша! Это твои домыслы и только! Надо подключить полицию! Сначала найти Димку, а уж потом разбираться со всем остальным!

– Полиция – это долго, Сима. Я найду их быстрее.

– Хочешь сказать, что знаешь, куда поехал Малафеев?

– Он живет в Норвегии. Сейчас остался не у дел. Контракт с ним не продлили, но возвращаться он не собирался. Тренирует в каком-то местном клубе. Алла с ним.

– У него все плохо?

Михаил потер лицо обеими руками.

– Не знаю. Не интересовался.

– Да чего тут интересоваться? Раз решился на этот… самый… как его…

– Киднеппинг, хочешь сказать?

– Да, хочу. Ведь не важно, что Алла – мать, и все такое. Ребенка увезли насильно.

– Димке могли сказать, что они поедут к папе. И потом, факт, что его увезли насильно, еще надо доказать.

– Миша! Его ночью увезли!

Княжич поднял сумку.

– Все, Рыжуха. Остаешься за старшую.

У Серафимы брызнули слезы.

– Я с тобой поеду!

– Ты мне ничем не поможешь…

Он запнулся и поправился:

– Ты мне очень поможешь, если будешь на связи. Возвращайся домой и не выпускай телефон из рук. Если что, сразу звони.

И подтолкнул ее к двери.

– Все. Пошли.

Серафима вцепилась в его рукав.

– Но ты так и не объяснил, где будешь ловить этого Малафеева.

– Ему негде прятать Димку в России. Он попытается его вывезти.

– Фигня! С чужим ребенком не выпустят!

– Его – нет, а Аллу – да.

– Боже, я совсем о ней забыла! Выходит, они вместе все провернули! Она и сейчас с ним?

– Вряд ли. Скорее всего, ждет в аэропорту.

– Вот гадина! Еще матерью называется!

– Рудик мог ее заставить.

– И что это меняет? – сразу взбеленилась Серафима.

– Ты права. Сейчас это уже не важно.

– Он же поймет, что ты будешь искать их в аэропорту!

– Конечно, поймет, поэтому улетать они будут не из Питера.

– Из Москвы?

– Надеюсь.

– А если все-таки из Питера, и они уже в самолете?

– Здесь их перехватят без меня.

– Кто?

– У меня друг в Пулково работает, уже подключился.

– А в Москву он может сообщить?

– Официально – нет.

– Там же аэропортов до фига!

– Поэтому я должен найти Малафеева до того, как он попадет в аэропорт.

– Но как? Он же уже часа три-четыре, как едет.

– Ну и что.

– Миша!

– Сима! Не истери, прошу тебя. Я проверил. Он прихватил Димкину куртку. Ребенок в пижаме вызовет подозрения, поэтому Рудик взял ветровку. В нее вшит маячок.

– Какой еще маячок?

– Самый простой. К моему телефону подключен. Я могу узнать, где Димка. Я не всегда могу его с собой брать, вот мой кореш из нашей автомастерской и придумал. Если Малафеев не потеряет куртку, я не потеряю Димку.

– И где они сейчас?

– На трассе.

– Платной?

– Нет. Светиться Малафееву ни к чему. Едут не очень быстро, поэтому у меня есть шанс.

– Ты поедешь по платной?

– И перехвачу там, где настигну.

– Зачем же ты в Пулково звонил?

– Не надо исключать эту возможность. Все, Сима. Иди. Тебе еще за Верстовским следить.

– Да чего за ним следить, – буркнула Серафима, подходя к калитке.

– А ты, случайно, не забыла, что они с Маниным собираются поубивать друг друга?

– Пусть поубивают! Теперь мне на них наплевать!

Княжич взглянул ей в лицо.

– Сима, не расслабляйся. Ты же в любом случае свидетель.

– А свидетелей обычно убирают? Это ты хотел сказать?

– Не мели чепухи! И не нарывайся! Как только вернем Димку, разберемся и с этими мстителями.

– Да я сама с ними разберусь!

Михаил больно сжал ее плечо.

– Пообещай, что будешь сидеть и ждать меня. Никуда соваться не станешь.

– А если…

– Сима! Прошу: не добавляй мне проблем! Поклянись, что не станешь форсировать события. Ты же вечно in trouble.

Странное слово «интрабл» Серафима не поняла, но с готовностью кивнула. Она нипочем не станет вести себя как в кино, где стоит девушку попросить не высовываться, она сразу же именно это и делает.

Княжич еще раз коротко взглянул на нее, повернулся и пошел к машине.

А Серафима побрела в дом Верстовского, думая лишь о Димке и еготце.

Она открыла калитку, вошла и тут же почувствовала, как в руку ткнулся мокрый нос.

– Барбос, ты чего? – наклонилась она к псу. – Соскучился? Встречать вышел, роднуля моя. Тебя не ругали тут без меня? Или…

– Серафима!

Крик раздавался откуда-то сбоку. Сейчас прилетит. Хорошо, если за то, что вовремя не закрыла теплицу, где растут иланг-иланг и гардения.

– Или ты опять нашкодил, хулиган?

Она с подозрением посмотрела на Барбоса. Тот со скучающим видом отвернулся, буркнул что-то невнятное и потрусил за дом.

Точно. Нашкодил.

Вздохнув, она побрела на сердитый голос, думая, что разборки по поводу проделок Барбоса к лучшему. Будет время причесать растрёпанные чувства, чтобы по ее роже Верстовский ни о чем не догадался.

– Ну и где ты шляешься полночи? – приступил к допросу тот, как только узрел ее выходящей из-за теплицы. – Я, конечно, понимаю: по молодости всем хочется пошляться и дурака повалять, но надо и совесть иметь!

Серафима тут же взвилась. А она, значит, не имеет? Пашет как вол, ни разу «спасибо» не слышала от этого скряги, а стоило выйти за ворота, так сразу «совесть надо иметь»?

Это даже лучше, что они поругаются. Тогда он не заметит ничего: ни ее состояния, ни даже ненависти в голосе.

Уперев руки в бока, она тут же изготовилась к бою.

– Я весь вечер тебя дожидаюсь, а ты являешься за полночь. У меня исключительная новость. Можно сказать, сногсшибательный сюрприз!

Верстовский произнес это совсем другим тоном, и Серафима сразу насторожилась.

– Что за сюрприз?

Знаем мы ваши сюрпризы!

– Иди за мной.

Голос Верстовского звучал почти торжественно.

Серафима насторожилась еще больше. Что он задумал?

Внутренне напрягшись, она шла за Верстовским и, глядя на его спину, готовилась к худшему.

А если он следил за Маниным и знает, что они с Княжичем были в отеле? Верстовский может решить, что она сдала его давнему недругу или вообще – теперь работает на него. Что может предпринять Верстовский? Да что угодно! Отравит и закопает под магнолией. Он убил Ингу. Что ему стоит кокнуть работницу, к тому же предательницу!

Чувствуя противную дрожь в коленках, она вошла в лабораторию и встала у двери.

– Итак! – громко произнес Верстовский и обернулся.

Лицо у него было торжественным.

– Я обещал создать твои духи?

– Ммм… – выдавила Серафима и проглотила кусок сухого воздуха.

– Тогда вот мой сногсшибательный сюрприз!

Он подошел к сейфу и достал из недр своего тайника флакон.

– Нюхай!

Серафима подняла на него глаза и не двинулась с места. «Ну вот и все», – промелькнуло у нее в голове.

– Ну, чего примерзла? Не можешь поверить своему счастью?

Серафима машинально кивнула, думая только о том, что в этом флаконе таится ее безвременная погибель.

– Да хватит столбом стоять! Чего ты как дура!

Серафима заметила, что Верстовский волнуется, и окончательно струхнула. Конечно, не каждый день убивать приходится!

– Да что с тобой? Неужели не любопытно?

Верстовский приоткрыл флакон и поводил над ним носом. Серафима торопливо шагнула, чувствуя, как кровь снова потекла по жилам, наполняя ее жизнью, и взяла флакон.

Аромат был волшебным.

Цитрусовые и свежие цветочные она услышала мгновенно и слегка улыбнулась.

Он создал шипровый запах! Ожидала ли она? И да, и нет.

Легкая травянистая горчинка и едва уловимый пряный оттенок нероли. Рядом с цитрусовыми ее запах становится свежим и дерзким. Похожим на нее, Серафиму Сидорову.

Интересно, до конца Верстовский ее угадал или нет?

Серафима закрыла глаза и словно нырнула в глубь аромата.

Ожидаемый аккорд – бергамот с розовым перцем и, разумеется, яркая нота ириса. Немного древесная и чуть землистая. Верстовский утверждал, что она обостряет интуицию. Как бы это пригодилось сейчас!

Что дальше? Дубовый мох? Ну конечно. Какой же без него шипровый аромат?

Ну а что в шлейфе? Белый мускус или амбра?

Ну конечно же – амбра. На фоне ее сладко-солоноватого минерального запаха древесные и цветочные ноты раскрываются лучше всего.

Серафима открыла глаза и взглянула на Верстовского, как будто видела впервые.

Неужели это создал он? Он же убийца! Злодей! Разве злодеи могут создавать радость и счастье?

Она потрясла головой, отгоняя наваждение.

Он НЕ мог создать эти духи! Он вообще НИЧЕГО создать не может!

– Ну? Что скажешь? – услышала она взволнованный голос Верстовского. – Разложить состав не прошу. И так вижу, что все услышала. Скажи только: это ты?

И взглянул с надеждой.

Серафима молчала, все еще находясь под властью волшебства и в то же время мучительно пытаясь понять, как могло случиться, что человек, потерявший обоняние, мог сотворить ТАКОЕ.

– Чертова матрешка! – наконец не выдержал Верстовский. – Ты белены, что ли, объелась? С хахалем что-то не поделила? Или, наоборот, так поделила, что себя не помнишь?

Серафима словно не услышала намека. Закрыла флакон и протянула Верстовскому.

А потом посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

– Это я.

– Ну, разродилась наконец! – фыркнул Верстовский.

Его лицо стало необычайно мягким. И очень счастливым. Серафима глядела во все глаза, чувствуя полнейшее смятение.

И что ей теперь делать? Кому верить? Чего ждать?

– Я до последнего сомневался, что у меня получится, – заговорил Верстовский, спрятав флакон в сейф. – Ты же знаешь, сам определить, получилось или нет, я не смог бы.

И взглянул проницательно. Мол, знаю, о чем ты думаешь.

Серафима не стала опускать глаза. Только плечами пожала. Ну и знай.

– Я задумал этот аромат давно, хотя понимал всю бесперспективность затеи. Я же ничего не могу! Конечно, все запахи у меня в голове, но без «носа» потуги абсолютно бесполезны.

– И тогда вы нашли меня?

– Ну да. Сама понимаешь, официальный путь для меня закрыт. К тому же где в России я найду приличный «нос»?

– А во Франции что ж? Никаких связей не осталось?

– Да при чем тут мои связи? Ты что, забыла? За мной охотится убийца! Он мог узнать о моем приезде и разделаться там, где до меня никому нет дела! Я не готов расстаться с жизнью!

«Зачем же ты его позвал, если не готов?» – чуть было не вырвалось у нее.

Вовремя прикусила язык.

– Я помню, Константин Геннадьевич, – с трудом заставив себя сделать сочувствующий вид, выдавила она.

Верстовский поискал что-то на столе и, не глядя в ее сторону, сказал:

– Ты знаешь, а Манин до сих пор в России. Скажу больше – в Питере и, кажется, не торопится возвращаться в Москву.

– Неужели он вас нашел? – вскрикнула Серафима и закашлялась.

Плохая из нее актриса.

– Надеюсь, что нет. Иначе давно бы уже… Я же говорил тебе: у него турне. Презентует новый аромат от Фрагонар.

Голос Верстовского звучал раздраженно.

– Он автор?

– Да вроде.

– Как? Он же переболел коронавирусом так же, как и вы?

Верстовский уронил листок. Тот спланировал и залетел под стол. Он нагнулся за ним.

– Я не знаю! Возможно, автор кто-то из его команды! Не слежу за его работой! Этот подонок мог запросто купить парфюм у неизвестного «носа» и выдать за свой!

Он вылез из-под стола со злым лицом, но быстро взял себя в руки и продолжил:

– Я хочу явить этот аромат миру. И для этого надо, чтобы ты встретилась с Маниным.

Вот так сюрприз! Ей встречаться с Маниным? Интересно, для чего?

– Сам я не могу, поэтому ты придешь к нему в качестве автора нового аромата и попросишь содействия в продвижении.

Перед глазами Серафимы тут же встала обложка «Парфюмера»: она сама, вальяжно развалившаяся в кресле, и Верстовский в бабочке позади.

– Что вы, Константин Геннадьевич! Разве я могу! Какой из меня парфюмер? Курам на смех! Да я на первом скачке расколюсь, как Василий Алибабаевич!

– Какой еще Василий Алибабаевич? – оторопело спросил Верстовский. – Что ты несешь?

– Манин догадается, что я подставная!

– Не догадается. Ты вполне годишься для этой роли. Уже.

Это было что-то похожее на признание ее способностей, и Серафиме, несмотря на нервное напряжение, стало приятно.

– Но даже если я и смогу к нему прорваться…

– Сможешь.

Ишь ты, и не сомневается! Конечно, увидев ее на обложке вместе с Верстовским, Манин сразу согласился бы!

– Но с какой стати ему помогать какому-то неизвестному парфюмеру?

Верстовский скривился.

– Надо знать Манина. Он ни за что не откажется въехать в рай на чужом горбу. Погреться в лучах чужой славы, если своей нет! И не только погреться! Заработать на ней! Или даже присвоить! Не сомневаюсь, что с тем ароматом, который привез сейчас, этот ублюдок так и сделал!

Лицо Верстовского пылало таким праведным гневом, что уверенность Серафимы снова пошатнулась.

– Ну хорошо, – медленно сказала она. – Допустим, Манин согласится. Что дальше? Не могу же я все время выдавать себя за настоящего автора? Рано или поздно…

– Тебе не придется делать это долго. Как только будет организована презентация нового парфюма – пусть даже закрытая, в узком, так сказать, кругу, – я явлюсь на нее вместе с тобой и объявлю тебя своей ученицей и соавтором! Представляю, какое лицо будет у Манина! Не удивлюсь, если его инфаркт схватит! Пусть сдохнет, гад! Главное, что последним он увидит мое лицо!

Верстовский захлебнулся предвкушением своего триумфа и закашлялся.

Серафима смотрела во все глаза.

Так вот какой у него был план! Вот для чего ему понадобилась никому не известная девушка с природным даром обоняния. Он давно придумал выставить ее вместо себя, как картонную фигуру в магазине! Куклу наследника Тутти! Он не собирался убивать Манина. Тот – слишком заметная личность. Известного на весь мир парфюмера укокошить – это не то же самое, что Ингу. Ее никто не знал. Алекс Мани – другое дело. Пистолет был просто отвлекающим маневром. Верстовский решил уничтожить соперника морально. Впрочем, не только. Он почти уверен, что от потрясения Манин окочурится. Может, ему известно что-то еще? Например, что у того больное сердце? Конечно, зачем тогда рисковать, пуляя из пистолета? Для этого надо иметь смелость, а Верстовский трус. Он десять лет прятался в своей норе, нос высунуть боялся, план сочинял. И тут появилась колхозная дура, и все сложилось. Главное, чтобы картонная дурилка Серафима ни о чем раньше времени не догадалась.

Серафима вспомнила, как тщательно Верстовский готовил ее к роли подсадной утки. А она и рада была стараться! Учила запахи, формулы дурацкие! Интересно, а что Верстовский собирался сделать с ней потом, когда уничтожит с ее помощью своего врага? Пошлет к черту или снова захочет использовать вместо себя? Ведь он все равно не сможет вернуться в профессию без нее. Она может быть «носом», а он – нет!

Если замысел такой, то плохо он ее знает!

Серафима с шумом выдохнула и удивилась, что изо рта не вырвалось пламя.

– Ну что, согласна? – уже предвкушая будущую победу, спросил Верстовский.

– А как зываются эти духи?

– «Интрига».

Серафима попросила несколько минут, чтобы все хорошенько обдумать.

– Не просто обдумать. Но и порепетировать. Ты должна держаться как королева. Королева ароматов!

Верстовский чуть не прыгал от восторга, что так быстро уломал ее.

– А для начала выспись, вымойся и вообще – придай себе столичный лоск!

– Ну и как, по-вашему, это делается?

Верстовский задумался. Эту часть балета он тщательно не продумывал. Ну и что? Время еще есть. Главное, чтобы щучка не сорвалась с крючка. Хотя нет, на хищную рыбу Серафима не тянет. Тогда кто? Плотва? Толстолобик? А вот! Нашел! Красноперка! А что? Похожа! У той, кажется, плавники красные? А у этой – волосы!

Верстовскому так понравилось название, которое он придумал для Серафимы, что он окончательно развеселился.

– Отправляйся на заслуженный отдых, а я буду шлифовать наш план.

Он уже НАШ, этот план?

Хитер. Уверен, что колхозной нимфе для счастья много не надо. Ее взял в соавторы великий Верстовский! Этого довольно, чтобы притупить ее и без того тупое сознание. По его замыслу, она должна вырасти от гордости еще на пару сантиметров.

Ну что ж, посмотрим, господин интриган.

Запершись в своей комнате, Серафима кинулась звонить Княжичу. Ее просто трясло от нервного перенапряжения во время разговора с Верстовским, от тревоги за Димку и от того, что сам Михаил не позвонил ни разу.

Она набрала номер трясущимися руками и стала считать гудки. Раз, два, три…

На десятом по счету телефонная девушка сообщила ей, что абонент не отвечает или временно недоступен. Серафима предпочла бы второе. Пусть лучше недоступен, чем не отвечает. Если не отвечает, очень страшно, и об этом лучше не думать.

Вне себя от тревоги она стала ходить из угла в угол, время от времени повторяя вызов.

Все было напрасно. Что могло случиться?

С этой мыслью она легла в постель, уверенная, что нипочем не заснет.

И в то же мгновение провалилась в сон.

Самый глубокий в своей жизни. В котором даже сновидений не бывает.

Ее разбудил Верстовский, начав энергично колотить в дверь.

– Вставайте, мадемуазель, вас ждут великие дела!

Серафима пошарила рядом в поисках телефона. Оказалось, она так и спала, сжав его в руке. Ответного звонка не было.

Где же ты, Миша?

– Серафима! Ты что, уши ватой заткнула? Мне надоело стучать! Быстро поднимайся!

Открыть бы сейчас дверь и треснуть ему по плешке, да так, чтобы в ушах набат загрохотал!

– Иду уже. Не орите только.

– Жду внизу! И поторопись!

Серафима посмотрела на часы. Только восемь утра. Куда торопиться? Или она должна на рассвете в отель заявиться, чтобы застать Манина в семейных трусах и с сеточкой на голове?

Прежде чем пойти в душ, она набрала номер Княжича еще четыре раза. Все с тем же результатом.

Намыливая голову, она попыталась переключиться на то, что ей предстояло сегодня. Получалось плохо, но в конце концов с грехом пополам она взяла себя за шкирку и даже заставила завить кончики волос. Королевы ароматов вряд ли ходят с косицами за ушами.

Возбужденный Верстовский уже ждал ее в кухне с чашкой кофе.

Надо же! Вот ведь как не терпится поглумиться над Маниным. Она посмотрела Верстовскому в спину таким взглядом, что если бы он обернулся, то, наверное, застыл бы, как статуя малолетнего горниста перед домом пионеров. Есть такой в райцентре.

Представив Верстовского застывшим с пионерским горном, она неожиданно для себя прыснула.

– Рад, что ты в тонусе. Пей скорее. Нам пора.

– Куда? Ваш Манин еще часа три дрыхнуть будет!

– К его пробуждению мы должны быть готовы.

– К чему?

– К выполнению своей миссии.

– Миссия инпосибл, – провозгласила Серафима и взяла кусок хлеба.

– Еще как посибл! Ты же талант! Ты – воин света, а вместе мы – сила!

Серафима чуть на подавилась горячим кофе, услышав такое.

А Верстовский продолжал заливаться соловьем:

– Уверен, что ты справишься. Ты же ненавидишь зло во всех его проявлениях, так?

Серафима мрачно кивнула.

– Поможешь морально уничтожить гадину, которая убила мою жену и уничтожила мой талант! Что может быть благороднее!

Она перебила:

– Мы сразу в отель пойдем или еще куда?

– Разве я не сказал? Ты должна выглядеть соответственно той роли, которую собираешься играть. Сначала купим достойную одежду, а потом посетим салон. Прическа и маникюр.

– А маникюр зачем?

– Если Манин заметит твои грязные ногти, то ни за что не купится на нашу легенду.

Опять НАШУ. Уже переложил на нее часть ответственности. Кажется, именно это и считается соучастием.

Он все время торопил и понукал ее, даже когда выяснилось, что они все равно приехали ни свет ни заря.

Поскольку парикмахерские открывались раньше, чем все остальное, они направились туда. Верстовский буквально запихнул ее в первое попавшееся кресло, скомандовав сонной и медлительной парикмахерше:

– Быстро и шикарно!

Парикмахерша, которую отродясь никто ни о чем подобном не просил, и она смутно представляла, как выглядит «шикарно», сделанное «быстро», хмыкнула и жестом факира накинула на Серафиму черную накидку.

– Щас, – произнесла она, ни на кого не глядя, и было непонятно, что это означало в ее понимании.

Серафима безропотно отдала себя в ее распоряжение.

Какая, в конце концов, разница, как она будет выглядеть?

Почему не отвечает телефон Михаила, вот что заботило ее больше всего. Даже предстоящая встреча с Маниным волновала гораздо меньше. Конечно, он согласится встретиться, как только услышит ее голос. И все поймет, даже если она будет произносить заготовленный Верстовским текст.

Он ведь тоже ждет развития событий и готовится.

Оставшись с ним наедине, она сразу выложит все, что известно о замыслах его бывшего друга. Пусть сам решает, как поступить. А она вернется домой, сядет у окна и будет ждать возвращения Княжичей.

И не тронется с места, пока их не увидит.

– Серафима, ты что, опять в спячку впала? – услышала она язвительный голос.

Мысленно послав своего надзирателя к черту и даже не взглянув в зеркало, Серафима стала выбираться из кресла. Парикмахерша еле успела сдернуть с нее накидку.

– Невтерпеж, что ли? – зло спросила она, обиженная тем, что клиентка не оценила ее работу.

Серафиме было все равно. Тревога просто разъедала ее изнутри.

– А маникюр у вас делают? – поинтересовался Верстовский.

Парикмахерша махнула рукой вбок.

– К Любе идите.

– Спасибо…

– Света.

– Спасибо, Света. Прибыльного вам дня.

Света махнула рукой.

У Любы пришлось задержаться на полтора часа. Зловредная Серафима потребовала не простой маникюр, а заковыристый – с гелем. Простой, мол, крутые леди и королевы парфюма не делают.

Люба старалась изо всех сил, Верстовский изнывал в коридорчике, а Серафима, равнодушно глядя на ее потуги, все набирала и набирала номер Княжича.

Тревога в душе постепенно становилась нестерпимой.

Когда они наконец добрались до магазина одежды, сил не было у обоих, поэтому, прикупив подходящий, по мнению Верстовского, наряд – черные брюки и травянистого цвета водолазку, – они решили передохнуть.

Верстовский оглянулся в поисках недорогой забегаловки, но Серафима, дойдя до ближайшей лавочки, плюхнулась на нее, всем своим видом показывая, что не сдвинется с места.

– Хорошо. Тогда звони Манину прямо сейчас.

– Может, сначала мороженое?

– Обойдешься.

– Мне что, целый день не жравши ходить? – взвилась Серафима, понимая, что Верстовский не хочет оставлять ее одну.

– Сделаешь дело…

– Погуляю смело? – закончила она и чуть не сплюнула под ноги старому хрычу, но удержалась.

Администратор в отеле соединила ее с номером. Как и в первый раз, Манин долго не брал трубку.

– Упустили! – чуть не завыл Верстовский.

Серафима терпеливо ждала.

– Да, – наконец ответили ей.

Верстовский еле слышно выдохнул.

Представившись и проговорив утвержденный заранее текст, Серафима замолчала, вслушиваясь в дыхание Манина.

Догадался, что она действует по указке Верстовского, или нет?

Манин долго молчал, а потом словно с неохотой согласился встретиться около восьми вечера.

– Но учтите, у меня будет двадцать минут.

– Это по-царски! – как бы возликовала Серафима.

– Настаивай, чтобы встреча состоялась в номере, – прошептал сзади Верстовский.

Серафима дернула плечом.

– Где вам будет удобно встретиться, господин Мани? – с трогательной робостью спросила она.

– Наверное, удобнее всего в номере. Не станем же мы нюхать пробирки у всех на виду, – с усмешкой сказал Манин. – Образец у вас готов, я надеюсь?

– Разумеется. Благодарю вас. Вы – благородный человек.

Верстовский бесшумно чертыхнулся.

До встречи оставалось ровно восемь часов, и Серафима поняла: если еще хоть на миг задержится в Питере, у нее начнется настоящая истерика. Она, правда, не знала, как эта самая истерика выглядит, но чувствовала, что вот-вот сорвется.

Никогда раньше она не испытывала ничего подобного. Ни когда ее колошматил пьяный отчим, ни когда увидела Дениску с его мадам, въезжающих в ее родной дом. Даже когда ночевала на скамейках в парке, и то не чувствовала такого страха.

Наверное, просто за себя так сильно не боятся. Только за тех, без кого уже все равно, что станет с тобой.

Домой ехали молча. Верстовский был сосредоточен и хмур. Серафима – тоже.

В лаборатории у нее на глазах Верстовский взял немного духов, перелил в небольшой флакончик и вручил ей.

– Это на пробу. Надеюсь, господин Мани будет в восторге.

Серафима, которая все время, пока он совершал свои манипуляции, не спускала с Верстовского глаз, немного успокоилась.

Только духи и ничего более. Конечно. Зачем Верстовскому травить Манина? У него совсем другой план.

У себя в комнате она убра пробник в сумку и защелкнула замок.

Ровно в восемь Серафима постучала в номер Манина. Он открыл мгновенно, словно ждал под дверью.

– Я так и думал, что это вы.

Вид у него был напряженный.

– Добрый вечер, господин Мани, – проговорила она официальным тоном и, шагнув внутрь, захлопнула дверь. – Александр, простите за этот спектакль.

– Да чего там, – махнул рукой Манин. – Я ведь сразу понял, что дирижирует всем Верстовский. Вы расскажете, что он придумал?

– Для этого и пришла.

– Тогда садитесь. Чувствую, разговор будет долгим.

Серафима села и вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Так долго прокручивала в голове разговор и вот растерялась.

Манин не торопил, но по бледному и словно просевшему лицу было видно, что тревога его совершенно измучила. Неужели боится старого недруга? Или не его, а того, что тот сможет опередить и напасть первым? Это ведь Манин должен покарать убийцу, а не наоборот.

– Знаете, почему я пришла к выводу, что вы говорите правду, а Верстовский врет? – неожиданно для самой себя спросила она и посмотрела ему прямо в глаза.

Манин не отвел взгляд. Только на скулах выступили желваки.

– Мы нашли в Интернете вашу с Ингой фотографию. Инга и Алекс Мани. Нет, меня убедила вовсе не подпись. У вас там лица … Такие были у моих родителей на свадебной фотографии. Не смогу объяснить…

– И не надо. Такое же лицо было у вас, когда Михаил взял вас за руку. Я угадал?

Серафима кивнула и почувствовала, что по лицу потекла слеза. Она крепко вытерла ее рукой.

– Что-то случилось?

Она совершенно не собиралась рассказывать этому человеку о своей беде, но неожиданно у нее вырвалось:

– У нас украли ребенка. Миша поехал искать. И вот. Сутки не могу дозвониться.

– У вас ребенок?

– Не у меня, у Миши. Димка. Ему пять всего.

– А кому понадобилось его красть? Матери?

– Миша думает, что это сделал его бывший друг. Сначала он увел жену, потом прислал отморозков, и те перед самыми соревнованиями избили Мишу так, что он до сих пор хромает. А теперь решил, что и Димку надо забрать. Чтобы добить. Понимаете?

– Он спортсмен?

– Да. Биатлонист. Чемпион мира.

– Подождите-ка. Его фамилия, случайно, не Княжич?

– Да.

– Так я видел его на чемпионате Европы!

– Правда? – спросила Серафима.

Почему-то ей казалось важным, что кто-то знал Михаила другим. В прежней жизни.

– Конечно. Очень хорош был на трассе. Легко шел даже на последних километрах. Казалось, никаких усилий не прикладывал. Дыхание почти не сбивалось, поэтому всегда попадал в девятку или десятку с первого выстрела. Это редко бывает.

– Он такой.

– А его друга как звали? Не Малафеев?

– Вы и его знаете?

– Слышал. Вечно дышал Княжичу в затылок. Неудивительно, что возненавидел этот самый затылок лютой ненавистью. Но почему вы решили, что это он?

– Миша сказал. Он не сомневается.

Манин коротко взглянул на нее.

– И где Княжич теперь?

– Погнался за Малафеевым.

– Выходит, теперь он дышит Малафееву в затылок. Хотя… Полиция тоже ведь ищет?

Серафима вздохнула.

– В полицию мы не сообщили.

– Почему?

– Точно не знаю. У Димки в курточке вшит маячок. По нему Миша должен его найти.

– Это очень глупо и опасно.

– Я думаю, Миша не хочет вмешивать полицию из-за Аллы.

– Это мать?

– Да. И жена Малафеева. Она от Димки сразу отказалась. И вот теперь…

Манин смотрел на нее, но думал о чем-то своем.

И тут в тишине номера грянул звонок сотового телефона. Серафима с Маниным вздрогнули.

– Ваш, – сказал он.

Серафима выхватила телефон из кармана и так побледнела, что Манин испугался.

– Миша!

Он не слышал, что ей ответил Княжич, но видел, как постепенно меняется ее лицо. Глаза то вспыхивали благодатным огнем, то наливались слезами, то превращались в застывшие зеленые точки.

– Нет, никуда. Я сижу дома и жду вашего возвращения, – наконец произнесла она и, отключившись, еще с минуту сидела, изо всех сил сжав телефон, как будто хотела раздавить.

– Ну что? – наконец не выдержал Манин.

– Он догнал Малафеева. Они подрались, Миша выронил телефон, поэтому не мог позвонить. Номер наизусть не помнил.

– А ребенок?

– В больнице. Малафеев дал ему снотворное, очень сильное, чтобы мальчик не плакал и из машины не вылезал. Разбудить долго не могли, но сейчас уже все хорошо. Димка проснулся и спросил, когда они поедут домой…

На последних словах ее голос вдруг повело куда-то, лицо Манина, сидящего напротив, расплылось, и, если бы тот не успел подхватить, она упала бы.

– Успокойтесь. Все ведь уже хорошо. Скоро они приедут домой, и вы увидитесь, – голосом заботливой бабушки говорил Манин, усаживая ее в кресло и подавая воду в высоком стакане.

Серафима встряхнула головой и почувствовала, как что-то большое и страшное откатывается в черную глубину сознания.

– А телефон нашелся? Или он номер вспомнил? – спросил Манин, чтобы быстрее вернуть Серафиме способность соображать.

– Он снова приехал на то место. Это недалеко от заправки. Нашел и сразу позвонил.

Она посмотрела на Манина полными счастливых слез глазами.

– Ну вот, видите. Не все заканчивается плохо.

Серафима вытерла глаза.

– А я чего только не передумала! Самое страшное уже.

– Но оказалось, что надо надеяться на лучшее.

Она вдруг взглянула остро.

– А вы? Надеетесь на лучшее?

Он отпрянул и сел в кресло.

Серафима продолжала разглядывать его, словно впервые увидела.

– Ваши с Мишей истории похожи. Вы – талантливый парфюмер, Княжич – талантливый спортсмен. И у обоих был друг, который завидовал так, что был готов убить.

Манин молчал.

– Так же, как Верстовский, Малафеев всю жизнь потратил на ненависть.

– Вот только конец историй будет разным, – неожиданно произнес Манин. – Ваш Михаил вернул сына и нашел новую любовь.

– А еще посадил дерево и построил дом.

– Все, как положено мужику, – усмехнулся он.

– А у вас не так? – спросила Серафима, хотя знала ответ.

– Нет. Все эти десять лет я не жил. Не сажал дерево, не строил дом, не искал любовь. Я хотел только одного.

– Отомстить за смерть Инги?

– Не отомстить, а покарать. Разве я не имею на это права?

Он вскинул глаза.

В них были ожесточение, боль, горечь и что-то еще. Может быть, легкая тень сожаления.

– Не вижу разницы между словами, если честно, – твердо сказала Серафима. – Верстовский уже наказан. Ковид лишил его самого ценного, ради чего он жил. Он перестал быть «носом».

– Но вы же сказали по телефону, что придете с новым ароматом. Разве его не Верстовский придумал? Я так понял, что вы всего лишь…

Серафима вдруг вспомнила, ради чего заявилась в отель. Встав, она подошла к окну и выглянула. В скверике перед отелем – а он обещал, что приедет чуть позже и будет там, – Верстовского не оказалось. Еще не приехал или уже ушел? Нет, этот будет хоть вечность ожидать своего выхода на сцену. Где же тогда? Под дверью стоит?

Она выглянула нажу. Коридор был пуст.

Она вернулась и достала из сумочки тестер.

Манин пододвинул свое кресло ближе. Черные глаза блеснули предвкушением открытия.

«Все же парфюмер в нем всегда побеждает», – подумала Серафима и незаметно улыбнулась.

– Это «Интрига».

– Я так и понял. Выходит, он в самом деле создал новый аромат. Но как?

– Сказал, что духи создавал в голове, а в качестве «носа» использовал меня.

Манин взглянул с интересом.

– У вас способности от природы?

Серафима кивнула.

– Это редкий дар, вы знаете?

– До встречи с Верстовским даже не догадывалась. Просто баловалась, угадывая запахи. Не думала, что это может стать профессией.

– И как он вас… использовал?

– Втемную, как выяснилось. Пока обучал азам парфюмерии, пробовал разные варианты «Интриги», менял пропорции. Я слушала и говорила, нравится или нет. Но это я так представляю. Может, все совсем не так было.

– Ясно.

Манин задумчиво глядел на флакончик.

– Ну так что? Нюхать будете? – соскучившись ждать, спросила Серафима. – Верстовский при мне духи наливал.

Она протянула руку, чтобы открыть тестер…

Манин перехватил ее на лету.

– Подождите!

Что-то было в его голосе, заставившее Серафиму отдернуть руку. Сердце вдруг скакнуло и забилось как припадочное.

– Вы чего? – ошарашенно выговорила она.

– Не надо, не открывайте!

Серафима посмотрела на флакончик. Неужели он думает…

Манин отодвинулся, вжался в кресло и оттуда, из глубины, попросил:

– Опишите аромат.

Серафима закрыла глаза и сразу словно нырнула в облако чудесных запахов.

Манин слушал и смотрел так, что даже сквозь закрытые веки Серафима ощущала жгучесть его взгляда.

Когда она снова взглянула на сидящего напротив человека, на его лице ничего нельзя было прочесть.

Непонятно почему, но она вдруг испугалась.

– Александр, – шепотом позвала она.

Манин провел рукой по лицу и как будто вынырнул из тяжелого сна.

– Только не молчите, – взмолилась Серафима.

– Понимаете, все, что вы только что сказали, очень напоминает тот аромат, которым была отравлена Инга.

– Не может быть!

– Как раз может. Вы ведь не уверены, что он создал «Интригу» на ваших глазах.

– Не уверена. Он сказал, что сделал духи специально для меня. И действительно, шипровые ароматы – это мое. Но, конечно, мог соврать. Как обычно.

– Тогда вполне возможно, что это тот самый парфюм, которым он заманил к себе Ингу десять лет назад. Помните, я говорил, что он хвастался своим успехом и в подтверждение назвал некоторые компоненты.

– Те же самые?

– Да.

– И что из этого следует?

– Внутри яд.

Серафима покачала головой.

– Мне кажется, вы ошибаетесь. Он не собирается вас травить. Хочет убить морально. Представить парфюм и снова стать знаменитым. Не случайно он назвал духи «Интрига». Теперь Инга всегда будет ассоциироваться с этими духами. Тогда она будет принадлежать ему, пусть и после смерти.

– Вы наивны. Этим он и воспользовался.

– Он налил духи прямо у меня на глазах.

– Из большого флакона?

– Ну да. Он давал его нюхать, когда знакомил с ароматом.

– Когда? Вчера?

– Да.

– И после этого вы уверены, что яда там нет?

– Нет. Не знаю. Я решила, что Верстовский…

Она замолчала.

Господи, ну конечно! Верстовский дал ей яд, а она взяла! Поверила! Опять поверила старому мерзавцу! Какая же она непроходимая тупица! Ее снова обвели вокруг пальца!

Серафима опасливо отодвинулась от флакончика, одиноко стоявшего на столе, и взглянула на Манина.

– Но ведь Верстовский мог предположить, что вы догадаетесь.

– Мог. Но другого аромата у него не было. И быть не могло. Он это знал, потому и придумал историю о Золушке от парфюмерии.

– Чтобы вы поверили, будто он смог создать новый аромат с моей помощью.

– И я поверил. Если бы вы тогда не пришли ко мне с обвинениями, а просто явились как новый парфюмер, я открыл бы флакон и…

– Господи!

Серафима схватилась за горло и в ужасе посмотрела на крошечный флакончик.

Где-то за окном яростно взвыла сигнализация.

Серафима и Манин слушали мерзкое пиликанье и молчали.

Флакончик с пульверизатором. Если на него нажать, то запах разлетится вокруг за секунду. А это значит, яд подействует не только на Манина. Получается, Верстовский решил сразу двух зайцев убить, причем в самом что ни на есть прямом смысле.

Он собрался уничтожить и Серафиму тоже.

Выходит, прав был Миша, когда предупреждал насчет нежелательных свидетелей.

– И что теперь? – растерянно спросила она.

– Дайте подумать. Верстовский тоже здесь?

– Обещал подъехать и ждать на улице перед отелем. Но его нигде не видно.

– Вряд ли он вообще собирался это делать, – усмехнулся Манин.

– И что теперь?

– Позвоните ему и сообщите, что встреча прошла успешно. Ваш план удался и… пусть встречает с победой.

– А с духами что делать?

– Отдайте ему.

– И что сказать?

– Аромат меня восхитил, и я согласился составить вам протекцию. Предложил поучаствовать в закрытой презентации для специалистов, скажем, на следующей неделе.

Серафима смотрела во все глаза.

– Еще скажете, что я был крайне любезен и вежлив.

– Понимаю. Я должна увидеть его реакцию.

– Думаю, тогда вы все поймете. Есть во флаконе яд или нет.

– А если он откроет и понюхает?

«Хорошо бы», – подумал Манин. Он не сомневался – Верстовский хотел отравить его, а заодно и свою помощницу, которая слишком много знает.

– Вряд ли он это сделает, если там яд.

Серафима молча встала, взяла флакон и сунула в сумочку.

– Как только останетесь одна, сразу позвоните мне. И будьте убедительны, – напутствовал ее Манин, провожая к двери.

Серафима кивнул думая о своем.

Она не помнила, как вышла из отеля, и пришла в себя, только получив пригоршню дождя прямо в лицо.

Он даже не сказал «будьте осторожны». Считает Верстовского опасным убийцей, но с легкостью отправляет ее к нему в пасть. Манина интересует только одно: он по-прежнему жаждет отомстить убийце жены. Судьба какой-то девицы беспокоит его меньше всего. Даже если Верстовский, приходя в бешенство от того, что его затея с ядом не удалась, прикончит ее, Манин не очень огорчится. Скорее обрадуется, что на совести врага будет еще одна смерть.

Ну что ж. Значит, так тому и быть. Отступать все равно поздно.

Где же ты, Миша?

Возле отеля Верстовского не было. Серафима походила туда-сюда, даже за угол заглянула. Манин прав. Мерзавец и не собирался приезжать.

Она умерла бы вместе с Маниным, а Верстовский сидел дома и ждал хороших вестей.

Подставляя лицо струям питерского дождя, она направилась к метро.

То-то удивится дяденька, когда она войдет в дом.

В дороге она несколько раз звонила Княжичу. Тот все еще был в больнице рядом с Димкой, но собирался выехать домой. Врачи уверили, что с мальчиком все в порядке. Ни физических, ни психических травм. Он даже не очень испугался, когда его разбудил чужой дядя. Ведь тот сразу сказал, что его папа прислал и сейчас они поедут к нему в мастерскую.

Серафиму подмывало спросить о судьбе Малафеева, но она почему-то не стала. Захочет, сам расскажет.

Уже когда электричка остановилась и Серафима направилась к выходу, Михаил позвонил сам и сообщил, что утром они с Димкой будут дома.

– Жди, Рыжуха, – сказал он таким голосом, что у нее слезы навернулись.

Нервной она стала. Слезливой и плаксивой. Или это одно и то же? Впрочем, какая разница! Главное, чтобы они вернулись, забрали ее к себе и больше никуда не отпускали.

И тут же чей-то противный голос внутри сказал, что этого не случится. Никогда.

От неожиданности Серафима даже остановилась.

– Ну чего встала, коровища? – крикнула сзади какая-то бабка и больно ткнула зонтом в спину. – Вперед иди!

Вперед?

А может, пока не поздно, назад?

Что ждет ее в доме Верстовского? Ведь ясно же, что он не поверит ни одному ее слову.

И что? Что он сделает?

Серафима дошла до остановки, села на мокрую лавочку и попыталась представить ход дальнейших событий. Как говорила Коко Шанель, чтобы понять, куда двигаться дальше, иногда нужно просто постоять.

Ну или посидеть.

Вот она входит в дом, видит Верстовского и развеселым голоском сообщает сногсшибательное известие о том, что Манин потрясен «Интригой» и готов к дальнейшему сотрудничеству. Верстовский ошалело смотрит на нее, и тут она протягивает ему тестер. Возьмет или шарахнется, как от бомбы? Ну, предположим, отскочит в ужасе. Тогда все станет понятно. И ей, и ему. Он сразу догадается, что они с Маниным его раскусили. В этом случае ему ничего не остается, как бежать за тридевять земель. Ведь вслед за Серафимой в дом может заявиться полиция.

А если возьмет и спокойно объявит, что очень рад их успеху и будет ждать продолжения?

Тогда что? Выходит, что никакого яда во флаконе нет и они зря испугались.

Серафима поднялась и стала ходить вокруг дырявого навеса, обозначавшего остановку.

А если Верстовский все же хитрей, чем они думали, и вовсе не собирался убивать Манина таким способом?

Нет, использовать яд – это похоже на него. Убить тихонько, чтобы никто ничего не заподозрил. Один раз он уже рискнул. Получилось. Почему не попробовать еще? Он-то будет вне подозрений. Полиция обнаружит два трупа – Манина и никому не известной девицы. Что между ними произошло? Может, они были любовниками, а потом девицу бросили, и она решила свести счеты с жизнью, да заодно коварного изменщика отравить. Ее же видели на презентации. Если даже выйдут на Верстовского, доказать что-то будет трудно. Наверняка на этот случай у него уже есть отмазка. И алиби. Его же не было ни в отеле, ни возле.

Да, влипла она. По уши.

Ну хорошо. Что же в таком случае ждет ее сейчас?

Если Верстовский, поняв, что его разоблачили, просто скроется, тогда все отлично. А если нет? Не побежит, в смысле, решит продолжить игру? Пусть во флаконе никакого яда нет, что мешает добавить его в следующий раз? Господи! Почему она не подумала об этом варианте? Ведь он и Серафиме так сказал! Мол, явлюсь на презентацию и представлюсь как настоящий автор «Интриги»! А уже потом, когда Манин будет в зоне досягаемости, Верстовский добавит яд… да хоть в кофе или в бокал с шампанским.

Нет. Не годится. Не станет Манин с ним пить. Ни шампанское, ни кофе. Он даже рядом не встанет, потому что никогда не простит смерть Инги.

И потом, может ли Верстовский быть уверен, что бывший друг не отравит его первым? Он же прекрасно знает, зачем тот приехал в Россию.

Что же получается в итоге? Одно из двух. Или Верстовский и не думал травить Манина. Или в пробнике яд.

В этом случае ее собственная участь становится неопределенной. Или, наоборот, весьма определенной. В порыве отчаяния Верстовский откроет тестер прямо при ней, и они оба умрут в конвульсиях. Или в конвульсиях не умирают, а только корчатся?

Боже, о чем она думает на пороге смерти?

Из-за угла бодро вывернула маршрутка. Наверное, водитель был очень рад, что сидит в теплой и сухой машине в то время, пока всякие дураки мокнут на остановке.

Поскользнувшись на ступеньке, Серафима залезла в салон и плюхнулась на дерматиновое сиденье.

– Кресла не пачкать! – крикнул водитель.

Серафима мысленно послала его к черту, но вступать в пререкания не стала. Сил не было.

У калитки ее не встретил даже Барбос. Спрятался от дождя в конуре и дрыхнет под стук капель. Хорошо ему.

Если с ней что-нибудь случится, догадается ли пес пойти к Княжичам? Может, сразу его отвести?

Серафима замедлила шаги, прикидывая, как лучше поступить, но тут же одернула себя.

Нечего раньше времени себя хоронить! Папка всегда ей повторял, что трус умирает дважды. Раньше ей невдомек было: как такое может быть? Только теперь докумекала. Сначала в своем воображении, а уж потом на самом деле.

Серафима встряхнула головой, сбрасывая с волос воду, выпрямись и направилась к дому.

– Константин Геннадьевич! – крикнула она, вступив на порог. – Вы где?

Вокруг была такая тишина, что в голове мелькнула мысль, будто в доме никого нет.

И тут же раздался звон разбитого стекла.

Верстовский был в лаборатории.

– Я вернулась! С победой! – снова крикнула Серафима, сама не веря, что голос не дрожит и звучит очень бодро.

Она скинула туфли, повесила на крючок сумку и обернулась.

Верстовский стоял в дверях и смотрел на нее совершенно равнодушными глазами.

– Я виделась с Маниным. Он согласился, – чуть тише произнесла Серафима, не зная, как понять его реакцию. Вернее, отсутствие таковой.

Она подошла ближе и протянула тестер.

– Вот. Возьмите.

Верстовский медленно перевел взгляд на флакон. Серафима тоже посмотрела на свою ладонь, а когда подняла глаза, то наткнулась на дуло пистолета.

– Звони ему, – негромко сказал Верстовский.

– Кому? – тупо спросила она и сглотнула.

– Звони, – повторил тот и щелкнул предохранителем.

Серафима повернулась и, ступая деревянными ногами, направилась к сумке. Та никак не хотела открываться, пришлось дернуть замочек так, что он оторвался. Достав телефон, она набрала номер Манина. Было странно, но голос еще слушался ее, когда она попросила соединить с его номером.

– Серафима? – спросил Манин, мгновенно ответив.

– Александр, – сипло начала Серафима и не закончила.

Верстовский вырвал мобильник.

– Здравствуй, дорогой друг, – спокойно произнес он и улыбнулся.

Серафиму передернуло, настолько страшной была эта улыбка.

– Я так и знал, что ты догадаешься. Ты ведь умный у нас. Зря только девушку обратно отправил. Или не подумал, что я с ней могу что-то сделать? А впрочем, что тебе за дело до нее. Пусть сдохнет, ты и пальцем не пошевельнешь.

Серафима не слышала ответ Манина, только увидела: Верстовский как будто ожидал именно таких слов, потому что кивнул.

– Ну да, ну да. Ты же благородный. Не сможешь допустить, чтобы невинное дитя подохло из-за тебя. Ну что ж. Тогда жду тебя, Саня. Адрес сказать или знаешь?

И засмеялся. Тихо так, по-доброму.

– А теперь быстро в лабораторию, – скомандовал он Серафиме, засунув сотовый в карман.

Он толкнул ее к стулу и крепко ее привязал. Серафима даже удивилась, до чего быстро и ловко он это сделал. Она даже дернуться не успела. Мелькнула мысль, что он уже проделывал такое раньше. С Ингой? Возможно. Та не была дурой и могла догадаться, что ее заманили в ловушку. И тогда в ход пошел пистолет. Наверняка тот же самый.

Интересно, как он поступит с ее трупом? Машины, на которой можно было бы отвезти тело подальше, а потом столкнуть с обрыва, у него не имеется. Неужели просто зароет под апельсинами? Нет, под апельсинами не станет. Побоится, что потом эфирное масло трупом будет пахнуть. Просто в компостную кучу ее бросит и сверху грязью закидает.

– Сиди тихо и не мешай, – предупредил Верстовский и отошел куда-то в сторону, так, чтобы она не могла следить за его действиями.

Веревка стянула запястья так сильно, что руки быстро налились болью. Серафима поерзала, пытаясь придать телу положение, при котором боль не была бы такой режущей.

– Не рыпайся, я сказал, – немедленно отреагировал на ее шевеление Верстовский.

Может, попробовать с ним заговорить? В кино она видела, что это иногда помогает. Они ведь год прожили под одной крышей. Неужели он сможет хладнокровно пристрелить ее?

Она уже открыла рот, чтобы попытаться, но вспомнила его ухмылку, когда он разговаривал с Маниным, и передумала.

Не стоит ничего говорить. Бессмысленно все это.

Она закрыла глаза и решила, что будет думать о чем-нибудь хорошем, но ничего не получалось. Перед глазами сразу вставало лицо Княжича, потом Димки. В общем, стало только хуже.

Тогда она стала вспоминать мамку с папкой и свое детское житье-бытье в родной деревне, где никто не звал ее Сидоровой козой, потому что в деревне все были Сидоровыми. Наверное, только эти годы и были по-настоящему счастливыми. А потом…

Хотя грех на судьбу жаловаться. Ведь в результате она встретила Мишу. Не будь всего прежнего, пусть даже плохого, она не попала бы в этот поселок и никогда бы не встретила Княжича.

Она почувствовала, как по лицу потекли слезы, и спохватилась. Не хватало еще, чтобы эта мразь заметила ее слабость.

Серафима выпрямилась, насколько позволял стул, к которому ее привязали, и вдруг произнесла:

– Ничего у тебя не выйдет. Манин приведет полицию.

Верстовский за спиной хмыкнул.

– Не приведет. Он же понимает, что я успею прикончить тебя раньше.

– Но тебя все равно схватят.

– Это уже не важно Твоя смерть будет на его совести. Ведь это он послал тебя ко мне. Своими руками сунул волку в пасть. Думаешь, он не предвидел, как будут развиваться события? Еще как предвидел! Впрочем, я тоже. Поэтому успел подготовиться.

– В трубу улетишь, когда нагрянет полиция? – насмешливо спросила Серафима.

– Зачем в трубу? Есть более современные способы, – спокойно ответил Верстовский, и она в который раз удивилась.

Тот ли это дядечка, с которым она прожила рядом целый год?

У этого совершенно другой голос. Как будто он уверен, что и на этот раз всех переиграет, обхитрит.

Вот только ее обмануть ему не удастся. Она слышала его запах, когда он прикручивал ее к стулу. Это был запах страха. Животного страха. И мускус тут ни при чем.

Значит, не так все здорово, как он утверждает. Все-таки чего-то боится.

Не уверен, что Манин вообще приедет? Ведь, в конце концов, Верстовскому нужен именно он. Серафима – просто приманка. Если даже она умрет, это будет слабым утешением. Вместо щуки поймать плотвичку. Или как он ее вчера назвал? Красноперкой? Да хоть подлещиком! Все равно его это не удовлетворит. Неужели ради этого он столько лет ждал встречи с Маниным? Сначала прятался, а когда понял, что готов, сам вызвал бывшего друга. И не сомневался: тот приедет.

Что он имел в виду, когда сказал, что есть современные способы? Для чего? Для того, чтобы снова без следа исчезнуть?

Верстовский хитер. Хитрее Манина и уж, конечно, гораздо хитрее ее. У него есть план на любой случай.

Вот бы узнать, какой?

И тут ее телефон зазвонил.

– Это сосед наш, Княжич, – сказал Верстовский и сунул мобильник ей в ухо. – Попробуешь хоть слово вякнуть, прирежу. Скажи, что уже спишь давно и перезвонишь завтра.

Серафима кивнула.

– Привет, Рыжуха, – спросил Михаил веселым голосом. – Не разбудил?

Серафима собралась у духом и так же весело ответила:

– Да вот собралась ложиться. У вас все хорошо?

И тут же почувствовала у горла что-то острое. Выходит, не шутил Константин Геннадьевич. Прирежет влегкую.

– Я тебе завтра позвоню, Миш. Ладно?

– Тогда спокойной ночи, Рыжуха. До скорой встречи.

Верстовский убрал телефон и снова ушел из зоны видимости.

Хорошо, что Княжича нет рядом. Верстовский и его с Димкой не пожалел бы.

Серафима выдохнула и приготовилась ко всему.

И в это самый миг дверь в лабораторию слетела с петель, грохнулась на пол, помещение заволокло серо-бурым дымом, и из него прямо на нее полезли какие-то инопланетяне в космических шлемах.

Серафима вскрикнула и закашлялась. Один из инопланетян, пробегая мимо, с силой ударил по стулу, на котором она сидела. Стул повалился, Серафима ударилась головой о плочный пол и потеряла сознание.

Потолок был до того белым, что слепил глаза. Серафима поморгала и взглянула снова. Белизна проступила еще четче, и стало понятно, что это лампы дневного света лупят прямо в лицо всеми своими ваттами. Серафима зажмурилась и попыталась натянуть на себя чего-нибудь, чтобы укрыться от света. Но почему-то ничего не натягивалось.

Посмотреть, что случилось с руками, которые не хотели слушаться, тоже не вышло. Она изо всех сил напрягала мышцы, но не могла поднять их даже на миллиметр. Как и голову.

– Лежите спокойно, женщина, – услышала она над ухом недовольный голос и скосила глаза.

Сначала в поле зрения попала толстая рука, дергающая какие-то провода, а потом над ней склонилась пухлая физиономия с накрашенными губами и повторила:

– Спокойно. Вам нельзя.

Слово «нельзя» всегда производило на Серафиму странное воздействие. Ей сразу ужасно хотелось сделать именно то, чего нельзя. Вот и сейчас у нее аж кончики пальцев зазудели, так захотелось ими пошевелить, а еще писать и пить. Второе – сильнее.

Она попыталась объяснить это накрашенным губам, но те уже исчезли. Серафима полежала неподвижно, вслушиваясь в тишину, а потом запыхтела, как паровоз, поднатужилась и села на кровати.

Она успела только сообразить, что лежит в больничной палате, а потом все закружилось, поплыло, тело стало ватным, и она повалилась обратно.

Через какое-то время ей снова удалось обрести что-то похожее на сознание.

Она сразу почувствовала чье-то присутствие рядом и повернула голову.

У койки, держа ее за руку, сидел Княжич и сосредоточенно глядел… в окно.

«Ну вот, пожалуйте вам, – подумала Серафима, – сидит и не видит, что я тут помираю».

Изо всех сил она сжала его пальцы, он повернул голову и выдохнул:

– Рыжуха…

Она выразительно моргнула три раза, и он понял. Склонился к ее губам и легко поцеловал.

– Пить и писать. Умираю… – успела шепнуть она.

– Господи ты боже мой!

Княжич сорвался со стула и рванул в коридор. Через секунду в палату, как занесенные ветром, влетели две сестры и замельтешили вокруг Серафимы.

Княжич покрикивал на них, чтобы были расторопнее. Серафиме стало приятно.

Наконец они остались одни, и она почувствовала, что даже может говорить. По крайней мере, назвать Княжича по имени.

– Миша…

– Все хорошо. Не волнуйся.

– Давно…

– Давно ты тут лежишь? Три дня всего.

– А что…

– Что случилось? Ты головой сильно ударилась и газа надышалась.

– А кто…

– Кто это сделал? Ребята из ОМОНа. Они газ пустили и тебя сразу на пол повалили, чтобы Верстовский не успел выстрелить.

– А где…

– Где Верстовский? Им полиция занимается.

– А как…

– Как я там оказался? Мне Манин позвонил. Причем, знаешь, как нашел? Связался с ДПС, которые на Московской трассе работают. Спросил, была ли зафиксирована драка у заправки. Те сказали, что там-то и там-то. Выяснили марку машины и номер. Меня же прямо там забрали, поэтому в полиции уже знали про нас с Димкой и дали номер сотового. Мы Питер проехали, когда он позвонил.

– Тоже он…

– ОМОН вызвал? Нет, это я. Решил, что не стану второй раз на одни и те же грабли наступать. Надо было насчет похищения сразу звонить. Быстрее бы все закончилось. А я, как дурак, хотел сам с ним разобраться.

– А Димка…

– Где сейчас? Да недалеко. Спит в свободной палате. Его тут все привечают. На довольствие поставили, как выздоравливающего. Приглядывают, пока я у тебя. Иногда он со мной сидит, но больше у сестер кормится.

– А ты…

– Со мной ничего не случилось, не беспокойся. Вот только…

Михаил замялся, говорить или нет. Серафима смотрела требовательно.

– Малафеева взять не удалось. Я драку начал, меня и замели. Хорошо, поверили, что Димка мой сын, и быстро в больницу отправили. А этот гад ушел. Не знаю, где он теперь.

– А…

– Когда тебя выпишут? Как только в себя окончательно придешь. Не бойся. Я буду рядом.

Какой интересный у них разговор получается. Содержательный.

Серафима смотрела на его губы и больше всего на свете хотела их поцеловать.

Похоже, он догадался, наклонился и поцеловал ее сам. Осторожно. И очень нежно.

У Серафимы сразу защипало в носу. То ли от переживаний, то ли от того, что от него пахло хлоркой и карболкой. Больницей.

– Может, есть хочешь или другого чего?

Серафима помотала головой – надо же, двигается! – и попросила:

– Еще…

Княжич улыбнулся и, нагнувшись, поцеловал снова. На этот раз по-настоящему.

– Люблю… тебя, – прошелестела она.

– Смотрю, поцелуи на тебя положительно воздействуют. Уже словосочетаниями заговорила.

Серафима растянула в улыбке сухие губы. Вообще-то, когда она сказала «еще»то имела в виду – расскажи. Но поцелуи и правда действуют положительно.

Она постепенно выздоравливала и узнавала подробности произошедшего.

Манин уже уехал из России. Его не задерживали, по делу Верстовского он проходил как свидетель. Тому вменялось насильственное удержание, угроза убийства и попытка нанесения телесных повреждений. Манин заявил, что ни о каких других преступлениях Верстовского не знает, о похищении услышал от Княжича, который не мог найти свою невесту Серафиму Сидорову. Дескать, Михаил знал, что девушка встречалась с ним по поводу работы в парфюмерной сфере, но Манин сообщил, что та давно ушла. Так как на звонки она не отвечала и домой не вернулась, Княжич заявил в полицию. Ну и тому подобное.

Серафима понимала, что версия слеплена хреново, и любому профессионалу ясно, что это полная фигня. Домой она как раз вернулась, ведь жила у Верстовского. И на звонок ответила. Это тоже легко вычислить. Яснее ясного, что Михаил задействовал свои связи, то есть тех людей, которые ему верили, поэтому не стали допытываться и докапываться, а просто сделали все, что от них требовалось.

«Наверное, не только Манин помнит, как Княжич бежал по лыжне и стрелял по мишеням, – решила она и стала думать о Верстовском. – Интересно, что он наговорил в полиции? Зачем ему понадобилось убивать свою помощницу?» Больше всего она боялась, что и на этот раз ему удастся уйти от наказания.

Почему Манин не рассказал следствию правду, было понятно. А что, собственно, он мог предъявить: историю гибели Инги? Свою уверенность, что бывший друг хотел его убить? Так ведь и он собирался сделать то же самое!

К Серафиме в больницу Манин не приходил, просто закончил все дела и вернулся во Францию.

Ну и ладно. Она не в обиде.

Ее волновала судьба злополучного флакона. Она попросила Княжича осторожно, чтобы не наводить следствие на ненужные мысли, выяснить.

Для начала Михаил тайно наведался в дом Верстовского, обыскал мастерскую, но флакона, который описала Серафима, не нашел. Затем как бы невзначай поспрашивал, что было изъято из дома. Оказалось, никакие флаконы в описи не значились. В сейфе тоже ничего похожего не было. Зачем изымать флаконы? При чем тут парфюм? Да этих пузырьков в доме видимо-невидимо. Все, что ли, забирать? А для чего?

Итак, пропал пробник и остальной объем «Интриги», который Верстовский хранил в сейфе.

Самое простое объяснение заключалось в том, что тестер и остальное, как улику, Верстовский успел уничтожить. Конечно, ведь заяви Серафима, что он пытался кого-то отравить, доказательства были бы налицо.

Она долго размышляла над этим и пришла к выводу, что «Интрига» канула в небытие. Навсегда.

Прекрасный и чувственный шипровый аромат. Запах тайны, исчезнувший навсегда. Запах предательства. Запах убийства.

Именно этот аромат стал последним, который почувствовала Инга. Должен был почувствовать Манин и она, Серафима. Верстовский назвал ее «шипровой женщиной» и считал, что в этом аромате отражена самая ее суть.

Как страшно он распорядился этим прекрасным ароматом!

И как жаль, что она больше никогда не услышит его! Ведь даже если она прекрасно запомнила все составляющие, воссоздать его невозможно. Если Верстовский уничтожил образцы, то и формулу тоже.

Пройдет немного времени, и аромат бут забыт.

А может, и к лучшему?

Из палаты ее вывезли на кресле. Ну прямо как в американских фильмах! Там тоже всегда здоровых бугаев из больницы на инвалидном кресле выкатывают.

Димка увидел ее первым и завизжал так, что две старушки в больничных халатах, чинно прогуливающиеся вдоль здания, шарахнулись друг от друга и испуганно оглянулись.

Видя, что Димка собирается подбежать к Серафиме и плюхнуться ей на колени, Михаил подхватил его и засунул себе под мышку.

Димка улыбался оттуда и махал рукой.

В машине ждала еще одна радость. На заднем сиденье обнаружился Барбос, который первым делом слизал с нее все больничные запахи. Соскучился.

В эйфории от встречи Серафима пребывала недолго. Стоило машине вырулить на шоссе, ведущее к поселку, настроение начало понемногу портиться. Она глянула на Княжича. По его лицу бродили отголоски каких-то мыслей, и они вряд ли были очень радужными.

Наверное, тоже размышляет о том, каково им будет каждый день видеть дом Верстовского. Мимо ходить. Даже от мысли, что придется туда зайти за вещами, на каждом шагу натыкаясь на его следы, ей сразу делалось нехорошо. Хотя это глупо. В конце концов, она не кисейная барышня, и Верстовский ей не отец, не родственник и вообще – никто, чего уж так сильно переживать. Собирался ее убить? Так ведь не убил же!

А вдруг Княжич вовсе не по этому поводу парится? Как же она могла забыть? Ведь Малафеев смог скрыться. Самое лучшее, если он сразу уехал за границу. А если все еще жаждет свести с Княжичем счеты?

Она с тревогой посмотрела на Михаила. Он почувствовал ее взгляд, повернулся и неожиданно подмигнул.

– Не дрейфь, Рыжуха, прорвемся.

– Плалвемся, Лыжуха! – подтвердил Димка и поинтересовался: – А кто такая Лыжуха?

– Это которая хорошо на лыжах умеет ходить, сын.

Димка открыл рот и посмотрел в высшей степени удивленно.

– Чиво ты влешь! Лыжуха это вовсе не Лыжуха!

– А кто же?

– Да хватит тебе над сыном издеваться! – не выдержала Серафима. – Лучше давай его к логопеду отведем.

– Давно собирался, только…

– Я сама этим займусь! – торопливо перебила она. – Ребенку в школу скоро, надо речь в порядок привести.

– Ф какую есе школу? – насторожился Димка.

– В хорошую, – успокоила Серафима, чувствуя, как напряжение постепенно покидает ее усталую, забитую проблемами голову.

Они разговаривали, как семья. Обычная семья, которая обсуждает свои дела. Что может быть лучше?

Серафима приободрилась. Чего она все о прошлом думает? Надо о настоящем и немножко о будущем.

За следующим поворотом начинался поселок. Михаил чуть сбросил скорость, и тут Димка крикнул:

– Папа, дым валит!

Серафима посмотрела в окно и закричала чуть ли не громче Димки:

– Пожар! Смотрите! Пожар!

Михаил повернул голову.

Серафима с Димкой все кричали, спрашивали у него, что горит, а он молчал. Только газу прибавил. Потому что знал точно: горит их дом.

Дорога была узкой: двум легковушкам приходилось притормаживать, чтобы разъехаться, а тут поперек дороги стояли аж две пожарные машины, в разные стороны тянулись упругие шланги, возле которых кучкой стояли пожарные и что-то обсуждали.

«Наверное, хорошо ли горит», – подумала Серафима, выпрыгивая из автомобиля с намерением рвануть в гущу событий.

– Ты куда? С ума сошла? Сидите с Димкой тут и ждите! – зло, как ей показалось, крикнул Княжич и побежал вдоль забора.

Серафима оглянулась на испуганное детское личико и, запихнув себя обратно в прохладное нутро машины, сказала:

– Раз папа велит, будем сидеть и ждать. Да, Дим?

Он кивнул, пододвинулся поближе и спрятался в складках ее плаща. Барбос подлез к нему, положил голову и лапу на колени. Тоже успокаивал.

Серафима обняла худенькое детское тельце и стала смотреть.

За дымом, валившим с участка, ничего было не разобрать, да и автомобиль Княжич поставил не близко, метрах в пятидесяти. Как ни напрягала Серафима мозги и глаза, ничего толком не рассмотрела.

За пожарной машиной видны были чьи-то ноги. Видно, народ все же сбежался, чтобы рассмотреть получше, но чьи ноги и что они там делают, понять было невозможно.

Серафима извелась вся и тут вспомнила, что у нее имеется телефон соседки тети Паши. Взяла однажды, так, на всякий случай.

Судорожно тыкая в кнопки, она набрала номер и долго слушала длинные гудки. Неужели и тетя Паша ей не помощница?

А дым валил все сильнее. Так бывает, когда начинают тушить пожар. Серафима прикинула, далеко ли пламя от дома Верстовского и сможет ли перекинуться, как будто это имело какое-то значение.

И тут она увидела, как из калитки выходит тетенька уборщица, с трудом протискивается между забором и пожарным автомобилем и направляется в сторону машины Княжичей.

Серафима посмотрела на Димку. Не испугать бы мальчонку.

– Димочка, можно я немножечко с тетей поговорю?

Мальчик вылез из своего укрытия, и оказалось, что он вовсе не боится. За оттопыренной щекой угадывались очертания сушки, а в глазах был только живейший интерес.

– А мне чиво делать? – поинтересовался он и хрустнул сушкой.

– А ты за Барбосом приглядывай. Как бы он не натворил чего, – озабоченно сказала Серафима.

Малыш кивнул.

Почему-то казалось: на этот раз тетка будет разговорчивее и тут же выложит все, что знает. Но та только недобро стрельнула в Серафиму глазами и собралась свернуть с дорожки.

Как бы не так!

Она кинулась наперерез и буквально вцепилась в теткину сумку.

– Чего ты кидаешься? – сразу набросилась на нее тетка, как будто только этого и ждала.

– Я не кидаюсь. Расскажите, что тут случилось, – умоляюще сложила руки Серафима.

– А ты разве не знаешь, что Константина Геннадьевича арестовали? Или прикидываешься?

– Про Верстовского я знаю. Вы про пожар расскажите.

– Да чего про него рассказывать! Ну сгорело там чего-то, тебе что за беда? Или ты уже к другому перекинулась? Старика в кутузку сбагрила, теперь на молодого метишь? Потому и интересуешься? Мол, не сгорело ли добро?

Серафима, не ожидавшая подобного натиска, захлебнулась воздухом и даже немного попятилась. А тетка, видя, что перед ней пасуют, от осознания праведности своего гнева рассвирепела и пошла в наступление.

– Все я про тебя, паскуда рыжая, знаю! Из-за таких, как ты, честные женщины замуж выйти не могут, годами маются! Ишь вытаращила глазюки зеленые! Что смотришь? Я тебя не боюсь! Стариково добро отхватила, мало? Чего ты там на Константина Геннадьевича наплела? Да ладно! Знаю, что соврешь, недорого возьмешь! Ничего, умные люди разберутся! Не удивлюсь, если и мужика этого ты подослала! Не пойму только: зачем было поджог устраивать? Или решила, если ихний дом сгорит, так хахаль точно к тебе переберется? Не хотел, что ли, съезжаться?

Серафима вдруг схватила ее за руку.

– Какой мужик?

Тетка вырвала руку, но уходить не собиралась. Видно, дорвалась.

– А тот, что поджигать пришел! Или скажешь, не в курсе? Ой ли?

– Какой мужик? – повторила Серафима.

– Да который пришел, как только новый хахаль твой с ребенком уехали!

– Откуда пришел?

– А я почем знаю! Если хочешь знать, то это я его в окно заметила! И в полицию тоже я позвонила! А зачем это человек на участок лезет, когда хозяева уехали? И главное, видел, как они в машину садились!

– Да откуда?

– А он за кустом стоял у соседских ворот. Значит, выжидал! А пока полиция нога за ногу сюда ехала, уж и дым повалил. Вот тогда я и пожарникам звякнула. Все я! Я! Так и передай своему! А не передашь, значит, ты тому поджигателю пособница!

И она просверлила Серафиму таким взглядом, что, не будь та в шоке, тут же повалилась бы замертво.

– А куда тот человек делся, тетенька? – спросила она помертвевшими губами.

– А вы как с ним договаривались? Что он тебя дожидаться будет? Так не повезло тебе, лахудра рыжая! Он в машину свою сел и поминай как звали!

– А полиция?

– А полиция твоя подгребла, когда его и след простыл! Торопыги тоже!

Тетка еще раз обожгла ее ненавидящим взглядом, одернула кофтенку и тронулась в путь.

– А машина какая? – крикнула вслед Серафима.

– Черная! – с явным удовольствием сообщила тетка и свернула за угол.

Это Денис! Точно он! Малафеев испугался бы сразу вернуться. Ему сейчас нужно валить из России как можно скорее. Ведь Княжичу пришлось рассказать полиции о том, что произошло. Его ищут. Не идиот же он, в конце концов!

А Денис? Денис идиот?

Этот вопрос заставил ее перебрать в уме все, что она о нем знала. Пока он облапошивал ее, вел себя очень осторожно и достаточно умно. И главное достижение заключалось в том, что Денис смог безошибочно определить: бороться за дом она не будет. Значит, неплохой психолог! И далеко не дурак! Ну а если так, зачем ему поджигать дом Княжичей? Скорее, он мог поджечь дом Верстовского, да так, чтобы при этом все подозрения пали на Серафиму. А тетка-уборщица радостно подпела бы. Серафима пошла бы на зону, и он смог бы наконец выдохнуть.

При чем тут Княжичи?

Что-то не сходится. Вернее, ничего не сходится. Она только накручивает себя, и все.

Серафима вернулась к машине. Димка с Барбосом на заднем сиденье подняли глаза и носы.

– Скоро папа придет, – произнесла она и посмотрела в сторону дома.

Княжич не пришел. Он позвонил и сообщил, что едет в полицию.

– Оставьте машину там, где она стоит, и идите в дом, – скомандовал он приказным тоном.

– Куда? – не поняла Серафима.

– К нам в дом.

Она изумилась.

– Так он же сгорел?

– Не успел. Какая-то женщина вовремя пожарных вызвала. Сгорела баня и все, что на дворе лежало: доски, листы фанеры. А у дома только одна внешняя обшивка, но до второго этажа, где дерево начинается, огонь не дошел.

– Господи! – только и смогла выговорить Серафима.

– Какие у нас, оказывается, соседи бдительные! Надо будет ту тетеньку найти и отблагодарить. Есть же на свете хорошие люди!

– Есть, – согласилась она и спросила: – А зачем ты в полицию едешь?

– В десяти километрах от Питера легковушка на повороте в фуру врезалась. Водителем оказался Малафеев.

– Он жив?

– Нет.

– Тебя на опознание вызывают?

– Не только. У него весь багажник завален пустыми канистрами и вообще все в бензине было. Поэтому, когда машины столкнулись, легковуха вспыхнула, как свечка.

– Так, значит…

– Да. Думаю, это он дом поджег. Уже почти уехал, и вот.

Однажды она услышала от Верстовского забавное выражение. «Мгновенная карма настигла», – заявил он, когда Серафима, в тот момент дерзившая ему по полной, внезапно прищемила палец.

Похоже, с Малафеевым случилось то же самое. И пусть карма прилетела не сразу, а через несколько лет, но все равно оказалась внезапной. Странно, но так бывает.

– Ну все, – усталым голосом сказал Княжич и отключился.

Не сказал, что целует, Рыжухой не назвал. Видно, не до того ему сейчас.

Вздохнув, Серафима вылезла из машины, взяла Димку за руку, Барбоса за поводок и повела домой, размышляя, почему при любой неприятности ей в голову обязательно приходит Денис. Когда она в больнице поведала Княжичу свою историю, он сказал, что незаконченные отношения и дела цепляют человека, как крючки. И назвал это каким-то странным словом, похожим на «асфальт». Гештальт, кажется. И добавил, что этот самый гештальт-асфальт надо закрыть.

Ну и как ей закрыть этого мерзавца Дениса? Прибить, что ли?

Серафима подумала еще немного и решительно вздернула нос.

Когда все закончится, она пойдет и напишет заявление в полицию. Хватит камни збрасывать. Настала пора их собирать.

– А почему весь парфюм в одинаковых флаконах? – шепотом спросил Михаил. – Я думал, увижу что-то вроде коллекции всяких красот.

– У Фрагонар такая фишка. Металлические, с покрытием. В них духи дольше хранятся. Все. Не отвлекай меня.

Михаил посмотрел на ее возбужденное и одновременно сосредоточенное лицо, улыбнулся и заправил за горячее розовое ухо рыжую прядь.

– Ладно, Рыжуха. Продолжай тащиться.

Музей «Фрагонар», расположившийся в самом центре Парижа рядом с Оперой Гарнье, они оставили напоследок. Сначала обошли и объехали все другие парфюмерные бутики и музеи французской столицы.

На третий день блужданий по городу Димка сломался и заявил, что, если его немедленно не отправят с Шарлем в Диснейленд, он начнет кусать всех, как взбесившийся Барбос.

Сравнение с Барбосом было признано неудачным, потому как Фридрих Барбаросса в силу интеллигентного воспитания никогда не позволил бы себе взбеситься, но поездка была немедленно организована, как выразился Княжич, «принимающей стороной». Бывший товарищ Михаила по команде, женившийся на француженке и осевший в пригороде Парижа, и сам был рад избавиться от ребятни хоть на день. Ему хотелось посидеть с Михаилом «за рюмкой чая» и вспомнить былое.

Вместо этого Княжичи снова устроили парфюмерный забег. Серафима, правда, уговаривала мужа остаться, но тот так трясся над супружницей, что ни за что не согласился оставить ее одну.

Коля Веселов, который взял фамилию жены и прозывался теперь Николя Сюби, вздохнул. И чего он с ней носится как с писаной торбой? Эта рыжая любого мужика встряхнет и за пояс заткнет. В ней что весу, что росту. А впрочем, еще не вечер. Выманит Мишку под шумок, якобы чтоб машину новую показать, а там…

Нельзя сказать, что Михаилу было интересно таскаться по парфюмерным лавкам, но ему нравилось наблюдать за Серафимой, которая смотрелась среди этого парфюмерного богатства Алисой в Стране чудес, не иначе.

В отделе, где было представлено сырье, из которого делают духи, Серафима зависла так надолго, что Княжичу пришлось дальше путешествовать в одиночку. «Комнату кадров» с бесконечными фотографиями он прошел, не сбавляя шага. В комнате с этикетками было уже интересней, а «Комната обоняния», где его протестировали и объявили, что в парфюмеры он не годится, почти доконала. Музей, однако, впечатлил. Разные артефакты – ваза из Месопотамии, слепленная пять тысяч лет назад для хранения ароматических веществ, ароматизированный шар, который в Средневековье использовали для защиты от болезней, ювелирная бутыль из лазурного камня, золота и бриллиантов, бутылка Фаберже из золота и драгоценных камней, сделанная специально для русской императрицы, – словно несли в себе какую-то магию.

Дошел он и до флаконов. Ступня гладиатора, голова римлянина из стекла молочного цвета с красными глазами, ушами и почему-то зубами, кольцевая колба из опалового стекла и всякие другие, замысловатые и не очень, сделанные для великих парфюмеров, показались ему перебором.

Зачем так изгаляться, если суть все равно внутри?

Так как Серафима все не появлялась в зоне видимости, пришлось пойти на учебное мероприятие, где с грехом пополам удалось создать, как уверял мастер, свой собственный аромат, за это получить диплом ученика парфюмера и фартук.

Выдохнув и в сотый раз взглянув на часы, Княжич решил терпеть до конца и двинулся в магазин. Там ему еще раз объяснили, что в свободной продаже парфюм от Фрагонар встречается крайне редко, и предложили выбор из одиннадцати ароматов. Пытаясь выбрать, Михаил измаялся окончательно, а потом догадался спросить, есть ли среди них шипровый.

Продавщица посмотрела с интересом и протянула уже знакомый золотистый флакончик. Он посмотрел, понюхал – чудесный, что ни говори – и не взял.

То, что для всех, Серафиме не подходит. Пусть даже этого нет в свободной продаже, – все равно купить и, как она говорила, «носить» эти духи может каждая.

А раз каждая, значит, не его жена.

Как только он о ней подумал, Серафима показалась в конце зала. Вид имела задумчивый, но, кажется, довольный.

– Куда ты запропастился? – начала она, подойдя. – Я тебя жду, жду…

Княжич чуть не подавился. Она его ждет?

– Пойдем, я тебе кое-что покажу, – не глядя на его возмущенную физиономию, быстро сказала она и потянула Михаила за собой. – Вот.

И ткнула в афишу.

С плаката задумчиво и чуточку иронично на них смотрел Манин.

– Давай попросим кого-нибудь перевести, что тут написано.

Михаил вгляделся в текст.

– Да чего тут переводить, написано-то по-английски. Презентация нового аромата знаменитого Алекса Мани. Завтра.

– Здесь?

– Нет, в Центре Жоржа Помпиду.

Серафима постояла немного, вглядываясь в лицо Манина, а потом сказала:

– Мы должны пойти туда.

– Повидаться хочешь? Вспомнить былую дружбу?

Михаилу казалось, что его голос звучит насмешливо и расслабленно, а на самом деле он был напряженным и почти злым. Серафима это почувствовала и вдруг обняла его обеими руками.

– Еще чего! Мы даже подходить к нему не будем. Просто послушаем и уйдем.

– Ну и зачем тебе это?

– Помнишь, ты сказал, что надо всегда закрывать гештальт?

– Помню.

– Так вот. Хочу наконец отцепить от себя этот крючок.

Михаил на секунду прижался к теплым рыжим кудрям.

– Раз отцепить, тогда конечно.

На презентацию они пошли вдвоем, чем очень обрадовали Димку и огорчили Николая.

Димка сразу смылся с Шарлем на улицу, а Коля, вздохнув, положил обратно в холодильник бутылку водки.

Пока Серафима одевалась, Княжич в окно наблюдал, как его сын братается с местными шалопаями, и поражался способности детей находить контакт с носителями любого языка, совершенно им не владея.

От основных дефектов речи Димка с помощью логопеда и при мощном давлении со стороны Серафимы избавился довольно быстро. Осталась лишь легкая картавость. Сейчас, наблюдая за ним, Михаил подумал, что, наверное, это и есть секрет успеха. Все французы картавили точно так же, как его сын.

– Я готова, Миш, – услышал он голос Серафимы.

Стоя в прихожей, она поправляла на себе платье. Колькина жена Моник застегивала на ее руке браслет, смеялась и щебетала по-французски, совершенно не заботясь о том, чтобы быть понятой.

Серафима повернулась к нему. У нее было серьезное и словно чужое лицо.

– Может, передумаешь? – шепотом спросил он. – Черт с ним, с гештальтом.

Она молча помотала головой.

Зал Центра Жоржа Помпиду ничем не напоминал тот, в Питере, где она впервые увидела Манина, но сердце почему-то забилось точно так же, как тогда.

Народу было много, все без умолку трещали по-французски, и Михаил снова подумал, что явились они зря. Все равно ничего не поймут! Однако упертая Серафима, не говоря ни слова, протиснулась вдоль ряда кресел и села, выпрямив спину.

Черное платье – поправляя его и любуясь, Николь все повторяла «petite», и Михаил догадался, что это значит «маленькое», – очень шло к рыжим волосам и делало Серафиму загадочной, похожей на колдунью из сказки. Княжич залюбовался и пропустил момент, когда все вдруг встали с кресел и зааплодировали.

Он запоздало вскочил, тоже стал хлопать и увидел, что Манин уже в зале и, мило улыбаясь, раскланивается с публикой.

Он ничуть не изменился за прошедший год. Худощав, подтянут и выглядит все таким же самоуверенным.

«Хорош», – подумал Михаил и покосился на жену.

Та смотрела, не отрываясь. Даже не моргала.

Ведущая начала что-то спрашивать у Манина, а тот, свободно развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, отвечать.

Публика слушала внимательно, Княжичу даже показалось – благоговейно.

Наконец несколько девушек внесли на подносах флаконы, из которых торчали блоттеры. Ведущая, взмахнув руками и расплывшись в очаровательной улыбке, что-то громко сказала, обращаясь к залу.

«Предлагает всем понюхать духи», – понял Михаил и, протянув руку, вытащил из флакона две полоски.

Серафима, так и не сказавшая ни слова, поднесла блоттер к носу и замерла.

– Невкусные? – спросил он, видя, как изменилось ее лицо.

Серафима повернула голову и посмотрела странными, остановившимися глазами.

– Это «Интрига», – одними губами произнесла она и медленно перевела взгляд туда, где улыбался и принимал поздравления Манин.

– Ты…

Он хотел спросить: «Ты уверена?» – и осекся. Глупо спрашивать.

А вокруг зашумели, зал наполнился голосами, ведущая протянула руку, указывая на автора аромата, все поднялись и вновь принялись аплодировать.

Сидеть остались только Михаил и Серафима. Глядя в одну точку, она пыталась осмыслить то, что узнала.

Так вот куда исчезли образцы и формулы! Верстовский не уничтожал их. Все забрал Манин. Вскрыл сейф, скачал файлы. Или жесткий диск вынул. На первый взгляд кажется, что подобное почти невозможно, поэтому ей даже в голову не пришло. Для всех остальных, может быть, и невозможно, но только не для этого человека.

А впрочем, совершенно не важно, как он смог украсть «Интригу». Гораздо интереснее – зачем?

Завершить месть, чтобы Верстовский корчился в муках даже на том свете? Или Манин не знает, что тот даже до суда не дожил? Умер в тюремной больнице от обширного инфаркта. Да нет, конечно, знает, но не сомневается: Верстовский видит все, что происходит здесь сегодня. Поэтому у Алекса Мани такое торжественное выражение на холеном лице. Лице победителя.

Серафима не могла оторвать от Манина глаз, постепенно бледнея, и Княжич испугался, что ей станет плохо.

– Пошли отсюда, – сказал он и потянул ее за руку.

Они встали и направились к выходу из зала.

У самой двери Серафима обернулась.

На нее в упор смотр Александр Манин, и глаза у него были, как бездонные ямы – черные и холодные.

Николай, встретивший Княжичей у порога, посмотрел на их лица и пошел доставать из холодильника водку.

Теперь точно в самый раз будет.