Взошедшее солнце озарило пологий склон невысокой горы, с поросшей лесом вершиной. Чуть ниже, вплоть до берега блестевшей на солнце реки, тянулись виноградники и хозяйственные постройки, тогда как за рекой вздымались крепостные стены и крыши домов большого города. Среди множества строений выделялись оставшаяся еще с римских времен арка Марса, вставшая на месте городских ворот, и церковь Святого Ремигия - главной святыни Реймса, столицы королей Австразии.

Город видел множество битв - под его стенами бились легионеры Цезаря, его предавали огню гунны Атиллы, здесь сражались франки и авары, вандалы и алеманы. В этот день Реймс собирался вписать очередную страницу в кровавую летопись своей истории.

Едва солнце озарило Реймскую гору, как городские ворота со скрипом отворились и из них вышли рослые воины, со светлыми или русыми волосами, вооруженные мечами, топорами-францисками и короткими копьями-ангонами, с зубцами на длинном наконечнике. Перед ними шествовали лучники, несущие в колчанах стрелы с пропитанными ядом наконечниками. Лишь немногие воины имели полноценный доспех - большинство прикрывали тела куртками вареной кожи или одеждой из стеганой шерсти. Еще меньше имели щиты и шлемы. Однако шествующие чуть особняком от остальных всадники, оседлавшие могучих жеребцов фризской породы, носили полный доспех, говоривший о немалой зажиточности конников. Во главе их ехал высокий муж, в панцире с изображением львиной головы и синем плаще поверх широких плеч. С пояса мужчины свисал широкий меч, а к седлу крепилась большая секира с хищно изогнутым лезвием. Из-под высокого шлема выбивались светлые кудри, светлая борода обрамляла и широкое, почти квадратное лицо. Рядом с всадником ехал рослый воин, державший зеленое знамя с изображениями розы и креста - личных символов Хлодомира, короля Нейстрии и Австразии. Впрочем, амбиции короля простирались куда дальше - несколько лет назад Хлодомир уже носил звание владыки всех франков, правя всеми землями от Рейна до Атлантики и от Пиренеев до Пролива. Однако, во время неудачного похода на восток, Хлодомир был разбит и стал пленником Крута, молодого короля Тюрингии. Но затем Крут погиб, а сбежавший из плена Хлодомир был полон решимости, наконец, воссоединить былые владения под своей властью.

Голубые глаза короля настороженно смотрели на покрывший склоны горы лес, откуда, навстречу Хлодомиру, уже выходило второе войско. Оно выглядело почти также как и армия короля - разве что конницы у этой армии имелось куда больше. И тонконогие арабские скакуны и могучие фризы и мохнатые лошадки степняков, несли закованных в тяжелую броню всадников по флангам франкской пехоты. Чуть же позади основного войска двигалась еще одна группа всадников, во главе с дородным чернобородым мужчиной, облаченным в ромейские доспехи и алый плащ, усеянный золотыми пчелами. Такое же знамя - красное с золотым пчелами, - развевалось и над головой предводителя. Этот стяг держал молодой знаменосец со смуглым хищным лицом, выдающим примесь ромейской, а то и сарацинской крови.

Хлодомир скрипнул зубами, в его глазах полыхнула неприкрытая ненависть.

-Все такой же трус, - сплюнул он, - как всегда боится честного боя. Ничего, сегодня я, наконец, доберусь до твоей глотки, братец.

У Хлодомира имелись все поводы для ненависти: Сигизмунд, герцог Бургундии и его единокровный брат, не только бросил своего короля в Тюрингии, в решающий момент отведя свои войска, но и отказался выкупать брата у Крута. Вместо этого Сигизмунд объявил себя королем франков, предоставив Хлодомиру гнить в подвалах Скитинга, цитадели королей Тюрингии. Впрочем, править у Сигизмунда получилось еще хуже, чем у брата: в стране начались шатания, майордом Руана, Вильгельм готовился сам провозгласить себя королем, а герцог Аквитании Луп и вовсе вошел в сговор с сарацинами, желая отложиться в своих немалых владениях от Пиренеев до Луары. Сигизмунд попытался договориться с арабами, чтобы они не поддерживали мятежного герцога и, достигнув, как ему казалось, соглашения, двинулся в поход на Аквитанию. Однако его обманули - объединенное сарацино-аквитанское войско разбило Сигизмунда на берегах Луары, так, что он едва унес ноги. Уже в Лионе его постиг новый удар - вероломные сарацины, пока король воевал в Аквитании, обманом заняли и разграбили его столицу, Женеву. В ту же ночь, пока оставшиеся в городе франки бились с сарацинами, в Бургундию вторгся новый враг - король Тюрингии, Крут, что разбил и франков и арабов, устроив страшную резню в Женеве. Вместе с Крутом вернулся и Хлодомир, - владыка Тюрингии, затеяв великий набег на франков, решил, что неплохо иметь при себе "законного короля". Однако Круту пришлось вернуться домой, чтобы противостоять своему брату-бастарду Редвальду, от руки которого и пал молодой король. Хлодомир же, сбежав от Крута, собрал вокруг себя присягнувших ему на верность франков и двинулся в свои родовые земли - Нейстрию и Австразию. Узнав, что законный король жив, эти земли сдались ему без боя - зато Бургундия, обозленная на Хлодомира, явившегося «в обозе» язычников, разграбивших Женеву, вновь присягнула Сигизмунду, простив ему сговор с сарацинами.

На время установилось зыбкое равновесие - ни у одного из королей не оказалось достаточно сил, чтобы покончить с соперником одним ударом. При посредничестве епископа Реймса, по франкскому обычаю Хлодомир и Сигизмунд разделили страну между собой. Почти два года продолжалось перемирие - и все это время оба короля искали сторонников: Сигизмунд заключил союз с лангобардами, тогда как его брат вел переговоры с вождями Бретани и принимал в свое войско христиан-саксов, бежавших из Британии от победивших языческих собратьев. Оба также искали союза и с Аквитанией, однако герцог Луп, ведя с посланниками обоих королей долгие переговоры, неизменно уклонялся от прямого ответа.

Гром грянул несколько недель назад: когда Теодорих, сын Сигизмунда, направился в Реймс, чтобы поклониться мощам святого Ремигия. На обратной дороге он столкнулся с сыном и наследником Хлодомира, Сигибертом, охотившимся в окрестных лесах. Оба юноши, никогда не любившие друг друга, сильно повздорили и, хотя очевидцы рассказывали разное, о том кто первым схватился за меч, большинство сходилось на том, что зачинщиком ссоры был Теодорих. Заблестели мечи, послышалась злая брань - и в жестокой сече, более старший и опытный сын Сигизмунда убил Сигиберта, после чего воротился в Бургундию. Узнав о смерти сына, Хлодомир разорвал перемирие с братом, обвинив его в том, что Теодорих действовал по наущению отца. Никто не знал точно, но все отметили, что Сигизмунд словно ждал этого: уже собранное войско, усиленное лангобардскими отрядами, тут же вторглось на север королевства. Хлодомир же смог собрать войско только когда Сигизмунд уже подошел к Реймсу - и тут же выступил навстречу брату, не желая отсиживаться за стенами собственной столицы.

Теперь один-единственный бой мог решить судьбу Королевства Франков.

Сигизмунд командовал резервом, а во главе войска, на горячем арабском жеребце гарцевал Теодорих: широкоплечий молодой человек в полном доспехе. Черные волосы выбивались из-под шлема и темно-синие глаза возбужденно сверкали при виде врагов. Он командовал левым флангом, тогда как на правом, где собрались лангобарды, командовал герцог Ландульф. На его воинов Сигизмунд возлагал особые надежды: приученные отражать набеги авар и сарацинов, много лет жившие бок о бок с кочевниками-болгарами, лангобарды и сами стали отменными лучниками и всадниками. К тому же они, как и все войско Бургундии, занимали удобную позицию для конной атаки.

Протрубил рог и тучи стрел сорвались с обоих войск, обрушившись на врага. Хлодомир, едва успел подставить щит, в который тут же вонзилось сразу шесть стрел. Еще несколько стрел отразили стоявшие рядом воины. Другим повезло меньше - тут и там слышались пронзительные вопли и хрип умиравших, сраженных вражескими лучниками. Побагровев, Хлодомир отдал команду - и ответный залп обрушился на врага. Теодорих, в свою очередь, не менее ловко подставив щит, поймав ими сразу несколько стрел и, обернувшись, поискал взглядом отца. Тот одобрительно кивнул и Теодорих, пришпорив коня, устремился вперед с диким криком.

-Вперед! За Бургундию и короля Сигизмунда!

В ответ послышались воинственные крики и мерный гул от топота множество копыт, когда конные фланги обрушились на войско Хлодомира. Натиск всадников казался неодолимым: с хриплым ржанием вставали на дыбы кони, кусая и лягая франков, пока их наездники ожесточенно рубили врагов, пытаясь пробить стену щитов. Однако воины Хлодомира, быстро построившись в боевой квадрат, упорно отбивали конный натиск - на место каждого из павших тут же вставали его товарищи, закрывая щитами образовавшийся проход.

-Проклятые трусы!- выругался Теодорих, - или мой отец заплатил вам кучу золота, чтобы вы зря топтались вокруг этих собак?!

С яростным криком он обрушился на врага, нанося удары направо и налево, так что франки невольно попятились, нарушая строй. Теодорих сходу ворвался в образовавшийся пролом, увлекая за собой и остальных всадников. Раздался новый рык рога - и уже пешее войско Бургундии, перейдя на бег, устремилось вниз по склону, готовясь вцепиться в рукопашную. Сын же Сигизмунда, словно и не видя подмоги, продолжал рубиться одновременно мечом и топором, вгрызаясь все глубже во вражеское войско

-Где же ты, дядя!? - кричал залитый кровью молодой воин, - или ты не хочешь отомстить за Сигеберта? Я сразил его этой самой рукой - отрубил ему голову и бросил собакам! Ты скучаешь, по нему, дорогой дядюшка?! Выходи и я устрою вам встречу!

-Я здесь, щенок! - вдруг прогремел голос и ряды пехотинцев расступились, открывая дорогу Хлодомиру. На черном коне он вырвался к ошеломленному Теодориху, почти поверившему, что король Нейстрии не желает с ним встречи. Привстав в седле, Хлодомир обрушил на племянника град сокрушительных ударов, столь сильных, что Теодорих уже не думал об атаке - только о защите. Оглушительно ржавшие кони, капая пеной из ртов, лягали и кусали друг друга крепкими зубами, пока Хлодомир скрещивал свой клинок с мечом племянника. Казалось в Хлодомире внезапно ожил дух языческих предков-берсерков, неудержимых в своем кровавом безумии. Один особенно сильный ударов расколол щит Теодориха, второй - сорвал с его головы шлем и наследник Бургундии, объятый внезапным страхом, развернул коня, пытаясь прорваться меж вновь сомкнувшихся вокруг него вражеских воинов. Все его спутники пали и он, внезапно осознав, что оказался один в гуще врагов, решил спасаться бегством. Он уже почти вырвался из окружения, когда Хлодомир, сорвав с пояса франциску, метнул ее в ненавистного племянника. Теодорих покачнулся, почувствовав сильный удар в бок и, бросив взгляд вниз, с ужасом увидел острие секиры, пробившее кольчугу и ребра, погрузившееся в его тело по самый обух. Хлодомир расхохотался, обнажив крепкие желтые зубы и с силой дернул конец веревки, зажатый в его руке. Топор, к рукояти которого крепился другой конец, дернулся следом, открывая хлынувший кровью разрез с вывороченными внутренностями. Теодорих, обмяк, едва удерживаясь в седле и пытаясь запихнуть назад вывалившиеся кишки. Свирепо рыча Хлодомир, не различая своих и чужих, прорубился к племяннику и могучим взмахом меча снес ему голову.

-Ты видишь это, Сигизмунд?! - рев короля на миг перекрыл даже шум битвы, - теперь мы квиты. Осталось только отдать последний долг.

С удвоенной силой, Хлодомир устремился вперед, раздавая удары топором и мечом. Франки Бургундии, также как и лангобарды, оказались застигнуты врасплох конной дружиной, что скрывалась за стеной щитов - и внезапный удар заставил их дрогнуть. Как нож сквозь масло королевское воинство прошло сквозь устремившихся в бегство франков - и столкнулось с другой королевской дружиной: Сигизмунд, обезумевший от горя, ринулся на подмогу своему войску, желая сам сразить ненавистного брата. Тот желал этого с не меньшей страстью: смуглого знаменосца, сдуру вставшего у него на пути, король Нейстрии походя срезал, как косарь срубает высокий стебель. Перерубленное пополам тело, брызжа кровью, повалилось под ноги коня, после чего воины обоих армий шарахнулись в стороны, освобождая место для королевского поединка.

- Забирай свое, братец! - Хлодомир швырнул в лицо брату голову его сына и тот, машинально отмахнулся мечом, рассекая пополам жуткий снаряд. Когда же до него дошло, что именно он разрубил, лицо Сигизмунда исказила гримаса лютого бешенства. С истошным воплем он кинулся на Хлодомира, рубясь с такой яростью, что король невольно попятился от такого натиска обычно не особо воинственного брата. Со звоном скрещивались мечи, хрипели кони, кусая и лягая друг друга, пока их всадники, обмениваясь проклятиями, отчаянно пытались дотянуться друг до друга.

- Предатель, сарацинская подстилка! - надрывал глотку Хлодомир, - сколько тебе заплатили за то, что ты предал Христа, жирный боров!?

-Тебе ли вспоминать Христа, убийца родичей, - хрипел в ответ Сигизмунд, - ты, кто вел на брата орды язычников! Да примет тебя ад, отродье Сатаны!

Он наотмашь рубанул мечом, но Хлодомир вовремя увернулся, и Сигизмунд чуть не вывалился из седла, спасшись лишь тем, что выпустил из рук меч и отшатнулся на спину, пытаясь восстановить равновесие. Хлодомир с торжествующим воем вскинул меч - его первый же удар оказался столь силен, что расколол деревянный щит. Следующий удар должен быть рассечь Сигизмунду голову и Хлодомир снова занес меч, торжествуя победу, но вдруг покачнулся, застыв на месте. Синие глаза вскинулись вверх, пытаясь разглядеть длинную стрелу, вошедшую в его переносицу по самое оперение. Меч выпал из руки Хлодомира и Сигизмунд, сорвав с пояса топор, обрушил его на череп брата.

-Узурпатор мертв! - взревел герцог Бургундии и множество голосов разнеслось по полю брани, подхватывая этот вопль, - Хлодомир мертв! Слава королю Сигизмунду!

Франко-лангобардское войско с удвоенной силой ринулось на оробевших воинов Хлодомира: лишенные предводителя, те обратились в бегство, тогда как торжествующие победители настигали и ожесточенно убивали их. Загнанные в протекавшую перед Реймсом реку Весле, франки Хлодомира вязли в густой грязи и падали в мутную воду, пока их рубили мечами и кололи копьями воины Сигизмунда. Лишь немногие из разбитого воинства Хлодомира достигли ворот Реймса, но закрыть их уже не успели - на плечах отступавших в город ворвались победители и весь город заполыхал в кровавой вакханалии резни, грабежей и пожарищ.

- Именем Господа нашего...... король Сигизмунд...да правит он долго

Немолодой мужчина, чье щуплое телосложение не могли скрыть богатые одежды епископа, дрожащими руками возложил корону на голову герцога Бургундии и его приближенные, собравшиеся в церкви, ответили приветственными возгласами.

Лишь к вечеру Сигизмунд прекратил бесчинства своих воинов: войдя в город под аркой Марса, он проехался к Реймскому собору, где укрылись дрожавшие от страха священники и объявил, что берет их под свою защиту. Тогда же было принято решение и о коронации, которая прошла в тот же день в том самом соборе, где со времен Хлодвига всходили на трон владыки франков. После этого Сигизмунд пригласил франкскую знать и своих лангобардских союзников на пир в королевском дворце.

-Долгие годы королю Сигизмунду! - очередное славословие потонуло в гуле одобрительных криков и звоне кубков, разносившихся со всех сторон. Сам король криво усмехнулся, залпом опрокинул кубок с бледно-розовым вином, прославленным за пределами и самого Реймса и всей Шампани. Приятно щиплющий горло напиток хлынул в королевскую глотку, однако Сигизмунд почти не почувствовал вкуса - также как и зажаренных целиком молочных поросят и нежнейшей оленины и иных яств королевского стола. Радость победы омрачалась двумя событиями - во-первых, смертью самого Хлодомира. Сигизмунд понимал, что был бы уже мертв, если бы не прилетевшая со стороны леса стрела, решившая исход битвы. Король точно знал, что он не отдавал приказа убивать брата - однако слишком многие могли решить иначе. Сигизмунд приказал устроить великолепные похороны единокровному брату, он же приказал разыскать и казнить его убийцу, пообещав пятьдесят золотых солидов за голову. Однако Сигизмунд знал, что этого все равно недостаточно, чтобы отвести от него подозрения. Тем более, что одним из первых его действий в городе стало убийство двух сыновей короля - и это тоже заметили слишком многие. Однако иначе поступить король не мог - и причиной этому стало второе событие, из-за которого вкус сегодняшней победы был отравлен невероятной горечью.

Теодорих - старший и, с некоторых пор, единственный сын короля Сигизмунда, его наследник. Средний сын владыки франков погиб во время резни в Женеве, а младший сгорел от лихорадки пять лет назад. Все свои надежды Сигизмунд связывал со старшим сыном - тот уцелел во время поражения в Аквитании, чтобы погибнуть перед величайшим триумфом его отца. Король франков наклонил голову и пьяная слеза упала в золотой кубок.

Но на стол подносили все новые яства, вина лились рекой, все громче раздавались здравицы королю, - и Сигизмунд, вливавший в себя кубок за кубком, в конце концов, притупил эти тягостные мысли. Да, Теодориха жалко, но и сам Сигизмунд еще не дряхлый старик - он еще может жениться и снова зачать наследника. В отличие от Хлодомира, который мертв, как и его сыновья. Где-то в Руане, правда, живет его дочь, но кто из франков пойдет за женщиной? Здесь вам не Британия с их королевой-ведьмой.

- Да будет царствование ваше подобно правлению царя Давида и всей кротости его, - раздалась очередная льстивая здравица и в уши ударили новые одобрительные возгласы. Чья-то рука услужливо подсунула королю полный кубок, - он уже давно перестал замечать, кто их подает, - и Сигизмунд, встав, залпом осушил украшенный золотом сосуд. Напиток показался неожиданно крепким - горло словно опалило огнем, его сдавил спазм и король, пошатываясь, почти упал обратно на стул. Он хотел приказать, чтобы вина больше не подавали, но внезапно онемевший язык не слушался его. Перед глазами поплыли алые круги, в нутре разгорался пожар и король, согнувшись в три погибели, вырвал на стол кроваво-красным потоком. Отовсюду послышались испуганные возгласы, но король уже не слышал их: покачнувшись, он рухнул прямо на стол, сшибая на пол супницы и тарелки с поджаристыми куропатками. Когда же приближенные, опомнившись от первого шока, кинулись к своему владыке, помощь ему уже была не нужна - с остекленевшими глазами и вывалившимся языком, Сигизмунд лежал мертвее мертвого, не прожив королем франков и одного дня.

То, что он опоздал, Утред мак Альпин понял еще до того, как они подъехали к Ангусу: за милю виднелись столпы черного дыма, поднимавшегося к небу. Когда же королевское войско вышло на берег Ферт-оф-Фей, перед ним предстала картина всеобщего разорения: сожженные дома, разбросанный крестьянский скарб, покрытые смрадной копотью мертвые тела средь погорелых развалин каменной церкви, в которой жители деревни тщетно пытались найти убежище. Настоятель этой церкви разделил участь своих прихожан - перед развалинами храма высился крест, грубо сколоченный из брусков дерева. На кресте, пустив струи крови на жидкую черную бороду, висел распятый священник в изорванной хламиде. При виде короля в мутных глазах мелькнуло узнавание, священник даже приподнял голову, пытаясь что-то сказать, но новый поток крови выплеснулся из его рта и священник снова уронил голову на грудь - мертвый окончательно и бесповоротно. Утред передернул плечами и перекрестил несчастного, пробормотав молитву. Сам король был коренастым невысоким мужчиной, с грубыми, будто рубленными, чертами лица. Под черным плащом из овечьей шерсти, угадывалась добротная кольчуга, а рыжие волосы охватывал серебряный обруч.

-Которое это уже нападение? - не оборачиваясь, спросил король.

-Шестое, ваше величество, - с поклоном произнес худощавый мужчина в облачении священника, - если считать за этот месяц.

- А если считать за год, - в тон ему ответила черноволосая женщина в мужском наряде, восседавшая на коне позади короля, - то...я наверное уже сбилась со счета.

Утред недовольно посмотрел на женщину и та ответила ему дерзким взглядом: Бранвен инген Бели Утред взял в жены, после того как убил ее отца, Бели ап Киноха, последнего короля Альт-Клута. Королева, весьма тяготившаяся своим насильственным браком, никогда не упускала случая поддеть нелюбимого мужа.

- Сейчас не время для склок, жена, - угрюмо сказал Утред и, обернувшись к своим воинам, приказал, - найдите кого-нибудь живого.

Сказать это оказалось проще, чем сделать: местные жители разбежались кто куда и воинам пришлось проехать с пяток деревень, средь пожарищ и мертвецов, прежде чем они выловили двух человек, из тех, кто осторожно возвращался на пепелища.

-Так все и было, ваше величество, - худощавый юнец, с усыпанным веснушками лицом и в грязном, изорванном платье стоял навытяжку перед королем, испуганно косясь на окруживших его вооруженных людей. К нему жалась заплаканная девчонка, лет десяти, такая же чумазая и оборванная.

- Там это... четыре, нет, пять таких лодок пришло - запинаясь, говорил юнец, - с головами чудовищ на носу. Не успели причалить, как оттуда выскочили проклятые язычники. Жгли, грабили, убивали...демоны, а не люди, отродья Сатаны! Отца убили сразу, брат схватился за топор, но рыжий язычник разрубил его своим мечом....одним ударом. Мать и жену брата, насиловали пока они не умерли, а мы с сестрой успели укрыться в холмах - и больше ничего не видели.

Утред хмуро смотрел на дрожащего юнца и плачущую девочку. Меж тем воины привели еще нескольких селян, в общих чертах подтвердивших рассказ парня.

- А что ваш мормэр? - сквозь зубы спросил король, - чего он ждал?

-Он не ждал, ваше величество, - возразил пожилой крестьянин, - мормэр Бриде вышел со своими воинами, когда язычники подошли к воротам его замка. Но не больно помогла ему его храбрость - главный из тех нечестивцев, сошелся с ним бою и самолично отрубил голову, а замок приказал разграбить и сжечь. Воон там его и оставили, ваша милость, прямо на той горе.

В правдивости этих слов Утред мог убедиться самолично - когда, поднявшись на вершину скалы, где стоял замок, увидел на его месте лишь обгорелые стены и торчащую перед входом пику, на которой торчала голова мормэра Бриде.

-Тебе не кажется, муж мой, что нам не выдержать в одиночку? - негромко произнесла Бранвен, - если бы ты отправил гонца на юг.

-Никогда!- зло бросил Утред, - договориться с ведьмой, язычницей, блудницей!? Я лучше собственными руками предам смерти каждого в моем королевстве, чем позволю им загубить свои души соглашением с Сатаной.

- Возможно этого и не понадобиться, - вмешался в разговор священник, - если король согласится принять помощь из Эйре.

- Согласен, Дункан, - кивнул Утред, - с этого дня я назначаю тебя посланником к Дуналлу мак Конгалу, королю Улстера. Нам же придется укрепить береговую оборону и, возможно, снять часть воинов с южной границы, чтобы быть готовыми отразить новое нападение, ибо только Богу известно, где нанесут новый удар проклятые язычники!

За много миль к югу от земель скоттов, вверх по течению большой реки шли три корабля. Гордо раздувались красные и синие паруса, украшенными изображениями разных чудовищ, хищно скалились драконы на носах судов. Могучие светлобородые воины налегали на весла, с каждым их взмахом приближая судно к большому городу, окруженному кольцом из каменных стен.

У врат Люнденбурга стояло с пару десятков воинов, один из которых держал стяг с изображением странного существа, напоминающего одновременно дракона и ворону. Другие вороны, - на этот раз живые, - восседали на плечах молодой женщины с золотисто-рыжими волосами и синими глазами. Добротная кольчуга, переливавшаяся будто змеиная чешуя, ладно облегала изящную фигурку. Из украшений девушка носила лишь круглые золотые серьги, инкрустированные гранатами и сине-зеленым стеклом. Длинные ноги уверенно сжимали бока свирепого черного жеребца, неприязненно косившегося на пришельцев с моря.

-Не мало ли воинов, королева? - обратился к женщине седобородый старик с широким шрамом через все лицо, - эти люди опасны.

-Не опаснее меня, - девушка улыбнулась, но улыбка эта напоминала хищный оскал, - не хочу, чтобы норманны думали, что я их боюсь.

- Похоже, они не настроены на драку, - сказал другой воин, заметив, что два драккара остановились посреди реки, тогда как третий направился к берегу. На его носу, обняв за шею оскаленного дракона, стоял высокий воин в кольчуге, подпоясанный длинным мечом. Ветер развевал светлые кудри и взметал густую бороду, играл синим плащом за плечами вожака. Едва корабль ткнулся носом в речной песок, как норманн спрыгнул на берег и широким шагом направился к подавшимися ему навстречу воинам.

-Мое почтение кюнне! - на ходу крикнул он, - я, Харальд Кровавый Волк, ярл Рогаланда, пришел засвидетельствовать свое почтение бретвальде Энгрифледе.

- Дорог очаг тому, кто с дороги, - ответила королева, - если ты пришел с миром, то будь моим гостем, ярл Харальд.

Бывший дворец прокуратора Лондиниума полнился народом - сатиры и нимфы с частично сохранившейся мозаики на стенах триклиния, уже не первый раз созерцали бородатых варваров, пировавших за широким столом. Стол ломился от зажаренных целиком свиней и оленей, блюд с копченой и соленой рыбой, кровяных колбас из конины и запеченных в яблоках уток. Огромными ножами гости отрезали куски сочного мяса и чавкая, пожирали их, запивая элем, пивом и сладкими южными винами.

-Это вино мне прислал Фреймунд, жрец Фрейра и Фрейи, владыка Виртеберга, - Энгрифледа подняла рог, окованный золотыми пластинками с изображенными на них переплетающимися звериными телами, - у меня пять бочонков, которые я приберегаю только для самых дорогих гостей. И да одарят Близнецы своей милостью всех, кто выпьет со мной за процветание королевства. Пусть Фрейр наполнит их сумы золотом и бросит благосклонный взгляд на их нивы, а Фрейя наполнит желанием чресла их жен и заронит в их утробы крепких сыновей и прекрасных дочерей!

Последнюю фразу она произнесла, встав из-за стола - и разнесшийся отовсюду дружный гул подтвердил всяческое одобрение слов Энгрифледы. Громче всех кричал здравицы ярл Харальд, не сводивший восхищенного взгляда с молодой королевы. Кроме него в зале сидело еще несколько херсиров, тогда как основные силы норманнов встало лагерем за стенами города.

- Воистину только сама Фрейя может сравниться с бретвальдой Энгрифледой, - в свою очередь поднял кубок ярл, - слухи о ее красоте и отваге достигли и до холодных скал Рогаланда. И пусть я явился в Люнденбург с пустыми руками - ибо ничего из взятой мной добычи недостойно столь славной королевы, - все же я не оставил ее без подарка. Незадолго до этого визита, я посетил владения Утреда мак Альпина, - он на миг замолчал, почувствовав вмиг возникшее вокруг напряжение, - и множество жен пиктов и скоттов будут рыдать над телами своих мужей, а христианские овцы - причитать у разоренных жилищ своего Мертвого Бога! Я упоил их земли своим собственным вином - красным, как сок раздавленных ягод, - и похмелье их будет таково, что не скоро они посмеют бросить алчный взгляд на земли моей королевы!

Возникшее отчуждение сменилось бурным ликованием, когда до англосаксов дошел смысл слов ярла - Утред мак Альпин считался единственным оставшимся соперником Энгрифледы в Британии, а значит и личным врагом каждого кто сидел за столом. Королева ослепительно улыбнулась гостю, снимая с запястья золотой браслет, украшенный драгоценными камнями и протягивая его ярлу. Однако, присев рядом с ним, она негромко произнесла.

-Разве Рогаланд уже вошел в нашу империю?

-Что? - недоумевающе посмотрел на нее норманн.

- Я ведь не только королева Британии, - пояснила Энгрифледа, - но и жена Редвальда, императора Тюрингии и правлю здесь от его имени. Раз ты назвал меня своей королевой - значит, ты собрался присягнуть мне, а значит и моему мужу. Если так, то я рада видеть в наших рядах столь отважного воина.

-Увы, моя королева, - понизил голос Харальд, - Тюрингия слишком далека, чтобы хоть чем-то внушить мне почтение к ее владыке. Нет, я готов назвать своей королевой только ту, кого я готов видеть на троне рядом с собой.

-Смелые слова, ярл, - покачала головой Энгрифледа, - не боитесь, если они донесутся до ушей Редвальда?

-Не боюсь, - рассмеялся Харальд, - как я и говорил - Тюрингия слишком далеко от нас, чтобы мне ее бояться. Но она далеко и от Британии - и ее король вечно занят войнами: с франками, сарацинами, лангобардами, славянами, аварами...Где ему найти время еще и на то, чтобы защитить этот далекий остров? Кто спасет вас, моя королева, если сюда явится кто-то вроде меня - и уже не с тремя кораблями, а с тридцатью? Только такой же муж, одинаково умелый в бою на суше и на море, сможет вас защитить.

- Ум надобен тем, кто далеко забрел, - сказала Энгрифледа, - гость осторожный, безмолвно внимает — чутко слушать и зорко смотреть мудрый стремится.

Ярл Рогаланда снисходительно усмехнулся про себя: строки из "Речей Высокого" были бы уместны из уст умудренного опытом воина, но никак не от столь молодой девушки, что по чистой случайности носит столь высокий титул.

- Мудрость не помогла бы мне примерно наказать Утреда мак Альпина за непочтение к моей королеве, - сказал он, коснувшись серебряного молота Тора на груди, - и не мудростью, но храбростью и делами, достойными конунга, собираюсь я достичь места трона рядом с бретвальдой.

Энгрифледа готовилась ответить какой-то дерзостью, но все же пересилила себя, мило улыбнувшись гостю.

- Я знаю, что морские короли называют свои драккары "конями моря" - сказала она, - но в Британии надо быть обученными не только морскому, но и конному бою. Мой муж это умеет, что не раз доказал в войнах. Сможешь ли ты превзойти его в этом - оседлав хотя бы моего жеребца? Если тебе это удастся - что же, мы вернемся к этому разговору.

Харальд залпом осушил свой кубок и с громким стуком поставил его на стол.

-Если дело только в этом, - сказал он, - считай, что твоя лошадь уже у меня под седлом.

Несколько дней спустя Энгрифледа отправилась объезжать свои владения перед зимой. Первым она посетила Кент - как вдова и наследница старого короля Этельвульфа она уделяла этому королевству особое внимание. Она накрыла пир в старинном замке, основанном еще римлянами, как маяк, и перестроенным под укрепление уже при Энгрифледе. Здесь же, у подножия белых, как мел скал, и состоялось испытание.

Харальд стоял посреди зеленого луга, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Он уже сбросил кольчугу, одевшись в короткую тунику до середины бедер, шерстяные штаны и кожаные башмаки. Лишь длинный меч по-прежнему свисал с его пояса, хотя он сейчас и не собирался ни с кем сражаться - разве что с женской неприступностью. Время от времени он бросал насмешливые взгляды и на Энгрифледу, что с каменным лицом подводила могучего черного жеребца с похожей на львиную гривой. Ни седла, ни стремян, ни уздечки на нем не было - еще одно условие, что поставила молодая бретвальда перед норманном. Кроме этих двоих за поединком следили десять самых верных приближенных молодой королевы и трое херсиров с Рогаланда.

- Держи, - она хлопнула коня по крупу и тот сделал несколько шагов, подходя к ярлу, - если ты сумеешь укротить Шака, мы вернемся к этому разговору.

- Уж, наверное, твой жеребец не строптивее моего "морского коня" в шторм, - усмехнулся Харальд и, подойдя к животному, ухватился за его гриву, запрыгивая на лоснящийся круп, покрытый короткой шерстью. Харальд и вправду не был опытным наездником, но не собирался показывать это королеве: дернув коня за гриву, ярл ударил его пятками по бокам, заставляя тронуться с места.

Конь вдруг оглушительно заржал и сорвался с места, пустившись бешеным галопом вверх по склону белой скалы. Харальд пинками и криками пытался остановить животное: бесполезно - конь мчался стрелой, даже не думая сбавлять скорости. Харальд глянул вперед и похолодел - взбесившийся скакун нес его прямо к обрыву, явно намереваясь, разбежавшись, спрыгнуть со скалы. Норманн хотел спрыгнуть, но вдруг осознал, что не может этого сделать - он словно прирос или прилип к могучему телу, внезапно оказавшемуся не гладким и сухим, каким оно было вначале, а липким и скользким, словно тело огромной улитки, покрытым на редкость клейкой слизью. Харальд пытался сорвать с пояса меч, чтобы изрубить на куски "ведьминого коня", но конская грива вдруг обернулась клубком шипящих черных змей. Покрытые мелкими чешуйками кольца намертво оплели его руки, приковав его к жуткому зверю. Конь издевательски заржал, поворачивая голову к незадачливому наезднику и Харальд, будучи далеко не робкого десятка, невольно содрогнулся, ибо чудовище, уставившееся на него алыми, словно пламя Муспельхейма глазами, было кем угодно, но не обычной лошадью. В оскаленной пасти блестели острые, похожие на акульи зубы, меж которых плясал раздвоенный язык, а изо лба торчали два острых прямых рога.

Чудовище меж тем достигло края обрыва и, издав жуткий вой, сделало исполинский прыжок. На миг конь словно завис в воздухе – жуткий черный силуэт на фоне усыпанного звездами неба, потом рухнул в разбушевавшееся море. Харальд уже вручал свою душу Одину, готовясь разбиться об острые скалы, но в следующий момент он с громким плеском погрузился в волны. Вокруг взметнулись пузыри и белая пена, над головой норманна сомкнулась черная вода и он уже снова попрощался с жизнью, когда тварь вдруг вынырнула. Чудовище мчалось вперед так же резво, как и скакало по скалам: то ныряя под воду, то взмывая над волнами, оглашая воздух торжествующим ржанием. Харальд едва успевал задерживать дыхание, прежде чем погрузиться в зелено-черную глубину, но когда его легкие начинали разрываться, конь вновь устремлялся к поверхности, даруя всаднику пару спасительных глотков воздуха.

Харальд не знал, сколько времени продолжалась эта безумная скачка, не видел, как чудовище повернуло к берегу - просто в какой-то миг он осознал, что проклятый конь стоит на той же поляне, откуда он начал свой бег. В тот же миг исчезла неведомая сила, приклеивавшая норманна к чудовищу, оплетшие его руки змеи расплелись прядями обычной гривы и, чувствующий себя почти утопленником, ярл мешком повалился на землю, выплевывая воду и слизь из ноздрей. С трудом разлепив глаза, он увидел, как перед ним прошлись стройные ноги в изящных сапожках. Внезапно они оторвались от земли и, подняв голову, Харальд увидел Энгрифледу, запрыгнувшую на проклятое отродье, - выглядевшее сейчас как обычная лошадь, - поудобнее устраиваясь на нем. Послышался шум крыльев и на плечи королевы с громким карканьем опустились вороны.

- Знаешь, почему Утред мак Альпин ненавидит меня? - негромко сказала Энгрифледа, - потому что он хотел этого коня себе. Когда Серебрянка, моя любимая кобыла, погибла во время битвы с Крутом, я решила найти особенную лошадь. Такую как Морварх, морской конь Мальгвенн, королевы Севера и ее дочери Дахут, королевы погибшего Иса. Атла, колдунья, что воспитывала меня в детстве, рассказала, что и король Утред хочет подобного коня - и ради этого он выбрал лучшую кобылу из своего табуна, чтобы свести ее с келпи - водяным конем из пиктавских озер. Чтобы пленить келпи он призвал Атлу, известную своим умением обращаться с водяными духами. И она сделала это, однако жеребенка, что появился на свет от этого союза, она отдала мне, а не Утреду - впрочем, по ее словам, он бы все равно не удержался на этом звере. А я смогла - и теперь у меня лучший скакун по обе стороны Пролива и самый могущественный король со времен Хлодвига в мужьях. Тебе ли ставить мне условия, бродяга с Севера? За то, что ты осмелился свататься ко мне, я могла вырвать твое сердце и отдать его Богине-Вороне, но ты мой гость и оказал мне услугу - так что я просто изгоняю тебя из Британии.

Она сделала повелительный жест и ее люди, обступившие трех викингов, которым позволили прийти на испытание, дали им пройти к своему ярлу. Подхватив под руки вымотанного, едва держащегося на ногах Харальда норманны увели его с поля. Лишь один взгляд, полный жгучей ненависти, он бросил на молодую королеву, но та, упоенная своим торжеством даже не заметила этого.

-И даже не думай в отместку разорять наши побережья! - крикнула она вслед, - моя золовка - жена датского конунга, побратима Редвальда. Множество данов переселилось в Британию, обязавшись охранять нас с моря. Так что тебя ждет лишь позорная смерть, если ты посмеешь вернуться сюда снова!

Харальд не обернулся, вообще никак не дал понять, что услышал молодую королеву.

-Может не стоило так унижать его, моя королева? - негромко сказал Этельстан, седобородый советник бретвальды, - или тогда уже не оставлять его в живых. Он ведь не забудет этого, а его народ очень злопамятен.

-Я не боюсь этого норманна, - передернула плечами Энгрифледа, - ты же знаешь, что я не врала насчет датчан. Если Харальд захочет мстить - что же, в следующий раз он не отделается всего лишь поездкой на Шаке.

Этельстан с сомнением покачал головой и хотел сказать что-то еще, когда послышался топот копыт и на поляну, на взмыленном гнедом жеребце, вынесся молодой воин.

-Бретвальда!- задыхаясь, выкрикнул он, - добрые вести из земли франков!

-Что там еще? - повернулась к нему Энгрифледа.

-Король франков...Хлодомир...пал на поле брани! А Сигизмунда отравили на пиру.

-И впрямь добрая весть, - рассмеялась Энгрифледа, - надеюсь, Редвальд уже знает?

- И пусть Один и Ньерд и все боги никогда не перестанут даровать победы нашим воинам. Воистину, когда мы едины - мы непобедимы.

Владыка Тюрингии тоже принимал гостей: в королевской усадьбе, в Дорестаде, столице Фризии, огромный стол ломился от всевозможных яств и напитков, в то время как запыхавшиеся слуги подносили все новые угощения. Сам король восседал во главе стола: высокий молодой человек со светлыми волосами и коротко стриженной бородкой. Поверх расшитой золотом блузы был накинут темно-синий плащ, отороченный волчьим мехом - даже в королевских покоях, Редвальд не забывал, что свой путь к трону он начинал с "волчьих стай" саксов-"ножевиков", приносивших кровавые жертвы Одину на вершине священной горы Брокенберг. Об этом же напоминал и серебряный валькнут на широкой груди, а также выполненный разноцветными красками, раскинувшийся на всю стену, рисунок над королевским креслом - Всеотец, в сопровождении двух волков и с воронами на плечах. Раньше этого изображения тут не было, однако Редвальд став правителем Фризии, многое изменил в Дорестаде - и королевский дом за эти два года неоднократно перестраивался, весьма расширившись со времен прежнего короля Аудульфа. Имелись на стенах и иные божественные изображения: Идунн-Нехаленния, с корзиной яблок в руках и большим псом в ногах; Владыка Морей, Ньерд, в окружении китов и касаток простирал руки над волнами; его дети, златовласые близнецы Фрейр и Фрейя, бесстыдно обнимались на золотящемся колосьями поле; морской великан Эгир принимал асов на пиру в своем чертоге под водой, а рыжебородый здоровяк Тор удил на приманку из бычьей головы самого Мирового Змея - Йормунганда.

На Громовержца походил и восседавший рядом с Редвальдом рослый мужчина в алом плаще, отороченным золотом. В его рыжей бороде уже мелькали седые пряди, но кроме них, да несколько погрузневшей талии ничто не выдавало, что годы потихоньку берут свое над Сигфредом, конунгом данов. В этом могли недавно убедиться полабские славяне, восставшие против Тюрингии и Редвальд позвал побратима в восточный поход, кончившийся разгромом мятежников. Завоеванные земли поделили - князья ободритов присягнули Сигфреду, тогда как велеты вновь подтвердили свою присягу императору Тюрингии, Фризии и Британии. Границы его империи раздвинулись до Одера, кроме того Редвальд добился права преимущественного покровительства святилищам Арконы - в чем его поддержали местные жрецы, которым он отдал некоторые земли на материке. Верховный жрец Свентовита Велегость в ответ благословил Редвальда на княжение. Сейчас жрец присутствовал на королевском пиру, сидя по правую руку от Редвальда - все еще крепкий старик, в белых одеяниях, с золотым изображением четырехликого бога на груди. Рядом восседал иной священнослужитель, в сине-зеленых одеждах и ожерельем из ракушек - Сивард, верховный жрец бога Ньерда. Были здесь и иные гости - герцоги саксов и фризов, славянские князья и датские ярлы. На отдельной скамье восседали знатные женщины, среди которых особенно выделялись красотой и роскошью одеяний две королевы - Теодезинда, вторая жена Редвальда, принесшая ему власть над Фризией и Эрменгильда, жена Сигфреда и сестра короля Тюрингии. Во многом благодаря ей хранился мир между империей и Данией - подарившая мужу уже двоих сыновей, Эрменгильда пользовалась немалым благоволением конунга, чем и пользовалась, настраивая супруга против тех ярлов, кто был не прочь, как в старые времена устроить набег на Фризию или Британию.

Впрочем, Сигфред не оставался внакладе: в набегах на земли франков Регвальд ему не препятствовал, а напротив оказывал всяческое содействие. Кроме того, в союзе с Тюрингией дан мог не опасаться за свой тыл, когда он вмешивался в распри гаутских и свейских конунгов или же отправлялся в походы в земли куршей, ливов или пруссов, а также в далекую Альдогу на востоке. Это направление также нередко советовала Эрменигильда - впрочем, злые языки поговаривали, что эти советы в ее уста вкладывает Редвальд во время не столь уж и редких встреч кюнны с братом.

Вот и сейчас, улучшив момент, Эрменгильда подсела к Редвальду.

-Жаль, что Энгрифледы нет здесь, - сказала она, - мы так редко видимся.

-Жаль, - откликнулся Редвальд, - но у нее слишком много дел в Британии. После того как я закончу здесь - обязательно навещу ее там.

- Твои подданные еще не ворчат, что ты много времени проводишь в Дорестаде и Люнденбурге?- спросила Эрменгильда, - а не в Скитинге, как предыдущие короли.

-Меняются времена, возможно, изменится и столица, - пожал плечами Редвальд, - этот город мне нравится, куда больше чем отцовский замок. Сюда стекаются все богатства из Франкии и Британии, Дании и восточных земель, здесь частые гости сарацинские и ромейские купцы. Не ранее, чем сегодня утром я продал купцу из Сарагосы сотню молодых пленников для гвардии халифа в Кордове. Да, иные герцоги и князья ворчат, зато другие радуются, что весь торговый путь по Рейну теперь в наших руках и что мы можем спокойно торговать с данами и англосаксами. Если бы еще не франки…Так, что там еще?!

На входе в усадьбу слышался шум: крики "мне нужно к королю" и рык хускарлов, ограждавших покой императора от случайных гостей.

-Пропустить, - махнул рукой Редвальд, разобравший кое-что любопытное в доносившихся до него криках. Гостя подвели к королю и тот увидел молодого человека, немногим младше его самого, с темно-русыми волосами и синими глазами. Особое внимание короля привлекла богатая, хоть и несколько потрепанная, одежда незваного гостя - так одевалась знать по ту сторону Рейна.

- Ты франк? - не ответив на приветствие гостя, спросил Редвальд.

-Да! - кивнул гость, - Амальгар из Тоскандрии.

-И что же тебе нужно, Амальгар во Фризии? - спросил Редвальд, - или ты не знаешь, что в моих владениях не жалуют христиан?

-А я и не христианин, - Амальгар пошарил за пазухой, - хускарлы напряглись, хватаясь за мечи, однако молодой человек достал всего лишь бронзовый Молот Тора. Амулет выглядел старым, покрытым зеленой патиной, что с равным успехом могло быть как старинной, тщательно сберегаемой реликвией, так и обманкой, которую напялил франкский шпион, чтобы подобраться ближе к Редвальду.

-Я из Токсандрии, - еще раз напомнил франк, пряча амулет за пазуху, - в наших землях еще не все забыли старую веру.

Редвальд знал, что в этой малолюдной провинции и впрямь еще хранились островки традиций и нравов времен чуть ли не Меровея и Хлодиона, давно забытые в других областях франкского королевства. Иногда местные правители пытались изжить остатки старой веры, вынуждая последних франкских язычников бежать за Рейн. Но до сих пор ни один из этих беглецов не пытался встретиться с королем.

- Если ты ищешь помощи, то можешь поселиться в моих владениях, как и любой гонимый за наших богов, - сказал Редвальд, - или даже вступить в войско, если достойно владеешь мечом. Но если ты шпион, что рискнул ложно прикрыться именем Тора...

-Я не беглец и не шпион, - гордо выпрямился Амальгар, - и пришел сюда как равный к равному: как священный король к верховному жрецу саксов. Я Амальгар, сын Хильперика, брата короля Дагоберта и я пришел просить короля Тюрингии о помощи в моих притязаниях на франкский престол.

Трое сыновей было у старого короля Дагоберта, владыки всех франков: Сигизмунд, от первой жены из знатного бургундского рода, Хлодомир и Хильперик, от второй жены из Австразии. Перед смертью Дагоберт разделил королевство между тремя сыновьями отдав Сигизмунду его родовое гнездо - Бургундию, а Хлодомиру - Нейстрию и Аквитанию. Младший же сын, Хильперик получил Австразию. Из всех троих братьев он меньше всего интересовался государственными делами, предпочитая им вино и охоту, а обществу королевских советников и надоедливых в своих поучениях священников - компанию веселых собутыльников и красивых женщин.

Среди них и оказалась Фредегунда Альфхаймская - дворянка из родовитого, но захудавшего франкского семейства, чуть ли не последняя из знатных франков, кто тайком поклонялся Асам и Ванам. Говорили, что ее боги - не только франкские, что в здешних лесах сохранились почитатели Старых Богов, которых чтили еще кельты, а после них римляне, дав им имена собственных небожителей. Пришедшие на их место франки продолжили это почитание как часть собственной веры - возможно именно эта гремучая смесь германских, кельтских и римских культов обеспечила ее необычайную живучесть. Христиане, испуганно крестясь, шептались о тайных обрядах средь густых лесов, о заклинаниях, обращенных в усыпанное звездами небо, о жутких обрядах перед статуей древней богини верхом на свирепом вепре. Саму же Фредегунду многие называли Ведьмой Токсандрии.

Однако Хильперик не верил в эти сплетни - или делал вид, что не верил. Фредегунда была красива и он, с первого взгляда возжелал ее, хотя иные шептались, что она своим колдовством приворожила одного из Меровингов. Как бы то ни было, она возлегла с Хильпериком, а потом снова и снова, пока не понесла двойню – мальчика и девочку. Своих детей она воспитывала сама, хотя Хильперик, втайне от законной жены и бдительного ока Церкви помогал детям и их матери. Когда же Амальгару исполнилось восемь лет Хильперик поехал на охоту с Хлодомиром и свирепый зубр вскинул его на рога. Разное говорили о той смерти, но мало кто осмеливался сказать это в голос, а уж тем более - в лицо скорому на расправу владыке Нейстрии. Как бы то ни было, Хлодомир объединил под своей властью Нейстрию, Австразию и Аквитанию, а вскоре и Сигизмунд присягнул на верность брату, как королю всех франков. О бастардах же Хильперика почти все забыли - и детей воспитывала Фредегунда и немногие оставшиеся верными Старому Закону слуги. Но Амальгар всегда знал о том, чей он сын и сейчас, когда погибли Сигизмунд и Хлодомир, со всеми их наследниками, сын Ведьмы Токсандрии возмечтал о том, чтобы взойти на престол всех франков.

- И ты ждешь, чтобы я пошел воевать за Рейн, - спросил Редвальд, - ради тебя?

-Не ради меня!- воскликнул Амальгар, - но ради наших Богов. Клянусь, если ты поможешь мне - я верну франков к вере праотцов!

-Ты в своем уме? - Редвальд изумленно рассматривал странного гостя.

-А что? - не обиделся Амальгар, - разве те франки, что остались за Рейном, не приняли в конце концов Всеотца, не отреклись от Распятого?

Редвальд даже не сразу нашелся, что ответить . Да, с тех пор как тюринги с аварской помощью вытеснили франков за Рейн, иные австразийцы не решились покинуть свои вотчины и, со временем вернулись к вере отцов. Но таких было мало, - большинство все же предпочло уйти, а те что остались, перемешались с язычниками - тюрингами и алеманнами, да и сами зарейнские франки хранили куда больше старых обычаев, чем их более цивилизованные родичи, осевшие в Галлии. Там же - и Редвальд прекрасно осознавал это, - Христос был почти всесилен и франки, завоевав Галлию, приняли и веру этой земли - пусть и не всегда оказывались крепки в ней. И не только они - даже в самой Тюрингии до сих пор хватало тех, кто молился Распятому. Империя Редвальда держалась Старого Закона лишь строгой иерархией славянских жрецов, которую постепенно перенимали и германцы, авторитетом пророчиц-вельв и крепостью связей между мужскими братствами, вроде "ножевиков", которых возглавлял сам король. И все равно, нет-нет, то один, то другой герцог или князь обращались к Христу. Если Редвальд не мог полностью искоренить эту веру в собственном королевстве, также как и его предшественник Крут и его коварная мать - что говорить о земле, крещенной Тор ведает в каком поколении, где давно уже нет ни жрецов, ни пророчиц?

Имелись у короля и иные сомнения. Он уже знал, что Сигизмунда отравили на пиру, доносились до него и смутные слухи о странной смерти Хлодомира. Насколько он знал, ни отравителя, ни лесного лучника еще не нашли, - да и некому было искать. Странные дела творились в державе франков и Редвальд понимал, что Амальгар и сам мог быть вольным или невольным орудием в руках тех, кто затеял все это. Кого-то, кто хотел втравить молодую империю в кровавую грызню на развалинах королевства франков - и вряд ли участие в этой интриге пошло бы на пользу Тюрингии.

Здравый смысл и немалый, несмотря на молодой возраст, жизненный опыт, подсказывали королю отказать бастарду. Однако, кроме доводов рассудка, им владели еще и молодой кураж, жажда сражений, славы и богатства, наконец, свирепый языческий фанатизм жреца Одина. Сам Всеотец дает Редвальду шанс отомстить франкам за их отступничество - неужели священный король тюрингов отступится от своего долга? Даже если ему и не удастся вернуть франков к священным алтарям и заповедным рощам - сама попытка станет деянием с которым не стыдно будет войти в Валхаллу! Редвальд бросил взгляд на Сигфреда - если тот и не думал то же, что и побратим, перед взором датского конунга без сомнения уже представала богатая добыча, которую можно взять в землях франков. Король вновь посмотрел на Амальгара, что, затаив дыхание, ждал ответа.

-Ты говоришь о великой войне, - медленно сказал он, - с могущественным, пусть и обезглавленным ныне противником. Не скрою, мне приятно было бы видеть посрамление Распятого - но могу ли я верить человеку, которого я вижу впервые?

-Есть решение король, - сказал вдруг Сивард и все взоры обратились к жрецу, - завтра праздник Ньерда, где мы приносим Ему ежегодную жертву, чтобы он хранил моряков. Если этот франк и вправду чтит наших богов, он почтит хозяина Ноатуна, а если христианин - то скорей умрет, чем переступит через заповеди Христа.

-Мудрое решение, - Редвальд пристально посмотрел на Амальгара, - ты согласен?

- Впервые за многие годы я могу открыто почтить своих богов, - нетерпеливо сказал франк, - как думаешь, буду ли я колебаться?

Обряд вершился в святилище, огражденном девятью высокими столбами, раскрашенными в синие и зеленые цвета, покрытых резьбой в виде рыбьей чешуи. Между столбами были натянуты рыбацкие сети, в которых висели водоросли и высушенные морские звезды. В центре же святилища, на каменном возвышении стоял большой корабль, а в нем - высокий идол, украшенный ракушками и жемчугом, весь изрезанный "морскими" рунами. В воздухе разливался соленый запах близкого моря, чьи волны с шипением набегали на берег прямо за святилищем.

Сивард, стоя перед идолом и простерев к нему руки, величаво произносил:

-Да пошлет Ньерд ветер попутный ветер в паруса наших кораблей, да дарует он им спокойное море, да усмирит он великанов глубин...

Послышалось негромкое ржание и двое помощников жреца вывели к идолу палевого коня, с гривой, выкрашенный в нежно-голубой цвет. Сивард достал из складок одежды большой нож с рукояткой из кости нарвала, покрытый искусной резьбой, изображавшей рыб, морских дев и морских чудовищ. С поклоном жрец вручил нож вышедшему к идолу королю, а тот передал клинок Амальгару.

-Если ты хочешь стать священным королем, - сказал он, - ты должен привыкнуть.

Помощники жреца заставили коня опуститься на передние ноги и Амальгар, с бледным, но решительным лицом, подошел к нему.

-Тебе, о Хозяин Морей!- выкрикнул он

Блеснула сталь, раздалось оглушительно ржание, когда Амальгар вонзил нож в горло животному. Алая струя плеснула ему в лицо, пока франк пилил горло бьющемуся в предсмертных судорогах коню. Наконец, предсмертный хрип стих и Амальгар, с ног до головы залитый кровью, повернулся к остальным. Сивард, зачерпнув крови, щедро помазал ею лицо короля - для Амальгара подобное крещение уже было излишним. Младшие жрецы меж тем разделывали коня, готовясь к ритуальному пиршеству, что следовало после жертвоприношения. Это будет еще одним испытанием - ни один христианин не станет есть идоложертвенное мясо. Впрочем, сам Редвальд уже не сомневался - с залитого кровью лица на него смотрели глаза, в которых пылал все тот же огонь, что он видел в очах Крута и Энгрифледы, что, он был уверен, полыхал и в его глазах, как и у всех, кто загорелся идеей пройти по Дороге Королей.

-На днях мы с тобой проведем еще одно жертвоприношение, - сказал император, - на этот раз Одину, на священной горе Брокенберг. Будем просить Всеотца, чтобы он даровал Тюрингии победу, а тебе - корону франков.

Он мчался по вечернему лесу, сминая лапами прелую листву и молодую поросль. Раздувавшиеся ноздри жадно впитывали доносившиеся отовсюду запахи: сока раздавленных ягод, едкой кислоты от разворошенного кем-то муравейника, слабого, едва уловимого запаха притаившейся под камнем гадюки. Ненадолго зверь остановился, лакая воду из небольшого ручья, когда услышал под кустом слабый шорох. Ветер донес запах мокрой шерсти, а еще страха, исходящего от некоего существа, удиравшего со всех ног. Прыжок, жалобный писк и добыча уже трепещет у него на зубах, а в рот стекает такая вкусная кровь. Свирепо рыча, он рвал на части зайца, глотая мясо вместе со шкуркой, размалывая челюстями мелкие кости и наслаждаясь каждым куском. Насытившись, он побежал дальше, чувствуя приятную тяжесть в желудке.

Внезапно волк насторожился: ветер донес до него запах большой реки, а вместе с ней - и чего-то нового, не похожего на привычные запахи леса. Это был запах чего-то чуждого, но в то же время знакомого - и очень опасного. Осторожно раздвигая ветки, он вышел на берег - и замер, припав к земле и вскинув уши. Желтые глаза впились в идущие одна за другой большие лодки под зелеными парусами, украшенными странными закорючками. Чернобородые люди в диковинных нарядах сновали по палубам, гортанными фразами отдавая приказы сидевшим на веслах рабам. Вот из роскошного шатра на корме головного судна вышел человек, при виде которого волк невольно вскинулся. Это был смуглый мужчина, с гордым "орлиным" лицом и иссиня-черной бородой. Под его халатом угадывалась кольчуга, а к расшитому золотом поясу крепилась кривая сабля с рукоятью украшенной драгоценными камнями. К ногам мужчины ластился черный зверь, напоминавший огромную кошку, в золотом ошейнике, крепившемуся к золотой же цепочке, другой конец которой удерживал бородач. Остальной экипаж с опаской косился на скалившего острые клыки зверя, стараясь не приближаться к нему. Хозяин кошки, насмешливо глядя на остальных, что-то крикнул и нос корабля повернул к берегу. В тот же миг волка пронзила крупная дрожь, шерсть на загривке вздыбилась и земля вдруг рванулась у него из-под ног, уходя куда-то вниз.

- Все в порядке? - красивая черноволосая женщина в фиолетовом платье, встревоженно склонилась над кроватью, устланной покрывалами из алого шелка. На нем неподвижно лежал обнаженный мужчина, средних лет, с черной бородой и такими же черными волосами, покрывавшими широкую грудь и сильные ноги. Широко распахнутые глаза незряче уставились в потолок. Но вот человек моргнул - раз, потом другой, и сел на кровати. При виде замершей у кровати женщины на его лице блеснула тень узнавания.

-Все в порядке, Отсанда, - он улыбнулся, оскалив крепкие зубы,- немного загулялся.

-Я же говорила, что это может быть опасно, - женщина потянулась, чтобы открыть окно. Свежий воздух развеял едкий дым, шедший с установленной рядом с ложем бронзовой курильницы, где тлели разные травы, испуская резкий запах. Там же воняла и паленая волчья шерсть. Мед тем мужчина, усевшись на кровати, голыми руками разрывал и ел дымящееся на большом блюде полупрожаренное, сочащееся кровью мясо, запивая его красным вином из стоявшего на столе золотого кубка.

-Это было так..., - мужчина запнулся, - я словно все это время был слеп и глух, а только сейчас прозрел. А это чувство, когда живое существо бьется в твоих зубах...даже жаль, что я не могу наяву наесться своей добычей, как это делает волк.

- Всему свое время, муж мой, - сказала Отсанда, кладя тонкую руку на мускулистую длань, - ты быстро учишься и все же будь осторожен. Ты ведь еще никогда не забирался так далеко....и так надолго

-Это стоило того, - усмехнулся мужчина, - я видел их.

-Сарацины? - спросила Отсанда, - они уже в Бордо?

-Будут, наверное, к полудню, - пожал плечами мужчина, - идут от самой Тулузы.

-Может, - блеснула белыми зубами женщина, - пока мы коротаем время в ожидании, король Аквитании найдет время для своей королевы?

Она медленно принялась распускать завязки платья, не сводя с мужа лукавого, немного бесстыдного взгляда. Вот фиолетовое одеяние упало к ее ногам и глазам мужчины предстали округлые груди. Гибким движением Останда опустилась на кровать и супруг, наскоро ополоснувший руки в пиале с лимонной водой, сразу же заключил ее в объятья. Сильные пальцы властно гладили изящный изгиб спины и пышные округлости ягодиц, наслаждаясь бархатной гладкостью кожи, пока мужские губы лобзали набухшие алые соски. Сама женщина впивалась в него похлеще пиявки, вгрызалась в плечо мелкими, но острыми зубами, оставляя синие пятна, и до крови царапала его спину острыми ногтями. Вот ее король опустил руку и Отсанда с готовностью раздвинула ноги, пропуская пальцы супруга в теплую влажную расщелину меж курчавых завитков. Мужчина умело ласкал ее нежные лепестки, потом вынул руку и поднес пальцы к своему носу, с наслаждением вдыхая терпкий женский запах. Внезапно он пожалел о том, что уже расстался с телом волка - каким, наверное, чудесным, был аромат его королевы, уловленный чутким звериным носом. Он взглянул в лицо жены - и на миг ему показалось, что ее лицо, с затуманенными от страсти глазами и искусанными в кровь губами превратилось в оскаленную волчью морду. Видение держалось всего миг и не спугнуло, а только распалило мужскую страсть. Нежные женские руки обхватили сильную шею и мужчина, навалившись сверху, с глухим рыком вошел в истекавшую влагой пещеру. Два сладострастных крика слились в один протяжный вой, пока обнаженные тела извивались на кровати в древнем, как мир танце звериной похоти.

- То есть, вы не поддержите меня?

Луп, самозваный король Аквитании вопрошающе уставился на сидевшего напротив него высокого араба, в усыпанном драгоценными камнями наряде. Тот пожал плечами и, как бы невзначай, погладил сидевшего у него в ногах черного леопарда: вали Тулузы Хакам аль-Мансур любил экзотических животных и держал даже небольшой зверинец, питомцев для которого присылал его дальний родственник, халиф Кордовы.

- Халифу сейчас не до распрей франков, - сказал вали, - сам Аллах выразил свою милость, когда посеял меж них раздоры в столь тяжкий для нас час. В Ифрикии, нечестивец Яхья ибн Йакуб провозгласил себя эмиром всего Магриба и уже готовится напасть на владения моего повелителя в Аль-Андалусе. Воспряли и неверные - лангобарды теснят эмира Марселя, а проклятые астурийцы вылезли из своего угла на северо-западе и сейчас осаждают Саламанку. Мне же поручено наказать их - вот почему я вышел с войском из Тулузы. Халиф сказал, что тебе пора отплатить нам за помощь против королей франков. Если ты дашь нам флот и людей, мы пройдем по морю и ударим по Астурии с севера. Зажатая в клещи она не выдержит двойного удара. Уверен, что и васконы присоединяться к нам, хоть они и неверные, а иные вовсе язычники.

Луп посмотрел на сидевшую у него в ногах Отсанду, но та сидела, потупив взор, как и подобает примерной жене, несмотря на то, что данный разговор затрагивал и ее. Она была дочерью владыки васконов - и, взяв ее в жены, Луп Аквитанский, раздвинул южные границы своих владений вглубь Пиренейских гор. Знал это и Хакам, почему, скрепя сердце, и согласился на присутствие женщины при разговоре мужчин. Чего не знал не только вали, но и большая часть населения Аквитании, - особенно бережно этот секрет сберегался от церкви, - что Отсанда, хоть и венчалась в соборе святого Северина, втайне поклонялась древним богам васконов, которые в глубине своих гор еще чтили Орци и Илларгию, Мари и Сугаара.

-Я всегда готов платить по счетам, - сказал Луп, - но, разве ты не видишь, что твой Аллах дарует нам шанс, какого не было со времен, когда мавры явились в Испанию. Сейчас нет ни одного законного претендента в королевстве франков - и я, чья бабка была принцессой из Меровингов, дочерью старого короля Хлотаря, могу взойти на трон не хуже кого иного. Разве халифу не лучше иметь у франков дружественного короля?

- Мы не можем сейчас воевать на юге и на севере одновременно, - сказал аль-Мансур - пусть лучше франки и дальше продолжат рвать друг другу глотки. Аллах карает гордыню, как и твой Иса - усмири ее и повелитель правоверных в Кордобе всегда будет рад видеть в своих друзьях короля Аквитании. Впрочем, - он сощурился, - если ты примешь истинную веру, то халиф может и изменить решение насчет помощи. Но это произойдет лишь после того как мы сокрушим Астурию.

Луп натянуто улыбнулся, пытаясь скрыть досаду, и потянулся к вазочке с засахаренными фруктами, которые привез с собой гость. Тот же насмешливо улыбался в густую бороду, прихлебывая сладкий щербет из серебряного кувшина. Улыбалась и Останда, рассеяно гладя пантеру, как бы невзначай вычесывая и пряча меж пальцев черные волоски.

А спустя несколько дней поздней ночью, в своей комнате, обнаженная королева Аквитании сжигала звериную шерсть вместе с колдовскими травами в бронзовой курильнице, одновременно шепча тайные заклинания басконских ведьм - соргинак . Вот ее глаза закатились, из горла вырвалось глухое рычание и она рухнула на кровати, забившись в судорогах. Потом она замерла, уставившись в потолок остекленевшими глазами, что медленно окрашивались желтым.

Вали Тулузы, крепко спавший в отведенных ему покоях, оказался вырван из сна громкими воплями, доносившимися с улиц города. Сонную дрему стряхнуло как рукой, когда он осознал, что крики боли и гнева звучат на арабском.

-Бисмилляхи! Аллаху Акбар! Да будут прокляты неверные псы!

Хакам поспешил к окну и, выглянув, похолодел от ужаса и гнева. Там где стояли шатры его воинов, полыхало исполинское пожарище, на фоне которого метались темные фигуры. Лязг стали, предсмертные вопли на арабском и торжествующие крики неверных - франков и васконов, ясно говорили, кто побеждает в этом сражении.

Глухое рычание послышалось позади и, обернувшись, вали увидел черную пантеру - прирученная еще котенком, она с давних пор спала в одной комнате с хозяином, охраняя его сон. Однако сейчас араб не узнавал свою любимицу - глаза большой кошки мерцали злым блеском, острые зубы недобро скалились.

-Узза, - прошептал Хакам аль-Мансур, - девочка, что ты...

Его рука рылась в ворохе одежды, ища саблю, но пантера оказалась быстрее - с грозным рыком она прыгнула вперед, сшибая вали с ног. Он истошно кричал, барахтаясь под придавившим его хищником, чувствуя как под ним хлюпает кровь, пропитавшая шелковые покрывала, пока острые когти рвали людскую плоть. Хакам замолчал лишь когда хищные челюсти вгрызлись в его лицо, разом лишая вали Тулузы носа, глаз и языка.

В своей комнате Отсанда, не открывая глаз, блаженно потянулась - словно большая кошка, - улыбаясь довольной хищной улыбкой.

Извечный как мир закон стаи - добить раненого, загрызть захворавшего, пожрать слабого. Луп и Отсанда замыслили предательство, как только поняли, что могущественные соседи - сарацины и Меровинги - ослаблены как никогда. Тогда же король Аквитании решил, что будущему королю франков стоит избавиться от позорного клейма "прислужника сарацинов". Сделав вид, что он согласен на поход на юг, Луп созвал своих вассалов - франков и васконов, якобы на помощь арабам. Однако вместо этого он приказал им напасть на ничего не подозревавших союзников. Самого же вали убила жена-ведьма, вселившись в его пантеру. Сарацинов вырезали подчистую - кроме нескольких пленников, которых Отсанда тайно принесла в жертву своим богам. В следующие дни войско Лупа, совершив марш-бросок по долине Гаронны, ворвалось в оставленную сарацинами Тулузу, безжалостно вырезав немногочисленный гарнизон.

Всю Тулузу оглашал звон колоколов, - впервые за почти полвека сарацинских запретов христиане могли без страха, открыто и громко напомнить о своей вере. Толпы народа, высыпали на улицы, встречая цветами и восторженными криками аквитанских солдат, важно шествующих через город. Впереди, на белом коне, в начищенных до блеска доспехах и позолоченным остроконечном шлеме, ехал король Луп, над головой которого реяли знамена с ликом Христа. Рядом с владыкой Аквитании, на вороной кобыле, скакала Отсанда - черные волосы украшала алая роза, на губах играла счастливая улыбка, когда королева махала ликующим подданным.

Так под звон колоколов и крики толпы, процессия остановилась у церкви Святого Сатурнина, покровителя Тулузы, где монарха уже встречал местный архиепископ вместе с прочими священниками. После прошедшей в церкви святой мессы, Луп преклонил колени перед алтарем и архиепископ торжественно возложил на голову короля роскошную корону, усыпанную драгоценными камнями и жемчугом. Пластины чеканного золота украшали резные сцены из Ветхого и Нового Заветов, а над лбом возвышался массивный крест с крупным рубином посредине.

-Бог коронует тебя венцом славы и праведности…владыкой франков...защитником веры..

-Перед лицом Господа Нашего, - обернувшись к народу, воскликнул владыка Аквитании, - я, Луп, Первый его имени, провозглашаю себя королем франков и готов мечом и огнем сокрушить каждого, кто посмеет оспорить мое право на трон.

Очередной восторженный крик раздавался отовсюду - и громче всех кричала королева Отсанда. Черные волосы разметались по ее плечам, щеки раскраснелись, но улыбка напоминала хищный оскал загнавшей жертву волчицы.

....и будут уповать на Тебя знающие имя Твое, потому что Ты не оставляешь ищущих Тебя, Господи....Да обратятся нечестивые в ад,- все народы, забывающие Бога.

Склонив голову перед алтарем, Виллехад, архиепископ Кёльна, молился, сжав руки перед собой и истово шепча строки псалма. Лишь несколько тонких свечей освещали пресвитерий, - за время войны воск подорожал, как и многое другое, - однако священнослужителю не нужно было много света, чтобы видеть барельеф над алтарем, изображавший воздевшую руки молодую женщину с нимбом вокруг растрепавшихся волос. Скульптор, чье имя потерялось в веках, без всякого почтения к величию мученичества, изобразил святую до кощунства схожей с обычной женщиной - вплоть до того, что сползшая с плеча накидка обнажала левую грудь с четко обозначенным соском. Иному нестойкому в вере мирянину подобное могло и внушить греховные мысли - если бы не столь же четко изображенный меч, по рукоять вонзившийся в эту грудь. В других местах тело пронзали стрелы - сразу две торчали из горла мученицы, другие поразили плечи, живот и бедра. Но, несмотря на это, женское лицо оставалось спокойным, преисполненным осознания всего величия гибели за Христа. За спиной девы угадывались силуэты других женщин, также пронзенных стрелами и теперь корчившихся в предсмертных судорогах - девы-мученицы, спутницы Урсулы, святой покровительницы Кёльна. Она приняла смерть от стрел язычников-гуннов - и где как не у ног ее читать псалом об избавлении города от нашествия новых идолополконников?

- Восстань, Господи, Боже , вознеси руку Твою, не забудь угнетенных твоих до конца. Сокруши мышцу нечестивому и злому, так чтобы искать и не найти его нечестия.

Снаружи церкви доносились испуганные крики и детский плач, слышались отрывистые команды и свист стрел, однако епископ продолжал читать.

- Господь - царь на веки, навсегда; исчезнут язычники с земли Его.

Всего час назад Виллехад стоял на крепостной стене, рядом с Пипином - командующим франкским гарнизоном. Лицо военачальника было мрачнее тучи - и Виллехад вполне разделял его чувства: он знал, что Хлодомир, готовясь к битве с братом, вывел из Кёльна большую часть войск, оставив на защите всего пятьсот воинов. В более мирные времена этого оказалось бы и достаточно - но не сейчас, когда в ночи за Рейном вспыхивали все новые костры и лодки, одна за другой, причаливали к правому берегу, на который выскакивали вооруженные до зубов язычники. Воинство идущее под зеленым знаменем с черным медведем казалось неисчислимым - а ведь были еще и проклятые отступники, что выходили из лесов, отсекая все пути к отступлению. Иные из них волокли за собой грубо сколоченные лестницы, другие крутили в руках веревки с трехлапыми крюками на конце. Также Виллехад увидел и несколько больших бревен, что несли на своих плечах сразу по десять язычников. Над головами их развевались нечестивые знамена: на синем фоне - три золотых жабы.

-Город не устоит, - сплюнул Пипин, - и помощи ждать неоткуда.

- Уповай на Господа, сын мой, - произнес Виллехад, - Он один сильнее, чем все языческие полчища. Как ангельские полки поразили тех нечестивцев, что убили дев-мучениц, так и этих язычников ждет лишь жалкая смерть и бесчестие.

- Самим девам ангелы-то не сильно помогли, - криво усмехнулся Пипин, - только отомстили за них. А я, признаюсь, никогда не спешил в мученики. Ладно, что много рассуждать - будем воевать пока сможем, а там, глядишь, о чем-то и договоримся с язычниками. Вы бы спустились со стены, святой отец - здесь скоро будет жарко, а вы, насколько я знаю, не привычны к бою.

-У каждого из нас свой бой, сын мой, - величаво сказал епископ, - я буду молиться в церкви о нашей победе и, если понадобиться, приму мученическую смерть перед ликом Урсулы. Ты же верь Господу нашему и ничего не бойся.

С этими словами епископ развернулся, чтобы спуститься со стены, когда протрубил звук рога и язычники двинулись к городу. Одновременно Пипин увидел, как в глубине леса полыхнул большой костер.

-Почему не я веду войско! - недовольно воскликнул Амальгар, - или не я король франков?

Бастард короля Хильперика сейчас выглядел куда внушительнее, чем когда он являлся просителем в Дорестад: в начищенной до блеска гибкой кольчуге, похожей на змеиную чешую, и в шлеме, увенчанным фигуркой золотого вепря. С пояса его свисал меч, в украшенных золотом ножнах, но сам Амальгар куда лучше обращался с большим луком у него за спиной: годы, проведенные в лесах, приучили его к этому оружию. Кроме Амальгара на большой поляне в глубине леса находилось с пару десятков язычников-франков, вооруженных и с зажженными факелами в руках. Впереди них стояла статная и все еще красивая, несмотря на возраст, матрона с золотисто-каштановыми волосами и зелеными глазами. Пышную фигуру подчеркивало зеленое платье, с откинутым на спину капюшоном. Все еще тонкую талию охватывал пояс из посеребренной свиной кожи, с крепившимися к нему бронзовыми фигурками вепрей и ножом с насечкой рун на лезвии. Голову женщины украшал венок из дубовых листьев.

-Твоя жизнь слишком важна, сын мой, чтобы утратить ее из-за пустяков, - низким грудным голосом сказала Фредегунда, - сейчас есть кому проливать свою кровь.

-Но Редвальд идет впереди своих воинов!- воскликнул Амальгар.

-Редвальд опытный воин и он - король-жрец Одина, - напомнила женщина, - его дело принимать первый удар. На твою долю хватит битв - если сейчас Редвальд погибнет, взяв Кёльн - в следующий раз объединенное войско поведешь уже ты.

-И все же я не могу отсиживаться в лесу, пока мои воины гибнут, - упорствовал Амальгар.

-Боги дадут нам знак, - ответила жрица, - сама Богиня подскажет, будет ли счастливым для тебя исход этой битвы.

Под кронами деревьев что-то зашевелилось и из ночного леса вышло еще несколько франков, с натугой волокущих большую повозку. На ней стояла бронзовая статуя, изображавшая молодую женщину в короткой тунике и с ножом у пояса, восседавшую на огромном вепре. Между передних ног зверя виднелась бронзовая табличка с надписью «deae Ardbinnae». Следом понуро шли два франкских крестьянина со связанными руками, которых вели на веревках подручные Ведьмы Токсандрии. Рядом с ними шла стройная девушка, очень похожая лицом на Амальгара - Брунхильда, его сестра-близнец. Она носила похожее на материнское одеяние, разве что венок в золотистых волосах был из листьев омелы, а на поясе, увешанном хрустальными шариками в бронзовой оправе, крепился не нож, а серебряный серп.

- Поставьте их там, - Фредегунда указала на большой дуб у края поляны. Сюда подтащили повозку, затем подвели и пленников, заставив их встать на специально заготовленные пни и продеть голову в свисавшие с ветвей веревочные петли. Подручные ведьмы накидали перед деревом кучу хвороста и швырнули в нее факелы, от которых занялось яркое пламя. Оно осветило лица пленников - Амальгар только сейчас заметил, насколько они разные: один уже немолодой, черноволосый, с карими глазами и смуглым лицом, второй - юноша, почти мальчик с огненно-рыжими волосами, серыми глазами и белоснежной кожей, усыпанной веснушками. Слугам Фредегунды пришлось постараться, чтобы выбрать из местных крестьян двух столь непохожих мужчин.

Фредегунда встала перед изваянием богини, широко раскинув руки.

-Взываю к тебе, Охотница, владычица леса и всех, кто живет и плодится в нем. О, всемогущая, милостивая и безжалостная, пошли слугу своего из лесной чащобы и дай нам знак своего благоволения.

Она дала знак и франки выбили пни из под ног пленников. Сорвав с пояса нож, Фредегунда с неженской силой, одним за другим вспорола им животы крест-накрест. В тот же миг послышался громкий топот - и из леса выбежал огромный вепрь с острыми клыками. На миг он застыл на краю поляну, сощурив подслеповатые глазки и ворочая головой. Все собравшиеся затаили дыхание, следя за кабаном, когда тот, словно решившись, направился к все еще дергавшимся в петлях жертвам. Подбежав к рыжему юноше, вепрь поставил передние ноги на пень и погрузил рыло в окровавленный разрез, с чавканьем и громким хрюканьем, пожирая вываливавшиеся внутренности. Фредегунда торжествующе посмотрела на Амальгара.

-Боги дали свой знак, сын мой, - сказала она, - иди в бой и не страшись ничего!

-Стреляй! - рявкнул Пипин и туча стрел, взвившись над стенами Кельна, смертоносным дождем обрушилась на язычников. Многие из них остались на поле, пронзенные стрелами, однако остальные упрямо рвались к городу. Лишь немногие тюринги стреляли в ответ - большинство стремилось как можно скорее сойтись в рукопашной.

Франкские лучники успели дать еще один залп, прежде чем враги приблизились к стенам. В следующий миг городские ворота затрещали от ударов таранов. Защитники города лили на них кипяток и собранные наспех скудные запасы смолы, однако тюринги, саксы и франки-изменники пусть и ошпаренные, обожженные, покалеченные не выпускали из рук бревен, вновь и вновь обрушивая их на жалобно трещавшие створки. Другие же, приставляли осадные лестницы, забрасывали на стены веревки с крюками. Пипин, свирепо рыча, метался от одной башни к другой, самолично перерубая тросы, однако врагов оказалось слишком много и вскоре на стенах закипел жестокий бой. Лязг стали, проклятия и стоны умирающих слились в один протяжный вопль и крикам "За Господа нашего!" вторило яростное "Слава Одину" и "Тор с нами"! Кровь обильно стекала по древним стенам и сам Рейн стал красным в эту ночь.

Редвальд одним из первых вскарабкался на стену, удачно забросив "кошку" и вовремя перерубив руку, уже занесшую меч, чтобы рассечь веревку. Взметнувшись на стену, словно лесная рысь, он одним ударом снес голову франку, схватившемуся за обрубок руки и, оскалив зубы, ринулся в гущу битвы, с каждым ударом снося кому-то голову или выпуская кишки. Как молния сверкал окровавленный меч с лезвием усеянным рунами и со змеем с волчьей головой, кусающим собственный хвост на перекрестье рукояти. Меч этот, закаленный в крови водяного дракона, обладал невероятной крепостью - и не один воин франков не верящим взглядом смотрел на собственный клинок, разлетевшийся на куски от удара. Впрочем, удивлялся он недолго - следующим ударом Редвальд сносил врагу голову или разрубал его одним ударом от плеча до поясницы. Рядом с ним, столь же свирепо дрались и воины из его собственной саксонской дружины, воспитанники братства "ножевиков". При виде того, как отчаянно сражается их король, из их уст то и дело рвался торжествующий вопль.

-За Редвальда! За Тюрингию! Слава Империи! Слава императору!

-Один и Ругивит! - взревел Редвальд, перекрывая общий вопль, - отправьте этих собак в Хель! Больше крови нашим богам!

Неожиданно ряды оборонявшихся смешались и перед Редвальдом вынырнул немолодой уже воин, в покореженной кольчуге и сбитом набок шлеме. Голубые глаза горели, как у безумца, руки сжимали огромную секиру.

- Пусть Сатана заберет тебя в ад, проклятый язычник, - прокричал он, - клянусь Господом нашим, даже если Кельн падет, я Пипин, граф Бонненбургский, не дам тебе восторжествовать проклятое отродье!

Он кричал все это, одновременно обрушивая удар за ударом на Редвальда и взмах его секиры оказался столь силен, что на миг Редвальд был вынужден отскочить для лучшего замаха. Его нога скользнула на окровавленном камне и король тюрингов, опасно закачался, чуть не потеряв равновесие и стараясь не выронить меч. Пипин, с безумной улыбкой кинулся на него, занося секиру, но вдруг замер, покачнувшись. Изо рта его выплеснулась кровь, секира выпала из рук, а следом и сам граф рухнул со стены. Редвальд поднял голову и увидел Амальгара, опускавшего лук, из которого он выпустил стрелу. До сих пор Редвальд не видел молодого франка на поле боя, однако сейчас было явно не время о том вспоминать.

-Я твой должник, - он хлопнул франка по плечу, - и будь уверен, что наверстаю свой долг - когда отдам этот город в твои руки. Идем делать тебя королем!

Он оглянулся по сторонам - стена уже полностью находилась в руках тюрингов и все больше воинов устремлялись за отступавшими франками, отчаянно рубясь прямо на улицах Кёльна. Редвальд усмехнулся и, сделав Амальгару знак следовать за ним, словно в воду нырнул в кипящую под стенами битву.

- Заступница Кельна, защитница города, снизойди до нас всех! Не дай умереть тому, кто хранит саму душу нашего города!

Архиепископ Виллехад уже слышал, как за стенами церкви раздаются вопли язычников, выкрикивающие славления своим кровожадным богам, видел отблески пожарищ и понимал, что Кёльн обречен. Что ждало его самого, гадать не приходится - все восточные области королевства уже полнили жуткие слухи о том, как жестоко обращаются язычники с попавшими к ним в руки священниками. Оставалось надеяться лишь на чудо - и епископ, отринув все тексты из Библии, уже своими словами обращался к неподвижному каменному барельефу.

-Ты душа Кельна, его надежда и опора, без тебя он не имеет смысла и тобой же только он живет. Ты, умершая до срока, не сделала еще всего, что предназначила тебе судьба - так сверши же это сейчас! Хранительница, заступница, императрица - встань из пепла веков и огради град свой!

Он поднял взгляд на барельеф - и замер пораженный.

Изваяние мерцало зловещим алым светом, озарявшим темное помещение куда сильнее, чем жалкий огарок свечи, почти погасший. Сияние становилось все ярче - и в этом свете было видно, как на стенах вдруг проступают капли, а потом и потеки темной жидкости, скоплявшейся лужицами у ног епископа. Робко он коснулся пальцем тех струй и тут же отдернул, когда пальцы окрасились красным. Но не успел Виллехад испугаться, как от барельефа отделилась фигура молодой женщины невероятной красоты. Скорбное лицо обратило свой взор на епископа и тот задрожал одновременно от благоговения и страха, увидев меч и стрелы, пронзившие женское тело, кровоточившее во множестве мест. Женщина, не издав не звука, отстранилась - и Виллехад увидел, как за ее спиной дрогнула, словно расплываясь стена, как открывается проход, ведущий куда-то в темноту. Слезы потоком хлынули из глаз епископа, когда он понял, что все это значит.

-Чудо, - дрожащим голосом сказал он, - мне, недостойному явилось чудо.

Он бросил взгляд на святую и та кивком указала ему на открывшийся туннель. На миг Виллехад заколебался – уместно ли пастырю бросать свою паству на произвол судьбы, - однако он тут же отбросил эти мысли. Если уж великомученица решила открыть путь ему - значит именно его Господь предопределил к спасению, значит, на него у Бога есть особый план. "Не искушай Господа нашего" - мелькнуло в голове и Виллехад, бросив последний благодарный взгляд на святую Урсулу, ринулся в открывшийся ему ход. Он уже не видел, как фигура призрака вдруг заколебалась, как лицо великомученицы сменяется совсем иным ликом - принадлежащим уже зрелой женщине, с надменным взглядом и презрительно поджатым маленьким ртом, из которого выглядывал острый клык. Изменилась и одежда - богато украшенная туника могла принадлежать знатной даме, но родом из давно исчезнувшего прошлого, также как и сандалии, украшенные жемчугом и расшитые золотом. Рыжевато-каштановые волосы были уложены в изысканную прическу, с гребнем из черепахового панциря. Сгинули и все стрелы - и лишь меч остался на месте, пронзая уже не грудь, но чрево. Видение держалось всего миг, после призрак скользнул к стене и слился с ней. В следующий миг исчез и сам проход.

Карл, селянин из небольшой деревушки, к юго-востоку от Кельна, вместе с несколькими односельчанами пробирался через густой лес. Хотя до них еще и не добрались язычники, все же крестьяне, наслышанные о бесчинствах захватчиков, как можно скорее стремились уйти в безопасное место. Они преодолели уже половину пути, когда кусты перед ними вдруг зашевелились и на лесную тропу вышел человек, явно из благородных, в потрепанной, но богатой одежде, выдающей его духовное звание - и немалое.

-Я Виллехад, архиепископ Кельнский, - голос выдавал человека привыкшего повелевать, - мне нужна лошадь - и как можно скорее.

- У нас нет лошадей, святой отец, - Карл, ни на миг не усомнившийся в словах епископа, говорил извиняющимся тоном, - но мы идем в Аахен - может там вы найдете, то что хотите. Если епископ снизойдет до нас, недостойных - мы можем проводить…

-Хорошо, - надменно кивнул священник, - я пойду с кем угодно, кто поможет мне, как можно скорее добраться до короля.

-Какого короля? - осмелился спросить Карл, но епископ, казалось, даже не заметил сколь неуместно прозвучал этот вопрос.

-Любого, кто станет сражаться за Христа, - отрезал Виллехад.

Фредегунда вошла в церковь, по-хозяйски оглядываясь по сторонам. Презрительно хмыкнула, посмотрев на барельеф святой Урсулы, и подала знак воинам-франкам, что на руках внесли изваяние богини верхом на вепре. Следом за ними, осторожно, словно ступая по тонкому льду, вошла и Брунхильда.

-Ты что-то видишь здесь? - обратилась к ней Фредегунда: от нее не укрылось то, с какой тревогой ее дочь, с детства облеченная пророческим даром вельвы, осматривает церковь. В ответ Брунхильда зябко поежилась, как от холода.

-Зло, древнее зло, - пробормотала она, - кто-то по глупости или по умыслу призвал его сюда. Кто-то, кто появился здесь на свет, но умер далеко....очень, очень далеко, смог вернуться к месту рождения...и я никак не могу понять, что ему нужно.

-Это ничего, - пожала плечами Фредугунда, - силой Богини теперь это место ограждено от любого зла. Перед Ее ликом твой брат примет корону франков.

Она кивнула своим подручным и те, согнувшись в три погибели, поставили на алтарь перед барельефом бронзовую богиню.

Байе было не впервой встречать гостей из-за Пролива - с тех пор как в Британии одержали верх язычники, саксонские христиане неудержимым потоком хлынули за море, спасаясь от резни устроенной Энгрифледой. Особенно много беженцев поселилось в Бессене, где еще с римских времен оседали переселенцы-саксы, к потомкам которых и устремлялись их островные родичи. Однако до сих пор еще ни один из тех беженцев не привлекал к себе столько внимания, как сегодняшний гость. Еще с утра рыбаки из прибрежных сел с изумлением взирали на вошедший в устье реки Ор длинный корабль, с высокими мачтами и широкими парусами украшенными изображениями алых и золотых драконов. Не менее тридцати весел с каждого борта размеренно поднимались и опускались, неся судно вверх по течению. Вдоль бортов прохаживались крепкие воины, со светлыми и рыжими волосами, вооруженные мечами, копьями и боевыми топорами. Иные из них носили добротные кольчуги, тела же других прикрывали лишь доспехи вареной кожи или же куртки стеганой шерсти.

На носу судна стоял молодой человек, почти мальчик, в алом плаще с зелеными полосами, накинутом поверх льняной туники и таких же льняных штанов, заправленных в кожаные полусапожки. Талию охватывал широкий пояс, с которого свисал короткий меч в отделанных золотом ножнах. Светлые волосы охватывал серебряный обруч, шею украшала золотая гривна с окончаниями в виде конских голов. Рядом с юношей стояла статная женщина в черном платье с серебряными узорами, скрепленным у горла золотой брошью инкрустированной драгоценными камнями. В темно-каштановых волосах, уложенных в замысловатую прическу, мелькали седые пряди, в углах глаз скопились морщинки, но, несмотря на это, женщина еще была красива неброской прелестью ухоженной зрелости..

За главным кораблем двигались с десяток судов поменьше - одни похожие на передний корабль, другие - просто большие лодки, обтянутые бычьими шкурами. Весь этот небольшой флот двигался вверх по Ору, приближаясь к столице Бессена. На городской пристани уже скопился народ, с жадным любопытством рассматривавший приближающиеся корабли. Впереди, отдельно от остальных, стояло с десяток всадников, чьи богато украшенные одежды и добротные доспехи выдавали их знатное происхождение. Рядом с ними стояли и пешие воины - лучники и копейщики. Здесь же, восседая на сером коне в яблоках, находился и пожилой мужчина в облачении священнослужителя и с большим крестом на груди.

Большой корабль ударился носом о берег и молодой человек нетерпеливо спрыгнул на причал. Надменно вскинув голову и окинув столпившуюся на берегу толпу пренебрежительным взглядом, он подошел к встречавшей его знати.

-Я вижу, тут собрались лучшие люди Бессена, - вместо приветствия сказал он, - поскольку вы все были вассалами моего дяди...

-Дяди? - рыжебородый мужчина в синем плаще, тронул коня, так что молодой человек вынужден был отскочить, чтобы не угодить под копыта - откуда мне знать, что ты говоришь правду, юнец? Слишком много проходимцев, с тех пор как умер герцог...

-Может, и меня ты не узнаешь, Беренгар? - послышался голос и черноволосая женщина, в сопровождении нескольких воинов, сошла на причал. При виде ее рыжебородый, только сейчас разглядевший спутницу юноши, заметно смутился.

-Госпожа Берта, - он поклонился, - мы молились, чтобы с вами было все в порядке, но...

-Как видите, ваши молитвы услышал Господь - прервала его женщина, - жива и я и мой сын Эльфрик - племянник герцога Вильгельма, в верности которому вы клялись и сын короля Эдмунда.

- И мы все помним о наших клятвах, королева Берта, - поднял голос священник, - уверен граф Беренгар не хотел обидеть ни вас, ни принца Эльфрика...

- Он вовсе не принц! - послышался вдруг громкий голос и вперед, на белом коне, выехал молодой воин, в черном панцире украшенным изображением белой лошади. Светлые волосы разметались на широких плечах, голубые глаза смотрели смело, но не дерзко.

-Он уже не принц, - повторил воин, - он король. Мой король!

Он спрыгнул с коня и опустился на колено перед молодым монархом.

- Вы из Уэссекса? - спросила Берта.

- Я тэн Канвульф из Кента, моя королева, - поклонился он, - но я христианин и ненавижу ведьму из-за которой умер старый король, а вся Британия погрузилась во мрак идолопоклонства. Кровавая сука Энгрифледа вырезала в Кенте всех, кто поддерживал настоящего короля Эдмунда и лишь немногим кентцам удалось бежать на континент.

-И почему же средь этих немногих оказался ты? - спросила Берта, в упор взглянув на воина, - почему ты не умер за своего короля в Британии?

-Я был в Кенте, когда началась война и ваш брат высадился в Кенте, - не отвел взгляда молодой воин, - и я хотел идти с ним под Люнденбург, чтобы потом соединиться с королевской армией. Но мой отец, тэн Этельберт велел мне оставаться в Кенте, чтобы в случае чего, предотвратить мятеж язычников. Сам же он пошел на штурм Люнденбурга - и погиб от рук Редвальда, того, что зовет себя императором Тюрингии.

-Я слышала об этом, - кивнула Берта, - твой отец погиб как герой. Если ты его сын - тебе можно верить.

-Тэн Канвульф недавно в Бессене, но уже успел покрыть себя славой, - сказал священник, - он воевал за короля Хлодомира под Реймсом, а потом, обманув псов узурпатора, вырвался обратно в Бессен. Еще раньше он сумел вывезти из Реймса принцессу Сихильду, дочь короля Хлодомира и укрыть ее в безопасном месте.

-А еще под моим началом три тысячи воинов саксов, - сказал Канвульф, - и все они ваши, мой король.

Он снова склонил голову и Эльфрик, поймав одобрительный взгляд матери, коснулся золотистой макушки, в знак своего благоволения.

Уже позже Элфьрик, Канвульф, Берта, франкская знать, а также священник, оказавшийся епископом Сиагрием, настоятелем Байе и всего Бессена, собрались в замке графа Беренгара, построенном на месте старинной римского форта. В главном зале, меж стен, увешанных оружием и головами охотничьих трофеев, стоял большой стол, где лежали зажаренный целиком гусь, фаршированный яблоками из знаменитых садов Бессена, увесистый кусок говядины и ковриги хлеба, стоял кувшин с вином и несколько кубков. Впрочем собравшиеся мало ели и пили, увлеченные разговором

-Я законный наследник королевства моего отца, - говорил Эльфрик, - и вся Британия - моя по праву, не так ли матушка?

-Все так сын мой, - кивнула Берта, - и Уэссекс еще будет твоим.

-Два года прошло с тех пор, как пал ваш муж, - напомнил герцог Хильдебранд Руанский, - мы все были уверены, что вы погибли. Как же вам удалось избежать гнева Энгрифледы?

- С трудом, - поморщилась Берта, для которой, судя по всему, эти воспоминания были не из приятных.

-Мы сначала укрылись в Уэльсе, - сказал Эльфрик, - мой двоюродный дядя, король Родри приютил нас в своем доме. Мы надеялись, что позже нам удастся перебраться в Бессен, но фризы и даны наводнили весь Пролив, а Энгрифледа объявила, что заплатит золотом по весу - моему и матушки, - любому, кто захватит нас живыми или мертвыми. Мы просто не могли довериться ни одному перевозчику, чтобы он не выдал нас проклятой ведьме. Так что нам пришлось оставаться в Уэльсе - пока туда не явились саксы Энгрифледы, лютуя как бешеные псы.

-Нам пришлось бежать в Эйре, - подхватила Берта, - в свое время король Лейнстера, Келлах мак Муйрекайн, присягнул Эдмунду и, после его смерти, сохранил верность его жене и наследнику. Там мы и прожили почти два года - и лишь недавно, когда Келлах прекратил свои свары с соседями, а Энгрифледа, надо полагать, уверилась, что мы мертвы, мы с сыном и рискнули отправиться в это путешествие.

-Бог хранил вас, раз привел сюда, - с чувством сказал Сиагрий, - но что вы теперь намерены делать.

Берта переглянулась с сыном.

-Я думал, - начал Эльфрик, - как-то договориться о помощи... чтобы вернуть мне отцовский трон.

- Сейчас мы точно не можем отправить войск в Британию, - покачал головой Хильдебранд, - Сигизмунд и Хлодомир оба мертвы, как и их наследники и во всех владениях франков наступает бескоролевье. Во время грядущей смуты мы должны защищать свои вотчины.

- И что, никто не объявил о своих правах на престол? - неуверенно спросила Берта, обескураженная этим известием - когда они с сыном отчаливали из Ленстера, туда еще не донеслось вести о битве при Реймсе. Хильдебранд криво усмехнулся, переглянувшись с остальными вельможами.

-Нашлись, как же не найтись, - протянул Беренгар, - только такие, что лучше бы никаких вовсе. Мерзавец Луп Аквитанский, что якшался то с басками, то с сарацинами, не признавая власти ни Сигизмунда ни Хлодомира, вспомнил про свою бабку из Меровингов и объявил себя королем и защитником христианства. Не сегодня-завтра он перейдет Луару. А на востоке Редвальд, самозваный император Тюрингии, нашел какого-то бастарда Хильперика, брата Хлодомира и Сигизмунда. Этот бастард - язычник из Токсандрии и клянется возродить среди франков поклонение дьяволам Одину и Тору. Тюринги уже перешли Рейн, взяли Кёльн и Бонненбург, вскоре, если не случится чуда, падет и Аахен. Уж не знаю, какой король будет хуже - язычник или предатель.

-Зачем же выбирать из двух зол? - вмешался в разговор доселе молчавший Канвульф, - когда перед вами сидит истинный король. У герцога Вильгельма не было сыновей, зато есть племянник - а все знают, что герцог мечтал о короне франков.

-Это безумие! - воскликнул Беренгар, - я всегда был верным вассалом Вильгельма, но никогда не одобрял его королевских амбиций. Он не королевских кровей, не Меровинг.

-Он не менее Меровинг, чем Луп, - напомнил Сиагрий, - он потомок Сигиберта, короля Кельна, и брата самого Хлодвига. Я признавал права Вильгельма на престол - и сам благословлю на царство его племянника, - епископ одобрительно улыбнулся Эльфрику, что молчал, ошарашенный столь неожиданным поворотом.

-А если нужно родство по крови, - подхватил Канвульф, - то и это можно устроить. Пусть принц Эльфрик женится на Сихильде, дочери короля Хлодомира. Если принц не против - я могу сам поговорить с ней.

- И она послушает тебя? - с сомнением протянула Берта.

-Даже не сомневайтесь - мне она доверяет, - заверил ее Канвульф, - ведь я, можно сказать, спас ее от Сигизмунда. Вы, может быть, не слышали эту историю: когда Бургундия вновь восстала, переметнувшись к Сигизмунду, среди предателей был и Этихо, граф Эльзасский, за сына которого уже была просватана Сихильда. Хлодомир, узнав о предательстве, разорвал помолвку, но Этихо в ответ, задержал девушку, как пленницу, в своем замке. Тогда же я предложил Хлодомиру выкрасть ее и король разрешил мне рискнуть. Переодевшись бродячим торговцем, я проник в замок и встретившись с Сихильдой, убедил ее бежать со мной. Так я доставил ее Хлодомиру, а он уже отправил свою дочь сюда, в Бессен.

-Не только воин, но и лицедей, - протянула Берта, со все большим интересом глядя на молодого кентца, - ты человек многих достоинств, Канвульф.

-И все они - ваши моя королева. И ваши, мой король, - поспешно добавил он, повернувшись к Эльфрику. Тот величаво кивнул, все больше входя во вкус своего нового титула. Остальные вельможи, судя по всему, тоже постепенно привыкали к этой мысли.

-Если он женится на Сихильде, - кивнул Беренгар, - да, это может сработать. Здесь в Бессене, как и во всей Нейстрии многие помнят майордома Вильгельма и охотно поддержат его наследника. Бретонцы, скорей всего, тоже выступят на нашей стороне.

-Но что же будет с Уэссексом? - спохватился Эльфрик.

-Как только вы коронуетесь в Реймсе, - сказал Канвульф, - и объедините всех франков под своей властью, настанет черед и Британии. Вы, как законный наследник короля Эдмунда сможете претендовать на власть над всей Англией - и франки помогут тому, кто избавил их от ужасов смуты. Оба берега Пролива объединятся под одной властью и тот кто сделает это воистину сможет именовать себя императором - и с куда большим основанием, чем этот язычник Редвальд.

-Он уже воюет на востоке, - заметил Хильдебранд, - и там же, скорей всего, высадится и его жена - вместе с англосаксонским войском. Если сейчас ударить по ним - убьем сразу двух самозваных королей-язычников: Энгрифледу и этого...Амальгара.

-Чтобы Луп ударил нам в спину? - возразил Канвульф, - главная опасность идет как раз от Аквитании. Редвальд и Амальгар никогда не захватят все королевство, потому что оно не примет короля-язычника. А вот Лупа примет - отвоевав Тулузу он разом возвысил себя в глазах многих, забывших о его прегрешениях. Пока мы будем сражаться с тюрингами и саксами на востоке - кстати, Энгрифледа пока не высадилась и добраться до ее глотки мы можем не успеть, - Луп приберет к рукам остальное королевство.

-Может ты и прав, - задумчиво произнес Сиагрий.

-Поверьте, ваше величество, - Канвульф повернулся к Эльфрику, - никто не хочет отомстить Редвальду и Энгрифледе, больше чем я. Но нужно быть благоразумными - и уметь выбирать цели. Если мы разобьем Лупа остальное королевство в считанные месяцы падет к нашим ногам - и тогда мы выбьем Редвальда обратно за Рейн, а потом - высадимся и в самой Британии, вернем нашу общую родину.

Беренгар еще немного поворчал, но вскоре и он, как и все остальные согласился с планом Канвульфа. Хильдебранд же наполнил свой кубок и поднял его, приглашая всех остальных присоединиться к его тосту.

-За императора Эльфрика, первого его имени, Божьей милостью короля франков, римлян, англов, саксов и бриттов! Да правит он долго.

-Да правлю я долго! - эхом откликнулся молодой претендент, залпом осушая кубок и обводя всех тут же захмелевшим взглядом, - клянусь Гробом Господним, Луп, Энгрифледа и Амальгар еще горько пожалеют, что встали между мной и моим троном!

Оседлав белую кобылу, Бранвен инген Бели ехала берегом Клайда. Супруга Утреда Макальпина носила шафранового цвета тунику, с накинутой поверх нее шерстяной накидкой, раскрашенной черными и красными цветами. Женскую талию охватывал широкий пояс, с которого свисал большой нож в отделанных золотом ножнах: в те опасные времена даже благородные женщины не часто расставались с оружием. Другое дело, что вдали от мужа Бранвен, порой, чувствовала себя даже в большей безопасности, чем рядом с убийцей ее отца. Утред тоже чувствовал это напряжение между ними - поэтому и не препятствовал супруге, когда она, как и всегда в канун Белтейна, покидала Эдинбург, чтобы посетить могилу Бели. За ней, отстав примерно на полкорпуса лошади, скакало десять бриттов из личной стражи королевы - бывшие воины короля Альт-Клута, они и по сей день сохраняли верность его дочери. Вместе они миновали монастырь Святого Мунго, где был похоронен Бели: там королева преподнесла богатые дары священникам и помолилась у каменного надгробия в глубине двора. Однако, после этого, Бранвен не повернула коней обратно. Покинув монастырь, бритты выехали к Клайду, там где устье реки переходило в одноименный залив. Справа от всадников простиралась водная гладь, слева тянулись невысокие горы, у подножия которых раскинулся Думбартон - бывшая столица Альт-Клута, последнего королевства бриттов. Над городом нависала скала, где еще виднелись обгорелые развалины крепости Дан-Британн, резиденции короля Бели, разрушенной Утредом. Здесь королева остановила коней, обратившись к своим спутникам.

-Вы остановитесь в городе, - сказала Бранвен, - и будете ждать меня до утра.

Воины послушно склонили головы: хорошо знакомые с норовом своей госпожи, они даже и не думали ей перечить. Бритты повернули коней в сторону города, тогда как Бранвен продолжила свой путь по берегу залива. Местность вокруг нее становилась все более дикой и безлюдной - лишь редкие рыбаки, ловившие форель на утлых куррахах, настороженно-удивленными взглядами провожали одинокую всадницу. Затем перестали попадаться и они: Бранвен ехала вдоль склонов поросших кустарниками и невысокими деревьями, внимательно всматриваясь вглубь выходивших к заливу ущелий. У входа в одно из них она, наконец, нашла, что искала: на большом камне лежала связка свежей форели, тут же, на чистой тряпице, лежала увесистая коврига хлеба и кусок овечьего сыра. Бранвен спрыгнула с коня и, привязав его к ближайшему дереву, шагнула к ущелью.

-И птицы небесные и звери лесные не посмеют тронуть дары для Верховного Друида! Кто ты такая, женщина, что смеешь зариться на чужое добро!

С треском раздвинулись ветви кустов и на берег вышел высокий старик в странном одеянии - будто множество рыболовных сетей, связанных в подобие плаща, с вплетенными между ними лентами сухих водорослей. Все это облачение усеивали морские ракушки, издавшие негромкий перестук с каждым шагом старика. Такие же ракушки, вместе с черепами рыб и высушенными морскими звездами, украшали и седые волосы, что свисали с правой стороны головы множеством тонких кос. Левая же сторона макушки синела свежевыбритой кожей, с небольшими шрамами в разных местах. Узкое костистое лицо обрамляла всклоченная седая борода, также завитая в несколько кос. Временами причудливое одеяние распахивалось, обнажая на белом, как у утопленника, пролежавшем несколько дней в воде, тощем теле ярко-синюю татуировку, в виде диковинной твари, напоминающей одновременно змея и спрута, оплетшего своими щупальцами грудь, плечи, живот, руки и ноги старца. Талию охватывал некрепко держащийся пояс, с которого свисал золотой серп. Серебристая же краска покрывала и правую руку старца от локтя до запястья

Глубоко запавшие темно-синие глаза в упор глянули на Бранвен.

-Ты ищешь смерти, дерзкая женщина, что явилась сюда?

-Ищу, но не своей, - справившись с невольным испугом, королева шагнула вперед, - я, Бранвен, дочь...

- Я знаю, кто твой отец, Бранвен инген Бели!- взревел старец, - такой же отступник от старых богов, как и все короли пиктов, бриттов и скоттов, что здесь, что в Эйре. Что мне, Нуаддинну Аргетламу, последнему служителю Ноденса, господина Великой Бездны, до всех раздоров средь поклонников Христа?!

- Мой отец хоть и был христианином, но оставался бриттом, - не сдавалась Бранвен, - пусть он и не чтил старых богов, но помнил о временах, когда с именем Ноденса и Андрасты на устах шли в бой его предки. Именно он дал тебе пристанище, когда Эдмунд Уэссекский изгнал тебя из Уэльса - и именно мой муж, убивший Бели, изгнал тебя в эту глушь. Мой муж - не бритт, в его жилах течет кровь чужаков - саксов и скоттов. Кровь моего отца взывает к отмщению и я пришла сюда за советом - могу ли я избавиться от ненавистного мне мужа и стоит ли вообще лелеять планы о мести?

Нуаддинн исподлобья глянул на королеву, потом перевел многозначительный взгляд на седельную сумку свисавшую с седла коня. Бранвен, верно поняв, что от нее требуется, отошла к своему скакуну и, порывшись в сумке достала увесистый мех, в котором что-то заманчиво булькало. Она протянула его друиду и тот, развязав тесемки, принялся жадно глотать отменный эль, одним глотком осушив чуть ли не половину. Меж тем Бранвен выкладывала и другие дары: острый меч саксонской работы, в ножнах, отделанных серебром; костяной гребень, покрытый резными узорами, кусок пропеченного над костром окорока. Его она протянула друиду и тот принялся рвать мясо на части острыми, специально подточенными зубами, запивая снедь элем.

- Да таких даров не увидишь от здешних рыбаков, - довольно пробурчал Нуаддинн, сменив гнев на милость,- только и хватает почтения, чтобы отдавать старику часть улова. Ну, а тебе то - к чему помощь служителя забытого бога? Если муж надоел - так чего бы проще вогнать нож в бок или плеснуть отравы в эль?

Он посмотрел в глаза Бранвен и та невольно потупилась под этим цепким взглядом.

-Меня учили, что месть - дело мужчин, - сказала она, - и не дело женщины проливать кровь. К тому же Утред, как бы я не ненавидела его - единственный кто хранит эти земли от саксов на юге. Пусть в нем и в самом нет ни капли бриттской крови, но при саксонской ведьме из Линдси все будет намного хуже. Поэтому я и пришла к тебе за советом - стоит ли мне желать его смерти и мне ли, всего лишь женщине, нужно совершить эту месть? И если да - то когда выбрать время?

Нуаддин снова испытующе посмотрел на нее, потом усмехнулся и, выпрямившись, зашагал к заливу, небрежным кивком пригласив женщину следовать за ним. Встав на берегу, он замер, неотрывно уставившись на водную гладь. Глаза его подернулись туманной дымкой: жрец словно забыл о своей спутнице и обо всем, что его окружало, всецело сосредоточившись на море. Он не произнес ни слова - и в этом молчании, нарушаемым лишь криками редких чаек да шумом волн, набегавших на берег, Бранвен увидела некое движение в воде. Оно приближалось - вскоре женщина разглядела острую морду и блестящие глаза большого серого тюленя. Вот он, извиваясь жирным телом, выполз на берег, переворачиваясь на спину, под ногами друида. Тот, словно проснувшись, сорвал с пояса серп и одним ударом распорол нежное брюхо. Кровь хлынула струей, стекая на песок и в морскую пену, пока друид присев на корточки, запустил пальцы с кривыми острыми ногтями в окровавленный разрез . Не обращая внимания на предсмертные хрипы еще живого зверя, друид вытаскивал алые, еще дрожащие внутренности, поднося их к глазам и внимательно всматриваясь в тюленьи потроха, принюхиваясь и чуть ли не пробуя на зуб.

-Слушай меня, Бранвен ингвен Бели, дочь короля бриттов, - мороз пробежал по коже женщины от этого рычащего звука, совсем не похожего на человеческий голос, - через кровь и внутренности священного зверя Ноденса, бог говорит тебе.

- Замужество постылое падет, как только Утреду отмерят его срок.

От трех миров созданий трех направит рок.

То будут ворон, черный конь и волк.

Переночевала Бранвен уже в Думбартоне - здешний мормэр, еще не забывший короля Бели, с радостью предоставил кров для его дочери, супруге самого Утреда. Впрочем, даже если бы она и не была королевой, никто бы не оставил ее на улице с наступлением темноты: ночь накануне Белтейна, издавна считалась недоброй. И по сей день многие и в Альбе и в Эйре верили, что в это день мертвые, а также все фейри Благого и Неблагого дворов выходят в мир живых. Несколько веков прошло с тех пор, как Христос победил древних богов Британии, но на холмах, как встарь, горели костры и селяне обходили границы своих владений с ветвями рябины, а у каждого дома стояла ветвь боярышника, рябины, остролиста или платана, украшенная яркими цветами и приметными ракушками. У порога дома оставлялось молоко для фейри, а на столах стояли пирог и кувшин с пивом для предков, навещавших родичей в эту ночь. Бранвен не случайно выбрала эту ночь для посещения друида - когда миры живых и мертвых так близко сходятся друг с другом, грядущее видится особенно ясно.

Утром выйдя к заливу, королева отметила необычайное оживление у хлипкого причала, к которому, один за другим, причаливали большие куррахи из добротно выделанной воловьей кожи. Из них на берег сходили крепкие мужчины в туниках, шерстяных плащах, в коротких штанах или клетчатых килтах. Все они были вооружены мечами, копьями и боевыми топорами, многие имели круглый или овальный щит., покрытый родовыми знаками. Среди них выделялся молодой человек с зелеными глазами и волосами ярко-рыжими, словно живое пламя. Широкие плечи украшал богатый плащ расшитый зеленым, красным и голубым. Рядом с незнакомцем стоял мужчина, в облачении священника, которого Бранвен сразу узнала - как узнал и он королеву.

-Ваше Величество! - воскликнул Дункан, - что вы делаете здесь.

-Я должна у кого-то спрашивать разрешения, чтобы посетить могилу отца? - раздраженно спросила королева, - лучше скажите, кто эти люди.

-Простите, ваше величество, - замялся священник, - это Эохайд мак Дуналл, сын короля Улстера. Вместе со своими воинами он прибыл нам на помощь, чтобы отразить проклятых язычников. А это...

-Я уже понял, кто это, - Эохайд склонил голову, - мое почтение королеве Альбы.

-Вы смелый человек, риаг Эохайд, - сказала Бранвен, - если осмелились преодолеть пролив в эту ночь.

-Это все отец Дункан, - усмехнулся улстерец, - он убедил моих воинов, что его молитвы отпугнут любых фейри, оградят нас от чар колдунов и друидов.

-Порой возмездие фейри может запоздать, - негромко произнесла Бранвен.

-Зато наше время не терпит, моя королева, - сказал Дункан, -язычники могут вернуться в любой миг - и поэтому я торопил наших гостей. Если мы поспешим, то будем в Эдинбурге еще до темноты.

Однако, как они не спешили - все равно опоздали.

Уже вечерело, когда ирландцы, Дункан и Бранвен с ее бриттами, вышли к Эдинбургу. И первое, что они увидели с вершины нависавшей над городом горы Трон Лучника - это паруса множества чужих кораблей в заливе Ферт-оф-Форт.

Ранее король Утред изрядно бы порадовался прибытию союзников: не только как подкреплению к его собственному войску, но и как дальним, но все же любимым родичам. Хотя по матери Утред происходил от кенигов Берниции, все же Утред носил родовое имя королей Дал Риады, храбрых скоттов явившихся из Ирландии, чтобы подчинить, со временем, весь север Британии. В честь ирландцев король Утред мог закатить великий пир - если бы не корабли язычников, зловещей тенью маячившие на фоне алого как кровь заката. То, что кораблей норманнов явилось, по меньшей мере, несколько десятков, говорило о том, что им надоело размениваться по мелочам и они нацелились на саму столицу.

До утра в Эдинбурге никто не мог сомкнуть глаз - город суетился словно разворошенный муравейник. Матери, с детьми и стариками, уходили в окружившие город холмы, в то время как взрослые мужчины, вооруженные чем попало, становились под командование воинов Утреда. Утред и Эохайд уже заняли свое место во главе построившегося на берегу залива войска. Здесь же была и Бранвен со своими бриттами. На склонах окруживших город холмов полыхали костры, в церквях священники молились об избавлении от ярости норманнов и всю столицу объяло тревожное предчувствие катастрофы.

Однако язычники не спешили нападать: всего лишь остановились на ночь близ острова Крамонд. Во время отлива он соединялся с сушей полоской земли, но никто бы не стал по ней атаковать норманнов, которые тоже были настороже. Ночь прошла в тревожном ожидании, а наутро, во время прилива, несколько кораблей двинулись к Эдинбургу. По мере их приближения были видны оскаленные хищные морды на носах судов, ряды весел, равномерно поднимавшиеся с обеих бортов, большие черные паруса. Сердце Бранвен взволнованно забилось при виде на каждом парусе изображения красного волка. Только сейчас она поняла, что и на носах судов вырезаны вовсе не драконы, а тоже оскаленные волки.

Передний корабль, чуть не дойдя до берега остановился перед королевским войском. На нос вышел молодой статный мужчина, с кудрявой светлой бородой. Он носил кольчугу и высокий шлем, за его спиной трепетал на ветру синий плащ

-Не стрелять! - покачал головой Утред, видя, как сразу несколько лучников полезли за стрелами, - их слишком мало, чтобы нападать. Послушаем, что он скажет.

- Я хочу говорить с вашим королем!- крикнул норманн, - он здесь?

Говорил он на языке фризов, который знали на всех берегах Северного моря.

-Я Утред мак Альпин, - крикнул в ответ король, - говори, язычник!

-Прежде чем ты захочешь сделать ошибку, - ответил норманн, - скажу, что со мной тут сорок кораблей и две тысячи воинов. И если ты захочешь убить меня на переговорах - вся Альба будет полыхать и истекать кровью.

- Еще посмотрим кто умоется кровью, если дело дойдет до битвы, - ответил Утред, - не надо пустых угроз, норманн. Ты хотел говорить - так говори!

- Слова настоящего короля, - белые зубы блеснули в густой бороде, - таким, каким хочу быть и я. Мы могли бы и дальше разорять ваши берега, но с меня хватит этих мелких набегов и ничтожных стычек. Я, Харальд, ярл Рогаланда хочу быть конунгом в Британии - и за этим я пришел сюда со столь большим войском.

-У Альбы уже есть свой король, - мрачно напомнил Утред, - и чтобы завладеть ею тебе сначала придется снять мою голову.

-Мне не нужны эти бесплодные пустоши, - усмехнулся Харальд, - чтобы взять этот город мне хватило бы и половина моего войска. Вместе со мной в поход вышли ярлы Хёрдаланда, Вестфольда и Халогаланда, есть в моем войске свеи и даны.Все они помогут мне взять на меч земли кюнны Энгрифледы, что зовет себя императрицей Тюрингии.Я знаю, что и ты враждуешь с ней - так объединим же наши силы! Вместе мы разобьем ее войско и поделим южные земли между собой.

По войску христиан пронесся изумленный, но в то же время и радостный ропот, воины возбужденно переглядывались воодушевленные возможностью одержать верх над заклятым врагом. Однако сам Утред не торопился с решением.

-Ты разорял наши берега, убивал моих подданных - а теперь хочешь союза. Может в землях язычников кровь это вода, но не для меня.

-Думаю, что против ведьмы из Люнденбурга ты примешь союз даже с вашим Сатаной, - рассмеялся Харальд, - или, думаешь, я не знаю, как давно она тебе поперек горла? Без моей помощи вы сможете только отбиваться, не надеясь одержать победу - со мной же эта надежда у вас появилась.

-Двух тысяч воинов мало для той, кто владеет двумя третями Британии - сказал Утред, - Энгрифледа не зря зовет себя императрицей. Ее муж- король Тюрингии и вряд ли он будет просто смотреть, как у него отбирают Британию.

-Ты разве не знаешь? - рассмеялся Харальд, -Редвальду сейчас точно не до Британии - он ввязался в междоусобицу франков. Скоро и Энгрифледа поведет свои войска через Пролив, на помощь муженьку. Тех же сил, что она оставит в Британии слишком мало, чтобы дать нам отпор - и прежде чем Энгрифледа сообразит, что к чему, я уже буду править в Люнденбурге.

Это походило на правду, хотя Утред, слишком занятый делами своего королевства, как-то упустил все, что происходит на континенте. Так или иначе, сказанное норманном и вправду меняло дело - и предложенный союз давал им шансы на успех. Однако Утред, несмотря на всю свою ненависть к Энгрифледе, все еще колебался.

-Вы с Энгрифледой оба язычники, - сказал он, - молитесь идолам, отвергая Бога Истинного. С чего бы это вдруг тебе заключать союз с христианами?

-Женщина не должна править так, как правит Энгрифледа, - на лице Харальда, доселе насмешливо-беззаботном, проступила гримаса ненависти, - я предлагал ей мир, но эта рыжая ведьма слишком много мнит о себе. Она оскорбила нас обоих, каждого по-своему, и за это заслуживает позорной смерти. А что до богов - эта женщина считает себя избранницей Одина, чуть ли не валькирией. С именем Всеотца на устах она смеялась надо мной. Если асы позволяют это непотребство, значит мне пора искать другого бога. Я, Харальд Кровавый Волк, со своего корабля, говорю тебе Утред - если ты примешь мою дружбу, я отрину Одина с Тором и приму твоего Христа, как единственного Бога.

Глаза Бранвен изумленно расширились, когда она услышала прозвище, которым назвался заморский ярл, однако ее изумление было ничем, по сравнению с еще более громким ропотом пронесшимся по войску. Утред бросил взгляд на отца Дункана.

-У Господа Нашего много путей, ведущих к Нему, - неторопливо произнес священник, - и он рад каждому новому обращенному. К тому же - лучше пусть они разоряют земли язычников, чем христиан..

-Что же, пусть будет так, - сказал Утред, - во имя Господа нашего и ради посрамления Дьявола, я принимаю твой союз, ярл Харальд. И да станет наша победа над язычниками началом новой Британии, полностью христианской.

На этот раз радостные крики средь его войска слышались все громче - однако воины-норманны молчали, никак не выказывая своего отношения к сказанному ярлом. Сам же Харальд, насмешливо ухмыляясь, стоял на носу, положив руку на голову волка и сам стоя под парусом с изображением хищника. И Бранвен, не отрывавшая от него глаз, вдруг ясно поняла, что дерзкий морской разбойник, стал настоящим воплощением первого из знамений, обещанных ей друидом Ноденса.

Обезумевшая от страха косуля с треском продиралась сквозь кусты, петляя между исполинскими дубами. Измученное бегом животное то замирало под разлапистыми кронами, мелко дрожа и пытаясь восстановить дыхание, то вновь, судорожными скачками, бросалось в бегство. Но все отчаянные попытки запутать след оказывались тщетны: вслед за косулей неумолимо мчался большой волк. Хищно скалились клыки, в желтых глазах сверкала голодная жадность и охотничий азарт, а чуткие ноздри безошибочно улавливали запах пота и крови, текущей из ссадин, оставленных колючими кустами, а главное - смердящую вонь смертельного страха, что растекался позади косули, указывая зверю путь лучше самого четкого следа.

Вот косуля выбежала на берег лесной реки и, напрягая все силы, одним прыжком перемахнула через поток. Выскочивший следом волк едва успел притормозить - ему было явно не под силу повторить подвиг загнанной добычи. Но, когда копыта уже, казалось бы, спасшейся косули, ударили о землю, с ветвей ближайшего дерева спрыгнула гибкая тень. Послышалось грозное рычание, вырвался и затих предсмертный крик несчастного животного, которое свирепо терзала черная пантера. Меж тем волк, спустился к реке и, разыскав брод, подбежал к большой кошке. Вид второго хищника не смутил пантеру: издав призывное мяуканье, она посторонилась, пропуская волка к добыче. С довольным рычанием звери разрывали бьющуюся в предсмертных судорогах косулю, вытаскивая внутренности из распоротого брюха и тут же пожирая их.

Насытившись, волк уселся прямо на берегу, расставив лапы и вывалив язык. Пантера, нежно мурча, подошла к нему, игриво мурча и облизывая окровавленную морду. Волк в ответ тоже принялся вылизывать свою необычную подругу, не пропуская ни единого клочка мокрой шерсти. Оба зверя, встав на задние лапы, и закинув передние друг другу на плечи, продолжали эти звериные "поцелуи", сопровождая их настойчивым мурчанием и нетерпеливым поскуливанием. Волк вел себя особенно беспокойно: обхватив бедрами тело пантеры, он двигал всем телом, протираясь по телу большой кошки торчащим членом, красным от прилившей крови. Пантера, пытаясь ему помочь, легла на землю, выгнув спину и выпятив зад, но волк, беспомощно тычась, никак не мог проникнуть в ее лоно. После нескольких бесплодных попыток большая кошка, перевернулась на спину, извиваясь на земле и нетерпеливо мяукая. Волк жадно вылизывал ее гениталии, смакуя резко пахнущие выделения.

Вдруг блаженная истома исчезла из глаз большой кошки, сменившись недоумением, а затем и гневом. С возмущенным воем пантера отпрянула, вскочив на ноги и выгнув спину дугой. Лапа с острыми когтями вмиг располосовала волчью морду. Волк взвизгнул и попытался отскочить, но огромная кошка прыгнула вперед и, возле останков наполовину съеденной косули, с рычанием и визгом закрутился черно-серый клубок.

В королевской резиденции в Орлеане, герцог Луп Аквитанский, самозваный король франков уселся на кровати, шальным взглядом обводя свою спальню. Взгляд его упал на распростертое рядом женское тело: королева Отсанда лежала совершенно голая, раскидав черные волосы по шелковым простыням. Со звериным рычанием Луп прильнул к ней, жадно лобзая полные груди и плоский живот, постепенно спускаясь все ниже, пока не зарылся лицом в куст курчавых черных волос. Громкий стон пронесся по королевской опочивальне и женские бедра сжались вокруг головы Лупа, пока он исступленно ласкал набухший бугорок, с трудом сдерживаясь, чтобы по-волчьи не впиться в него зубами. Ему казалось, что он все еще бежит по лесу, с особой остротой впитывая все его запахи, сильнейшим из которых был терпкий аромат распаленной желанием самки. С рычанием он высвободил голову из плена женских бедер, резким движением переворачивая жену на живот и ставя ее на четвереньки. Протяжный стон разнесся по комнате, когда Луп, наконец, овладел своей изнывающей от похоти королевой.

Кусты раздвинулись и на берег лесной реки осторожно вышел высокий молодой человек со светлыми волосами. Он носил немудреное одеяние обычного виллана, но тонкие, совсем не простонародные черты лица, также как и необычно смелый, для селянина, взгляд, выдавали совсем не простое происхождение. С интересом молодой человек рассматривал следы недавнего побоища - наполовину съеденные остатки косули и рядом - труп взрослого волка с разорванным горлом. По оскаленной морде зверя с жужжанием ползали крупные мухи, а в кустах шелестел какой-то зверек, негодующе попискивающий на человека, оторвавшего его от неожиданной поживы. Лже-селянин осмотрел тело еще раз, задержавшись взглядом на круглых следах оставленных неведомым хищником на мокром песке. Проверив на всякий случай, как ходит в ножнах большой нож с широким лезвием, молодой человек развернулся и канул в лесной чаще. Поплутав по звериным тропкам, он вышел к большой поляне, где стояло множество шатров и горели костры, возле которых чистили свое оружие и готовились хлебать из котелков горячее варево воины - франки, саксы и кельты.

-Что там, Канвульф? - спросил Эльфрик , облаченный в украшенный золотом плащ поверх новых доспехов. Молодой король сидел у костра, разожженного перед большим шатром, над которым развевалось знамя с красно-золотым драконом

-Все в порядке, Ваше Величество, - сказал кентский тэн, - просто лесные звери не поделили добычу. Думаю, они не помешают мне проведать наших друзей в Орлеане.

Почти неделя минула с тех пор, как войска "короля Лупа" перешли Луару, двинувшись в поход по объятой бескоролевьем стране. С первых же дней их ждала удача - Орлеан, один из крупнейших городов королевства, без боя сдался Лупу, вывесив над стенами его золотые стяги с тремя дерущимися черными волками. Орлеанский епископ в соборе святого Авита отслужил благодарственную мессу по поводу восшествия на престол нового короля, остальная знать тоже не возражала против Лупа, как и простой народ - впрочем, его, как всегда, никто и не спрашивал. Однако, купцы, да и просто оборотистые крестьяне сумели соблюсти свою выгоду: воодушевленный тем, как легко был захвачен город Луп дал своим войскам несколько дней на отдых - чем и воспользовались оборотистые торговцы, поставлявшие ко двору нового короля окорока и копченые колбасы, рыбу, хлеб и сладкие фрукты и конечно же, вино, которым издавна славились виноградники долины Луары. По самой Луаре, издавна слывшей одним из важнейших торговых путей, день и ночь сновали лодки с разным товаром, а в городские ворота непрестанно проезжали тяжело груженные телеги со всякой снедью.

В один из таких дней в Бургундские ворота и прошел небольшой воз, в котором постукивали винные бочонки. На козлах его сидел молодой человек, одетый так, как мог одеваться зажиточный крестьянин. Он проехал по центральной улице, оставшейся еще с римских времен, и остановился на площади неподалеку от королевской резиденции, где слуги Лупа и иной знати закупали снедь для господских столов. Канвульф, благодаря редкому для благородных умению находить общий язык с самыми разными людьми, быстро влился в разноголосый шум стихийного рынка, бойко торгуя и одновременно болтая с покупателями и соседними торговцами о здешних сплетнях. Никто не удивился незнакомцу на базаре, - каждый день тут появлялись все новые лица, порой из весьма отдаленных краев. Также никого не удивил и его саксонский говор - с тех пор как язычники одержали верх в Британии, множество беглых христиан осело в королевстве франков, забираясь, порой, довольно далеко вглубь страны. Ну, а настоящий бессенский яблочный бренди, который Канвульф продавал на розлив и вовсе склонили к нему сердца множества покупателей. Особенно быстро товар расходился меж аквитанцев - и рядовых воинов и их командиров, что с видом хозяев расхаживали по площади. Однако Канвульф сумел их разговорить, - особенно пару вояк, с изрядно прохудившимися кошельками, которым сакс преподнес несколько кружек на дармовщинку. Языки аквитанцев, не привыкших к столь крепкому питью, быстро развязались, в то время как Канвульф, незаметно выливавший собственные порции на землю, внимательно слушал пьяные разговоры, запоминая все до последнего словечка. Когда же настала ночь и торговцы разбрелись по постоялым дворам да харчевням, Канвульф услышав все, что он хотел знать, бросил опустевший воз и незаметно покинул город, присоединившись к разбившей лагерь в глубине Орлеанского леса армии короля Эльфрика.

Не так уж мало аквитанских воинов проснулись, мучимые жестоким похмельем, однако Луп все равно приказал с утра выдвигаться из города. Он рассчитывал, что марш-бросок через лес быстро приведет в чувство всех страдальцев в его войске. Имелись, впрочем, и более веские причины для столь стремительного выдвижения: до короля Аквитании, наконец, дошли слухи о новом претенденте на севере и Луп понял, что надо спешить, если он не хочет потерять Нейстрию. Посоветовавшись со своими военачальниками, он решил двигаться через Орлеанский лес, рассчитывая за день-другой выйти к Парижу и, если повезет, взять его также быстро, как и Орлеан.

С утра армия Лупа вышла из Орлеана, углубляясь в лес по неширокому тракту, оставшемуся еще с римских времен. Почти тридцать тысяч воинов вывел будущий владыка франков. Впереди шла тяжелая конница, набранная из самых благородных семейств - потомки франкских завоевателей и галло-римских магнатов. Во главе всадников ехал сам король: в сверкающих на солнце доспехах и остроконечном шлеме. На его поясе висел длинный меч в кожаных ножнах, украшенных изображениями дерущихся волков. Три волка грызлись и на знамени, что нес над головой Лупа его знаменосец. Следом за конницей шла пехота - лучники, копейщики, мечники, - набранные, в основном, из жителей северных областей королевства Лупа - Буржа, Пуатье, Оверни. Имелись тут, впрочем, и жители Орлеана, соблазнившиеся на посулы аквитанских вербовщиков. Позади же воинов двигался обоз, под охраной двух десятков хорошо вооруженных всадников из Васконии. Среди телег особенно выделялась крытая повозка, запряженная четырьмя конями. В повозку, закрытую со всех сторон плотной черной тканью, под страхом смерти запрещалось заглядывать всем, кроме короля: в ней ехала Отсанда, которой, по слухам, нездоровилось. Васконка и вправду лежала на устланной черным шелками перине: в полной темноте, без движения, уставившись в темноту широко распахнутыми глазами. Дух же ее пребывал далеко: в теле прекрасного и сильного зверя, что далеко впереди войска мчался сквозь чащу, мерцая зелеными глазами в лесном полумраке.

Все дни, проведенные в Орлеане, Луп продолжал совершенствоваться в навыках выхода из тела - король, наконец, смог сделать это самостоятельно, без присмотра Отсанды. Вдвоем они разведывали все тропки и дороги в Орлеанском лесу, охотясь за местной живностью - Луп в полюбившемся ему волчьем обличье, а Отсанда в теле черной пантеры, бывшей любимице сарацинского правителя Тулузы. И лишь нелепая случайность, вызванная внезапно взыгравшей звериной похотью Лупа, помешала им в тот день пройти чуть дальше за безымянную речку, чтобы обнаружить действительно серьезную опасность, подстерегавшую их в лесу.

Войско Эльфрика, - собранное из нейстрийской знати, саксонских изгнанников, союзников из бретонских королевств и ирландского отряда, прибывшего вместе с Эльфриком и королевой Бертой, - собралось в поход гораздо раньше, чем предполагал Луп. Вопреки ожиданиям многих, Эльфрик, по совету Канвульфа, не стал задерживаться, чтобы взять Париж: вместо этого, взяв с города фураж и провиант, молодой король углубился в Орлеанский лес. Здесь он, - вернее его военачальники, среди которых хватало опытных воинов - рассчитывали внезапностью одолеть почти вдвое превосходившее их численностью войско. Чего не знали ни Эльфрик ни Канвульф ни кто-либо из остальных графов и герцогов, отправившихся в этот поход, это то, что благодаря колдовским умениям королевы Отсанды, этот замысел уже дважды висел на волоске. Лишь случайность помешала зверям с человеческим разумом, обнаружить армию короля Эльфрика, но сейчас ему опять угрожала опасность разоблачения.

Однако досадный случай вновь смешал карты правителей Аквитании.

Тощая волчица, с набухшими от молока сосками, пробиралась сквозь густые заросли, ежась от падавших на ее шкуру холодных капель. В зубах она держала жалобно скулившего волчонка - последнего из выводка, что она перетаскивала в новое логово. Прошлое обиталище пришлось оставить - как из-за соседства пришедших в лес непонятно откуда двуногих, разместившихся возле того самого оврага, где находилось старое логово, так из-за странного поведения и не менее странной смерти отца-волка. Несколько дней он надолго пропадал в лесу, возвращаясь вымотанным и усталым, зачастую без добычи, со странными запахами, вынуждавшими волчицу злобно рычать, выгоняя самца из логова. Когда же его не было особенно долго, волчица, терзаемая голодом, вышла на охоту сама - и нашла своего волка лежащим с разорванным горлом на берегу реки, рядом с телом полусьеденной косули. Тут же волчица обнаружила и следы от которых пахло незнакомым зверем, судя по всему, и убившим отца-волка. Запах этот немного походил на лесную кошку, однако следы, оставленные неведомым убийцей, были даже больше волчьих. Звериный ум не мог понять в чем дело - единственное, что вынесла волчица из происшедшего, так это то, что ей теперь придется охотиться самой и что волчат лучше перенести в более безопасное место. Этим она и занималась сейчас, перебравшись через реку и быстро пробираясь меж кустов. Лишь на миг волчица остановилась возле одного из лесных прудов, чтобы утолить жажду - и пока она жадно лакала воду, на берег вдруг выскочила большая черная кошка.

Человечьей душе в теле пантеры нечего было делить с лесным зверьем - и Отсанда уже собиралась разойтись миром. Однако волчица, учуявшая знакомый, ставший уже ненавистным запах, вздыбила шерсть, угрожающе зарычав. Страх за своего детеныша, память о жестоко убитом кормильце, оказались сильнее осторожности - и волчица, бросив волчонка в кусты, с рычанием кинулась на пантеру. Острые клыки и когти вновь схлестнулись в жестокой схватке, где сила и ловкость пантеры уравновешивались отчаянной храбростью матери-волчицы, защищавшей детенышей.

Отсанда глубоко вздохнула, возвращаясь в свое тело - она предоставила пантере сражаться в одиночестве. Всего миг женщина лежала, уставившись в потолок, потом, собравшись с силами, решительно отдернула занавесь. Невольно зажмурилась - после полной темноты, даже тусклый свет чащи делал больно глазам. Рядом с собой она увидела блюдо с мясом и сыром, а также кувшин с вином и, королева, на которую подобные путешествия навевали изрядный аппетит, тут же накинулась на еду.

До лесной реки королева в теле пантеры не дошла всего-то около ста шагов. Однако вскоре сюда добралось все аквитанское войско. Очень быстро разыскали брод и король Луп, подавая пример остальным, первым направил своего коня в мутные воды. За ним в реку устремились и прочие всадники.

И в этот миг лесная чаща наполнилась свистом стрел.

Луп, краем глаза успевший заметить подозрительное движение средь ветвей, в последний миг успел поднять коня на дыбы, почему и остался в живых: стрелы пронзили его лошадь, поразили самого короля в левую руку, а одна даже угодила в бок, но не смогла пробить кольчугу. В следующий миг из леса вылетело копье, пробившее грудь несчастного скакуна и конь, жалобно заржав, повалился в реку. Луп, едва успев увернуться от падающего животного, погрузился с головой в мутную воду. Это спасло жизнь ему, но не другим воинам - летевшие из леса стрелы, дротики и копья поражали любую брешь в доспехах аквитанских всадников, сражали их коней, бьющихся на мелководье, давя и калеча сброшенных седоков. Речная вода вмиг окрасилась кровью, пока войско Лупа, сбившись на мелководье, отчаянно пыталось выбраться на берег и перестроиться для атаки. Аквитанские лучники, к тому времени уже выбежавшие на берег, пытались стрелять в ответ, но расстояние оказалось слишком велико, кроме того противник видел воинов Лупа, а они его нет. Крики умирающих, торжествующие вопли нападавших, тревожное ржание лошадей и свист стрел слились в один пронзительный звук, разносящийся по всем лесу.

-Назад!!! Все назад!!! - охрипшим голосом вопил Луп, который сумел выбраться из реки и сейчас, поймав чью-то оставшуюся бесхозной после смерти всадника лошадь, отчаянно пытался построить свое пришедшее в смятении войско. Однако тут же его крики заглушили еще более громкие вопли, раздавшиеся из леса, и на аквитанцев, все еще двигавшихся по лесной дороге, вдруг обрушились незнакомые воины, выглядевшие словно лесные демоны.

- Фаг а балла!!! Лейнстер го браг!!! - орали они, повергая в страх ошарашенных франков. Не меньше чем эти крики, наводили ужас и сами ирландцы: как бешеные они бросались в бой, отчаянно рубясь мечами и топорами средь вражеской пехоты. Вместе со своими островными родичами сражались и бретонцы: воплями "Брейдж атао!" они словно пробуждали дух суровых язычников-бриттов - и их противники, среди которых было немало потомков галло-римлян, перед смертью познавали тот древний ужас, что овладевал их предками при столкновении со свирепыми кельтами. Воины Домнонии, Корнуека и Брорека, выходцы из доселе враждующих королевств Бретани, объединились под командованием принца Кономора, что ради славы и добычи в чужих землях вступил в союз с Эльфриком. Водоворот кровавой бойни закружился на лесной дороге, внося дополнительную сумятицу в и без того застигнутое врасплох аквитанское войско. Без сомнения, аквитанцы превосходили кельтов числом и, оправившись от неожиданности, быстро бы перебили врага - будь у них больше времени. Однако времени, как раз, и не имелось - внезапно протрубил боевой рог и из лесной чащи на северном берегу реки вырвалась тяжелая конница под стягом с красно-золотым драконом. Впереди, истошно вопя, с мечом наголо несся сам Эльфрик Уэссекский, а рядом с ним скакали граф Беренгар, герцог Хильдебранд и иные знатные франки Нейстрии. С шумом и лязгом конное воинство вломилось в аквитанцев, безжалостно истребляя ошеломленного врага. Одновременно в битву ворвались и саксы Канвульфа - в основном пехота, кроме самого тэна и его ближайших сподвижников. Именно кентец в отчаянном броске отбил удар какого-то аквитанца, пытавшегося пронзить мечом молодого короля. В следующий миг Канульф снес врагу голову своим скрамасаксом и вся река закипела в еще более яростной бойне. Сталь с лязгом скрещивалась со сталью, мечи и боевые топоры с хрустом врубались в доспехи, прорубая плоть и кости, выпуская внутренности. С отчаянным ржанием мчались и падали кони, пронзенные длинными копьями, в агонии сбрасывая и затаптывая насмерть своих всадников.

Королева Отсанда, застигнутая этим нападением врасплох, даже больше чем остальные авкитанцы все же не потеряла присутствия духа. Собрав вокруг себя соплеменников- васконцев женщина раненной волчицей металась вдоль реки в поисках мужа. Она нашла его вовремя: Луп, отчаянно ругаясь, из последних сил отбивался от насевших на него всадников. Даже раненный в руку он оставался достойным противником - нейстриец, пытавшийся оглушить его дубиной, промахнулся всего на волосок и король Ааквитании, не преминувший воспользоваться этой оплошностью, вонзил меч ему под подбородок. Второго вояку, уже заносившего меч над головой Лупа, сразило копье, брошенное одним из аквитанских воинов. Но он тут же и поплатился за свою преданность, когда вдруг вынырнувший из гущи боя Беренгар одним могучим ударом разрубил противника от плеча до пояса. Пришпорив коня, граф оказался прямо перед Лупом и его голубые глаза вспыхнули хищным блеском, когда он узнал своего противника.

- Да это же, герцог Луп! - Беренгар презрительно расхохотался, - вот ты и попался, предатель! Я сам принесу твою голову королю Эльфрику.

Он обрушил на аквитанца град ударов, которые Луп и без того изрядно вымотанный битвой, едва успел отбивать. Один из ударов сорвал с головы короля шлем и рассек бровь. Кровь хлынула из раны, заливая глаза, и Луп уже прощался с жизнью, когда сыпавшиеся со всех сторон удары вдруг прекратились. Смахнув с лица кровь, Луп увидел, что Беренгар, грязно ругаясь, пытается достать мечом черную пантеру, запрыгнувшей на спину франка, еле удерживавшего поводья испуганно ржавшего коня. Луп, поняв, что судьба дарует ему шанс, пришпорил коня, устремившись на врага. Беренгар, все еще пытавшийся сбросить с себя злобно рычавшую большую кошку, слишком поздно заметил новую опасность - и Луп по рукоять вонзил клинок в переносицу графа. Этот удар снес Беренгару пол-черепа и франк повалился с коня, брызжа на землю кровью и мозгами. Луп обернулся - за его спиной восседала на коне Отсанда, выглядевшая невероятно усталой и сильно старше своих лет. Луп понял, что женщина потратила на вселение и управлением телом зверя слишком много сил, истратив их почти без остатка. Луп едва успел подхватить падавшую на землю супругу, одновременно затравленно оглядываясь по сторонам. Даже беглого взгляда на кипевшую вокруг бойню королю Аквитании хватило, чтобы понять, что эта битва проиграна.

-Уходим!- бросил он васконцам и, развернув коня, понесся по лесной дороге, неся на руках бесчувственную королеву.

-Отступаем! Отступаем! - кричал Луп, проносясь мимо своих воинов. Многие из них и так обращались в бегство, другие еще продолжали бой, но услышав крики своего короля, устремлялись за ним. Войско Эльфрика кинулось в погоню, но все же аквитанцам, чуть лучше знавшим здешние леса, удалось оторваться от противника . Однако из тридцати тысяч, ушедших утром в лес, стены Орлеана увидели от силы тысяч восемь. Многие оказались изранены, а то и покалечены в бою и Луп, не надеявшийся удержать город, приказал уходить за Луару. Впереди своего побитого воинства ехал король, рядом с ним, покачиваясь от слабости, из последних сил вцепившись в поводья, ехала еще не восстановившаяся королева Отсанда. Рядом с ее конем молча бежала черная пантера, выглядевшая столь же изнуренной, как и ее хозяйка. Поджарое тело большой кошки покрывали едва-едва зажившие раны от волчьих клыков и клинка Беренгара.

Спустя же некоторое время у стен города появилось войско под знаменем с красно-золотым драконом и горожане почли за благо сдаться на милость Эльфрика. Вскоре весть о победе в Орлеанском лесу разнеслась широко и Париж, также как и другие города Нейстрии, почти без боя сдались молодому королю.

-И да возрадуется богиня, вернувшись в свою обитель!

С тех пор как союзные армии Тюрингской Империи и "Франкского Королевства", пока некоронованного короля Амальгара взяли Кёльн, в главном храме города все поменялось. Христианские символы и реликвии были уничтожены - вместо них стены церкви покрывали рунические надписи. Всюду висели черепа людей и животных, гирлянды из дубовых листьев, ветвей плюща и омелы. Вместо стесанного барельефа святой Урсулы теперь стояла бронзовая статуя богини, а перед ней, в каменной чаше горело пламя, за вечным поддержанием которого следила сама Фредегунда. Сама жрица сейчас взывала к своей богине: у ног статуи сейчас лежала туша заколотого кабана, и Фредгунда поднимала над головой золотую чашу полную еще дымящейся крови..

- Пусть сгинут слуги Распятого и Фрейя-Ардуинна, оседлав дикого вепря, устремится на запад, беспощадно карая отступников. Владычица леса, даруй моему сыну победу - и я принесу тебе великую жертву, равной которой еще не видел свет.

Чаша внезапно дрогнула в ее руках и алая кровь пролилась на костер - однако пламя не погасло, но вспыхнуло еще сильнее. На миг оно ярко осветило лицо богини - и торжествующий крик замер на устах Фредегунды, когда она увидела, как изменилось изваяние. Лицо богини больше не было мертвой бронзовой маской - оно жило, оно кривило губы в надменной улыбке, его глаза смотрели на Фредегунду, прожигая ее душу, словно два пылающих угля. В следующий миг что-то с невероятной силой стиснуло сердце жрицы, словно пронзив его острыми клыками, и женщина, ужасающе вскрикнув, упала без чувств. Ударивший непонятно откуда порыв ветра потушил костер и в наступившей тьме, нечто бесплотное, веющее леденящим холодом могилы, опустилось на пол. Презрительный смех разнесся по храму, что-то зашевелилось на полу и кто-то, неуверенно держась за стены, начал подниматься. Вновь вспыхнуло пламя на алтаре, озарив, стоявшую на коленях женщину, простершую руки к бронзовому изваянию. Внешне она почти не изменилась - разве что изо рта жрицы теперь торчал небольшой клык - не то волчий, не то кабаний.

-Благодарю тебя, о Подземная Кора, - истово сказала лже-Фредегунда, - клянусь водами Стикса, что не повторю своих ошибок, когда вернусь к власти.

Восемь веков минуло с тех пор, как она родилась в небольшом каструме на Рейне, где потом появится город, носящий ее имя. Чуть больше сорока лет жизни отвели ей жестокие боги - жизни, полной интриг и измен, убийств и разврата и все ради одной-единственной страсти, сжигавшей ее изнутри, сколько она себя помнила - властолюбия. Интриги и игра людьми, использование любовников, мужей, сына - все это привело ее саму к смерти, но даже в царстве мертвых, она не утратила коварства и жажды вновь вернуться в игру живых. Страсти, обуревавшие ее жестокую душу, оказались столь сильны, что вызвали ее за много миль от места смерти к месту рождения, после того, как кто-то, равно одержимый, как страхом, так и священным трепетом перед своим божеством, с такой страстью воззвал к "Владычице Города", что вырвал ее тень из плена мрачного Орка. Пролитая на алтаре кровь помогла ей обрести новое тело, после свирепой борьбы, победить и подавить живущую в нем душу. От своей жертвы восставшая из мертвых узнала, чем живет этот край и это время - столь отличное от ее собственного и одновременно так похожее. Здесь бушевали все те же страсти и интриги, в которых новоявленная владычица намеревалась принять самое деятельное участие. Тем более, что как и в старые добрые времена, многое крутилось вокруг ее сына, - точнее сына той женщины, чье тело она заняла, - и "воскресшая" собиралась в самое ближайшее время направить его по верному пути.

Блаженно потянувшись, Амальгар с негромким плеском погрузился в дымящуюся паром купель. Аахенские горячие источники славились своим целительным воздействием - и сейчас молодой король, блаженно потягиваясь, чувствовал, как горячая вода снимает усталость и ломоту из мышц, прогоняя все хвори. Приятных ощущений добавляли и две обнаженные девушки, умело разминавшие плечи Амальгара - пышногрудая фризка, с голубыми глазами и светлыми кудрями, спадающими почти до талии и стройная лужичанка, с русыми косами и зелеными глазами. Обе девушки обучались искусству любви в храмах Фрейи, и Фреймунд, жрец святилища Близнецов, по просьбе Редвальда, направил их к молодому королю, чтобы укрепить его в вере отцов.

- Даааа, покажите, как вы любите своего короля, - блаженно простонал Амальгар когда шаловливые ручки прелестниц скользнули с его плеч на живот, а там и ниже, умело лаская его восставшую плоть. Девушки, перекинувшись игривыми взглядами, соскользнули в горячую ванну: фризка нежно целовала его грудь, тогда как славянка подносила к губам молодого франка золотой кубок с розовым вином.

-Развлекаешься? - послышался над его головой насмешливый голос и Амальгар, поперхнувшись, увидел стоявшего над ним Редвальда. Девушки, завидев императора Тюрингии, отпрянули к краю ванны, украдкой бросая на молодого сакса смущенные и в то же время заинтересованные взгляды.

- Когда-то же и королям нужно отдыхать, - сказал Амальгар, - можешь присоединиться, если хочешь. С радостью поделюсь со своим коронованным собратом одной из этих...., - он на миг замялся, подбирая подходящее определение для двух прелестниц.

-Спасибо, обойдусь, - усмехнулся Редвальд, - не сегодня-завтра явится Энгрифледа со своим войском, так что я поберегу себя для первой жены.

- Только не говори, что она будет против, - передернул плечами Амальгар.

-Не будет, - покачал головой Редвальд, - просто, после нее мне не особо нужны другие женщины. И вообще я пришел говорить не об этом. Вы, обе, оставьте нас.

Девушки, склонив головы, вышли из воды и, прижимая к груди ворох одеяний, выскользнули из наполненной паром купальни. Амальгар проводил их полным сожаления взглядом, потом посмотрел на Редвальда.

-Зачем прогнал? - недовольно проворчал он, погружаясь в воду по шею, - не всем так повезло с женой как тебе - да у меня и жен-то пока нет. Королям ведь нужно тоже отдыхать где-то от своих хлопот.

-Нужно, - кивнул Редвальд, - если только король, за этим самым отдыхом, не забывает и о самих хлопотах. Мы ведем войну, если ты помнишь.

-Конечно, помню, - проворчал Амальгар, - но ведь все идет хорошо, разве не так? Кельн уже наш, Майнц и Аахен тоже, не сегодня завтра-падет Трир. А наши соперники, Луп и Эльфрик, нам на радость вцепились друг другу в глотки.

-Не стоило пропускать сегодняшний военный совет, - хмыкнул Редвальд, - тогда ты бы узнал, что Эльфрик разбил Лупа в Орлеанском лесу. Не сегодня-завтра вся Нейстрия падет перед ним. Дальше в Аквитанию он, скорей всего, не пойдет - по крайней мере, пока - и на кого же он повернет, по твоему? Мы все дальше углубляемся в земли, где никто не чтит наших богов, где Распятый всесилен. Как ты думаешь, относятся к нам местные? Позавчера в Майнце почти сто моих воинов отравились поднесенным им вином. Несколько мятежей было и в окрестностях Кёльна - к счастью, пока мелких. Здешние правители уже не те колеблющиеся трусы, какими они были во времена бескоролевья - многие уже выбрали сторону Эльфрика и нам придется как следует постараться, чтобы они решили, что именно ты - истинный король.

-Я и есть истинный! - воскликнул Амальгар, - я Меровинг, а кто такой этот Эльфрик.

-Тот кто похож на тебя, - усмехнулся Редвальд, - молодой претендент, совсем недавно одержавший победу в борьбе за трон. И победил он не разрозненных графьев и епископов пограничных городов, а самого Лупа - а это тот еще волчара. И еще Эльфрик христианин. Тебе придется как следует постараться, чтобы здешние крестьяне решили, что ты - лучший из всех претендентов. А для этого нужно, наконец, выбраться из этой горячей лужи и почаще появляться на людях. Их королем будешь ты, - не я, не Сигфред или Энргифреда, а ты. И твоим будущим подданным нужно как можно чаще об этом напоминать, если ты хочешь, чтобы они тоже так решили

-Ладно-ладно, - поморщился Амальгар, недовольный, что его наставляют словно неразумное дитя, - я тебя понял. Я займусь этим...вот прямо завтра, обещаю.

-Хочется верить, - покачал головой Редвальд, - потому что у меня нет времени часто напоминать тебе о долге короля. К счастью, в Аахене уже и без меня есть кому наставить тебя на путь истинный.

-О ком это ты ты!? - вскинулся Амальгар, но Редвальд, загадочно усмехнувшись, вышел из купальни. Почти сразу в нее вновь заскочили девушки и молодой король, желая отвлечься от неприятного разговора, поманил их к себе. Но, не успели служительницы Фрейи вновь погрузиться в наполненную паром ванну, как от входа послышался негодующий женский голос.

-Это что еще за вертеп?! Так ты встречаешь мать!?

-Матушка? - ошарашенный Амальгар резко встал, изумленно глядя на разгневанную женщину. Такой он Фредегунду еще не видел: вместо обычного своего одеяния она носила вычурную тунику, расшитую золотом, и шелковую накидку, скрепленную серебряной брошью с крупным сапфиром. Уши украшали серьги из колец золотой проволоки, пропущенной через мочки, а с этих колец свисали тяжелые золотые украшения, отделанные филигранью с инкрустацией из граната. Волосы были уложены в незнакомую прическу, а на груди красовалось золотое ожерелье с драгоценными камнями.

- Не ждал? - Фредегунда гневно посмотрела не съежившихся девушек и те, прекрасно зная, кто она такая, уже второй раз, за сегодня, поспешно покинули купальню. Как только Фредегунда осталась наедине с сыном с ее лицом произошли резкие изменения: гневно поджатые губы сменила доброжелательная улыбка, потеплел и сам взгляд женщины и она, мило улыбнувшись, присела рядом с Амальгаром.

- Извини, что я кричала, - сказала она, - просто не стерпела, когда увидела рядом с тобой этих вертихвосток.

- Раньше тебя не волновало, с кем я провожу время, - проворчал Амальгар, вновь погружаясь в воду, - я взрослый мужчина, к тому король! Ты не думала, что роняешь мое достоинство, врываясь в мою купальню при посторонних?

- Роняю перед кем - перед шлюхами? - резко ответила женщина, - сын мой, ты роняешь его сам, проводя время в пьянстве и блуде, вместо того, чтобы заниматься тем, чему пристало заниматься правителю. Ты же ведешь войну!

- С каких это пор ты стала полководцем, матушка? - поморщился молодой король, - займись делами божественными и оставь мужское мужам. Война идет успешно - или ты не заметила, что мы уже далеко за Рейном? Этот Эльфрик - молокосос, я разобью его в первом же бою, после чего у меня не будет достойных соперников.

-Все так сын мой, - примирительно сказала Фредегунда, - но не так страшен враг, которого ты встретишь на поле боя, как тот, что стоит у тебя за спиной.

- О чем это ты? - нахмурился Амальгар.

- Этот Редвальд - как долго он будет твоим союзником? - вопросом на вопрос ответила лже-Фредугунда, - он же не бескорыстно помогает тебе. Я слышала, что он пытался наставлять тебя - как вести себя владыке Галлии на своей же земле.

-Галлии? - наморщил лоб Амальгар, - матушка, ты здорова? А что до Редвальда - разве не ты советовала мне обратиться к нему? И он же пенял мне ровно за то, за что мне выговариваешь и ты.

- Хороший правитель должен понимать, когда его союзники становятся врагами, - напомнила мать, - сейчас Редвальд пока нужен тебе, но останется ли он таковым, когда вы победите всех внешних врагов. А что до моего недовольства этими девками - так ведь и их тебе подсунул Редвальд, разве не так? Через красивое личико и молодое тело легче всего управлять молодым мужчиной.

-Раньше ты так не говорила, - Амальгар искоса глянул на мать, - но ты права, об этом я не подумал. И кому же тогда верить?

- Друг другу, конечно, - улыбнулась лже-Фредегунда, - я твоя мать, ты мой сын - и нет в мире никого ближе , чем мы с тобой.

Фредегунда расстегнула брошь и, поведя плечами, небрежно сбросила накидку, оставшись в одной тунике.

-Матушка, - Амальгар изумленно посмотрел на женщину, - матушка, что...

-Здесь слишком жарко, - томно протянула "Фредегунда", - такая парилка, уфф.

На глазах ошарашенного сына, она стянула через голову тунику и, сбросив башмаки, опустилась в ванну рядом с залившимся краской стыда молодым королем.

-Матушка, - Амальгар невольно отпрянул, так что вода выплеснулась из купальни, - матушка, что ты...

-А что такого? - деланно изумилась лже-Фредегунда, - или мы не одна плоть? Или все что в тебе есть не родилось из этого чрева? - она погладила себя внизу живота.

Женская рука скользнула по внутренней стороне бедра Амальгара и тот, с внезапным смущением, осознал, что его плоть откликается на неожиданно умелые ласки матери.

-Матушка...- упавшим голосом протянул он, - так нельзя.

-Никто из союзников не будет предан тебе так как я, - лже-Фредегунда перешла на громкий шепот, - ни одна женщина не будет знать так хорошо, что тебе нужно, как я. Верь мне, слушай меня, сын мой и тогда ты, а не этот германский варвар, станешь настоящим императором, такими же великим как Цезарь и Август!

Говоря все это она бесстыдно прижималась к Амальгару, гладя его тело везде где только можно, шепча ему на ухо всякие непристойности. Улучшив момент она впилась в его губы своими губами - и это словно вырвало Амальгара из сладострастного оцепенения.

-Так нельзя!- крикнул он, с силой оттолкнув мать. Та отлетела в сторону, ударившись головой о портик купальни, и осела в воде, бессильно раскинув руки. Под ее головой растекалась большая лужа крови.

- Матушка? - Амальгар встревоженно потряс мать за плечо, - что с тобой? Матушка!

Женщина пошевелилась, издав слабый стон, тут же прервавшийся, когда из ее носа и рта хлынула кровь. Амальгар на подкашивающихся ногах вылез из купальни и дрожащими руками натянул одежду. Уже в дверях он столкнулся с сестрой.

-Брунхильда?! - воскликнул он, - что ты тут делаешь?!

-Матушка велела мне приехать вместе с ней, - сказала она, - я как раз искала ее, чтобы сказать, что комната, которую выделили мне, слишком мала. Она здесь?

-Ддд...да, она здесь, - сказал Амальгар, - ей нездоровится, сильно. Ты же училась врачеванию, посмотри, что с ней...а я поищу короля.

С этими словами он кинулся прочь. Брунхильда, пожав плечами, вошла в купальню и замерла, пораженная ужасом при виде матери, лежащей в полной крови горячей воде.

-Матушка! - она кинулась к Фредегунде, усаживаясь рядом, - что с тобой?!

Девушка осторожно подняла голову матери, с волосами слипшимися от крови, и положила себе на колени. В тот же миг Фредегунда открыл глаза - совсем не похожие на глаза женщины, которую Брунхильда знала с рождения. Рука умирающей дернулась и холодные, как лед, пальцы с неожиданной силой стиснули запястье девушки. Зловещий бесплотный хохот раздался в ее голове и Брунхильда вдруг почувствовала, как ее тело объял смертельный холод. В следующий миг Фредегунда издала последний вздох, словно это движение отняло у нее все силы, и с головой погрузилась в воду .

"Брунхильда" равнодушно посмотрела на мертвое тело лже-матери и вышла из купальни. Уже в дверях девушка столкнулась с воинами из личной стражи Амальгара.

-Что-то случилось? - спросил один из них, - король выбежал отсюда, как безумный.

- Наша мать случайно оступилась и размозжила себе голову, насмерть, - сказала "Брунхильда", - и сердце короля теперь разбито от горя. Я ищу Редвальда, чтобы он помог организовать нашей матушке достойное погребение - и решить, что делать дальше.

Вороны и черные грифы слетались на Поле Шахидов, где тела чернобородых воинов в окровавленных бурнусах столь густо усеивали равнину , что копыта коней и верблюдов, почти не ступали на землю, каждым шагом попирая трупы. Аль-Вади-Кабир тек кровью и та кровь смывала старый порядок в Аль-Андалусе.

Здесь у стен столицы потерпела жестокое поражение армия Хишама ибн Абд ар-Рахмана, халифа Кордобы и всей исламской Испании. Вырвавшееся, словно песчаный самум из магрибских пустынь, войско эмира Яхьи ибн Йакуба переправилось через Гибралтарский пролив и вторглось в Европу. Нападение это не было внезапным и все же халиф смог собрать собственную армию лишь когда враг оказался на подступах к его столице. Угроза оказалась столь велика, что Хишам призвал сражаться не только арабов с берберами, но и христианское ополчение, пообещав христианской знати полное освобождение от джизьи и иные послабления. Однако не все христиане откликнулись на этот зов, с куда большей надеждой смотря на север, где победоносные войска короля Родриго Астурийского недавно взяли Саламанку, а герцог Луп, оправившийся от недавнего поражения под Орлеаном, вступил в союз с Родриго и занял Септиманию. Так что на Поле Шахидов явились далеко не все христианские союзники халифа - и его армия оказалась разгромлена. Сам халиф, у которого из надежных сил остались лишь гвардия лично преданных ему рабов-сакалиба, отступил в Кордову.

По широкому мосту, еще римских времен, в столицу Халифата торжественно вступали победители. Впереди, на чистокровных жеребцах арабской породы, скакали вожди воинства - в белоснежных бурнусах, скрывающих доспехи, и остроконечных шлемах, блестевших на солнце золотой оковкой. Позолоченными были и рукояти мечей, украшенных драгоценными камнями, тогда как лезвия лучшей дамасской стали покрывала арабская вязь с молитвами Аллаху. Следом за командирами двигались воины попроще: как пешие, так и всадники верхом на лошадях и верблюдах. Отдельно шли берберы, составлявшие до двух третей воинства Яхьи ибн Йакуба: в халатах, раскрашенных в цвета песков Сахары, скрывавших кожаные шлемы и стеганые доспехи. Из оружия они имели боевые топоры, луки, мечи-флиссы, заточенные с одного края, и обоюдоострые мечи-такубы, с бронзовой рукоятью в виде конской головы. Берберская пехота несла еще и щиты в человеческий рост из нескольких слоев толстой кожи. Но только лучшие арабские и берберские воины имели полный комплект вооружения: два мощных лука и колчан из тридцати стрел; длинное бамбуковое копье с наконечником из лучшего железа; метательный диск с острыми краями; острый меч; боевую палицу или обоюдоострый топор. Защитное снаряжение этих воинов состояло из панциря, шлема, двух поручней, двух поножей и двух набедренников. Позади арабов и берберов шли полуголые чернокожие воины: с телами покрытыми замысловатой татуировкой, увешанные причудливыми амулетами. Они несли длинные копья и листовидные мечи - иды, смазанные смесью яда и перца. Это были рабы-зинджи, вывезенные во время походов Яхьи на богатую Гану, где новоявленный эмир приобрел не только много золота, но и этих свирепых воинов, сочетавших преданность псов с кровожадностью гиены.

Яхья ибн Йакуб ехал во главе своего воинства на белом жеребце чистейшей арабской породы. Это был высокий мужчина с худощавым лицом аскета и воина, одетый в бурнус из синего шелка, покрытого золотыми полосами. Откинутый капюшон открывал остроконечный шлем, с полосой чеканного золота по ободку, украшенного крупными сапфирами. Кожа, пусть и тронутая африканским солнцем, все же была заметно светлее, чем у смуглых арабов, а серо-зеленые глаза и аккуратно подстриженная рыжевато-каштановая борода, выдавали происхождение из берберов фендел-ауа, по легендам ведущего происхождение от вандалов, захвативших Карфаген и по сей день обитавших в его окрестностях. С пояса эмира свисала кривая сабля-нимча, с рукоятью украшенной золотом и драгоценными камнями. Над головой Яхьи один из берберов нес странное знамя: черное, с изображением белой трубы или рога, окруженного четырьмя крыльями и с замысловатой арабской вязью поверх рисунка.

Казалось бесконечным цоканье копыт по брусчатке моста, пока воинство, не встречая уже никакого сопротивления, въезжало в Кордову. Также беспрепятственно воины прошлись по притихшим улицам и остановились у огромного здания, возвышавшегося над остальными строениями - главной мечети Кордобы и всего аль-Андалуса. Под мраморной аркой, за которой начинался вход во внутренний двор, выстроились рослые воины, числом не менее тысячи. Оружие и доспехи у них ничем не отличались от воинства самого эмира, однако светлая кожа, глаза и волосы, также как и черты лица выдавали уроженцев куда более северных мест. Это и была гвардия саклабов - славянских и германских невольников, ставших последней надеждой Хишама ибн Абд ар-Рахмана.

Яхья ибн Йакуб, взмахом руки остановил уже схватившихся за оружие воинов и, тронув поводья коня, выехал вперед.

-Кто здесь главный? - громко спросил он.

- Я, - послышался странно тонкий голос и вперед шагнул дородный воин, с голубыми глазами и пухлым безбородым лицом.

-Как твое имя? - спросил его эмир.

-Якун ас-Саклаби, - ответил воин, бросив на эмира настороженный взгляд.

-Аллах дарует тебе, как и всем твоим воинам, выбор, Якун ас-Саклаби, - сказал Яхья, - умереть за безнадежно проигравшего господина, которого ты все равно не убережешь от смерти и который отнял у вас свободу и то что делало вас мужчинами. Или же, - он кивнул и вперед вышел чернокожий невольник несущий на широких плечах большой мешок. Он опустил его перед ошеломленным саклабом и отошел на пару шагов.

-Развяжи, - велел эмир и Якун, недоверчиво поглядывая на Яхью, развязал тесемки мешка и невольно зажмурился - солнце, отразившееся от наполнившего мешок золотого песка с рудников Ганы, невольно ослепило славянина.

-Все это ваше, - сказал Яхья, - также как и право вступить в мое войско, как свободные люди - если ты пропустишь меня в мечеть...просто поговорить с Хишамом. Он ведь там?

-Да, - сказал Якун, закрывая мешок и отволакивая его в сторону, - но...ты ведь не станешь рубить безоружного?

-Неужели ты думаешь, что я зайду с оружием в мечеть? - усмехнулся Яхья, отстегивая саблю и вручая ее одному из своих сподвижников, - ждите меня здесь.

Яхья спешился и саклабы расступились перед ним, когда он шагнул во внутренний двор мечети. Он прошел мимо зеленых садов и журчащих фонтанов, после чего поднялся в саму мечеть. Пройдя под двухъярусными арками с фасадами из красного кирпича и белого камня, поддерживаемыми колоннами из яшмы, оникса, мрамора, гранита и порфира, Яхья оказался в молитвенном зале. Его стены украшала замысловатая мозаика и куфические надписи, выполненные золотом на зеленом мраморе. В центре зала, посреди большого ковра, скорчился в поклоне человек в богатых одеждах. Из под уткнутого в пол лба слышалось невнятное бормотание и Яхья ибн Йакуб, преклонив колени рядом с халифом, присоединился к его молитве.

- Я знал, что ты придешь, - закончив намаз, халиф повернулся к эмиру. Лицо у свергнутого владыки Кордобы было полным, с черными растерянными глазами и пухлыми, как у женщины губами, что не могла скрыть даже жидкая бородка.

- Знал, - усмехнулся Яхья, - ну, а как же иначе. Все же мы вместе учились в Багдаде, вместе воевали...тогда на Сицилии.

-Я должен был понять когда пришел тебе на помощь, что ты не ограничишься этим островом, - с горечью сказал Абд ар-Рахман, - но захочешь отобрать у меня все.

-Отобрать? У тебя? Хишам, неужели ты считаешь меня настолько мелочным? Мне нужна не Сицилия, не Магриб и даже не твой аль-Андалус. Мне нужен весь мир - ибо только я вправе владеть им! И я готов оставить тебе эти владения - если ты пойдешь за мной!

- Я знал, что ты безумен! - покачал головой Абд ар-Рахман, - но не представлял насколько!

-Безумен? Был ли безумен Кейсар? Или Искандер Зулькарнайн? Или сам Пророк, мир ему? Меня ведет Аллах - и только именем его я могу завоевать весь мир.

-Ты не Кейсар и не Искандер, - возразил халиф, - и тем более не Пророк...

-Не Он, но его потомок, - сказал Яхья, - это тайна, которую мне открыл сам Исрафил, старейший из малаиков.

-Открыл? Тебе? Ты бредишь, Яхья?!

-Я прощаю тебе эту дерзость, - кивнул эмир, - ибо как можно сердиться на слепца, завидующего зрячему. Мои корни - от Рукайи, дочери Пророка и Утбы, сына Абу Лахаба, дяди Мохаммеда.

-Ты забыл Коран, Яхья?! - воскликнул Хишам, - твои слова кощунство! Все знают, что этот брак был расторгнут, потому что Абу Лахаб стал врагом Пророка, упорствующим в идолопоклонстве! А Рукайя умерла совсем юной и у нее никогда не было детей.

-Все знают, - усмехнулся Яхья, - но я знаю больше. Мне открылось, что Рукайя успела понести плод - и родить мальчика, хотя и умерла при родах. Абу Лахаб забрал внука у Утбы, желая воспитать его в язычестве, но тот, получивший имя Яхья, как и я, повзрослев всем сердцем обратился к Аллаху. Абу Лахаб скрыл от всех, даже от самого Яхьи, его происхождение, заявив, что сын Рукайи умер при родах. Яхья же, женился на дочери одного из старейшин курейшитов, а уже его сын, Али ибн Яхья, вступил в войско что завоевывало Египет, Карфаген и Магриб. В одном из боев Али попал в плен берберской царице Кахине, которая полюбила молодого пленника и предалась с ним страсти на своем ложе. И тогда же, как открылось мне, в тело Али снизошел сам мукаррабун Израфил, а в тело Кахины - аль-Узза, которую неверные зовут Венерой, а правоверные также именуют аль-Зухрой.

-Замолчи, богохульник!!! - взвизгнул Хишам, зажав уши руками, - то что ты говоришь - это мерзость, это куфр, это ширк! Сам Пророк заклеймил лжецами те, кто считал аль-Уззу богиней и дочерью Аллаха!

-Разве я называл ее богиней? - поднял бровь Яхья, - опомнись, Хишам - нет бога кроме Аллаха! Я не знаю кто она - джин, гуль, а может и малаик...

-И снова ширк! - воскликнул Хишам, - сам пророк учил, что малаики, а особенно мукаррабун бесполы и свободны от всех страстей земных, а ты...

-Сам ли Пророк так говорил или те, кто криво пересказал его проповедь? - нахмурился Яхья, - или ты считаешь, что Аллах, в неизмеримой милости своей даровавший радость отцовства людям и даже джиннам, отказал в этом любимейшим из своих созданий? И да, не сам Исрафил сошелся с женщиной, но Али, в тело которого вошел мукаррабун. Так была зачата девушка, что стала потом женой вождя фендел-ауа и моей бабкой. Али не увидел ее - еще до рождения дочери, он, даже не узнав, что Кахина беремена, пытался бежать, но был убит воинами царицы берберов.

-И как же ты сам узнал все это? - спросил Хашам.

-Я же говорил, - воскликнул Яхья, - мне было откровение. Когда я вел свои войска на Гану, в одном из боев меня тяжело ранили и я несколько дней лежал при смерти. И тогда я услышал трубный зов, оглушительный, как раскат грома и предо мной предстал ангел с четырьмя огромными крылами, застилавшими горизонт, с телом, покрытым волосами, ртами, зубами. Из глаз его текли кровавые слезы - и я понял, что это Исрафил и, что он плачет надо мной, своим потомком! Он открыл мне все то, что я рассказал тебе и я очнулся от забытья, сразу пойдя на поправку. А чтобы я не думал, что это был лишь предсмертный бред, мукаррабун оставил мне этот знак.

Он поднял руку и халиф увидел странное родимое пятно - в виде четырех черных крыльев, распахнувшихся на всю ладонь.

-Это метка Иблиса, - передернул плечами Хашам, - Яхья, ты одержим джиннами Черной Страны, что нашептали тебе весь этот ширк. Молю, во имя Аллаха, Всемилостивого...

-Ты молишь именем Аллаха?! - разгневанно перебил Яхья, - того, кто плоть от плоти Пророка? Того, кто уничтожил в себе все людское, духом слившись с Господом Миров?! Не я, а ты кощунник здесь, Хашам. Я надеялся, что ты пойдешь за мной, но теперь вижу, что ты безнадежен. Не я покараю тебя за неверие, а сам Аллах!

Он коснулся ладонью лба бывшего халифа и тот закричал, словно от страшной боли. По лицу его пошли черные пятна и он рухнул мертвым на пол. Яхья выпрямился и, с сожалением глянув на мертвого Хашама, вышел из мечети.

Уже к вечеру весь Аль-Андалус знал, что у него новый владыка. Саклабы Хишама ибн Абд ар-Рахмана стали его новой гвардией, наложницы в гареме мертвого халифа спорили, кто станет любимой женой, тогда как сам Яхья ибн Йакуб, развалившись на бархатном диване и, прихлебывая сладкий шербет, диктовал писцу-еврею.

"Владыкам Багдада и Фустата и обоих Румов и всем, кто есть под Солнцем. Я Яхья ибн Йакуб, потомок Мухаммеда, духовный сын мукаррабуна Исрафила, возвысившийся естеством до Господа Миров говорю вам , что нет Бога кроме Аллаха и нет человека в Яхье ибн Йакубе, но лишь Бог есть Единый во всем. Никто из вас не занимает свой трон по праву, но лишь Я есть истинный Владыка Всего. Покоритесь мне или же умрите навсегда, ибо Я приду к вам как неумолимый Судья, властный карать и миловать..."

— Возьми это, — эмир Марселя Мухаммед ибн Юсуф взял со столика из сандалового дерева небольшой флакончик синего стекла и протянул молодому, великолепно сложенному африканцу, стоявшему рядом с ложем. Чернокожий, блеснув в ответ белыми зубами, скинул шелковую набедренную повязку и принялся неспешно втирать в себя прохладную скользкую мазь. Вскоре вся его кожа блестела, смазанная маслом, — и также замаслились и глаза толстого эмира, лежащего на устланном шелковыми подушками ложе в своей опочивальне. Рядом с ним стоял кувшин со сладким розовым вином и блюдо с изюмом и засахаренными орешками, которые эмир то и дело отправлял в рот. Прохладный ветерок шуршал прозрачными занавесями и свечи, мерцавшие на столике, наполняли комнату волнующим полумраком.

— Иди сюда, — хриплым от вожделения голосом произнес эмир и молодой африканец, словно большой черный кот, плавным движением опустился на кровать. Сильные руки коснулись покатых плеч халифа, спуская с них бархатный халат расшитый растительными узорами. Халиф со сладострастным всхлипом погладил широкую грудь и плоский живот черного раба, потом его рука скользнула ниже, сжав восставший ствол, оправдавший все ожидания ибн Юсуфа. В следующий миг африканец, без всякого почтения к своему хозяину, одним движением развернул его спиной к себе, заставляя пригнуть голову. Уткнутый лицом в подушки, эмир похотливо застонал, чувствуя внутри себя сильные, почти грубые толчки.

Много позже владыка Марселя, совершенно обессиленный после содомских утех, лежал на своем ложе, уложив голову на живот раба. Он пошарил рукой на столике, желая вином заглушить неприятный привкус во рту, но поднеся кувшин к губам, с неудовольствием понял, что тот пуст.

— Амра, пойди принеси еще вина, — капризно протянул эмир и молодой человек, с трудом скрыв гримасу, поднялся исполнить приказание. Вновь препоясав бедра шелковой повязкой, он взял золотой кувшин и вышел из опочивальни. Эмир же, откинувшись на подушки, медленно проводил языком по полным губам, сладострастно вспоминая, все что уже случилось этой ночью и предвкушая то, что еще будет. Как никогда он хвалил себя за предусмотрительность с которой он, чуть ли не первым из мусульманских властителей признал халифом Яхью ибн Йакуба. Никаких угрызений совести по отношению к его предшественнику в аль-Андалусе и своему прежнему покровителю Мухаммед ибн Юсуф не испытывал: Хишам ибн Абд ар-Рахман оказался слаб, запутался в интригах христианских владык, из-за чего и потерял почти половину владений. И не только своих — сначала Луп Аквитанский в союзе Родриго Астурийским, захватил Септиманию и Каталонию, а сейчас, уже в союзе с королем лангобардов Гримоальдом, атакует Джаляль-аль-Хиляль. Разумеется, ибн Юсуфу ничего не оставалось, как принять сторону Яхьи — и в этом не прогадал: новый халиф не только помог Мухаммеду вернуть Корсику, ранее захваченную лангобардами, но и прислал в Марсель две тысячи свирепых зинджей, набранных из дикарей далекого юга. Эмир был доволен — и не только тем, что это подкрепление усилило его собственное войско, изрядно потрепанное после двойного разгрома в Женеве и под Турином, — но и тем, что черные воины отнеслись с пониманием к противоестественным пристрастиям эмира. Молодой Амра, — «Лев», как его называли работорговцы, — вскоре стал любимцем эмира, редкую ночь не проводившего в объятьях мускулистого зинджа. Вот и сейчас, развалившись на перине, голый владыка Марселя лениво рукоблудил с нетерпением ожидая возвращения черного любовника.

Сам же Амра шел по коридорам дворца к секретной кладовой, где у эмира, — на словах, разумеется, правоверного мусульманина, — хранился секретный запас с самыми изысканными винами. Впрочем, не это было самой главной и постыдной тайной эмира от чего на лице Амры даже сейчас играла презрительная улыбка. В первые же дни общения с хозяином Марселя черный воин понял, что тот из себя представляет. Уже прошедший обряд посвящения в мужчины в собственном племени, лишь поверхностно исламизированный Амра, без особых колебаний согласился на то, на что ему предлагали. Единственное, что он отказался — так это выполнять женскую роль: после того самого посвящения мужчина его племени уже не мог играть подчиненного положения с другим мужчиной. Ослепленный похотью эмир согласился, чтобы Амра использовал его как женщину — что тот охотно и делал, вместе с еще несколькими своими собратьями. В свободное же время он, вместе с другими черными воинами наведывался в гарем эмира, где уставшие от мужниного невнимания наложницы горячо приветствовали появление в своих опочивальнях мускулистых неутомимых зинджей.

Вот и кладовая. Амра пошарил на поясе, нащупывая связку ключей, и вошел внутрь, поставив на пол масляную лампу. Дрожащий свет отразился от множества бутылок, бочонков и иных сосудов и африканец, на миг застыл, высматривая емкость с подходящим вином.

Глухое рычание раздалось у него за спиной и, обернувшись, Амра в ужасе отпрянул, налетев на стенку. С десяток бутылок с шумом опрокинулись, разбившись о пол, густой винный запах разнесся по кладовой, но Амра почти не заметил этой порчи хозяйского добра. Пораженный ужасом он смотрел на вынырнувший из темноты призрак его прошлого — коварного убийцу джунглей, могучего черного леопарда. Словно две луны мерцали во тьме зеленые глаза и острые клыки насмешливо скалились при виде испуганного негра. Амра открыл рот, собираясь закричать и большая кошка, словно поняв это, совсем не звериным жестом приложила лапу к пасти, будто призывая к молчанию. Амра послушно захлопнул рот, его охватил суеверный страх: слишком много в его родных краях ходило легенд об аниото — людях, способных превращаться в леопардов, чтобы зиндж не признал в нежданном госте одного из тех зловещих оборотней-людоедов. Зверь зевнул, обнажив белоснежные клыки, и негр, дрожа всем телом, рухнул на колени, уткнувшись лбом в пол.

-Не убивай меня, Великий Аниото, — бормотал он, — да, я знаю, я поступил низко, сойдясь с этим жирным отродьем гиены и бородавочника, но все же оставь мне жизнь. Клянусь духами предков, я сделаю все, чтобы искупить вину.

Требовательный рык раздался над его головой и Амра рискнул поднять голову. Черная пантера смотрела на него и молодой негр готов был поклясться, что в ее глазах мелькнула насмешка. В пыли, покрывшей пол, зверь что-то начертил лапой и Амра, приглядевшись, увидел большой полумесяц. Зверь тут же стер его лапой и, выпустив один коготь, тоже совсем человеческим жестом черкнул себя по горлу. Следующим жестом черная пантера начертила на месте стертого полумесяца большой крест.

-Я понял тебя, о Великий Леопард, — Амра снова поклонился, уткнувшись лбом в пол. Страх исчез, уступив место фанатичной решимости человека, воочию встретившегося с собственным божеством, — клянусь, я исполню волю предков и кровью смою позор и поругание от недостойного владыки

Новый рык раздался над его головой, но на этот раз в нем слышались явное одобрение. Леопард коснулся головы юноши своей мягкой лапой и бесшумно растворился средь полок. Амра же, выбрав нужную бутыль, вышел из кладовой, не став запирать дверь. По дороге к эмиру он заглянул в свою комнату и взял кинжал дамасской стали, с рукоятью усыпанной бриллиантами — один из подарков эмира своему любимцу.

-Чего так долго, — капризно протянул эмир, — я уже не могу ждать. Принес?

-Да, — Амра сковырнул пробку с бутыли и наполнил вином кувшин, протянув его Мухаммед ибн Юсуф. Тот сделал несколько глотков и, закусив орешками, нетерпеливо поманил к себе мускулистого негра. Тот тут же оказался на кровати, вновь ставя эмира в уже привычную ему позу. Мухаммед томно застонал, когда сильные руки легли ему на плечи и Амра, одним движением мускулистых бедер заставил эмира вскрикнуть от неожиданно болезненного проникновения. Одновременно сильная рука обхватила подбородок Мухаммеда ибн Юсуфа и, не успел эмир удивиться этой необычной ласке, как острие ножа полоснуло его по горлу. Булькая кровью, эмир повалился на кровать, хрипя в предсмертных судорогах и его последние дерганья доставили Амре острое чувственное наслаждение. Энергично двигая бедрами зиндж, кровожадно скаля зубы и сверкая белками глаз, продолжал терзать умиравшего эмира сразу двумя клинками — из стали и плоти. Лишь когда последние проблески жизни покинули Мухаммеда ибн Юсуфа, Амра вынул член и, присев над трупом, принялся сноровисто отпиливать ему голову. Закончив с этим он сделал, еще широкой надрез внизу живота трупа и, запустив туда руки, вырвал еще теплую печень и алчно погрузил в нее зубы.

Как от молнии ударившей в саванне во время засухи разгорается пожар, также стремительно вспыхнул и мятеж, когда Амра, весь залитый кровью, появился средь зинджей. Держа голову эмира в руках, он кричал, что сам Великий Леопард явился к нему, чтобы призвать к восстанию. Не успели его собратья переварить эту новость, когда громкий рык оповестил о появлении черной пантеры на крыше одной из мечетей, напротив казарм зинджей. В следующий миг зверь одним ударом когтистой лапы разорвал себе горло. Это, как и хлынувшая ручьем кровь, разом свели с ума негров, завопивших, что сам Эшу Элекун, пришел к ним, чтобы освободить от угнетателей. Вскоре и арабская стража, узнав о смерти эмира, кинулась мстить за него и на улицах Марселя закипела кровавая бойня. Негры и арабы ожесточенно резали друг друга, а заодно и простых горожан. Очень скоро зинджи добрались до винных погребов, что хранили зажиточные христиане, да и кое-кто из мусульман, несмотря на все запреты Корана, после чего в городе началось неописуемое. Крики «Аллаху акбар» перебивались воплями «Эшу Элегба» и «Эшу Элекун», пока по всему городу полыхали пожары. В начавшейся кровавой вакханалии никто уже не смотрел за городскими воротами — и тем, как несколько молодых христиан, перерезав немногочисленную оставшуюся стражу, открыли ворота. В скором времени по улицам города загрохотали копыта тяжелой конницы и на дерущихся между собой негров и арабов обрушились клинки христианского воинства. Над головами его реяли знамена с волками Аквитании и архангелом Михаилом в железной короне — символ Лангобардского королевства.

К утру все кончилось — зинджи и арабы, ожесточенно истреблявшие друг друга, не смогли объединиться для отпора общему врагу. Впервые за долгие годы в христианских церквях слышался звон колоколов, которыми освобожденные марсельцы приветствовали прежних хозяев города, одновременно уничтожая все исламские символы и истребляя всех мусульман, попадавшихся под руку.

— Что же, Луп, признаться ты сумел меня удивить!

Король лангобардов Гримоальд, вместе с королем франков Лупом, сейчас восседали на одной из террас бывшего дворца эмира, смакуя трофейное вино. Из дворца открывался неплохой вид на собор Святого Виктора , - бывшую главную мечеть города, — над которой сейчас высился крест и развевался стяг лангобардов.

-Не могу и представить, как тебе удалось организовать этот мятеж, — Гримоальд развел руками, — но тем не менее ты оказался прав и город нам достался малой кровью — христианской кровью, я имею в виду.

-Как и все христиане, я рад помочь собрату по вере, — сказал Луп, — и сердце мое радуется, как и твое, что над Марселем вновь поднялся святой крест. Молю бога о том, чтобы Христос вернулся теперь и на север.

— Так и будет, — Гримоальд щелкнул пальцами, подзывая виночерпия, — Марсель стоит той помощи, о которой ты просил. Очень скоро наши войска пойдут вместе с твоими, чтобы поразить врагов Господа, как здесь и дать корону франков истинному королю.

— Мое тело истекает кровью и клинок варвара все еще пронзает мое сердце! Мученицы страдают от поруганий, пока язычники владеют градом святой Урсулы!

— Я тоже страдаю! Я был готов принять мученическую смерть!

— Умереть может каждый — но не всякая смерть угодна Господу. Тебе даровали спасение, чтобы ты избавил христиан от ига — так сделай то, что должен. Так я обрету избавление, а ты заслужишь место средь ангелов и святых. Если же ты уклонишься от своего предназначения, помни, что кара Господня неизбежна.

С диким криком епископ Виллехад проснулся, усевшись на ложе весь в холодном поту. Дрожащей рукой он потянулся к кувшину с водой и, стуча зубами о металлическое горлышко, с трудом сделал несколько глотков.

— Все в порядке, ваше Преосвященство? — в дверях послышался испуганный голос служки.

— Да, — Виллехад сам удивился каким хриплым, почти каркающим стал его голос, — уходи!

Последнее слово он почти выкрикнул и дверь сразу захлопнулась. Епископ, встав с кровати и босиком, не обращая внимания на холодный пол, прошелся к окну, невидящим взором уставившись на ночной город. В его ушах все еще звучали гневные слова, а перед внутренним взором представали кошмарные видения обнаженных женских тел, пронзенных мечами и копьями, кровоточившими из множества ран.

Несколько месяцев минуло с тех пор как архиепископ Виллехад чудом покинул осажденный Кёльн и обосновался в Реймсе, где из-за своего чудесного спасения стал самым влиятельным священнослужителем. Сам король Эльфрик назначил его архиепископом, сместив прежнего настоятеля. В благодарность Виллехад обещал помазать Эльфрика на царство и обвенчать его с Сихильдой, дочерью Хлодомира.

Однако радость от признания его заслуг отравляло неослабевающее чувство вины, постоянно снедающим Виллехада. Днем епископ неустанно молился, прося Господа дать ему знак, как оправдать свое чудесное спасение. Вскоре ему во сне и наяву являлась окровавленная святая Урсула, пронзенная мечами и стрелами, бросающая ему гневные обвинения. Этой ночью епископу приснилось особо страшное — мертвые девы, с чьих тел сползала гниющая плоть, обнажая белые кости, меж которых ползали могильные черви. Ржавые стрелы и мечи торчали из женских тел, а мертвые глаза с укором смотрели на Виллехада. А потом это видение исчезло — и перед епископом вновь предстала великомученица, которой он был обязан своим чудесным спасением.

— Все города и села захваченные язычниками сейчас подобны этим девам, — говорила она, — они все гниют заживо, умирают и не могут умереть, пока святотатцы разрушают христианские храмы и возводят богомерзкие кумирни. Лишь истинный король, с мечом в руке и верою в Христа в сердце способен даровать избавление этим землям.

Слова эти и сейчас эхом отзывались в мятущимся разуме епископа и постепенно страх уступал место холодной решительности. Сегодня же он отринет все сомнения и сам призовет короля Эльфрика к войне во имя истинной веры.

В римских катакомбах, сохранившихся под церковью Святой Урсулы в Кёльне, сидела Брунхильда — дочь Фредегунды и ее же наследница как жрицы Старых Богов. Получила девушка от родительницы и иное наследие — злобный дух, явившийся из глубины времен, владел телом дочери, также крепко как и матерью. Восставшая из мертвых не собиралась уступать своих позиций в варварской империи, ну, а то, что ей приходится делать это в теле уже не матери короля, а жрицы, вещающей от имени богов — что же и эта роль ей знакома. Она была немногим старше Брунхильды, когда безумный брат даровал ей с сестрами права и свободы весталок — и хотя это не мешало сумасбродному императору спать со всеми тремя, сейчас она охотно принимала эту роль снова. Также как и почти непонятную ей роль «мученицы» — никогда бы она не предположила, что ничтожная иудейская секта, достигнет такого влияния, что обычные казненные преступники займут, по сути, место богов. Однако пребывание в царстве мертвых, с неизбежным уподоблением самым злобным из отродий Тартара, наделило призрак новыми знаниями — а также особыми силами, позволившими ей убедительно сыграть перед варварским жрецом роль так почитаемой им девы. Кое-что о ней она знала даже больше чем Виллехад — например то, откуда в земле под церковью так много женских костей. Одну из них лже-Брунхильда держала в руках, зажав между бедрами и медленно двигая ею вверх-вниз. При этом презрительная улыбка то и дело кривила губы одержимой девушки. Невежественные варвары верят, что это кости их мучениц, погибших от рук других варваров, не разделявших заблуждения иудейской секты. Для них и к лучшему верить в это — знание о том, что за великое и кровавое действо произошло здесь, когда город только зарождался, могло бы разрушить и без того ограниченные разумы ничтожных фанатиков.

Давно уже Реймс не видел такого торжества: колокола всех церквей звенели так, что их было слышно далеко за городом, когда по центральной улице города проезжали знатные всадники в воинском облачении. Впереди скакал молодой король — за его плечами развевался голубой плащ, украшенный изображением золотисто-красного дракона — символа новой династии. Такой же дракон скалился и с нагрудной пластины панциря, в который облачился Эльфрик, всегда и всюду подчеркивающий свою роль как короля-воина, короля-избавителя от языческой скверны и внутренних междоусобиц.

У входа в Реймский собор Эльфрика ждала Сихильда — крупная девица с пышными формами, подчеркиваемых роскошным платьем из темно-зеленого бархата, расшитым золотыми нитями. Воротник и рукава украшал соболиный мех, а на груди переливалось роскошное ожерелье из белоснежного жемчуга с розовым отливом. Светлые волосы, уложенные в прическу на ромейский манер, украшала золотая диадема с небольшими бриллиантами. Рядом с будущей невесткой стояла и мать Эльфрика, королева Берта, в темно-синем платье, расшитом серебряными узорами и с золотыми браслетами на тонких запястьях.

Король соскочил с коня и Сихильда, склонившись в неуклюжем поклоне, под руку с женихом вошла в церковь. Храм уже полнился народом, знатные франки являлись на королевское бракосочетание не только из Нейстрии, но и из Бургундии и даже Австразии: как из тех краев, что пока оставались под властью христианских правителей, так и те, кто вынуждено оставил свои вотчины под натиском язычников. Таковым был и бывший архиепископ Кельна, а ныне Реймса — преподобный Виллехад, слухи о чудесном спасении которого из окруженного язычниками города распространились по всему королевству. Сейчас он стоял возле алтаря — в белой тунике, с надетой поверх нее золотой далматикой, расшитой серебряными узорами и с монограммой Христа на груди. Седеющую голову венчала золотая митра, украшенная мелкими бриллиантами. Рядом с епископом, на алтаре стояла золотая корона, также усыпанная драгоценными камнями.

Подойдя к священнику, будущий король и его невеста преклонили колени, в ожидании церемонии. Однако Виллехад, против ожидания, вдруг развернулся к остальным гостям, собравшимся в церкви.

-Не знает границ величие Господа нашего, — звучным, хорошо поставленным голосом, сказал он, — и милосердие Его безразмерно, как и все деяния Его. В милости своей, Господь дал великомученице Урсуле вывести меня из града обреченного и в той же милости он даровал победу Эльфрику над нечестивцем Лупом, предавшим дело Христа.

Эльфрик вскинул голову, с недоумением глянув на Виллехада, по залу пронесся взволнованный ропот, однако Виллехад, словно не замечая этого, продолжал вещать.

-Но вправе ли мы — всего лишь прах земной, песчинка в глазах Бога, принимать его дары как должное, не следуя замыслу Божьему? В праве ли мы думать лишь о своем земном, в погоне за бренным и преходящим, забывая о своей бессмертной душе? Ты, Эльфрик, что желаешь стать королем франков не по родству с прежними владыками, но лишь милостью Господа — готов ли стать мечом Господа, карающим язычников? Готов ли ты сокрушить приспешников Сатаны, под игом которых по сей день стонут Кельн, Аахен, Трир?

-Готов! — выпалил Эльфрик, поймав восхищенный взгляд невесты и сам воодушевленный этой проповедью, — я одену эту корону не для того, чтобы погрязнуть в самодовольстве, подобно тем, кто достиг предела своих желаний и почивает на лаврах. Перед престолом Господа нашего, я обещаю тебе, Виллехад, что став королем немедленно поведу поход на восток, во имя избавления наших земель от языческой скверны.

-Да будет так!- величаво кивнул Виллехад и, к облегчению Эльфрика, все же взял в руки Святую Стеклянницу с миром и елеем, — именем Господа нашего, я помазываю Эльфрика Уэссекского королем франков и да правит он долго, во славу Иисуса Христа и на посрамление врагов Господа.

Он помазал миром лоб юноши, после чего, взяв в руки корону, водрузил его на темя короля. Затем он накрыл ладонями руки Эльфрика с Сихильдой и, соединив их между собой, не делая перерыва между церемониями, затянул торжественным голосом.

-Венчается раб божий...

На следующий день, в своей резиденции в Реймсе, новоявленный король провел Совет со своими военачальниками.

-Как мне кажется, ваше величество, вы поторопились с этим обещанием, — настаивал герцог Хильдебранд, — Луп, по-прежнему, наш самый опасный враг- и сейчас, когда он воюют с сарацинами самое время вернуть себе Аквитанию.

— Как бы кто не относился к Лупу, сейчас он воюет за дело Христа, — возразил Дрогон, герцог Шампанский, — и если наш король ударит ему в спину...его могут счесть таким же пособником врага, каким считали самого Лупа.

-Какая разница, кто и кем будет считать? — фыркнул бретонец Кономор, — Аквитания — самая богатая из франкских земель и пока ею владеет Луп — он всегда сможет снова атаковать. Нужно ударить по нему, пока он завяз на юге.

-Он завяз не в одиночестве, — возразил Канвульф, — а в союзе с астурийцами и лангобардами. Если мы ударим по Лупу, то они могут вступить в войну — и тогда уже мы завязнем на юге, причем надолго. Редвальд только этого и ждет, пока он накапливает силы. Недавно его союзники-даны грабили и убивали в Бессене, а на днях, как мне сообщили мои люди на севере, королева Энгрифледа высадилась на материке со своим войском. Сейчас англосаксы, вместе с фризами и данами, осаждают Турне, город Хлодвига, пока сам Редвальд и его ручной Меровинг штурмуют Трир. Когда эти два города падут, язычники пойдут на Суасон, Реймс и дальше вглубь страны.

При произнесении имени королевы, лишившей его трона Уэссекса, лицо Эльфрика исказила злобная гримаса.

— Я король франков, — дрожащим от ярости голосом отчеканил он, — и я же хранитель веры, которую сейчас атакуют враги Христа. Вечной погибели обречется моя душа, если я нарушу слово данное архиепископу перед алтарем, в день моей свадьбы и коронации. Решено — завтра же мы выступаем за язычников.

Он обвел собравшихся вызывающим взором: Хильдебранд пожал плечами, Кономор яростно блеснул глазами, но промолчал, а Канвульф, также как и большинство франкских вельмож, всем видом выражали поддержку Эльфрику. Король сказал свое слово — слово, что решит как итог войны, так и судьбу всех трех владык франков.

— Воля , конечно, ваша, Ваше Величество, только что там делать христианскому королю. Нехорошее это место, вот, что люди говорят.

— Люди много чего говорят, — усмехнулся Луп Аквитанский, — всем охота почесать языки. Сам-то ты видел то, о чем они болтают?

-Я? Нет. Но говорят, Ваше Величество.

Своим одеянием и внешним видом Гуго, граф Гебодана больше напоминал зажиточного крестьянина или средней руки купца, чем вельможу: дородный широкоплечий мужчина, с обрюзгшим лицом и бегающими карими глазами. Одет он был в коричневый плащ, поверх короткой туники и такого же цвета брэ, заправленные в голенища коротких сапог из телячьей кожи. Из оружия он имел лишь небольшой меч, приталенный к охватывавшему талию широкому поясу. В целом же граф, а по сути, не особо знатный владетель здешних мест, возведенный в графское достоинство лишь за своевременно проявленную лояльность,- сильно уступал внешне королю, в его красном плаще, наброшенных поверх золоченых доспехов, тускло блестевших в свете заходящего солнца. Кроваво-красные отблески озаряли и лесистые горы, на вершине одной из которых и стоял черный конь Лупа. Рядом с ним, также на конях, стояли королева Отсанда и два десятка воинов из Васконии. Все они смотрели на то место, о котором говорил граф: скалистое плато к юго-западу от Лесуры, величайшей вершины Севеннских гор.

— В любом случае мне там делать нечего, — с деланным безразличием пожал плечами король, — к утру мне надо быть в Лионе. Так что здесь мы и попрощаемся, любезный граф.

— К ночи, может не стоит, ваше Величество, — робко произнес Гуго, — заночевали бы здесь.

-С удовольствием, — рассмеялся Луп, — как только ты отстроишь себе обиталище, более подобающее твоему новому титулу и подходящее для приема короля. До тех же пор — уволь, я предпочту провести время на свежем воздухе. Заодно и поохочусь, а то за всеми этими войнами так и не нашлось времени на отдых.

С этими словами он тронул поводья коня и направил его вниз, по уходящей вглубь лесов тропке. Вслед за ним направилась и остальные его спутники, оставив графа Гуго одиноко стоять на скалистой вершине.

Бондонское плато и впрямь могло смутить богобоязненного христианина своими гранитными менгирами и кромлехами, расставленными, казалось, в совершеннейшем беспорядке. В центре самого большого круга из камней горел костер, на котором стоял небольшой котелок с бурлящим, дурно пахнущим варевом. Перед костром лежало и три плачущих младенца, неведомо как выкраденных Отсандой из окрестных деревень. Сама королева двигалась вокруг костра, крадучись, словно огромная кошка — и мало кто средь благородных семейств Аквитании узнал бы сейчас супругу Лупа. Обнаженное тело прикрывали лишь ее распущенные волосы, украшенные венком из ядовитых трав, да пояс из змеиной кожи, с заткнутым за него острым ножом. Темные глаза блестели как у хищного зверя. То и дело Отсанда подбрасывала в костер все новые связки трав, от которых дым становился особенно едким, кружащим голову и вызывающим странные видения. Этот же дым, вместе с таким же дурманящим паром из котелка, вдыхал и сам герцог Луп — тоже голый, он стоял перед костром, широко раскинув руки и уставившись в ночное небо, на котором уже всходила полная Луна. Это плато, где, по словам Отсанды, приносились жертвы древним богам еще до того, как галлы и иберы появились на Западе, было самым подходящим местом, чтобы исполнить задуманное действо. В круг камней взошла только венценосная пара — воины, выбранные Отсандой из своего клана, хоть и поклонялись старым богам, но в подробности того, чем занималась королевская чета, особо не вникали. Сейчас они встали лагерем у подножия гор: нарезая знаменитый гебоданский сыр и поджаривая куски мяса с убитого еще днем кабанчика, они старались не вслушиваться в доносящиеся с плато звуки.

-Иларгия, Волчье Солнце, я призываю тебя! Освети путь тому, кто идет из глубин гор, из дремучих лесов, из речных глубин. Гуэко, всели ужас в души смертных! Ингума, наполни их сны кошмаром! Сугаар-Эресуге размножь своих змей по земле! Самым древним именем, Ама-Лурра, я призываю тебя Акербельц, Рогатый Бог!

Она сорвала с пояса нож и, ухватив одного из младенцев за ногу, одним ударом выпустила из него кишки. Алая кровь хлынула в бурлящее варево, пока Отсанда, отбросив изуродованное тело, принялась за следующую жертву. Густой пар из крови и ядовитых трав густым облаком поднялся над менгирами и в этом мареве проступил призрачный силуэт исполинского козла. Тело его было подобно горе, словно густым лесом поросшей черной шерстью, острые рога, казалось, доставали до Луны, красные глаза полыхали как костры адского пламени. Мгновение этот исполин нависал над двумя людьми, а потом его фигура заколебалась, словно съеживаясь пока не уменьшилась до очень высокого человека. Перед костром теперь сидел поросший черной шерстью великан с острыми рогами, копытами на ногах и огромным членом вздымавшимся меж могучих бедер. Отсанда, вскинув руки, опустилась на колени — и точно также опустился на колени и Луп. Оглушительный хохот разнесся над горой и черный великан развернулся к людям спиной, выставляя голые, лишенные шерсти, ягодицы. Отсанда приникла к ним жадным поцелуем, ее примеру, поколебавшись последовал и Луп, когда зад рогатого божества вдруг обернулся красивым юным лицом, непонятно мужским или женским. Алые губы искривились в злорадной ухмылке и огромный рот плюнул в Лупа маслянисто-черной жидкостью, разом залившей его с ног до головы. Король отпрянул, покатившись по земле, завывая как зверь и корчась в страшных судорогах. Все в нем стремительно менялись — волосы стали гуще, прорастая по всему телу, лицо вытянулось в морду, оскаленную белыми клыками, ногти превратились в когти. Рогатый Бог захохотал, так что сотряслись горы; вокруг него, соткавшись из все еще клубившегося тумана, заметались, заплясали ведьмы-ламиаки, с гусиными лапами вместо ног, озорные бесенята-иратшоаки, диковинные звери, напоминавшие коней с собачьими головами. Все это сборище вопило, лаяло, хохотало — и Акербельц, вновь обратившийся в огромного козла, взмыл ввысь и сгинул со всем своим сборищем. В круге из камней остался, оглушительно воя на Луну, лишь огромный черный волк. Прервавшись, он глянул на Отсанду — и та невольно попятилась от пристального взгляда желтых глаз.

-Это ведь то о чем ты просил, — сказала она, — ты доволен, муж мой?

Вместо ответа Луп-волк прыгнул к трупикам младенцев, все еще валявшихся возле костра, раздирая и пожирая нежное мясо. Затем, уже не глядя на супругу, он торжествующе взвыл и одним прыжком исчез в окружавшей плато чаще.

Большой волк мчался по лесу, сминая папоротники и высокие травы, громким рыком распугивая оказавшуюся у него на пути мелкую живность. Изнутри Лупа распирало от торжества: наконец-то, он сумел не просто вселиться в тело зверя, а наяву обернуться волком. Он с наслаждением ощущал капли росы, оседавшей на его шерсти, его ноздри раздувались, чувствуя доносящиеся отовсюду бесчисленные запахи. Какие-то тени мелькали в ночном лесу и зверь, с коротким рыком кидался вслед за разбегавшейся добычей. Перед сегодняшним действом он весь день постился и сейчас даже тела младенцев не утолили до конца терзавший его голод. Вот, преследуя перепуганного олененка, волк совершил огромный прыжок и внезапно очутился на неширокой тропке, явно протоптанный людьми. Тут же послышался короткий вскрик и на волка взглянули широко распахнутые голубые глаза.

Один Бог — христианский или кто-то из богов этих диких краев, — знал, что привело на лесную тропку этой ночью молоденькую девушку, почти девочку, в потрепанном крестьянском платье, с наброшенным поверх него красном плаще с капюшоном. Не задумывался об этом и оборотень — перед собой он видел просто добычу, на редкость медлительную и беззащитную. Хищные инстинкты зверя смешались с человеческой похотью и волк, коротко рявкнув, молнией кинулся на жертву. Та успела издать один только отчаянный крик, прежде чем острые зубы сомкнулись на нежном горле. Злобно рыча, зверь терзал окровавленное тело, вырывая куски мяса и жадно проглатывая их, набивая ненасытную утробу.

Лишь наутро Отсанда со своими васконцами, нашли короля: совершенно голый, вымазанный грязью и кровью, Луп мирно спал в поросшем папоротником овраге, зарывшись поглубже в лесную подстилку. Растолкав короля и вручив ему заранее припрятанную одежду, слуги подвели к нему лошадь и помогли уберечься в доспехи.

Отказавшись от еды, но согревшись заботливо поднесенным подогретым вином, Луп вновь держал путь к Лиону, где его уже ждало аквитанское войско. Возможно, его командиров и удивило бы это, хоть недолгое, но весьма странное отсутствие короля с королевой, также как и столь небольшая их свита. Впрочем, Луп пока не думал, как объяснить все эти странности войску. Сейчас король скакал по узким тропкам Севеннских гор, вновь и вновь вспоминая события минувшей ночи, а на его лице играла одновременно мечтательная и хищная улыбка.

— И да оградит нас Богиня от стрел и мечей, от умысла злого и вражьих чар, от чужого бога и зловредных служителей его. И да укрепит она град сей от псов Утреда безаконного и не даст ему пасть от рук нечестивцев, прежде чем последний воин Ее с мечом в руке, да не упадет бездыханным...

Высокий волхв, в зеленом шелковом одеянии, расписанном серебряными узорами в виде стеблей и листьев, ловким движением перерезал горло могучему вепрю со связанными ногами. Смочив в хлынувшей из раны крови пучок зеленых ветвей, он двинулся вдоль выстроившихся перед ним воинами, окропляя их лица кровью. Для служителя богов Дивагость был молод — ему не исполнилось еще и тридцати, а темно-русая борода, с вплетенными в нее резными фигурками костяных сов и медведей, едва доставала до груди. Более старшие волхвы, убеленные сединами и умудренные годами, не торопились покидать богатые святилища Руяна, Волина и других славянских городов, ради малознакомых земель на западе, населенных народами чужой крови, чужого языка и чужой веры. Лишь Дивагость рискнул отправиться с князем Собеславом, что со своей дружиной примкнул к британскому походу Редвальда. И здесь же в Британии, нежданно-негаданно, Дивагость стал верховным служителем богини, которую сами саксы и примкнувшие к ним даны называли Гефьён, а славяне — Деваной или Дзеванной. Это имя оказалось созвучным Деве, которую чтили римляне и чье имя еще помнили местные жители. По совету волхва, князь достал из заброшенной римской каменоломни чудом сохранившуюся статую древней Богини, с копьем и совой на плече. Бывший Дева Виктрис легионеров, считавшийся одним из главных римских святилищ Британии, даже сейчас, став Девином, почитал свою покровительницу. Ее святилище стояло на месте римского храма, да и для его постройки использовались кирпичи и мраморные плиты, взятые из остатков римских зданий.

Сейчас перед изваянием богини стояли славяне, саксы, даны, в доспехах из вареной кожи или стеганой шерсти — лишь самые богатые и знатные носили кольчугу и шлем. Все они вооружились мечами, копьями и боевыми топорами. Некоторые имели еще и луки, а у пояса носили два колчана: один со стрелами, с оперением из орлиных или соколиных перьев, второй — с дротиками-сулицами. Те же из воинов, кто происходил из краев, соседствующих с аварами, по тамошнему обычаю также вооружились булавами и кистенями. Но, несмотря на разницу в вооружении, языке и происхождении, каждый из собравшихся в святилище видел в римской Деве свое божество и был готов умереть, чтобы не отдать его на поругание разрушителям святынь.

Князь Собеслав стоял впереди воинства, склонив бритую, по славянскому обычаю, голову с клоком русых волос на макушке. Мускулистое тело облегала чешуйчатая кольчуга, с наброшенным поверх нее сине-зеленым плащом отороченным мехом горностая. С широкого пояса, расшитого золотом и украшенного фигурками бронзовых медведей, свисал длинный меч и нож-скрамасакс. Собеслав был еще моложе волхва — младший сын князя либушан, несколько лет назад он покинул родные края, став во главе дружины, собранной чуть ли не со всех городов венедского Поморья. Вскоре он примкнул к походу Редвальда, а потом — и к Энгрифледе, вместе с ней участвуя в кровавом замирении бывших владений Эдмунда Уэссекского. В награду за усердие молодая королева пожаловала князю земли по реке Ди, вместе с городом который кельты звали Дивердоу, саксы — Легикастер, а славяне, составившие большинство переселенцев, переименовали в Девин. Вместе с вендами здесь расселялись даны, фризы и континентальные саксы — Энгрифледа, не доверяя бывшим подданным Эдмунда, старалась создать себе в западных областях Британии новую опору из самых убежденных язычников. Собеслав, взяв в жены Эльфрит — знатную вдову из числа оставшихся верными Одину англосаксов, — обязался оберегать новые владения от нападений Утреда, валлийских мятежников или набегов ирландцев из-за моря.

Собеслав казался полностью погруженным в себя — даже капли жертвенной крови, попадавшие на его лицо, не выводили его из самосозерцания. Губы его, вслед за волхвом шептали воззвания к Дзеванне, однако мысли его были на востоке острова, откуда приходили все более дурные вести. Утред, король пиктов, англов и скоттов, как он себя именовал, заключил союз с морскими разбойниками-норманнами и напал на владения Энгрифледы. Вероломный король умело подгадал время — как раз когда молодая королева отправилась на континент. Эоворуик, главный оплот Энгрифледы на севере, пал атакованный с суши и с моря, после чего, ворвавшиеся в город победители устроили дикую резню, разрушая святилища и сжигая в них тех, кто не принял Распятого. Захватчики разорили и всю округу, угоняя скот и выгребая все мало-мальски ценное. В считанные дни север владений Энгрифледы оказался в руках захватчиков.

Кроме Девинграда.

Узнав о падении Эоворуика Собеслав хотел оставить город и отступить к Люнденбургу. Однако тут восстали валлийцы, во главе с вернувшимся из изгнания в Эйре Кингеном ап Мануганом — потомком королей Поуиса. Южнее Девина его войска перешли Ди соединились с войском, посланным Утредом. В город устремились беженцы со всей округи: матери с серыми от горя лицами, ведущими за собой или несущим на руках плачущих детей, усталые мужчины в окровавленных одеждах. А затем поток беглецов иссяк — и Собеслав сразу понял, что случилось с теми, кто не успел. Оставалось запереться в городе и ждать штурма — без надежды на чью-либо помощь.

Его мысли прервало хлопанье множества крыльев — это совы и вороны, священные птицы Девы, слетались в святилище, чтобы насытиться жертвенным мясом. Священнодействие закончилось и воины, покинув храм, начали занимать место на крепостных стенах. Князь собирался встать рядом с ними, когда к нему подбежала молодая женщина в красном платье, расшитом золотыми нитями. Светлые волосы венчала серебряная диадема, на груди виднелось ожерелье из черного янтаря в золотой оправе. К груди она прижимала ребенка, не больше года от роду.

-Это ведь конец, — серые глаза внимательно, но без страха взглянули на мужа, — я слышала, что говорят беженцы с востока. Город падет.

-На все воля богов, люба, — князь крепко обнял жену и тут же отпустил, словно устыдившись своего внезапного порыва, — что бы не случилось сейчас, они не дадут нам расстаться.

-Да, — кивнула Эльфрит, — я знаю, что нужно делать. И все же...наш сын ведь только родился. Может...все таки хоть что-то можно еще сделать?

Она с такой отчаянной надеждой посмотрела на князя, что тот на миг не нашелся со словами, чтобы утешить супругу. Собеслав погладил по голове сына, тут же успокоившегося от прикосновений отцовской руки и указал на статую богини.

-Она дарует нам все, — сказал он, — жизнь и смерть в ее руках, Дзеванна и Морана — есть два ее лика. И если мы с благодарностью принимаем один ее дар — вправе ли мы отворачиваться от второго?

-Нет, — спокойно произнесла Эльфрит, — конечно, ты прав, муж мой. Все в руках Норн, но знай — какую бы пряжу не сплели они на этот раз, мы с сыном будем ждать тебя, чем бы не закончилась эта битва. Здесь...или там.

Собеслав потянулся вновь обнять жену, когда с вершины стены прогудел рог и князь, бросив ободряющий взгляд на Эльфрит, поспешил встать средь защитников Девина. Едва оказавшись на стене, Собеслав сразу понял, о чем предупреждал трубач — вдоль реки к городу, с севера и с востока, приближалось вражеское войско. Над ним реяли знамена с ликами Христа и иными символами, не знакомыми князю. Впереди шли эйринцы в своих ярких плащах, обряженные в килты или штаны, одни лишенные доспехов, вооруженные короткими копьями, дротиками и луком со стрелами, другие же, имевшие железные шлемы и кольчуги, потрясали длинными мечами и боевыми топорами на длинной ручке. За ирландцами следовали скотты и альтклутские бритты, вооруженные и снаряженные примерно также, как и их противники. Среди наступавших особенно выделялись пикты — их сложно было спутать с кем бы то ни было из-за синих татуировок, которым они, по стародавнему обычаю покрывали все тело. Отдельно держалось валлийское войско, шедшее под стягом с красным драконом Уэльса. Под ним, на рыжем коне, ехал угрюмый чернобородый воин, против кельтского обычая, надежно укрытый доспехами — сам Кинген ап Мануган, король Поуиса. Бок о бок с ним двигался и иной предводитель воинства — рыжеволосый молодой человек в круглом плаще расшитым зеленым, красным и голубым. Судя по стягу с красной ладонью на белом фоне, это и был Эохайд мак Дуналл, сын короля Улстера, командир ирландских наемников, пришедших на помощь Утреду.

Вражеское войско подходило все ближе, выстраиваясь вокруг расположенного рядом с городом римского амфитеатра, использовавшегося славянами для праздничных и учебных боев. Вот ряды кельтов расступились и вперед шагнул сухопарый мужчина в монашеской рясе и большим крестом на груди.

-Я брат Фергус, духовник Эохайда мак Дуналла, — крикнул он на ломаном саксонском, — могу ли я говорить со здешним королем?

Собеслав переглянулся с волхвом и Дивагость, кашлянув, шагнул вперед.

-Князь говорит только с равным себе, — сказал он, — если ваши короли желают переговоров через тебя, значит и отвечать будет Дивагость, волхв Дзеванны.

Фергус с трудом сдержав гримасу отвращения повернулся к Эохайду с Кингеном и, дождавшись ответного кивка, ответил.

-Король Утред хочет, чтобы Дивердоу возвратили его законному владельцу — королю Поуиса, — крикнул монах, — а вы, те кто заняли эти земли незаконно, должны уйти на юг. Это позволят всем, кто откажется от своих идолов и примет святое Крещение, — и, с некоторой паузой, явно пересиливая себя ответил, — даже тебе, жрец.

Дивагость вновь посмотрел на Собеслава, тот же, усмехнувшись, махнул лучникам — и множество луков, с наложенными на тетиву стрелами, поднялись над крепостной стеной. Все было ясно без слов — и Фергус, отступил за спины воинов, давая возможность им начинать бой. Переговоры кончились — валлийские и эйринские лучники шагнули вперед, также поднимая луки, и воздух наполнился смертоносным пением стрел. Послышались крики и проклятия, с обеих сторон падали сраженные люди, однако воинство кельтов, много превосходящее числом защитников Девина, все же сумело засыпать их стрелами, дротиками и камнями из пращи. Летели, в том числе и зажженные стрелы — и по всему Девину вспыхивали пожары, охватывавшие одно за другим строение. А к стенам города уже тянулись воины с осадными лестницами и грубыми таранами, наспех сооруженными из срубленных в лесу древесных стволов. Сверху лился кипяток, но ирландцы и скотты, прикрываясь щитами, все же подобрались к стенам и ворота затрещали под тяжестью ударов. Рядом по приставленным лестницам лезли другие осаждающие — сходу вступая в жестокий бой с вендами и саксами. Лязг стали, свист стрел, воинственные вопли и стоны умирающих смешались в один протяжный звук, разносящийся над погибающим городом.

В этом бою никто не просил и не давал пощады — свирепость язычников столкнулась с религиозным фанатизмом кельтов которые, совсем не с христианским смирением кидались на врага, будто вспомнив собственных диких предков, что умирали с именами кровавых богов на устах. Да и какая разница, кто призывает умереть во имя высшей цели — священник, друид или волхв! Славяне и саксы отчаянно сопротивлялись, но враг, не уступавший им в храбрости, но много превосходивший числом, постепенно брал вверх — и под крепостными стенами, с обеих сторон, росла груда людских тел.

В святилище Девы, княгиня Эльфрит, последний раз утерев слезы с лица плачущего малыша, подняла его над головой — и что есть силы приложила о камень, вышибая детские мозги под ноги богине. Тут же она сорвала с пояса короткий нож и одним взмахом перерезала себе горло. Эти две смерти стали сигналом — и другие женщины, искавшие укрытия рядом с Деваной, в едином жестоком порыве, убивали себя и своих детей, принося последнюю, самую страшную жертву богине в ее самом суровом обличье Владычицы Смерти. Совы и вороны, встревоженные шумом, с громкими криками вылетали из храма, и обезумевшие женщины видя в птицах души своих соплеменниц, уносящихся в объятья Мораны, спешили присоединиться к ним.

Под ударами тарана, наконец, с грохотом рухнули ворота и тут же послышалось громкое конское ржание: это князь Собеслав, верхом на вороном коне, устремился в толпу врагов, ожесточенно рубясь мечом. За ним ринулись и остальные его воины — славяне, саксы, даны, — рыча что-то нечленораздельное и в ярости грызя край щитов, они обрушились на врага с такой силой, что кельты на миг отшатнулись, смешав ряды. Впрочем, они тут же опомнились, сомкнувшись вокруг врубившегося в их строй клина. Кровавый водоворот закружился под стенами Девина, защитники которого уже не искали ни побед, ни спасения — одной лишь славной смерти.

Собеслав, раздавая удары направо и налево, рубился, уже не замечая, кому он несет смерть, не разбирая своих и чужих. На миг кровавая пелена спала с его глаз — когда перед ним вырос всадник на белом коне, с развевающимися рыжими волосами. Славянский меч со звоном ударил о щит, расколов его надвое, и пропахав кровавую борозду по груди едва успевшего отпрянуть Эохайда. Собеслав снова занес меч, но тут же выругался, почувствовав острую боль и холод стали вонзившейся ему в бок — один из пиктов, прорвавшийся к вражескому вождю, вонзил копье меж ребер. С воплем ярости Собеслав, развернулся, одним ударом раскалывая голову врагу и тот же миг клинок наследника Улстера отсек князю руку вместе с мечом. Но не успел Эойхайд порадоваться победе, как Собеслав, не обращая внимания на хлеставшую из обрубка кровь, левой рукой сорвал с пояса скрамасакс и в последнем рывке вогнал его в распахнутый в победном крике рот ирландца. Истекая кровью, оба рухнули под копыта собственных коней, что отчаянно ржали и дергались в предсмертной агонии, пронзенные сразу несколькими копьями. Но, несмотря на гибель князя, воины его продолжали биться — и их враги прорвались в город не раньше, чем умер с оружием в руке последний из защитников Девина. Сам город уже пылал, по улицам валялись мертвые тела, а на входе в горящее святилище Девы, с факелом в руке, стоял волхв Дивагость распевая славу своей богине и всем ее воинам. Волхв замолчал лишь когда сразу несколько стрел вонзились в его тело и в тот же миг полыхающее святилище рухнуло, словно погребальный костер служителю Дзеванны.

— Отправьте этих ублюдков в Хель!

Скаля зубы в кровожадной усмешке, Энгрифледа взмахнула рукой — и огненный дождь из зажженных стрел обрушился на осажденный город. Его защитники, укрывшиеся за крепостными стенами, едва успели пригнуться — лишь немногие, зазевавшиеся, оказались убиты на месте. Однако королева и не целила по ним — огненные снаряды падали на город, где тут же занимались пожары. Бретвальда вновь вскинула руку и сидевшие на ее плечах вороны с громким карканьем взвились в воздух. Это стало общим сигналом: за вороньим карканьем протрубил рог и воинство молодой королевы — англосаксы, фризы, венды, — устремилось вперед: волоча осадные лестницы, раскручивая на ходу канаты с крюками-кошками, вытаскивая, завязшие в речном иле, самодельные тараны.

Несколько дней назад англосаксонские корабли, войдя в устье Шельды, дошли до Турне. Этот город, расположенный на перекрестье торговых путей, считался одной из святынь франков. Здесь родился Хлодвиг, здесь же был похоронен и его отец Хильдерик — последний из языческих королей франков, женатый к тому же на тюрингской принцессе. Захватом города Редвальд как бы отменял все, что последовало за смертью Хильдерика, — прежде всего крещение Хлодвига, — возвращая франков к истокам.

Войска Энгрифледы высадились на правом берегу реки, напротив города, захватив небольшой поселок, раскинувшийся возле торговой пристани. Одновременно войска молодой королевы пытались укрепиться и на левом берегу, где и стоял Турне. Крепостные стены, сохранившиеся со времен римлян и по мере возможности поддерживавшиеся в более-менее приличном состоянии всеми правителями города, окружали город полукругом, примыкавшим к реке. Перед ней тоже имелись укрепления, но куда слабее остальных — и именно здесь Энгрифледа била сильнее всего. Несколько раз англосаксы высаживались здесь, в то время как другие совершали отвлекающие атаки по другим участкам. Однако пока Турне держался — не в последнюю очередь благодаря энергичным усилиям правителя города, епископа Гарульфа. Сам, в прошлом, воин, он часто выходил на стены, поддерживая дух воинов своими проповедями. Пару раз Энгрифледа и сам видела этого священнослужителя — высокий, с худым аскетичным лицом и горящими черными глазами, он со стен призывал кары божьи на язычников. Он не пытался вступать в переговоры с Энгрифледой, впрочем, та и не собиралась принимать никаких предложений о мире: под стенами Турне сошлись противники достойные друг друга в своем упрямстве, ни за что не желавшие уступать друг другу.

На четвертый день осады прибыли подкрепления из Фризии и Энгрифледа отдала приказ о решающем штурме. Медлить было нельзя — с юга доносились слухи, что юный король Эльфрик, после победы под Орлеаном, готовится выступить на восток. Хотя никто точно не знал, где будет нанесен первый удар, Энгрифледа, для которой Эльфрик оставался самым опасным соперником за власть над Британией, не без оснований подозревала, что он как можно скорее постарается взять реванш за поражение отца.

Сейчас Энгрфледа, заняв удобную позицию на берегу реки, наблюдала, как идет в бой ее войско. Облаченная в кольчугу, с наброшенным поверх нее черным плащом с изображением белого драконоворона, молодя королева восседала на черном коне, окруженная самыми верными хускарлами. Все они были знатными англосаксами, согласно семейным легендам, прямыми потомками переселенцев, пришедших в Британию еще с Хенгистом и Хорсой, — все, кроме одного. Командир хускарлов отличался от остальных бритой головой, с клоком русых волос на макушке, с его пояса, помимо меча, свисала еще и шипастая булава, а на груди, вместо валькнута или молота Тора, виднелась серебряная фигурка божка с тремя головами — человечьей, птичьей и рыбьей. Мстивой, князь-изгнанник из Щецина, несколько лет назад поступил на службу Энгрифледы, заслужив свое нынешнее звание, как воинским искусством, так неподдельной преданностью молодой королеве.

Именно он и обратил внимание бретвальды на последнюю попытку осажденных переломить исход битвы.

-Глянь-ка туда, княгиня, — годы проведенные в Британии, не отучили венда именовать ее правительницу по-своему, — никак не успокоятся, вражины.

Энгрифледа проследила за тем куда указывал Мстивой, — как раз, чтобы увидеть, как в восточной стене распахиваются ворота, и оттуда выносится отряд всадников, во главе с кем-то, разодетым в богатое, явно не воинское облачение. Бретвальда узнала этого человека и ее губы раздвинулись в хищной улыбке.

— Сам Гарульф, значит, — хмыкнула она, — он-то куда лезет, святоша?

— Они знают какой-то брод, — заметил еще один хускарл, — гляди, лезут прямо в воду.

Турнесцы и вправду направили коней в Шельду, уверенно двигаясь в воде, едва достававшей до брюха коням. Энгрифледа выругалась — да, это она проглядела.

— Там мыс, — Мстивой указал на длинную полосу земли вдающуюся в реку, — поэтому наши их не видят. Если они ударят по ним сзади...

-— Вижу, — огрызнулась Энгрифледа и вороны, сидевшие у нее на плечах, с тревожным карканьем взвились в воздух. Все выглядело скверно — выход на берег открывал атакующим тыл англо-фризского войска, что штурмовало главные ворота. Поскольку все атакующие сейчас спешились, удар тяжелой конницы, — а Энгрифледа отчетливо видела, как блестят на солнце доспехи всадников, — мог смешать ряды атакующих и, в сочетании с вылазкой из города, сорвать, а то и вовсе заставить англосаксов снять осаду Турне.

— Езжайте к нашим, — приказала Энгрифледа, — предупредите!

-— Не успеем, — с сомнением протянул Мстивой, слишком далеко.

-Я успею, — бросила Энгрифледа, разворачивая коня, — я их задержу. Ступай!

Мстивой открыл рот, чтобы возразить, но Энгрифледа уже направила своего скакуна к ивовой роще на берегу. Едва деревья скрыли Энгрифледу, как она пришпорила коня, заставив его рвануть галопом меж деревьев. Она уже чувствовала как меняется тело Черного Шака, как врастает в тело его шерсть, а кожа становится липкой и слизистой, как у улитки. Конская грива в руках Энгрифледы превратилась в клубок извивающихся змей, накрепко оплетших ее руки. Конь обернулся — с мордой уже ничем не напоминавшей лошадиную, — и в похожей на акулью пасти блеснули острые зубы. В следующий миг черное чудище прыгнуло в речной омут. Холодная вода сомкнулась над головой Энгрифледы и та порадовалась оплетшим ее руки змеям и слизи, чуть ли не приклеившей к коню королеву. Без этого она неизбежно бы свалилась с коня, после чего собственная кольчуга утянула бы ее на дно. Чудовище, в которое превратился Шак, мчалось под водой, чуть ли не задевая ногами речное дно. Лишь повинуясь яростным ударам пяток по своим бокам, существо приподнималось на поверхность, давая Энгрифледе глотнуть воздуха, но тут же снова уходя на глубину.

Воины Турне уже выходили на берег, когда позади них вдруг послышалось оглушительное ржание и из воды выметнулось черное чудовище, с оскаленными зубами и горящими глазами. На его спине, сидела королева, с обнаженным скрамасаксом в руке.

-— Один и Мать-Ворона! — завопила Энгрифледа, обрушиваясь на врагов. Бретвальда жестоко рубилась с франками, пока ее конь, с его клыками, пострашнее волчьих, терзал франков и лягал их крепкими копытами. Объятые суеверным ужасом враги чуть не кинулись в бегство, но тут епископ, развернув коня прямо к чудовищу, гневно вскрикнул.

— Дочь Дьявола явилась к вам — и вы готовы бежать, трусы и маловеры!? Убейте королеву- блудницу, убейте демона — и войско язычников рассеется, как рассеивается тьма под лучами солнца. С нами Бог, повинуйтесь ему!

Сплотившееся вокруг него войско, словно устыдившись, устремилось на Энгрифледу — и теперь уже ей приходилось худо: даже рожденный от водного духа черный зверь оставался уязвимым для простой стали. Как и сама Энгрифледа, с трудом отбивавшаяся от насевших на нее воинов. Своими жуткими зубами Шак отрывал людям головы и перекусывал шеи лошадям, но и на его черной шкуре одна за другой появлялись алые полосы и громкое ржание, все чаще сменялось почти человеческими криками боли. Воины франков, воодушевленные словами епископа, с удвоенной силой насело на Энрифледу, обступив ее так, что она даже не могла развернуть зверя обратно в реку.

Но тут послышался стук копыт, воинственные крики и из прибрежной рощи выметнулся конский отряд, за которым, старясь не отставать, неслись пешие саксы и фризы. Впереди, вскинув меч, мчался Мстивой, ожесточенно лупивший коня пятками по бокам.

— Один!!! Один и Триглав!!! — вопил он, — во имя Британии, защитим нашу королеву!

Войско епископа смешалось, не выдержав этой атаки и в этот миг Энгрифледа, воспользовавшись вражеским смятением, тоже ожесточенно пришпорила своего зверя. Одновременно на ее плечи с карканьем опустились вороны.

-— Тебе, о Мать Битв!!! — завизжала Энгрифледа, когда демонический конь взмыл в воздух, перепрыгнув сразу через нескольких всадников. Епископ Гарульф, вопреки своему сану вышедший с оружием, вскинул меч, но Энгрифледа отбила его выпад и тут же, по рукоять, вонзила скрамасакс в его грудь. Шак, сорвав епископа с коня, вцепился в него зубами, замотал как собака треплет крысу и в ярости отшвырнул искалеченное тело. В следующий миг он превратился в обычного коня, так что воины Энгрифледы, из тех, кто не был посвящен в тайну происхождения зверя, могли лишь ошеломленно моргать, гадая не привиделось ли им чудовищное существо, разрывавшее в клочья врагов. Впрочем, бретвальда не дала им много времени на удивление: после того как с франками было покончено, она вновь погнала воинов под стены Турне.

Появление вражеских воинов во главе с королевой, держащей пику с нанизанной на нее головой епископа Гарульфа, вконец уронило дух осажденных. Меж тем вовсю шли бои на стенах, а потом затрещали и рухнули ворота и англо-фризское воинство ворвалось в город. Тот полыхал во множестве мест и мчавшаяся по улицам рыжеволосая всадница на черном коне, во главе язычников, окутанная дымом пожарищ, казалась перепуганным жителям города дьяволицей вынырнувшей прямиком из Ада ведущей за собой сатанинское воинство. Город кричал от ужаса и бился в предсмертных судорогах, пока ожесточенные победители, охваченные яростью берсерков, самозабвенно погружались в кровавую оргию насилия, грабежей и всеобщего разрушения.

— Нужно идти на Турне, ваше Величество, — сказал Канвульф.

Тридцатитысячное войско короля Эльфрика, пару дней назад вышедшее из Реймса, встало лагерем близ Камбре. Здесь, в бывшем римском форте, за столом с кувшином вина и блюдом жареного мяса состоялся военный совет. В нем принял участие и сакс, которому молодой король доверял все больше: последние пару дней Канвульф беседовал с беглецами из захваченных язычниками земель и именно от него Эльфрик получал наиболее полную картину происходящего. Остальные графы и герцоги Нейстрии, присутствовавшие на Совете, также внимательно слушали сакса, уже не раз убедившись, что всегда он знает о чем говорит.

-Редвальд осаждает Трир, а Энгрифледа Турне, — продолжал Канвульф, — но у Редвальда больше сил и у него за спиной — вся Тюрингия, откуда он может в любой момент призвать очередные полчища язычников. С другой стороны Трир укреплен гораздо лучше, чем Турне и Редвальд провозится с ним куда дольше. Турне же, скорей всего, долго не продержится, однако Энгрифледа сильно рискует, так отдалившись от моря. Если мы ударим по ней одновременно с юга и запада — тут этой кровавой суке и конец! Расправившись с ней мы можем не опасаться новой высадки из Британии и, получив спокойный тыл, со спокойной душой двинемся на восток. Даже если Трир к тому времени падет, в чем я сильно сомневаюсь, мы успеем задержать Редвальда в Арденнах, а потом, поднакопив сил и вовсе вышвырнуть его за Рейн.

— Удар с юга, это мы, это я понимаю, — спросил герцог Дрогон, — но кто ударит с запада?

— Герцог Хильдебранд и мои саксы, — спокойно ответил Канвульф, — король отправил их в Бессен, чтобы отбить набеги данов, но, как мне известно, после нескольких стычек даны отступили и сейчас, скорей всего, вернулись во Фризию. Так что Хильдебранд может спокойно выдвинуться на восток.

-И кто велит ему это? — спросил Этихо, герцог Эльзаса.

-Я, — ответил Канвульф, — там мои люди и лучше всего они будут сражаться под моим началом. Если я двинусь сейчас, то уже через несколько дней войско окажется под Турне. Вы же пока можете просто взять город в осаду — те силы, что есть у вас сейчас Энгрифледе все равно не победить в открытом сражении. Она будет сидеть за стенами Турне и ждать пока подойдет Редвальд — но Хильдебранд и я поспеем раньше, чтобы захлопнуть ловушку.

Военачальники посмотрели на короля, нервно теребившего едва пробившиеся усы. Наконец, будто решившись на что-то, он хлопнул ладонью по столу.

-Хорошо, — сказал он, — сейчас Турне и вправду важнее Трира: там гробница Хильдерика и церковь святого Элефтерия — нельзя допустить, чтобы они оставались в руках язычников. Канвульф, ты немедленно отправишься к Хильдебранду и от моего имени потребуешь, чтобы он двинулся к Турне. Возьми перстень с моей печатью, если он не поверит. Мы же возьмем Турне в осаду. Матушка, — он глянул на скромно сидевшую на краю стола Берту, — может тебе стоит вернуться в Реймс? Женщине не место на войне.

— Энгрифледа так не считает, — горько усмехнулась Берта, — это чудовище убило моего мужа, сделало нас с тобой беглецами в собственной стране, ввергло Британию во мрак язычества. Я хочу быть рядом, когда она будет умирать — и хочу сама убедиться в том, что это не случилось слишком быстро!

На том и порешили: Канульф, вместе с несколькими воинами, отправился на запад, а войско Эльфрика — на север, двигаясь вдоль Шельды. К вечеру следующего дня они оказались под стенами Турне, над которым реяли черные флаги с белой тварью, напоминающей одновременно ворона и дракона. Войско короля, похоже, уже ждали: приблизившись к городу Эльфрик обнаружил, что ворота, сломанные при штурме, уже восстановлены и крепко заперты. На крепостных стенах стояли вражеские лучники, внимательно следившие за подходившим войском.

— Я хочу говорить с ложной королевой!- крикнул Эльфрик, подъехав к воротам, — где Энгрифледа?

Лучники расступились и на стену шагнул крепкий мужчина в кольчуге и с длинным чубом на бритой голове.

— Я Мстивой, первый хускарл бретвальды! — крикнул он в ответ, — кто хочет ее видеть?

— Эльфрик, сын короля Эдмунда и законный бретвальда, а ныне — еще и король франков, — ответил молодой человек, — я пришел призвать Энргифледу к ответу за ее бесчинства.

-— Никто, кроме богов, не смеет призывать к ответу нашу королеву! — ответил Мстивой, — мальчишка, ты умрешь также как и твой отец, если не повернешь свое войско. Этот город нынче под защитой Тюрингской Империи.

Он кивнул лучникам и те, вскинув луки, с туго натянутыми тетивами, направили их на Эльфрика. Несколько стрел вонзились в землю под его ногами, еще одна угодила в вовремя подставленный щит.

-— Ты сам выбрал свою судьбу, вендский пес, — сплюнул Эльфрик, отъезжая обратно.

-— Ваше Величество, — обратился к нему Дрогон, — мы тут поймали и расспросили несколько местных. Они говорят, что еще утром Энгрифледа покинула город, а с ней — как бы не половина ее войска.

-— Шлюха бежит от возмездия? — задумчиво сказала подъехавшая к воинам Берта и услышавшая слова герцога, — на нее это не похоже.

— Какая разница, — передернул плечами Эльфрик, — главное, что город теперь защищает куда меньше воинов. Незачем кого-то ждать — теперь мы и сами возьмем Турне.

На ночь встали лагерем рядом с Турне, выставив стражу против возможных ночных вылазок. Однако и Мстивой вел себя подозрительно тихо, словно выжидая чего-то. Наутро Эльфрик приказал идти на штурм, когда вдруг послышались встревоженные крики, а в ответ им — рев множества рогов со стороны Шельды. В следующий миг молодой король увидел войско, под ставшим уже ненавистным стягом с драконовороном, шедшее вдоль берега. Эльфрик заскрипел зубами от злобы увидев во главе войска стройную фигурку, верхом на огромном черном коне, над головой которого каркая, кружились вороны. Одновременно по Шельде поднимались корабли с хищно оскаленными драконьими головами на носах. С бортов что-то вопили, потрясая мечами и секирами, свирепые воины со светлыми и рыжими бородами. Когда же эти корабли приблизились, Эльфрик увидел, что с шеи каждого «дракона» свисает связка отрубленных голов. Даже на таком расстоянии молодой король различил на переднем корабле, осененным знаменем с вороном, голову Хильдебранда и других воинов — франков и саксов Канвульфа. Эльфрик поискал взглядом его голову, но жутких «украшений» было так много, а кровавая пелена бессильной ярости, застилавшая взор молодого короля проступала так ярко, что черты мертвых расплывались перед его взором, сливаясь в один жуткий, изуродованный лик, взывавший к отмщению.

-— Ведьма позвала собратьев на помощь! — крикнул Эльфрик, выхватывая меч, — это не спасет ее! Во имя Господа нашего, отправим язычников в ад!

-— Ваше Величество, — дрожащий голос позади него король даже не узнал, — ваше величество, обернитесь!

Король не успел последовать этому совету, когда за его спиной вновь взревели рога — куда мощнее, чем все, что он слышал до сих пор. В ответ послышались радостные крики — одновременно со стен Турне, с кораблей на реке и от войска Энгрифледы. Эльфрик обернулся — и даже он невольно побледнел при виде огромного войска, стремительно приближавшегося к армии франков. Над вражеской армией реяли разные знамена, но чаще всего виднелись зеленые стяги с черным медведем Тюрингии. Под одним из таких стягов, ощерившись в кровожадной ухмылке берсерка, мчался император Редвальд. Рядом развевался синий стяг с золотыми пчелами под которым, громко взывая к Одину и Ардуинне, несся Амальгар, языческий король франков.

Редвальд не стал тратить время на штурм Трира: взяв город в осаду, он поручил ее герцогу Ланфриду, своему дальнему родичу по отцу. Под Триром осталась одна пехота, в то время как Редвальд собрав всю имеющуюся конницу, двинулся на запад кружным путем через Арденны. Ядром конного войска стали бавары, тюринги и славяне: все народы, проживающие рядом с аварами, и сами многому научились у соседей-кочевников. Но Редвальд усадил на коней и остальных — от фризов до алеманнов, — выбрав всех, кто хоть немного умел держаться в седле.

Одновременно Энгрифледа, также усадив на коней всех, кого могла, вышла из Турне, совершив решительный бросок к Германоруму, где собиралось франко-саксонское войско Хильдебранда и Канвульфа. Там их поджидал датский флот: сразу после взятия Турне Энгрифледа направила вниз по Шельде гонцов к данам. Встретившись чуть восточнее Германорума, Сигифред и Энгрифреда окончательно обговорили план действий, после чего ночью обрушились на войско врага, переправлявшееся через Изер. Застигнутая врасплох, атакованное одновременно с моря и с суши, армия Хильдебранда оказалась наголову разбита. Сам герцог сошелся в бою с Сигифредом, который и отрубил франку голову своей секирой. Это и навело Энгрифледу на мысль последовать кой-каким обычаям своих славянских и кельтских подданных: так появились отрубленные головы на носу драккаров. Одержав победу здесь, Сигфред и Энгрифледа немедленно двинулись обратно к Турне. Посланные на восток конные разведчики вскоре встретились с такими же разведчиками Редвальда, что и помогло им сообща подгадать время для одновременного удара по армии Эльфрика.

Франкское войско, застигнутое врасплох этим внезапным появлением, оказалось в полном раздрае. Готовясь идти на штурм, почти все франки спешились и сейчас, видя приближающуюся конницу тоже кинулись седлать тревожно ржавших коней. Одновременно со стен Турне на франкское войско обрушился целый дождь стрел, что внесло еще большую сумятицу.

— Держать строй! Не отступать! — Эльфрик, мечась от одного герцога к другому, суматошно выкрикивал команды, стараясь сплотить войско вокруг себя. однако Дрогон, как и прочие военачальники франков, в столь критический момент сразу показавшие свое подлинное отношение к «мальчишке- саксу» все равно действовали по-своему. В результате войско так и не сумело перестроиться, когда в него врезались конница Редвальда и Энгрифледы.

-Один! Один и Ругевит! В пекло рабов Распятого!!! — орал Редвальд, приподнявшись в седле и раздавая удары своим «мечом дракона». Боевого духа императору Тюрингии придавали и воинственные крики его жены, что рубилась где-то на противоположной стороне побоища. Призывая на помощь Мать Ворон, Энгрифледа колола, секла, рубила — и ее серые глаза вспыхивали от кровожадной радости при виде каждого убитого франка. Черные вороны с карканьем кружили над ее головой, а черный конь издавал ржание, больше похожее на рев — и не один франк в панике поворачивал своего скакуна, когда черная лошадиная морда с раздувающимися ноздрями, вдруг превращалась в оскаленную клыками демоническую харю. Видение держалось всего миг — но и этого хватало многим, чтобы в суеверном ужасе поворачивать коней и в панике бежать с поля боя. Меж тем, к сражению, наконец, подоспели и датчане — и Сигифред, рыча словно рассерженный медведь, во главе бронированного клина, врубался во вражеское войско, прокладывая себе путь окровавленной секирой.

В довершение всего распахнулись ворота Турне — и оставшийся в городе гарнизон во главе с Мстивоем, тоже ворвался в битву. Очередной удар, наконец, раздробил до сих державшееся вместе войско франков, на отдельные очаги сопротивления, после чего их истребление пошло быстрее. От меча Редвальда пал герцог Дрогон, тогда как Этихо, властитель Эльзаса, погиб, пронзенный копьем, чуть ли не вслепую брошенным каким-то саксом. Иные из герцогов и графов, собрав своих людей, пытались вырваться из окружения думая уже не о победе, а только о спасении. Другие же продолжали ожесточенно рубиться, одержимые мыслью перед смертью отправить в ад как можно больше язычников. Таков был и Эльфрик — молодой король, собрав самых преданных воинов, метался в поисках Энгрифледы.

-Иди ко мне, кровавая сука Сатаны!!! — визжал он, — покажись, трусливая тварь, и я сам вырву тебе кишки! Выходи — и мы узнаем, кто из нас законный король Британии!

И, словно в ответ на эти крики, наседавшие со всех сторон враги отхлынули в стороны, освобождая пятачок свободной земли куда, на черном коне и выехала Энгрифледа.

-Спешимся? — сказала она, — как в старые времена? Пусть боги решат, кто из нас достоин!

-Бог один! — сплюнул Эльфрик, — и он не допустит победы язычницы!

Он рывком высвободил ноги и спрыгнул на землю — и одновременно спешилась и Энгрифледа. Вороны с карканьем опустились на спину ее коня, который застал как вкопанный, когда королева, вскинув меч, шагнула вперед.

-Расступитесь! — крикнула она, — больше места!

Словно два волка король и королева англосаксов кружили вокруг друг друга, с мечами наголо. Эльфрик не выдержал первым — с диким воплем он метнулся вперед, нанеся удар мечом сверху вниз. Удар оказался столь быстр, что молодая королева едва успела подставить круглый щит, закрепленный на левой руке. Превозмогая острую боль пронзившую плечо, Энгрифледа совершила ответный выпад — и Эльфрик едва успел отпрянуть, смахивая кровь из глубокого пореза над бровью. Отскочив на миг, оба противника тут же сошлись снова и воздух наполнился лязгом стали, когда два саксонских клинка плели замысловатую сеть выпадов, ударов и контрударов. Эльфрик, самонадеянно полагаясь на свое мужское превосходство, пытался навязать Энгрифледе ближний бой, вновь и вновь наотмашь рубя мечом. Каждый его удар, угоди он в цель, снес бы королеве голову, но Энгрифледа, более проворная и, несмотря на молодость, более опытная, неизменно уклонялась, лишь изредка скрещивая свой клинок с вражеским. Гибкая и быстрая, точно ласка возле запыхавшегося кролика, она мелькала тут и там, так что Эльфрик едва успевал поворачиваться, яростно кидаясь на свою противницу. Хищная улыбка вспыхнула на алых губах, когда Энгрифледа увидела, что молодой король дышит все тяжелее, что пот струйками стекает по его лицу, смешиваясь с кровью и заливая глаза. Удары Эльфрика постепенно теряли силу и настойчивость, между ними появлялись все больше временных промежутков — и Энгрифледа, подгадав один из них, ударила быстро, словно атакующая змея. Эльфрик вскрикнул, отскочив назад и прижимая руку к окровавленной дыре на месте правого глаза. В тот же миг Энгрифледа перешла в наступление, обрушив на молодого короля град ударов. Тот отбивал этот натиск все с большим трудом: наполовину ослепший, он не всегда успевал поворачиваться к врагу зрячим глазом и Энгрифледа, не преминула воспользоваться этой оплошкой. Прыжок, удар, короткий крик — и Эльфрик, в отчаянной попытке отбить удар, поскользнулся и упал на спину. Правой рукой он пытался нащупать выпавший из рук меч, но молодая королева пинком отбросила клинок и ее сапог опустился на грудь Эльфрика.

-Это был славный бой, — она улыбнулась прямо в лицо неудачливому королю, — за это ты умрешь куда легче, чем твой отец.

Она еще раз взмахнула клинком и Эльфрик бессильно раскинул руки, когда Энгрифледа, вонзила меч ему в грудь, пробивая одновременно доспехи, плоть и кости. Англосаксонское воинство, обступившее молодую королеву разразилось оглушительными криками. Энгрифледа устало усмехнулась и, подозвав коня, рывком запрыгнула на него.

Со смертью Эльфрика бой, в основном, завершился — лишь немногим франкам удалось бежать, остальные погибли, — зарубленные вражеским оружием, затоптанные конями, утонувшие в водах Шельды, — или оказались в плену. Меж тем, Энгрифледа , вместе с Мстивоем и Редвальдом, уже подходила к большому шатру, расположенному чуть на отшибе от поля битва. Стоявшие здесь несколько саксов из тех, кто покинул Британию вместе с Эльфриком, без слов расступились, давая дорогу королеве.

-Она здесь? — спросила девушка, не ответив на приветствие. Получив в ответ кивок, она откинула полог шатра и шагнула внутрь. Первое, что ей бросилось в глаза — простертое на полу женское тело, в расшитых золотом одеждах и драгоценных украшениях. Мертвые глаза слепо уставились в потолок, рядом с бессильно разжавшимися пальцами лежал небольшой флакончик из ромейского стекла. Энгрифледа, присев рядом, подняла его и осторожно принюхалась, потом перевела взгляд на мертвую женщину.

Королева Берта, забыв о заповедях собственной веры, не захотела пережить Эльфрика.

-Похороните ее рядом с сыном, — бросила Энгрифледа, выходя из шатра, — найдите в Турне кого-то, кто знает, как это делать по обрядам их веры. А потом убейте и его — пусть сопроводит их души на пути к Распятому.

Посреди Турне горели костры и кровь зарезанных коней, быков и пленников-франков, с шипением возносилась паром от раскаленных углей. Перед курганом, поставленным на могиле Хильдерика, первого короля франков, стоял Амальгар и Редвальд торжественно возлагал на его плечи парчовый плащ, увешанный золотыми кулонами в виде пчел.

— Дух первого короля радуется в Валхалле, — говорил король-жрец, — ибо нашелся потомок Меровея, кто отверг чужеземного бога и вернулся к Одину и Тору. Пусть все боги наставят тебя на этом пути, Амальгар, король франков.

Он кивнул и меж костров шагнула девушка в облачении германской вельвы: синий плащ с золотой застежкой и с капюшоном из шкуры черного ягненка, подбитого изнутри шкуркой белой кошки. На ногах она носила башмаки из телячьей шкуры, с длинными шнурками и крупными оловянными шариками на мысках. Талию Брунхильды, сестры короля, украшал широкий пояс, с фигурками бронзовых кабанов. В руках же она держала серебряную чашу, до краев наполненную кровью. Этой кровью она смазала лицо Амальгара, а остаток вылила в огонь — и Редвальд возложил на голову молодого франка золотую корону, где вместо зубцов, через равные промежутки, помещались золотые же пчелы. По центру же, прямо над переносицей, красовалась серебряная фигурка коня с рыбьим хвостом — легендарного первопредка Меровингов.

Энгрифледа, скучая, наблюдала за коронацией: молодой король франков не вызвал у нее особого интереса, несмотря на его неуклюжие попытки выразить восхищение ее воинским искусством. Куда больше внимания привлекала его сестра: пару раз, когда Брунхильда думала, что никто этого не замечает, она бросала на бретвальду странные взгляды: испытующие и — если бы речь шла о мужчине, — Энгрифледа сказала бы «оценивающие». Странные взгляды для молодой девушки, к тому же еще и той, кто «говорит с богами». Впрочем и об этом Энгрифледа думала вскользь: все ее мысли сейчас занимало то, что сегодня, наконец, покончено с ее последним серьезным соперником за власть над Британией. Пока сын Эдмунда был жив она не могла чувствовать себя в безопасности — сейчас же меч, два года висевший над ней, наконец, сломан.

Осталось только закончить еще одно, самое последнее, дело.

Воспользовавшись тем, что на нее никто не смотрит Энрифледа отступила за спины своих хускарлов и, как ей казалось, незаметно, ускользнула с коронации. Она не видела, каким взглядом проводила ее «Брунхильда» и как вельва, отговорившись благовидным предлогом, также покинула церемонию.

Перед дверями небольшой комнаты в бывшей резиденции епископа, скучало с десяток воинов-англосаксов, заметно оживившихся при виде Энгрифледы.

— Все свободны, — бросила королева, — я хочу поговорить с ним наедине. Можете пока порадоваться за нового короля франков

Воины, без лишним слов повиновались, спеша туда где уже лилось пиво и эль, жарились на кострах целые бычьи и свиные туши. Энгрифледа же, толкнув дверь, шагнула внутрь. Она не заметила как позади нее к двери скользнула, прячась в тени, фигура в синем плаще, с надвинутым на глаза черным капюшоном.

Внутри небольшой комнаты горело несколько тонких свечей, освещая небольшой стол и устланное шелками ложе. На нем, потягивая вино из золотого кубка, сидел Канульф, уже сменивший доспехи на одеяния из парчи и шелка. Изменились и украшения: плечи его украшал черный плащ с изображением белого ворона, скрепленной серебряной застежкой в виде дракона. На груди же его висел серебряный валькнут.

— Моя королева!- Канвульф вскочил с ложа но Энгрифледа махнула рукой.

— Оставь, Вульфи, — сказала она, — какие церемонии между старыми друзьями?

Она уселась напротив него и налила себе вина.

— Король умер — да здравствует король, — сказала она, — самый повод, чтобы выпить.

— Ты же знаешь, что для меня всегда был только один истинный король, — серьезно сказал Канвульф, — точнее, только одна королева. Еще с тех пор когда мы были детьми.

— Это я была ребенком, — усмехнулась Энгрифледа, — взъерошенным сумасбродным подростком, которого выдали замуж за старика и у которого был только один друг.

— И я уже тогда видел в тебе великую правительницу, — сказал Канвульф, — и еще женщину — самую любимую и прекрасную женщину в мире. Помнишь, когда я переодевался то конюшонком, то виночерпием, то...

— Я помню это Вульфи, — со смехом сказала Энгрифледа, — и как ты прятался под кроватью, когда мой муж внезапно воспылал желанием видеть меня рядом. Еще тогда я поняла, что человек с таким умением лицедейства будет полезен для любого монарха. Поэтому я и послала тебя за пролив, как беглеца от жестокой языческой королевы...

— Все это время был предан лишь тебе, — пылко сказал Канвульф,- и когда втирался в доверие королю Хлодомиру, помогая вернуть ему дочку.

— Кстати, это ты его убил? — поинтересовалась Энгрифледа.

-Нет, хоть и собирался, — покачал головой Канвульф, — я был уверен, что Хлодомир победит. Но победил его жирный братец и я, переодевшись служкой на пиру, поднес кубок с ядом ему. Я бы убил и Эльфрика при первой же встрече — если бы ты не прислала ворона с просьбой этого не делать.

— Он был нужен живым, — усмехнулась Энгрифледа, — пока Эльфрик сражался с Лупом Редвальд сумел отжать сначала весь западный берег Рейна, а теперь еще и эти земли. Хотя если бы не тот человек, которого ты прислал мне предупредить, что Хильдебранд идет на Турне — он мог бы и успеть на помощь Эльфрику.

— Таких как тот гонец не больше пары десятков, — слабо улыбнулся Канвульф, — из тех, кто с самого начала знал кому мы служим. Остальные беглецы ненавидели тебя, верили в Христа...и еще мне. И я же без жалости подставил их на растерзание данам. Много лет пройдет, прежде чем бессенские изгнанники захотят вновь вмешаться в дела Британии.

— Все так, — кивнула Энгрифледа, вновь наполняя свой кубок, — и те, кто помогал тебе получат достойную награду от Редвальда. Как и ты.

— Только один человек в целом мире может дать мне достойную награду! — пылко сказал Канвульф, — и ты знаешь о ком я!

Энгрифледа тяжело вздохнула — начинался тот самый разговор, которого она до последнего надеялась избежать.

— Я замужем, Вульфи, — негромко напомнила она.

— И я это знаю, — Канвульф понизил голос до шепота, — я смирюсь с этим, как мирился со стариком Этельвульфом. Даже если сакс получил то, в чем отказывала мне ты...

— Не отказывала, — сказала Энгрифледа, — я не отдавала мое девичество — остальное было тебе доступно.

— Пусть так, — сказал Канвульф, — но сейчас, когда твое ложе уже обагрилось кровью — что нам может помешать? Ты и так не единственная жена Редвальда — не много ли ему чести обладать тобой единолично? Я сделал для него и для тебя больше, чем кто-либо — так разве я не заслуживаю той единственной награды, которой желал все эти годы?

Энгрифледа внимательно посмотрела на него и кивнула.

— Заслуживаешь, — просто сказала она.

В ее глазах светилось согласие — и Канвульф, не тратя больше слов, поднялся с ложа, скидывая плащ и тунику. Также быстро сбросила одежды и Энгрифледа — и Канвульф чуть не поперхнулся от вожделения, когда она, отбросив ногой валявшуюся на полу кучку тряпья, встала перед саксом во всей красе своего стройного крепкого тела. Опустившись на колени, Канвульф коснулся губами прохладного бедра и Энгрифледа издала громкий стон, прижимая его затылок ладонями. Она стонала, изгибаясь всем телом, пока Канульф ласкал влажную плоть, чувствуя как тает при каждом ее порывистом вздохе, словно свечной воск под огнем. С неохотой прервавшись, он встал, увлекая Энгрифледу на ложе и та тут же оседлала мужчину, с громкими стонами насаживаясь на восставшую плоть. Два молодых тела двигались в едином ритме, своим слиянием даруя друг другу невероятное наслаждение. Вот Кавнульф сжал ее бедра, с хриплым рыком притягивая Энгрифледу к себе и та, не выдержав, закричала, чувствуя, как пульсирует внутри нее мужская плоть. Без сил она упала на грудь Канвульфа, закрывая его лицо волосами и содрогаясь в сладостных судорогах.

Женская рука опустилась на пол, нашаривая рукоять кинжала средь сброшенной одежды.

— Прости, — глотая слезы, прошептала она на ухо Канвульфу и тут же резко вскинулась над кроватью, держа клинок обеими руками. Молодой сакс, не успел понять, в чем дело, когда Энгрифледа, вонзила кинжал ему в грудь. Тут же она припала поцелуем к его губам, заглушая рвущийся из них крик и получая особое чувственное наслаждение, от того, как трепещет под ней умирающий мужчина.

Спустя время, она, уже одевшись, стояла у дверей комнаты, печально глядя на мертвого Канвульфа. На губах молодого человека играла счастливая, слегка недоуменная улыбка.

— Весь этот дом станет большим погребальным костром, — сказала Энгрифледа, — я всегда буду помнить тебя, Вульфи.

Она опрокинула на пол свечи и, дождавшись когда языки пламени побегут вверх по шелковым шнурам, вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Энгрифледа не успела сделать и несколько шагов от двери, когда позади нее послышались размеренные хлопки.

— Браво, королева, — раздался насмешливый голос, — именно так и нужно поступать с мужчинами, когда они утрачивают полезность. Клянусь Трехликой, неужели она все же послала мне в этой дыре достойную подругу?

Энгрифледа обернулась — и ее глаза сузились, когда она увидела Брунхильду, неторопливо хлопавшую в ладони. Губы вельвы кривились в презрительной улыбке, в глазах читалась глумливая издевка и какая-то зрелая искушенность, странная для вещей девы.

— Я так и поняла, что ты что-то скрываешь от мужа, — непринужденно продолжала она, — видишь ли, такие как я видят дальше и глубже, чем обычные смертные. Поэтому, когда ты сбежала с коронации, я решила проследить за тобой. И не ошиблась в ожиданиях.

Энгрифледа непринужденно улыбнулась.

— Если ты видишь сокрытое, — как бы невзначай она положила руку на рукоять кинжала, — может, увидишь и чем закончится для тебя привычка совать нос в чужие дела.

— Ах, эта горячность молодости, — рассмеялась Брунхильда, — неужели ты по сей день думаешь, что хватаясь за нож можно решить все проблемы? Тебе стоит немного повзрослеть, моя девочка, чтобы понять, что жизнь устроена не так просто.

— Ты так говоришь, будто намного старше меня, — прищурилась Энгрифледа, — сколько тебе лет, вельва?

Честно говоря, она и сама не была уверена в ответе на этот вопрос — внешне Брунхильда тянула, от силы, на ровесницу молодой королевы, но ее голос, глаза, речи...

— Возраст решает не все, — усмехнулась лже-Брунхильда, — но вряд ли об этом стоит говорить сейчас — здесь скоро будет очень жарко.

Словно в подтверждение этих слов позади Энгрифледы послышался треск дерева, ее обдало волной горячего воздуха и, обернувшись, молодая королева увидела, как дверь, позади нее, быстро чернеет, а сквозь щели между досками пробиваются струйки дыма и язычки пламени.

-Огонь скроет твою тайну, — сказала вельва, — останется только мое слово против твоего. Хотя мне, как вещей деве, поверят больше, я не собираюсь выдавать тебя. Как и тебе невыгодно убивать меня — это твоего любовника никто не заметит, а вот мое исчезновение сразу бросится в глаза. Женщинам, вроде нас, стоит держаться друг друга если они хотят чего-то добиться в этом мужском мире, .

Треск горящего дерева становился все сильнее, также как и жар пламени, а от сильного дыма у молодой бретвальды уже начали слезиться глаза.

— Ладно, — махнула рукой Энгрифледа, — пойдем, пока нас не хватились. Позже поговорим.

— Так и знала, что ты умничка, — улыбнулась лже-Брунхильда.

Пожар в доме епископа лишь недолго омрачал коронационные торжества: Брунхильда, вещая словно пифия, заявила, что сами боги предают огню жилище поклонника Распятого. Энгрифледа, решив подыграть непрошеной союзнице, усевшись рядом с мужем, первой вскинула кружку с элем, предлагая выпить за изгнание «чужого бога» и одобрительный гул, последовавший за этим перемежался стыком кружек и звоном кубков, пока хмельное рекой лилось в глотки воинов. Меж тем запыхавшиеся рабы метались с ведрами воды к Шельде и обратно, пытаясь потушить пожар и не дать ему распространиться на соседние здания. Несколько домов все равно сгорело, однако к утру пошел дождь и проблема разрешилась сама собой. Пир продолжался и под открытым небом — такая мелочь как дождь не могла помешать торжеству. Жаренного мяса уже наготовили достаточно, вина, пива и эля также припасли в избытке, так что веселье шло своим чередом. Брунхильда скоро его покинула, однако Энгрифледа, как один из вождей армии язычников, продолжала пить, смеяться и сквернословить, пока Редвальд не увел с пира разгулявшуюся супругу. В доме одного из зажиточных турнейцев, убитого при штурме, и чье жилище выбрал Редвальд своей ставкой, нашлось и вино и широкое ложе на котором обнаженные король и королева продолжали уже собственное празднование, отдаваясь ему со всем пылом молодости, распаленной похотью и вином.

Спустя два дня, когда коронационные торжества поутихли, а Редвальд в очередной раз напоминал Амальгару, что королевские дела состоят не из одних увеселений, Энгрифледа получила весточку от Брунхильды. Молодая королева, памятуя при каких обстоятельствах состоялся их прежний разговор, не могла отказать вельве в просьбе о встрече

Пророчица франков поселилась в странном здании, еще римских времен. По сути, от него остался один только подвал, весьма напоминающий склеп, с обломками мраморных колонн на входе и массивной бронзовой дверью, от времени покрывшейся зеленой патиной. Сквозь нее проступали некие изображения, напоминавшие Энгрифледе фрески и барельефы в иных римских строениях Люнденбурга. Когда королева она спустилась по мраморным ступеням, сходство усилилось: перед ней открылась большая и довольно уютная комната. В углу горел очаг, дым из которого, по системе дымоходов уходил наружу. Стены покрывали хорошо сохранившиеся мраморные фрески с отчасти знакомыми Энгрифледе сюжетами: могучий мужчина в львиной шкуре, ведущий трехглавого пса; еще один муж, на колеснице, увлекающий под землю кричащую девушку, позади которой заламывала руки убитая горем мать; старик с клочковатой седой бородою гребущий в лодке посреди большой реки. Имелась тут и трехликая богиня и крылатые женщины с бичами из змей в руках и многие иные, замысловатые и пугающие рисунки, смысл которых затерялся в веках вместе с давно сгинувшей империей.

Сама Брунхильда раскинулась на широком ложе, устланном тщательно выделанными звериными шкурами. Энгрифледа удивленно вскинула бровь при виде необычного одеяния девушки, носившей пурпурную накидку, расшитую золотыми нитями, прямо на голое тело. Иной одежды на Брунхильде не имелось — зато хватало необычных украшений: золотая диадема, покрытая изображениями переплетающихся змей и драконов; золотой перстень с красным гранатом, ожерелье из оправленных в серебро кораллов и янтаря. Рядом с ложем виднелся небольшой столик, где стояла бронзовая курильница, в которой тлели резко пахнувшие травы. Тут же стоял большой кувшин с вином, два кубка и бронзовая чаша с крупными алыми яблоками. Среди них лежала большая змея, со светло-желтой чешуей и красными глазами, при виде королевы грозно зашипевшая.

— Твоя любимица? — усмехнулась Энгрифледа, усаживаясь на край ложа.

— У тебя вороны, у меня змея, — пожала плечами Брунхильда, — каждому свое. Угощайся, — он взяла яблоко и бросила его Энгрифледе, которая ловко поймала плод и надкусила его. Брунхильда разлила вино по кубкам и протянула один королеве.

— У тебя жарко, — заметила Энгрифледа.

— Мои питомцы любят тепло, — томно улыбнулась Брунхильда, — я и тоже. Поэтому я и не одеваю много одежд.

Она томно потянулась и Энгрифледа увидела, как ее одеяние распахнулось, обнажая бедра и часть упругой груди. Брунхльда, залпом осушив кубок, подмигнула Энгрифледе.

— Давай, скидывай свое тряпье, — сказала она, — иначе взопреешь.

Сама не зная почему, Энгрифледа согласилась — в комнате и впрямь было жарко, а выпитое вино лишь подогревало ее изнутри. К тому же, ее невольно вдохновлял пример самой Брунхильды, что лежала в откровенной позе, выставляя напоказ свое тело. Если бы Энгрифледа была мужчиной, то подумала, что вельва хочет ее соблазнить — впрочем, она тут же отбросила нелепые мысли.

— О чем ты хотела поговорить? — спросила королева и вельва загадочно улыбнулась.

— Ни о чем особенном, — сказала она, — просто хотела познакомиться поближе. Я же говорила — таким как мы нужно держаться вместе.

Она налила еще вина и Энгрифледа, выпив его, почувствовала, что у нее закружилась голова. Возможно, впрочем, дело было не в вине, — уж точно не такими порциям под силу свалить королеву Британии, — но из-за дурманящих благовоний, что будоражили, смущали разум. В какой-то миг Энгрифледа обнаружила себя расслабленно разлегшейся поперек ложа, причем почти голой. Голова ее лежала на бедрах Брунхильды, также избавившийся от одежды. Приятная истома охватила Энгрифледу, пока тонкие белые пальцы играли с ее волосами, касались глаз и губ.

— Мне нравится, когда тепло, — голос Брунхильды отдалился, словно доносясь из-за стены, — как в глубине земли, где созревает зерно, перед тем как прорасти. Так возрождается и душа: брошенная в Аид, она появляется на земле, возрождаясь в новом теле. Мой сын любил мудрость греков и, через него я приобщилась к тайнам Элевсина.

— Твой сын? — Энгрифледа стряхнулась, пытаясь согнать дурман,- о чем это ты?

На губах Брунхильды зазмеилась жестокая, порочная улыбка и Энгрифледа снова поразилась, каким взрослым стало лицо вельвы.

— Я...я пойду, — Энгрифледа ненавидела себя за эту неожиданную нерешительность, столь противную ее натуре, но все равно не смогла ничего сделать, когда Брунхиильда вдруг поцеловала ее в губы. Только сейчас Энгрифледа увидела, что губы самой Брунхильды покрыты чем-то ярко-красным, блестящим, как кровь — или это и была кровь?

— Никуда ты не уйдешь, — рассмеялась она, — я была моложе тебя, когда брат заставлял нас с сестрами показывать ему...всякое. И я не отпущу тебя, пока не покажу тебе все, чему я научилась у брата.

-Твой брат? Амальгар? Я...я не понимаю.

-Ты все поймешь, дурочка, — лже-Брунхильда хищно улыбнулась, — совсем скоро.

Она вновь поцеловала Энгрифледу — сначала в губы, потом в грудь, кончиком языка лаская затвердевшие соски, потом спустилась еще ниже и молодая королева застонала от пронзившего ее острого, как пытка, наслаждения. Ее не первый раз целовали ТАМ, но ласки Брунхильды отличались о того, что ей доводилось доселе испытать с мужчинами. Вельва словно знала ее тело лучше ее самой, выискивая особенно чувствительные места на нежной плоти, впиваясь в них губами, теребя языком нежные, истекавшие влагой, складочки. Захваченная новыми, необычными, но необыкновенно сладостными ощущениями, Энгрифледа вскрикивала, запуская руки в растрепанную светлую шевелюру. Впервые в жизни она чувствовала себя столь беспомощной — и наслаждалась этим ощущением покорности, пока женские руки, губы и язык умело ласкали ее дрожащее тело — от трепещущей жилки на горле до изящных маленьких ступней. Вот она вскрикнула, ее тело выгнулось дугой, и Энгрифледа обмякла на постели. Брунхильда, рассмеявшись, наклонилась над ней и смачно поцеловала в губы, заставляя молодую королеву пробовать себя на вкус. Вельва улыбнулась и Энгрифледа увидела то, что ранее не замечала — торчащий из верхней челюсти клык.

— Ты...ты не сестра Амальгара, — выдохнула Энгрифледа, — кто ты?

Брунхильда рассмеялась — неприятным, будто лающим смехом.

— Та, кто займет твое место рядом с императором, — сказала она, — и поможет ему стать величайшим из владык этого нелепого века. Ты, глупая варварская дурочка, решила, что сможешь тягаться со мной? Ни тебе и не этой дурехе, чье тело я взяла, это не под силу. Я Юлия Агриппина, мать кесаря Нерона, жена кесаря Клавдия, сестра кесаря Гая Калигулы, правнучка самого Октавиана Августа. Мое предназначение — стоять у трона владык: поучая, направляя, а если нужно — и убивая их. Ты занимаешь свое место не по праву — так отдай мне все это: свою молодость, свое тело, свою жизнь.

Ее глаза вдруг стали желтыми с вертикальным зрачком, рот ощерился острыми клыками, а волосы превратились в извивающихся змей. Энгрифледа попыталась дернуться, но Агриппина, ловко захлестнув ее ноги своими, коснулась промежностью укромного местечка королевы. Влажные нижние губы слились с губами Энгрифледы и та, вновь охваченная сладостной истомой, не противилась этому насилию. В уши ударило шипение и в руках одержимой появилась соломенно-желтая змея. Агриппина положила ее между своих бедер и Энгрифледа вздрогнула, когда ее кожи коснулись холодные кольца.

— Вот и все, — сказала «Брунхильда», — я войду в тебя прямо сейчас.

С губ ее сорвалось змеиное шипение и Энгрифледа почувствовала как чешуйчатая голова скользнула в ее влажную щель. И вместе с ней в девушку проникало и нечто иное: холодное, мрачное, подменяющее ее мысли собственными кровожадными мечтами. Однако одновременно со злобным предвкушением обладания новым телом, она чувствовала и другое: раздражение, даже тревогу Агриппины от того, что очередная жертва сдается не так быстро, как остальные. Жизненная сила молодой королевы оказалась столь велика, что она продолжала борьбу против злобного призрака.

Но мертвецки-холодный чужой разум давил все сильнее, оплетая молодую королеву ледяными змеиными кольцами. Энгрифледа, чувствуя, что вот-вот сдастся, издала протяжный каркающий вой, полный одновременно ярости и отчаяния. В тот же миг послышалось оглушительное ржание и мощный удар сотряс дверь, вышибая ее внутрь комнаты. С оглушительным карканьем ворвались вороны и закружили вокруг «Брунхильды» метя клювами и когтями в ее лицо. Энгрифледа, внезапно вновь обретя власть над своим телом, пинком отбросила от себя Агриппину, одновременно за хвост вытягивая из себя змею. В тот же миг до нее донеслись жалобные крики.

— Нет!!! Пожалуйста, не надо!!! Это я! Это я! Это я!!!

Голос Брунхильды звучал как-то по-новому — и тут же вороны отпрянули от скорчившейся на ложе девушки. Энгрифледа, присев рядом с ней, силой отвела руки, которыми девушка прикрывала лицо и на нее глянули заплаканные глаза. Как-то сразу Энгрифледа поняла, что это не очередное притворство.

— Брунхильда? — осторожно сказала она и девушка торопливо закивала, ошалело озираясь. Взгляд ее прошелся по рассевшимся по углам воронам, по черному монстру, отдаленно напоминавшему лошадь, стоявшему в дверях и остановился на змее, что злобно шипя, извивалась в руке Энгрифледы, пытаясь укусить королеву. Девушка испуганно шарахнулась от гадины, заслоняясь руками.

— Она! Она в ней! Зло!

— И чего так орать? — к Энгрифледе уже вернулось самообладание, — эта змейка что, ядовитая?

— Нет, — мотнула головой Брунхильда, — нет, не ядовитая. Соплеменники этой ведьмы называли ее эскулаповой.

— Ну тогда, — вторая рука Энгрифледы наткнулась на что-то твердое меж устилавших ложе шкур и, пошарив в них, она достала большой нож с рукоятью в виде головы волка. Она уже хотела разрубить змею пополам, но Брунхильда вцепилась в ее руку.

— Нет! Нельзя! Если ты убьешь змею — дух Агриппины освободится! И снова будет искать тело. Ты не представляешь, какая это хитрая тварь.

— Уже представляю, — поморщилась Энгрифледа, — ладно, раз такое дело.

Она вылила из кувшина вино, сунула змею внутрь и накрыла одним из кубков.

— Ты сама в порядке? — Энгрифледа посмотрела на Брунхильду, — Помнишь что-нибудь?

— Немного, — покачала головой вельва, — помню матушку... с разбитой головой. Помню, как она схватила меня за руку, а потом... все как в тумане. Частично я все еще оставалась в своем теле, а частично — блуждала в Хель, на грани жизни и смерти. Она могла отправить меня туда насовсем — но тогда и ей бы пришлось остаться в моем теле навсегда, а она хотела выбрать что-то получше.

— Ага, и выбрала меня, — передернула плечами Энгрифледа, — да еще и так мерзко.

Королева с омерзением посмотрела на чуть заметно покачивающийся кувшин, из которого еще слышалось злобное шипение.

— Они верили, что эти змеи связаны с новым рождением, — объяснила вельва, — и Агриппина всегда умела обращаться с ползучими гадами — с помощью одного такого она оградила своего сына от убийц. Но сейчас она она хотела, чтобы змея задохнулась внутри тебя, а сама Агриппина вселилась в твое тело. А меня, после переселения она рассчитывала тут же зарезать — для чего и припасла этот нож.

-А ты откуда все это знаешь? — подозрительно посмотрела на нее Энгрифледа.

— Она слишком долго провела в моем теле, — ответила Брунхильда,- и у меня остались иные ее воспоминания. Как и у нее остались много от нас: откуда иначе у нее взялись наши с матушкой знания о травах, зельях, — вроде тех, что она подмешала в вино и смазала яблоки, — и много чем еще? При жизни-то все это за нее делали другие.

— Ничего, — хмыкнула Энгрифледа, — теперь пусть учится ловить мышей и лягушек.

— Что ты с ней сделаешь? — Брунхильда вновь боязливо покосилась на кувшин.

— Отвезу моей наставнице Атле, — пожала плечами Энгрифледа, — она умеет обращаться со всякими гадами. Пусть думает, может, она еще на что-то пригодится. Сейчас мы подыщем этой гадине более надежную клетку, а потом пойдем к нашим мужчинам — моему мужу и твоему брату. Он недавно короновался именем Одина, так что ему не помешает настоящая пророчица, вместо мертвой римской суки, одержимой мечтой о власти.

— Это здесь, госпожа!

Васконский всадник осторожно раздвинул копьем стебли папоротника и Отсанда, свесившись с коня, брезгливо поморщилась, отмахиваясь от роя назойливо жужжащих мух. Ей открылось на редкость неприглядное зрелище: на залитой кровью примятой траве лежало тело крестьянской девушки, в обрывках домотканого платья. Лицо ее было нетронуто и, даже искаженное ужасом и болью, все еще казалось хорошеньким. Зато тело...брюшина зияла огромной дырой, через которую, судя по всему, вытаскивали сердце и печень, от груди остались лохмотья окровавленной плоти, а бедра выглядели обглоданными до костей. На влажной от крови почве виднелись следы крупного волка, рядом с ними валялись клочья серой шерсти.

— Это которая? — не оборачиваясь, спросила королева.

— Вторая за это полнолуние, — ответил один из ее приближенных и Отсанда мрачно кивнула, сама припомнив и более ранние случаи подобных зверств. Пока еще никто не связывает нового короля с участившимися случаями нападений волков на людей — в основном на молодых девушек, — но Отсанда не была уверена, что так продлится и дальше. Великим искушением стал для Лупа дар Акербельца — искушением свободы, хищного приволья вольной стаи, избавления от всех законов и ограничений, что накладывает королевская власть и все человеческое общество, заменив их старым, как мир правом сильного, правом окровавленных клыков и когтей. Неудивительно, что король не удержался от этого соблазна — и что самое скверное, он все меньше нуждался в своей королеве, чтобы обращаться в зверя. Луп уже и сам знал нужные травы и мази, позволяющие обращаться в зверя, сам научился определять фазы Луны и выбирать место для очередного превращения. И все чаще, по мере этого изучения, Отсанда осознавала, что муж все больше отдаляется от нее.

— Никому не говорите об этом, — сказала она своим спутникам и те понимающе закивали. И тут, совсем рядом, раздался зов рогов, а вслед за ним — цокот множества копыт и приветственные крики. Отсанда развернула коня и поспешила к супругу, пока он не хватился ее отсутствия. Но перед этим она успела подхватить с земли и спрятать в складках одеяния несколько клочков волчьей шерсти.

Король Луп Первый вступал в свою столицу.

Реймс сдался без боя: всего несколько дней прошло с тех пор, как немногие уцелевшие в битве при Турне принесли страшное известие о гибели молодого короля Эльфрика и большей части собранного им войска. Горожане еще не успели оплакать убитых, когда с юга пришла новая весть: король Луп, оправившись от прошлого поражения, вновь двинулся на север. Он собрал большую армию из франкской и васконской знати, кроме того, десять тысяч воинов прислали союзные лангобарды, которых возглавил сам король Гримоальд. Во всем остальном королевстве не нашлось силы, способной противостоять владыке Аквитании: сначала перед ним пала Бургундия, потом Эльзас, чей владыка погиб под стенами Турне. Знать Нейстрии и Австразии, обескровленная потерями в походе Эльфрика, также пошла на поклон Лупу и так, внезапно, большая часть страны оказалась под властью бывшего герцога Аквитании. Еще оставались земли на востоке, захваченные язычниками; непонятной выглядела и позиция Бретани — тамошний принц Кономор, в свое время отказавшийся идти вместе с Эльфриком под Турне, вернулся на родину, где, как сообщалось, начал войну за объединение Бретани. Но про эти отдаленные края сейчас мало кто вспоминал, когда вся страна, забыв о недавнем горе, встречала нового короля.

Луп въехал в город на рассвете: восседая на белом коне, облаченный в новые, блестящие на солнце доспехи и алый плащ, украшенный вышитым изображением волка. Черные волосы венчала золотая корона, которой новый король венчался еще в Тулузе. Над головой Лупа реяло знамя с тремя золотыми волками на черном фоне. Рядом с Лупом в город въезжал его король Гримоальд: высокий и статный мужчина, с едва заметными седыми прядями в золотистой бороде. На нагрудной пластине его панциря блестел вытравленный золотом лик, окруженный четырьмя крыльями — Архангел Михаил, объявленный покровителем лангобардской Италии. Волосы же короля венчала Железная Корона лангобардов. За ним следовали и его воины, мечники, лучники и копейщки, всадники на быстроногих конях, закаленные в боях с аварами, ромеями и сарацинами. Вместе с ними в город входила и франкская знать Аквитании, Бургундии, Эльзаса — герцоги и графы, в доспехах, вооруженные мечами, копьями и топорами-францисками. Отдельно следовали васконцы, составлявшие чуть ли не треть войска Лупа — и которых вела сама королева Отсанда, обрядившаяся по такому случаю, в самое лучшее платье и украсив голову венком из роз. Рядом с васконцами двигались их соседи — септиманцы и каталонцы, в причудливых нарядах, с необычными доспехами и оружием, напоминавшим о годах, проведенных под сарацинским игом, пока не пришел Луп-избавитель и не отодвинул границу до Эбро.

Очередная коронация также прошла в соборе святого Ремигия — хотя и была чистой формальностью, поскольку у Лупа уже имелась корона. Тем не менее, он согласился на повторную церемонию, которую провел все тот же епископ Виллехад. Появление Лупа священнослужитель воспринял как божественный знак — ведь приход нового короля совпал с исчезновением видений Святой Урсулы, мучившей его бессонными ночами и непрерывными видениями, с окровавленных одеждах и телом, пронзенным мечами и копьями. Ее исчезновение Виллехад воспринял как добрый знак, что он сделал все, что от него требовалось — и поэтому с особым чувством провел мессу коронации. Луп оценил такую преданность, в первый же день подтвердив назначение Виллехада архиепископом Реймса, а также пообещав, что он еще отправится в поход на восток, ради избавления тамошних земель от язычников — не называя, впрочем, конкретных сроков.

Куда больше появление Лупа напрягло Сихильду, молодую вдову Эльфрика. Однако и тут Луп поспешил развеять все опасения женщины:

— Мы с Эльфриком считались врагами, — сказал он, — но я всегда уважал достойного врага, а ваш муж, несмотря на молодость был именно таковым. И уж тем более я не стал бы мстить его жене — уж точно не ваша вина в том, что вы стали женой человека, что оспаривал у меня трон. Что же до вашего отца, то я всегда был верным вассалом Хлодомира — именно поэтому я не признал узурпатора Сигизмунда. Женщина ваших кровей всегда будет желанным гостем при моем дворе — и на сегодняшнем пиру я приглашаю вас сесть рядом со мной.

— Вы так добры, ваше Величество, — Сихильда неуклюже поклонилась, бросив благодарный и слегка лукавый взгляд на Лупа. Тот блеснул белыми зубами в ответ, как бы ненароком окинув взглядом пышногрудую девушку. Казалось, он не замечал как недобро при этом посмотрела на него Отсанда. Король же, совершенно не смущаясь взгляда супруги, продолжал болтать с Сихильдой и та уже вовсе не выглядела ни испуганной, ни, тем более, сильно скорбящей по покойному мужу.

Разумеется, дело было вовсе не во внезапно вспыхнувшей симпатии — что Отсанда прекрасно понимала. Войны закончилось — Тюрингия или Бретань могли подождать, — наступало время союзов и переговоров. Само собой, что франкской знати, также как и священникам, больше по душе придется брак Лупа с принцессой из Меровингов, чем с княжной диковатого горного народа, в чьей преданности Христу у многих имелись сомнения, — вполне обоснованные, что греха таить. Однако и Отсанда не собиралась сдаваться без боя.

За обильным пиршественным столом Луп, как и обещал, отвел Сихильде место рядом с собой — хорошо, что по левую руку, тогда как по правой сидела сама Отсанда. С нескрываемым раздражением, васконка смотрела, как король перешучивается с молодой вдовой, а та, глупо хихикая, нет-нет, да и умудряется коснуться его руки краешком груди, затянутой в слишком тесное, для столь пышных форм, платье. За время застолья Луп не перемолвился с женой и десятком слов и почти не смотрел в ее сторону.

Поэтому, он и не увидел, как жена тайком вылила в тарелку, где лежал жирный каплун, политый заморским соусом, флакончик, с настоем из тайных трав, созревших и собранных на полную Луну. К ним же она примешала и несколько волчьих шерстин. Луп в этот миг, уткнувшись в ухо Сихильды, шептал ей что-то от чего девушка, уже изрядно захмелевшая, то и дело разражалась громким смехом.

— Ваше Величество, наверное, считает меня распутной, — Сихильда опустилась на кровать, в притворном смущении потупив взор, — честное слово, до сих пор я кроме мужа ни с кем.

Эта комнатка осталась в наследство еще от Хлодомира, который любил, тайком от жены, поискать развлечений на стороне. Разумеется, старые придворные нового короля не преминули рассказать об этом гнездышке стоило Лупу лишь намекнуть, что ему нужно уединиться подальше от жены.

— Вы не подумайте, я не такая, — продолжала Сихильда, — просто, когда я увидела вас, то...

— Я все понимаю, — усмехнулся Луп, — ну-ка, примерь!

Он швырнул Сихильде странное одеяние — красный шелковый плащ с капюшоном. Сихильда, несколько ошеломленная таким подарком, недоуменно покрутила его в руках и, хмыкнув, начала напяливать его поверх платья.

— Нет, не так, — поморщился Луп, — скидывай остальное тряпье и одень.

Требование выглядело довольно странно, но Сихильда, уже заверившая себя в том, что этот человек, — король! — вскоре станет ее мужем, послушно начала стягивать платье. Вскоре она уже стояла у края ложа, набросив на плечи королевский подарок. Сам Луп также быстро разделся, с плотоядной ухмылкой рассматривая принцессу. Кровь с прилила к его чреслам, когда он созерцал белые, чуть полноватые бедра с трогательным кустиком светлых волос между ними; круглые груди с крупными темными сосками, что Сихильда, в приступе неуместной стыдливости пыталась прикрыть плащом. И сам плащ — красный, как кровь, он маячил перед королем, словно налипшее на глаза бельмо, расплываясь дрожащим красным пятном, на котором четко проступало белое женское тело. В ноздри ударил терпкий, невыносимо сильный запах похоти и страха — глупая самка одновременно боялась и хотела его! Луп с рычанием шагнул вперед, хватая Сихильду за плечи и разворачивая спиной к себе.

— Ваше Величество, подождите! — вскрикнула принцесса, но Луп даже не услышал ее, ставя девушку на четвереньки. уткнув ее голову в подушки и закидывая плащ ей на голову. Новое рычание, еще более громкое сорвалось с его губ, когда он, отвесив несколько шлепков по белым ягодицам, толчком вогнал свой член в истекавшую влагой расщелину, обрамленную светлыми зарослями. Девка застонала, выгибая спину и делая задом встречные движения, пока король грубо и быстро сношал ее.

— Ваше Величество, осторожнее!- вскрикнула Сихильда, когда Луп, ухватив в пучок ее волосы слишком сильно дернул. Однако ее вскрик только распалил Лупа: ему вдруг захотелось причинить ей еще большую боль и он, наклонившись, сильно укусил девушку в плечо. Сихильда вновь вскрикнула, — не сколько от боли, сколько от неожиданности, — и король укусил ее снова, уже до крови.

— Пожалуйста, перестаньте! — всхлипнула Сихильда, но Лупа, распаленного видом и запахом крови было уже не остановить. Вновь глухое рычание вырвалось из его глотки, его пальцы впились в девичьи бедра, прочерчивая кровоточащие полосы внезапно выросшими когтями. Новая кровь окончательно свела с ума оборотня — его глаза вспыхнули желтым волчьим блеском, губы раздвинулись, обнажая заостренные клыки. Волоски на его руках и груди становились все длиннее и толще, стремительно покрывая все тело густой серой шерстью. Сихильда, поняв, наконец, что с Лупом происходит что-то не то, обернулась и истошно завизжала, увидев позади мохнатое клыкастое чудовище с горящими желтыми глазами. В ответ ей послышалось жуткое рычание и огромный волк метнулся вперед, смыкая клыки на ее горле. Обезумев от крови, король-оборотень с рычанием терзал женское тело, вырывая и проглатывая куски мяса, жадно лакая растекавшуюся по кровати кровь.

Уже под утро дверь в королевскую опочивальню приоткрылась и в нее скользнула королева Отсанда, молча рассматривавшая мужа, мирно спавшего на залитом кровью ложе. На полу рядом валялось нечто, в чем и самые зоркий глаз не смог бы опознать принцессу Сихильду.

— Уберите это, — приказала она вошедшим за ней васконцам, — да так, чтобы никто не увидел. Потом придумаем, кого обвинить в ее смерти. А после того, как избавитесь от трупа, отнесите моего мужа в нашу опочивальню — и я поклянусь на Библии, кому угодно, что все время после пира он провел со мной. Ни к чему новому королю омрачать день своего триумфа смертью какой-то высокородной шлюхи.

Она усмехнулась, переводя взгляд со спавшего мужа на его истерзанную жертву, однако к ее торжеству примешивалась изрядная толика страха. Да, сейчас ей удалось избавиться от соперницы: но что будет, если однажды сама Отсанда окажется рядом с мужем, не сумевшим сдержать своей звериной сути?

— То есть как это — мир?!

Амальгар возмущенно уставился на императора Тюрингии, ответившего «королю франков» невозмутимым взглядом.

— Луп Аквитанский предложил не мир, а перемирие, — спокойно сказал император, — и весьма выгодное для нас. Он уступает нам все, что мы уже захватили, а взамен мы не идем дальше на запад.

— И ты поверил этому проходимцу? — презрительно бросил Амальгар.

Перепалка проходила в так называемом «императорском зале», в здании базилики, что в римские времена была резиденцией императора Константина. Устроив здесь ставку после захвата Трира, Редвальд тем самым подчеркивал собственные претензии на имперское наследие. Кроме двух королей, за больших столом, покрытым искусной резьбой, восседало еще с десяток герцогов и князей — военачальников молодого императора.

— Луп попробует обмануть, конечно, — пожал плечами Редвальд, — но выбор у него не велик. Страна разорена войной, многие графы, особенно в Нейстрии, смотрят на Лупа косо, особенно после этой странной гибели твоей кузины. В общем, у него хватает дел и внутри страны, да и за ее пределами тоже — с запада Бретань, что себе на уме, с юга подпирают сарацины. С другой стороны мы тоже понесли немалые потери и мне нужно переварить хотя бы то, что есть. Здесь еще хотя бы остались те, кто не забыл наших богов — хотя пройдет еще ни одно поколение, прежде чем местные полностью оставят Распятого и вернутся к вере отцов. Но тут, хотя бы, еще можно на что-то надеяться, а вот дальше на западе, — он покачал головой, — нет пути.

— Раньше ты говорил иное!- бросил Амальгар.

— Раньше у франков не было короля, — сказал Редвальд, — а теперь он есть. К тому же, у нас теперь нет данов и англосаксов.

— Ты мог бы не отпускать жену.

— Чтобы потерять Британию? — вскинул бровь Редвальд, — да Энгрифледу собственное войско разорвало бы на части, если бы она бросила королевство. Им и так нелегко — когда она отплывала, Утред и норманны были в одном переходе от Люнденбурга. Хорошо еще, что Сигфред согласился помочь — у него какие-то счеты с норманнскими ярлами. Иначе, мне бы пришлось посылать собственное войско.

— И это было бы очень не вовремя, Ваше Величество, — подал голос Ростислав, князь сорбов, — войско вам пригодится и в Тюрингии. С востока доносятся вести, что Эрнак, каган аваров, собирается в поход на болгар, чтобы сокрушить их раз и навсегда. Говорят, он желает заключить союз с уграми и теми славянскими племенами, что живут близ Славутича. А еще говорят, что во главе восточного посольства станет Ярополк, ваш единокровный брат. Если авары разгромят болгар — на кого падет взор кагана? Тем более, что многие ваши подданные на востоке — лучане, черные хорваты, чехи, — все еще считают законным наследником Германфреда младшего сына Ярославы.

— И тюринги тоже, — кивнул герцог Ланфрид, — в Скитинге еще остались те, кто помнит о временах Крута, а ведь Эрнак обручил мальчишку с дочерью Крута, племянницей Ярополка, пусть ей всего-то три года. Но для тех, кто остался верен памяти Крута и Ярославы этого вполне достаточно.

— А некоторые бавары и алеманы надеются на сына Крута от моей кузины Герды, что прячется где-то в Италии, — пожаловался герцог Баварии Агилольф.

— Вот видишь, Амальгар, — сказал Редвальд, — как много у меня проблем в собственном доме. Не время тратить свои лучшие силы на продолжение бесплодной войны. Но ты не думай, я не оставлю тебя на милость Норн. Ты все еще король франков, всех, кто хранит веру в старых богов. В Турне ты можешь устроить свою столицу и...

— Как подручный король, да? — перебил его Амальгар, — как очередной князек из этих, — он махнул рукой в сторону недовольно заворчавших военачальников, — из тех, кто виляет хвостом и просит подачек из твоей руки? Не надейся, я не стану игрушкой в твоих руках. Или я стану королем франков, — и не только тех, кто остался в Токсандрии — или наши пути здесь расходятся!

— Как бы тебе не потерять и того, что есть, — повысил голос и Редвальд, — или ты забыл, кто дал тебе корону?

— Можешь забирать ее себе, — бросил Амальгар, срывая с головы корону и швыряя ее на стол, — мне не нужны подачки от того, кто не держит свое слово.

С этими словами он почти выбежал из зала.

— Поместить его под стражу, Государь? — поинтересовался Ростислав.

— Не стоит, — покривил губы Редвальд, — в таком состоянии он свернет шею и без нашей помощи. Пусть катится хоть в пещеру к Локи — у меня уже есть кем его заменить.

Несколько дней спустя Амальгар, верхом на могучем жеребце фризской породы, скакал сквозь Аргонский лес — со скрамасаксом на бедре, луком и колчаном стрел за спиной, с куском вяленого мяса и флягой с вином в седельной сумке. Тонкие губы молодого человека были плотно сжаты, в глазах светилась упрямая решимость человека, пожелавшего самому взять судьбу в свои руки.

Эти места были ему хорошо знакомы — во многом благодаря матери, что пользовалась немалым почтением у здешних крестьян. И не только крестьян — иные графы также нет-нет, да и помогали бастарду Хильперика. Они может, и поддержали бы его претензии на трон, если бы не язычество Амальгара и его матери. Однако сейчас, когда Фредегунда мертва, а главная надежда молодого короля на возвращение престола потеряна, король уже не считал себя чем-либо связанным в вопросах веры. Не Один и не Христос сейчас решают, кто будет править королевством франком — его судьба могла оказаться на острие одной стрелы из колчана Амальгара.

Он уже шел этой дорогой — далеко на запад, давно разведанными лесными тропами, по которым он часто ходил вместе с матерью. Именно Фредегунда, гадая на рунах, на токе жертвенной крови и внутренностях животных, на пении птиц и положении звезд, выявила день, когда им могла благоприятствовать удача. Она сопровождала сына и подбадривала его тогда, на Реймской горе, когда Амальгар, за годы жизни в лесу обучившийся отменно стрелять из лука, натягивал тетиву. Кровь Хильперика, убитого Хлодомиром взывала к отмщению, — и рука Амальгара не дрогнула, когда он пустил ту роковую стрелу в переносицу дяде. До самой смерти Сигизмунд так и не узнал, кому он был обязан той победой, но его судьба Амальгара и не волновала — после долгих молений в ночной чаще боги открыли Фредегунде, что второй дядя Амальгара ненадолго переживет своего брата.

Минувшей ночью мертвая мать явилась к Амальгару во сне — и тот проснулся весь в холодном поту, лихорадочно повторяя последнее пророчество Фредегунды.

«Вторая стрела». «Последняя стрела»

Да, вторая стрела, что убьет Лупа, станет и последней — в том смысле, что уберет единственную преграду, что стоит между Амальгаром и троном франков. Страна вновь окажется без короля — до тех пор пока из лесу не явится истинный владыка, настоящий Меровинг по крови — и не возьмет власть в свои руки. Мечты об этом гнали Амальгара все дальше на запад — до тех пор, пока, на третий день пути, он не услышал далеко в чаще лай собак, крики егерей и азартные понукания всадников, с шумом проламывающихся сквозь лес, догоняя испуганно разбегающихся лисиц и косулей. Амальгар, привязав коня в укромном овраге, под небольшим холмом, дальше пошел пешком, осторожно пробираясь по известным лишь ему одному лесным тропкам. Вскоре он вышел к большой поляне, на которой паслись лошади, горели костры, с жарящейся на них дичью, и стояло с пару десятков шатров. Над самым большим из них реяло золотое знамя с тремя черными волками, дерущимися между собой.

Королевская охота!

После странной и жестокой смерти принцессы Сихильды король Луп, желая отвести от себя подозрения, казнил несколько человек, обвиненных в колдовстве и оборотничестве и сделал богатое пожертвование за упокой души в собор Святого Ремигия. Тем самым он задобрил и архиепископа Виллехада, весьма недовольного решением короля заключить перемирие с Редвальдом. Луп тем временем издал несколько указов, чтобы привлечь к себе знать и духовенство, несколько ослабил подати и, наконец, организовал для знати большую охоту в Аргонском лесу. Среди прочих гостей, туда был приглашен и все еще гостивший в Реймсе король Гримоальд — его приглашением на охоту Луп собирался особенно уважить союзника перед его возвращением в Италию.

И здесь же, в ветвях разлапистого дуба, растущего на краю поляны, засел Амальгар. Уже вечерело и прохладный ветерок, долетавший из леса, заставил мало что не закоченеть «короля франков». Под ним, привлеченные теплом его тела, ползали какие-то насекомые, над головой ухала невидимая сова, каждый раз заставлявшая Амальгара невольно вздрагивать от неожиданности. Решимость, владевшая им с самого начала пути, начала ослабевать: впервые за все это время Амальгар вдруг осознал, что даже не знает Лупа в лицо. Если он ошибется или промахнется, второго шанса у него не будет — и молодой король обливался холодным потом при мысли о возможных последствиях этой ошибки. Меж тем над поляной сгущались сумерки — и франк все хуже различал людей, мельтешившие вокруг костров и шатров. С наступлением ночи охотники возвращались в лагерь, — с окровавленной добычей, перекинутой через седло, со связками убитых птиц на поясах, в сопровождений свор лающих собак, — и Амальгар почти отчаялся высмотреть в этой толпе нужного человека.

Внезапно из лесу протрубил рог и на поляну выехал статный человек на белом коне. За ним следовало несколько всадников, везущих окровавленную добычу — тушу оленя, молодого кабанчика и нескольких птиц. Сердце Амальгара екнуло, когда он увидел как мужчина остановился перед большим костром и пламя осветило расшитое золотом облачение, много превосходившее богатством одеяния прочих охотников.

— Бог послал его величеству удачный день, — раздался подобострастный голос. Мужчина со смехом ответил что-то, но Амальгар уже не слышал, охваченный радостным возбуждением. Сердце колотилось так бешено, что молодой король испугался, что стук его услышал и на поляне: торопясь, он приподнялся на ветке и, что есть силы натянув тетиву, пустил стрелу. Одновременно король спрыгнул с коня — и у Амальгара захолонуло сердце, при мысли, что он промахнется. Но всадник вдруг будто споткнулся и тяжело повалился на руки подоспевших подданных. Стрела пробила ему шею- и Амальгар, в запале, успел пустить еще две стрелы, одна из которых тоже угодила в цель. Скатившись с дерева, молодой король опрометью кинулся через лес, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки и скользившую под ногами землю. В голове его билась одна-единственная радостная мысль: «Получилось!».

Он скатился в овраг, кинувшись к привязанному коню — и тут же замер, пораженный. Его скакун лежал на земле с разорванным горлом, а над ним, алчно вгрызаясь в тушу, стоял огромный черный волк. Вот он поднял окровавленную морду — и желтым огнем блеснули глаза. С коротким рыком зверь кинулся на Амальгара, но тот выхватил скрамасакс и ударил, почти вслепую. Волк взвыл, скакнул в сторону и исчез в кустах. Молодой король выскочил из оврага, ошалело оглядываясь по сторонам — и почти сразу услышал громкий конский топот. На лесной дороге вырос силуэт всадника и Амальгар, не разбирая дороги, кинулся в лесную чащу. Он успел пробежать около двадцати шагов, когда что-то с силой ударило его по голове и все вокруг поглотила тьма.

— Краааа!!! — раздалось над головой и Бранвен инген Бели невольно вздрогнула при виде большой черной птицы, усевшейся на мачту драккара. Ворон, искоса глянув на женщину умным глазом, поворошил клювом в перьях и, издав очередной крик, сорвался с мачты, быстро скользя над свинцово-серыми волнами.

— Редко увидишь ворона в открытом море, — норманн Харальд подошел к королеве со спины, задумчиво рассматривая улетавшую птицу, — если бы я придерживался веры отцов, то решил бы, что сам Один благословляет наш поход. А что сулит внезапное появление ворона христианам?

Бранвен перевела взгляд с растворявшейся в тумане птицы на ярла Рогаланда, стоявшего возле нее в плаще из волчьей шкуры, наброшенной поверх кольчуги. Светлые волосы прикрывал шлем, увенчанный серебряной фигуркой волка, а на груди красовался золотой крест, усыпанный драгоценными камнями.

— Христиане считают дьявольским суеверием любые гадания, — сказала королева, — будь то крик совы или вороний грай. Не тварь, но Творец решает, кому и что суждено.

— Удобный бог, значит, — хмыкнул Харальд, — раз может заменить разом всех тварей, что предвещают беду или победу. Выходит, я все-таки не прогадал со сменой веры.

Он блеснул белыми зубами и Бранвен невольно улыбнулась в ответ. Харальд почти не скрывал, что крестился исключительно из корыстных побуждений: не по велению сердца, но лишь затем, чтобы отомстить и получить сильного союзника. В душе он оставался всем тем же язычником, да и среди его воинов крестились немногие, тогда как большинство продолжали демонстративно носить молоты Тора и иные языческие символы, с плохо скрытым презрением игнорируя робкие попытки священников Альбы проповедовать среди них. Впрочем, Бранвен, тайком советовавшейся с друидом Ноденса, подобное пренебрежение условностями даже нравилось. Как нравился и сам Харальд, — нагловато-красивый, отважный, точно знавший чего он хочет — и не брезгующий любыми средствами для достижения цели. В этом Бранвен, также тщательно готовившая свою месть, вполне понимала вождя северян.

Норманны немало помогли Утреду в этой войне — при взятии Эоворуика и после, в результате чего чуть ли не две трети владений Энгрифледы оказалась под властью короля Альбы. Однако попытка с налету взять Люнденбург кончилась неудачей: Сиксвульф, тэн Суссекса, оставленный Энгрифледой за главного в столице, сумел собрать фирд с оставшихся территорий и нанести Утреду несколько поражений. Меж тем в тылу захватчиков начались мятежи, да и в целом войско понесло немалые потери, из-за чего Утред счел за благо отступить. Тогда же Харальд предложил Утреду набрать еще норманнов, чтобы в новом наступлении атаковать Люнденбург уже с суши и с моря.

Харальд сам вызвался отправиться в Норвегию за новыми людьми — и Утред, поколебавшись, согласился на предложение ярла. Оба войска, — альбанское и норманнское, — должны были соединиться в Линдси: на родине Энгрифледы Утред собирался отыграться за свое поражение. Тогда же, король попросил ярла привезти Бранвен в Линдкелин: прилюдным провозглашением своей жены " королевой Линдси" Утред собирался еще больше унизить ненавистную язычницу, а также закрепить у новых подданных понимание что «Альба пришла навсегда».

Харальд вернулся осенью, во главе флота из почти полусотни кораблей, с отборными головорезами самого свирепого вида. Глядя на северян, вооруженных до зубов, с ног до головы увешанных языческими оберегами, жители Эдинбурга испуганно крестились, закрывая все окна и двери. Особенно пугающе выглядели рослые воины в волчьих шкурах, с татуировками волков на мускулистых руках и ожерелья из волчьих зубов на шеях. По-волчьи смотрели и их глаза — недобро, внимательно, хищно. Из оружия они имели короткие, обоюдоострые мечи, боевые топоры, а также странное приспособление, напоминавшее изломанный, заостренный с обеих концов, крюк на железной цепи, крепившийся к окованной металлом палке.

— Ульфхадны, люди-волки, — пояснил Харальд, явившийся во главе свиты, в которую входило с десяток таких «волков», во дворец королей Альбы.

— Они ведь даже не носят доспехов, — Бранвен с брезгливым недоумением глянула на полуголых воинов,- как они могут воевать?

— Могут и очень неплохо, — заверил ее Харальд, — кольчугу им заменяет дух волка, что овладевает ими во время битвы.

Бранавен не сразу решилась ступить на корабль, с подобным экипажем, однако главарь морских разбойников умел держать их в руках. Да и вообще, для дикаря из языческой глухомани, Харальд оказался разумным и в чем-то даже приятным человеком. Сейчас же Бранвен даже немного льстило, то, что такой мужчина оказывал ей красноречивые знаки внимания в пути — не переходя, впрочем, границ дозволенного в общении с замужней женщиной.

Вот только сама Бранвен как раз собиралась эти границы преступить.

Появление ворона взволновало ее куда больше, чем она могла себе позволить показать: уже второе знамение, предсказанное ей пророчеством друида, облеклось в плоть и кровь. Тогда же Бранвен и решила, что настала пора действовать.

Под мачтой драккара Харальда, специально для Бранвен, оборудовали что-то вроде шатра из нескольких шестов с натянутыми на них бычьими кожами — сверху и по бокам. Под кожами валялась тщательно выделанная овчина, на которую Бранвен, после долгих колебаний, все же решилась прилечь. Самый бедный селянин Альбы с презрением отверг бы такое «жилище», но по меркам норманнов даже такое пристанище на корабле выглядело запредельной роскошью. Как и закупоренный кувшин с аквитанским вином, что Бранвен захватила из дома.

— Говорят, что на своем корабле, любой капитан — король, — сказала она Харальду, — а коль уж я королева, то столь благородным особам нужно держаться друг друга. Вы пока не очень сведущи в нашей вере — может, сегодня вечером, я расскажу вам побольше?

— Почту за честь, Ваше Величество, — с понимающей усмешкой кивнул норманн.

Не привыкший откладывать дела на потом, Харальд, оказавшись под крышей из бычьих кож, уже после двух глотков вина приобнял Бранвен за плечи — и женщина не отстранилась от столь фривольного жеста, а наоборот с томным вздохом прильнула к ярлу. Когда же кувшин опустел, королева, совершенно голая, уже лежала на брошенном на овчину собственном одеянии, закинув ноги на мужские плечи, пока Харальд, мощно овладевал ею, сопровождая женские стоны довольным рычанием. До сих пор у Бранвен не имелось причин жаловаться на мужскую силу супруга, но рядом с молодым, полным сил норманном, владыка Альбы выглядел бледно. Харальд оказался столь же ненасытным, сколь и неутомимым — и лишь когда вконец измученная Бранвен взмолилась о пощаде, норманн неохотно слез с женщины. Встав, он напялил одежду и, не глядя на Бранвен вышел на палубу, оставив королеву мучатся раздумьями о том, верно ли она все рассчитала. В тревожных мыслях она уснула, — а проснулась от взволнованных криков. Наскоро одевшись, королева Альбы выскочила на палубу — и увидела как вокруг нее гребцы, что есть силы налегают на весла, а прямо по горизонту вырастает серая полоса земли. Берег приближался и вскоре Бранвен уже различала неказистые строения, средь которых особенно выделялись развалины римского форта. Перед ним стояло несколько всадников, кричащих и отчаянно машущих приближающимся драккарам.

— Что это? — спросила Бранвен у Харальда, — где мы?

— Это Скегнесс, — сказал норманн, — поселок в Линдси, где мы договаривались о встрече с твоим мужем. Кстати, на берегу, если мне не изменяют глаза — как раз он.

Бранвен вздрогнула и перевела взгляд — теперь она и сама видела Утреда, что есть сил вопившего.

— Быстрее!!! Во имя Господа нашего, быстрее!!! Они вот-вот будут здесь!

Драккар Харальда еще не причалил к берегу, когда Утред направил коня прямо в море, торопливо перебираясь на борт корабля. Следом перелезли и его спутники. Бранвен поразилась тому, как изменился супруг с тех пор как она видела его в последний раз: на голове его прибавилось седых волос, на щеке алел свежий шрам, лицо осунулось, а глаза запали так, что, казалось, вот-вот провалятся в глазницы.

— Нужно уходить, — сказал король, — времени совсем мало! Быстрее, уходите!

— Что случилось? — спросил Харальд, — где ваше войско?

— Все мертвы! — бросил Утред, — или в плену, я не знаю! Я все расскажу, когда мы отойдем в море, а пока — гребите, Дьявол бы вас побрал

Харальд пристально глянул в глаза Утреду, потом перевел взгляд на берег и тут же изменился в лице. Бранвен проследила за его взглядом и увидела, как по дороге, ведущей к поселку, вздымаются клубы пыли, как блестит сталь на солнце, выдавая приближение большого войска.

— Все на весла!- крикнул ярл, поднимаясь на ноги и обводя команду своим властным взглядом, — уходим в море. Быстро!

Норманны охотно послушались — несмотря на всю свою храбрость, вступать в бой с явно превосходящим противником им явно не улыбалось. Когда драккары уже далеко отошли от берега, на причал вырвался всадник на черном коне, громко крича вслед уходившим кораблям что-то оскорбительное. Даже на таком расстоянии Бранвен увидела копну рыжеватых волос окутавших голову наездника и несколько черных ворон, круживших вокруг. Однако еще больше ее поразил конь: королева даже несколько раз моргнула, думая, что ей мерещится — черный скакун то казался почти нормальным, то вдруг расплывался, превращаясь в нечто невообразимое, с горящими алыми глазами и острыми клыками. Она обернулась к Утреду и Харальду и поразилась какое одинаковое выражение приняли их лица, где застарелая ненависть перемежалась суеверным страхом.

— Это ведь она, верно? — спросила Бранвен, — Энгрифледа?

— Проклятая ведьма, — сплюнул Утред, — успела все-таки.

Он развернулся и, покачиваясь как пьяный, пошел вдоль корабля, чуть ли не наступая на усердно гребущих норманнов. Бранвен вновь перевела взгляд на берег и на ее губах проступила тщательно сдерживаемая торжествующая улыбка.

— Вот, наконец, и конь, — прошептала она, — твое пророчество сбылось, друид. Очень скоро Бели ап Кинох будет отомщен!

На корабле Харальда обнаружился лишний бочонок с пивом и, за распитием оного, Утред рассказал историю своего краха. Все началось в Линдси, точнее в одном из его городов — Мидхэмпстеде, расположенном к югу от Линдкелина. Городок удерживал один из соратников Утреда — мормэр Морея, Руадри мак Мэлбета. Город, построенный на месте старого римского укрепления, считался хорошо защищенным, однако Сиксвульф, собрав немалое войско, внезапным налетом захватил Мидхэмпстед. Сразу после этого он умертвил всех скоттов и пиктов: по древнему обычаю их принесли в жертву, утопив в болотах, окружавших город. Лишь немногим удалось спастись — и эти немногие оповестили о потере Утреда. Тот, недолго думая, двинулся к восставшему городу по древнему тракту, в древние времена соединявшему форты Империи. Однако, вскоре выяснились две неприятные вещи: во-первых, к Сиксвульфу подошли крупные подкрепления, увеличившие войско последнего, по меньшей мере, вчетверо. Во-вторых, подкрепления эти явились из войска Энгрифледы, на днях высадившейся в Британии. Вел подмогу Мстивой, первый хускарл бретвальды. После нескольких кровавых стычек Утред понял, что город уже не вернуть и начал отход на север.

Но захват Мидхэмпстеда стал меньшей из бед, свалившихся на короля Альбы. Пока Утред пытался отбить город даны Сигфреда, на своих кораблях поднялись по Уитхему и захватили Линдкелин, вырезав оставленный Утредом гарнизон. Вместе с Сигфредом отправилась и сама Энгрифледа во главе небольшого отряда англосаксов. Узнав о возвращении своей королевы поднялось уже все Линдси и эта лесисто-болотистая страна превратилась в смертельную ловушку для альбанских захватчиков. Утред хотел пробиваться на запад, в земли, которые удерживал Кинген ап Мануган, но Энгрифледа опередила его: с помощью ополченцев из «гирвас», жителей болот, она провела данов по тайным тропам средь топей и преградила дорогу Утреду. С юга же подоспели Мстивой и Сиксвульф и челюсти капкана захлопнулись. В жестокой битве, длившейся два дня, войско Утреда оказалось истреблено почти под корень. Сам Утред, оказавшись одним из тех немногих, кто сумел вырваться из окружения, ушел на восток, в слабой надежде встретить у моря норманнских союзников. По пути на королевский отряд постоянно нападали болотники, а по пятам, словно голодная волчица, взявшая кровавый след, шла Энгрифледа. Один раз ей удалось догнать Утреда, в ходе короткой, но яростной схватки, вырезав остатки его войска. Самому королю Утреду вновь удалось ускользнуть, но с ним осталось всего несколько воинов, с которыми он и вышел к Скегнессу, когда к нему причаливали драккары Харальда.

Говоря все это, Утред вновь и вновь прикладывался к пивному бочонку: заливая свою горечь, он выпил его чуть ли не в одиночку. В пьяных глазах его попеременно вспыхивала то злоба, то надежда.

— Я еще вернусь...обяз...обязательно вер...нусь, — бормотал, — пусть су...сучка не думает, что ффз...ффзяла ввверх. Фс..всю Альбу соберу...опять позову...под...подмогу из Эйре. Ффеди ффсссех нор...норманнов бр...брат Ха...Ха....хахахаха...

Он издал громкий смешок и, икнув, завалился на бок. К тому времени судно уже далеко отошло в открытое море и многие гребцы, сидевшие на веслах весь день, также дремали, пока ветер нес корабль на север. Однако Харальд не спал — и Бранвен тоже.

— Он проиграл все, — негромко сказала королева, с презрением глядя на храпящего мужа, — и проиграл позорно, бежал, оставив своих людей на растерзание. Женщина, язычница, ведьма одержала над ним верх. Король без войска — что мужчина без члена, а может ли скопец править Альбой?

— Зачем ты говоришь мне это, женщина? — сурово взглянул на нее Харальд. Бранвен придвинулась ближе и, прижавшись к норманну всем телом, страстно зашептала.

— Разве ты не видишь: во всей Альбе сейчас нет войска сильнее, чем у тебя? Скотты и англы обескровлены, пикты вечно бунтуют, а бритты поддержат того, на кого укажу я. Свергни Утреда, возьми власть в свои руки — и правь Альбой вместе со мной.

Харальд как-то странно посмотрел на нее, потом вдруг отстранился и шагнул к Утреду. Тот не успел проснуться, когда норманн, ухватив его одной рукой за горло, а второй — за ноги, перекинул короля через борт. В море тут же взбурлила кровавая пена, в которой появился серо-голубой плавник. Мелькнул черный глаз и пасть, полная острых зубов: акулы, следовавшие за драккаром, в ожидании хоть какой-то поживы, еще никогда не получали столь обильного угощения.

— Ешьте, братья, — сказал Харальд, — вы — волки моря, как и мы, и нам нужно делиться добычей . Ваша стая сегодня поживилась королем, а наша, — он хищно улыбнулся, — вонзит зубы во все его королевство.

Пробуждение оказалось ужасным: мало того, что жутко болела голова, еще и все тело затекло от лежания в неудобной позе: на холодной земле, лицом вниз. Как сквозь сон над головой слышались голоса, говорившие на каком-то незнакомом наречии.

— Это точно он? — с явным сомнением протянула Отсанда, внимательно рассматривая лежащего на земле пленника..

— Да, а кем еще ему быть? — ответил Одо, ее троюродный брат и командир васконской стражи, — случайный человек рядом с королевской охотой шариться не будет. В колчане у него пара стрел осталась — такими и застрелили короля лангобардов.

— Кто-то видел, как вы его сюда несли? — спросила Отсанда.

— Нет, — мотнул головой Одо и Отсанда подавила досадливый вздох: ну да, привыкнув во всем подчиняться ей, они поволокли убийцу сюда — как будто мало у нее других хлопот. Надо бы поскорей выдать его соотечественникам Гримоальда — когда они вернутся из леса, прочесываемого в безнадежных, как выяснилось, поисках убийцы. Ей только не хватало еще подозрений, что она покрывает цареубийцу. Хотя жаль, конечно: парень молодой, вроде как симпатичный и...похоже приходит в себя.

— Луп еще не вернулся? — не оборачиваясь, спросила Отсанда.

— Никак нет, Ваше Величество, — последовал почтительный ответ и Отсанда вновь поморщилась, хорошо представляя чем сейчас занят любимый супруг.

— Поднимете его! — приказала она и добавила по-франкски, — хватит притворяться, я же вижу, что ты очухался.

Двое васконцев, не церемонясь, вздернули молодого человека на ноги и поставили на колени перед Отсандой. Та брезгливо осмотрела его грязную одежду, поцарапанное лицо и большую шишку на лбу. В то же время она отметила и вызывающий взгляд юноши и правильные, явно не простонародные, черты лица.

— Ты кто такой? — спросила она и получила высокомерный ответ.

— Амальгар, король франков!

Молодого человека, конечно, поразило в самое сердце то, что все его старания оказались напрасны — и стрелы, предназначавшиеся Лупу, достались Гримоальду, королю лангобардов. Глядя на понурившегося Амальгара, Отсанда чуть не пожалела его — тем более известие, что он хотел убить ее мужа, не особо-то и возмутило королеву. Луп становился все менее контролируемым и все более опасным. Трагедия с Сихильдой не заставила его успокоиться, как надеялась Отсанда: угомонившись на недолгое время, Луп, видя, что дело удалось замять, уверился в своей безнаказанности и вновь принялся за старое. Вот и сейчас, оторвавшись от остальных, он шастал по лесу в волчьем обличье, заставляя Отсанду обливаться холодным потом при мысли, что его тайну могут раскрыть в любой момент . Она уже и сама подумывала о том, чтобы избавиться от непредсказуемого в своей звериной хищности супруга — останавливала ее лишь мысль, что без Лупа ей недолго быть королевой.

Или все же нет?

Она внимательно посмотрела на молодого человека. Она не сомневалась, что он говорит правду: о «Меровинге-язычнике» рассказывали и в Реймсе и в Орлеане, описывая его примерно так же, как и выглядел незадачливый убийца. Хотя, убийца двух королей также был не подарком — все же это лучше чем оборотень, с каждым днем все менее способный обуздать свои кровожадные инстинкты.

— Это твой меч? — Отсанда кивнула на скрамасакс и, дождавшись неохотного кивка, спросила, — чья кровь на нем?

— Волка, который задрал моего коня, — ответил пленник и Отсанда довольно улыбнулась. В ее изворотливом мозгу, наконец-то, забрезжило подобие плана.

— Сторожите у входа, — бросила она васконцам, — и никому не слова, что вы его нашли. Сюда никого не впускать — и предупредите, если вдруг появится король.

— Останетесь с ним одна?!- воскликнул Одо, — королева, это же...

— Со мной ничего не случится, — огрызнулась Отсанда, — у него связаны руки и он безоружный. Я сказала — оставьте нас!

Одо поклонился и вышел из шатра, за ним последовали и остальные васконцы. Когда они вышли, Отсанда поднялась с груды подушек и перин, сваленных в шатре прямо на землю, и подошла к пленнику. Тот невольно шарахнулся, когда Отсанда потянулась к нему, но женщина лишь коснулась шишки на его лбу.

— Сильно болит? — сочувственно спросила она, — где это ты так?

— Ударился о ветку, когда удирал, — буркнул Амальгар, — болит...да, ерунда.

— У меня есть мазь из целебных трав, — сказала Отсанда, роясь в своих вещах и доставая оттуда небольшой флакончик из синего стекла, — это поможет.

Она присела рядом с Амальгаром и нежными, поглаживающими движениями, начала втирать мазь в его кожу.

— Почему ты делаешь это? — сказал Амальгар, недоверчиво косясь на женщину, — разве ты не должна отдать меня лангобардам? И что скажет твой муж?

— Лангобардам я ничего не должна, — сказала Отсанда, — с ними договаривался Луп, пусть сам перед ними и отвечает. А сам он появится не раньше утра.

Последние слова были произнесены с явным намеком — и соблазнительная улыбка вместе с лукавым взглядом не оставляли сомнений в том, какого рода был тот намек. Закончив с мазью, Отсанда достала бутылку с розовым реймским вином и два кубка, в который она и разлила напиток.

— За знакомство, — улыбнулась она, игриво косясь черными глазами, — ты самый родовитый король франков из всех, кого я встречала. И самый симпатичный, — добавила она.

Амальгар, осушив кубок, а затем и второй, тоже не остался безучастным к этим заигрываниям: близость возможной казни только подстегивало его желание. " Пусть и казнят, но зато я пересплю с королевой!"- мелькнуло в его голове, а Отсанда уже сбрасывала с плеч тунику из темно-синего бархата, обнажая цветущее женское тело. Вот она вынула из волос костяную заколку, удерживавшую сложную прическу, и густые волосы черной волной окутали ее плечи. Тонкие пальцы расстегивали завязки на рубахе Амальгара, а нежные губы касались его груди, опускаясь все ниже. Из-за связанных рук король франков не мог ответить с должным пылом, но у его неожиданной любовницы страсти хватало на двоих: повалив молодого человека на спину, она рывком стянула с него штаны и ловко оседлала мужские бедра. Томный стон сорвался с ее губ, когда напрягшаяся плоть вошла в ее лоно. Она энергично двигала бедрами, закусив губы в порыве страсти и чертя острыми ногтями кровоточащие полосы на груди Амальгара. Темные глаза королевы мерцали в полумраке шатра, как у дикой кошки, одновременно распаляя и пугая молодого короля франков, совершенно покоренного этой поистине королевской страстью.

Уже позже, когда полностью выбившийся из сил Амальгар дремал в углу шатра, Отсанда, скорчилась у входа, держа в руках небольшой нож, которым она счищала запекшуюся кровь с скрамасакса франка. Эту кровь она смешала с заранее приготовленной волчьей шерстью, после чего вышла из шатра.

— Стеречь его как зеницу ока и никого не впускать, — бросила она васконцам и те, давно привычные к причудам своей госпожи, только кивнули в ответ. Отсанда же направилась к тому участку лагеря, где терзали брошенные им подачки свирепые алаунты, привезенные васконцами из родных краев. Появление королевы охотничьи псы встретили громким лаем, но пары слов, сказанных Отсандой, хватило, чтобы они успокоились. Королева, присев рядом, шептала успокаивающие слова, одной рукой отвязывая поводки, а второй, поднося к носу каждой собаки комок с серой шерстью, смешанной с волчьей кровью. Из глоток псов уже рвалось глухое рычание, шерсть на затылке вздымалась дыбом, а глаза наливались кровью. Внезапно вся свора, в едином порыве, сорвалась с места и с оглушительным лаем кинулась в лес.

Он мчался меж деревьев, петляя, словно загнанный заяц, пересекая вплавь небольшие речки и лесные пруды. Порой ему казалось, что он сбил собак со следа — но позади вновь раздавался громкий лай и зверь кидался в бегство, в одночасье из охотника став добычей. До утра было еще далеко и Луна, насмешливо струившая свой свет с ночного неба, из друга стала смертельным врагом — просто потому, что не собиралась покидать небосклон. Мешало и брюхо, отяжелевшее после съеденной конины и передняя лапа, раненная в схватке с незнакомцем, а сейчас кровоточившая и заставлявшая его хромать. Угодивший в ловушку звериного облика, король-оборотень метался по лесу в поисках укрытия тогда как лай позади становился все громче и злее, все более торжествующим. Вот раздвинулись листья папоротников и огромный белый пес с глухим рыком кинулся на волка. Лязгнули челюсти, острые клыки рванули короткую шерсть и собака с жалобным визгом забилась в предсмертных судорогах, заливая кровью окрестные заросли. Однако вслед за первым псом подоспели и другие — и вскоре средь папоротников закружился визжащий и рычащий бело-серо-красный клубок.

Лишь наутро ошеломленные охотники нашли в лесу окровавленные останки Лупа Аквитанского — и никто не осмелился сказать, что на телах охотничьих собак, что привели людей на место его гибели, не было и следа холодного оружия — как не было его и при самом Лупе, лишенного даже клочка одежды. Зато следов волчьих зубов, жестоко рвавших собак, оказалось в избытке.

Никогда еще королевство франков не знало столь кровавой охоты — не каждая война уносила за ночь жизни двух королей сразу двух стран. Жизни обоих оборвались столь же неожиданно, сколь и таинственно: убийцу Гримоальда так и не нашли, а о смерти Лупа опасались говорить даже шепотом. Однако если лангобардов впереди ждала долгая и жестокая грызня за наследство погибшего короля, то своих подданных королева Отсанда очень скоро собиралась ошарашить новостью о своем браке с новым владыкой франков.

— Отрекаешься ли ты от идолов, от Водана, Тора и всех демонов, признаешь ли ты Господа нашего, Иисуса Христа, Истинным Богом, единым в трех ликах?

— Отрекаюсь и признаю!

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, крестится раб Божий...

Стоя по пояс в воде, Амальгар принимал свое крещение от самого епископа Виллехада. На берегу Весле собралась изрядная толпа — всем хотелось посмотреть, как принимает Христа последний Меровинг-язычник.

Для всего христианского мира Запада стала великим потрясением гибель сразу двух королей — Лупа, владыки франков, и Гримоальда, короля лангобардов. Сопоставимым событием, еще больше изумившим оба королевства, стало внезапное появление при дворе Амальгара, бастарда короля Хильперика, бывшего язычника и союзника «императора» Тюрингии. Сейчас Амальгар оказался под покровительством вдовствующей королевы Отсанды, которая заявила о своем намерении вновь выйти замуж.

— Слабое женское сердце будет вечно скорбеть по погибшему супругу, — говорила васконка, всем видом изображая вселенскую скорбь, — но ради блага королевства, чтобы не допустить новых усобиц, я соглашусь себя связать узами брака с этим юношей, единственным наследником королевского рода.

Сам Амальгар выражал такое же желание — также как и желание навсегда расстаться с языческими заблуждениями. Виллехад, воодушевленный открывшейся ему возможностью, завершить дело святого Ремигия крещением последнего франкского короля-язычника, также поддержал этот брак. Не возражала и знать, уставшая от войн и не видевшая более достойного кандидата на трон. Смуту вносил лишь герцог Ульфар, шурин погибшего Гримоальда, возглавивший лангобардов после смерти короля и громко заявлявший, что прежде чем короновать вчерашнего врага нужно разыскать убийцу Гримоальда. Однако герцога мало кто слушал, да и самому Ульфару все меньше оставалось резонов оставаться у франков, когда в самой Италии начиналась грызня за наследство умершего короля. Лангобарды покинули франков весьма озлобленными на недавних союзников, пока в Реймсе полным ходом шла подготовка к сразу трем церемониям: крещению Амальгара, его коронации и женитьбе на Отсанде. Все это произошло в один день — и знать, уже в который раз собравшаяся в Реймском соборе вновь громкими криками выразила поддержку новому королю.

...Да, о Боже, да! Отсанда, ты настоящая Фрейя в человеческом обличье!

В королевской опочивальне на покрывалах из розового шелка, сплетались два мокрых от пота обнаженных тела. Амальгар, лежал на спине, оглашая воздух похотливыми стонами, пока черноволосая голова размеренно двигалась над его бедрами, а полные губы супруги дарили ему небывалое наслаждение. Когда Амальгар готов был разрядиться, королева вдруг выпустила его плоть изо рта и, приподнявшись, впилась в губы мужа своими влажными остро пахнущими губами. Не давая молодому человеку опомниться, Отсанда оседлала его бедра и устроила безумную скачку, оглашая покои громкими криками.

Уже позже, когда молодой король окончательно выбился из сил, Отсанда, наконец, соскользнула с него и словно большая сытая кошка улегшись рядом с Амальгаром.

— Ну что, муж мой, — она потянулась, чтобы подарить ему еще один поцелуй, — все еще жалеешь, что мы покинули Реймс?

— Тебе разве откажешь? — с трудом переводя дух, усмехнулся Амальгар, — женщины Юга столь же настойчивы, сколь и неутомимы в любви.

— Тулуза — город солнца, вина и цветов, — томно протянула Отсанда, — здесь куда лучше, чем в этом унылом Реймсе. Совсем рядом моя родина и я научу своего мужа любить Васконию также сильно, как любит ее мой народ.

— Если все васконцы похожи на тебя, — сказал Амальгар, — значит я уже их люблю. Я думал начать свое правление с отвоевания Токсандрии и прочих земель захваченных Редвальдом...но с этим пока с этим можно и обождать.

— Конечно можно! — воскликнула Отсанда, — здешние земли нуждаются в защите ничуть не меньше севера. Сарацины не забыли, как у них отняли Тулузу и Барселону, так что впереди у тебя еще много войн.

Она придвинулась ближе к Амальгару, прижавшись к нему полной грудью и жарко шепча в его ухо.

— Эта земля древняя, очень древняя, — и ее боги все еще живут в здешних горах и лесах. Боги, которых чтили мои предки еще до франков и римлян, даже до галлов. Со мной ты узнаешь веселье пиров Акербельца, с горных вершин восхитишься мощью бурь Суугара, свирепого дракона небес, и в сырых глубинах прибрежных пещер ужаснешься тайнам склизкого Лу Каркула. Слушай меня, Амальгар, и ты станешь величайшим королем, которого когда-либо знала эта земля.

Она говорила это и Амальгар, завороженный колдовским мерцанием глаз, сиявших словно две черные луны, мог только покорно кивать в ответ

Иная свадьба и иной король восходил на трон за много миль отсюда: в канун Дня Всех Святых в главной церкви Эдинбурга, бледный, как смерть, отец Дункан венчал Харальда и Бранвен. Ярл Рогаланда, в кроваво-красном плаще, с изображением черного волка, даже не преклонил колен перед священником, с плохо скрываемым пренебрежением повторяя за ним положенные клятвы. Столь же развязно вели себя и норманны, приглашенные на церемонию: многие из них даже в церкви не снимали языческих амулетов. Крещенные собратья не уступали им в бесцеремонности, наглыми взглядами провожая любых мало-мальски привлекательных женщин. Харальд их не одергивал: даже после окончания церемонии он вел себя так, будто и не сочетался узами брака с королевой Альбы. Самой Бранвен оставалось только скрипеть зубами от злости при виде того, как иные бесстыжие особы глупо хихикают в ответ на грубоватые заигрывания норманна. Многие мужчины скоттов и англов в бессильной злости сжимали кулаки, с трудом сдерживаясь от того, чтобы не затеять драку, однако норманнов, казалось, это вовсе не беспокоило — они вели себя как хозяева в завоеванной стране, да по сути и были таковыми. Ослепленная жаждой мести королева Альбы не поняла, что впускает в страну стаю волков в человеческом обличье, столь же жадных, сколь и безжалостных.

Бранвен оказалась права, говоря, что после разгрома Утреда, войско Харальда окажется самой влиятельной силой в обескровленной Альбе — и никто не посмел возразить, когда норманны высадились в Эдинбурге, объявив своего ярла королем Альбы. Свою роль сыграла и Бравнен, напомнившая, что Харальд был союзником Утреда и что она готова выйти за него замуж. Сопротивление поднялось чуть позже, когда захватчики показали свое истинное лицо: несколько скоттских и пиктских кланов подняли мятеж, но были жестоко подавлены, их главы казнены, земли розданы вождям северян, а сервов обложили тяжкой данью. Несколько жестоких рейдов по побережью окончательно подавили всякую волю к сопротивлению: последние не сдавшиеся пикты и скотты, бросая все, уходили в горы. Все острова вокруг Альбы также обсели норманны, а из-за моря являлись все новые драккары, полные охотников до чужого добра, чужих земель и чужих женщин.

Бранвен недолго заблуждалась считая свою судьбу хоть в чем-то отличной от судьбы собственной страны. В их брачную ночь с Харальдом, супруг оказался неожиданно груб, терзая ее, словно дикий зверь, в своей скотской похоти. Он и брал ее сзади, как животное, навалившись на женщину всем телом и жестко лапая ее грудь своими грубыми руками. Уже после, когда Бранвен лежала на устеленном волчьими шкурами ложе, пытаясь прийти в себя после грубого соития и потирая оставшиеся на коже синяки и кровоподтеки, дверь вдруг открылась и в королевскую спальню вошли трое ульфхаднов — в безрукавках из волчьего меха, наброшенных на голое тело, таких же меховых штанах и совершенно босых. Поймав похотливый взгляд одного «людей-волков» Бранвен шарахнулась к стене, прижимая к груди волчью шкуру.

— Харальд, что это?! Зачем они здесь! Это ведь наша спальня, пусть идут вон!

— Тебе не стоит так кричать, — лениво протянул Харальд, вставая с ложа и натягивая штаны, — и будь повежливей с ними — может, тогда они будут поласковей с тобой.

— Что? Я твоя жена!

— Да, — кивнул Харальд, — но они мои побратимы, люди-волки. Кровь, что мы смешивали принося клятвы друг другу, создает узы сильнее любых обетов вашей церкви. Каждый из них, не задумываясь, умрет за меня — и поэтому мне ничего не жалко для своих побратимов. Ни моего золота, ни моих женщин...

— Но ведь ты клялся и мне!- крикнула Бранвен, — или ты не мужчина, что отдаешь свою жену этим животным! Это против законов не только Христа, но и всех ваших богов!

Харальд продолжал одеваться и Бранвен, забывшись, схватила его за руку — и тут же получила смачную оплеуху, отбросившую ее к стене.

— Глупая баба, — скучающе проронил Харальд, — что ты можешь знать о нашей вере, если не понимаешь даже своей? Ты думала, что я принял Христа из выгоды, чтобы обмануть твоего дохлого муженька? Или потому, что — ха-ха, — поверил во всю эту чушь про любовь к ближнему и прощению врагов? Я отверг Одина, когда он выказал благоволение наглой девчонке, а не воину вроде меня — и тогда же я присягнул величайшему врагу богов и людей. Твоего Христа, что был распят и сходил в ад, что призывал быть мудрыми, как змеи, мы зовем Локи — Великим Обманщиком, что висит распятым в подземной пещере, пока змея капает ядом на его лицо — и этот же яд льется в сердца тех, кто отказался от веры отцов. Сын Локи — Фенрир, Могильный Волк, что в конце времен пожрет Одина, — именно его я взял своим покровителем. Кто-то в Альбе может верить в Христа, кто-то в Одина и Тора, но настоящим владыкой здесь станет Фенрир — и ты, как и все здесь, узнаешь, каковы ЕГО законы. А пока мои волки будут учить тебя новым правилам я навещу Эльсвиту, дочь тэна Этельреда: кажется, она не прочь лучше познакомиться с новым королем.

Он накинул на плечи алый плащ и вышел из спальни, не обернувшись на жалобные крики королевы Альбы, забившейся в похотливых лапах «людей-волков».

Редвальд, сбросив с плеч плащ, шагнул в дымящуюся паром купальню, и улегся, чувствуя, как целебные воды согревают тело. Позади остались месяцы напряженной работы, подавления мятежей и мелких стычек на новой границе между франками и тюрингами. Сейчас же император мог себе позволить несколько расслабиться в своей новой резиденции в Аахене.

— Могучий владыка почивает на лаврах? — раздался над его головой насмешливый голос , - тебе не кажется, что тут слишком много места?

Редвальд не успел ответить, когда раздался негромкий плеск и к нему прильнуло обнаженное женское тело. Шаловливая рука прошлась по его груди, потом опустилась ниже и молодой король, обернувшись, прильнул к губам своей королевы. Энгрифледа тоже могла позволить себе отдохнуть — после тяжелой и кровавой работы по усмирению Британии. Собственно, серьезно ей пришлось поработать только в Уэльсе, где она вступила в бой с Кингеном ап Мануганом, в жестокой сече, длившейся целый день, наголову разбив войско самозванного короля". Он сам угодил ей в руки живым — и Энгрифледа самолично скормила его Черному Шаку. После этого усмирение Британии пошло легко — королева не только вернула свои прежние земли, но и захватила кой-какие новые, отодвинув на север границу Альбы. Убедившись, что страна, наконец, в безопасности, молодая королева выделила несколько дней, чтобы навестить супруга.

— Надеюсь, ты не будешь меня донимать королевскими обязанностями, — сказал Редвальд с неохотой оторвавшись от губ любимой жены, — хоть один день.

— Я!? — Энгрифледа вскинула брови с видом оскорбленной невинности, — как ты мог заподозрить во мне такое коварство? Я — не буду. А вот она...

— Кто? — Редвальд еще задавал этот вопрос, когда послышались шлепки босых ног и в воду опустилась еще одна голая девушка, светловолосая и голубоглазая.

— Брунхильда!?

— А что тебе удивляет, мой король? — Энгрифледа мурлыкнула, царапнув острыми ноготками грудь супруга, — мы, знаешь ли, очень сдружились после...некоторых событий. И сошлись на том, что тебе нужно чем-то успокоить новых подданных. У тебя больше нет короля из Меровингов — но есть королева. И не только королева, но и пророчица.

— Если боги не отберут у меня этот дар, — вздохнула Брунхильда, — не знаю, можно ли меня даже сейчас считать невинной.

— Я сам король-жрец Одина, — рассмеялся Редвальд, — думаю, ради меня, боги простят тебе грех замужества. Сказать по правде, Энгрифледа, я и сам думал об этом браке не раз, вот только не знал, как сказать тебе.

— Мы всегда мыслим одинаково, муж мой, — улыбнулась Энгрифледа, — именно поэтому Тюрингия до сих пор непобедима.

— И останется такой и впредь, — расхохотался Редвальл, привлекая к себе обеих женщин и впиваясь поцелуем в первые же подставленные губы.