<p>Лиза Клейпас</p> <p>Таинственный незнакомец</p>

Глава 1

Лондон, лето 1876 г.

Кто-то крался за ней по пятам.

Ощущение тревоги вдруг нахлынуло на Гаррет, и тонкие волоски на руках встали дыбом. С недавних пор во время еженедельных визитов в лазарет работного дома ее сопровождало неотступное чувство, что за ней пристально наблюдают. Чего-то конкретного, чтобы утвердиться в своей тревоге – например, мимолетного явления незнакомца за спиной или звука шагов, – не было, но она чувствовала чье-то присутствие рядом.

С докторским саквояжем в правой руке и ореховой тростью в левой, Гаррет продолжала идти быстрым шагом, обращая внимание на каждую мелочь вокруг. Церковный приход Клеркенуэлл в лондонском Ист-Энде не место для легкомысленных. К счастью, до недавно проложенной широкой улицы, где можно было нанять кеб, осталось всего каких-то два квартала.

Стоило ей выйти на Флит-стрит, как из-под решетки на мостовой вырвалось ядовитое облако подземных испарений, и на глазах выступили слезы. Гаррет могла бы прикрыть нос и рот надушенным носовым платком, но жительница этих мест так никогда не поступила бы, а ей не хотелось выделяться.

Черные от копоти многоквартирные дома, прижимавшиеся друг к другу, словно зубы во рту, хранили зловещее молчание. Большинство этих полуразрушенных зданий были обречены под снос и стояли закрытыми, ожидая начала новой застройки. С другого конца улицы свет фонарей едва пробивался сквозь туман, который, осев, заглушил все звуки и почти скрыл кроваво-красную луну. Совсем скоро здесь появится обычный для этих мест контингент: разносчики еды, карманники, пьяницы и проститутки, – но Гаррет к этому времени собиралась быть далеко отсюда.

Внезапно из зловонного мрака показались трое одетых не по форме солдат и с сиплым хохотом двинулись ей навстречу. Гаррет замедлила шаг и перешла на другую сторону улицы, стараясь не высовываться из тени, но было поздно – один из солдат заметил ее и обратился к своим товарищам:

– Гляньте, какая удача! Милая потаскушка: как раз чтобы развлечься на ночь глядя.

Бросив холодный взгляд на троицу, Гаррет крепко стиснула изогнутую ручку трости. Можно было не сомневаться, что мужчины явно злоупотребили выпивкой, целый день просидев в таверне. Там всегда находилось множество развлечений, чтобы занять простых солдат, оказавшихся в увольнении.

При их приближении сердце Гаррет учащенно забилось.

– Позвольте мне пройти, джентльмены, – решительно заявила она, намереваясь снова перейти на противоположный тротуар.

Однако мужчины преградили ей путь, посмеиваясь и пьяно покачиваясь.

– Надо же: говорит прямо как благородная леди, – заметил самый молодой, видимо, где-то потерявший фуражку, поскольку рыжие волосы торчали в разные стороны.

– Никакая она не леди, – возразил ему другой солдат, высокий, с худым лицом, почему-то без форменного кителя. – Леди по ночам одни не ходят. – Он рассматривал Гаррет с ухмылкой, обнажив желтые зубы. – Давай отойди к стеночке и задери юбки, красотка. У меня настроение получить удовольствия на три пенни.

– Вы ошиблись, – отрезала Гаррет и попыталась обойти их. – Я не проститутка. Кстати, тут поблизости есть несколько борделей, где вы получите удовольствие за ваши деньги.

– Даже и не подумаю платить, – гаденько усмехнулся длинный. – Я все получу бесплатно. И прямо сейчас!

Надо сказать, Гаррет не в первый раз попадала в ситуацию, когда ее оскорбляли или грозили расправой во время посещений бедных районов Лондона. Пришлось даже взять несколько уроков у профессионального фехтовальщика, чтобы суметь защитить себя в подобных случаях. Но сегодня она чувствовала себя вымотанной после приема по меньшей мере двух дюжин пациентов в лазарете работного дома, и ее бесило, что приходится выяснять отношения с этой троицей задир, когда так хотелось оказаться дома.

– Вы состоите на службе ее величества, и разве вам неизвестно, что вашей священной обязанностью является защищать честь женщины, а не попирать ее? – ядовито заметила она.

К разочарованию Гаррет, этот вопрос вызвал лишь искренний смех, а не стыд.

– Так и просит насадить ее на крюк, – заговорил третий солдат, коренастый парень с грубым, изрытым оспой лицом и тяжелыми веками.

– Она может поелозить и на моем крюке, – предложил самый молодой и натянул ткань брюк так, чтобы продемонстрировать очертания своего естества.

Солдат с худым лицом, глядя на Гаррет, выразительно усмехнулся:

– Давай-ка к стеночке, моя прекрасная леди. Проститутка ты или нет, мы сейчас тебя попользуем.

Коренастый вытащил из кожаных ножен на поясе штык со смертельными зазубринами и, потрясая им в воздухе, прохрипел:

– Делай что говорят, или я настрогаю тебя как бекон!

Гаррет слегка затошнило, сердце бешено колотилось, и она холодно заметила:

– Доставать оружие из ножен во время увольнения противозаконно. А вкупе с употреблением алкоголя в публичном месте и изнасилованием это грозит вам наказанием поркой и заключением в тюрьму по меньшей мере на десять лет.

– Тогда будь уверена: я отхвачу тебе язык, чтобы ты не проговорилась, – криво усмехнулся коренастый.

А ведь он так и сделает: Гаррет в этом не сомневалась. Будучи дочерью отставного констебля, она понимала: раз этот тип достал оружие, то наверняка применит его. В прошлом ей частенько приходилось накладывать швы на резаные раны на щеках и на лбу женщинам, которым насильники хотели «оставить что-то на память» о себе.

– Подожди! – остановил его молодой. – Не надо запугивать бедняжку. – И повернувшись к Гаррет, добавил: – Давай мы сделаем то, что нам хочется. Все пройдет проще, если ты не будешь сопротивляться.

С трудом подавив вспышку ярости, Гаррет вспомнила правила боя, преподанные ей отцом. «Держи дистанцию. Не давай обойти себя с флангов. Убалтывай и отвлекай внимание противника, чтобы выбрать удобный момент».

– К чему применять силу к женщине, которая не хочет? – спросила она, осторожно опуская саквояж на землю. – Если у вас нет денег, я дам вам несколько шиллингов: этого достаточно, чтобы оплатить бордель.

Незаметно ее рука скользнула во внутренний карман саквояжа, где лежали завернутые в кожу хирургические ножи. Пальцы обхватили тонкую серебряную ручку скальпеля. Выпрямившись, она ловко спрятала его от посторонних глаз. Знакомая тяжесть инструмента успокоила.

Периферическим зрением Гаррет заметила, что коренастый со штыком в руке начал обходить ее сбоку. Одновременно длинный резко сократил расстояние между ними, заверив:

– Мы, конечно, возьмем шиллинги, но сначала попользуем тебя.

Удобнее обхватив ручку скальпеля, Гаррет прижала большой палец к плоской стороне хирургического ножа, а кончик указательного осторожно положила на тыльную кромку лезвия. «Сначала попользуй вот это!» – подумала она и резким движением выбросила руку вперед, надеясь, что рука не дрогнет. Смертельно острое маленькое лезвие воткнулось длинному в щеку. Вскрикнув от удивления и злости, он замер на месте. Не останавливаясь, Гаррет развернулась к солдату со штыком, взмахнула тростью, словно теннисной ракеткой, и изо всех сил врезала ему по правой руке. Застигнутый врасплох, коренастый взвыл от боли и выронил штык, но Гаррет не остановилась на этом и врезала ему тростью по левому боку. Раздался хруст костей. Затем со всего размаха воткнула ему конец трости в пах, отчего солдат сложился пополам, а закончила тем, что ручкой трости нанесла ему снизу вверх удар в челюсть. Коренастый сполз на землю, как незастывшее желе.

Подобрав штык, Гаррет повернулась к двум оставшимся солдатам и в следующий миг замерла от удивления.

Оба солдата лежали на мостовой, раскинув руки и ноги.

Это что – уловка? Они делают вид, что потеряли сознание, чтобы заставить ее подойти поближе?

От прилива адреналина Гаррет все еще сотрясала дрожь, но постепенно она осознала, что критическая ситуация позади, и медленно приблизилась к лежавшим мужчинам, предусмотрительно оставаясь на безопасном расстоянии. Несмотря на то что рана от скальпеля на щеке длинного казалась серьезной, этого было недостаточно, чтобы он впал в бессознательное состояние. Впрочем, на голове у него зияла кровавая отметина, которая, судя по всему, стала следствием мощного удара.

Потом внимание Гаррет обратилось на молодого солдата. Ей показалось, что у того сломан нос, из которого обильно текла кровь.

– Что за черт? – пробормотала Гаррет. Улица была пустынна, но у нее вновь возникло то самое острое чувство, что здесь кто-то есть. Должен быть! Эти двое солдат явно не сами уложили себя на землю. – Выйди и покажись! – громко обратилась она к невидимке, хотя понимала, что выглядит глупо. – Нет нужды прятаться, как крыса за буфетом. Я знаю, что вот уже несколько недель ты ходишь за мной.

– Только по вторникам, – раздался мужской голос, и Гаррет чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Она быстро огляделась, выхватывая взглядом мельчайшие детали, и, заметив какое-то движение возле одного из домов, решительно стиснула штык в руке.

Из прохладной темноты показался незнакомец. Высокий, широкоплечий, хорошо сложенный, он был одет в простую рубашку, серые брюки и расстегнутый жилет. На голове – плоская кепка с узким козырьком, какие носят портовые грузчики. Остановившись в нескольких футах от нее, мужчина снял кепку, и стало видно, что у него черные, коротко подстриженные вьющиеся волосы. Узнав, кто перед ней, Гаррет слегка расслабилась и воскликнула:

– Опять вы!

– Доктор Гибсон. – Мужчина коротко поклонился, надел кепку и на какую-то пару секунд задержал кончики пальцев у козырька, явно подчеркивая этим жестом свое уважение к ней.

Это был Этан Рэнсом – детектив из Скотленд-Ярда. Гаррет уже пару раз сталкивалась с ним: первый, когда года два назад ей пришлось сопровождать леди Хелен Уинтерборн при посещении одного небезопасного района Лондона. К ее досаде, муж леди Хелен нанял тогда Рэнсома, чтобы тот отслеживал их передвижение. В прошлом месяце Гаррет вновь натолкнулась на детектива – тот приехал к ней в медицинскую клинику после того, как младшая сестра леди Хелен, Пандора, была ранена во время нападения на улице. Его присутствие было настолько незаметным и ненавязчивым, что никто, может быть, и не обратил бы на него внимания, если бы не бросавшаяся в глаза внешность. У Этана Рэнсома было вытянутое лицо, резко очерченный, решительный рот и прямой нос со слегка утолщенной переносицей, словно его когда-то ломали. Взгляд пронзительный, глаза, обрамленные густыми ресницами, глубоко посаженные под нависшими надбровными дугами. Гаррет не могла вспомнить, какого они цвета. Может, светло-карие?

Детектива можно было бы назвать красивым, если бы не внутренняя жесткость, которая никогда не сочеталась с изысканностью, свойственной джентльменам. Не важно, насколько тщательно была отполирована поверхность, она лишь прикрывала сущность человека, готового на самые крайние меры.

– Кто нанял вас, чтобы следить за мной на этот раз? – напрямик спросила Гаррет и эффектно покрутила тростью перед собой, после чего воткнула ее концом в землю в позиции «Полная готовность». Это, надо признаться, было небольшим представлением, но ее тянуло продемонстрировать свое искусство.

По лицу Рэнсома пробежало легкое изумление, но голос остался ровным:

– Никто.

– Тогда почему вы здесь?

– Вы единственная женщина-врач во всей Англии. Не хотелось бы, чтобы с вами что-нибудь случилось.

– Мне не нужна защита, – заверила его Гаррет. – Более того: если бы она мне даже и понадобилась, я не обратилась бы за ней к вам.

Бросив на нее непроницаемый взгляд, Рэнсом подошел к солдату, которого Гаррет отделала тростью. Тот без сознания лежал на боку. Перевернув его ногой лицом вниз, детектив достал из кармана жилетки веревку и связал мужчине руки за спиной.

– Как вы только что убедились, – продолжала Гаррет, – мне не составило труда наказать этого парня, а потом я смогла бы одолеть и двух других.

– Нет, не смогли бы, – спокойно заметил он.

Гаррет почувствовала, как закипает.

– Я училась биться на шестах у самого лучшего в Лондоне мастера по фехтованию. Я знаю, как уложить наземь нескольких противников одновременно.

– Вы допустили ошибку.

– Какую еще ошибку?

Рэнсом забрал у нее штык, убрал в кожаные ножны, повесил их себе на пояс, и только потом ответил:

– После того как вы выбили оружие у него из рук, нужно было отбросить штык подальше. Вместо этого вы наклонились за ним и при этом повернулись к остальным спиной. Они накинулись бы на вас, если бы я не вмешался. – Оценив состояние двух истекающих кровью солдат, детектив обратился к ним: – Если вы оба только дернетесь, я оторву вам яйца и разбросаю их по Флит-стрит.

Сказано это было легкомысленным тоном, но серьезность намерений не вызывала сомнений. Солдаты застыли, а Рэнсом повернулся к Гаррет.

– Фехтовать на шестах в учебном классе и биться на улице не одно и то же. Мужчины, подобные этим… – Он коротко взглянул на солдат, лежавших на мостовой. – Такие не будут церемонно ждать, когда вы нанесете свой очередной выпад. Они действуют быстро и синхронно. Как только один из них добрался бы до вас, ваша трость стала бы бесполезной.

– Совсем нет, – энергично возразила она. – Сначала я ткнула бы его концом трости, а потом отправила бы на землю с одного крепкого удара.

Детектив отошел на расстоянии вытянутой руки и пристально оглядел ее с головы до ног. Гаррет полностью владела собой, однако почувствовала, как нервы моментально среагировали, посылая сигнал опасности. Она пока не понимала, как ей вести себя с Этаном Рэнсомом, который не был похож на обычного мужчину: его словно изначально создали как оружие – гибкий, крепкий, мускулистый, даже стоя на месте, он излучал взрывную силу.

– Попробуйте сделать это со мной, – мягко предложил Рэнсом, и их взгляды встретились.

Гаррет захлопала глазами от удивления.

– Вы хотите, чтобы я ударила вас тростью? Сейчас?

Рэнсом коротко кивнул.

– Мне не хочется нанести вам увечье. – Она все еще колебалась.

– Вы и не… – начал он, и тут Гаррет удивила его неожиданным выпадом.

Однако детектив оказался так же проворен: ушел от удара, а затем ухватился за трость посредине и, резко дернув ее на себя, заставил Гаррет потерять равновесие. Она замерла, почувствовав, как одной рукой Рэнсом обхватил ее за талию, а другой отобрал трость, причем с такой легкостью, словно разоружать людей было для него детской забавой.

Задыхаясь от злости, Гаррет вдруг поняла, что тесно прижимается к мускулистому телу, состоявшему сплошь из крепких, словно вырезанных из дерева мышц, и испытала абсолютную беспомощность.

Возможно, виной всему был участившийся пульс, потому что ею вдруг овладело незнакомое ощущение – мягкий покой, который развеял все ее мысли и лишил осознания того, что происходило вокруг. Мир исчез, был только этот мужчина у нее за спиной, чьи грубые руки обнимали ее. Она закрыла глаза, воспринимая лишь слабый цитрусовый аромат его дыхания, то, как вздымается его грудь, а еще неистовый стук своего сердца.

Детектив тихо хмыкнул, и очарование тут же исчезло. Пытаясь вырваться из крепких объятий, Гаррет с жаром произнесла:

– Не смейтесь надо мной!

Рэнсом, убедившись, что она твердо стоит на ногах, осторожно отпустил ее, а потом подал трость.

– Я и не собирался. Мне просто понравилось, как вы застали меня врасплох. – Он поднял руки вверх, показывая, что сдается. В глазах его плясали черти.

Щеки Гаррет были красны как маки. Ее не оставляло чувство, что их объятие до сих пор не разомкнулось. Это ощущение словно отпечаталось на коже.

Рэнсом достал из кармана жилета маленький серебряный свисток и три раза пронзительно свистнул.

Гаррет решила, что он вызывает дежурного констебля, и поинтересовалась:

– Вы не пользуетесь полицейской трещоткой?

Ее отец, который когда-то патрулировал район Кингс-Кросс, всегда носил с собой официально разрешенную деревянную трещотку. Чтобы поднять тревогу, следовало взяться за ручку и раскручивать трещотку до тех пор, пока деревянные пластины в ней не начинали издавать громкие звуки, похожие на хлопки.

Рэнсом покачал головой.

– Трещотка вещь громоздкая. Кроме того, мне пришлось сдать ее, когда я ушел из полиции.

– Так вы больше не служите в столичной полиции? – заинтересовалась она. – Тогда на кого вы работаете?

– Официально я не работаю.

– Однако вы делаете какую-то работу для правительства?

– Да.

– В качестве детектива?

Рэнсом замялся, а потом после долгой паузы произнес:

– Иногда.

Гаррет прищурилась: ей стало интересно, что это за работа такая, которой не может заняться регулярная полиция.

– Ваша деятельность законна?

В густеющей темноте сверкнула его усмешка.

– Не всегда, – признался он.

По улице к ним спешил констебль в синей униформе. В руке он держал фонарь с большим выпуклым отражателем, который называли «бычий глаз».

Это был внушительного вида мужчина с коротким носом и красным, покрытым бисеринками пота лицом.

– Констебль Хаббл к вашим услугам. Это вы подняли тревогу? – вопросил страж порядка, внимательно разглядывая Рэнсома из-под козырька шлема.

– Я, – ответил тот.

– Ваше имя?

– Этан Рэнсом, бывший полицейский. Когда-то я служил в дивизионе К[1].

Глаза констебля округлились.

– Я слышал о вас, сэр. Добрый вечер. – Его тон моментально изменился, в осанке появилась почтительность, а наклон головы стал ниже на пару дюймов.

Рэнсом указал на поверженных солдат.

– Эти трое набросились на леди и угрожали вот этим. – Он передал констеблю штык в ножнах. – Пришлось вмешаться.

– О господи! – воскликнул Хаббл, с отвращением оглядев мужчин, распластавшихся на мостовой. – И солдаты туда же, стыдоба! А как леди, не пострадала?

– Нет, – покачал головой Рэнсом. – У доктора Гибсон хватило самообладания отобрать у одного из грабителей этот штык, а затем сбить его с ног.

– Доктор? – Констебль смотрел на Гаррет с нескрываемым удивлением. – Вы доктор, леди? Та самая – из газет?

Гаррет кивнула, мигом подобравшись: мало кто реагировал положительно на то, что женщина может освоить профессию врача.

Констебль продолжал откровенно рассматривать ее, удивленно покачивая головой.

– Поразительно, что она так молода! – сказал он Рэнсому, а потом вновь обратился к Гаррет: – Простите, мисс… Но почему вы пошли в доктора? Ведь лицо у вас не лошадиное. Почему? Я знаю по крайней мере двух парней в моем отделении, которые охотно женились бы на вас. – Он помолчал. – В смысле, если вы умеете хоть немного готовить, шить, штопать…

Гаррет вдруг разозлила улыбка, которую изо всех сил старался скрыть Рэнсом.

– Боюсь, что шить я умею только раны, а чинить – сломанные конечности.

Один из солдат приподнялся на локтях и насмешливо прохрипел:

– Женщина-доктор? Во дела! Готов поспорить, у нее член под юбкой.

Рэнсом прищурился, от его веселости не осталось и следа, и сделал шаг к солдату.

– Тебе мало? Хочешь получить сапогом в морду?

– Мистер Рэнсом, – резко остановила его Гаррет, – это не по-спортивному – бить лежачего.

Детектив бросил в сторону солдата недобрый взгляд.

– Учитывая, что он намеревался сделать с вами, пусть радуется, что может еще дышать.

Гаррет показалось любопытным, что в его последних словах вдруг появился легкий ирландский акцент.

– Добрый вечер всем. Я услышал свисток. – К ним подошел еще один констебль, и пока Рэнсом объяснялся со стражами порядка, Гаррет склонилась над своим саквояжем.

– На рану на щеке солдата требуется наложить шов, – пояснила она констеблю Хабблу.

– Не подходи ко мне, дьяволица! – завопил солдат.

Констебль посмотрел на него в упор.

– Заткни пасть, не то я проделаю дыру в другой щеке!

Вспомнив, что скальпель выпал у нее из рук во время драки, Гаррет обратилась к Хабблу:

– Констебль, не могли бы вы поднять фонарь повыше, чтобы осветить мостовую? Нужно найти скальпель, который я метнула вот в этого… – Внезапно ею овладела тревожная мысль. – А может, он застрял в ране?

– Нет, не застрял, – успокоил ее Рэнсом, на секунду прервав разговор с другим констеблем. – Он у меня.

И как только ему удается, находясь в нескольких ярдах, прислушиваться к тому, о чем она говорит, и в то же время вести беседу?

– Вы подняли скальпель во время драки с ним? – возмутилась она. – Но совсем недавно вы говорили, что так делать нельзя.

– Я не следую правилам, – просто ответил Рэнсом.

Гаррет поразилась такому неприкрытому высокомерию и, насупившись, потянула констебля Хаббла в сторону, а потом шепотом спросила:

– Что вы знаете об этом человеке? Кто он?

– Вы о мистере Рэнсоме? – Констебль тоже понизил голос. – Он вырос здесь, в Клеркенуэлле. Знает каждый дюйм в городе, это его территория. Несколько лет назад подал заявление о приеме в полицию, и его взяли в дивизион К. Настоящий уличный боец! Бесстрашный! Он добровольно вызывался патрулировать трущобы, куда боялись соваться другие полицейские. Рассказывали, что его сразу привлекли к расследованиям. У него острый ум и умение замечать необычные детали. После ночных схваток на улицах он мог вернуться в офис управления, чтобы засесть за нераскрытые дела. Рэнсом раскрыл, например, убийство, которое несколько лет оставалось настоящей головной болью для старших детективов, потом восстановил доброе имя одного слуги, несправедливо обвиненного в воровстве драгоценностей, а еще вернул похищенную картину.

– Другими словами, – пробормотала Гаррет, – он превышал свои полномочия.

Хаббл кивнул.

– Начальник управления должен был наказать его за должностное преступление, но вместо этого предложил повысить Рэнсома с констебля четвертого класса до инспектора.

Глаза Гаррет округлились.

– Вы хотите сказать, что мистер Рэнсом продвинулся сразу на пять ступенек вверх по служебной лестнице за первый же год работы?

– Нет, за полгода! Но незадолго до объявления о новом назначении Рэнсом ушел из полиции. Его забрал к себе сэр Джаспер Дженкин.

– А это кто?

– Высокопоставленный деятель из министерства внутренних дел. – Хаббл замолчал и с беспокойством посмотрел на нее. – Это все, что мне известно.

Гаррет посмотрела на Рэнсома: в неярком свете фонарей были видны очертания его широкоплечей фигуры. Он стоял немного расслабленно, беспечно засунув руки в карманы, но из его поля зрения ничего не выпадало, даже стремительное бегство крысы в дальнем конце улицы.

– Мистер Рэнсом, – окликнула его Гаррет.

Прервав разговор с констеблем, он повернулся к ней:

– Да, доктор?

– Нужно ли мне оставить какое-нибудь заявление по поводу событий этого вечера?

– Нет. – Его взгляд переместился на Хаббла. – Для всех будет лучше, если мы сохраним ваше инкогнито – мое, кстати, тоже – и дадим возможность констеблю Хабблу арестовать этих людей.

Хаббл запротестовал:

– Сэр, я не могу пользоваться результатами вашей храбрости.

– Тут присутствовала толика и моей храбрости. – Гаррет не удержалась и добавила в голос яда. – Я разделалась с тем, у кого был штык.

Рэнсом подошел к ней и понизил голос:

– Пусть констебль получит эту возможность. Ему вынесут официальную благодарность и заплатят премиальные. Жить на зарплату констебля – дело не из легких.

Гаррет, прекрасно зная о невысокой зарплате полицейских, смущенно пробормотала:

– Ну, разумеется.

Детектив едва заметно улыбнулся.

– Тогда пускай констебли закончат это дело, а я пока провожу вас до главной улицы.

– Благодарю, но я не нуждаюсь в эскорте.

– Как пожелаете, – с готовностью откликнулся Рэнсом, словно и не сомневался в ее отказе.

Гаррет подняла на него подозрительный взгляд.

– Вы ведь все равно пойдете за мной следом? Как лев за отбившейся от стада козой.

Его глаза осветились улыбкой, словно один из констеблей подошел к ним с фонарем и случайный луч света застрял у детектива в длинных изогнутых ресницах, заставив вспыхнуть зыбкой синевой глубину его черных зрачков.

– Тогда я предпочту, чтобы вы шли рядом. – Она протянула руку. – Мой скальпель, пожалуйста.

Рэнсом вытащил из-за голенища сапога маленький, чисто вытертый инструмент и, с восхищением разглядывая лезвие вытянутой формы, произнес:

– Прекрасная вещь! Острый как сам дьявол. Вы точите его с маслом?

– С алмазной пастой. – Убрав скальпель, Гаррет подняла с земли саквояж, а в другую руку взяла трость.

– Позвольте мне, – проворчал Рэнсом, пытаясь забрать у нее тяжелую сумку.

– Я сама могу нести ее, – возразила Гаррет, еще крепче вцепившись в кожаные ручки.

– Не сомневаюсь. Я предлагаю это в знак уважения к даме, а не потому, что сомневаюсь в ваших возможностях.

– Интересно, вы сделали бы такое предложение доктору-мужчине?

– Нет, конечно.

– Я предпочла бы, чтобы вы относились ко мне как к доктору, а не как к леди.

– Почему нужно отделять одно от другого? – совершенно естественно удивился Рэнсом. – Для меня не составляет труда помочь нести сумку даме и одновременно уважать ее за профессиональные знания.

С этим было трудно спорить, но что-то в его взгляде нервировало Гаррет. И пока она стояла в нерешительности, Рэнсом протянул к ней руку и сказал тихо, но настойчиво:

– Пожалуйста.

– Благодарю, но я сама, – отказалась она и двинулась вперед, в сторону оживленной улицы.

Рэнсом пошел за ней, отстав на шаг и засунув руки в карманы.

– Где вы научились так метать ножи?

– В Сорбонне. Несколько студентов-медиков образовали группу и развлекались этим после занятий, исключительно чтобы поразить друг друга. Они соорудили мишень за лабораторным корпусом. – Гаррет помолчала, а потом призналась: – У меня никогда не получалось метать нож с ладони вверх.

– Сколько вы пробыли во Франции?

– Четыре с половиной года.

– Молоденькая девушка посещает лучшую в мире медицинскую школу, – задумчиво произнес Рэнсом. – Далеко от дома, с преподаванием на чужом языке. Вы отважная женщина, доктор.

– У нас ведь женщин не принимали в медицинские школы, – рассудительно заметила Гаррет. – У меня не было выбора.

– Можно было бы сдаться.

– Такой вариант не рассматривался, – возразила она, и Рэнсом улыбнулся.

Они миновали мрачное здание, разбитые витрины которого были заклеены бумагой. Рэнсом потянулся к Гаррет, чтобы помочь ей обойти груду мусора, и она рефлекторно съежилась от легкого касания его руки.

– Вы можете не бояться моих прикосновений, – сказал Рэнсом. – Я лишь хочу помочь вам добраться до дома.

– Это не страх, – робко заметила Гаррет, поколебавшись с признанием. – Мне кажется, что стремление к независимости глубоко въелось в мою кожу.

Они двинулись дальше по тротуару, но прежде Гаррет перехватила его короткий выразительный взгляд, брошенный на докторский саквояж, и хмыкнула:

– Я позволю вам понести сумку, если вы заговорите со мной на своем родном языке.

Рэнсом резко остановился и с удивлением воззрился на нее так, что между темными бровями обозначилась морщина.

– Где я прокололся?

– Я уловила отголоски ирландского акцента, когда вы стали угрожать одному из солдат. А еще то, как вы прикасаетесь к головному убору… У вас это получается медленнее, чем у англичан.

– Мои родители были ирландцами, а вырос я здесь, в Клеркенуэлле, – буднично произнес Рэнсом. – Я этого не стыжусь. Но иногда акцент мешает. – Когда он заговорил на ирландском наречии, голос его изменился, зазвучал гортанно и еще более низко, лицо осветила улыбка. Детектива как будто подогревал изнутри медленный огонь. – А теперь, возлюбленная моя, что ты мне поведаешь?

Захваченная врасплох произведенным эффектом, который пронзил ее до глубины души, Гаррет не знала, что сказать, и, наконец, выдавила:

– Вы излишне фамильярны, мистер Рэнсом.

Его улыбка стала еще шире.

– Это плата за то, что вам захотелось услышать ирландское наречие. Придется смириться.

– «Возлюбленная»? – В полном замешательстве, Гаррет двинулась дальше.

– Воспринимайте это как комплимент вашему обаянию и красоте.

– Полагаю, это называется лестью, – твердо заявила она. – И, пожалуйста, избавьте меня от нее.

– Вы такая умная и волнующая женщина, – продолжил он, словно и не слышал ее. – И на всякий случай: я имею слабость к зеленым глазам.

– У меня трость в руке, – напомнила Гаррет, возмущенная донельзя.

– Вы мне ничего не сделаете.

– Может, и нет, – согласилась она, стиснув рукоять, а в следующий момент взмахнула своим оружием и обрушила на Рэнсома горизонтальный удар, не слишком сильный, чтобы не нанести серьезного увечья, но достаточный, чтобы преподать чувствительный урок.

Однако вместо этого, к негодованию Гаррет, она сама получила урок. Выпад был умело блокирован ее же собственным саквояжем, и опять она лишилась трости, а сумка грохнулась на землю, зазвенев содержимым. Не успев сообразить, что к чему, Гаррет снова оказалась в захвате Рэнсома, который прижимал трость к ее горлу.

– Вы заранее оповещаете, что намерены предпринять, дорогуша, – раздался у нее над ухом притягательный, теплый, словно виски, голос. – Это дурная привычка.

– Отпустите! – выдохнула она, извиваясь в бесплодной ярости.

Рэнсом не ослабил хватку.

– Поверните голову.

– Что?

– Поверните голову, чтобы ослабить давление на горло, и схватитесь за трость правой рукой.

Гаррет замерла, а потом до нее дошло, что он объясняет ей, как освободиться от захвата, и подчинилась.

– Используйте захват с внутренней стороны, чтобы уберечь горло. – Рэнсом дождался, пока она выполнит команду. – Да, именно так. Теперь рваните конец трости вниз и одновременно ударьте меня левым локтем в ребра. Слегка, если не возражаете. – Она выполнила команду, и Рэнсом согнулся пополам. – Отлично! Теперь схватитесь за трость двумя руками. Шире захват! Развернитесь вокруг нее и одновременно нырните под мою руку.

Гаррет последовала инструкциям, и о чудо! – оказалась на свободе! Повернувшись к детективу и во все глаза глядя на него, она не могла решить, поблагодарить его или треснуть по башке.

Мягко улыбаясь, Рэнсом поднял саквояж и предложил ей руку, как будто они степенная парочка, направлявшаяся на прогулку в Гайд-парк, но Гаррет, проигнорировав его жест, двинулась вперед.

– Самый распространенный способ нападения на женщин – это когда хватают за горло и душат спереди, – сказал он. – На втором месте нападение со спины с захватом горла. И третий способ, когда женщину хватают сзади и уносят куда-нибудь. Разве ваш учитель по боевым искусствам не показал, как нужно защищать себя без трости?

– Нет, – была вынуждена признать Гаррет. – Он не учил рукопашной борьбе.

– Почему Уинтерборн не предоставил вам кучера и экипаж для поездок в город? Он ведь далеко не бедный и обычно заботится о своем персонале.

При упоминании Уинтерборна, владельца клиники, в которой она практиковала, Гаррет нахмурилась. Риз Уинтерборн учредил клинику для служащих своей торговой империи – а их не меньше тысячи, и принял ее на работу, хотя никто не желал дать ей шанса, и тем самым заслужил ее вечную преданность и благодарность.

– Мистер Уинтерборн предлагал воспользоваться его личным экипажем, – пояснила Гаррет, – но мне не хочется лишний раз возлагать на него свои заботы. Кроме того, я владею приемами самообороны.

– Вы чересчур самонадеянны, доктор. Вы знаете ровно столько, чтобы представлять опасность для самой себя. Существуют приемы, которые помогут вам избежать нападения. Если хотите, как-нибудь могу показать их вам.

Они свернули за угол и вышли на главную улицу, где в подворотнях и закоулках было полно бродяг в лохмотьях, а мимо них по тротуарам шагали разодетые прохожие. Лошади, коляски и кареты двигались в обоих направлениях по брусчатке трамвайных путей, уложенных на мостовой. Гаррет остановилась у бордюра в ожидании свободного кеба и принялась обдумывать слова Рэнсома.

Было совершенно очевидно, что этот человек знает об уличных драках гораздо больше, чем ее учитель по фехтованию на шестах. То, как он выполнил прием с ее тростью, произвело на нее сильное впечатление. И хотя Гаррет так и подмывало послать его к дьяволу, она все-таки была весьма заинтригована.

Несмотря на все эти глупости с «возлюбленной моей», Гаррет не сомневалась, что у детектива не было к ней никаких романтических намерений, и это ее устраивало: ей не нужны никакие привязанности, которые могли бы помешать карьере. О, время от времени в ее жизни случались небольшие приключения: поцелуй украдкой с симпатичным студентом еще в Сорбонне или невинный флирт с джентльменом во время танца, – но она решительно избегала любого, кто мог бы превратиться в реальное искушение. А любое общение с этим дерзким детективом наверняка выльется в проблему! И все же Гаррет очень хотелось научиться приемам уличной борьбы.

– Если я соглашусь на ваши уроки, вы пообещаете мне, что больше не будете ходить следом за мной по вторникам?

– Да.

Слишком уж легко он согласился, и Гаррет с сомнением посмотрела на него.

– Вам можно доверять, мистер Рэнсом?

– С моей-то работой? – Он тихо засмеялся и, увидев приближавшийся кеб, замахал рукой. – Клянусь могилой моей матери, я не представляю для вас опасности.

Когда экипаж с грохотом и скрежетом остановился, Гаррет внезапно приняла решение:

– Хорошо. Ждите меня завтра в четыре часа возле фехтовального клуба Бужара.

Глаза Рэнсома засветились от удовольствия.

Гаррет поднялась на подножку двухколесного экипажа, с легкостью пригнулась под нависавшими сверху поводьями и взобралась на пассажирское сиденье.

Передав ей докторский саквояж, Рэнсом вскочил на подножку и, опережая возражения Гаррет, сунул кучеру несколько монет:

– Будь любезен, не растряси леди по дороге.

– Я сама могу заплатить, – запротестовала Гаррет.

Рэнсом бросил на нее прямой взгляд, что-то вложил ей в ладонь и, прежде чем спрыгнуть на землю, пробормотал:

– Подарок. До завтра, доктор.

Коснувшись козырька кепки, он не торопился отнимать пальцы, по своему обычаю, а дождался, пока кеб отъедет.

Чувствуя, как у нее слегка кружится голова, Гаррет посмотрела на вещицу, которую он сунул ей в руку. Серебряный свисток, все еще хранивший тепло его тела.

«Какая наглость!» – подумала она, но пальцы сами сомкнулись вокруг свистка.

Глава 2

Перед тем как вернуться в свою квартиру на Хаф-Мун-стрит, Этан должен был завершить еще одно дело, и поэтому взял кеб до Корк-стрит, которая практически целиком была занята зданием универсального магазина Уинтерборна.

Два года назад Этан выполнял частную работу для владельца универмага Риза Уинтерборна. Дело было нетрудным, не требовало много усилий, да и не стоило затраченного времени, но только глупец отказался бы от предложения такого влиятельного человека. Рэнсом должен был следовать тенью за тогдашней невестой Уинтерборна – леди Хелен Рейвенел, когда она вместе со своей подругой посещала сиротский приют в опасном районе возле доков.

Именно тогда Этан в первый раз увидел доктора Гаррет Гибсон.

Стройная женщина с каштановыми волосами точными ударами трости уложила на землю нападавшего, который был раза в два больше ее, причем сделала это так, словно выполняла неприятную, но необходимую работу: например, опорожняла ведро в телегу сборщика мусора.

Лицо у нее оказалось неожиданно юным, кожа – ослепительно чистой и гладкой, как новый кусочек белого мыла, высокие скулы, спокойные зеленые глаза и слегка острый подбородок. Но помимо элегантно угловатых черт лица у нее еще были нежные, пухлые и беззащитные губы такой очаровательной формы, что у Этана каждый раз, когда он их видел, начинали слабеть колени.

После первого знакомства Этан позаботился о том, чтобы больше не встречаться с Гаррет Гибсон, понимая, что эта женщина принесет ему большие осложнения: возможно, даже большие, чем он ей, – но в прошлом месяце он заходил в медицинскую клинику, где она работала, чтобы получить кое-какую информацию об одном из пациентов, и его чувства вспыхнули вновь.

Все в Гаррет Гибсон было… восхитительным! Взгляд, проникающий до самого сердца, голос четкий и звонкий, как сахарная глазурь поверх лимонного кекса. Сострадание, которое влекло ее лечить бедняг, не заслуживших своей участи, а также и тех, кто ее заслужил. Целеустремленная походка, неослабевающая энергия, удовлетворенность женщины, которая не скрывала, но и не выпячивала свой ум. Она вся была солнце и сталь – такое сочетание ему не встречалось раньше.

Он уже поклялся себе, что ему от нее ничего не нужно. Все, что он намеревался предпринять, это соблюсти безопасность Гаррет Гибсон во время ее посещений работного дома в Клеркенуэлле, или сиротского приюта в Бишопсгейте, или куда еще она там выберется по вторникам. Такую малость он мог себе позволить.

Договориться о встрече с ней было ошибкой. Этан до сих пор не мог понять, как так получилось: слова, которые сорвались у него с губ, словно произнес кто-то другой, – но коли уж сделал предложение, сдать назад было невозможно, а еще ему вдруг страшно захотелось, чтобы она согласилась.

Один час в обществе Гаррет Гибсон, и больше он никогда не приблизится к ней, а воспоминание об их встрече сохранит до конца своих дней.

Универмаг «Уинтерборнс» представлял собой непрерывный ряд огромных, облицованных мрамором зданий с хрустальными витринами вдоль фасадов. Знаменитая центральная ротонда из витражного стекла возвышалась над четырьмя этажами аркад, разделенных колоннами. Магазин походил на дворцовый комплекс, выстроенный амбициозным человеком, который хотел, чтобы весь мир узнал, чего мог добиться в жизни сын простого бакалейщика из Уэльса.

Этан свернул за универмаг, где располагались конюшни, товарные дворы и склады. Личный дом Уинтерборна находился в дальнем конце улицы и соединялся с магазином отдельными переходами с лестничными колодцами. Этан всегда заходил в дом с тыла, через двери, которыми пользовался обслуживающий персонал.

Его впустил лакей.

– Мистер Рэнсом, сюда, пожалуйста.

Этан снял кепку и двинулся за ним. Так они дошли до центральной лестницы, соединявшей пять этажей дома. Коридоры освещали хрустальные канделябры, на стенах висели картины с горными пейзажами, морскими видами и пронизанными солнцем пасторальными сценками. Длинный приставной стол у стены был заставлен голубыми и белыми фарфоровыми вазами с папоротниками и вьющимися побегами орхидей.

Когда они проходили мимо трех пальм в кадках, Этан обратил внимание на несколько комочков грязи на полу рядом с одной из них. Задержавшись, он заглянул под длинные острые листья и увидел там вырезанные из дерева фигурки животных: похоже из библейского Ноева ковчега, – которые стояли возле маленького домика, склеенного из пустых коробков из-под спичек. Все походило на детский секретик. Улыбнувшись уголками рта, Этан сообразил, что, должно быть, это дело рук младшей сводной сестры леди Хелен примерно пяти лет от роду, которая воспитывалась в их семье. Заметив, что фигурка слона завалилась набок, он поставил ее и услышал:

– Сэр?

Это лакей остановился и нахмурился, не оценив необычный интерес визитера к домашнему растению.

Этан выпрямился и пожал плечами.

– Просто обожаю пальмы.

Затем быстрым движением кепки смел в сторону от кадки предательские комочки земли и пошел вслед за лакеем.

Они проследовали в мужскую гостиную, где Этан уже встречался с Уинтерборном раньше. Здесь в воздухе витали ароматы пропитанной маслом кожи, сигарного табака, дорогих напитков и сухой душок бильярдного мела.

Ступив в гостиную, Этан резко остановился в дверях.

Уинтерборн стоял возле огромного глобуса, заключенного в подставку из орехового дерева, и лениво крутил его, в то время как его гость перебирал бильярдные шары на полке, висевшей на стене. Мужчины тихо пересмеивались, как давние друзья.

Заметив детектива, Уинтерборн легко отозвался:

– Проходите, Рэнсом.

Однако Этан не двинулся с места. У него появилось неприятное чувство, что им манипулируют. Уинтерборн, мерзавец, намекал, что будет один.

При своих шести футах Этан был совсем не маленького роста, но хозяин дома возвышался над ним по меньшей мере на четыре фута. Уинтерборн был массивного, мощного сложения, с тяжелыми плечами, толстой шеей чемпиона по борьбе и с огромными кулаками. Такого пробить непросто. Инстинктивно и по привычке Этан просчитывал самый эффективный набор средств, чтобы вырубить его. «Показать обманный удар в бок… схватить за плечи пиджака… несколько ударов левой в солнечное сплетение, потом под ребра… закончить ударом колена в живот…»

– Этан Рэнсом, позвольте мне познакомить вас с мистером Уэстоном Рейвенелом. – Уинтерборн сделал жест в сторону гостя. – Это один из родственников моей жены. Он попросил меня организовать ему встречу с вами.

Этан бросил взгляд в сторону незнакомца – возраст сильно за двадцать, темно-каштановые волосы, безупречная внешность, спокойная улыбка. Худощавый, подтянутый. Отлично сшитый костюм. Любопытно, что лицо было загорелым, а руки огрубели от работы, как у человека, который занимается физическим трудом.

В лондонском обществе имя Рейвенел вызывало ассоциацию с аристократическими привилегиями и влиянием, но Рейвенелы никогда не пользовались уважением, как, например, Кавендиши или Гросвеноры. Они были чересчур вспыльчивы, невоздержанны и безрассудны во всем, за что брались. Линия Рейвенелов чуть не пресеклась со смертью последнего графа, но семья умудрилась найти дальнего кузена, чтобы передать тому титул.

– Простите мою хитрость, – с улыбкой сказал Уэстон Рейвенел, выходя вперед. – Есть небольшое дело, которое я хотел бы обсудить с вами, но другой возможности выйти на вас у меня не было.

– Мне это не интересно, – холодно отозвался Этан и развернулся, намереваясь уйти.

– Подождите! Выслушать меня в ваших интересах. Я заплачу за потраченное время, если необходимо: надеюсь, вы не слишком дорого берете!

– Он дорого берет, – заверил его Уинтерборн.

– Я полагаю, что мне нужно… – начал Рейвенел, но осекся, когда подошел ближе и заглянул Этану в глаза. – О черт!

Рэнсом сделал осторожный вдох и медленно выдохнул. Уставившись в стену, он оценивал ситуацию. Сейчас уклоняться от разговора с этим мерзавцем не имело смысла, к тому же не мешало выяснить, что ему нужно.

– У вас десять минут, – отрывисто произнес Рэнсом.

– А двадцать? – спросил Рейвенел. – Тем более если хозяин откроет бутылку хорошего коньяка? – Он посмотрел на Уинтерборна. – Под «хорошим» я подразумеваю «Готье» шестьдесят четвертого года.

– Ты представляешь, сколько он стоит? – спросил уэльсец, едва сдерживаясь.

– Я только что примчался из Гэмпшира. Как часто тебе выпадает удовольствие пообщаться со мной?

– Вот уж не назвал бы это удовольствием, – прорычал Уинтерборн, но отошел, чтобы звонком вызвать слугу.

С усмешкой посмотрев ему вслед, Рейвенел снова повернулся к Этану и указал на глубокие кожаные кресла.

– Присядем?

С каменным лицом Этан занял одно из них и нарочито пристально стал разглядывать часы розового дерева, отделанные бронзой на каминной полке.

Повисла пауза.

– Считаете минуты, да? – спросил Рейвенел. – Хорошо! Прямиком перейду к делу, насколько это возможно. Три года назад мой старший брат совершенно неожиданно унаследовал графство. Так как он ничего не знал о том, как управлять поместьем или – помоги Господи! – сельскохозяйственными работами, я согласился переехать в Гэмпшир, чтобы помочь ему вести дела.

Раздался стук в дверь, и в гостиной появился дворецкий, который внес серебряный поднос с графином коньяка и яйцеобразными бокалами. С соответствующими церемониями коньяк был разлит, и когда дворецкий ушел, Уинтерборн уселся на подлокотник кресла. В одной руке он держал бокал с коньяком, другой лениво поворачивал глобус, словно размышляя над тем, какую очередную часть мира ему хочется подмять под себя.

– Зачем вам потребовалось вот так менять свою жизнь? – Этан не мог не задать такой вопрос. Это была его идея – бросить Лондон ради тихого существования где-нибудь в сельской глуши. – От чего вам хотелось убежать?

Рейвенел улыбнулся.

– От самого себя, возможно. Даже жизнь, полная невоздержанности, может наскучить. И я вдруг обнаружил, что меня устраивает заниматься сельским трудом в поместье. Арендаторы считались со мной, коровы меня веселили.

У Рэнстома не было желания шутить и смеяться. Уэстон Рейвенел напомнил ему о вещах, о которых Этан пытался не думать в течение большей части из своих двадцати восьми лет. Приподнятое настроение после встречи с Гаррет Гибсон стало потихоньку улетучиваться, оставляя после себя раздражение и досаду. Сделав глоток отменного коньяка и едва ли ощутив его вкус, он отрывисто произнес:

– Вы проговорили восемнадцать минут.

Рейвенел вскинул брови.

– В любом случае, мой словоохотливый собеседник, я добрался до сути. Причина, по которой я сейчас нахожусь здесь, заключается в том, что мы с братом решили продать кое-какую семейную недвижимость в Норфолке. Это большой дом в хорошем состоянии плюс примерно две тысячи акров земли к нему. Однако совсем недавно я обнаружил, что мы ничего не можем с ним сделать. Из-за вас.

Этан вопросительно уставился на него.

– Вчера, – продолжал Рейвенел, – я встретился с бывшим управляющим поместьем Тотхиллом и семейным стряпчим Фоггом, и они объяснили, что продажа недвижимости в Норфолке невозможна из-за того, что Эдмунд – это старый граф – передал его какому-то лицу посредством тайной доверенности.

– Что это такое? – осторожно поинтересовался Этан, никогда не слышавший о подобном юридическом инструменте.

– Заявление, обычно в устной форме, касающееся передачи в наследство недвижимости или денег. – Рейвенел приподнял брови, шутливо изображая веселость. – Естественно, нам всем стало любопытно, с какой стати граф сделал такой щедрый подарок человеку, о котором мы знать не знали. – После долгой паузы он заговорил более серьезным тоном: – Если вы не против поговорить об этом со мной, я думаю, мне известно, почему…

– Нет, – с каменным выражением лица отрезал Этан. – Если завещание не положено на бумагу, наплюйте на него.

– Боюсь, это так не работает. В соответствии с английским правом, завещание на словах абсолютно действительно. Игнорировать его противозаконно. Существуют три свидетеля этого завещания: Тотхилл, Фогг и камердинер графа Куинси, прослуживший у него много лет, которые подтвердят эту историю. – Рейвенел поболтал остатки коньяка в бокале, а когда взглянул на Этана, наткнулся на прямой взгляд. – После смерти графа Тотхилл и Фогг пытались известить вас о завещании, но так и не смогли нигде вас отыскать. Сейчас мне выпал случай объявить счастливую весть. Поздравляю! Теперь вы являетесь полноправным владельцем норфолкского поместья.

С величайшей осторожностью Этан опустил свой бокал на столик.

– Мне оно не нужно. – Все приемы эмоционального контроля, которые были ему известны: например, задержка дыхания или намеренное перескакивание с одной мысли на другую, – не помогали. Рэнсом в смятении почувствовал, как пот начал заливать лицо, поднялся и направился к двери.

Рейвенел шел за ним по пятам.

– О черт, подождите! – раздался его возмущенный голос. – Если мы не закончим этот разговор сейчас, я не знаю, как потом сумею найти вас.

Этан остановился, глядя в сторону.

– Хотите вы или нет получить эту собственность, – продолжил Рейвенел, – вам придется забрать ее. Даже в случае, когда Рейвенелы не могут ничего предпринять с этой проклятой недвижимостью, мы ежегодно платим за нее налог.

Сунув руку в карман брюк, Этан вытащил пачку фунтов, швырнул ее к ногам Рейвенела и отрывисто проговорил:

– Сообщите мне, если я еще что-то должен.

К чести Рейвенела, даже если этот жест и привел его в замешательство, он не подал вида, а повернувшись к Уинтерборну, заметил самым обычным тоном:

– Еще никто и никогда не забрасывал меня наличностью. Должен сказать, это моментально вызывает чувство огромной признательности. – Не глядя на банкноты, разбросанные у его ног, он подошел к бильярдному столу и, скрестив руки на груди, окинул Этана оценивающим взглядом. – Вы явно не испытывали теплых чувств к Эдмунду Рейвенелу. Могу я спросить почему?

– Он сделал больно человеку, который был мне дорог. Я не хочу оскорблять память о ней, приняв хоть что-то от Рейвенела.

Хрупкое напряжение, висевшее в воздухе, казалось, начало ослабевать. Рейвенел расцепил руки и помассировал шею, в уголках его губ обозначилась грустная улыбка.

– Теперь мы говорим вполне искренне, да? Тогда я прошу прощения за то, что вел себя как беспечный идиот.

Если бы этот человек не принадлежал к семейству Рейвенелов, то мог бы даже понравиться Этану.

Уинтерборн пересек гостиную, подошел к буфету, на котором дворецкий оставил серебряный поднос, и, долив себе коньяку из графина, заметил:

– Рэнсом, вам все-таки нужно подумать над тем, чтобы продать ему собственность.

Это был прекрасный вариант. Этан избавился бы от ненужной ему земли и отрубил все связи с семейкой Рейвенелов.

– Хорошо, я продам ее вам… за один фунт. Подготовьте бумаги, и я их подпишу.

Рейвенел нахмурился.

– Почему за фунт? Я дам вам разумную цену.

Мрачно глянув на него в ответ, Этан отошел к окну. Перед его глазами раскинулась широкая мозаика закопченных пузырчатых крыш. Лондон готовился к наступающей ночи, обожая себя за блистающие гирлянды фонарей и изнывая в предвкушении объятий греха и наслаждения.

Этан родился и вырос здесь. Лондонские жестокие ритмы вошли в него и стали его неотъемлемой частью. Его кровь несла в себе звуки и эмоции города. Он мог отправиться куда угодно: в самые грязные притоны и в логово самых опасных преступников, – не испытывая никакого страха.

– Я пробуду в Лондоне весь следующий месяц, – сообщил Рейвенел. – До того как отправиться назад в Гэмпшир, у меня будет к вам предложение насчет продажи недвижимости в Норфолке. Я буду счастлив забрать ее из ваших рук. – Из кармана жилета он достал визитную карточку. – Давайте обменяемся координатами. Я навещу вас, как только у меня появятся конкретные цифры.

– Уинтерборн объяснит вам, как мне сообщить, – сказал Этан. – У меня нет визиток.

– Ну естественно, – мрачно отозвался Рейвенел, по-прежнему протягивая карточку. – Возьмите хотя бы мою. – Видя, что Этан по-прежнему молчит отказываясь, он воскликнул: – Господи боже! Вы всегда такой? Какой же вы нудный! И это говорит вам человек, который бо́льшую часть своего времени возится с животными. Цивилизованные люди всегда обмениваются визитками после знакомства. Возьмите ее!

Рэнсом нехотя засунул карточку в сложенный пополам бумажник, который держал во внутреннем кармане жилета.

– Не провожайте, дорогу найду сам.

Затем забрал со стола свою кепку, натянул на голову и слегка коснулся козырька. Это был жест уважения, его версия прощания. Ему, как всякому ирландцу, не нравилось тратить много слов.

Глава 3

Выйдя из раздевалки для дам в клубе Бужара, где переоделась в стандартную женскую форму: приталенный жакет с высоким воротом, белую юбку чуть ниже колен, плотные белые чулки и легкие кожаные туфли, – Гаррет миновала несколько залов для частных занятий и учебные классы.

Из-за дверей просачивались знакомые звуки: звяканье рапир, сабель, стук палок, топот ног по дубовому полу, знакомые команды, отдаваемые инструкторами: «Освободились! Выпрямили руку! Уклонились…»

Месье Жан Бужар, сын знаменитого фехтовальщика, преподавал искусство самозащиты во французских и итальянских академиях, прежде чем открыть свой собственный фехтовальный клуб в Лондоне и за последние двадцать лет приобрел безоговорочный авторитет за свое непревзойденное мастерство. Его публичные выступления собирали толпы народа, а классы всегда были заполнены учениками всех возрастов. К большому сожалению значительной части своих современников, месье Бужар не только позволял, но и всячески поощрял женщин заниматься в его школе.

В течение четырех лет Гаррет посещала групповые занятия и брала частные уроки у Бужара и двух его помощников по фехтованию на рапирах и шестах. Месье настаивал на классическом стиле ведения боя. Были запрещены любые нестандартные движения и нарушения правил. Если фехтовальщик вдруг резко наклонял корпус, изгибался или отбегал назад, его добродушно передразнивали и исправляли. «Нельзя прыгать, как мартышка, или извиваться, как угорь», – говорил Бужар. Сохранять достоинство в движениях – вот что было главным. В результате вырабатывался изысканный стиль, который обожали другие фехтовальные школы.

Подходя к дверям своего класса, Гаррет замедлила шаги и слегка нахмурилась, услышав шум, доносившийся изнутри. Предыдущий урок не закончился вовремя? Она осторожно приоткрыла дверь, заглянула в комнату и удивилась, увидев знакомую фигуру месье Бужара, который атаковал соперника серией непрерывных уколов.

Как и все инструкторы школы, Бужар носил полностью черную униформу, в то время как члены клуба и ученики одевались во все белое. Лица у обоих мужчин были прикрыты французскими сетчатыми касками, на руках перчатки, грудь защищали кожаные пластроны. Рапиры, на концы которых для безопасности были надеты «шишечки» – маленькие набалдашники, – вспыхивали и стригли воздух в молниеносном обмене ударами.

Даже если бы Бужар не был во всем черном, его безупречную фигуру нельзя было бы не узнать с первого взгляда. В свои сорок он находился в великолепной физической форме – артист, который постоянно совершенствовал свое мастерство. Каждый выпад, каждая защита, каждый укол были точны и изящны.

Его противник, однако, фехтовал в стиле, которого Гаррет раньше не видела. Вместо того чтобы позволить схватке идти в накатанном ритме, он совершенно неожиданно нападал и резко отступал, прежде чем Бужар мог достать его. В его движениях было что-то кошачье – может, дикая грация, от которой все волоски на теле Гаррет вставали дыбом.

Как зачарованная, она проскользнула в класс и прикрыла за собой дверь.

– Добрый день, доктор, – сказал фехтовальщик в белом, даже не посмотрев в ее сторону.

Несколько ударов сердца спустя она узнала голос Этана Рэнсома. В это время он парировал выпад и, низко пригнувшись под клинком Бужара, бросился на него в атаку.

– Это запрещенный удар! – возмущенно воскликнул Бужар.

Оба прекратили бой.

– Добрый день, – искренне откликнулась Гаррет. – Я рано пришла на наше занятие, мистер Рэнсом?

– Совсем нет. Месье Бужар, прежде чем позволить мне учить вас, решил проверить мои способности на себе.

– Это хуже, чем я предполагал, – мрачно сказал Бужар, повернувшись к Гаррет. – Этот человек не обладает достаточной квалификацией, доктор Гибсон. Я не могу одобрить ваши занятия с ним – он разрушит все, чему вы здесь научились.

– Надеюсь, – пробормотал Рэнсом.

Гаррет поджала губы, чтобы сдержать улыбку. Еще никто не осмеливался так нахально говорить с Бужаром.

Мастер фехтования снова повернулся к Рэнсому и резко выкрикнул:

– Начали!

Новая дуэль проходила настолько стремительно, что клинки, казалось, повисли в тумане.

Рэнсом крутился на месте, изгибался, отражая выпады, и нарочно толкнул плечом Бужара, чтобы выбить из равновесия. После толчка он упал на пол, перекатился через себя и, вскочив на ноги, толкнул Бужара второй раз.

– Столкновение с противником? Кататься по полу? Это же не драка в кабаке, ненормальный вы человек! Что, по-вашему, вы делаете? – вопил от злости Бужар.

Повернувшись к нему с опущенной рапирой, Рэнсом холодно ответил:

– Пытаюсь одержать верх. Разве цель не в этом?

– Цель заключается в том, чтобы фехтовать! Так говорится в официальном своде правил любительской лиги.

– И в соответствии с ним вы учили доктора Гибсон сражаться.

– Да!

– Для чего? – с сарказмом поинтересовался Рэнсом. – Для того, чтобы поучаствовать в неожиданно вспыхнувшей драке где-нибудь в трущобах Ист-Энда? Она приходила сюда не для того, чтобы научиться сражаться с джентльменами, Бужар. Она должна знать, как защитить себя от таких людей, как я. – Сняв каску, Рэнсом резким жестом откинул со лба вьющиеся пряди и пронзил мэтра холодным взглядом. – Доктор Гибсон понятия не имеет, как поступить, если вдруг кто-то во время нападения выбьет у нее из рук тросточку, которой она вращает подобно мельнице, чему вы ее, собственно, и научили. Вы ведь жили в Париже, так что должны знать какие-то приемы шоссона[2]. Почему вы не показали ей ни одного из них?

– Потому что это неправильно, – возразил Бужар, снимая каску. Его узкое лицо покраснело, сощуренные черные глаза метали молнии.

– Почему неправильно? – На миг вид у Рэнсома стал откровенно озадаченным.

Месье Бужар презрительно взглянул на него.

– Только грубый крестьянин думает, что цель фехтования заключается в том, чтобы проткнуть кого-нибудь острым концом шпаги. Нет, это дисциплина. Это зримая поэзия с правилами!

– Господи помоги! – только и сказал Рэнсом, с недоверием разглядывая его.

Гаррет решила, что настало время прибегнуть к дипломатии.

– Мистер Рэнсом, не надо обижать месье Бужара. Он передал мне все самое лучшее из своего опыта.

– Это действительно так? – спросил Рэнсом у мэтра. Его голос был тих и полон злости. – Или вы давали ей уроки, как вести себя на паркете в гостиных? Это вы других ваших учениц обучайте выразительным и живописным позам, а эту научите биться за свою жизнь, потому что в один прекрасный день ей придется заняться этим, вооружившись лишь умением, которое она приобретает тут у вас. – Он испепелял мэтра взглядом. – Полагаю, когда доктор Гибсон будет лежать на улице с перерезанным горлом, она по крайней мере сможет утешить себя тем, что не пользовалась запрещенными приемами.

Последовала долгая, долгая пауза, прежде чем прерывистое дыхание месье Бужара пришло в норму. Гнев на лице сменился выражением, которого Гаррет никогда у него не видела.

– Да, понятно, – сказал он, с трудом преодолевая себя. – Я внесу необходимые изменения в ее подготовку.

– И включите приемы шоссона? – продолжал давить Рэнсом.

– Я приглашу специального инструктора, если потребуется.

Мужчины обменялись поклонами, а Гаррет церемонно присела перед своим мастером. Ее обеспокоило, что месье Бужар, стараясь не встречаться с ней глазами, удалился с величайшим достоинством, прикрыв за собой дверь.

Оставшись наедине с Этаном Рэнсомом, Гаррет наблюдала, как тот отошел в угол, чтобы сложить там рапиру и снаряжение.

– Вы были грубы с бедным месье Бужаром, – мягко заметила она.

– Этого недостаточно. – Рэнсом опять заговорил с ирландским акцентом. – Надо было провести с ним дополнительно минут пятнадцать, чтобы разукрасить как следует. – Он отстегнул пластрон и кинул на пол. – Вам нужно учиться самозащите больше, чем любому из тех, кто здесь занимается. Его самомнение – или просто лень – подвергает вас риску.

– Даже не знаю, за кого мне больше обидеться – за месье Бужара или за себя, – сухо произнесла Гаррет.

– Никто вас не обижал.

Стянув перчатки, он кинул их в сторону.

– Вы намекаете, что я неумеха?

Рэнсом повернулся к ней.

– Нет. Я видел, как вы деретесь. Вы противник, достойный уважения.

– Благодарю вас, – смягчилась Гаррет, – и прежде всего за то, что заметили, как я кручу трость подобно мельнице.

Рэнсом улыбнулся и пробормотал:

– Бессмысленное движение, но очень приятное для глаз.

Гаррет вдруг сообразила, что видит его в первый раз в добром расположении духа. Ошеломляющая ясность его глаз, чья синева была видна даже в другом конце комнаты, вызывала в ней незнакомое, но приятное ощущение высоко под ребрами, как будто кто-то мягкими движениями завязывал там мелкие узелки. У Рэнсома были суровые, по-настоящие мужеские черты лица, но длинные черные ресницы придавали ему отпечаток нежности, а когда он улыбался, Гаррет могла бы поклясться, что на одной щеке появлялась ямочка.

Рэнсом пошел вдоль стены, с притворным интересом разглядывая картинки в рамках, которые изображали различные позиции во время фехтования. Гаррет была просто очарована его мальчишеской уловкой – словно он не знал, как к ней подступиться.

В фехтовальной форме фигура у него выглядела роскошно. Обычно белый цвет не благосклонен к мужчинам. Полотняный жилет на пуговицах, который застегивается на одну сторону и тесно облегает торс до самых бедер, у обычных мужчин делает плечи узкими, а талию широкой, однако просто скроенный костюм Рэнсома подчеркивал красоту пропорций его тела – сильного, литого, без каких-либо намеков на мягкость или дряблость.

Взгляд Гаррет скользнул от широких плеч до узких бедер и даже ниже, а когда до нее дошло, что она в упор разглядывает его, быстро подняла глаза и вспыхнула, как девчонка, потому что Рэнсом вопросительно уставился на нее.

– Я просто заметила, что у вас необычно развита четырехглавая мышца, – пояснила она профессиональным тоном.

У него непроизвольно дернулись губы.

– Это комплимент, доктор?

– Конечно, нет. Всего лишь наблюдение. По вашему сложению можно было бы предположить, что вы либо моряк, либо кузнец.

– Мне приходилось работать с металлом, но, разумеется, это не то, чем занимаются кузнецы.

– И что же это такое?

Рэнсом поправил одну из рамок на стене.

– Большей частью замки и ключи. Мальчишкой меня взяли подмастерьем к слесарю, который специализировался на тюремных замках. – И, не глядя на нее, добавил: – Мой отец был надзирателем в тюрьме Клеркенуэлла.

В большинстве тюрем, включая клеркенуэллскую, процветала антисанитария. По мнению Гаррет, детям нельзя было позволять работать в таких условиях, и она заметила:

– Опасное место для мальчишки.

Рэнсом пожал плечами.

– Там было довольно безопасно, если я соблюдал правила.

– У вас есть братья и сестры?

– Нет, я был единственным ребенком.

– Я тоже. – Она редко делилась чем-то личным, но неожиданно для себя продолжила: – А мне всегда хотелось иметь сестру. Мать умерла при моем рождении, а отец потом так и не женился.

– Он ведь был констеблем в дивизионе Е, да?

Гаррет быстро взглянула на него.

– Да. Откуда вам это известно?

– Читал в прессе.

– О, конечно. – Она слегка поморщилась. – Репортеры стараются описать меня как какую-нибудь диковину: например, как говорящую лошадь.

– Вы необычная женщина.

– На самом деле нет. Многим тысячам женщин хватает ума и характера, чтобы заниматься медициной, однако здесь, в Англии, женскому полу доступ в медицинские школы запрещен, поэтому-то пришлось учиться и проходить практику во Франции. Мне еще страшно повезло, что удалось получить сертификат для работы врачом до того, как Британская медицинская ассоциация прикрыла эту лазейку, чтобы не дать другим женщинам сделать то же самое.

– Что ваш отец сказал по этому поводу?

– Сначала он был резко против. Он считал, что для женщин такое занятие неприлично: обследовать раздетых людей и все такое, однако мне удалось убедить его, раз уж мы созданы по подобию Божьему, что не может быть ничего дурного в том, чтобы обследовать человеческое тело.

– И он передумал?

– Не сразу. Но когда услышал, как мои друзья и родственники нападают на меня из-за этого, в нем взыграл темперамент. Он терпеть не мог, когда кто-то указывал мне, что я могу и чего не могу делать, поэтому и решил меня поддержать.

Улыбнувшись, Рэнсом подошел и встал рядом. На его недавно выбритых щеках лежала тень. Он осторожно забрал трость у нее из рук.

– Нам она больше не понадобится.

Гаррет кивнула. Пульс лихорадочно забился на запястьях, у горла, под коленками.

– Перчатки тоже снять? – Она попыталась говорить самым будничным тоном.

– Если хотите. – Положив трость на пол, Рэнсом повернулся к ней и мягко сказал: – Для вас это не составит труда. Вам это даже понравится. Через несколько минут я позволю вам швырнуть меня на пол.

Гаррет не выдержала и рассмеялась.

– Вы больше меня в два раза. Как мне это удастся?

– Я покажу, но начнем мы с самого простого. Вы помните, что я рассказывал о самом распространенном способе нападения на женщин?

– Их душат, нападая спереди.

– Верно. Обычно прижимая к стене. – Рэнсом осторожно взял ее за плечи и заставил шагнуть назад.

Гаррет почувствовала, как ее лопатки коснулись стены. Большие руки передвинулись ближе к горлу. У Рэнсома были такие сильные пальцы, что могли бы гнуть медные монеты. Ощущение тревоги побежало вниз по спине, и она замерла.

Рэнсом тут же отпустил ее, его брови озабоченно сошлись на переносице.

– Нет, – замотала головой Гаррет. – Я… со мной все в порядке. Это от того, что меня еще никто не брал за горло.

Его голос был мягок:

– Меня не надо бояться. Никогда!

– Конечно. – Она помолчала, прежде чем добавить с кривой улыбкой: – Когда я упомянула о вас отцу, он сказал, что вы были очень опасным человеком.

– Могу таким быть и сейчас.

Гаррет посмотрела на него свысока.

– Каждому мужчине нравится думать, что в его натуре сохранились остатки необузданности и непокорности.

– Вам ведь все известно о мужчинах, не так ли? – Его вопрос прозвучал почти как насмешка.

– Мистер Рэнсом, мужской пол перестал представлять для меня нечто таинственное после первого курса практической анатомии, который включал в себя вскрытие трупов.

Это должно было поставить его на место, однако Рэнсом тихо засмеялся.

– Я не сомневаюсь, что вы, доктор, можете покромсать мужчину, как зайца на рагу, но это не означает, что вы понимаете о нем главное.

– Вы считаете меня наивной? – холодно осведомилась она.

Рэнсом покачал головой.

– Я не вижу в вас никаких недостатков.

И то, как тихо и искренне он это сказал, сбило Гаррет с толку.

Теплые мужские пальцы снова коснулись ее шеи, и она почувствовала шершавость мозоли на его указательном пальце. Это было как прикосновение кошачьего язычка. Контраст между брутальной силой этих рук и немыслимой нежностью прикосновения оказался таким поразительным, что у Гаррет по всему телу моментально побежали мурашки.

– А теперь, – тихо проговорил Рэнсом, и его глаза сосредоточились на беззащитном горле, – у вас есть всего несколько секунд, чтобы дать отпор.

– Да. – Гаррет не сомневалась, что он чувствует ее дыхание, слышит, как лихорадочно бьется пульс, ощущает, как она делает глотательные движения. – Если надавить на трахею и пережать сонную артерию, это грозит быстрой потерей сознания. – Она неуверенно взяла его за локти. – Что, если я повисну у него на руках, вот так…

– Нет. Если он будет такого же роста, как я, вы не сможете сдвинуть его с места. Опустите подбородок, чтобы защитить горло, сложите ладони, как для молитвы, и быстро проденьте их сквозь кольцо рук… Хорошо, еще выше… вот так. Нужно заставить мои локти раздвинуться в стороны. Теперь чувствуете, что захват ослаб, что вы на свободе?

– Да, – обрадовалась она своему неожиданному открытию.

– Теперь хватайте меня за голову.

Сбитая с толку, Гаррет озадаченно посмотрела на него.

– Ну же, – подбодрил Рэнсом.

К ее досаде, у нее вдруг вырвалось нервное хихиканье. А ведь она никогда не хихикала! Откашлявшись, Гаррет сначала дотронулась до его скул, потом ее ладони легли ему на ушные раковины, и она ощутила под пальцами плотный шелк его вьющихся волос.

– Возьмите меня за лицо, – приказал он, – так, чтобы большие пальцы лежали на глазных яблоках.

Гаррет нахмурилась.

– Вы хотите, чтобы я выдавила человеку глаза?

– Да! Никакой пощады мерзавцу, ведь он не станет вас щадить.

Она с сомнением примерилась и прижала подушечки больших пальцев к внешним уголкам глаз, где кожа была тонкой и горячей. Очень тяжело было встретить его взгляд. Цвет глаз Рэнсома был такой насыщенный, что Гаррет показалось, будто они затянут ее в свою синеву и она утонет в ней.

– А теперь, – продолжил Рэнсом, – откиньте голову назад, а потом резко ударьте меня лбом в нос. – Прежде чем Гаррет выполнила команду, он быстро отстранился. – Спокойнее. Нос у меня уже сломан.

– Как это случилось? – Она уже представила ситуацию, опасную для жизни. – Успокаивали нарушителей общественного порядка? Пытались предотвратить ограбление?

– Перелетел через ведро, – криво усмехнулся Рэнсом. – На глазах у двух констеблей и полудюжины арестованных, сидящих в камере предварительного заключения.

– Бедняжка! – проговорила Гаррет с сочувствием, хотя с трудом удерживалась от смеха.

– Оно того стоило, – сказал Рэнсом. – В этот момент арестанты выясняли между собой отношения, но сразу уставились на меня и загоготали, забыв о своей драке. – Он быстро сменил тему и заговорил по-деловому: – В реальной ситуации притяните голову противника ближе к себе и молотите ему по носу своим лбом до тех пор, пока негодяй не отползет.

– Я сама-то сознание не потеряю?

– Нет, это место очень крепкое, как раз для таких целей. – Рэнсом осторожно постучал костяшкой пальца по ее лбу, словно по деревянной панели. – Противник пострадает больше, чем вы.

Он вновь обхватил ее шею руками, а Гаррет осторожно стала притягивать его голову к себе, пока не почувствовала, что его губы и нос коснулись ее лба. Контакт длился всего мгновение, но это было как удар током. Мягкое прикосновение его губ, теплое дыхание и острый запах мужского тела вызвали новый прилив чувств. Теперь Гаррет сама словно излучала жар.

Рэнсом медленно отодвинулся и посоветовал:

– После этого можете нанести удар коленом в пах. Если, конечно, ваши юбки не очень тяжелые или не очень узкие.

– Вы хотите сказать, что мне нужно воспользоваться коленом, чтобы… – Ее взгляд скользнул к тому месту, о котором он упомянул.

– Примерно вот так. – Рэнсом показал неуловимое движение коленом.

– Мне кажется, что в платье для прогулок такое вполне возможно.

– Тогда сделайте так. Это самая разрушительная цель на теле мужчины. Боль моментально растекается по всем внутренним органам.

– В этом я не сомневаюсь, – задумчиво сказала Гаррет. – В мошонке находится нервный узел: сперматик плексус, – ответвления от которого уходят в брюшную полость. – Заметив, что Рэнсом отвернулся, она произнесла извиняющимся тоном: – Я поставила вас в неловкое положение? Прошу прощения.

Рэнсом посмотрел на нее, и она увидела, что его глаза смеются.

– Совсем нет. Просто я еще ни разу не слышал, чтобы леди изъяснялась на таком языке.

– Как вы уже знаете, я не леди.

Глава 4

Занятие, которое последовало затем, не могло не отличаться от ее уроков с месье Бужаром, который неизменно подчеркивал необходимость придерживаться дисциплины, хранить молчание и отрабатывать движения до совершенства. Занятие с Рэнсомом скорее походило на схватку, драку, где не было места шуткам. Ежесекундные скручивания, захваты и толчки требовали от Гаррет столько внимания, что она совсем забыла о времени. Прикосновение мужских рук было для нее совершенно непривычным, но Рэнсом делал это так деликатно и с такой осторожностью, что она быстро доверилась ему.

Он терпеливо показывал различные приемы и предлагал ей повторять их раз за разом, пока не убеждался, что Гаррет освоила их полностью. Рэнсом хвалил ее за прилежание, называл воительницей и амазонкой, не единожды радовался ее энтузиазму. И как и обещал, научил, как бросить мужчину на землю. Для этого надо было обхватить его ногу своей и, воспользовавшись ею как рычагом, лишить его равновесия. Каждый раз, падая на пол, Рэнсом откатывался в сторону каким-то текучим движением и уже через секунду снова стоял на ногах.

– Где вы этому научились? – спросила Гаррет.

– После того как я ушел из дивизиона К, меня отправили на специальное обучение.

– Это куда?

Рэнсому явно не хотелось отвечать на этот вопрос.

– В Индию.

– В Индию? О боже! И надолго?

– На полтора года. – Заметив ее интерес, Рэнсом, осторожно подбирая слова, объяснил: – Со мной занимался восьмидесятилетний гуру, который был гибок и подвижен, как шестнадцатилетний мальчишка. Он преподавал мне бойцовскую систему, основанную на движениях животных, – например, тигра или змеи.

– Потрясающе!

Внезапно Рэнсом повернул ее голову в сторону и произнес:

– А вот так надо делать, если кто-то вдруг зажмет вас медвежьей хваткой. – Он заколебался. – Я должен обхватить вас руками.

Гаррет доверчиво кивнула и осталась смирно стоять, оказавшись в его объятиях. Захват был сильным, но не сокрушительным. Он слегка приподнял ее так, что пятки начали отрываться от пола. Гаррет словно оказалась в кольце его силы, вдыхая исходящий от него жар и пот – результат физических усилий. Одновременно до нее доносилось его ритмичное дыхание.

– Медведи и вправду так хватают? – спросила она, задохнувшись.

– Не знаю. – Его веселый голос раздался у нее над самым ухом. – Я никогда не подходил к ним близко, чтобы проверить. А теперь вам надо сделать так, чтобы я вас не подхватил и не уволок. Толкайтесь бедрами назад, используйте весь свой вес, чтобы твердо встать на землю. – Он подождал, пока она выполнит команду. – Прекрасно! А теперь сделайте шаг в сторону и развернитесь – это даст вам возможность со всей силой ударить нападавшего в пах. – Он посмотрел, как она сложила пальцы, и возмутился: – Не так. Неужели никто вас не научил, как правильно сжимать кулак?

– Мне не показывали.

Он развернул Гаррет лицом к себе, взял ее руку в свои ладони и начал показывать.

– Сожмите четыре пальца, а сверху прижмите к ним большой палец. Не засовывайте его под пальцы, иначе сломаете его, нанося кому-нибудь удар. И не сжимайте кулак до предела, потому что в таком положении мизинец провалится внутрь и сломается. – Он провел подушечкой большого пальца по костяшкам, проверяя, насколько сильно она сжала кулак.

«Сейчас он отпустит мою руку», – подумала Гаррет, но вместо этого… кончики его пальцев начали поглаживать небольшие углубления между костяшками, потом полированную поверхность ногтей, потом нежную подушечку в основании большого пальца. А когда он коснулся запястья с внутренней стороны, где все чаще и чаще бился пульс, Гаррет затаила дыхание.

– Почему вас назвали Гаррет? – вдруг услышала она вопрос.

– Мама была уверена, что родит мальчика. Ей хотелось дать ребенку имя одного из своих братьев, который умер совсем юным, но она сама скончалась, рожая меня. Не обращая внимания на возражения родственников и друзей, отец все равно назвал меня Гаррет.

– Мне нравится, – тихо произнес Рэнсом.

– Оно мне подходит, хотя я не уверена, что мама согласилась бы дать мужское имя дочери. – И после паузы неожиданно для себя с горячностью заявила: – Иногда я представляю, как возвращаюсь в то время, чтобы остановить кровотечение, которое убило ее.

– Вы поэтому стали доктором?

Слегка нахмурившись, Гаррет поразмыслила.

– Я никогда не думала над этим. Мне всегда казалось, что, помогая людям, я раз за разом спасаю ее, но потом я вдруг обнаружила, что медицина потрясающа сама по себе. Человеческое тело – это поразительный механизм.

Поглаживая тыльную сторону ее ладони, Рэнсому казалось, что он гладит шелк носового платка.

– Зачем вы пошли в правоохранительные органы?

– Мальчишкой мне всегда нравилось наблюдать за констеблями, которые каждое утро привозили в тюрьму арестантов. Большие сильные парни, одетые в синюю форму, в начищенных до блеска черных ботинках. Мне нравилось, как они приносили с собой ощущение порядка.

– Что заставило вас захотеть стать одним из них?

– Отец зарабатывал пять фунтов в неделю. Это была хорошая зарплата, особенно учитывая, что мы жили в служебном домике на территории тюрьмы. Но даже так временами денег не хватало. Когда мамой овладевало беспокойство, что у меня неделями нет никакой еды, кроме картошки и молока, или когда накапливались неоплаченные счета, она тихонько ускользала из дома, чтобы встретиться с одним женатым джентльменом. У них была договоренность. Потом, когда отец вдруг замечал новые подметки на моих ботинках или пополнившийся запас свечей и угля в доме… он бил ее, не говоря ни слова, а потом меня – за то, что пытался его остановить. И пока бил, плакал. А на следующий день мы все вели себя так, словно ничего не случилось. Но забыть об этом я не мог и не переставал говорить себе, что настанет день, когда у меня будет достаточно сил, чтобы остановить отца или любого другого человека, который посмеет обидеть маму. До сих пор, когда у меня на глазах обижают или бьют женщину, я вспыхиваю как порох.

Наконец до Рэнсома дошло, что он все еще держит Гаррет за руку, и он резко отпустил ее.

– Я был слишком мал, чтобы понять, чем мама занималась с тем джентльменом, или почему отец, который просто боготворил свою жену, бил ее, или почему мама слова дурного о нем не сказала. «Все мужья бьют своих жен, – оправдывала она его. – Такова мужская натура». Но она надеялась, что я таким не стану. И я пообещал ей, что никогда не ударю женщину, и никогда этого не делал. Лучше руку себе отрубить.

– Я вам верю, – тихо сказала Гаррет. – Ваша мама ошибалась. Дело вовсе не в натуре тех мужчин, которые поднимают руку на женщин, а в том, что у них ужасный характер.

– Хотелось бы так думать, – буркнул он. – Но я видел слишком много зла, чтобы говорить об этом с уверенностью.

– Я тоже, – просто сказала Гаррет. – И тем не менее я знаю, что права.

– Завидую вашей уверенности. – Рэнсом улыбнулся так, словно камень упал с его души.

Гаррет еще никогда не говорила о таких вещах ни с кем из мужчин. На первый взгляд разговор был самым обычным, но в глубине… Она испытывала ощущение, похожее на то, которое возникло у нее в тот день, когда она в первый раз вошла в аудиторию Сорбонны. Гаррет был напугана и одновременно испытывала душевный подъем перед тем таинственным миром, который ей открылся.

– Нам пора заканчивать, – неохотно сообщил Рэнсом. – Мы и так перебрали время.

– Правда? – удивилась она.

– Прошло почти два часа. Повторим последний прием, и на этом закончим.

– Не сомневаюсь, что мне еще многому надо научиться, – сказала она. – Когда мы увидимся в следующий раз?

Рэнсом обхватил ее со спины.

– У меня есть другие договоренности, из-за которых я буду занят какое-то время. – Последовала долгая пауза, наконец он сказал: – После сегодняшнего занятия вы меня не увидите.

– Как долго?

– Совсем.

Гаррет удивленно захлопала глазами и извернулась так, чтобы заглянуть ему в лицо.

– Но… – Услышав горестную интонацию в своем голосе, она почувствовала себя униженной. – А что же насчет вторников?

– Я больше не смогу сопровождать вас по вторникам. Очень скоро мне придется залечь на дно. Может, это и к лучшему.

– Почему? Вы собираетесь спасать Англию? Будете побеждать тайных лидеров зла?

– Я не могу говорить об этом.

– Какая чушь! На все, что вы скажете, будет распространяться правило конфиденциальности между пациентом и доктором.

Рэнсом коротко улыбнулся.

– Я не ваш пациент.

– Но можете им стать в один прекрасный момент, – мрачно сказала Гаррет. – Учитывая то, чем вы занимаетесь.

В ответ Рэнсом лишь развернул ее от себя на сто восемьдесят градусов.

Она подчинилась, и ею вдруг овладело гнетущее чувство. Как так может быть, что она больше не увидит этого мужчину? Это действительно имеет отношение к его работе? А возможно, это всего лишь первая подвернувшаяся причина, а правда заключается в том, что она ему просто не интересна. Возможно, что влечение испытала только она. Почувствовав, как горлу подступает комок, Гаррет была потрясена.

– Запомните, надо толкать… – начал Рэнсом, но тут дверь отворилась и на пороге появился месье Бужар.

При виде стоявших в обнимку молодых людей его глаза сердито сощурились.

– Мне этот зал требуется для следующего занятия, – объявил мастер фехтования и с усмешкой добавил: – Это так вы обучаете доктора Гибсон приемам?

Гаррет сухо ответила:

– Вы наблюдаете оборонительный маневр, месье. Сейчас я нанесу ему сокрушительный удар в пах.

Мастер фехтования смотрел на них с каменным выражением лица, наконец произнес:

– Прекрасно! – и громко захлопнул дверь.

Гаррет почувствовала, что Рэнсом, уткнувшись лицом ей в спину, давится от смеха, как вредный мальчишка во время церковной службы, а потом услышала:

– Теперь придется выполнить обещанное. Бужар не успокоится, если я не выползу отсюда на карачках.

Она невольно усмехнулась:

– Ради Англии я вас пожалею. – И как он ее учил, сделала сильный толчок бедрами назад и сразу наклонилась вперед.

Их тела прижались друг к другу, как фрагменты мозаики. Приняв на себя вес его тела, ощутив тепло, которое окутало ее, Гаррет испытала чистейшее, ничем не замутненное наслаждение.

Руки Рэнсома напряглись, горло перехватил спазм, словно он не понимал, что ему нужно: выдохнуть или сделать вдох. В следующий момент он отпустил Гаррет и неуклюже рухнул на пол.

Она переполошилась и опустилась рядом с ним.

– Что случилось?

– Растяжение мышцы, – глухо ответил Рэнсом, но его вид внушал тревогу: лицо побагровело, дыхание резко участилось.

– Голова кружится? – озабоченно спросила Гаррет. – Предметы узнаете? – Она приложила ладонь к его щеке, чтобы определить температуру, однако он резко отстранился. – Давайте я проверю пульс.

Гаррет снова потянулась к нему, но Рэнсом схватил ее за руку, и она взглянула в его глаза, сиявшие какой-то неземной синевой.

– Не трогайте меня, или я… – Неожиданно он откатился от нее и встал на ноги одним простым движением, потом отошел к противоположной стене, оперся об нее руками и опустил голову.

Однако прежде чем Рэнсом повернулся к ней спиной, Гаррет заметила то, что не имело никакого отношения к растяжению мышцы. Это была проблема совершенно другого рода. Узкие брюки для фехтования со всей очевидностью демонстрировали этот ужасающий факт – Рэнсом был возбужден, и это впечатляло!

Лицо Гаррет залила краска, щеки запылали. Не понимая, что делать дальше, она так и осталась стоять на коленях, испытывая странное чувство, природу которого не могла определить: не смущение, хотя была красная с головы до ног, не наслаждение, хотя нервы пели как натянутые струны.

Ей еще не доводилось оказываться в ситуации, когда присутствие женщины вызывает в мужчине страсть, отчасти потому, что она никогда не занималась оттачиванием искусства флирта и приемов женского очарования. Отчасти потому, что, когда ей в первый раз довелось встретить мужчину, она занялась своим обычным делом – наложила швы хирургической иглой и сделала ему укол.

– Э-э… Вам поможет стакан холодной воды? – осмелилась спросить Гаррет и даже не узнала собственный голос: так робко он прозвучал. – Я принесу.

Рэнсом ответил, все так же упираясь в стену лбом:

– Если только вы выльете его мне в штаны.

У нее вырвался сдавленный смешок, и, обернувшись, он бросил на нее косой взгляд. Это была жаркая вспышка, бесконечно синяя, передававшая силу желания, и разрушительная, как удар молнии. При всех своих знаниях о функциях человеческого тела, Гаррет только сейчас начала понимать, что содержалось в этом огненном взгляде.

Его голос был сух и с нотками насмешки над самим собой:

– Как вы сказали, доктор… в натуре каждого мужчины сохранились остатки необузданности и непокорности.

Глава 5

– И что он сказал потом? – шепотом спросила леди Хелен Уинтерборн, перегнувшись к ней через чайный столик. Ее серо-голубые глаза стали круглыми, как серебряные флорины. – А что ты сказала?

– Не помню, – призналась Гаррет, удивляясь тому, что ее лицо продолжает пылать, хотя прошло уже три дня. – У меня мозги превратились в кашу. Это было так неожиданно.

– Ты никогда не видела мужчину… в таком состоянии? – Хелен проявила деликатность.

Гаррет с усмешкой взглянула на нее.

– Я бывшая сиделка плюс доктор. Уверяю тебя: я столько раз видела эрекцию, что дала бы фору какой-нибудь мадам в борделе, но ни разу это не имело никакого отношения ко мне.

Чтобы скрыть улыбку, Хелен уткнулась в полотняную салфетку.

По заведенному обычаю они раз в неделю встречались за ленчем в заново отделанной чайной в универмаге Уинтерборна. Это было просторное помещение с высокими потолками и мозаичными стенами, которое служило хорошим укрытием от дневной жары и уличной суеты. Многочисленные посетители группками сидели за круглыми столиками. В каждом углу чайной были устроены альковы, отделенные от общего зала, где можно было поговорить в приватной обстановке.

Хелен, жене Уинтерборна, конечно, всегда находилось местечко в одном из таких альковов.

Гаррет подружилась с Хелен практически сразу, после того как ее наняли доктором для сотрудников универмага. Она очень быстро сообразила, что Хелен не только добра, чувствительна и преданна, но и умеет держать рот на замке, а значит, ей можно доверять. У них было много общего, включая стремление помогать людям, которым не повезло в жизни. За последний год Хелен стала патронессой нескольких благотворительных обществ, опекавших женщин и детей, и активно работала над реформой этой сферы деятельности.

На днях Хелен настояла на том, что Гаррет должна принимать участие в ужинах по сбору средств на благотворительность и в частных концертах, которые она устраивала вместе с мужем.

– Ты не можешь все время работать, – сказала Хелен мягко, но решительно. – Иногда нужно выходить в свет.

– Общения мне и так хватает, – воспротивилась Гаррет.

– В клинике – да, но я имею в виду светские мероприятия, на которые нужно приходить в красивом платье, чтобы просто поболтать и, возможно, даже потанцевать.

– Ты же не собираешься стать моей свахой, или я не права? – подозрительно спросила Гаррет.

Хелен посмотрела на нее укоризненно.

– Нет ничего ужасного в том, чтобы завязать знакомство с кем-то из холостых джентльменов. Ты ведь не настроена против замужества?

– Совсем нет. Только я не могу представить, кто сможет выдержать мой образ жизни. Это ведь должен быть кто-то не из тех, кто считает, будто совместная жизнь должна вертеться вокруг его желаний, или ожидает, что я стану женой в традиционном смысле. Не уверена, что такой мужчина существует. – Пожав плечами, Гаррет криво усмехнулась. – Меня совершенно не волнует, что я, как говорится, уже «отложена на полку». Оказалось, что на этой полке очень даже неплохо.

– Если даже такой человек где-то ходит, – не сдавалась Хелен, – ты его вряд ли встретишь, все время сидя дома. Ты должна прийти к нам на ужин, а это означает, что тебе понадобится новое вечернее платье.

– У меня уже есть такое платье. – Гаррет вспомнила о своем наряде из сапфировой парчи, который был сшит несколько лет назад, но в носке оказался прочным, как железо.

– Я видела твое платье, и оно, конечно, очень… миленькое, – заметила Хелен, дав платью убийственную характеристику одним словом, – но нужно что-то более… изысканное. В нашем возрасте дамы не носят вечерние туалеты, закрытые под горло: это для юных девиц или вдов в трауре.

Понимая, что знание веяний моды не ее сильная сторона, Гаррет согласилась после чая нанести визит миссис Олбени – портнихе, которая работала при универмаге.

Немного помолчав, Хелен вздохнула:

– Бедный мистер Рэнсом! Для мужчины это, должно быть, чудовищно неловко, когда его застают в таком состоянии.

– Вне всякого сомнения. – Гаррет как раз принялась за миниатюрный сандвич, состоявший из двух тонких ломтиков французской булочки с листом салата и слоем сливочного сыра между ними. – Хотя Рэнсом совсем не выглядел смущенным.

Приятное ощущение, как от щекотки, вновь наполнило Гаррет, когда она вспомнила, какими глазами он смотрел на нее. Это был взгляд голодного тигра, полного желания и говорящих инстинктов. Если это так, тогда каких трудов ему стоило держаться от нее на расстоянии!

– Как закончилось занятие? – спросила Хелен.

– Когда мы переоделись, Рэнсом встретил меня на улице, а потом нанял кеб. Прощаясь, он поблагодарил за проведенное вместе время и сказал, что ему очень жаль оттого, что мы больше не увидимся. Не помню, что я сказала в ответ. Помню только, что протянула ему руку, чтобы обменяться рукопожатиями, а он…

– Он что?

Щеки Гаррет порозовели.

– Он… поцеловал ее, – наконец выдавила она, вспоминая, как его темноволосая голова склонилась к ее руке в перчатке. – Это было последнее, чего я от него ожидала. Огромный синеглазый головорез поступает так по-джентльменски… Особенно после того, как мы в течение двух часов хватали и валяли друг друга по всему фехтовальному залу.

Его жест был исполнен такой нежности, что она застыла, не в силах произнести ни слова. Даже сейчас от одного воспоминания об этом на нее накатывала волна удовольствия и тепла. Это было какое-то сумасшествие! Ни с кем из пациентов, которых она обследовала, лечила и оперировала, у нее никогда не возникало подобного ощущения близости, как в тот момент, когда Рэнсом прикоснулся губами к ее перчатке.

– Я не могу перестать думать об этом, – продолжила Гаррет. – Мне не дает покоя мысль, что было бы, если бы… – Не в силах произнести этого вслух, она принялась вертеть в руках крошечную ложечку для щербета. – Мне хочется увидеться с ним снова, – наконец призналась она.

– О, дорогая! – тихо воскликнула Хелен.

– Я не знаю, как его найти, – Гаррет искоса посмотрела на подругу, – но твой муж знает.

Хелен явно испытывала неудобство.

– Если мистер Рэнсом сказал, что не может встречаться с тобой, мне кажется, стоит уважать его решение.

– Он может навестить меня тайным образом, если захочет, – раздраженно заметила Гаррет. – Этот человек скрытно перемещается по Лондону, как бродячий кот.

– Если он будет встречаться с тобой тайно, куда это заведет? Вернее, куда ты заведешь эту ситуацию?

– Понятия не имею. – Отложив ложечку, Гаррет взяла в руки вилку, поддела клубничину, а затем ножом раскрошила ее на мелкие кусочки. – Рэнсом, конечно, не подходящая для меня компания, и я должна выкинуть его из головы.

– Да, так будет лучше, – осторожно заметила Хелен.

– За исключением одного: я не могу этого сделать. – Отодвинув приборы в сторону, Гаррет тихо сказала: – Я никогда не руководствовалась нежелательными мыслями или чувствами и всегда была в состоянии отставить их в сторону. Что со мной происходит?

Хелен погладила своей прохладной белой рукой ее стиснутый кулак.

– Ты слишком много работаешь и не даешь себе отдыха. И тут вдруг откуда ни возьмись таинственный красавец, который защищает тебя от преступников…

– Это раздражает больше всего, – прервала ее Гаррет. – Я могла бы и сама справиться, если бы он не вмешался.

Хелен усмехнулась:

– Думаю, ты себе немного льстишь.

– Возможно, – буркнула Гаррет, с преувеличенным вниманием исследуя блюдо с сандвичами. – Вообще так странно, что он оказался таким лихим: сплошь наглость и мускулы. Только тебе могу признаться, что когда я услышала его ирландское наречие, то чуть не начала хлопать глазами и глупо улыбаться, как какая-нибудь инженю из второсортного театрика.

Хелен мягко рассмеялась:

– Есть что-то очаровательное в мужчинах с акцентом, правда ведь? Я знаю, это считается недостатком, но для меня в этом есть что-то поэтическое.

– В наши дни говорить с ирландским акцентом – кратчайший путь к тому, чтобы перед твоим носом захлопнули все двери, – мрачно сказала Гаррет. – Нет сомнения, что именно поэтому мистер Рэнсом постарался избавиться от него.

В течение последних десяти лет политическая деятельность тех, кто считал, что Ирландия имеет все права управляться самостоятельно, создала атмосферу растущей нетерпимости. Повсюду распространялись слухи о тайных заговорах, так что было трудно отделить предрассудки от реальных причин, в особенности сейчас, после недавней активизации террористов, включая последнее неудачное покушение на жизнь принца уэльского.

– Такой человек не пользуется уважением, не имеет хорошей работы, – продолжала Гаррет. – К тому же он коварен, склонен к насилию и явно похотлив, как хорек. Я не могу испытывать к нему влечения.

– Влечение не возникает по чьему-либо выбору, – задумчиво произнесла Хелен. – Это проявление магнетизма, действие непреодолимой силы.

– Я не собираюсь становиться заложницей невидимых сил.

Хелен с сочувствием улыбнулась ей.

– Когда Пандору ранили во время уличного нападения, ты сказала, что от шока пострадала вся ее нервная система. Так вот, мистер Рэнсом стал для твоей нервной системы таким же шоком. Помимо всего прочего, мне кажется, он заставил тебя понять, что ты одинока.

Гаррет, которая всегда гордилась своей самодостаточностью, возмущенно взглянула на подругу.

– Это невозможно! Как я могу быть одинокой, если у меня есть ты, есть другие подруги, мой отец, доктор Хевлок, мои больные…

– Я имела в виду другое одиночество.

Гаррет нахмурилась.

– Я не какая-нибудь простушка, у которой голова набита сахарной ватой. Смею надеяться, что отношусь к более возвышенным особам.

– Даже возвышенная особа может высоко оценить пару… Как ты их назвала? Четырехглавые мышцы?

Трудно было не уловить легкую насмешку в словах Хелен, пусть и сказанных рассудительным тоном. Не зная, что сказать, Гаррет решила скрыться за простым делом: налила себе чашку чая, – а тут еще официант принес две креманки с лимонным щербетом.

Хелен дождалась, когда он отойдет от стола, и продолжила:

– Дослушай меня, прежде чем начнешь возражать. Мне очень хочется представить тебя моему кузену Уэсту. Он пробудет в городе две недели. Прошлый раз, когда он приезжал навестить Пандору, тебе не удалось встретиться с ним. Мы устроим ужин в Рейвенел-хаусе как-нибудь на днях.

– Нет! Умоляю тебя, Хелен, не втягивай меня – или своего кузена – в эти бессмысленные мучения.

– Уэст очень хорош собой, – упорно продолжала Хелен. – Темноволосый, синеглазый и обаятельный. Я не сомневаюсь, вы понравитесь друг другу. После нескольких минут в его компании ты и думать забудешь о мистере Рэнсоме.

– Даже если, паче чаяния, мы с мистером Рейвенелом понравимся друг другу, в итоге это ничего не даст. Я не могу жить за городом, на природе. – Подцепив ложечкой щербет, Гаррет позволила замороженной кисло-сладкой субстанции растечься на языке. – Помимо всего прочего, я боюсь коров.

– Из-за их размеров? – с сочувствием осведомилась Хелен.

– Нет, из-за того, как они смотрят. Такое впечатление, что они что-то замышляют.

Хелен хмыкнула.

– Обещаю, если ты когда-нибудь посетишь усадьбу Эверсби, всех коров-заговорщиц уберут с глаз долой. А уж если тебя так беспокоит жизнь за городом, то Уэст может захотеть вернуться в Лондон. У него много интересов и талантов. О, скажи наконец, что познакомишься с ним!

– Я над этим подумаю, – неохотно произнесла Гаррет.

– Спасибо! У меня сразу отлегло от сердца. Потому что я боюсь, – в голосе подруги появились серьезные нотки, – что существует весьма веская причина, почему мистер Рэнсом решил держаться подальше от тебя.

Гаррет с тревогой взглянула на нее.

– Какая?

Нахмурившись, Хелен помолчала, словно борясь с собой, а потом продолжила:

– У меня есть кое-какая информация насчет мистера Рэнсома. Я не вправе говорить обо всем, но есть определенные вещи, которые ты должна знать.

Смирившись, Гаррет терпеливо ждала, пока Хелен оглядится по сторонам и убедится, что никто не приближается к алькову.

– Это имеет отношение к инциденту в ратуше в прошлом месяце, – тихо заговорила она. – Ты помнишь, что Пандора вместе с лордом Сент-Винсентом присутствовали на том приеме.

Гаррет кивнула. Она слышала от самой Пандоры о том, как благодаря плохо подогнанной доске были обнаружены бомбы, спрятанные под полом. К счастью, охваченная паникой толпа покинула здание за несколько минут, а детонаторы были обезврежены до того, как их смогли привести в действие. В связи с этим заговором не было произведено никаких арестов, но вину возложили на небольшую группку радиальных ирландских националистов.

– В тот вечер скончался один из приглашенных на прием, – продолжала Хелен. – Замминистра внутренних дел мистер Нэш Прескотт.

Гаррет кивнула.

– Судя по отчету, опубликованному в «Таймс», у него было слабое сердце. А когда объявили тревогу и возникла суета, сердце не выдержало. Он перенес сердечный приступ, который закончился фатально.

– Это официальная версия, – заметила Хелен. – Лорд Сент-Винсент рассказал мистеру Уинтерборну в частном порядке, что мистер Прескотт заранее знал о заложенной бомбе. И не кто иной, как мистер Рэнсом обнаружил тело мистера Прескотта в парке недалеко от ратуши. – Хелен помолчала. – После того как устроил погоню за ним.

– Рэнсом гнался за ним с самого приема? – Гаррет пристально посмотрела на подругу. – Поверь мне, во время сердечного приступа никто и никуда бежать не может.

– Вот именно. – Хелен немного поколебалась. – Никто не может сказать ничего определенного о причине смерти мистера Прескотта, но возможно, что мистер Рэнсом… – Ее голос стих, подозрения были слишком ужасны, чтобы говорить о них вслух.

– Зачем ему это понадобилось? – спросила Гаррет после долгого молчания. – Ты думаешь, он мог выступать на стороне злоумышленников?

– Никто не знает, на чьей он стороне, но Рэнсом не тот человек, с которым тебе нужно общаться. – Хелен с беспокойством и нежностью посмотрела на нее. – У моего мужа есть присказка насчет рискованных действий: «Господь – это хорошо, только не затевай танцев в маленькой лодчонке».

Облако уныния, которое накрыло Гаррет после информации Хелен, не рассеялось и на следующий день. А тут еще отец помахал перед ее носом свежим номером «Полис газетт» и особо многозначительно спросил:

– Что будешь с этим делать, дочка?

Нахмурившись, Гаррет взяла у него газету и быстро пробежала заметку глазами.

«Вечером во вторник тюрьма предварительного заключения в суде Кингс-Кросс подверглась нападению. Проникший внутрь злоумышленник, личность которого не смогли установить, атаковал камеру, в которой находились трое заключенных. Жертвами стали солдаты ее величества 9-го пехотного полка, которым предъявлено обвинение в нападении на леди, чью личность публично не идентифицируют. Злоумышленник скрылся до того, как были приняты меры к его задержанию. Все трое солдат будут оставаться в заключении без права выхода под залог до их появления в суде. Любой, кто предоставит старшему констеблю У. Кроссу информацию, которая приведет к задержанию неизвестного преступника, получит, по словам полицейского, вознаграждение в десять фунтов».

Пытаясь совладать с разразившимся внутри хаосом, Гаррет вернула газету отцу. О господи, как Рэнсом мог напасть на трех человек, находящихся в тюрьме?

– Нет никаких доказательств, что это дело рук Рэнсома, – отрезала она.

– Только люди Дженкина могут войти и выйти из тщательно охраняемой тюрьмы, и так, что их не схватят.

Гаррет с трудом заставила себя посмотреть отцу в глаза. За последнее время он сильно похудел, кожа на когда-то пухлых щеках обвисла, под глазами появились мешки, а вид у него был такой тихий и усталый, что слезы подступали к глазам.

– Мистер Рэнсом не переносит никакого насилия над женщиной, – сказала она. – Это, конечно, не извиняет его.

– Ты не придала значения тому, что случилось в тот вечер, – сказал отец, внимательно глядя на нее. – Ты говорила, что солдаты только оскорбили тебя, но ведь все обстояло намного хуже, не так ли?

– Да, папа.

– Тогда эти шакалы заслужили то, что сделал с ними Рэнсом, что бы он там ни сделал. Может, он и хладнокровный убийца, чья душа будет гореть в аду, но я благодарен ему. Я и сам отделал бы этих мерзавцев, если бы только у меня были силы.

– Я не одобрила бы этого, как не одобряю и его действия, – заявила Гаррет, складывая руки на груди. – Член «комитета бдительности» ничем не лучше головореза.

– Собираешься ему сказать об этом?

Ее губы скривились в усмешке.

– Собираешься добиться от меня чистосердечного признания, папочка? У меня нет намерений вновь увидеться с мистером Рэнсомом.

Фыркнув, отец продолжил чтение газеты. Сквозь шелест переворачиваемых страниц донесся его голос:

– То, что ты не можешь посмотреть человеку прямо в глаза, когда лжешь, совсем не означает, что ты одурачила его.

Несколько следующих дней принесли с собой только нескончаемое раздражение и кучу тяжелой работы. Гаррет приняла роды у жены заведующего одним из отделов, вправила ключицу, продемонстрировала приемы малой хирургии, удалив неопасную опухоль, – и все это делала безразлично и рассеянно. Даже интересный случай ревматической эффузии коленного сустава не смог поднять ей настроения. В первый раз за всю жизнь у Гаррет необъяснимым образом стало исчезать ее восторженное отношение к работе, которая всегда давала цель и приносила удовлетворение.

Ей пока удавалось избегать ужина с Рейвенелами, ссылаясь на усталость после круглосуточного бодрствования у постели больного, но было понятно, что скоро последует очередное приглашение, и его придется принять.

Во вторник к вечеру, когда Гаррет собирала свой саквояж, готовясь к еженедельному визиту в работный дом, к ней пожаловал ее напарник по работе в клинике.

Хоть доктор Уильям Хевлок и не делал секрета из того, что выступал против решения Уинтерборна принять на работу врача-женщину, очень скоро стал ее наставником и верным другом. Мужчина средних лет с характерной копной седых волос и с крупной «львиной» головой – именно так по мнению пациентов и должен выглядеть настоящий врач, – он обладал потрясающим практическим опытом и авторитетным мнением, и Гаррет многому у него научилась. К его чести, Хевлок, несмотря на грубые манеры, был человеком честным и открытым. Вначале он противодействовал Гаррет, но затем стал относиться к ее хирургической подготовке в Сорбонне скорее с интересом, чем с подозрением, и даже принял ее методы антисептики, которым она научилась у сэра Джозефа Листера. Как результат, пациенты клиники на Корк-стрит показывали более высокий уровень выздоровления после операции, чем в других клиниках.

Доктор Хевлок появился в дверях подсобки с двумя мензурками в руках, наполненными золотистой жидкостью, и объявил, протягивая одну Гаррет:

– Я принес тебе порцию укрепляющего тоника.

Приподняв брови, она подозрительно понюхала содержимое, потом через силу улыбнулась.

– Виски?

– Не просто виски, это «Дьюарз». – Он внимательно посмотрел на нее и провозгласил: – С днем рождения!

У Гаррет округлились глаза от удивления. Даже ее отец не помнил, а здесь она вообще никому не говорила.

– Откуда вы узнали?

– Дата стояла на твоем заявлении о приеме на работу. Так как моя жена занимается личными делами, она знает дни рождения всех сотрудников и не забывает о них.

Они чокнулись и выпили. Виски было крепким и одновременно мягким. Во рту у Гаррет остался привкус солода, меда и свежескошенного сена. На секунду закрыв глаза, она ощутила, как жидкий огонь стекает вниз по пищеводу.

– Роскошно! – проговорила она. – И какое удовольствие! Спасибо вам, доктор Хевлок.

– У меня есть еще один тост: «Neque semper arcum tendit Apollo».

Они выпили снова.

– А что это значит? – поинтересовалась Гаррет.

– «Даже Аполлон не всегда натягивает свой лук». – Хевлок добродушно посмотрел на нее. – В последнее время ты постоянно в кислом настроении. Я не знаю конкретно, в чем проблема, но у меня есть предположение. Ты преданный своему делу доктор, несешь на своих плечах массу обязанностей и делаешь это так умело и квалифицированно, что все мы забываем о главном: ты еще очень молода.

– Это в двадцать восемь-то? – уныло спросила Гаррет и сделала еще один глоток из мензурки.

– Всего лишь маленькая девочка в лесной чаще, – сказал он. – И как у всех молодых, у тебя наблюдается тенденция бунтовать против строгого надсмотрщика.

– Никогда так о вас не думала, – запротестовала она.

Хевлок криво усмехнулся.

– Я как раз не строгий надсмотрщик, доктор, а вот вы – да. Дело в том, что восстанавливаться – естественная необходимость. А твой стиль работы превращает тебя в зануду, и ты останешься занудой до тех пор, пока не найдешь приятное занятие за пределами нашей клиники.

Гаррет нахмурилась:

– У меня нет интересов за пределами нашей клиники.

– Если бы ты была мужчиной, я посоветовал бы тебе провести ночь в самом лучшем публичном доме, который был бы тебе по карману. Однако у меня нет никаких идей, что посоветовать молодой женщине в такой ситуации. Просмотри список хобби и выбери себе что-нибудь. Заведи любовную интрижку. Отправляйся на праздник в какое-нибудь место, где еще ни разу не была.

Закашлявшись от глотка виски и прослезившись, Гаррет удивленно посмотрела на него и хрипло уточнила:

– Вы только что посоветовали мне завести любовную интрижку?

Хевлок расхохотался:

– Мне удалось тебя удивить, да? Все не так плохо, как ты сейчас подумала. И не надо таращиться на меня, как монахиня, страдающая поносом. Ты ведь доктор и прекрасно понимаешь, что сексуальный акт может быть совершенно не связан с деторождением и тем более с проституцией. Ты пашешь как мужчина, получаешь такие же деньги и можешь точно так же развлекаться, если действовать с достаточной осмотрительностью.

Ей пришлось опустошить мензурку, прежде чем она нашлась, что ответить.

– Оставив в стороне моральные принципы, могу сказать, что риск не стоит того. Если мужчину поймают на интрижке, его карьера не пострадает, а от моей ничего не останется.

– Тогда выходи замуж. Любовь – это не то, что можно позволить себе прохлопать, доктор Гибсон. Как ты думаешь, почему я, вполне удовлетворенный собой вдовец, строил из себя дурака, ухаживая за миссис Фернсби, пока она не согласилась стать моей женой?

– Удобство? – предположила Гаррет.

– О господи, нет, конечно! Нет никакого удобства в том, чтобы соединить свою жизнь с другим человеком. Брак – это как бег в мешках: вы можете исхитриться подпрыгивать вместе, чтобы пересечь финишную черту, но без мешка это сделать намного легче.

– Тогда зачем все это нужно?

– Наше существование, даже наш интеллект зависят от любви. Без нее мы превратимся в бревна и камни.

Удивившись про себя такому сентиментальному спичу коллеги – вот ведь неожиданность! – Гаррет запротестовала:

– Не так-то это просто – найти свою любовь. Вы говорите с такой легкостью, словно это как пойти в лавку и купить дыню.

– Ты явно не занималась ни тем, ни другим. Да будет тебе известно, что найти свою любовь намного проще, чем отыскать хорошую дыню.

Гаррет криво усмехнулась:

– Уверена, что вы советуете из самых добрых побуждений, но я не употребляю дыни и не занимаюсь любовными интрижками. – Она вернула ему пустую мензурку. – Пожалуй, для начала попытаюсь просмотреть список хобби.

– Это уже что-то. – Хевлок подошел к двери и, обернувшись, посмотрел на Гаррет. – Ты прекрасно умеешь слушать людей, мой юный друг. Тебе бы еще научиться так же хорошо прислушиваться к самой себе.

К тому времени, когда Гаррет закончила свой обход в лазарете работного дома в Клеркенуэлле, наступила ночь. Усталая и голодная, она вышла на улицу и в утомленном молчании летнего вечера побрела по тротуару. Издалека донесся скорбный вопль паровоза, перекрывая глухой грохот валов, шипение парового котла и стук колес. Внезапно сообразив, что ей не хочется возвращаться домой, Гаррет замедлила шаг. Отец играет в свой еженедельный покер с друзьями и не хватится ее. Но куда пойти, она не могла придумать. Клиника и универмаг были уже закрыты, а ввалиться в чей-то дом без приглашения было совершенно неприемлемо.

Желудок заурчал от голода, и Гаррет вспомнила, что пропустила сегодня ленч.

Одним из главных правил ее передвижения в опасных районах города было идти с уверенным видом. Так она и шла, время от времени останавливаясь, – ноги были словно налиты свинцом. Что она делает? Что за ужасное ощущение пустоты, которую не заполнит никакое проклятое хобби, никакой проклятый праздник?

Может, ей отправиться к Хелен без приглашения – к дьяволу манеры! Подруга выслушает ее и найдет что сказать. Но нет… За этим последуют новые предложения познакомиться с Уэстоном Рейвенелом – заменой тому, с кем ей действительно хотелось увидеться… с аморальным типом, развратником, убийцей, шпионом на службе правительства.

Гаррет остановилась и восстановила в памяти все, что слышала о нем за последнюю неделю.

«Никто не знает, на чьей он стороне. Но он не тот человек, с которым тебе следует общаться». «Рэнсом – хладнокровный убийца, чья душа будет гореть в аду». «Если он встретится с тобой тайно, куда это заведет?»

И низкий голос Рэнсома: «Я не вижу в вас никаких недостатков».

Гаррет так и продолжала стоять, загнанная в ловушку таинственного состояния, полного внутренней боли. Ей было слышно, как скандалит парочка на соседней улице, затем откуда-то донесся крик осла, а вслед за ним – призывные крики уличного торговца, катившего свою тележку по тротуару. Городской гул заполнял собой каждую уходящую секунду – так Лондон освобождался от суматохи дня, чтобы быть захваченным новым волнением теплой летней ночи. Это был вульгарный, с толстым животом, преуспевающий город, обутый в камень и железо, одетый в толстое пальто из фабричного дыма, носивший миллионы секретов в своих карманах. Гаррет любила его весь целиком, от собора Святого Павла до самой последней канализационной крысы. Лондон, друзья, работа – для нее этого было достаточно всегда… до последнего времени.

– Я хочу… – прошептала Гаррет и прикусила губу.

«Я хочу…» – такие слова она никогда не употребляла.

Интересно, где сейчас Рэнсом?

А что, если закрыть глаза? Тогда, возможно, она и увидит его, как изображение, которое возникает в хрустальном шаре гадалки.

Внезапно Гаррет обнаружила в своей руке серебряный полицейский свисток. Оказывается, она механически вытащила его из кармана жакета и теперь поглаживала блестящую поверхность подушечкой большого пальца.

Словно подчиняясь какому-то лунатическому позыву, она приложила свисток к губам, слегка дунула в него и, закрыв глаза, досчитала до трех, тщательно прислушиваясь, не раздастся ли звук приближающихся шагов.

«О, я хочу, хочу…»

Гаррет приоткрыла глаза. Никого!

Значит, пора возвращаться домой. Угрюмо сунув свисток назад в карман, она вытащила из-под мышки трость, развернулась, чтобы продолжить путь, и неожиданно для себя уткнулась в стену. Сдавленно крикнув, Гаррет выронила саквояж.

«Страдающий Спаситель!»

Но это была не стена! Это был человек!

Прежде чем разум осознал, что произошло, ее тело уже ощутило крепкие мышцы мужской груди. Большие руки надежно обхватили ее, а темно-синие глаза коротко обежали с головы до ног, убеждаясь, что с ней все в порядке.

Рэнсом!

Он все-таки шел за ней. Когда она заглянула в это суровое лицо, ее охватило веселье. Дрожащий смешок слетел с ее губ и повис в воздухе. Как это здорово – ощущать его присутствие рядом! Душа возликовала.

– Этим свистком нужно пользоваться, только когда вам нужна помощь, – тихо проговорил Рэнсом.

Не в силах сдержаться, Гаррет рассмеялась и заговорила своим обычным тоном:

– А мне действительно требуется помощь. Я страшно хочу есть.

За тщательно контролируемым выражением его лица чувствовалась напряженная игра эмоций.

– Acushla[3], – хрипло прошептал он, – не делай этого.

– У меня сегодня день рождения, – сообщила Гаррет.

Пламенный взгляд пронзил ее.

– Правда?

Она кивнула в ответ, пытаясь сделать несчастный вид.

– Мне одиноко, я хочу есть, и сегодня у меня день рождения.

Рэнсом тихо выругался, вроде как произнес слова на вечерней молитве, а потом нежно взял ее за подбородок. Его прикосновение было таким приятным, что Гаррет показалось, будто кожа у нее на лице обновилась. Окинув ее пылающим взглядом, Рэнсом мрачно покачал головой, словно удивляясь злосчастному повороту судьбы, подобрал ее саквояж и коротко бросил:

– Пойдемте.

И Гаррет пошла за ним, не спрашивая, куда, и ни о чем не беспокоясь.

Глава 6

На ходу Гаррет взяла Рэнсома под руку и ощутила его напряженные мускулы. Так они и шли – мимо пивной, мимо публичного дома, мимо свечной лавки и магазина, торговавшего ношеной одеждой. Улицы начали заполняться людьми – матросами, веселыми девицами, мужчинами в серых плащах, продавщицами, торговцами и хорошо одетыми женами коммерсантов. Гаррет избавилась от своей всегдашней настороженности. Теперь никто не осмелится подойти к ней: ведь она идет под руку с огромным бугаем, который явно чувствовал себя на улицах как дома и заставлял окружающих испытывать страх.

Подумав об этом, Гаррет тут же вспомнила случай с проникновением в тюрьму.

– Чем вы занимались со дня нашей последней встречи? – спросила она. – В «Полис газетт» я прочитала о вашем последнем подвиге.

– О каком именно?

– Как вы вломились в тюрьму и напали на троих солдат, – проворчала Гаррет. – Это было дурно с вашей стороны и совершенно ни к чему.

– Я на них не нападал. У нас случилась небольшая потасовка, но только для того, чтобы привлечь их внимание, пока я буду прочищать им уши.

– Вы проникли в тюрьму только для того, чтобы выбранить их? – не поверила она.

– Я доходчиво объяснил им, что любой, кто попробует хоть как-то вас обидеть, будет иметь дело со мной и тогда света белого не взвидит. То же будет, если вдруг до меня дойдет, что кто-то из них напал на любую другую женщину. В общем, запугал их как следует, чтобы не взялись за старое.

– Поэтому и написали, что личность нападавшего не удалось установить? Они просто побоялись сказать, что узнали вас?

– Я умею запугивать, – сказал Рэнсом.

– Судя по всему, вы назначили себя и судьей, и присяжными, и палачом. Но ведь этим должна заниматься юридическая система.

– Закон не всегда работает нужным образом, когда речь заходит о подобных негодяях. Все, что они понимают, – это страх и возмездие. – Он помолчал. – Если бы у меня была совесть, она бы не мучилась из-за таких негодяев. А теперь расскажите, чем вы занимались в работном доме.

Гаррет поведала ему о пациентах лазарета, о жутком состоянии палат, о еде, которая состоит в основном из овсянки и хлеба и не подходит для больных, а для детей так просто вредна, однако все ее призывы к местному начальству оставались гласом вопиющего в пустыне.

– Они сказали, что, если еда в работном доме будет подходящей, толпы людей начнут расталкивать друг друга локтями, чтобы заполучить ее.

– То же самое говорят и о еде заключенных, – заметил Рэнсом с мрачной усмешкой. – Их аргумент прост: как только еду в тюрьмах улучшат, люди начнут совершать преступления, просто чтобы иметь постоянное питание. Но пока никто из тех, кто оказался по ту сторону тюремной двери, не заявил ничего подобного. А единственным преступлением тех, кто заканчивает жизнь в работном доме, является нищета.

– Администрации работного дома явно недостает здравого смысла, – сказала Гаррет. – Именно поэтому я решила обратиться наверх через их головы и составила доклад для канцелярии министерства внутренних дел и муниципалитета, где объяснила в деталях, почему администрация работного дома должна ввести минимальный набор стандартов. Это имеет прямое отношение к общественному здравоохранению.

На губах Рэнсома появилась слабая улыбка, и он пробормотал:

– Дела, дела, ничего, кроме дел. У вас остается время на себя, доктор?

– Я люблю свою работу.

– Я имею в виду, вы ходите куда-нибудь повеселиться время от времени?

– Сегодня у меня состоялся подобный разговор с моим коллегой, доктором Хевлоком, – грустно улыбнулась Гаррет. – Он назвал меня занудой. Думаю, вы согласитесь с ним.

Рэнсом издал короткий смешок.

– Правда? Зануда – это что-то вроде мокрого покрывала, которое набрасывают на огонь, чтобы потушить. А от вас самой можно зажигать огонь.

Ее это обезоружило.

– Ну конечно, я ведь искусительница с жуткой репутацией, – протянула она с усмешкой. – Всем это известно.

– Думаете, я шучу?

– Мистер Рэнсом, одно дело – говорить какой-нибудь средненький комплимент, и совсем другое – выставлять меня кем-то вроде Клеопатры.

Он не присмирел и не сконфузился, лишь посмотрел на Гаррет с легкой досадой и, взяв ее за руку, повел в узкий темный переулок, где, нацелив в небо оглобли, выстроились в ряд телеги и фургоны торговцев, подогнанные задками друг к другу и связанные цепями. От соседнего домишки волнами исходил острый запах жареной сельди и пережженных каштанов.

Гаррет остановилась.

– Куда вы меня ведете?

– Я предпочел бы не обсуждать это на улице.

– Тут нечего обсуждать. Все и так ясно.

– Не все.

Рэнсом крепко держал ее за руку, и единственная причина, по которой она не вырывалась, – ей стало любопытно, что он скажет.

Заведя Гаррет в тень, которую отбрасывала пустая лестница, Рэнсом опустил саквояж и трость и заговорил осипшим голосом:

– Что бы вы там ни думали обо мне, я никогда не буду играть с вами в эти игры. Одному дьяволу известно, почему вы не хотите признать, что нравитесь мне. Или вы не заметили, что, когда я нахожусь рядом с вами, это возбуждает меня, как призового быка?

– Заметила, – резким шепотом ответила Гаррет. – Однако мужская эрекция не всегда является следствием сексуального желания.

Он смотрел на нее так, словно был полностью сбит с толку.

– Вы о чем?

– Спонтанный приапизм может возникнуть от натирания мошонки, от травмирующего удара в промежность, от приступа подагры, от воспаления протока простаты…

Внезапно Рэнсом привлек ее к себе, и она почувствовала, что он дрожит всем телом. Это встревожило Гаррет, но ровно до того момента, пока она не услышала у себя над ухом сдавленный смешок, и не поняла, что он старается сдержаться, чтобы не расхохотаться в голос.

– Что тут смешного? – приглушенно спросила она, однако Рэнсом не смог ей ответить, продолжая давиться смехом. Ее это уязвило. – Как врач, могу вас заверить, что в непроизвольной эрекции нет ничего забавного.

Он чуть не впал в истерику и взмолился:

– Боже праведный! Больше никаких разговоров о медицине. Пожалуйста!

Гаррет замолчала и решила подождать, когда он все-таки придет в себя.

– Это случилось не потому, что у меня была мошонка натерта, – наконец сказал Рэнсом и прижался щекой к ее голове. – Мы с вами, судя по всему, не собираемся пользоваться иносказаниями, поэтому скажу прямо, в чем была причина: удерживая женщину в объятиях, я уже мечтал о большем, чем мог себе позволить. Ваша близость возбуждала, но я не должен был хотеть вас. Я не должен был приходить к вам сегодня.

Гаррет растерялась и, не зная, что ответить, в изумлении подумала: «Он использует откровенность как оружие. Завел непонятно куда, чтобы укрыться от лишних глаз. Это интригует».

– У вас не было выбора. Это ведь я вас позвала, – наконец произнесла она и, уткнувшись в его плечо, добавила: – Мой джинн из свистка.

– Я не гарантирую исполнения желаний.

– Значит, вы джинн второго сорта. Я должна была догадаться, что мне достанется именно такой.

Очередная волна смеха всколыхнула ее волосы. Гаррет подняла голову и увидела, как близко его губы, ощутила свежесть и тепло его дыхания. У нее засосало под ложечкой.

Гаррет уже целовалась пару раз – сначала с симпатичным доктором, когда работала медсестрой в больнице Святого Томаса, а потом – со студентом-медиком в Сорбонне. Нельзя сказать, что мужские губы, прижимавшиеся к ее губам, вызывали у нее чувство отвращения, но она определенно не могла понять, почему о поцелуях говорят с таким восторгом.

Хотя с Этаном Рэнсомом все могло быть по-другому.

Он стоял не двигаясь. Взгляд, направленный на нее, был такой силы, что она испытала физический толчок. «Он собирается меня поцеловать», – поняла Гаррет и вдруг почувствовала слабость, а сердце заколотилось, как сумасшедшее.

Однако Рэнсом резко отстранился, его губы скривились, словно он смеялся над самим собой.

– Я обещал вас накормить. Надо поддерживать физическую форму, чтобы драться.

Они вернулись на главную улицу и вскоре вышли на площадь, заполненную толпами людей. Все витрины лавок светились огнями, и по меньшей мере сотня выносных прилавков были установлены на козлах в два ряда. В центре под аккомпанемент скрипки и корнет-а-пистон плясали джигу, матросский танец «хорнпайп» и польку. Сквозь мельтешащую толпу пробирались уличные певцы, которые останавливались то тут, то там, чтобы спеть потешные куплеты или сентиментальные баллады.

Гаррет смотрела на развернувшуюся перед ней картину, не скрывая удивления.

– Это похоже на субботний ночной рынок.

– Тут празднуют открытие новой линии лондонской подземки. Владелец линии Том Северин заплатил из своего кармана за ярмарку и концерты по всему городу.

– Возможно, мистер Северин и заработает на этом авторитет, – усмехнулась Гаррет, – только уверяю вас, он ни шиллинга не потратил на праздник из своего кармана.

Рэнсом бросил на нее мимолетный взгляд.

– Вы знаете Северина?

– Меня знакомили с ним. Это друг мистера Уинтерборна.

– Но не ваш?

– Я назвала бы это шапочным знакомством, – сказала Гаррет и с удовольствием отметила, что у Рэнсома между бровями залегла складка. Может, он ревнует? – Мистер Северин интриган. Мало того – лицемер. Он умудряется из всего извлекать свою выгоду, даже за счет друзей.

– Типичный делец, – равнодушно заметил Рэнсом.

Гаррет рассмеялась:

– Это точно.

Они обошли толпу и направились к прилавкам, каждый из которых был освещен отдельно газовой лампой, жировым светильником или канделябром со свечами, прикрытыми абажуром. Еду держали либо в котлах с подогревом, либо в машине из олова и бронзы, у которой из трубы, установленной наверху, валил ароматный пар.

– Что будете есть? – начал Рэнсом, но его внимание отвлекла разыгравшаяся неподалеку сцена.

Пухлая розовощекая молодая женщина в войлочной шляпе, украшенной разноцветными шелковыми лентами, изо всех сил удерживала в руках большую плоскую базарную корзинку, которую у нее пытался отобрать рыжий констебль. Вокруг собрались люди, чтобы посмотреть на спектакль: одни смеялись, другие выкрикивали обидные слова в адрес констебля.

– Это же Мэгги Фрил, – сочувственно произнес Рэнсом. – Я знал ее семью и… дружил с ее братьями. Вы не против, если я займусь ею?

– Ни в коем случае, – с готовностью ответила Гаррет.

Широко шагая, Рэнсом направился к спорившей парочке. Гаррет пошла следом.

– Что случилось, Макшихи? – спросил он констебля.

– Я конфискую катушки с тесьмой за то, что она говорит дерзости! Вот, что случилось, – отрезал полицейский и вырвал у женщины корзинку, в которой лежали нитки, кусочки тканей и длинная шпулька с намотанными на ней тесьмой и лентами.

Плачущая женщина повернулась к Рэнсому и заговорила с тяжелым ирландским акцентом:

– Он не может отобрать у меня нитки только потому, что я обозвала его. Ведь не может?

– Могу и отберу, – заверил ее констебль. С раскрасневшимся от злости лицом, с этими рыжими бровями и волосами он походил на пылающий кусок угля.

– Головорез! – выкрикнула женщина. – Да чтоб тебя кошка слопала, а кошку – дьявол!

– Тихо! Придержи язык, Мэгги, – скомандовал Рэнсом. – Тебе что, трудно говорить более вежливым тоном с человеком, который поддерживает в этом месте порядок? – Пока женщина придумывала, что ответить, он поднял руку, успокаивая ее, а сам повернулся к полицейскому и тихо заговорил: – Билл, ты же знаешь, что она живет на деньги, вырученные от продажи этих ниток. Забрать их – то же самое, что вытащить у нее кусок хлеба изо рта. Имей сердце, парень.

– Она оскорбляла меня как хотела.

– Улогий-кривоногий? – поддела его женщина. – Так, что ли?

Констебль прищурился.

– Мэгги! – тихо предупредил Рэнсом, бросив на нее многозначительный взгляд. – Перестань обзывать человека. На твоем месте я предложил бы ему кусок ленты для его возлюбленной.

– У меня нет возлюбленной, – пробормотал констебль.

– Я в шоке! – ядовито произнесла Мэгги.

Рэнсом мягко взял ее за подбородок.

Тяжело вздохнув, женщина повернулась к полицейскому и все с тем же ирландским акцентом произнесла:

– О, я сгораю от стыда! Я подарю вам ленту.

– И что мне с ней делать? – нахмурился Макшихи.

– Ты что, тупой? – возмутилась Мэгги. – Подари ее девушке, которая тебе нравится, и скажи, что лента идет к ее глазам.

Без всякого желания констебль вернул ей корзинку.

– Slan, Eatan, – сказала Мэгги и принялась отмерять ленту.

Когда они отошли на приличное расстояние, Гаррет спросила:

– Что она вам сказала?

– Ирландцы из суеверия не говорят «до свидания», а вместо этого употребляют слово «slan», что означает «иди с миром».

– А второе слово?

– Так ирландцы произносят мое имя.

Гаррет решила, что три этих слога звучат просто очаровательно, как музыкальный напев.

– Мне нравится, – задумчиво протянула она. – Но ваша фамилия… Рэнсом… Она ведь английская, да?

– Уже триста лет Рэнсомы живут в Уэстмите. Не заставляйте меня доказывать на людях, что я ирландец. Мы оба можем оказаться в неловком положении.

– Это ни к чему, – заверила его Гаррет и усмехнулась.

На ходу его свободная рука соскользнула ей на талию.

– Вы уже бывали в этом квартале?

– Однажды пришлось. – Гаррет кивнула в сторону церкви с одинокой колокольней, возвышавшейся над местностью. – Это же Святой Иаков, да?

– Да. А вон то здание – Кэнонбери-хаус. В нем давным-давно жил лорд-мэр со своей дочерью Элизабет. – Рэнсом показал на особняк в отдалении. – Когда ему стало известно, что Элизабет влюбилась в молодого лорда Комптона, он запретил ей выходить замуж и запер в башне. Но Комптону все-таки удалось выкрасть ее из дома: он вынес Элизабет в корзине булочника, – и вскоре они поженились.

– Как же она уместилась в корзине? – недоверчиво спросила Гаррет.

– В то время корзины обычно были большого размера, их носили на спине.

– Все равно не могу представить.

– Это совсем не трудно, если Элизабет была такая, как вы. – Окинув ее стройную фигурку быстрым взглядом, он добавил: – Карманный размер.

Непривычная к поддразниваниям, Гаррет засмеялась и порозовела.

Пока они шли мимо телег и фургонов, Гаррет услышала множество акцентов – ирландский, уэльский, итальянский, даже французский. Рэнсом знал многих торговцев и разносчиков, над которыми подтрунивал или шутливо бранился. Не один раз Гаррет якобы на полном серьезе предупреждали, чтобы она не водила компанию с этим «медоточивым шельмецом» и «симпатичным проходимцем», и, в конце концов, даже предложили способ, как держать такого необузданного, полного проблем молодого человека под каблуком.

От разнообразия еды разбегались глаза: штабеля пикши, зажаренной в тесте, гороховый суп с плавающими ломтиками солонины, запеченная в мундире картошка, разваленная на куски и смазанная сливочным маслом, устрицы, запеченные в раковинах, маринованные моллюски, размером с яйцо клецки с нутряным салом, кипящие в огромных сотейниках, пирожки с мясом, слепленные в виде полукруга, чтобы удобно было держать в руке, сухой сервелат, болонская колбаса, консервированные языки, куски ветчины с прожилками белого сала, из которых уже приготовили сендвичи под названием «троттерс» – «ножки».

Дальше, в конце ряда располагалось царство сладостей: пудинги, пирожки, сдобные булочки, лимонные пироги, имбирные пряники в виде орехов, покрытых хрустящей сахарной глазурью, и пироги с начинкой из смородины, крыжовника, ревеня или вишни.

Рэнсом вел Гаррет от одного прилавка к другому и покупал все, на чем останавливался ее взгляд. В бумажном кульке уже лежала порция горячего зеленого горошка с жареным беконом и кусок пирога с изюмом. По настоянию Рэнсома она попробовала острую телятину, тушенную по-итальянски, которая оказалась такой вкусной, что Гаррет съела почти целую миску. Однако попробовать спагетти – нечто длинное, белое, похожее на морской лук, которое плавало в соусе, – он не смог ее заставить.

При виде незнакомой еды Гаррет поежилась.

– Это напоминает червей.

– Ну какие же это черви? Это приготовлено из муки и яиц. Попробуйте.

– Нет, я не могу. Правда не могу. – И видя, как Рэнсом наматывает на вилку длинные веревки из теста, она слегка побледнела. – О господи! Не ешьте это у меня на глазах.

Рэнсом рассмеялся:

– Вы такая брезгливая? А еще доктор.

– Пожалуйста, уберите, – попросила Гаррет.

Он покачал головой и сочувственно улыбнулся.

– Подождите здесь. – Отдав оловянную миску двум паренькам, стоявшим за прилавком, Рэнсом отошел и вскоре вернулся с бутылкой коричневого стекла.

– Имбирное пиво? – предположила она.

– Brachetto rosso.

Осторожно пригубив напиток, Гаррет одобрительно промычала: это оказалось красное сладкое вино, – и пока они обходили стороной толпу, собравшуюся в центре площади, продолжала прикладываться к горлышку.

– Чего они ждут? – поинтересовалась Гаррет.

– Скоро сами увидите. – Этан повел ее к восточной стороне, где возвышался внушительный дом собраний с классическим портиком по фасаду и массивными колоннами.

– Если бы сейчас меня увидела моя бывшая школьная директриса мисс Примроуз, то пришла бы в ужас, – с улыбкой сообщила Гаррет. – Она всегда говорила, что есть на улице нельзя: это простительно только простолюдинам.

– А в какой школе вы учились?

– В Хайгейте, в экспериментальной закрытой школе. За обучение платила моя тетка Мария. Там учили девочек тем же предметам, что и мальчиков: математике, латыни, естествознанию.

– Вот оттуда все проблемы и начались, – заключил Рэнсом. – Никто не довел до вашего сведения, что девочки не могут заниматься науками.

Гаррет рассмеялась.

– Все мои родственники по отцовской линии утверждали то же самое. Их привела в ярость идея отправить меня в это заведение. Бабка, например, говорила, что образование может настолько тяжело поразить женский мозг, что я до конца своей жизни останусь неполноценной – как умственно, так и телесно. И не только я, но и мои будущие дети тоже станут дебилами! Но тетя Мария все-таки настояла на своем, благослови ее Господи! Отец, в конце концов, согласился с ее планом, главным образом потому, что мне исполнилось десять и он не знал, куда меня деть.

Они дошли до дома собраний, и Рэнсом провел ее в укромное место между гигантской колонной и пролетом колоссальной каменной лестницы. Тут было прохладно, темно и немного пахло сыростью и ржавчиной.

Опустив саквояж и трость на камни, Рэнсом с живейшим интересом посмотрел на Гаррет.

– Вам нравилось в школе?

– Очень. Я была рада получить настоящее образование. Это изменило мою жизнь. – Прислонившись к стене, она сделала еще один глоток вина, а потом задумчиво продолжила: – Конечно, жить в пансионе не то же самое, что иметь нормальную семью. Ученицы лишались воли из-за своей зависимости от преподавателей. Если нам было плохо или становилось грустно, мы держали это при себе и старались заняться каким-нибудь делом. Мисс Примроуз хотела научить нас стойкости и уверенности в себе. – Гаррет помолчала, задумчиво покусывая нижнюю губу. – Иногда мне кажется… возможно, я приняла эти уроки слишком близко к сердцу.

– Почему вы так говорите? – Опершись плечом на стену, он внимательно слушал. Его большое надежное тело оказалось почти вплотную к ней.

Гаррет вдруг испытала досаду – слишком уж разговорилась.

– Я, наверное, утомила вас: болтаю и болтаю о своем детстве. Давайте сменим тему. Как вы…

– Мне нравится эта тема, – перебил ее Рэнсом низким бархатным голосом. – Итак, что вы собирались еще рассказать?

Для храбрости она глотнула еще вина.

– Только то, что я… у меня такая особенность – держать всех на расстоянии, даже близкую подругу леди Хелен. Я утаиваю от нее то, что может ее шокировать или огорчить. Виной тому – моя работа… а возможно, потеря матери… Я никого не могу близко к себе подпустить.

– Это дело привычки, вот и все. – Свет от уличного фонаря замерцал сапфирами в глубине его глаз. – Когда-нибудь вы найдете того, кому сможете доверять, откинете забрало, и тогда тайн не останется.

Их разговор прервала молоденькая девчушка, которая шла по тротуару перед домом собраний и выкрикивала:

– Цветы! Цветы! Свежесрезанные цветы! – Увидев Рэнсома и Гаррет, она остановилась. – Букетик цветов для леди, сэр?

Длинные черные волосы девушки прикрывал цветастый шарф, а поверх темного платья был надет лоскутный фартук. В руках она держала плоскую корзинку, заполненную маленькими букетиками.

– Нет необходимости… – начала Гаррет, но Рэнсом не обратил на нее внимания, рассматривая букетики из роз, нарциссов, фиалок, незабудок и гвоздик.

– Сколько? – спросил он цветочницу.

– Фартинг, сэр.

– Вам нравятся фиалки? – спросил Рэнсом у Гаррет.

– Нравятся, – неуверенно ответила та.

Он вручил цветочнице шестипенсовик и выбрал цветы.

– Благодарю, сэр! – Девушка заторопилась прочь, словно боялась, что он передумает.

С букетиком фиалок в руке Рэнсом повернулся к Гаррет и умело вставил перетянутые ленточкой стебли в петлицу на лацкане ее жакета.

– Из фиалок делают прекрасный тоник для очищения крови, – неуклюже заметила Гаррет, почувствовав, что нужно чем-то заполнить возникшую паузу. – А еще они прекрасно помогают при кашле и высокой температуре.

На щеке Рэнсома появилась трудноуловимая ямочка.

– А еще они прекрасно подходят женщине с зелеными глазами.

Смущаясь, Гаррет опустила взгляд на букет, дотронулась до бархатистых лепестков и тихо проговорила:

– Спасибо. В первый раз мужчина дарит мне цветы.

– Подумаешь, какое сокровище… – Пристальный взгляд обжег ее лицо. – Значит, вы так сильно запугали мужчин?

– Да, вот такая я ужасная, – призналась она и озорно улыбнулась. – Я независима, у меня есть свое мнение, и я люблю командовать людьми. Во мне отсутствует женская деликатность. Место, занимаемое мною, либо оскорбляет, либо пугает мужчин, а иногда то и другое одновременно. – Она пожала плечами, продолжая улыбаться. – Так что мне никогда не преподносили ничего более существенного, чем одуванчики. Но оно того стоит, потому что я живу так, как хочу.

Рэнсом смотрел на нее, словно зачарованный, и наконец тихо произнес:

– Вы просто королева. Даже если я объеду весь мир, страну за страной, то все равно не найду женщину, у которой будет хотя бы половина ваших достоинств.

Гаррет показалось, что колени у нее стали как из желатина. Где-то в глубине уплывающего сознания возникло четкое понимание, почему ей стало так тепло и уютно и почему так хочется поболтать. Подозрительно посмотрев на бутылку, она отдала ее Рэнсому.

– Мне достаточно.

Он вскинул брови.

– Вы выпили всего ничего, даже полевая мышь от такого количества не запьянеет.

– Дело не только в вине: в клинике доктор Хевлок налил мне виски по случаю дня рождения, а нужно сохранять ясность ума.

– Для чего?

С трудом, но она все-таки нашла ответ, однако промолчала.

Рэнсом завлек ее глубже в тень и положил ее голову себе на плечо. Гаррет почувствовала, как он нежно гладит ее по щеке, словно проводит пальцем по крылышку маленькой пичужки или по лепестку мака, который так легко оторвать. Сладковатый аромат фиалок словно прилип к его пальцам. «Всю оставшуюся жизнь, – подумала она, – запах фиалок будет напоминать мне об этой минуте».

– Вы привыкли постоянно контролировать себя, – услышала она его тихий голос, и дрожь охватила все тело, – каждую секунду, дни напролет, потому что некому удержать вас от неверного шага. Но я дам вам отпуск на одну ночь. Вот мои руки, которые не позволят вам упасть. Выпейте еще вина, если хотите. Попозже заиграет музыка и начнутся танцы. Я куплю ленту для ваших волос и поведу вас в вальсе. Что скажете на это?

– Скажу, что это будет прекрасная пара двух идиотов, – пробормотала Гаррет, но позволила себе расслабиться.

При дыхании у Рэнсома мерно поднималась и опускалась грудь, Гаррет поневоле включилась в этот ритм, и теперь они дышали в унисон. Словно откуда-то издалека до нее доходило, что поблизости есть и другие парочки, которые не отказывают себе в любовных ласках и поцелуях. До этого вечера Гаррет не понимала, почему люди позволяют себе такое бесстыдство, но теперь поняла. Темнота не всегда является прибежищем чего-то ужасного – иногда это единственное укрытие для маленького чуда.

Огни в лавках и публичных домах начали гаснуть. Где-то совсем рядом уличная певица исполняла балладу на гаэльском языке. Нежный и голос выводил замысловатую мелодию, которая на слух воспринималась как отчетливое биение сердца.

– Что это за песня? – спросила Гаррет.

– «Дональд Ог». Одна из любимых моей мамы.

– О чем она?

Рэнсом мгновение колебался, но потом, склонившись к ее уху еще ниже, начал тихо переводить:

– «Черная как уголь печаль одолевает меня. Ты украл у меня будущее, ты украл прошлое. Больше нет Востока и Запада. Больше нет солнца, нет луны, нет звезд на моем небе. Все забрал ты. И Бога тоже украл». Надеюсь, я ничего не перепутал.

Гаррет была слишком тронута, чтобы вымолвить хоть слово.

Никогда Этан Рэнсом не сможет приспособиться к ее нынешней жизни, как и к любым изменениям, которые произойдут с ней в будущем: он аномалия, вспышка, краткий миг в беге времени, метеор, сгоравший в полете, но она хотела этого мужчину, хотела так сильно, что начала всерьез обдумывать какие-то беспорядочные идеи, которые походили на конкретные планы действий.

Толпа, занимавшая площадь, заволновалась в предчувствии чего-то необычного.

– Обернитесь, – прошептал Рэнсом, – обернитесь, и увидите это!

– Увижу что? – Гаррет хотелось только одного – все так же прижиматься к его груди, как сейчас.

Тогда Рэнсом решительно развернул ее, и в ту же минуту воздух распорол долгий, оглушительный свист в сопровождении нескольких залпов, которые рассыпали в темной вышине разноцветные искры в виде крутящихся спиралей, огненных стрел и звездного дождя. Гаррет вздрогнула от неожиданности, и Рэнсом крепко обнял ее, а над ухом раздался его приглушенный смех.

Из толпы понеслись восторженные крики и восклицания.

Гаррет прислонилась к Рэнсому спиной и откинула голову ему на плечо. Ей казалось, что она плавно перетекает из состояния счастья к состоянию изумления, словно превратилась в кусочек шелка, который меняет свой цвет, стоит только изменить угол зрения. Это действительно с ней происходит? Вместо того чтобы лежать в постели дома, она обнимается с мужчиной в центре ночного города, вдыхает легкий аромат фиалок и наблюдает фейерверк.

Рэнсом наклонил голову и коснулся губами ее шеи. Тело Гаррет пронзила дрожь, такая же острая, как вибрация струн на арфе. Не встретив протеста, его губы скользнули ниже. Еще один поцелуй, осторожный и неторопливый, как будто только для того, чтобы успокоить ее бешеный пульс. Жаркая волна побежала вниз по спине, ладони вспотели, а потом судорога, всегда подавляемая, неожиданно проснулась между бедрами.

В его поцелуях утонуло осознание происходящего. Каждый удар сердца посылал очередную порцию огня по венам. Неверные ноги грозили подломиться, но Рэнсом крепко удерживал ее в своих руках. Гаррет напряглась, задрожала всем телом и с трудом подавила готовый вырваться стон.

Затуманенное сознание подсказало ей, что последние искры фейерверка, догорая, упали вниз, и толпа начала редеть. Кто-то задержался у прилавков, кто-то собрался в центре танцевальной площадки, где уже начал играть оркестр. И только Рэнсом и Гаррет так и остались стоять в темном углу дома собраний, глядя, как веселятся люди. Отцы и матери держали детей на плечах, группки пожилых женщин пели всем известные песни, старики пыхтели своими трубками, а мальчишки носились вокруг, выискивая повод поозорничать.

– Для политиков и высокородных мы все одинаковые, – заговорил Рэнсом с отсутствующим видом. – Они думают, что рабочий человек – это вьючное животное без мозгов и души. По их мысли, боль потери не должна затрагивать его глубоко, потому что он привык к трудностям. Но в любом из этих людей не меньше доброты и чувства собственного достоинства, чем в каком-нибудь герцоге и его родне. Никто из них не заслуживает быть принесенным в жертву.

– Принесенным в жертву кем? – спросила Гаррет.

– Эгоистичными ублюдками, которые думают только о своей власти и выгоде.

Гаррет помолчала. Ей стало интересно, кого он подразумевал под «эгоистичными ублюдками»: тех, на кого работает? Возможно, Рэнсом имел в виду членов парламента, которые выступали против независимости Ирландии. На какой стороне «ирландского вопроса» он выступает? Может, симпатизирует тайным обществам, члены одного из которых заложили бомбу в ратуше? Было трудно поверить в то, что Рэнсом готов тайно нанести ущерб ни в чем не повинным людям, особенно после его последних слов. Гаррет отдавала себе отчет, что слишком ослеплена влечением к нему, чтобы объективно разобраться в том, кто он на самом деле. А ей действительно хочется узнать правду о нем? «Не будь трусихой!» – сказала она себе и пристально посмотрела Рэнсому в глаза.

– Eatan… – Гаррет произнесла его имя на ирландский манер и почувствовала, как он еще крепче обнял ее. – Я слышала разные разговоры о тебе и твоей работе: не знаю, чему верить, но…

– Не спрашивай! – Рэнсом выпустил ее из объятий. – Ты же не дура, чтобы верить ответу, который я дам.

– Ты мне солжешь?

– Я лгу всем.

– И все равно мне нужно спросить о том вечере, когда в ратуше устроили прием. Человек, который умер… Ты имеешь к этому отношение?

Он приложил палец к ее губам, чтобы заставить замолчать.

– Правда заставит меня думать о тебе лучше или хуже? – настаивала она.

– Это неважно. Завтра мы оба сделаем вид, что едва знакомы, словно этой ночи никогда не было.

Тон, которым были сказаны эти слова, не оставлял сомнений в том, что Рэнсом уже все для себя решил.

В прошлом, когда у Гаррет случался конфликт между умом и сердцем, всегда побеждал ум. Однако в этот раз сердце не сдавалось.

– Не понимаю, как это возможно, – наконец произнесла она.

– Мы оба знаем: я не тот, кто тебе нужен, – тихо сказал Рэнсом. – Однажды ты выйдешь замуж за доброго мягкого человека из хорошей семьи, который подарит тебе детей и с которым ты будешь ходить в церковь по воскресеньям.

– Спасибо, что подобрал мне пару! – возмутилась Гаррет. – Если я и выйду замуж, то совершенно точно не за бесхарактерную тряпку.

– Не путай мягкость со слабостью. Только сильный мужчина может быть мягким с женщиной.

Гаррет отмахнулась. Ей не хватало терпения выслушивать афоризмы, когда так много мыслей теснилось в голове.

– И потом, я не планирую заводить детей: не каждая женщина мечтает о материнстве. У меня есть работа.

Не отрывая от нее глаз, Рэнсом покачал головой.

– Но ведь врачи-мужчины заводят семьи. Почему ты не можешь?

– Потому что… Нет, я не собираюсь устраивать обмен аргументами, хочу просто с тобой поговорить.

– Мы и так говорим.

Нетерпение вместе с желанием сделали ее безрассудной.

– Не здесь. Где-нибудь приватно. Ты снимаешь комнату? Квартиру?

– Я не могу пригласить тебя туда, где живу.

– Почему? Там опасно?

Рэнсом долго молчал, прежде чем ответить:

– Для тебя – да.

В темноте каждый дюйм ее тела пылал жаром. Она все еще чувствовала кожей его поцелуи, как будто его губы оставили на ней невидимые обжигающие отметины.

– Меня это не беспокоит.

– А должно бы.

Гаррет молчала. Воздух вдруг стал густым и вязким, словно из него выжали весь кислород. Сегодняшняя ночь оказалась самой счастливой в ее жизни, подарком, который кто-то случайно обронил ей в руки.

Ее никогда не занимали вопросы личного счастья, потому что она слишком много работала, чтобы добиться поставленных целей. А сейчас она вступила на проторенную дорогу – страдающая от любви женщина, почти старая дева, которая влюбилась в красивого таинственного незнакомца. Но со временем таинственное обаяние Этана Рэнсома исчезнет, и он станет для нее обычным мужчиной, ничем не отличающимся от других.

Однако когда подняла глаза и посмотрела на его лицо в полумраке, Гаррет подумала: «Для меня он никогда не станет обычным мужчиной, даже если будет обычным на самом деле».

И словно со стороны услышала собственный голос:

– Не мог бы ты отвезти меня домой? Пожалуйста.

Глава 7

Не важно, днем или ночью, поездка в наемном кебе запросто могла закончиться сломанной шеей, поэтому вести разговоры было совершенно невозможно. Экипаж кренился, раскачивался и продвигался вперед, нарушая все существующие правила движения и законы физики, тем не менее Гаррет Гибсон сохраняла полное спокойствие и, забившись в угол, стоически созерцала проплывавшие мимо виды.

Не в силах поднять ей настроение, Этан время от времени исподтишка бросал на нее косые взгляды. После того как он отказался отвечать на вопрос о приеме в ратуше, Гаррет затихла, и ему показалось, что она начала понимать, какой отвратительный у него характер. Вот и прекрасно! С этого момента ей захочется, чтобы он держался от нее подальше.

Если этим вечером что-то и стало ясно, так только то, что Гаррет представляла для него огромную опасность. Рядом с ней он был сам не свой… Впрочем, возможно, проблема заключалась в том, что рядом с ней он как раз был самим собой. В любом случае из-за нее он станет непригодным для своей работы, и это как раз тогда, когда ему больше всего требовалось сохранять хладнокровие.

«Секрет самосохранения заключается в том, чтобы наплевать на все!» – сказал ему как-то Уильям Гэмбл, еще один агент из команды Дженкина.

И ведь правда! Если человек начнет переживать или заботиться о ком-то, это становится для него большой помехой. Для Этана, во всяком случае пока, это не представляло проблемы, потому что он философски относился к своему будущему: если его песенка спета – значит, спета, – но в последнее время так необходимые спокойствие и хладнокровие стали ему изменять.

Рэнсом начал замечать за собой, что хочет добиться того, чего хотеть не следовало. Например, сегодня вечером он вел себя как лунатик, потерявший голову от любви: флиртовал с Гаррет Гибсон, вертелся возле нее, как хорошо натасканный дог, стоило ей лишь свиснуть, вышел с ней на люди… Занимаясь подобными вещами, он терял остатки разума.

Но какой мужчина смог бы сохранить ясный ум рядом с такой женщиной? Гаррет очаровала его, как будто произнесла заклинание на майской заре. Респектабельная и губительная, опытная и невинная… Услышав от нее слова «непроизвольная эрекция», сказанные ясно и четко, как подобает леди, Этан пережил свой главный момент этого года.

Он так хотел ее, что сердце оказалось на распутье. При одной мысли, как эта женщина распластается под ним, Рэнсома охватывала дрожь. Гаррет изо всех сил постарается не уронить своего достоинства, даже когда он займется ею, потихоньку, шаг за шагом, целуя сначала мягкие ямочки под коленями, потом…

«Хватит! – одернул себя Этан. – Гаррет не моя. И никогда не будет принадлежать мне».

Наконец они добрались до квартала домов, выстроенных в георгианском стиле и предназначенных для людей среднего достатка. С грохотом и звоном кеб остановился напротив дома из красного кирпича. В полуподвал, на цокольный этаж вели ступеньки, огороженные перилами, – это был отдельный вход для слуг и разносчиков. Один из верхних этажей ярко светился огнями, из открытых окон доносились мужские голоса: трое… нет, четверо.

Подхватив сумку и трость, Этан вылез из экипажа и подал руку Гаррет. И хотя помощь ей не требовалась, она приняла руку и спустилась на тротуар с ловкостью, которой не мог помешать даже корсет.

– Подожди здесь, – приказал Рэнсом кучеру. – Я провожу леди до двери.

– За ожидание дополнительная плата, – предупредил тот, и Этан ответил ему коротким кивком.

Гаррет подняла на него глаза – ясные и серьезные. Такой взгляд действовал на Рэнсома в тысячу раз сильнее, чем любой призывный или соблазнительный взор.

– Вы зайдете со мной в дом, мистер Рэнсом?

Движущая сила судьбы сделала резкую остановку. Этан понимал, что должен уйти… нет, бежать без оглядки! Но вместо этого стоял в нерешительности.

– У вас гости, – с досадой заметил он, посмотрев на окна верхнего этажа.

– Это всего лишь друзья отца, с которыми он каждую неделю играет в покер. Мой медицинский кабинет находится на первом этаже. Там мы можем спокойно поговорить.

Рэнсом колебался. Он только что собирался держаться от этой женщины на почтительном расстоянии, а теперь решает, зайти ли к ней домой. Как, дьявол побери, все могло докатиться до такого?!

– Acushla… – угрюмо начал он, – я не могу…

– Там у меня операционная и небольшая лаборатория, – продолжила Гаррет, не обращая внимания на его сомнения.

Упоминание о лаборатории подстегнуло его любопытство, и он не удержался от вопроса:

– Что ты там держишь? Крыс и кроликов? Чашки Петри с бактериями?

– Боюсь, нет. – Она улыбнулась уголками губ. – Я пользуюсь лабораторией, чтобы готовить лекарства и стерилизовать инструменты. Ну, еще – чтобы смотреть слайды в микроскоп.

– У тебя и микроскоп есть?

– Самый современный из тех, что можно достать. С двумя окулярами, с немецкой оптикой и ахроматическим конденсором, чтобы исправлять искажения. – Увидев его выражение лица, она улыбнулась: – Я тебе его покажу. Ты когда-нибудь видел крыло бабочки, увеличенное в сто раз?

Кучер, внимательно слушавший их разговор, крикнул с козел:

– Парень, ты что, дурак? Не будь куском говядины. Иди, раз леди приглашает!

Этан кинул ему несколько монет, отправив восвояси, и только потом сообразил, что уже идет к дому вслед за Гаррет.

– Я ненадолго, – пробормотал он. – И дьявол тебя забери, если вдруг ты попытаешься меня с кем-нибудь познакомить.

– Не буду, хотя встречи со служанкой нам все-таки не избежать.

Пока Гаррет выуживала ключ из кармана жакета, Этан быстро оглядел входную дверь. На одной из верхних панелей была прикреплена бронзовая табличка с надписью: «Д-р Г. Гибсон». Его взгляд скользнул ниже и наткнулся на врезной замок, установленный рядом с дверной ручкой. Подобной рухляди Этан не видел со времен своей работы подмастерьем у тюремного слесаря.

– Подожди, – сказал он, прежде чем Гаррет вставила ключ.

Нахмурившись, Рэнсом отдал ей сумку и трость, а сам присел перед дверью на корточки, чтобы разглядеть замок получше. Примитивный механизм до смешного не соответствовал двери, выходившей на улицу, и наверняка был вставлен еще тогда, когда дом только отстроили.

– Это ведь жутко старый замок. – Он не верил своим глазам.

– Да, очень хороший и очень крепкий, – с удовольствием подтвердила Гаррет.

– Нет! Нет в нем ничего хорошего. Тут даже отсутствует блокировка. С таким же успехом ты можешь просто не запирать дверь. Почему твой отец не поменял его? Он ведь должен лучше понимать, что к чему.

– У нас никогда не было никаких проблем.

– Только по милости Божьей. – Этан заволновался еще больше, когда представил, как Гаррет каждую ночь укладывается спать, а между ней и всем криминальным миром Лондона нет никакой преграды, кроме вот этого ветхого дребезжащего замка. От тревоги за нее сердце было готово выскочить из груди. Рэнсом своими глазами видел, что может случиться с женщинами, у которых не было достаточной защиты от хищников в человеческом обличье. А Гаррет была фигурой публичной, которую кто-то обожал, а кто-то терпеть не мог. Чертовски легко можно было проникнуть в ее дом и сделать с ней все, что угодно. Ему не хотелось даже думать об этом.

Гаррет стояла рядом и скептически улыбалась. Наверняка ей казалось, что он принял все слишком близко к сердцу.

Все так же сидя на корточках перед дверью, Рэнсом показал на ее маленькую шляпку:

– Дай мне это.

Она приподняла брови.

– Мою шляпку?

– Нет, шляпную булавку.

Заинтригованная, Гаррет вынула булавку, которой крепила шляпку к волосам, и протянула ему.

Этан согнул тупой конец иглы под углом сорок пять градусов, вставил его в замочную скважину и покрутил со знанием дела. Через пять секунд замок щелкнул и открылся.

Рэнсом вытащил самодельную отмычку и, поднявшись, вручил ее Гаррет.

– Мне кажется, булавкой ты открыл дверь быстрее, чем я обычно открываю ключом, – удивилась она. – Да ты умелец!

– Не в этом дело. Любой грабитель, даже если у него руки растут не из того места, может легко сделать то же самое.

– О! – Гаррет задумчиво поджала губы. – Мне, наверное, стоит потратиться на новый замок?

– Да! На один из тех, что сделали в этом веке.

К его разочарованию, Гаррет казалась ничуть не встревоженной.

– Очень любезно с твоей стороны так заботиться о моей безопасности, но у меня отец бывший констебль.

– Он слишком стар, чтобы бросаться грудью на ворота, – возразил Этан.

– А я могу сама защитить себя, если…

– Не надо! – резко остановил ее Этан, опасаясь, что взорвется, если она опять вздумает говорить о том, как прекрасно может сама о себе позаботиться, потому что умеет размахивать своей палкой. – Нужно поменять замок прямо сейчас и убрать с двери бронзовую табличку.

– Зачем?

– Затем, что на ней стоит твое имя.

– Но у всех докторов есть такая же, – запротестовала Гаррет. – Если я ее уберу, пациенты меня не найдут.

– Тогда почему бы тебе не наклеить на дверь объявление: «Здесь живет беззащитная женщина, которая бесплатно обеспечивает медицинскими препаратами»? – И прежде чем она смогла ответить, Этан продолжил: – Почему на окнах полуподвала и на первом этаже нет решеток?

– Потому что я не хочу отпугивать пациентов, – заявила Гаррет.

Рэнсом потер рукой подбородок, задумавшись, и наконец проговорил с тревогой в голосе:

– А что, если к тебе заявится ненормальный?

– Ненормальным тоже нужна помощь, – парировала Гаррет.

Он вопросительно взглянул на нее.

– Ну хоть на окнах-то имеются запоры?

– Думаю, да… по крайней мере на некоторых… – не очень уверенно ответила Гаррет.

Рэнсом выругался себе под нос, но она попыталась его успокоить:

– Ну о чем ты так переживаешь? Мы ведь не храним здесь сокровища Короны.

– Ты сама – сокровище, – буркнул Этан.

Гаррет уставилась на него широко открытыми глазами. Ситуация стала неудобной и интимной.

Никто не знал, какой Рэнсом на самом деле, даже Дженкин, но сейчас, стоя на ступеньках перед дверью Гаррет, под ее испытующим взглядом, Этан понял, что ничего не сможет скрыть от нее. Все, что он чувствовал, она понимала, словно читала его как открытую книгу.

Вот ведь проклятье!

– Зайдем внутрь, – вежливо предложила Гаррет.

Этан пошел вслед за ней, переживая из-за того, что еще сделает или скажет.

Закрыв дверь, он остановился в коридоре и зачарованно стал наблюдать, как она снимает перчатки, с небольшим усилием стягивая с длинных пальцев, аккуратных и точных, как инструменты часовщика.

Раздались звуки шагов: кто-то поднимался по лестнице с цокольного этажа, – и через мгновение на ступеньках показалась женщина в чепце и белом фартуке, плотная и полногрудая, с розовыми щеками и живыми карими глазами.

– Добрый вечер, доктор Гибсон, – поздоровалась она и забрала у Гаррет перчатки и шляпку. – Что-то вы поздно сегодня. – Тут она бросила взгляд в сторону Этана и, сильно удивившись, тут же сделала короткий реверанс. – Сэр! Позвольте вашу кепку.

Этан покачал головой.

– Я ненадолго.

– Этот мужчина – пациент, – сообщила Гаррет и передала служанке жакет, предварительно вынув из петлицы фиалки. – Я привела его для консультации. Проследи, чтобы нам никто не мешал.

– Консультации на какой предмет? – лукаво поинтересовалась служанка, окинув Этана взглядом с головы до ног. – На вид вполне здоровый.

Гаррет нахмурилась.

– Потрудись не высказывать подобных замечаний.

Наклонившись к ней, служанка проговорила театральным шепотом:

– Я имела в виду, что вы способны помочь любому, даже самой больной развалине.

– Ну, хватит, Элиза! – решительно остановила ее Гаррет. – Можешь идти.

Рэнсом все это время смотрел в пол и пытался сдержать смех.

– Элиза не всегда такая бестактная. Не обращай внимания, – с досадой заметила Гаррет, после того как служанка ушла, и проводила гостя в приемную, расположенную справа по коридору. – Здесь у меня комната ожидания для пациентов и их родственников.

Этан прошелся по просторному помещению, в котором стояли длинный низкий диван, пара глубоких мягких кресел и два маленьких столика. Также здесь имелся камин с белой крашеной полкой и секретер, а на стене висела очаровательная картина со сценкой из сельской жизни. Везде царила чистота, дерево было начищено и блестело, стекла в окнах сияли. В представлении Рэнсома большинство домов, до потолка забитых мебелью, и оклеенными аляповатыми бумажными обоями стенами, казались душными и некомфортными, но здесь обстановка была безмятежной и полной спокойствия. Он подошел к картине, чтобы получше рассмотреть изображенных на ней упитанных белых гусей, строем шагавших мимо деревенского коттеджа.

– Когда-нибудь я смогу позволить себе заниматься настоящим искусством, – пояснила Гаррет. – А пока приходится довольствоваться этим.

Внимание Этана привлекли крошечные инициалы в углу картины: Г.Г., – и он мягко улыбнулся.

– Это ты нарисовала?

– Класс по живописи в пансионе, – призналась она. – У меня неплохо получался рисунок, но единственным объектом, который мне удавалось передать достоверно, были гуси. Как-то я попыталась расширить свой репертуар за счет уток, но получила за них низкие отметки и вернулась к гусям.

Рассмеявшись, Этан представил Гаррет прилежной школьницей с косичками. Свет от большой лампы в виде шара падал на ее аккуратно заколотые на затылке волосы, которые отливали красным золотом. Он никогда не видел такой кожи, как у нее, – гладкой, без единой зияющей поры, с легким румянцем, как у садовой розы.

– Почему ты решила нарисовать гусей в самый первый раз?

– Напротив школы был пруд с загоном для гусей. – Гаррет смотрела на картину отсутствующим взглядом. – Однажды я увидела, как мисс Примроуз стоит у окна и разглядывает их в бинокль, и, набравшись храбрости, спросила у нее, что в них такого интересного. А она рассказала, что гуси испытывают привязанность, образуют пары на всю жизнь и переживают горе сильнее, чем люди. Если гусыню ранят, самец остается возле нее, даже если вся стая улетает на юг. Если кто-то один из пары гибнет, оставшийся в живых теряет аппетит и очень быстро умирает от одиночества. С тех пор мне нравятся гуси. – Гаррет пожала стройными плечами.

– Мне тоже, – подхватил Этан. – В особенности жареные и фаршированные каштанами.

Гаррет засмеялась и предостерегла его:

– В этом доме к домашней птице не относятся так легкомысленно. А теперь я покажу тебе операционную.

Они перешли в другую комнату, расположенную в задней части дома. Здесь в воздухе висел терпкий запах – карболки, спирта, бензина и еще каких-то химикатов, которые Этан не смог определить. Гаррет зажгла установку с гидрогенными лампами, и комнату залил яркий свет, начиная с плиточного пола и заканчивая стенами, покрытыми стеклянными панелями. Операционный стол, установленный на тяжелой тумбе, занимал центр помещения. В углу возвышалась металлическая стойка, к которой были прикреплены штативы с отражательными зеркалами, способными менять положение, и навешано еще какое-то оборудование. Все вместе это напоминало механического спрута.

– Я пользуюсь методиками, разработанными сэром Джозефом Листером, – заявила Гаррет, с гордостью оглядев комнату. – В Сорбонне я посещала его занятия и как ассистент участвовала в нескольких операциях. Его подход базируется на теории Пастера. Тот считал, что раны начинают гноиться из-за проникающих в них бактерий, которые потом там усиленно размножаются. Оборудование и инструменты у меня постоянно стерилизуются, я обрабатываю раны антисептическими жидкостями и накладываю повязки из стерильной марли. Все это дает моим пациентам дополнительный шанс выжить.

Этана удивляла ее готовность брать на себя ответственность за жизнь и смерть, при полном понимании, что исход может быть и трагическим.

– На тебя ведь давят. Как ты справляешься? – тихо спросил он.

– К этому привыкаешь. Бывают случаи, когда ощущение риска и кураж помогают делать все на таком уровне, которого, мне казалось, я не смогу достичь.

– Понимаю, – пробормотал Рэнсом.

– Да… Уверена, что понимаешь.

Их взгляды встретились, и волна тепла нахлынула на него. Она была так хороша! С высокими скулами, волевым подбородком… А эти нежные соблазнительные губы!

– Доктор, – выговорил он через силу, – мне, наверное…

– А лаборатория вот здесь, – прервала его Гаррет, отодвинув складную перегородку в другом конце комнаты.

Здесь в первую очередь бросалась в глаза керамическая раковина с подведенной к ней горячей и холодной водой. Затем Рэнсом оглядел тяжелый медный сушильный шкаф с температурной шкалой, стальные столы и, наконец, удобно расположенные стеллажи с медицинской посудой, пузырьками, фляжками и какими-то другими принадлежностями.

Гаррет набрала в пробирку воды, поставила в нее подаренный им букетик фиалок и воткнула пробирку в одно из отверстий в деревянной подставке. Затем вынула из ящика розового дерева микроскоп и поставила его рядом с лампой.

– Ты когда-нибудь смотрел в микроскоп?

– Один раз, в аптеке на Флит-стрит.

– И зачем?

– Мне потребовалась помощь, чтобы исследовать улики. – Этан наблюдал, как она регулирует зеркала и линзы. – Это было, когда я еще служил в дивизионе К. В тот момент я занимался нераскрытым убийством. Считалось, что мужчина покончил с собой, воспользовавшись складной бритвой, которая лежала на полу рядом с его телом. Но лезвие было практически целиком сложено. Какой смысл в том, чтобы перерезать себе горло, а потом пытаться закрыть бритву?

Рэнсом тут же пожалел о сказанном. Разговор был явно не к месту, учитывая обстоятельства и то, с кем он беседовал. Однако Гаррет удивила его своим вопросом:

– Насколько глубокой была рана?

– Были перерезаны обе сонные артерии и яремные вены.

– Это моментальная смерть, – заметила она. – Если бы это было самоубийство, жертва не смогла бы прожить так долго, чтобы успеть сложить бритву.

Этану начала нравиться такая новизна в их разговоре.

– Главным подозреваемым был шурин, – продолжил он, – у него имелся и мотив, и возможность. Через несколько часов после совершения преступления его отыскали, причем рукав его пиджака был вымазан в крови. Подозреваемый заявил, что под вечер заходил в лавку мясника и испачкался, облокотившись о прилавок. Способа определить, чья это кровь – животного или человека, не существовало, и расследование приостановили. После знакомства с делом я отвез бритву и кусок окровавленной материи аптекарю, который рассмотрел их под микроскопом и обнаружил два типа волокон, зацепившихся за зубчатый край с обратной стороны бритвы. Одно из волокон соответствовало синему сукну, из которого был сшит пиджак подозреваемого.

– А другое?

– Шерсть белого пуделя. Оказалось, что у шурина была собака такой породы, и шерсть попала на орудие убийства с его пиджака. В конце концов он не выдержал и признался.

– С твоей стороны это было умно – использовать в расследовании научный подход.

Этан пожал плечами, пытаясь не выдать удовольствия, полученного от ее слов и восхищенного взгляда.

– Может, тебе будет интересно узнать, что сейчас уже существует способ отличить кровь животного от крови человека, – заявила Гаррет. – У птиц, рыб и рептилий кровяные тельца имеют овальную форму, а у млекопитающих, включая человека, округлые. Более того, у человека они в диаметре больше, чем у других представителей животного мира.

– Откуда тебе так много известно о кровяных клетках?

– Я стараюсь узнавать все, что могу. – Тень набежала на ее лицо. – У моего отца болезнь крови.

– Что-то серьезное? – мягко спросил Этан.

Она коротко кивнула.

Понимая, какое горе ее ожидает, и, возможно, уже очень скоро, Этану захотелось заключить ее в объятия и пообещать, что он будет рядом и поможет пройти через все трудности. Но он не мог так поступить, и это вызвало в нем внутренний гнев – самая доступная из его эмоций.

Со стороны лестницы донеслись тяжелые шаги и скрип ступенек и послышались голоса нескольких человек. Стало понятно, что это расходятся компаньоны отца Гаррет по игре в карты.

– Элиза, – позвал один из них, – почему доктор Гибсон не поднялась к нам, как обычно?

– Доктор поздно вернулась, сэр, – ответила служанка.

– А где она? Я хочу по крайней мере пожелать ей доброго вечера.

Служанка затрещала с удвоенной силой:

– О, это невозможно, мистер Глейг! У нее пациент.

– Так поздно? – раздался другой голос, в котором послышалась досада.

– Вот именно, мистер Оксли. – И под влиянием вдохновения Элиза добавила: – Бедняга сломал большую бедровую кость.

Услышав незнакомое слово, Этан вопросительно посмотрел на Гаррет.

– Наверное, она хотела сказать «большую берцовую кость», – предположила Гаррет и уронила голову ему на плечо, словно признавая свое поражение.

Рэнсом улыбнулся и обнял ее. Гаррет пахла чем-то свежим и чистым, и ему захотелось проследить этот аромат губами – сначала вдоль шеи, а потом спуститься ниже, к груди.

А в это время за дверью Элиза продолжала нагнетать страхи, объясняя, насколько опасен бывает перелом «большой бедровой кости», и что, если не оказать своевременную помощь, человек может «охрометь», а иногда дело заканчивается даже «лимпутацией».

Слушая авторитетную лекцию служанки, Гаррет не скрывала раздражения.

– Она нас прикрывает, – тихо засмеялся Этан.

– Но они выйдут отсюда и станут повторять эту тарабарщину, – шепотом возразила Гаррет. – Пройдет еще немного времени, и у меня приемная будет забита пациентами с жалобами на «большую бедровую кость».

– Это будет новая область медицины. Ты станешь в ней первопроходцем.

Гаррет приглушенно засмеялась, все так же прижимаясь к нему.

Наконец мужчины ушли, сопровождаемые громкими пожеланиями счастливого пути.

– Хорошо бы тебе подняться к отцу, – нехотя предложил Рэнсом.

– Им займется Элиза, пока я задержусь здесь на несколько минут, чтобы показать тебе кое-какие образцы. У меня есть крылышки насекомых, пыльца злаков, лепестки цветов… Что ты хочешь увидеть?

– Наемный экипаж, – тихо сказал он. – Счастье мое, я не могу остаться с тобой наедине.

Гаррет схватила его за отвороты жилета.

– Этан… Я не хочу, чтобы все кончилось. Мы… мы можем встречаться тайно. Никто ничего не узнает. У нас не будет никаких обязательств друг перед другом. Мы просто… будем делать то, что нам нравится.

То, как она подбирала слова, было совершенно непохоже на ее обычную манеру изъясняться, – и это опустошило его. Рэнсом мог только представить, чего ей это стоило, – переступить через свою гордость. Он не был уверен в том, что Гаррет понимает, что на самом деле предлагает, но это было неважно. Он хотел ее, ему было нужно все, что она могла предложить. Однако Гаррет нужно было убедить в том, что это невозможно. А даже если и возможно, сама идея была ее недостойна.

– У тебя раньше уже были такие уговоры с мужчинами? – заставил он себя задать вопрос.

Ее зеленые глаза потемнели и сразу напомнили о середине лета и сочной растительности.

– Я женщина, которая сама принимает решения и отвечает за последствия.

– Значит, нет, – тихо сказал он и, пока она молчала, продолжил: – Ты рискуешь своей репутацией. Своей карьерой.

– Поверь, я понимаю это лучше тебя.

– Ты когда-нибудь ложилась в постель с мужчиной? Хоть раз?

– Почему это важно?

Ее уклончивый ответ отозвался острым ощущением удовольствия и боли где-то внизу живота.

– Это означает «нет», – еще тише произнес Этан и сделал медленный вздох, чтобы успокоиться, хотя кровь пела о том, что эта женщина ждет его. Она хотела принадлежать ему. Господи, а как он-то ее хотел – больше всего на свете! Но благополучие этой женщины было в тысячу раз важнее, чем его желание.

– Гаррет… у меня куча проблем. Когда я поклялся, что никому не позволю причинить тебе вред, то в этот список включил и себя.

Гаррет нахмурилась и еще сильнее вцепилась в его жилетку.

– Я не боюсь тебя. Я не боюсь твоих проблем. – Она притянула его к себе и настойчиво попросила: – Поцелуй меня.

– Мне нужно идти, – коротко отозвался Этан и отстранился от нее, пока еще были силы.

Однако Гаррет не отступила и обхватила его лицо руками. От этого прикосновения Этан словно получил удар током.

– Поцелуй меня, – приказала она. – Или я сломаю тебе нос.

Рэнсом расхохотался, глядя на эту грозную незаурядную женщину, которая любила гусей, пугалась спагетти и могла запросто пустить в ход скальпель, как какая-нибудь метательница ножей.

В нем всегда присутствовала холодная ясность ума. Но куда это качество делось сейчас, когда он нуждался в нем больше всего?

– Гаррет, ты губишь меня, – прошептал Этан, понимая, что проиграл битву.

А когда он начал ее целовать, его железная воля рухнула окончательно, и ему казалось, что наступил конец света.

Впрочем, для него так и было.

Глава 8

По правде говоря, первый поцелуй получился неуклюжим. Гаррет невинно сложила губы бантиком, словно решила приложиться к чьей-то щеке, и если бы Этан не был так возбужден, то расхохотался бы. Завладев ее губами, он стал нежно поигрывать с ними, словно подбадривая без слов – вот так! – а затем заставил приоткрыть рот. Немного помедлив, она подчинилась.

Пытки голодом в течение всей жизни, годы суровой борьбы вели его к этой минуте. Шрамы, которые покрывали его душу, как латы, исчезли от ее прикосновения. Когда его язык осторожно проник внутрь, Гаррет не стала сопротивляться и только тихо застонала от удовольствия, к его бесконечной радости. Изящные руки, которые он обожал, потянулись к его голове, тонкие пальцы погрузились в волосы.

А потом их поцелуй превратился во что-то порочное, как из сновидений, в бессловесную дуэль жара и мягкости, нежности и жадности. Рэнсом долгое время страдал по Гаррет, боготворил и желал ее, но никогда не думал, что сможет держать ее в объятиях и что она уступит ему, откликаясь на его ласки так естественно и в то же время обжигающе. Он притянул ее к себе, словно хотел прикрыть своим телом, и Гаррет, тихо застонав, начала оседать на пол.

Этан легко подхватил ее и, посадив на край металлического стола, крепко обнял. Она безропотно прильнула к нему и раздвинула ноги под юбками. Дыхание ее было неровным, словно трепет крыльев бьющегося о стекло воробья.

Внезапно возникла похотливая мысль: «Возьми ее прямо сейчас!» Он мог бы заставить Гаррет желать близости, мог бы заставить ее умолять сделать это прямо тут, на столе, что было бы чертовски здорово. За это он готов был отдать что угодно, но вместо этого через силу произнес:

– Не доверяй мне.

Гаррет удивилась и шепотом спросила:

– Почему? Ты хочешь соблазнить меня в моей же лаборатории?

Если бы она знала, насколько он был к этому близок.

Этан дотронулся губами до завитков волос у нее на затылке, обежал взглядом шкафы с опасными на вид инструментами и пузырьками, наполненными таинственными субстанциями, и сухо заметил:

– Разве может не увлечь такая обстановка?

И в самом деле, в этом было что-то провокационное – помещение для научных работ с холодными твердыми поверхностями и очаровательное зеленоглазое создание в его объятиях. Она единственная олицетворяла собой мягкость и теплоту.

– Наука – это сплошная романтика, – мечтательно согласилась с ним Гаррет, не заметив сарказма. – Существует множество секретов и чудес, которые только и ждут, чтобы их открыли.

Губы Этана дрогнули в усмешке.

– Единственное чудо, которое я вижу, – это ты, acushla.

Гаррет слегка откинула голову, чтобы взглянуть на него.

– Что означает это слово?

– Acushla? Этим словом называют… женщину-друга.

После секундного размышления, она недоверчиво усмехнулась:

– Нет, не верю.

Этан поцеловал ее еще раз – это была ответная реакция на импульс, который еще даже не дошел до мозга. Гаррет охотно подставила ему губы и невинно обхватила его бедра своими. Из горла Этана вырвалось примитивное удовлетворенное рычание, а между ног занялось пламя.

Когда его пальцы добрались до пуговиц лифа, он проклял себя. Еще пара минут, и ему придет конец. Под лифом оказалась рубашка, стянутая по вороту шелковой лентой с бантиком, и простой белый корсет с гибкими косточками, который носят женщины во время верховой езды или физических упражнений. С большой осторожностью Рэнсом развязал бантик и потянул вниз край рубашки. Когда над жесткой кромкой корсета показался нежно-розовый сосок, на него накатило такое волнение, что он чуть не задохнулся.

Заставив Гаррет откинуться ему на плечо, Этан запустил пальцы под ткань корсета и обнажил тугую шелковистую грудь. Прильнув губами к розовому соску, он принялся ласкать его, пока тот не превратился в твердую горошину. Гаррет тихо ахнула и задрожала, сжимая и разжимая руку на его плече, – так кошки разминают лапы.

Для Этана акт близости всегда был сделкой либо оружием. Его обучили искусству соблазнения – не важно, мужчин или женщин, – чтобы получить доступ к их самым сокровенным секретам. Он знал бесконечное множество способов возбуждать, мучить и доставлять такое наслаждение, от которого можно было потерять голову. Он делал порой такое – и с ним тоже делали! – что большинству нормальных людей показалось бы как минимум неприличным, но ничего похожего на то, что происходило в данный момент, у него никогда не было.

Не торопясь, наслаждаясь невероятно нежной кожей, он проложил дорожку из поцелуев ко второй груди. Когда его губы остановились у кромки выреза, Гаррет сама спустила рубашку вниз. Даже несмотря на возбуждение, Этан не удержался от улыбки в ответ на такое нетерпение. Придерживая грудь рукой, он стал покрывать ее поцелуями, старательно обходя розовый бутон. Гаррет запустила пальцы ему в волосы, пытаясь направить его губы туда, куда ей хотелось. Но он, не поддавшись, лишь ласково подул на тугую горошину, и Гаррет задрожала от разочарования. Мучительно долгие секунды Этан заставлял ждать и ее, и себя, пока наконец не сдался.

Обхватив сосок губами, он принялся дразнить его языком, но это было последнее, что он мог вынести, поэтому Рэнсом прекратил ласку и отстранился. Гаррет потянулась к нему, чтобы поцеловать, но он покачал головой и выпустил ее из объятий. Еще никогда Этан не был так возбужден – каждый удар пульса в его напряженном естестве отзывался болью.

– Мы должны остановиться, – хрипло проговорил он. – Сейчас, пока еще в состоянии.

Гаррет обвила его шею руками.

– Останься со мной на ночь.

Обуреваемый похотью и страстным желанием, Этан прижался губами к ее порозовевшей щеке и прошептал:

– Ах, милая, ты этого не хочешь. В этом нет ничего хорошего. Я подведу тебя к краю желания, а когда ты там окажешься, то начнешь браниться, кричать и визжать от удовольствия. Все соседи услышат. А после того как доставлю тебе долгое, мощное наслаждение, я отшлепаю тебя за то, что так шумела. Ты этого хочешь? Провести ночь в постели с большим отвратительным мерзавцем?

– Да, – просто ответила она приглушенным голосом.

Смех застрял у него в горле.

То, как она сидела на столе, раздвинув ноги, могло бы навести на мысль о ее распущенности, о том, что она развратна, но именно сейчас Гаррет напомнила ему девчонку-сорванца. Этан не мог поверить, что она может быть с ним настолько беззащитной.

Он наклонился вперед и завладел ее губами, а рука его скользнула ей под юбки. Затрепетав, Гаррет открылась ему навстречу.

У женских панталон даже самого скромного фасона всегда имелся разрез между ног. Все было исключительно благопристойно, пока женщина стояла, но стоило ей сесть, как разрез раскрывался полностью. Добравшись до края разреза, Этан погладил большим пальцем нежную кожу внутренней поверхности бедра. Гаррет прервала поцелуй и уткнулась ему в грудь. Этан еще крепче обнял ее, а его большой палец тем временем скользнул выше, добравшись до шелковистых завитков.

Гадая, что могло бы возбудить Гаррет или заинтриговать, он тихо заговорил во впадинку за ее ухом:

– В Индии перед женитьбой мужчину учат доставлять удовольствие своей жене. Все в соответствии с древними трактатами об искусстве любви. Он учится обнимать, целовать, ласкать и кусать, чтобы доставить полное удовлетворение.

– Кусать? – переспросила Гаррет изумленно.

– Это любовные покусывания, дорогая моя. Они безболезненны. – И чтобы показать, как это бывает на деле, Этан склонился к ее шее и слегка прикусил. Она возбужденно ахнула и выгнулась ему навстречу. – Говорят, что соединение двух подходящих друг другу людей является союзом высшего порядка, – продолжал Этан шепотом. – И если они одурманены любовью настолько, что оставляют следы на коже, их страсть друг к другу не умрет и через сотню лет.

Голос Гаррет задрожал:

– Ты освоил что-нибудь из индийского искусства любви?

Рэнсом улыбнулся:

– Да, но все еще остаюсь новичком. Я знаю всего лишь сто двадцать любовных позиций.

– Сто двадцать… – повторила Гаррет и вдруг умолкла, потому что Этан осторожно проник двумя пальцами к нежным складкам ее лона и сделал несколько движений взад-вперед. Судорожно сглотнув, она с трудом проговорила: – Сомневаюсь, что это возможно с анатомической точки зрения.

Он прошелся губами вдоль линии ее подбородка и мягко пошутил:

– Ну, ты же медицинский эксперт. Кто я такой, чтобы спорить?

Кончик его пальца, пробравшись сквозь завитки волос, коснулся самой чувствительной точки. Гаррет изогнулась всем телом и выдохнула:

– Кто тебя научил этому?

– Одна женщина в Калькутте. Я никогда не встречал ее раньше. В первые две ночи между нами не было никакого физического контакта. Мы сидели на бамбуковых ковриках, разложенных на полу, и разговаривали.

– О чем? – Она смотрела на него широко открытыми глазами, раскрасневшись еще больше, пока он продолжал ласкать ее.

– В первую ночь она рассказала о «Каме». Это слово обозначает желание и страсть, но также имеет отношение к душевному здоровью и чувствам… к восприятию красоты, искусства, природы. Во вторую ночь мы говорили о телесном наслаждении. Та женщина сказала, что если мужчина по-настоящему мужествен, то использует всю свою силу, чтобы доставить удовольствие женщине и полностью ее удовлетворить. Тогда у нее не возникнет желания уйти к другому.

На третью ночь она раздела Этана и, положив его руку себе на грудь, шепнула: «Женщины – нежные создания, поэтому им хочется, чтобы все начиналось с нежности».

Для Рэнсома это оказалось самым трудным – продемонстрировать ей свою нежность. Да кому угодно. Он всегда боялся любых проявлений слабости, но выбора не оставалось – он должен был выполнять все, чтобы стать таким, каким его хотел видеть Дженкин.

Сейчас все было по-другому. Эта женщина завладела им полностью, со всем хорошим и всем плохим, что в нем было.

В течение нескольких потрясающих минут Этан целовал Гаррет, узнавая, что именно заставляет ее трепетать, а дыхание учащаться. Большим и указательным пальцами он нежно мял ее шелковистую плоть, словно старался добыть ароматный нектар из цветочных лепестков. Гаррет тихо хныкала и поводила бедрами, прижимаясь к его ладони, а он, поглаживая и массируя, старательно обходил напряженный бугорок.

– О, пожалуйста! – задохнулась Гаррет.

Круги, которые Этан описывал пальцем, стали сужаться, и наконец он дотронулся до самого чувствительного места несколькими легкими прикосновениями. Гаррет застонала и обхватила его ногами, но когда замерла в ожидании освобождения, он убрал руку. Почти в гневе она обхватила его за шею, пытаясь притянуть к себе как можно ближе.

– Спокойно, спокойно, счастье мое, – сказал Этан с нервным смешком, хотя сам мучился от владевшего им желания. – Делу не поможешь, если задушишь меня.

Нахмурившись, Гаррет вцепилась в его жилет.

– Почему ты остановился?

Этан прижался к ее лбу своим.

– Меня учили так: чтобы удовлетворить женщину по-настоящему, потребуется примерно столько же времени, сколько уходит на то, чтобы приготовить тесто для хлеба.

Гаррет беспомощно взглянула на него.

– Это сколько?

– А ты не знаешь? – удивился он.

– Нет. Я не умею стряпать. Сколько это занимает времени?

Улыбаясь, Этан поцеловал ее в щеку.

– Если я скажу, ты будешь засекать время.

И вновь принялся ласкать ее между бедер, пока она не стала влажной. Ощущение шелковистого женского эликсира вызвало в нем волну вожделения, и тогда он, не торопясь, ввел в нее палец. Почувствовав, как сжимаются мелкие мускулы, не пуская его, Этан тихо забормотал нежные, успокаивающие слова, и продвинул палец глубже. Гаррет замерла от нового ощущения.

– Расслабься, – прошептал он, – и тогда я смогу добраться до тех мест, которые подарят тебе наслаждение.

В замешательстве Гаррет подняла глаза и неуверенно посмотрела на него.

– Какие места? Я изучала репродуктивную физиологию, нет никаких…

Она резко замолчала и всхлипнула, потому что Рэнсом два раза ущипнул ее за сосок. Мускулы вокруг его пальца напряглись от неожиданности, но как только вновь расслабились, он проник в нее еще глубже, накрыв ее губы поцелуем. Гаррет раздвинула ноги еще шире и замерла в напряженном ожидании.

Внутри она была влажной и даже какой-то уютной, при этом неистово старалась втянуть его палец еще глубже. Этан ласкал ее, дразнил и обещал, имитируя то, как он войдет в нее сам.

Его естество, налитое до боли и стоявшее, как каменный утес, упиралось в край стола. Запустив вторую руку под юбки, он принялся играть с ней, то поглаживая кончиками пальцев, то легонько похлопывая. Потом спустился ниже, к слегка припухшим складкам, нашел возбужденный центр и начал медленно ласкать его. Не обращая внимания на то, что Гаррет пыталась поторопить его, Этан оставался непреклонным, мучая и ее, и себя заодно. Гаррет была готова разрыдаться. Он прильнул к ее губам, наслаждаясь тем, как дрожит и танцует ее тело от его прикосновений.

Гаррет больше не сопротивлялась тем ощущениям, которые он ей дарил, и, наоборот, пыталась подстегнуть его, желая, чтобы все происходило быстрее и жестче. Однако Этан не торопился и даже стал действовать еще медленнее, нагнетая напряжение. Наконец момент настал, ее тело забилось в конвульсиях, а бедра еще сильнее стиснули его. Заглушив громкий крик поцелуем, Этан продолжал ласкать Гаррет, пока она не уронила голову ему на плечо, словно у нее уже не было сил держать ее прямо. Ее дыхание сопровождалось тихими звуками, похожими на воркование от удовольствия и облегчения. И эти звуки были самыми восхитительными из всех, которые он слышал.

– Я любил бы тебя ночь и день, если бы мог. Без каких-либо ограничений. Без всякого стыда. Ты и я в темноте… Это все, чего я могу желать, – прошептал он и начал не спеша застегивать лиф.

Гаррет сидела перед ним не двигаясь. Когда Этан покончил с последней пуговицей, она положила ладонь ему на грудь и так же шепотом сказала:

– Возвращайся. Найди возможность увидеться со мной.

Этан приложился щекой к ее волосам.

– Я не могу.

– Сможешь, если захочешь.

– Нет.

Пусть она думает о нем плохо. Чем хуже – тем лучше, особенно после безрассудств сегодняшней ночи. Но ему претила сама мысль, чтобы обмануть ее. Гаррет была единственной, кому Этан отказывался врать.

– Гаррет… я вот-вот стану мишенью. Я предал того, кто долгое время был моим наставником. Как только он обнаружит это, моя жизнь не будет стоить и фартинга.

Какое-то время она молчала, поигрывая пуговицей на его рубашке.

– Ты имеешь в виду сэра Джаспера?

– Да.

– Это имеет какое-то отношение к той ночи, когда устроили прием в ратуше? К человеку, который умер тогда? Мистеру Прескотту?

Догадка попала точно в цель, и Рэнсом мрачно усмехнулся. При удобном случае, подумал он, Гаррет вскроет все его секреты с такой же легкостью, как банку со сладостями.

Приняв его молчание за утвердительный ответ, она спросила нейтральным тоном:

– Это ты убил его?

– Если я отвечу, то отдам свою жизнь в твои руки.

– Для меня это не новость.

«А ведь и правда», – сообразил Этан, немного удивившись. По всей вероятности, Гаррет имеет дело с жизнью и смертью намного чаще, чем он. Глядя в ее выжидательный взгляд, Рэнсом медленно проговорил:

– Я помог инсценировать его смерть, а потом тайно вывез из страны в обмен на информацию.

– О чем?

Этан замялся.

– О заговоре, в котором участвуют правительственные чиновники. Если мне удастся разоблачить их, игра будет стоить свеч.

– Нет, если ценой станет твоя жизнь.

– Жизнь одного человека не так ценна, как жизнь многих.

– Нет! – решительно заявила Гаррет. – Каждая жизнь стоит того, чтобы за нее побороться.

– Твоя работа заставляет тебя верить в это. А моя свидетельствует об обратном. Поверь мне, я – расходный материал.

– Не говори так. Расскажи лучше, что ты планируешь…

– Гаррет, – ласково прервал он и обхватил ее лицо ладонями, – не в моих правилах говорить «прощай». Вместо этого я тебя поцелую.

– Но…

Этан жадно прильнул к ней губами. Ему казалось, что он тысячи ночей мчался сквозь насилие и мрак, но вдруг споткнулся и оказался в каком-то безмятежном, спокойном месте прохладным весенним утром. Гаррет подарила ему ощущение счастья, которого у него никогда не было. Но, как и всегда, минуты счастья были омрачены осознанием, что они быстротечны.

– Забудь меня, – тихо проговорил Этан и тут же ушел не оглянувшись.

На следующее утро Гаррет выплыла из беспокойного сна и начала свой день как обычно: разбудила отца и дала ему лекарство, после чего быстро позавтракала хлебом с маслом и чаем, одновременно просмотрев газету. Придя в клинику на Корк-стрит, она провела обход больных, поступивших ночью, сделала отметки в их медицинских картах, проинструктировала сестер, а потом начался прием пациентов по предварительной записи.

Со стороны казалось, что все идет как всегда, но Гаррет чувствовала себя несчастной: у нее кружилась голова, ей было стыдно. Все одновременно. Выматывало и то, что нужно было контролировать себя.

Увидит ли она когда-нибудь Этана Рэнсома? Как она сможет забыть его, после того что он творил с ней прошлой ночью? Каждый раз, вспоминая о его руках, неторопливых поцелуях и нежном шепоте, ей хотелось безвольно растечься по полу. «Ты и я в темноте… Это все, чего я могу желать».

Если не взять себя в руки, мысли о Рэнсоме доведут ее до сумасшествия.

Все шло наперекосяк. От того, как медсестры верещали: «Доброе утро!» – у нее сводило челюсти. В кабинетах с медицинским оборудованием и в кладовых царил беспорядок. Сотрудники говорили слишком громко и в коридорах, и в служебных помещениях. Оживленные разговоры во время ленча, в которых она обычно активно участвовала, теперь бесконечно раздражали. После обеда она приняла еще несколько пациентов по записи, просмотрела письма и счета, а затем отправилась домой, мрачная и усталая.

Выйдя из кеба, Гаррет подошла к входной двери… и остановилась, удивленно разглядывая ее.

Табличка с именем висела на прежнем месте, но вместо древнего хлипкого замка был вставлен его тяжелый бронзовый собрат. Также появились новая ручка из литой бронзы и дверной молоток в форме головы льва, сжимающего в клыках кольцо. Несмотря на стандартный дизайн, вид у льва был все-таки дружелюбным. Обшивку двери тоже отремонтировали: старые петли поменяли на новые, массивные, а к нижнему краю прибили металлическую накладку, чтобы вода не затекала в дом.

Гаррет нерешительно взялась за кольцо и осторожно постучала в красиво гравированное основание из бронзы. Вскоре дверь бесшумно распахнулась, и сияющая Элиза приняла у нее саквояж и трость.

– Добрый вечер, доктор Гибсон. Вы только взгляните на эту дверь! Самая лучшая на Кингс-Кросс. Я гарантирую.

– Кто это сделал? – спросила Гаррет, заходя за ней в дом.

Элиза растерялась:

– Разве это не вы наняли слесаря?

– Абсолютно уверена, что не я. – Сняв перчатки и шляпу, Гаррет отдала их служанке. – Как он себя назвал? И когда приходил?

– Утром, когда вы ушли, я повела вашего отца в парк на прогулку. Нас не было примерно час, а когда мы вернулись, какой-то мужчина трудился над дверью. Я не стала спрашивать, как его зовут. Когда работа была закончена, они с мистером Гибсоном обменялись любезностями, и мужчина ушел, оставив нам набор ключей.

– Это был тот самый мужчина, что приходил вчера вечером? Мой пациент?

– Нет, другой: седой и сутулый.

– Незнакомый мужчина заходит в дом, меняет замок, и никто из вас даже не спросил его имя? – Гаррет недоверчиво смотрела на служанку. – Господи боже! Элиза, он ведь мог обокрасть нас.

– Я думала, что вы в курсе, – запротестовала та.

В волнении Гаррет прошла в приемную и осмотрелась, не пропало ли чего: к счастью, все оставалось на своих местах, – потом перешла в лабораторию, убедилась, что микроскоп по-прежнему стоит в ящике стола, и, обернувшись на шкафы с инструментами, изумленно застыла.

Все пробирки, стоявшие на подставке, были заполнены букетиками фиалок. Голубые лепестки в окружении лабораторных инструментов сияли, как драгоценные камни. От цветов исходила волна опьяняющего аромата.

– Откуда это взялось? – удивилась вошедшая следом Элиза.

– Должно быть, так пошутил наш таинственный слесарь. – Гаррет выдернула один цветок, провела им по щеке и поднесла к губам. Пальцы у нее дрожали. – Теперь все мои пробирки перестали быть стерильными, – заявила она, пытаясь говорить деловым тоном.

– Доктор Гибсон, вы… вы что, плачете?

– Конечно, нет! – возмутилась Гаррет. – Ты же знаешь, я никогда не плачу.

– У вас покраснело лицо, и в глазах стоят слезы.

– Это воспалительная реакция. У меня обостренная чувствительность на фиалки.

Элиза встревожилась:

– Может, их выбросить?

– Нет! – Гаррет откашлялась и заговорила более спокойно: – Нет, я хочу их оставить.

– С вами все в порядке, доктор?

Гаррет тихо вздохнула:

– Я просто устала, Элиза. Нет повода для беспокойства.

В целом мире не было ни одного человека, с кем она могла бы поделиться обуревавшими ее чувствами. Ради Этана она должна хранить молчание и сделать то, о чем он попросил: забыть его.

Мир полон мужчин. Она найдет себе другого.

«Доброго мягкого человека из хорошей семьи, который подарит тебе детей…» Этан хочет иметь детей? А она? Не было никаких веских причин, чтобы она вышла замуж или завела детей. И неожиданно, удивив саму себя, Гаррет решила, что над этим следует задуматься.

Глава 9

Дверь в офис Дженкина была слегка приоткрыта. Этан помедлил, прежде чем постучать, и попытался сохранить внешнее спокойствие, несмотря на тяжелое предчувствие, давившее изнутри. Способность Рэнсома контролировать эмоции – одно из самых нужных качеств – куда-то испарилась. Он превратился в сплошной комок нервов и грубых инстинктов и ощущал себя абсолютно прозрачным, как стекло.

Этан был таким всю последнюю неделю, с той самой ночи, которую провел с Гаррет Гибсон. Думы о ней прочно засели где-то у него внутри – в каждой мысли, в каждой эмоции, как будто смысл его существования был в том, чтобы стать сосудом, наполненным ею.

Жизнь казалось чертовски простой, когда нечего было терять. Невозможность увидеться с Гаррет просто убивала Этана, и единственное, что удерживало от опрометчивого шага, – это желание оберегать ее от опасности.

– Войдите, – донесся спокойный голос Дженкина, и Рэнсом переступил порог.

В новое правительственное здание он вошел через черный ход, которым пользовались слуги и мелкие клерки. Даже когда в секретности не было нужды, Этан предпочитал не пользоваться главным входом, чтобы не проходить через приемные с их богатой позолоченной лепниной и рядами мраморных колонн, подпиравших потолки. На него это действовало удушающее. Показная роскошь интерьеров предназначалась для того, чтобы провозгласить мощь и величие империи, которая владела почти четвертой частью суши и отказывалась уступить даже дюйм своих территорий.

По настоянию Дженкина, офисы министерств, которые разместились под одной крышей нового здания на Уайтхолле, были отделены друг от друга. Министерство внутренних дел постоянно держало запертыми все смежные двери, поэтому пройти отсюда напрямую в министерство иностранных дел, министерство по делам Индии или в министерство по делам колоний, не мог никто. Посетитель вынужден был выйти на улицу, обойти здание по периметру и подняться по другой лестнице. Свободное перемещение между офисами осложнило бы задачу Дженкина плести интриги и организовывать заговоры.

Из окон углового офиса виднелось здание, в котором раньше проходили петушиные бои. Этан полагал, что Дженкин предпочел бы, чтобы петушиные бои проводились по-прежнему: он относился к тем людям, которые любят кровавые виды спорта.

В кабинете натопили так жарко, что запросто можно было приготовить тушеного каплуна. Дженкин всегда разводил огонь, даже летом, и сейчас сидел в тяжелом кожаном кресле перед камином. У шпионских дел мастера сохранилась отличная фигура. Оранжевые сполохи играли на редеющих светлых волосах и аскетичном лице, пока он разглядывал Этана через сигарный дым, спиральными кольцами поднимавшийся вверх. У него были мягкие светло-карие глаза, которые должны бы излучать теплоту, но никогда не излучали.

– Рэнсом! – радостно поприветствовал он вошедшего и подвинул к нему подставку с сигарами. – Нам нужно многое обсудить этим вечером.

Этан терпеть не мог вкуса табака, но сигара от Дженкина была знаком особой милости, от такого не отказываются. Усевшись, он взял сигару с подставки из резного эбенового дерева и, чувствуя на себе внимательный взгляд старика, тщательно исполнил весь ритуал. Дженкин всегда подчеркивал важность деталей, утверждая, что джентльмен должен знать, как зажечь сигару, как сидеть верхом на лошади и как правильно знакомиться.

– Ты никогда не сойдешь за джентльмена от рождения, – как-то раз заметил он Рэнсому, – но если постараешься, то сможешь по крайней мере держаться так, чтобы не привлекать к себе внимания.

Отрезав кончик сигары серебряной гравированной гильотиной, Этан зажег длинную спичку, поднес сигару ко рту, не торопясь покрутил ее, поджигая наполнитель, а потом медленно выдохнул с видом знатока.

Дженкин улыбнулся, что делал нечасто. Возможно, он и не догадывался, что при взгляде на его улыбку сразу вспоминался хищник за трапезой.

– Давай перейдем к делу. Ты виделся с Фелбригом?

– Да, сэр.

– Что рассердило его на этот раз? – пренебрежительно осведомился Дженкин.

Между ним и комиссаром столичной полиции Фредом Фелбригом существовало жестокое соперничество. Дженкин со своими восемью секретными агентами вступил в прямую конкуренцию с Фелбригом и его командой, состоявшей из полудюжины действующих офицеров в штатском. Дженкин относился к Скотленд-Ярду с открытым презрением, отказывался сотрудничать и делиться сведениями. Публично он не раз заявлял, что лондонская полиция – это сборище некомпетентных дураков, и вместо того чтобы использовать их как живую силу в чрезвычайных ситуациях, всегда посылал за королевскими ирландскими констеблями из Дублина.

При этом положение Дженкина в министерстве внутренних дел даже нельзя было назвать законным. Его статус, а также статус его секретного подразделения, не были утверждены парламентом, поэтому никто не стал бы осуждать Скотленд-Ярд и Фреда Фелбрига за их яростный гнев.

Однако Дженкин приобретал власть так же легко, как дышал. Его влияние простиралось повсюду, даже на отдаленные иностранные порты и консульства. Он создал международную сеть шпионов, агентов и информаторов, которые отвечали только перед ним.

– Фелбриг утверждает, что целый год не видит никаких сообщений из наших посольств, так как вся информация напрямую идет к вам, а вы ни с кем ей не делитесь, – сказал Этан.

Вид у Дженкина был самодовольный.

– Когда на кону национальная безопасность, я имею право поступать так, как считаю нужным.

– Фелбриг собирается встретиться с комиссаром полиции и министром внутренних дел, чтобы обсудить с ними этот вопрос.

– Идиот! Он думает, что если начнет ныть и жаловаться в их присутствии, это как-то ему поможет?

– Фелбриг может не только ныть и жаловаться, – заметил Этан. – По его словам, у него есть доказательства того, что, утаивая критически важную информацию, вы подвергаете опасности британских подданных.

Дженкин бросил на подчиненного острый взгляд, которым можно было очистить турнепс от кожуры.

– Что за сведения?

– Рапорт, в котором говорится, что два дня назад из Гавра в Лондон вышла шхуна с восемью тоннами динамита и двадцатью ящиками со взрывателями на борту. Фелбриг собирается доложить комиссару и министру, что вы знали об этом, но придержали информацию для себя. – Этан слегка затянулся сигарой, выдохнул струю дыма и продолжил без всякого выражения: – Лондонскую полицию даже не предупредили об этом. А сейчас этот груз таинственным образом исчез.

– Он находится у моих людей. Портовым полицейским совершенно ни к чему было об этом знать. Они только все испортили бы. – И после короткой паузы Дженкин спросил: – Кто передал информацию Фелбригу?

– Портовый служащий в Гавре.

– Мне нужно его имя.

– Да, сэр.

Воцарилось молчание. Этан порадовался сигаре, благодаря которой ему было куда смотреть и чем занять руки. Дженкин всегда умел читать Рэнсома как открытую книгу, от него ничего невозможно было утаить. Этан едва сдерживался, чтобы не высказаться по поводу пропавшего динамита. При мысли, что этот мерзавец спланировал что-то ужасное, Рэнсома переполнял гнев.

Однако его отношение к Дженкину было не таким однозначным. Они познакомились шесть лет назад и привязались друг к другу. Молодой человек нуждался в наставнике, а старику требовался тот, из кого можно было вылепить джентльмена по своему подобию.

Этан вспомнил о давних годах, когда он преклонялся перед Дженкином, казавшимся ему источником знаний и мудрости. В те времена Рэнсом посещал бесконечные занятия с разными инструкторами: сбор сведений, боевые искусства, огневая подготовка, проникновение на охраняемые обекты, саботаж, искусство выживания, радиотелеграфия, кодирование и шифровальное дело, но бывали дни, когда Дженкин лично учил его совсем другому: дегустации вин, светскому этикету, карточным играм и умению вращаться в аристократических кругах. Тогда он вел себя едва ли не по-отечески.

Этан вспомнил, как однажды Дженкин отвез его к портному на Сэвил-Роу, попасть к которому можно было, лишь заручившись рекомендацией высокопоставленного клиента, и заявил, явно развеселившись при виде его, взволнованного, впервые надевшего сжитый на заказ костюм: «На твоих жилетах всегда должны иметься четыре кармана. Верхние карманы предназначены для железнодорожных билетов, ключей и разменных соверенов. В нижних держат хронометр, носовой платок и банкноты. Запомни, джентльмен никогда не держит в одном кармане монеты и бумажные деньги.

Это и множество других воспоминаний рождали в Рэнсоме чувство благодарности, с которым ничего не могли поделать даже пропавшие восемь тонн динамита.

До него донесся сухой голос Дженкина:

– Ты не хочешь спросить, что я сделал с этой взрывчаткой?

Этан поднял голову и, посмотрев ему прямо в глаза, слегка усмехнулся:

– Нет, сэр.

Судя по всему, такой ответ удовлетворил Дженкина, и, удобнее устроившись в кресле, он пробормотал:

– Хороший мальчик!

Этан тут же возненавидел себя за то, что эти слова польстили ему, а старик продолжил:

– Мы с тобой одинаково смотрим на мир. Большинство людей не могут заставить себя взглянуть в лицо отвратительной правде, что иногда приходится жертвовать несколькими жизнями ради общего благополучия.

Эти слова прозвучали как признание, что взрывчатка будет использована еще в одном террористическом акте вроде того, что был запланирован в ратуше.

– А что, если среди жертв окажутся англичане? – спросил Этан.

– Не глупи, мой мальчик. Наши люди должны стать мишенью – и чем известнее они будут, тем лучше. Если бы акция в ратуше удалась, это шокировало бы и вызвало гнев у всей нации. Общественное мнение обратилось бы против ирландских радикалов, которые осмелились напасть на невинных британских граждан, и это сняло бы с повестки дня вопрос о независимости Ирландии.

– Но ответственность за это несем мы, а не ирландские радикалы, – медленно проговорил Этан.

– Я бы назвал это совместным производством. – Дженкин стряхнул пепел в хрустальную пепельницу. – Уверяю тебя, в ирландских политических мятежниках, которые спят и видят, как прибегнуть к насилию, нет недостатка. И если мы не продолжим поддерживать их усилия, этот безумный билль гомруля[4], в конце концов, станет законом. – Когда он сделал еще одну затяжку, кончик сигары зарделся, как налитый злобой глаз. – Тот, кто думает, что Ирландия может быть самостоятельной, – ненормальный, как постельный клоп. Это раса насекомых, которые не уважают никаких законов.

– Они уважали бы закон, если бы он не был к ним так жесток, – возразил Этан. – Например, налоги для ирландцев выше, чем для англичан. Трудно повиноваться, когда не получаешь справедливости в ответ.

Дженкин выпустил струю дыма и после недолгого молчания согласился:

– Ты прав, конечно. Даже самые строгие оппоненты гомруля не могут утверждать, что Ирландией правят по справедливости. Однако признание независимости Ирландии не выход. Ущерб, который будет нанесен империи в результате принятия этого закона, невозможно исчислить. Наша единственная забота – действовать самым лучшим образом в интересах Англии.

– Вы ведь знаете, я готов отдать жизнь за королеву и страну, – небрежно произнес Этан.

Дженкин с недоверием взглянул на него.

– А твою совесть не тяготит то, что в результате наших усилий погибнут невинные люди?

Этан усмехнулся:

– Для меня совесть – это что-то вроде галстука. На людях я могу его надеть, а дома он мне ни к чему.

Дженкин хмыкнул.

– На этой неделе я хочу, чтобы ты помог Гэмблу с обеспечением мер безопасности на благотворительном вечере в частной резиденции министра внутренних дел. Там будут присутствовать члены парламента и кабинета министров. Со всей этой нынешней политической нестабильностью осторожность не помешает.

У Этана участился пульс. Лондонский особняк, который занимал министр внутренних дел лорд Тэтхем, был тем местом, куда многие хотели получить доступ. Однако при упоминании имени Уильяма Гэмбла – агента секретной службы, который, не задумываясь, выстрелит в него по команде, Рэнсом нахмурился. Дженкину очень нравилось стравливать их друг с другом, как пару бойцовских бультерьеров.

– Обеспечение безопасности не сильное место Гэмбла, – заметил Этан. – Я предпочел бы заняться приготовлениями сам.

– Я уже назначил его главным. Но мне нужно, чтобы ты сосредоточился на обстановке вокруг особняка и предоставил Гэмблу анализ особенностей местности или сооружений рядом, которые могут представлять риск.

Рэнсом был не согласен, но спорить не стал.

– Вы оба будете присутствовать на вечере, – продолжал Дженкин, – и конечно, держать ухо востро. Гэмбл станет у нас помощником старшего лакея.

– А я? – осторожно поинтересовался Этан.

– А ты будешь выдавать себя за строителя из Дарема.

Это слегка утешило Этана. Ему польстило занимать на вечере положение немного выше, чем у Гэмбла. Однако следующее замечание Дженкина быстро привело его в чувство.

– Для поддержания образа энергичного молодого человека, который ищет связей в городе, хорошо бы тебе на этом вечере предстать в компании достойной леди. Это сделает твой образ более достоверным. Возможно, мы подыщем тебе кого-нибудь. Привлекательную и воспитанную, но не из высокородных, как раз такую, которая сможет соответствовать твоему статусу.

В словах старика не было явной угрозы, но у Рэнсома все равно засосало под ложечкой. Непроизвольно он начал контролировать дыхание, как его научил гуру в Индии: на «счет четыре – вдох, на счет «четыре» – выдох.

– У меня нет знакомых леди, – невозмутимо сказал Этан.

– В самом деле? – удивился Дженкин. – А у меня создалось впечатление, что в последнее время ты водишь компанию с доктором Гаррет Гибсон.

Вот теперь Этан почувствовал себя так, словно его внутренности выкинули в окно и они попали под дождь из разбитого стекла. Каждый раз, когда Дженкин знал о человеке столько, чтобы назвать его или ее по имени, продолжительность жизни этих бедолаг резко сокращалась.

Какая-то часть его заледеневшего сознания отметила, что Дженкин продолжает говорить:

– Никогда не туши хорошую сигару, Рэнсом. Она не заслужила насильственной смерти. Дай ей догореть с достоинством. Ты не ответил на мой вопрос.

Этан уставился на кончик сигары, даже не заметив, как раздавил его в пепельнице, и когда струйка дыма ударила ему в нос, спросил без всякого выражения:

– Какой вопрос?

– Мне совершенно естественно хочется узнать о твоей связи с доктором Гибсон.

Лицо Этана застыло, словно его облепили гипсом, а потом высушили. Нужно было изобразить искреннюю улыбку, и он принялся неистово рыться в хаосе мыслей, пока не вспомнил ее слова про натирание мошонки. Этого оказалось достаточно, чтобы криво усмехнуться. Вольготно откинувшись на спинку кресла, он взглянул на Дженкина и заметил, что тот удивлен его умением держать себя в руках. Вот и чудесно!

– Нет никакой связи, – беззаботно заявил Рэнсом. – Кто вам об этом сказал?

Старик проигнорировал его вопрос.

– Ты шел вслед за доктором Гибсон в районе Клеркенуэлла. Ты сопровождал ее на ночной базар, а потом зашел к ней домой. Как, по-твоему, это называется?

– Всего лишь легкая интрижка.

Когда стало ясно, что за ним следили, Рэнсому понадобились все силы, чтобы сохранить спокойствие. Наверняка это был какой-то другой агент. Возможно, Гэмбл, этот неверный хрен собачий!

– Доктор Гибсон не из тех женщин, с которыми заводят интрижки, – заметил Дженкин. – Она уникальна. Единственная женщина-доктор во всей Британии. Что ей помогло добиться этого? Исключительная сила ума, холодный нрав и отвага, такая же, как у мужчин. К тому же, как отмечают, она хороша собой. Даже красива. В одних кругах ее считают чуть ли не святой, а в других – дьяволицей.

– Она любопытна, вот и все.

– Вот не надо! – недовольно проворчал Дженкин. – Она нечто большее, чем ты сказал. Даже самые злостные клеветники не могут отрицать, что доктор Гибсон личность экстраординарная.

Этан покачал головой.

– Она умеет подать себя. И твердая как кремень.

– Я не против, что ты проявляешь к ней интерес, мой мальчик. Совсем наоборот.

– Но вы всегда говорили, что женщины отвлекают от дела.

– Так и есть. Однако я никогда не просил тебя жить как монах. Естественные мужские потребности должны удовлетворяться. Продолжительное воздержание делает мужчину раздражительным.

– Я совсем не раздражителен, – отрезал Этан. – И доктор Гибсон интересует меня не больше, чем вид бадьи с дерьмом.

Ему показалось, что Дженкин подавил улыбку.

– «Хотя он протестует слишком много…» – процитировал старик и, видя, что Этан его не понимает, спросил: – Ты прочитал пьесу «Гамлет», которую я тебе дал?

– Не до конца, – буркнул Этан.

Дженкину это явно не понравилось.

– Почему?

– Гамлет все время проводит за разговорами. Он ничего не делает. Это пьеса о мести без мести.

– Откуда ты знаешь, если не дочитал книгу до конца?

Этан пожал плечами.

– Мне без разницы, чем она закончится.

– Эта пьеса о человеке, которому пришлось столкнуться с реалиями порочной человеческой натуры. Он живет в мире падших, где сам решает, что правильно или неправильно. «Нет ничего, что хорошо, что плохо. Лишь думать можно так». Полагаю, тебе хватит воображения, представить себя на месте Гамлета.

– Если бы я оказался на его месте, – приглушенно сказал Этан, – то делал бы что-нибудь, а не просто стоял и произносил речи.

Во взгляде Дженкина просквозила отцовская теплота. Этот заинтересованный, заботливый взгляд проникал в самые отдаленные уголки сердца Этана, где хранилась тоска по отцу. Стало больно.

– Пьеса «Гамлет» – это зеркало человеческой души, – сказал Дженкин. – Прочти ее до конца, а потом расскажешь мне, что увидел в отражении.

В самую последнюю очередь Рэнсому хотелось увидеть отражение собственной души. Упаси бог, его душа окажется такой же, как у господина напротив.

Но в Этане было сильно и материнское влияние. В последнее время он все чаще вспоминал о том, как мать стыдилась за свой грех, на который ее толкнули обстоятельства, и как надеялась на то, что сын вырастет хорошим человеком. В конце жизни она обратилась к религии и постоянно молилась за спасение души не только своей, но и сына. Она умерла от холеры незадолго до того, как Этан поступил в дивизион К.

Одним из последних воспоминаний Рэнсома о матери было то, как она плачет от гордости, впервые увидев его в синей форме. Ей казалось, что это станет для него спасением.

О, как бы она возненавидела сэра Джаспера Дженкина!

– Что же касается доктора Гибсон, – продолжал старик, – прими мои комплименты твоему вкусу. Умная женщина будет поддерживать твой интерес не только в постели, но и за ее пределами.

Если бы Дженкин додумался до того, что Гаррет небезразлична Рэнсому, то стал бы использовать ее как приманку, чтобы манипулировать им. Ей могли бы угрожать или причинить вред. А в один прекрасный день она могла бы просто исчезнуть, словно раствориться в воздухе, и не появляться до тех пор, пока Этан не совершит нечто ужасное по приказу Дженкина.

– Я предпочитаю женщин, которых можно легко взять и от которых так же легко можно избавиться, – отрывисто произнес он. – Доктор Гибсон не такая.

– Вовсе нет, – мягко ответил Дженкин, но от этих слов у Этана мороз прошел по коже. – Мы с тобой прекрасно знаем, что… избавиться можно от любого.

Выйдя из Уайтхолла, Этан пешком двинулся на север, а потом, срезав угол, вышел на набережную Виктории, тянувшуюся вдоль Темзы. Ожидалось, что новая дорога вдоль облицованной гранитом набережной разгрузит дневной транспортный поток на Чаринг-Кросс, Флит-стрит и Стрэнде, но, судя по всему, особых улучшений не было. Однако ночью на набережной устанавливалась относительная тишина. Время от времени клубы дыма или пара вырывались из чугунных вентиляционных решеток мостовой, напоминая пешеходам о подземном мире под их ногами, состоящем из тоннелей, телеграфных кабелей, метро и трубопроводов с газом и водой.

Побродив возле угольного и зернового причала, Этан добрался до лабиринта проходов, заставленных землеройной техникой. Тут же находились мастерские, использующие труд поденщиков. Он проскользнул за массивную камнедробильную машину и стал ждать. Меньше чем через две минуты в проходе показалась темная фигура.

Как Этан и предполагал, это был Гэмбл. Даже в тени его можно было безошибочно узнать по длинному, хищному лицу с острыми бровями. Как и Рэнсом, Гэмбл был высоким, но не настолько, чтобы выделяться в толпе. Большие руки и бульдожья грудь свидетельствовали, что основная его сила сосредоточена в верхней части туловища.

Уильям Гэмбл обладал многими качествами, которые восхищали, но понравиться могли лишь единицам. Он являлся поклонником физической силы, к тому же был агрессивным и допускал применение насилия. Упорство и сила воли заставляли его тренироваться больше, чем любого другого из людей Дженкина. Он никогда не жаловался, не искал оправданий, ничего не преувеличивал и не хвастался. Эти качества Этан очень уважал.

Но Гэмбл родился и вырос в шахтерской семье в Ньюкасле, и отчаянно бедное детство породило в нем жестокость, которая выжгла простые душевные качества. Он боготворил Дженкина на грани фанатизма. В нем не было никакой сентиментальности, никакого проявления сочувствия, которые Этан сначала посчитал проявлением силы, но впоследствии понял, что это признак слабости. Гэмбл не обращал внимания на мелочи и слабые сигналы, которые люди неосознанно посылали в разговоре, и в результате не всегда задавал правильные вопросы и очень часто неправильно истолковывал ответы.

Не шевелясь, Рэнсом наблюдал, как Гэмбл зашел в переулок между навесами, дождался, когда тот повернется к нему спиной, и кинулся на него со стремительностью нападающей кобры. Зажав его толстую шею рукой, Этан рванул напарника на себя и, не обращая внимания на его судорожные попытки освободиться, усилил захват, перекрывая ему возможность дышать. Болевой прием в сочетании с удушением сработал через несколько секунд.

Гэмбл перестал вырываться и затих.

Тихим, полным злобы голосом Рэнсом произнес у него над ухом:

– Как долго ты стучишь на меня Дженкину?

– Несколько недель. – Гэмбл хватал ртом воздух, вцепившись в руку, сжимавшую ему горло. – Ты облегчил мне задачу… Чертов идиот!

– Этот идиот сейчас сломает тебе шею. – Этан еще сильнее нажал ему на трахею. – Ты подверг риску ни в чем не повинную женщину. Если с ней что-нибудь случится, я сделаю из тебя отбивную и подвешу на крюк.

Отчаянно пытаясь дышать, Гэмбл не ответил.

На миг Этаном овладело всепоглощающее желание прикончить мерзавца. Сделать это было легко – надо лишь усилить захват и не отпускать, пока этот гаденыш окончательно не задохнется.

Тихо выругавшись, Рэнсом отпустил его и резко оттолкнул.

Освободившись, Гэмбл повернулся к нему лицом и прохрипел:

– Если с ней что-нибудь случится, в этом будешь виноват только ты. Думаешь, Дженкин ничего не узнал бы? Если не я, то кто-нибудь другой доложил бы ему.

– Ты тупой как пень. Думаешь, Дженкин полюбит тебя больше, если ты превратишься в доносчика? – Видя, как Гэмбл принял оборонительную стойку, а мускулы его напряглись, чтобы отразить атаку, Этан презрительно рассмеялся. – Если бы я решил прикончить тебя, то уже сделал бы это.

– Можешь попытаться еще раз.

– Я не враг тебе, – раздраженно заметил Рэнсом. – Зачем, ради бога, ты тратишь время и усилия, воюя со мной?

– «Безжалостно уничтожь соперника, – процитировал Гэмбл, – или однажды он займет твое место».

Совершенно невпечатленный, Этан фыркнул:

– Повторяя за Дженкином, как попугай, ты кажешься еще глупее, чем есть на самом деле.

– Насколько я знаю, Дженкин никогда не ошибается. Перед отъездом в Индию он предсказал, что однажды один из нас убьет другого. Я тогда сказал ему, что буду последним уцелевшим.

Этан грустно усмехнулся:

– То же самое он говорил и мне, а я предложил ему поцеловать меня в задницу. Мерзавец Дженкин – великий манипулятор. Почему мы с тобой должны превращаться в пару мартышек каждый раз, когда он заводит свою шарманку?

– Потому что это работа!

Этан медленно покачал головой.

– Нет, Гэмбл. – Голос его был полон яда. – Потому что каждый из нас хочет стать его любимчиком. Он выбрал нас, так как понимает: мы сделаем любую мерзость, чтобы завоевать его одобрение. Но с меня достаточно. Это не работа, а сделка с дьяволом! Я не бог весть какой начитанный, однако у меня сложилось впечатление, что ничем хорошим это не кончится.

Неделя выдалась кошмарной. Каждый день Гаррет проживала по инерции, ощущая лишь холод и пустоту внутри. У еды не было запаха. У цветов – аромата. Покрасневшие глаза зудели от недосыпания. Ей было трудно сосредоточиться на чем-нибудь или на ком-нибудь. Казалось, что жизнь так и пройдет в бесконечной череде монотонных дней.

Наконец во вторник вечером, на обратном пути из работного дома, Гаррет набралась смелости и дунула в серебряный свисток, полная надежды на ответ.

Ответа не последовало.

Даже если Этан был где-то рядом и не спускал с нее глаз… он все равно не подошел к ней.

Стало понятно, что, возможно, она больше никогда его не увидит. Это лишь добавило мрачного настроения.

Отец не мог понять, в чем причина ее угнетенного состояния, но заверил, что рано или поздно хандра пройдет.

– Самое лучшее средство от этого, – сказал он, – проводить время с приятными людьми.

– А еще какие-нибудь варианты есть? – вяло поинтересовалась Гаррет. – Потому что в настоящий момент единственное, что мне хочется сделать с приятными людьми, это вытолкнуть их на дорогу, под колеса экипажа.

Тем не менее на следующее утро Гаррет наконец-то смогла ощутить что-то еще, кроме депрессии. Это случилось в клинике, во время приема новой пациентки миссис Нотли – жены часовщика. Восемь месяцев назад она родила ребенка и переживала, что забеременела вновь. После осмотра Гаррет сообщила ей ободряющую новость, что она не беременна.

– Никаких признаков беременности нет, – успокоила она миссис Нотли. – Хотя ваше беспокойство вполне объяснимо. Весьма необычно, что менструации становятся нерегулярными у женщины, которая еще кормит ребенка грудью.

Миссис Нотли была вне себя от облегчения.

– Слава богу! – воскликнула она, прикладывая к глазам платочек. – Мы с мужем не знали, что и делать. У нас уже есть четверо детей, и мы не можем себе позволить завести еще одного так скоро, поэтому живем в постоянном страхе от того, что может появиться ребенок.

– Каким способом вы предохраняетесь?

Женщина вспыхнула и испытала явное неудобство из-за столь откровенного вопроса.

– Мы считаем дни от окончания менструации.

– Ваш муж использует прерванный половой акт?

– О нет, доктор! Наш пастор говорит, что мужчина, который так делает, совершает грех.

– Вы не думали использовать спринцевание или вводить тампон? – поинтересовалась Гаррет.

Миссис Нотли была в ужасе.

– Это против природы.

Волна раздражительности накатила на Гаррет, но ей пришлось сохранять доброжелательное выражение лица.

– Время от времени приходится вмешиваться в дела природы, иначе у нас никогда бы не появились такие изобретения, как унитазы или обувь со шнуровкой. Нам, современным женщинам, не нужно рожать детей больше, чем мы можем прокормить, одеть, воспитать, чтобы они выросли нормальными людьми. Позвольте мне рассказать вам о кое-каких безопасных способах, которые снизят шансы нежелательной беременности.

– Нет, благодарю.

Гаррет нахмурилась:

– Позвольте спросить почему?

– Наш пастор говорит, что большая семья – это благословение Господне, и мы не должны отказываться от такого дара.

В любой другой день, пребывая в любом другом настроении, Гаррет попыталась бы убедить пациентку рассмотреть данную проблему с другой точки зрения, но сейчас лишь резко парировала:

– Я предлагаю сказать вашему пастору, что это не его дело, сколько у вас детей, если только он не предложит вам помощь деньгами на их воспитание. Как-то сомнительно, что Господь желает, чтобы вы вместе с вашей семьей оказались, в конце концов, в приюте для нищих.

Удивленная и страшно обиженная, миссис Нотли вскочила со стула, все так же терзая в руках промокший от слез носовой платок.

– Вполне ожидаемо, что женщина-доктор начнет богохульствовать, – отрезала она и заторопилась к двери.

Мучаясь от разочарования и чувства вины, Гаррет ударилась лбом об стол и пробормотала:

– Страдающий Спаситель…

Не прошло и пяти минут, как в дверях появился доктор Хевлок. По его виду Гаррет поняла, что ему уже все известно.

– Должен напомнить тебе, что наши пациенты не механические куклы, – сухо заявил доктор. – Они приходят к нам со своими физическими и душевными заботами. Ты обязана относиться к их мнению и чувствам с тактом.

– Почему пастор миссис Нотли дает медицинские советы? – ощетинилась Гаррет. – Он должен делать свою работу, а мне оставить мою. Я ведь не иду к нему в церковь, чтобы читать проповеди, разве не так?

– Его прихожане искренне признательны тебе за это, – заверил ее Хевлок.

Опустив глаза, Гаррет устало потерла лицо.

– Моя мать умерла во время родов, потому что не получила необходимой медицинской помощи. Мне хочется, чтобы мои пациентки знали, как защитить себя и позаботиться о себе. В конечном счете они должны понять, как работает их репродуктивная система.

Мрачный голос Хевлока зазвучал мягче:

– Ты прекрасно знаешь, что девочкам с раннего возраста внушают: всякий интерес к своему телу занятие постыдное. Молодые женщины считаются достойными уважения и любви, если абсолютно несведущи в вопросах взаимоотношений между полами, и узнают обо всем только в первую брачную ночь, сталкиваясь с болью и смятением. Некоторые из моих пациенток настолько не желают обсуждать свою анатомию, что показывают на куклах места, где у них болит. Я едва ли могу представить, как трудно женщине взять на себя ответственность за собственное физическое здоровье, когда ей постоянно внушали, что у нее нет ни морального, ни законного права на это. Но что я знаю совершенно точно – никто не может осуждать ее за это. Когда ты имеешь дело с пациентками вроде миссис Нотли, пожалуйста, помни о том, что эти женщины вынуждены были терпеть высокомерие и снисходительность от докторов-мужчин и ждут от вас другого отношения.

Полная раскаяния, Гаррет пробормотала:

– Я отправлю ей письмо с извинениями.

– Это будет прекрасно! – Последовала долгая пауза. – Ты сама не своя всю неделю – брюзжишь, раздражаешься. Какие бы личные проблемы тебя ни одолевали, им не место на работе. Поезжай куда-нибудь, отдохни, если нужно.

Поехать отдохнуть? Это, интересно, куда? И что она там будет делать?

Хевлок строго взглянул на нее.

– Учитывая твое состояние в последнее время, я колебался, стоит ли говорить об этом… В общем, я очень хотел бы, чтобы ты составила мне компанию на званом вечере, который пройдет в личной резиденции министра внутренних дел. Это просьба моего коллеги – доктора Джорджа Солтера.

– Нет, благодарю.

– Доктор Джордж Солтер, – с нажимом повторил Хевлок. – Тебе ничего не говорит это имя?

– Ничего, – прозвучал ее приглушенный голос.

– Его недавно назначили главным чиновником, ответственным за медицину в тайном совете. Ознакомившись с твоим докладом о состоянии работных домов, Солтер попросил привести тебя на вечер.

– Лучше сгореть на костре.

– О господи, женщина! Солтер – советник самой королевы. Он участвует в разработке законодательства и административных мер в области здравоохранения всей Британской империи. Он хотел бы заняться и положением женщин, особенно в той части, которая касается матери и ребенка. А среди женщин нет более квалифицированного специалиста, чем ты, кто мог бы поделиться с ним информацией и рекомендациями. Такая возможность выпадает раз в жизни!

Гаррет понимала, что должна сейчас прыгать от радости, но мысль, что придется изысканно одеваться для официального мероприятия, а потом крутиться в толпе политиков, навевала на нее уныние.

Она подняла на доктора глаза, в которых застыла тоска.

– Я предпочла бы не встречаться с ним при таких фривольных обстоятельствах. Почему нельзя нанести визит к нему в офис? Никто не может повысить свой деловой авторитет, отплясывая польку.

Седые кустистые брови Хевлока сошлись на переносице.

– У тебя вполне достаточно авторитета. Теперь постарайся задействовать шарм.

– Одной из причин, почему я пошла в медицину, стало то, что мне не требовалось быть очаровательной.

– И этой цели ты прекрасным образом добилась, – кисло заметил Хевлок. – Тем не менее я настаиваю, чтобы ты пошла со мной на вечер и попыталась вести себя любезно.

– Миссис Хевлок идет с нами?

– Нет, она навещает сестру в Норвиче. – Он достал из кармана носовой платок и протянул ей.

– Он мне не нужен, – обиделась Гаррет.

– Нет, нужен.

– Я не собираюсь лить слезы.

– Дело твое. Но у тебя ко лбу прилипла стружка от карандаша. – И хотя лицо Хевлока оставалось бесстрастным, в голосе послышался тонкий намек на полученную сатисфакцию.

Глава 10

Никакая фея-крестная не смогла бы развить такую бурную деятельность, какую развернула леди Хелен Уинтерборн, с головой погрузившись в подготовку Гаррет к званому вечеру. Она привлекла главную портниху универмага миссис Олбени, чтобы та перешила ее новое, ни разу не надеванное платье, и сама оплатила работу, а на возражения подруга ответила:

– Ты столько сделала для меня и моей семьи! Не лишай меня радости сделать что-нибудь приятное в ответ. Это будет наряд, который подчеркнет все твои достоинства.

За несколько часов до вечера Хелен усадила подругу перед зеркалом в своей просторной гардеробной и попросила личную горничную уложить ей волосы.

В отличие от многочисленных служанок, которые обожали величать себя французскими именами и говорить с акцентом, чтобы порадовать своих хозяек, Полин – красивая худая женщина с проницательными усталыми глазами, много повидавшими на своем веку, – была настоящей француженкой. Гаррет заговорила с ней по-французски, и горничная рассказала, что девчонкой работала в Париже швеей и чуть не умерла от голода, пока, не разгибая спины, по восемнадцать часов в день шила дешевые мужские рубахи. Небольшое наследство, оставленное умершей кузиной, позволило ей переехать в Лондон, где она нашла работу служанки, а потом выучилась на горничную.

Для Полин подготовка к вечернему приему была не таким уж серьезным делом. Задумчиво оглядев Гаррет, она взяла в руки пинцет, двумя пальцами натянула ей кожу на лбу и принялась выщипывать брови.

Гаррет вздрагивала от острой, как укол, боли, при выдергивании каждого волоска.

– Это необходимо?

– Oui[5], – кивнула Полин и продолжила свое занятие.

– Они что, недостаточно тонкие?

– Ваши брови похожи на гусениц, – отрезала горничная, безжалостно орудуя пинцетом.

– Она удалит только несколько толстых торчащих волосков. Я тоже подвергаюсь такой процедуре, – успокоила подругу Хелен.

Оценив тонкие, идеальной формы брови миссис Уинтерборн, Гаррет обреченно сжалась в кресле.

Когда непокорные брови были приведены в порядок, Полин, воспользовавшись мягкой кистью, нанесла ей на лицо тонкий слой жемчужной пудры, придав ему идеальный атласный оттенок, а затем принялась разогревать на спиртовой лампе щипцы для завивки.

– Что вы собираетесь делать? – нахмурилась Гаррет. – Я не могу ходить с завитыми волосами. Я все же доктор.

Не обращая на нее внимания, Полин разделила волосы на отдельные пряди, вытянула одну и, обернув в бумагу, намотала на щипцы – дохнуло горячим воздухом. Гаррет сидела неподвижно, боясь, что любое лишнее движение может привести к ожогам на лбу. Примерно через десять секунд Полин убрала щипцы и сняла бумагу.

Увидев длинный, завитой, как спираль, локон, Гаррет побледнела:

– О господи, вы собираетесь сделать из меня Марию-Антуанетту?

– Думаю, пора распорядиться, чтобы подали вина, – оживилась Хелен и заторопилась к звонку для вызова прислуги.

Полин продолжила превращать каждую прядь на голове Гаррет в спираль, а Хелен в это время отвлекала ее разговорами. Когда часы пробили восемь, в комнату вошла шестилетняя сводная сестра Хелен – Кэрис. Чудесные светлые волосы девочки, одетой в белую кружевную ночную рубашку, были накручены на папильотки. Дотронувшись пальчиком до локона Гаррет, она спросила:

– Вы идете на бал?

– Вообще-то на званый вечер.

– А что это такое?

– Официальный вечерний прием с музыкой и легкими напитками.

Кэрис забралась к сестре на колени и на полном серьезе заговорила:

– Хелен, а прекрасные принцы ходит на званые вечера?

Обняв девочку, Хелен прижала ее к себе.

– Иногда ходят, моя дорогая. А почему спрашиваешь?

– Потому что доктор Гибсон еще не подхватила себе мужа.

Гаррет рассмеялась:

– Кэрис, я скорее подхвачу простуду, чем мужа. Я не хочу замуж.

Девочка бросила на нее взрослый взгляд.

– Станете старше – захотите.

Чтобы спрятать улыбку, Хелен уткнулась лицом в голову сестренки.

Развернув кресло с Гаррет спиной к зеркалу, Полин принялась поднимать одну за другой каждую прядь и закалывать их на затылке. С помощью частой гребенки, она начесывала волосы у корней и, уложив, фиксировала заколками.

– C’est finie[6], – наконец произнесла горничная и передала Гаррет ручное зеркало, чтобы та могла оглядеть себя со спины.

Гаррет была приятно удивлена. Прическа смотрелась прекрасно. Спереди волосы лежали мягкими волнами, из которых выбивались несколько завитков. Высоко на затылке волосы были уложены в виде короны, выставляя на обозрение шею и уши. В качестве последнего штриха Полин воткнула в прическу несколько шпилек со стеклянными бусинами на концах, которые сразу вспыхнули звездочками среди локонов.

– И совсем не как Мария-Антуанетта, – довольно заметила Полин.

– Действительно, – смущенно улыбнулась Гаррет. – Спасибо, Полин. Ты сделала потрясающую работу. Tu es artiste[7].

С величайшей осторожностью горничная помогла Гаррет облачиться в элегантное платье из светлого сине-зеленого шелка с узкой кружевной полоской вдоль линии выреза и прозрачной блестящей накидкой. Чтобы подчеркнуть линию талии и бедер, подол был собран за спиной и мягкими складками ниспадал на пол. Гаррет сильно переживала только из-за глубокого выреза на лифе, но миссис Уинтерборн и Полин заверили ее, что все выглядит абсолютно прилично. Сквозь прозрачные рукава-буфы пикантно проступали очертания плеч и рук.

Приподняв подол спереди, Гаррет надела вечерние туфли, отделанные синим шелком и украшенные мерцающими хрустальными бусинами, и подошла к большому зеркалу. Стоило ей увидеть отражение новой версии самой себя, глаза у нее удивленно распахнулись. Как странно было ощущать себя в светлом переливающемся платье, выставляя напоказ шею, грудь и руки! Не совершает ли она ошибку, выходя в свет в таком виде?

– Я выгляжу глупо? – неуверенно спросила Гаррет. – Может, непристойно?

– О господи, нет! – абсолютно серьезно сказала Хелен. – Я еще никогда не видела тебя такой красавицей. Ты словно… проза, которая стала поэзией. Почему ты считаешь, что выглядишь глупо?

– Увидев меня такую, люди скажут, что я не похожа на доктора, – усмехнулась Гаррет и, помолчав, добавила: – Впрочем, они так же говорят, когда я надеваю белый халат и хирургический колпак.

Кэрис, которая перебирала стеклянные бусины, лежавшие на подзеркальном столике, заметила:

– Для меня вы всегда выглядите как доктор.

Хелен улыбнулась младшей сестре:

– Ты знаешь, что доктор Гибсон единственная в Англии женщина-врач?

Девочка покачала головой, с откровенным интересом разглядывая Гаррет.

– А почему других нет?

Гаррет засмеялась:

– Потому что принято считать, что женщинам не место в медицине.

– Но женщины ведь работают медсестрами, – с детской непосредственностью возразила Кэрис. – Почему не могут быть врачами?

– Вообще-то в Америке и Франции картина другая. К сожалению, у нас женщинам не выдают медицинские дипломы. Пока, во всяком случае.

– Но это нечестно!

Гаррет заглянула в невинное лицо девочки.

– Всегда найдутся те, кто скажет, что это всего лишь мечты, но если ты не согласна с ними, остановить тебя не смогут.

* * *

Прибыв в резиденцию Уинтерборнов, доктор Хевлок одобрительно оглядел Гаррет с головы до ног и, посчитав ее вид вполне презентабельным, проводил до кареты.

Частная резиденция министра внутренних дел находилась на Графтон-стрит, в северном конце улицы Албемарль. Многие особняки по соседству занимали власть имущие, поскольку считали, что имеют право, как высокопоставлерные персоны, жить за счет налогоплательщиков, а фланирование по гостиным воспринимали как часть офисной работы. По этой причине пышные светские мероприятия, такие как этот званый вечер, в конечном счете проводились ради общего блага. Возможно, так оно и есть, подумала Гаррет, но со стороны казалось, что эти люди просто наслаждаются сладкой жизнью.

Их провели в пышно декорированный особняк, комнаты которого были так набиты произведениями искусства, что больше напоминали музей. Цветочные гирлянды и гобелены, расписанные вручную, словно кричали о богатстве хозяев особняка. Сразу бросалось в глаза, что сюда пригласили не меньше четырех сотен гостей, хотя удобно разместиться смогли лишь половина. Из-за множества народу в зале стояла духота. Дамы, затянутые в шелка и атлас, покрылись испариной, джентльмены изнемогали в своих черных вечерних смокингах. Сквозь плотный строй плеч и локтей пробирались официанты с подносами, заставленными фужерами с охлажденным шампанским и креманками с замороженным щербетом.

Жена министра внутренних дел леди Тэтхем, седовласая, увешанная драгоценностями дама, решительно взяла Гаррет под свое крылышко и двинулась с ней через толпу, представляя многочисленным гостям. Наконец они приблизились к группе из полудюжины пожилых джентльменов с серьезными и отчасти возмущенными лицами, словно они стояли вокруг колодца, куда только что кто-то свалился.

– Доктор Солтер! – окликнула леди Тэтхем.

К ним повернулся коренастый джентльмен с седой, аккуратно подстриженной бородой и добродушным лицом с двойным подбородком.

– Это очаровательное создание – доктор Гаррет Гибсон, – сообщила ему леди Тэтхем.

Немного поколебавшись, словно не знала, как поприветствовать коллегу, доктор Солтер, в конце концов, решительно, по-мужски пожал ей руку, таким образом признавая ее равной себе.

Гаррет моментально прониклась к нему.

– Одна из протеже Листера, да? – заметил Солтер, и его глаза сверкнули за стеклами восьмиугольных очков. – Я читал в «Ланцете» отчет о хирургической операции, которую вы провели в прошлом месяце. Двойная лигатура[8] сонной артерии – это первый раз, когда операция завершилась успешно. Ваше мастерство достойно всяческих похвал, доктор.

– Мне повезло, что я могла использовать новый материал для наложения швов, который разработал сэр Джозеф, – поскромничала Гаррет. – Он позволяет минимизировать риск сепсиса и кровотечений.

– Я читал про этот материал, – сказал Солтер. – Это нить из кишок животных, так?

– Да, сэр.

– Как с ним работается?

Они начали обсуждать последние достижения хирургии, и Гаррет почувствовала себя очень комфортно в компании доктора Солтера. Он был дружелюбен, открыт и вел себя не так, как те мужчины, которые относились к ней свысока. А еще он напоминал ее старого учителя – сэра Джозефа. Сейчас Гаррет пожалела о том, что так сопротивлялась, когда доктор Хевлок приглашал ее на вечер. Придется признаться ему, что он был прав, а она – нет.

– Если мне будет позволено, – сказал Солтер, – я хотел бы время от времени узнавать ваше мнение относительно общественного здравоохранения.

– С удовольствием окажу вам любую помощь, какую смогу, – заверила его Гаррет.

– Прекрасно!

В их беседу вмешалась леди Тэтхем, коснувшись руки Гаррет своими пальцами, унизанными сверкающими перстнями.

– Боюсь, я должна украсть у вас наше сокровище, доктор. Леди Гибсон пользуется огромным успехом, и многие гости пожелали быть ей представленными.

– Я их ничуть не осуждаю за это, – галантно заметил Солтер и церемонно поклонился Гаррет. – Буду ждать нашей следующей встречи, но уже у меня в офисе в Уайтхолле.

Гаррет неохотно последовала за леди Тэтхем – куда интереснее было было бы еще поговорить с доктором Солтером.

Между тем жена министра целеустремленно вела ее к огромному зеркалу в золоченой раме, видневшемуся в дальнем конце зала.

– Наш прием почтил своим присутствием джентльмен, с которым вы просто обязаны познакомиться, – лучезарно улыбаясь, сообщила она. – Это надежный помощник и большой друг моего мужа. Переоценить его влияние на дела, связанные с национальной безопасностью, невозможно. К тому же он так умен, что я со своими способностями едва успеваю следить за ходом его мысли.

Они подошли к светловолосому мужчине, стоявшему возле зеркала. Он был худой и высокий, словно персонаж, сошедший с картин французских художников Средневековья. Было в нем что-то необычное: отталкивающее и в то же время интригующее, хотя Гаррет не могла понять, что именно. Она лишь ощутила, как внутри что-то болезненно сжалось, стоило им встретиться взглядами.

– Сэр Джаспер Дженкин, – объявила леди Тэтхем, – позвольте вам представить доктора Гибсон.

Дженкин поклонился. Его немигающие, глубоко посаженные глаза цвета меди, как у гадюки, отмечали мельчайшие изменения в выражении ее лица.

Гаррет порадовалась, что ею овладело холодное, непоколебимое спокойствие, которое возникало всегда перед особо тяжелыми хирургическими операциями или в чрезвычайных ситуациях. Однако за внешним спокойствием скрывалась лихорадочная работа мысли. Это был тот самый человек, который представлял крайнюю опасность для Этана Рэнсома, поскольку не остановился бы даже перед убийством. Почему леди Тэтхем решила их познакомить? Неужели Дженкин каким-то образом узнал, что Гаррет знакома с Рэнсомом? А если так, то что ему надо от нее?

– Сэр Джаспер – один из тех, кто вхож в святая святых: рабочий кабинет моего мужа, – беззаботно проговорила леди Тэтхем. – Признаюсь, я совершенно не знаю, как называется занимаемый им пост, могу только сказать, что официально он является неофициальным советником лорда Тэтхема.

Дженкин лишь коротко хмыкнул. Судя по всему, мускулы его лица не были приспособлены для естественной улыбки.

– Ваше описание, как всегда, самое точное, миледи.

«А как насчет «предательская сволочь»?» – подумала Гаррет, но, сохраняя абсолютно равнодушное выражение лица, вслух сдержанно произнесла:

– Рада познакомиться, сэр.

– А я так просто счастлив знакомству с вами, доктор Гибсон. Вы необычайная женщина, единственная, кто заслужил почтение гостей этого вечера благодаря личным заслугам, а не потому, что является аксессуаром какого-нибудь джентльмена.

– Аксессуаром? – повторила Гаррет и резко вскинула брови. – Я считаю, что присутствующие здесь дамы не заслуживают такой характеристики.

– Эту роль большинство женщин выбирают для себя сами.

– За неимением других возможностей.

Нервно захихикав, леди Тэтхем, словно молоденькая девушка, кокетливо шлепнула Дженкина веером по руке и произнесла:

– Сэр Джаспер любит насмешничать.

У Гаррет побежали мурашки по телу. Дженкин обладал какой-то особой нездоровой энергией, порочность которой кто-то мог принять за природный магнетизм.

– Возможно, вам тоже требуется аксессуар, доктор Гибсон, – сказал он. – Что, если мы подыщем вам какой-нибудь мужественный молодой трофей, которым можно щеголять перед обществом?

– Если вы о сопровождающем, то он у меня уже есть.

– Да-да, достойный доктор Хевлок. Я вижу, он стоит вон там, у стены. Позволите проводить вас к нему?

Гаррет заколебалась: проводить в обществе Дженкина даже лишнюю секунду она не желала, но и брать его под руку тоже не хотелось. К сожалению, в соответствии с правилами этикета на официальных приемах женщина не могла перемещаться по залу без сопровождающего, и Гаррет неохотно согласилась:

– Буду вам признательна.

Дженкин посмотрел поверх ее плеча.

– Ах, подождите! В нашу сторону идет один мой приятель, который, кажется, очень хочет с вами познакомиться. Разрешите мне вас представить.

– Лучше не надо.

Но в эту минуту к ней наклонилась леди Тэтхем и быстро зашептала, заставив Гаррет вздрогнуть:

– О, вы должны познакомиться с этим молодым человеком, моя дорогая. Может, ему не хватает связей, зато нет недостатка в средствах. Удачливый строитель из Дарема. И исключительно хорош собой. Синеглазый красавец, как назвала его одна из моих подруг.

Гаррет вдруг овладело странное чувство. Она подняла глаза на зеркало, в котором, как на картинах Моне, пестрыми мазками отражалась мозаика цветов, увидела в этой мозаике свое мерцающее сине-зеленое платье, бледное лицо, высокую прическу и… темную фигуру мужчины, сквозь толпу приближавшегося к ней со сдержанной, убийственной грацией, которую она отмечала у одного-единственного человека.

Испугавшись резко подскочившего пульса, Гаррет на миг закрыла глаза. Отчего-то она сразу поняла, кто окажется этот синеглазый красавец. Она была уверена в этом. И пока разум предупреждал о том, что здесь что-то не так, на нее нахлынули разнообразные чувства, главным из которых было предвкушение.

Гаррет ощутила, как краска заливает ее с головы до ног, превращая в цветок возбуждения и желания, но ничего не могла с этим поделать. В зале стояла жара, как в печи: казалось, можно было свариться заживо, – но хуже того, корсет вдруг сделался тесен и отчаянно перестало хватать воздуха.

Кто-то подошел сзади и остановился, дожидаясь, когда схлынет толпа и можно будет занять место рядом с ней. От волнения она покрылась гусиной кожей, несмотря на духоту.

Гаррет бросало то в жар, то в холод, пока она не нашла в себе силы повернуться и предстать перед незнакомой ей версией Этана Рэнсома. Его внешний вид был безупречен: идеально сидящий черно-белый костюм, волосы расчесаны волосок к волоску, каждая мелочь на своем месте.

– Что ты здесь делаешь? – понизив голос, спросил Этан на идеальном английском, который сейчас казался непривычно резким, особенно после того, как она слышала его настоящий акцент.

В полном смущении и неуверенности – предполагается ведь, что они не знакомы, не так ли? – Гаррет еле слышно спросила:

– Э-э… мы раньше встречались?

Каменное выражение его лица немного смягчилось.

– Сэр Джаспер знает, что мы знакомы. Он поручил мне обеспечить меры безопасности на сегодняшнем вечере, но не позаботился предупредить, что ты будешь здесь. И по каким-то причинам твоего имени нет в списке гостей. – Этан мрачно посмотрел на Дженкина.

– Я попросил лорда и леди Тэтхем устроить так, чтобы доктор Гибсон обязательно присутствовала здесь, – вкрадчиво объяснил Дженкин. – Мне показалось, что это оживит вечер – в частности, для тебя, Рэнсом. Мне так нравится наблюдать радость молодых людей от общения друг с другом.

Этан сжал зубы.

– От вас, судя по всему, ускользнуло, что мне нужно заниматься своей работой.

– Я абсолютно уверен, что ты можешь делать два дела одновременно, – улыбнулся Дженкин и перевел взгляд с каменного лица Этана на раскрасневшееся – Гаррет. – Может, тебе стоит отвести доктора Гибсон в буфет и угостить шампанским? Она, похоже, до сих пор под впечатлением от моего маленького сюрприза.

Этан выдержал его взгляд, но в воздухе, словно металлическая паутина, повисло напряжение. Гаррет непроизвольно придвинулась к Рэнсому, сообразив, что он пытается взять себя в руки. Глупая улыбка на лице леди Тэтхем начала вянуть. Даже Дженкин, кажется, вздохнул с облегчением, когда Этан повернулся к Гаррет и она взяла его под руку, ощутив кончиками пальцев гладкую дорогую ткань сюртука.

– Познакомиться с вами – большое удовольствие для меня, доктор Гибсон, – услышала она слова Дженкина. – Как я и предполагал, у вас очень живой ум. – После многозначительной паузы, он добавил: – И острый язычок.

Если бы Гаррет не чувствовала себя столь обескураженной появлением Этана Рэнсома, то придумала бы, что сказать в ответ, но сейчас лишь растерянно кивнула и позволила Этану ее увести.

Пока они пробирались сквозь толпу гостей, набившихся в зал, как оливки в банку, не было никакой возможности перекинуться хотя бы парой слов. Да это было и неважно: Гаррет сомневалась, что смогла бы связать даже пару слов. Она все еще не могла поверить, что находится рядом с Рэнсомом. Ее взгляд уперся в изящно очерченную форму его уха, которое захотелось поцеловать. Захотелось прижаться губами к тому месту, где начиналась коротко стриженная щетина, а потом спуститься к шее и ощутить его дыхание. Но Этан казался таким несгибаемым, таким недоступным в этой своей ледяной ярости, что Гаррет была совершенно уверена, что не добьется взаимности.

Рэнсом молча провел ее через анфиладу комнат на лестничную площадку, где в углу стояло несколько пальм в кадках. Растения загораживали небольшую, без украшений дверь, которая, должно быть, вела в хозяйственную часть дома.

Сделав над собой усилие, Гаррет произнесла:

– Это тот самый человек, которого ты называл своим наставником? Зачем ему понадобилось, чтобы я присутствовала на этом вечере?

– Он сделал мне предупреждение, – отрешенно сказал Этан, не глядя на нее.

– Предупреждение о чем?

Показалось, что этот вопрос обрушил фасад его самоуверенности.

– Он знает, что, если у тебя возникнут какие-нибудь проблемы, я… у меня… есть предпочтение.

Обойдя пальмы, он открыл дверь и вывел Гаррет на лестницу для слуг. Дверь захлопнулась, и наступила тишина. Сразу стало легче. Здесь было прохладно и сумрачно, слабый поток воздуха через внешнюю вентиляцию уносил запахи кухни.

– Предпочтение, – осторожно повторила она. – Что это значит? Ты предпочитаешь меня чему?

Они остановились в углу. Голова и широкие плечи Этана в свете неяркого канделябра на противоположной стене превратились в темный силуэт. Он навис над Гаррет, и от его близости она задрожала, ощущая, как пульс бьется в такт звучавшей в ней музыке.

– Я предпочитаю тебя всему, – хрипло произнес он и властно завладел ее губами.

Глава 11

Его поцелуй обезоружил Гаррет. Она безвольно прильнула к нему, из горла вырвался стон. Чувство восторга, радости, наслаждения переполняли, однако ей хотелось большего. Тело Рэнсома было массивным и крепким, словно грубая сила, затянутая в цивилизованный вечерний костюм. Руки Гаррет скользнули под сюртук, прошлись по талии и вдоль ребер и остановились на груди. Этан напрягся и, затрепетав от ее прикосновения, еще сильнее впился в ее губы. Но Гаррет и этого было недостаточно. Она хотела ощущать его сильнее, всего целиком. Осмелев, Гаррет обхватила Этана за бедра, притянула к себе и задохнулась, почувствовав, насколько он возбужден.

Отстранившись, Рэнсом приглушенно зарычал и слегка прикусил мочку ее уха. Тлевшие в глубине угольки вспыхнули, распространяя жар во все нежные уголки ее тела. В голове стало пусто, Гаррет вдруг овладела слабость, а каждый удар сердца сопровождался тяжелым вздохом.

Неожиданно Этан резко поднял голову и ласково приложил палец к ее губам. Гаррет затихла, пытаясь сквозь шум в ушах услышать, что так его насторожило.

Звуки шагов. Кто-то шел по лестнице вверх. Она услышала позвякивание стекла и фарфора, а также усиленное пыхтение слуги, который нес нагруженный поднос из кухни.

Сердце Гаррет замерло: она вдруг поняла, что сейчас ее застукают в компрометирующей ситуации на лестнице для слуг, – но Этан загородил ее своей широченной фигурой. Она прижалась к его груди, стиснув пальцами лацканы сюртука.

Шаги приблизились, потом остановились.

– Не обращайте на нас внимания, – бросил через плечо Этан. – Мы здесь не задержимся.

– Да, сэр. – Лакей прошел мимо.

Рэнсом подождал, пока слуга уйдет, и тихо проговорил:

– Каждый раз, когда я вижу тебя, ты становишься все красивее. Ты не должна находиться здесь.

– Я и не…

– Знаю. Это дело рук Дженкина.

Запрокинув голову, она посмотрела на Этана. На ее лице было написано беспокойство. Не за себя. За него.

– Как он узнал, что мы знакомы?

– Один из его людей следил за мной и видел нас на ночном рынке. Теперь Дженкин будет использовать тебя, чтобы манипулировать мной. Он считает себя величайшим гроссмейстером, а всех остальных – пешками, и знает, что я сделаю все, чтобы защитить тебя.

Гаррет прищурилась.

– Может, сделать вид, что мы рассорились.

Этан покачал головой.

– Его не обманешь.

– И что тогда делать?

– Прежде всего ты должна покинуть этот вечер. Скажи леди Тэтхем, что у тебя началась паническая атака, а я найду карету.

Отступив от Этана на шаг, Гаррет возмущенно посмотрела на него.

– Термин «паническая атака» используется для описания истерического состояния. Ты знаешь, что случится с моей карьерой, когда люди начнут думать, будто я могу впасть в такое состояние во время хирургической операции? Кроме того, теперь, когда сэр Джаспер узнал о нашем взаимном влечении, я не буду дома в большей безопасности, чем здесь.

Этан настороженно взглянул на нее.

– Взаимном?

– А почему тогда я прячусь с тобой на черной лестнице? – сухо поинтересовалась она. – Конечно, взаимном, хотя я не согласна с тем, как ты…

Гаррет продолжила бы развивать свою мысль и дальше, но Рэнсом помешал: он принялся жадно ее целовать, словно пытался выпить до дна источник наслаждения, который бил в ней. Гаррет обняла его за шею и поднялась на цыпочки, чтобы поцелуй стал глубже, но Этан резко отодвинулся от нее и неуверенно сказал:

– Тебе нужно уехать.

Она попыталась собраться с мыслями.

– Почему я не могу остаться?

– Мне нужно сделать кое-что важное.

– Что именно?

Непривычный посвящать других в свои тайны, Этан заколебался, прежде чем ответить:

– Я должен кое-что добыть. И сделать это так, чтобы никто не заметил.

– Включая Дженкина?

– Особенно его.

– Я помогу тебе, – с готовностью вызвалась Гаррет.

– Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы ты была подальше отсюда.

– Я не могу уехать. Это будет выглядеть странно, а мне надо думать о своей репутации. Кроме того, мое присутствие дает тебе повод ускользнуть и выкрасть то, что ты там собираешься выкрасть. Возьми меня с собой, и тогда сэр Джаспер будет думать, что мы где-то уединились, чтобы… ну, заняться тем, чем мы сейчас занимаемся.

Лицо Этана казалось высеченным из гранита, однако когда он погладил ее по щеке, прикосновение было ласковым.

– Ты слышала выражение «держать волка за уши»?

– Нет.

– Оно означает, что у тебя будут неприятности независимо от того, удержишь ты его или отпустишь.

Гаррет потерлась щекой о его руку.

– Если волк ты, я удержу.

Поняв, что отослать Гаррет не удастся, Этан тихо выругался и прижал ее к себе, запечатлев на шее нечто среднее между поцелуем и укусом. Почувствовав прикосновение его языка, Гаррет тихо охнула, потому что между бедер вдруг разлилось тепло.

– Сегодня вечером я – Эдвард Рэндольф, строитель из Дарема, – услышала она тихий голос Этана и тут же вступила в игру:

– Зачем пожаловали к нам, мистер Рэндольф, из Дарема?

– Чтобы уговорить нескольких членов парламента выступить против билля о регулировании строительного дела. А пока, пользуясь тем, что я в Лондоне, собираюсь насладиться его достопримечательностями.

– Что больше всего хочется посмотреть? Тауэр? Британский музей?

Рэнсом поднял голову.

– Я как раз смотрю на это. – Его глаза несколько обжигающих секунд удерживали ее взгляд, а потом он повел ее в буфет.

Глава 12

В буфете стоял непрекращающийся шум: разговоры, смех, скрип полов под ногами, звон серебра, фарфора и хрусталя, звяканье подносов, треск вееров. Сгрудившись у длинных столов, гости пытались дотянуться до лимонада и мороженого. Когда лакей внес поднос с десертами, Этан исхитрился и схватил одну хрустальную креманку, причем так быстро, что слуга ничего не заметил.

Проводив Гаррет в угол, где в терракотовой кадке возвышалась финиковая пальма, он протянул ей креманку с десертом. Это оказалось лимонное мороженое.

Попробовав ложечку кислого лакомства, Гаррет ощутила, как мороженое моментально растаяло у нее во рту, и ароматная прохлада стекла вниз по горлу.

Она заглянула Этану Рэнсому в лицо: суровое совершенство его облика слегка нервировало.

Положив в рот следующую ложечку мороженого, Гаррет нерешительно спросила:

– Как у тебя шли дела после нашей последней встречи?

– Неплохо, – ответил Этан, хотя по его лицу читалось, что все было не так уж и хорошо.

– Я пыталась представить, чем ты занимаешься, но вдруг поняла, что совершенно не знаю, как обычно проходит твой день.

Это замечание его развеселило.

– У меня не бывает обычных дней.

Запрокинув голову, Гаррет посмотрела на него.

– А тебе хотелось бы? В том смысле, что тебе понравилось бы, если бы распорядок дня был постоянным?

– Ну, если бы работа была интересной…

– И чем бы ты занялся, если бы мог выбирать?

– Возможно, что-нибудь связанное с обеспечением правопорядка. – Он обежал взглядом зал, вид у него был непроницаемый. – У меня есть хобби, которому я не прочь бы посвящать больше времени.

– О?

– Я конструирую замки.

Гаррет с сомнением проговорила:

– Ты сейчас говоришь как мистер Рэндольф?

Его губы дрогнули в улыбке.

– Нет, замки интересуют меня с детства.

– Тогда нет ничего удивительного, что ты раскритиковал мою дверь. – Гаррет так хотелось дотронуться до ямочки у него на щеке, но она удерживалась, хоть и с трудом. – Спасибо за все усовершенствования… за замок и петли… и за молоток в виде головы льва. Он мне очень нравится.

Этан понизил голос:

– Тебе понравились фиалки?

Гаррет подумала, потом покачала головой.

– Нет? – удивился он и спросил еще тише: – Почему?

– Они напомнили мне о том, что я больше никогда тебя не увижу.

– После сегодняшнего вечера, наверное, так и будет.

– Ты говоришь это при каждой нашей встрече, однако продолжаешь выскакивать, как чертик из табакерки, чем только увеличиваешь мой скептицизм, – сказала она и добавила смущенно: – И мою надежду.

Этан с нежностью заглянул ей в лицо.

– Гаррет Гибсон… пока я хожу по земле, всегда буду хотеть находиться рядом с тобой.

Она печально улыбнулась.

– Ты единственный такой. Две последние недели я была в ужасном настроении: обидела всех, кого знаю, спугнула пару пациенток.

Он ответил нежным, бархатистым голосом:

– Тебе был нужен я, чтобы смягчить твой норов.

Гаррет не посмела посмотреть ему в глаза, поэтому лишь коротко кивнула.

Несколько минут они провели в молчании, наслаждаясь обществом друг друга. Нервные окончания считывали невидимые послания, словно их тела общались с помощью особого сигнального устройства. Гаррет заставила себя доесть мороженое, Этан осторожно забрал креманку, отдал проходившему мимо лакею, а затем проводил Гаррет в зал, где они присоединились к группе из полудюжины дам и джентльменов. От девушки не ускользнуло, что ее спутник как магнитом притягивает к себе взгляды дам всех возрастов, и они в свою очередь пытаются обратить его внимание на себя: томно вздыхают, бесстыдно обмахивают веером бюст, стреляют глазами. И хотя Гаррет пыталась не обращать на них внимания, вскоре это стало раздражать.

Светские разговоры прекратились, когда в дверях возник министр внутренних дел лорд Тэтхем. Хозяин приема объявил, что приглашает всех в большой салон, где состоится музыкальное представление. Масса покрытых испариной, задыхающихся тел пришла в движение, как стадо, а Этан и Гаррет задержались, пропуская других гостей вперед.

– Нам достанутся самые плохие места в задних рядах, – предположила Гаррет. – Если вообще достанутся.

– Это точно… – рассеянно подтвердил Рэнсом, и она сообразила, что Этан собирается тайком заняться тем, ради чего сюда пришел, пока остальные будут слушать музыку.

От мыслей ее отвлек знакомый низкий голос:

– Кажется, вы нашли мне в качестве сопровождающего замену, доктор Гибсон. – Это был доктор Хевлок, который явно пребывал в отличном настроении. – И так как теперь вы находитесь в обществе мистера Рейвенела, я с готовностью уступаю ему свою роль.

Гаррет захлопала глазами от удивления, потому что и представить не могла, что проницательный, с острым умом Хевлок может так ошибиться. Она бросила быстрый взгляд на Этана, лицо которого ничего не выражало, потом опять посмотрела на коллегу.

– Доктор Хевлок, это мистер Рэндольф из Дарема.

Сбитый с толку, доктор Хевлок пристально посмотрел на Этана.

– Прошу прощения, сэр. Мог бы поклясться, что вы – Рейвенел. – Хевлок повернулся к Гаррет. – Он ведь вылитый младший брат графа, разве не так?

– Ничего не могу сказать, – откликнулась Гаррет. – Меня не представили мистеру Рейвенелу, хотя леди Хелен и обещала, что это случится на днях.

– Мистер Рейвенел приходил к нам в клинику, – напомнил Хевлок, – когда навещал леди Пандору после операции. Вас тогда ему не представили?

– К сожалению, нет.

Пожав плечами, доктор Хевлок улыбнулся Этану.

– Рэндольф, да? Приятно познакомиться. – Они обменялись крепкими рукопожатиями. – На случай, если вам неизвестно, мой дорогой друг, вы находитесь в обществе самой квалифицированной и образованной женщины в Англии. На самом деле, я бы даже сказал, что в женском теле доктора Гибсон – мужской ум.

Выслушав последнее замечание, Гаррет усмехнулась. Коллега таким образом сделал ей комплимент.

– Благодарю вас, доктор.

– Несмотря на мое краткое знакомство с доктором Гибсон, – сказал Этан, – мне показалось, что у нее абсолютно женское мышление.

Гаррет слегка напряглась, ожидая, что дальше последует шутливый комментарий вроде того, насколько женский ум непостоянный или поверхностный, но Рэнсом продолжил серьезным тоном, без намека на насмешку:

– Острый, проницательный, быстрый ум, силу которому придает способность сочувствовать. Да, у нее настоящее женское мышление.

Обезоруженная таким высказыванием, Гаррет смотрела на него как на чудо. В этот миг Этан выглядел так, словно действительно предпочитал ее всему остальному миру. Словно видел ее целиком, со всем хорошим и плохим, и не собирался ничего менять в ней, даже какую-нибудь мелочь.

Как издалека она услышала голос Хевлока:

– Ваш новый друг весьма красноречив, доктор Гибсон.

– И в самом деле. – Она с трудом оторвала взгляд от Рэнсома. – Вы не будете возражать, если я продолжу общаться с мистером Рэндольфом?

– Ни в коем случае, – заверил ее Хевлок. – Это избавит меня от необходимости слушать музыку, потому что я с большей охотой выкурю сигару с друзьями в курительной комнате.

– Сигару? – переспросила Гаррет, делая вид, что шокирована. – А не вы ли говорили мне, что табак – ядовитое наслаждение, и что после того, как женились, не выкурили ни одной сигары?

– Мало кто может похвастаться такой силой воли, как у меня, но даже я сдался, – сказал Хевлок.

Когда доктор ушел, Гаррет присмотрелась к Этану.

– А ведь он прав – ты действительно похож на Рейвенелов. Прежде всего твои глаза. Не понимаю, как я не обратила на это внимание раньше. Какое странное совпадение!

Ничего не сказав в ответ, Рэнсом только хмуро поинтересовался:

– Зачем леди Хелен понадобилось знакомить тебя с Уэстоном Рейвенелом?

– Кажется, она решила, что нам понравится общество друг друга, но у меня пока не нашлось на это времени.

– Вот и хорошо! Держись подальше от этого мерзавца.

– Почему? Что он такого сделал?

– Он Рейвенел. И этого достаточно.

У Гаррет брови взлетели на лоб.

– Ты что-то имеешь против этой семьи?

– Да.

– И против леди Хелен? Она самая добрая и чуткая женщина на свете. Ни у кого нет веских причин не любить ее.

– Я не против каждого из них по отдельности, – сказал Этан, – а вот всех вместе ненавижу. И если ты когда-нибудь сблизишься с Рейвенелом, я задушу его голыми руками.

Гаррет была настолько поражена, что не знала, как реагировать. Наконец она устремила на Рэнсома холодный взгляд.

– Я поняла. Под этим прекрасно сшитым вечерним костюмом скрывается грубый ревнивец, который не способен контролировать свои примитивные желания. Я права?

Этан разглядывал ее с непроницаемым выражением лица, но уже через секунду она заметила, как в его глазах мелькнул веселый огонек. Наклонившись к ней, он тихо проговорил:

– Наверное, это к лучшему для нас обоих, acushla, если ты не узнаешь, что там у меня, под вечерним костюмом.

Гаррет не относилась к тому типу девиц, которые легко заливаются краской при любом удобном и неудобном случае, но сейчас вдруг сообразила, что становится красная как свекла. Глядя в сторону, она попыталась восстановить контроль над собой и спросила:

– Как можно ненавидеть всю семью? Ведь не мог же каждый из них как-то тебе навредить…

– Это неважно.

Тут что-то было не так, однако Хелен и словом не обмолвилась о конфликте между Рейвенелами и Этаном Рэнсомом. Что могло стать причиной такой враждебности? Гаррет решила, что поговорит с ним на эту тему позже.

Они оставались в буфете до тех пор, пока большинство гостей не отправились в салон, и вышли в числе последних. Издалека доносился голос леди Тэтхем, которая объявляла первого выступающего, а затем зазвучала мелодия мажорного полонеза Шопена, текучая, словно прохладный, освежающий ручей.

Этан повел Гаррет в другой конец дома.

– Куда мы идем? – поинтересовалась она.

– В личный кабинет Тэтхема.

По черной лестнице они спустились на первый этаж, пересекли холл и, пройдя по тихому коридору, остановились возле одной из дверей. Этан нажал на ручку, но та не поддалась, тогда, опустившись на корточки, он осмотрел замок.

– Ты сможешь его открыть? – шепотом спросила Гаррет.

– Автоматический замок? – Этан задал вопрос так, словно ответ был само собой разумеющимся.

Из внутреннего кармана сюртука он вытащил пару металлических предметов, вставил один в нижнюю часть замочной скважины, другой – в верхнюю, и начал осторожно поворачивать. Прошло совсем немного времени, и замочный цилиндр повернулся, а дверь открылась.

Они зашли в темную комнату, Этан достал из кармана маленькую стальную коробочку со спичками и ловко зажег бра в виде крыла летучей мыши. В стеклянном плафоне вспыхнуло низкое широкое пламя, залив комнату белым светом.

Гаррет осмотрелась и вздрогнула, увидев ирландского сеттера, спокойно сидевшего перед камином, но потом сообразила, что собака – творение рук таксидермиста. Кабинет был заполнен огромным количеством декоративных предметов: павлиньи перья в высокой вазе с узким горлышком, бронзовые статуэтки и резные шкатулки. Вдоль стен стояли высоченные, застеклянные шкафы черного ореха с ящиками и полками, в дверцы которых были врезаны замки. Свободное от шкафов небольшое пространство заполняли картины с изображениями собак и охотничьих сцен, а также разнообразные старинные предметы, выставленные в стеклянных витринах. Каждая витрина была защищена решеткой из металлических прутьев, красиво изогнутых в виде орнамента.

Обойдя письменный стол, Этан принялся ощупывать деревянные панели, установленные на высоте цоколя.

– Что ты ищешь? – приглушенным голосом спросила Гаррет.

– Гроссбух. – Он нажал на одну из планок, которая оказалась скрытой задвижкой, и деревянная панель отъехала в сторону, выставив на обозрение странный предмет – массивный стальной шар, прикрепленный к металлическому основанию.

Гаррет встала у Этана за спиной.

– Что это?

– Сейф в виде пушечного ядра.

– Почему он не прямоугольной формы?

– Из соображений безопасности. Дверцу невозможно взорвать: здесь некуда заложить взрывчатку. Видишь, нет ни болтов, ни шурупов, ни заклепок – вообще никаких соединений, чтобы можно было вбить клинья. – Опустившись на корточки, Этан принялся изучать бронзовый диск с цифрами и бороздками по краю, установленный в центре лицевой стороны, и пробормотал, предупреждая вопрос Гаррет: – Замок, не требующий ключа.

Порывшись в кармане, Рэнсом выудил бронзовый диск, встряхнул его пару раз, и диск превратился в узкий конус. Получилась складная слуховая трубка, такая же, какой пользовались многие пожилые пациенты Гаррет. Когда Этан воткнул ее в ухо и, склонившись над сейфом, стал напряженно вслушиваться, поворачивая бронзовый диск, она была озадачена, но он объяснил:

– Мне нужно определить последовательность цифр, чтобы открыть замок. Щелчки приводного шкива подскажут, из скольких цифр составлена комбинация. – Вернувшись к своему занятию, он стал вращать диск, приложив слуховую трубку к дверце, и наконец определил: – Четыре цифры. Теперь самая трудная часть работы – определить, какие именно.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет… – начал Этан, но вдруг замолчал, словно ему пришла новая мысль. – Ты знаешь, как обозначают точки на линейном графике?

– Конечно. – Гаррет опустилась на корточки рядом с ним. – Иначе мне не удалось бы как полагается вести записи моих пациентов. Точки соединять или оставлять вразброс?

– Соединять, – ответил Этан, вытащил из кармана небольшой блокнот с разлинованными в клетку страницами и протянул ей. – Начальные позиции цифр записывай по горизонтальной оси, точки касания – по вертикальной. Я буду крутить цифры на диске и говорить, что куда записывать.

– Я даже не представляла, что взломщики строят графики, – сказала Гаррет, забирая у него маленький карандаш.

– Они и не строят. Пока. На данный момент я, вероятно, единственный человек в Англии, который может вскрыть этот замок. Такое механическое устройство работает по своим собственным правилам. Даже умелец, который создал его, и тот не сможет вскрыть.

– Тогда кто научил этому тебя?

Этан поколебался, прежде чем ответил:

– Потом расскажу.

И снова взялся за дело. Приложив слуховую трубку к сейфу, он осторожно вращал диск, вслушивался в щелчки и тихо диктовал цифры, которые Гаррет тут же записывала. Минут через десять они закончили, и Гаррет протянула Рэнсому блокнот и карандаш.

Этан изучил пару кривых линий на графике и пометил крестиками точки, где они сходились.

– Тридцать семь… два… шестнадцать.

– В каком порядке?

– Узнаем методом проб и ошибок.

Сначала он набрал цифры в порядке от больших к малым. Без результата. Затем воспользовался обратным порядком – от малых цифр к большим. Как по мановению волшебной палочки, изнутри сейфа раздалось мягкое жужжание.

– О, какое наслаждение! – победно воскликнула Гаррет.

Несмотря на сосредоточенность, Этан не смог скрыть улыбку.

– У вас прекрасные задатки криминального мышления, доктор. – Поднявшись на ноги, он повернул вниз ручку на сейфе, и круглая дверца толщиной дюймов семь бесшумно открылась.

На первый взгляд в сейфе не содержалось ничего интересного: всего лишь стопка папок и конторских книг, – но у Этана резко участилось дыхание, а между широкими бровями появилась сосредоточенная складка. Он разложил содержимое сейфа на столе, нашел гроссбух, который был ему нужен, и принялся быстро пролистывать страницы.

– Мне кажется, нас скоро хватятся, – сказал Этан, не поднимая головы. – Подойди к двери и понаблюдай через щелку. Если кто-нибудь появится, предупреди.

Гаррет стало не по себе от беспокойства. Подойдя к закрытой двери, она обнаружила, что между краем двери и косяком есть достаточный просвет, чтобы увидеть обстановку снаружи. С удивлением она поняла, что Этан был настолько внимателен к деталям, что заметил даже такую мелочь, как щелка шириной меньше четверти дюйма в двери.

Не переставая листать гроссбух, Этан вытащил из кармана складной нож и аккуратно вырезал несколько страниц у самой кромки переплета.

– Ты скоро закончишь? – шепотом спросила Гаррет.

Он ответил коротким кивком. Лицо у него оставалось невозмутимым. Она подивилась этому чрезмерному спокойствию, в то время как ее колотило от страха.

Гаррет вновь вернулась к наблюдению за коридором и заметила там какое-то движение. Сердце ушло в пятки.

– Кто-то идет, – громким шепотом произнесла она и, не получив ответа, оглянулась. Этан собирал папки и бухгалтерские книги в стопку. – Кто-то…

– Я слышал.

Она снова посмотрела в щелку. Темная фигура быстро приближалась, и через несколько секунд мужчина уже стоял возле двери. Ручка замка дернулась. Не отрывая взгляда от двери, Гаррет сделала несколько шагов назад и бросила безумный взгляд на Этана. Тот уже убрал бумаги в сейф и теперь возился с замком.

В дверь уже вставили ключ.

Сердце Гаррет, казалось, неслось в небеса, как будто им выстрелили из пушки, затем резко полетело вниз с бешеной скоростью, потом снова катапультировалось ввысь. Ради всего святого, что ей делать? Как вести себя? Внезапно до нее донесся тихий голос Этана:

– Перестань метаться.

Она подчинилась и застыла, каждым мускулом ощущая ужас ситуации.

С быстротой, противоречащей всем законам физики, Этан закрыл сейф, водрузил на место панель и засунул пачку сложенных листов во внутренний карман сюртука. Как раз в тот момент, когда ключ повернулся в дверном замке, он с обескураживающей легкостью перескочил через письменный стол, едва коснувшись кончиками пальцев столешницы, с кошачьей грацией приземлился рядом с Гаррет, а в следующий миг обнял ее. В панике она сдавленно вскрикнула, но Этан заглушил этот звук поцелуем.

От того, с какой силой и жадностью Этан набросился на нее с поцелуями, голова Гаррет откинулась назад, но он поддержал ее, подхватив за затылок. Кончик его языка плясал у нее между губами, как пламя, и она открылась ему навстречу. Этан еще более решительно захватил Гаррет в объятия. Поцелуй опьянял, ее охватила слабость, а кости, казалось, готовы были расплавиться.

Этан погладил Гаррет по щеке, медленно отстранился и положил ее голову себе на плечо. Эта всепоглощающая нежность резко контрастировала с тихой угрозой, которая прозвучала в его голосе, когда он заговорил с мужчиной, вошедшим в кабинет:

– Чего тебе надо, Гэмбл?

Глава 13

– В эту комнату вход запрещен, – проскрипел грубый обвиняющий голос. – Что ты здесь делаешь?

– Тебе не видно? – холодно поинтересовался Этан.

– Я подам рапорт Дженкину.

Прильнув к груди Этана, Гаррет рискнула бросить мимолетный взгляд на незваного гостя, который был одет в парадную униформу дворецкого или старшего лакея, но вел себя не как слуга. От него исходило такое же ощущение угрозы, как и от Этана, хотя он был более худым и жилистым. Коротко подстриженные черные волосы подчеркивали агрессивный излом бровей. Кожа на лице выглядела как у юноши, без морщин, но на щеках и подбородке остались следы от оспы. Из-за необычно толстой шеи воротник униформы спереди слегка расходился. Когда Гаррет поймала себя на том, что смотрит в его глаза, жесткие и пустые, как пара печных вьюшек, то подумала, что он относится к таким людям, при виде которых хочется перейти на другую сторону улицы.

Почувствовав, как она напряглась, Этан поиграл завитками волос у нее на затылке, и это прикосновение ее успокоило.

– Почему из всех комнат ты выбрал кабинет Тэтхема? – спросил Гэмбл.

– Я подумал, что смогу помочь ему в оформлении документов. – Этан не скрывал сарказма.

В кабинете повисла напряженная атмосфера. Гаррет беспокойно зашевелилась в объятиях Этана. Совсем недавно он предупреждал ее, что не надо держать волка за уши, а сейчас ей казалось, что она находится в компании двух волков, которые ощетинились от агрессии.

Гэмбл смотрел на нее, словно через прицел винтовки.

– Я наблюдал за вами. – Сначала она решила, что Гэмбл говорит о вечере, но он продолжил: – Когда вы шли куда хотели в любое время дня и ночи, делали мужскую работу, хотя вам следовало сидеть дома с корзинкой для рукоделия. Для мира было бы лучше, если бы вы вели себя вот так, а не пытались стать мужчиной.

– У меня нет желания становиться мужчиной, – сухо заметила Гаррет. – Это было бы отступлением от веры. – Почувствовав, как руки Этана на ее талии напряглись, она погладила их, молча предупреждая, чтобы он не реагировал на эту провокацию.

Потом ее взгляд вернулся к Гэмблу, к его стоячему воротничку, который с одной стороны примыкал к шее на несколько дюймов плотнее, чем с другой. Было видно, что кромка воротничка намокла от пота.

– Как давно у вас эта шишка на шее? – спросила она.

Гэмбл удивился.

Когда стало понятно, что он не будет отвечать на ее вопрос, Гаррет продолжила:

– Она расположена на щитовидной железе, и можно предположить наличие у вас зоба. Если так, то его довольно легко вылечить, принимая йод.

Теперь Гэмбл смотрел на нее с откровенной враждебностью.

– Отвали!

Этан тихо зарычал и двинулся на него, но Гаррет резко развернулась и, положив руки ему на грудь, прошептала:

– Нет, мистер Рэнсом. Это не самая лучшая идея.

Особенно когда в кармане его сюртука лежала пачка бумаг, украденных из личного сейфа министра внутренних дел.

Потихоньку стена из мускулов под ее руками смягчилась.

– Если не лечить эту шишку, – с надеждой спросил Этан, – сколько пройдет времени, прежде чем он задохнется?

– Выметайтесь! – прикрикнул Гэмбл. – Иначе ты задохнешься от моего кулака, который я засуну тебе в глотку.

Выйдя из кабинета, Этан провел Гаррет по коридору, а затем затащил в свободное пространство под главной лестницей. Они стояли в полумраке, где неподвижный и слегка затхлый воздух был чуть прохладнее. Рэнсом не отводил от нее глаз – такой женственной, такой изящной, в мерцающем платье, с хрустальными штучками, которые сверкали у нее в волосах.

Несмотря на утонченный внешний вид, в ней была какая-то твердость, несгибаемость, и это до безумия ему нравилось. Узнай Гаррет об этом, не поверила бы. Жизнь, которую она выбрала, сопровождалась обязанностями каждый день демонстрировать, кем является женщина и кем не является, и кем женщина могла бы стать. Люди не оставили ей права на ошибку или обычную человеческую слабость. Видит бог, она справлялась с этим лучше, чем смог бы Этан на ее месте.

Вспомнив, как она поставила Гэмбла на место, Рэнсом застенчиво произнес:

– Шишка на шее у Гэмбла… Возможно, это из-за меня.

– Как так?

– Позавчера, когда я узнал, что он следил за мной и докладывал Дженкину, то подстерег его в переулке и чуть не задушил.

Гаррет недовольно поцокала языком, хотя втайне одобрила его поступок.

– Опять насилие!

– Он подверг тебя риску, – запротестовал Этан. – И обманул меня: не выполнил то, о чем мы договаривались.

– Из-за его поступков ты не должен превращаться в животное. Есть другие варианты помимо кары.

И хотя Этан мог бы привести ей прекрасный аргумент в пользу самой жестокой кары, изображая раскаяние, опустил голову, а сам втайне оценивал ее реакцию.

– Как бы то ни было, – сказала Гаррет, – ты не имеешь никакого отношения к шишке на шее мистера Гэмбла. На сто процентов это зоб. – Выглянув в коридор, она убедилась, что никто не идет в их сторону, и снова повернулась к нему. – Ты не оставил никаких улик в кабинете?

– Нет. Но они поймут, что сейф взломали, когда снова попытаются его открыть. Я поменял комбинацию, чтобы защитить гроссбухи.

Гаррет подошла к нему ближе и шепотом спросила:

– А что это за бумаги, которые ты забрал с собой?

Украденные бумаги в кармане сюртука, казалось, жгли ему кожу. Как и говорил Нэш Прескотт, в бухгалтерских книгах хранилась бесценная информация. Секреты, которыми он сейчас обладал, могли погубить или спасти много жизней. По меньшей мере дюжина людей захотели бы застрелить его на месте, если бы им стало известно, что он сделал.

– Я нашел доказательство, что Дженкин, Тэтхем и еще несколько чиновников из министерства внутренних дел вступили в тайный сговор с политическими радикалами, чтобы устроить теракты, от которых пострадают британские подданные.

– Что ты собираешься с этим делать?

Рэнсом и так слишком много рассказал Гаррет, тем самым поставив ее под удар, и это повергало его в ужас. Но если он будет действовать быстро и передаст информацию в нужные руки, тогда она не пострадает.

– Я передам бумаги в Скотленд-Ярд, – пообещал он. – Комиссар только и ждет шанса избавиться от Дженкина. Завтра в Уайтхолле разверзнется ад.

Гаррет коснулась лацкана сюртука.

– Если все пойдет как надо, сможем ли мы с тобой свободно…

– Нет, – мягко прервал ее Рэнсом. – Повторяю, я не тот, кто тебе нужен. – Видя ее замешательство, Этан пытался найти нужные слова, чтобы заставить Гаррет разглядеть его недостатки. Он не сможет дать ей то, на что она рассчитывает. Он никогда не станет достаточно цивилизованным для нее. – У меня никогда не было жизни с колоколом к обеду, каминными часами и чайными столиками. Я скитаюсь по ночам, потом полдня сплю, живу в съемной квартире на Хаф-Мун-стрит с пустой кладовкой и голым деревянным полом. Единственное украшение в комнате, и то осталось от предыдущего жильца, – картина с цирковой обезьяной в цилиндре, которая сидит на велосипеде. Я слишком привык быть один. Мне довелось видеть жуткие вещи, которые люди делали друг с другом, и они навсегда врезались мне в память. Я никому не верю. Эти воспоминания у меня в голове… Надеюсь, ты понимаешь меня, Гаррет.

Она долго молчала, задумчиво глядя на Рэнсома, пока, наконец, не произнесла:

– Я тоже видела ужасные вещи, которые люди делали друг с другом, и могу сказать: мало что в этом мире может потрясти меня до глубины души. Мне понятно, какую жизнь ты ведешь, и я не собираюсь превращать тебя в прирученного домоседа.

– Я слишком глубоко врос в то, чем занимаюсь.

– В твоем-то возрасте?

Его одновременно развеселило и обидело то, как она с ним говорит. Словно он какой-то самоуверенный юнец, у которого за душой ничего, кроме болтовни, нет.

– Мне двадцать девять, – напомнил Этан.

– Вот именно, – подхватила Гаррет, как будто это что-то объясняло. – Ты еще не успел закоснеть во всем этом.

– Возраст здесь ни при чем.

Этот разговор был лишь тонкой внешней оболочкой, под которой скрывался реальный спор между ними. Когда Рэнсом представил, о чем она может попросить его и что он может пообещать ей в момент безумия, внутри все напряглось от желания и страха.

– Гаррет, – отрывисто заговорил он, – я никогда не привыкну к обычной жизни.

На ее лице появилась удивленная улыбка.

– Ты считаешь мою жизнь обычной?

– В сравнении с моей – да.

Казалось, она заглянула ему в душу, принимая его систему оценок. Этан стоял абсолютно беспомощный. Взгляд этих зеленых глаз повязал его по рукам и ногам крепче, чем это могла бы сделать корабельная цепь в сорок морских саженей. Господи, его страстное желание было невыносимым! При этом таких мужчин, как он, неизбежно поджидала расплата.

– Значит, мне не на что надеяться? – спросила Гаррет. – Лишь несколько фиалок, заложенных между страницами книги, да новый замок на входной двери. И это все, что останется на память о тебе?

– А чего бы тебе хотелось? – с готовностью подхватил Этан. – Скажи. Для тебя я готов украсть все драгоценности из королевской сокровищницы.

Ее взгляд смягчился, и она погладила его по щеке.

– Я предпочла бы картину с обезьяной.

Этану показалось, что он ослышался, но она добавила:

– Я хотела бы, чтобы ты принес ее мне, после того как покончишь со всеми своими делами. Пожалуйста!

– Когда?

– Сегодня ночью.

Для него эти слова прозвучали как удар грома. У Гаррет был такой невинный вид, словно она и не предполагала, что идет против всех общественных и моральных принципов.

– Acushla, – выдавил он, – я не смогу провести с тобою ночь. Это право принадлежит мужчине, который женится на тебе.

Она устремила на него прямой обезоруживающий взгляд.

– Мое тело принадлежит мне, и я сама выберу, делиться им с кем-нибудь или воздержаться. – Поднявшись на цыпочки, Гаррет нежно поцеловала его в губы и прошептала: – Покажи, на что ты способен. Я думаю, мне понравятся какие-то позиции из тех ста двадцати, что ты освоил.

Из-за возбуждения Этан едва мог стоять. Наклонившись, он уперся лбом в ее лоб. Это было единственное место у нее, до которого он мог дотронуться. Если он даст волю рукам, то полностью потеряет контроль над собой.

– Они не для девственницы, – вызывающе заявил Рэнстом.

– Значит, покажешь, как ты занимаешься любовью с девственницей.

– Вот дьявол, Гаррет! – выругался Этан.

Определенно кое-чего знать о ней он не хотел: изгибе обнаженной спины, запахе тела, гладкости кожи. И как у нее замрет дыхание, когда он войдет в нее. И про убыстряющийся ритм наслаждения, который охватит их соединенные тела. Это знание превратит боль расставания с ней в мучительную агонию. Это превратит жизнь без нее в нечто худшее, чем ад.

В то же время у него были все шансы еще до конца недели закончить свой путь в мешке, который скинут в Темзу.

В глазах Гаррет горел вызов.

– Моя спальня находится на втором этаже, справа от лестницы. Я не буду гасить лампу. – Ее губы слегка изогнулись в улыбке. – Можно было бы не запирать входную дверь… но раз это будешь ты, значит, такой необходимости нет.

Глава 14

После вечера Этан прямиком направился в фешенебельный район Белгравия по адресу, где проживал комиссар столичной полиции Фред Фелбриг. Передать похищенные бумаги Фелбригу казалось вполне логичным, поскольку у этого высокопоставленного чиновника имелись и полномочия, и стимул привлечь к суду заговорщиков из министерства внутренних дел.

Когда преступные дела Тэтхема и Дженкина вскроются, начнут происходить малоприятные события: аресты, отставки, созывы специальных комитетов, слушания и суды. Но если и существовал человек, чьим делам и поступкам доверяли, то это был Фелбриг – искренне верующий человек, который превыше всего ценил порядок и дисциплину. А главное, комиссар полиции терпеть не мог Дженкина. В Скотленд-Ярде ни для кого не являлось секретом, что Фелбриг был крайне недоволен тем, что шпионских дел мастер занимал официально не признанный пост в министерстве внутренних дел, а также отвратительными методами, которыми пользовались для сбора информации его агенты.

Раздосадованный тем, что его подняли из постели посреди ночи, Фелбриг спустился в кабинет в халате, накинутом поверх пижамы. С рыжей щетиной на щеках, невысокого роста, подвижный, в мятом ночном колпаке с кисточкой, он походил на эльфа – немолодого эльфа в бешенстве.

– Что это? – спросил он, бросив свирепый взгляд на бумаги, которые Этан разложил на столе.

– Доказательство связи между министерством внутренних дел и террористами, пытавшимися взорвать бомбу в ратуше, – тихо объяснил Этан.

Пока Фелбриг пребывал в шоке, Этан рассказал ему о сейфе министра и записях, которые подтверждали перевод средств из правительственных фондов радикалам и политикам, известным своей враждебностью к властям.

– Вот записка о пропавшем грузе взрывчатки из Гавра. – Этан пододвинул ему одну из бумаг. – Динамит был передан группе активистов-фениев[9], осевших в Лондоне. Им также выдавали наличность и разрешение на проход в галерею посетителей при палате общин.

Сдернув ночной колпак, Фелбриг вытер им вспотевшее лицо.

– Что им нужно в палате общин?

– Вполне возможно, проводят рекогносцировку. – Увидев озадаченный взгляд комиссара, Этан сухо добавил: – Для потенциальной атаки на Вестминстер.

«Нет ничего удивительного, – подумал он, – что Дженкин раз за разом обводит этого человека вокруг пальца». Назвать его нерасторопным, может, было и не совсем честно, но такая оценка была недалека от истины.

Медленно читая, Фелбриг склонился над бумагами.

Увидев, как комиссар сосредоточенно изучает бумаги, Рэнсом вдруг испытал раздражение. Он не сомневался, что у Фелбрига просто не останется другого выхода, если ему хотя бы намекнут на то, что Дженкин замышляет убить ни в чем не повинных граждан, которых он поклялся защищать. Фелбриг ненавидел Дженкина и горько страдал от оскорблений и обид, им нанесенных. У комиссара имелись все основания, как личные, так и профессиональные, воспользоваться этой информацией.

Однако интуиция подсказывали Рэнсому другое. Поначалу Фелбриг вспотел, напрягся, занервничал, но потом его реакция изменилась, и в этом было что-то неправильное. Этан ожидал явных признаков гнева, а может, и намека на ощущение триумфа от того, что теперь у него в руках инструмент для свержения врага, тем не менее Фелбриг сидел побледневший и тихий, и это нервировало больше всего.

Но ход сделан и отыграть назад возможности нет. Единственный вариант теперь – это оставаться в тени, пока комиссар не предпримет какие-то действия.

– Где вы будете завтра? – спросил Фелбриг.

– Во многих местах.

– Как мы сможем с вами связаться?

– У вас достаточно улик, чтобы начать расследование и выписать повестки в суд. – Этан пристально посмотрел на собеседника. – Я сам с вами свяжусь в случае необходимости.

– Гроссбухи все еще в сейфе лорда Тэтхема?

– Да.

Он не стал упоминать, что поменял код, но для себя отметил, что Фелбриг не выдерживает его прямого взгляда: посмотрит – и через одну-две секунды отводит глаза в сторону.

«О чем ты не договариваешь, ублюдок?»

– Этим делом займутся незамедлительно, – сказал Фелбриг.

– Так и должно быть. Вы известны как человек чести. При назначении на этот пост вы поклялись осуществлять деятельность вверенной вам службы законно, справедливо и честно.

– Так и есть, – разозлился Фелбриг. – Хоть вы и лишили меня сна на сегодня, пожелаю вам, Рэнсом, доброй ночи, пока я буду разгребать эти авгиевы конюшни.

У Этана слегка полегчало на душе.

Он вернулся к себе на квартиру, переоделся в рабочую одежду: хлопчатобумажные брюки, жакет, простую рубашку и короткие кожаные сапоги, – и затем прошелся по комнатам, впервые задумавшись, почему так долго живет уединенно, в заброшенном месте: голые стены, жесткая мебель, а ведь мог позволить себе хороший дом. Однако выбрал это место. Его работа требовала анонимности, изоляции, а Дженкин являлся центром его существования. Но это тоже был выбор Рэнсома по причинам, которые ему самому были непонятны и над которыми не хотелось размышлять.

Остановившись перед картиной с обезьяной, Этан принялся внимательно ее разглядывать. Это был рекламный постер какого-то продукта, название которого оторвали. Скалящая зубы обезьяна в цилиндре крутила педали, а зрители, которые держались на расстоянии, за ней наблюдали. Глаза животного были полны меланхолии… или безумия? Этан не мог решить с полной уверенностью. А где инспектор манежа? Тот, который одел животное в костюм, посадил на велосипед, – он за кадром? А когда обезьяна устанет, ей будет позволено остановиться?

Почему Гаррет попросила его принести эту проклятую картину? Думала, что она откроет какую-то тайну о нем? Этого не произойдет, слава богу! Этан решил, что Гаррет никогда не увидит это изображение. Все только усложнится, если показать его ей. Почему он оставил эту картину на стене? Зачем вообще упомянул про нее в разговоре с Гаррет?

Для них двоих будет лучше, если сегодняшней ночью он исчезнет. Он может переехать на другой конец света, сменить имя, стать кем-нибудь еще. Бог знает, вдруг это поможет продлить ему жизнь? А Гаррет достигнет еще большей известности: возможно, построит новую больницу, будет учить, вдохновлять, выйдет замуж, родит детей.

А для Этана она останется как сон в темных уголках памяти. Определенные слова будут вызывать воспоминания о ней, как и трель полицейского свистка, и запах фиалок, и взгляд зеленых глаз, и небо, взрывающееся фейерверком, и вкус лимонного мороженого.

Этан потянулся к картине, но вдруг выругался и отдернул руки.

Если он пойдет к ней… Господи!.. Представившиеся возможности наполнили его страхом и ощущением чуда. И надеждой – этим смертельным чувством для человека его профессии.

Какова цена одной ночи? И чего это будет стоить им обоим?

* * *

Сквозь сон Гаррет почувствовала, как нежная теплота коснулась ее лица, будто упал согретый солнцем лепесток. Щеку обдало жарким дыханием. Этан! Улыбнувшись, она перевернулась в постели, в первый раз ощутив, насколько приятно просыпаться в присутствии другого человека. От него пахло ночным воздухом и туманом. Что-то сонно пробормотав, она потянулась к нему за бархатной лаской, губами перехватив поцелуй, решительный и сладкий. Тело под простыней выгнулось в предвкушении.

– Я не слышала тебя, – тихо сказала она.

Гаррет спала чутко, а пол у нее в комнате скрипел. Как ему удалось так тихо подобраться?

Склонившись над ней, Этан погладил ее по волосам, собранным на затылке и перевязанным лентой, а затем окинул взглядом фигуру в простой белой ночной рубашке. Он осторожно положил руку ей на грудь, кончиком среднего пальца коснувшись впадины над ключицей, где осязаемо бился пульс. Его взгляд вернулся к ее лицу.

– Гаррет… если мы сделаем это, нам станет лишь хуже.

Прижав губы к его подбородку, она вдохнула чудесный мужской запах, потерлась щекой о недавно выбритую щетину и попросила шепотом:

– Сними с себя все.

Рэнсом нервно сглотнул, потом набрал в грудь воздуха и поднялся, а Гаррет села на постели, чтобы понаблюдать за ним.

Он раздевался без спешки: снимал одну вещь за другой и просто бросал на пол.

У него было самое прекрасное тело, какого Гаррет еще не видела: гладкое, ухоженное, с длинными руками и ногами, широкими плечами и грудью. Мышцы тугие и блестящие, словно полированные, благодаря многолетним жестким тренировкам. Она уже знала, что Этан одарен мужской статью, но это было не то же самое, что увидеть его воочию. О, это было что-то! Красавец! Красавец с головы до ног! Мощный мужчина в самом расцвете, абсолютно не стеснявшийся своей наготы.

А вот Гаррет, которую нагота никогда не приводила в замешательство, занервничала, застеснялась и задрожала от желания.

Прежде чем вернуться в постель, Этан осмотрел мелкие вещицы на ее туалетном столике: перламутровые расчески и щетки для волос, салфетку под лампу, которую она сама вышила еще в школе, коробочку со шпильками с вязаной крышкой – давнишний подарок мисс Примроуз, маленький фарфоровый кувшин с бальзамом из миндального масла – и задержался взглядом на паре крохотных детских варежек, висевших в рамке на стене.

– Это мама связала для меня, – с грустью сказала Гаррет. – Наверное, глупо было вешать их на стену, но у меня мало что осталось на память о ней. Она была рукодельница.

Этан сел на кровать и, поднеся ее руки к губам, поцеловал сначала каждый палец, а затем ладони.

– Значит, вот от кого ты это унаследовала.

Она потянулась к нему и прижалась щекой к его густым волосам.

– Ты принес картину?

– Оставил у двери.

Гаррет бросила взгляд в сторону двери и увидела прямоугольный сверток, прислоненный к стене.

– Можно посмотреть?

– Потом. Одному богу известно, зачем она тебе. У обезьяны вид убийцы.

– Думаю, у нее есть для этого причины. – Гаррет взглянула Этану в лицо. – Сиденье велосипеда может стать причиной опрелостей и онемения в промежности.

Почему-то ее слова показались ему более смешными, чем того заслуживали. В глазах заплясали веселые огоньки, а на щеке появилась ямочка. Гаррет не сдержалась и коснулась ее кончиком пальца, а потом и губами.

– Каждый раз, когда вижу ее, мне хочется ее поцеловать.

– Что поцеловать?

– Ямочку на щеке.

Вид у Этана был откровенно озадаченный.

– Нет у меня никаких ямочек.

– Нет, есть! Она появляется, когда ты улыбаешься. Тебе никто не говорил об этом?

– Нет.

– Ты что, не видел себя в зеркале?

В уголках его глаз собрались морщинки.

– Обычно я не улыбаюсь, глядя на себя в зеркало.

Он положил руку ей на затылок и жарко, жадно поцеловал. Гаррет открылась навстречу ласковым движениям его языка. От его особого вкуса у нее закружилась голова. Этан бережно уложил ее на кровать и не торопясь стал целовать. У Гаррет возникло ощущение, что ее поджаривают на медленном огне.

Она неуверенно дотронулась до волос на его груди – мелкие завитки пружинили под пальцами, а затем обняла его и, ощутив прекрасно развитые, рельефные мышцы на спине, широко открыла глаза от удивления.

– О боже!

Этан вопросительно посмотрел на нее.

– Твои трапециевидные и дельтовидные мышцы просто загляденье! – мечтательно произнесла она, погладив его по спине. – И латиссимус дорси так же прекрасны.

Он не выдержал и захохотал, распуская ленту на ночной рубашке.

– Ты меня смущаешь такими пышными комплиментами.

Опираясь на руки, он навис над ней и, просунув колено между бедрами, заставил раздвинуть ноги. Почувствовав легкие, мимолетные поцелуи на своей только что обнаженной груди, Гаррет задышала глубже, а биение пульса участилось. Рэнсом тем временем проник к ней под рубашку, блуждая по телу руками, а потом и вовсе стащил с нее эту последнюю одежду. Теперь она оказалась абсолютно обнаженной, и Этан накрыл ее своим телом – одновременно шершавым и гладким, жестким и шелковым. Рэнсом полностью контролировал себя, уводя ее в другую реальность, где он был мастером, а она новичком.

Сильные мужские руки ласкали стройное тело.

– Я так долго мечтал об этом, – шепотом признался он. – В самый первый раз, когда мы встретились, сказал себе: «Я хочу эту женщину!»

Гаррет засмеялась, уткнувшись лицом в волосатую грудь.

– Почему тогда ты не стал добиваться меня?

– Я знал, что ты слишком хороша для меня.

– Нет, – мягко запротестовала она. – Я же не высокородная леди. Я из простонародья.

– В тебе нет ничего простонародного. – Этан принялся играть ее длинными волосами, пропуская их через пальцы и проводя кончиками прядей по своим губам и щекам. – Знаешь, почему я подарил тебе фиалки? Они красивые и маленькие, но им хватает выносливости, чтобы расти в трещинах мостовой. Не один раз мне доводилось бродить по темным уголкам, и я встречал их там, сбившихся в кучку рядом с разбитой лестницей или у основания каменной стены, сияющих, как драгоценные камни. Они пробиваются к свету даже без солнца и плодородной почвы.

Он наклонился и поцеловал золотистый отсвет на ее груди, словно захотел узнать, какой у него вкус.

– Не было нужды оставлять лампу зажженной. Я смогу найти тебя везде, при дневном свете и в темноте, – сказал он и неторопливо проложил дорожку из поцелуев между ее грудями, оставив влажный след, который тут же стал прохладным от его дыхания. Спустился ниже, подул на маленький пупок… и остановился, ощутив незнакомый запах. – Лимон, – тихо заметил он, пытаясь определить источник аромата.

– Это… губка, – неуверенно произнесла Гаррет, и ее лицо и шею залила краска. Одним из средств предохранения от беременности было вставить себе кусочек мягкой губки, пропитанной лимонным соком. – Это там… внутри.

– Да, я знаю, – пробормотал Этан, уткнувшись лицом в низ ее живота.

– Откуда?

– Я ведь не новичок.

Гаррет почувствовала, как он улыбнулся.

Рэнсом раздвинул ей бедра и прошелся кончиками пальцев вниз до колен и снова вверх. Вниз… вверх… Его волнообразные движения действовали гипнотически, но словно этого было мало, губы отважились проложить путь к лону. Прикосновение щетины к нежной коже было как удар током. Язык скользнул в завитки волос, переместился ниже и, лаская и поддразнивая, волнообразными движениями раздвинул лепестки.

Гаррет застыла, затаив дыхание.

Этан приподнялся на локте, в его глазах светилось веселое удивление.

– Я тебя шокировал, любимая?

Ей было трудно собраться с мыслями. Все тело сотрясла дрожь.

– У меня это в первый раз.

– Но ты так смело рассуждала обо всех этих позициях. – Его пальцы затеяли с ней непристойную игру, перебирая тонкие завитки волос.

Гаррет казалось, что желание переполнило ее. Она даже слегка удивилась, обнаружив, что желание не бьет из нее струями, как пар.

– Я… я думала, что мы начнем с более приличных способов, а к непристойным перейдем позже.

Уголок его рта дернулся в усмешке.

– Ты ведь пригласила меня к себе в постель не в качестве благопристойного любовника.

Большой палец соскользнул вниз и, оказавшись в нежных складках ее лона, начал описывать круговые движения. В глубине ее тела стала концентрироваться дрожь наслаждения.

Синие сосредоточенные жаркие глаза остановились на ее раскрасневшемся лице. Видимо, Рэнсом сумел прочесть мысли Гаррет с такой легкостью, словно они были написаны в воздухе.

– Ты хотела узнать, как я смогу заставить тебя отдаться чувству. Ты хотела узнать, что это такое – потеряться в порыве страсти, а потом найти себя под защитой моих объятий. И вот я здесь и готов любить тебя.

Как загипнотизированная, она наблюдала, как его голова опустилась, а мускулистые плечи напряглись. Этан, не торопясь, начал делать все, чтобы доставить ей удовольствие, и Гаррет подумала, что от этого можно потерять сознание. Его язык уговаривал и мучил, уводил и кружил. Влажные шелковистые складки налились и стали горячими, мускулы судорожно сжимались, беспомощные от пустоты. Этан тихо и удовлетворенно рычал, наслаждаясь ее вкусом. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», – хотела она умолять его, но единственным звуком, который могла издать, было лишь едва слышное хныканье. Желание, которое он разжигал в ней, не оставляло места для гордости.

Ничто не могло отвлечь ее внимания от него и от того, что он с ней творил. Если бы сейчас через ее комнату промаршировал духовой оркестр в полном составе, Гаррет вряд ли заметила бы его. Она превратилась в существо, бездумно извивающееся в руках Этана. Его внимание сосредоточилось на чувствительном бугорке, который он с нежностью атаковал языком. Гаррет в отчаянии попыталась схватить его за плечи, и опять поразилась крепости мышц: на них не осталось даже намека на следы от ее пальцев.

И тут же его язык задвигался в новом ритме. Теперь он ласкал ее чувствительный бутон плавно и размеренно, примерно так, как пальцы листают страницы книги. Напряженное чувство пронзило Гаррет, заставив дернуть бедрами, которые Этан удерживал ласково и надежно, будто баюкая. Его проворный язык не останавливался, давая ей ощущение головокружительного взлета. Достигнув вершины, она выгнулась, дыхание перехватило, сердце заколотилось так быстро, что невозможно было уловить паузу между ударами. Наслаждение обрушилось чередой судорог… Вот опять… И опять… Так продолжалось до тех пор, пока судороги не превратились в мелкую дрожь. Теперь его губы успокаивали, навевали тишину, пока она не стала совсем безвольной и мягкой, как пустая перчатка. В конце концов, Рэнсом лег рядом и заключил ее в объятия. Гаррет хватило только на то, чтобы издать тихий стон человека, измотанного вконец. Этан понимающе хмыкнул.

– Тебе понравилось. – В его голосе прозвучало мужское удовлетворение.

Гаррет сонно кивнула. Этан осторожно, чтобы не потревожить, прижал ее бедра к себе и шепотом сказал:

– Оставайся такой же расслабленной, чтобы принять меня.

Она почувствовала, как его естество прижимается к ее животу, тяжелое, твердое, обжигающе горячее. Очевидное свидетельство его желания возбудило Гаррет, пробуждая потребность принадлежать ему… быть наполненной им… отдаться ему. Обняв Этана за плечи, Гаррет попыталась лечь на спину и увлечь его за собой, но он не позволил и, поцеловав в шею, закинул ее ногу на себя. Гаррет оказалась прижатой к сильному мужскому телу.

Опустив руку, Рэнсом взялся за свое естество и приставил его к беззащитному убежищу между ее бедрами. Гаррет напряглась в полной готовности, но Этан не спешил, осторожно надавливая на жаркое лоно. Одновременно он впился в ее губы и, положив ладони на грудь, принялся играть возбужденными горошинами.

Гаррет невольно съежилась от такой мучительной ласки, волнообразно задвигав бедрами. Она была готова принять его.

Вторгшееся в нее мужское естество показалось ей невероятно огромным. Покоренная, Гаррет попыталась не двигаться, но опытные пальцы Этана скользнули вниз и затанцевали на складках ее лона, дразня и растягивая их. Телесный голод завязался в узел где-то глубоко в животе, и Гаррет охватило желание отдаться этой чувственной ласке. Этан действовал мучительно медленно, позволяя ей принимать его в себя в своем собственном ритме… О, эти чудесные пальцы делали свое дело как надо!..

– Дыши! – шепотом приказал он.

Гаррет задыхалась и дрожала, а он помогал ей тем, что продвигался осторожно, дюйм за дюймом, в неторопливом, терпеливом обладании. Медленно текли минуты, его влажные пальцы поглаживали, мяли, тискали, когда – немыслимо! – наслаждение накатило на нее снова. На этот раз не было никакого чувства пустоты. Рэнсом так тесно заполнил ее, что мышцы едва смогли сомкнуться вокруг него.

Когда затихли последние спазмы удовольствия, Этан сменил положение. Легко приподняв Гаррет, он усадил ее на себя и, поддерживая за ягодицы, внимательно следил за тем, чтобы не причинить ей боли.

Встретившись глазами с ее растерянным взглядом, он прошептал:

– Когда я в тебе, вот как сейчас… Даже представить не мог, что можно испытать такое и не умереть.

Гаррет прижалась лбом к его лбу.

– Скажи, что надо делать.

– Не двигайся. Оставайся как есть. Почувствуй, как я хочу тебя.

Задохнувшись, он задрожал и задвигал своими мускулистыми бедрами. От этих движений в ее глазах вспыхнули звезды.

Внезапно Гаррет ощутила, как он надавил на какое-то чувствительное место глубоко внутри, заставляя ее подключиться к его размеренному ритму.

Она прижалась к его губам, а он ответил ей обжигающе страстным поцелуем. Вбирая в себя ее слабые стоны, Рэнсом продолжал двигать бедрами, а она в ответ содрогалась всем нутром. Его тело было таким мощным и в ней, и вокруг нее, что он с легкостью мог бы раздавить ее, но вместо этого держал бережно и осторожно, словно Гаррет была хрупкой драгоценностью, которую он боялся сломать.

Прижавшись губами к его плечу, она наслаждалась его солоноватым вкусом. Ее тело привыкло и расслабилось настолько, что могло принять его в себя целиком. От толчков его бедер она подскакивала, испытывая одновременно боль, радость и изумление. Сильные мускулы на его спине подрагивали от удовольствия, когда она гладила его, оставляя невидимые метки на своей собственности.

Наконец Рэнсом достиг пика наслаждения и перестал дышать. Слепо уткнувшись лицом в ее шею, он издал тихий рык потерянного дикого животного. Гаррет обхватила его голову руками и погрузилась губами в шелковистые вьющиеся волосы, принимая всем телом его судороги наслаждения, текучий жар и медленное успокоение.

Они лежали, тесно переплетясь телами и в полудреме лаская друг друга, пока ночь постепенно не перешла в бледный рассвет. При первом намеке на приближение утра Этан потянулся и сел на кровати, спустив ноги на пол.

Гаррет встала на колени и обняла его сзади, прижавшись грудью к его спине. «Не уходи!» – хотелось ей взмолиться, но вместо этого она тихо произнесла:

– Приходи ко мне, как только сможешь.

Этан долго молчал.

– Я постараюсь, acushla.

– Если дела пойдут не так… если тебе придется уехать… пообещай, что возьмешь меня с собой.

Этан повернулся к ней и покачал головой.

– Любимая… Я не смогу это сделать. Твоя семья и друзья, твои пациенты, твоя практика… все здесь. Если ты все бросишь, это разрушит твою жизнь.

– Моя жизнь разрушится, если тебя не будет рядом. – Не успели эти слова слететь с губ, как Гаррет поняла, что сказала сущую правду. – Я смогу работать врачом где угодно. У меня отложены небольшие деньги. Как только мы устроимся где-нибудь, я смогу зарабатывать на жизнь для нас двоих, пока ты не найдешь приличную работу. У нас все получится. Боюсь только, нам придется забрать с собой отца, но…

– Гаррет… – На его лице отразилась буря эмоций, губы скривились в странной улыбке. – Тебе не придется меня содержать. У меня достаточно… Ладно, это не важно. Все равно до этого не дойдет. – Он прижал ее голову к своей груди и зарылся лицом в волосы. – Я вернусь, если смогу. Клянусь.

С облегчением закрыв глаза, Гаррет заключила его в объятия.

На следующий вечер Этан шел по пешеходной дорожке моста Блэкфрайерс, который, словно ремень, стягивающий багаж, соединил два самых низких берега Темзы. Пять кованых пролетов, установленных на огромных опорах из красного гранита, поддерживали высокий уклон моста. Не важно, в какую сторону двигался транспорт или направлялись пешеходы, добраться до противоположного берега стоило больших трудов.

Хотя дневной свет уже померк, в воздухе висел ровный гул, доносившийся с ближайших фабрик, шум доков и продиравший до костей скрежет с расположенного рядом железнодорожного моста.

Этан миновал несколько закутков, в которых, укрывшись обрывками газет, улеглись спать бродяги. Никто из них даже не шевельнулся на звуки его шагов. Найдя удобное место, он остановился, чтобы съесть свой ужин, купленный в рыбной лавке в Саутуарке. Там клиент за одно пенни мог получить такую же отменную еду, как какой-нибудь богатый щеголь в Лондоне: филе свежей пикши или трески, запанированное сухарями и обжаренное в кипящем масле на углях в железном котле. Когда внутри филе становилось твердым и белым, а снаружи покрывалось хрустящей коричневой корочкой, его заворачивали в бумагу вместе с кусочком лимона и несколькими веточками петрушки, до хруста обжаренными с солью.

Прислонившись к изогнутым перилам, Этан неторопливо ел и обдумывал свое положение. Весь день он провел на ногах: бродил среди дворников и мусорщиков, носильщиков рекламы и чистильщиков обуви, держателей лошадей, продавцов пирогов и карманников, – и устал до смерти, но на улицах чувствовал себя в большей безопасности, нежели в квартире, которая могла оказаться ловушкой.

Скомкав бумагу от рыбы, Этан перекинул ее через перила и стал наблюдать, как шарик летит с сорокафутовой высоты и падает в грязную темную воду. Несмотря на предпринимаемые усилия – ужесточение законодательства, новую канализацию и насосные станции – уменьшить количество сбрасываемых в Темзу нечистот не удавалось, а уровень кислорода в реке был чрезвычайно низок, чтобы здесь могла водиться рыба или водные млекопитающие.

Бумажный шарик медленно скрылся под темной поверхностью, и взгляд Этана переместился на собор Святого Павла, самое высокое здание в Лондоне. Неровная пелена облаков над ним сияла молочным светом, а сполохи розового и оранжевого цветов пронизывали их в нескольких местах, как сигнальные огни.

Как всегда в минуты тишины, Рэнсом подумал о Гаррет. В это время она обычно уже была дома. Кстати, не так далеко отсюда – меньше чем в трех милях. Какой-то частью своего сознания он постоянно определял ее местоположение и расстояние между ними. Воспоминание о ней, как ничто другое, делало его мягче и доставляло удовольствие, позволяя считать себя человеком.

Громовой грохот возвестил о приближении поезда на соседнем мосту. И хотя Этан привык к железнодорожному шуму, он вздрогнул от жесткого скрежета металлических плит и выхлопов паровозного пара, перемежавшихся с ревом топки. Отвернувшись от воды, он продолжил движение по пешеходной дорожке.

Внезапно его оглушил страшный удар в грудь, как будто кто-то со всего размаха врезал ему дубиной. Этана откинуло назад, и он приземлился на пятую точку. Воздух выбило из легких. Захрипев, он попытался восстановить дыхание. В ушах гудело.

Ему потребовались все силы, чтобы подняться. Руки и ноги отказывались подчиняться, мышцы дрожали в ответ на сигналы сбитого с толку сознания. Гул в ушах превратился в нечто резкое, обжигающее, как пламя. Казалось, что человеческая плоть не может вынести такую боль. Не в силах определить причину, Этан недоверчиво оглядел себя и увидел, что на рубашке расплывается огромное темное пятно.

Его подстрелили!

Подняв ошеломленный взгляд, он заметил, что к нему приближается Уильям Гэмбл с короткоствольным «бульдогом» в руке.

Оглушительный грохот поезда все не смолкал, а Этан прислонился к перилам, чтобы не упасть.

– Рассчитывал на благородство Фелбрига, да? – спросил Гэмбл, когда поезд проехал. – В душе он все равно бюрократ и всегда подчиняется тому, кто стоит выше его на служебной лестнице. Тэтхем и Дженкин убедили его, что их план задуман ради благой цели.

Этан молча смотрел на него. Господи боже! Комиссар полиции собирался позволить изувечить и убить десятки ни в чем не повинных людей, включая женщин и детей… И все ради политической выгоды.

– …вскрыл сейф Тэтхема чуть ли не у меня на глазах, скотина, – раздраженно говорил Гэмбл. – Дженкин не пустил мне пулю в башку только потому, что сам устроил эту неразбериху, пригласив на вечер доктора Гибсон. – Гэмбл медленно приблизился. – Я не хотел прикончить тебя вот так: предпочел бы, чтобы это была честная схватка.

– Все было вполне честно, – с трудом проговорил Этан. – Если бы я увидел тебя раньше… – В горле булькнула солоноватая жидкость. Он закашлялся и увидел брызги крови на земле, тем не менее заставил себя выпрямиться и тяжело оперся на перила.

Способа выиграть не было. Пути выжить – тоже.

– Должен был, – согласился Гэмбл. – Но ты уже несколько недель не думаешь ни о чем другом, кроме той зеленоглазой сучки. Она тебя до этого и довела.

Гаррет!

Она никогда не узнает, что в последние мгновения все его мысли были о ней. Она никогда не узнает, что значила для него. Если бы он ей сказал об этом, умереть было бы намного легче. Впрочем, Гаррет прекрасным образом обойдется без него, как обходилась до этого. Она сильная.

Его беспокоило только одно: теперь никто не подарит ей цветы.

Как странно, в момент, когда его жизнь вот-вот оборвется, он не испытывает ни страха, ни гнева, только обжигающую душу любовь, которую Гаррет разбудила в нем.

– Она хоть того стоила? – ощерился Гэмбл.

Вцепившись в перила, Этан едва улыбнулся.

– Да!

А в следующий миг перегнулся через перила и полетел вниз, краем сознания отмечая, что последовало еще несколько выстрелов.

Задержав дыхание, он приготовился к удару.

Мир взорвался грязной леденящей тьмой вокруг, словно Этан попал в ад, в котором после всех перенесенных мук потушили огонь. Текучая смерть. Рэнсом нехотя боролся, не имея возможности ни видеть, ни дышать. Он получил такие повреждения, справиться с которыми его тело не сможет.

Его затягивало все глубже, в холодную настойчивую тишину, где не было ни времени, ни света, ни ощущения себя. Этан исчез под толщей вод великой реки, оставив наверху город с миллионами жителей и непостижимыми небесами. Его тело стало всего лишь соринкой в стремительном потоке смерти. Биение слабеющего сердца откликалось на ритм одного имени: Гаррет… Гаррет… Она где-то рядом. Совсем недалеко. Этан цеплялся за эту мысль, пока древний поток тянул его к гибели.

Глава 15

– Элиза, – заговорила Гаррет, устало потирая глаза, – стоит отцу захотеть съесть что-нибудь вредное для него, как ты это ему даешь.

Они стояли на кухне, где в воздухе висел густой аромат сдобного пирога.

Служанка моментально заняла оборону.

– Я дала ему тонюсенький ломтик, не толще вашего пальчика. Смотрите, я покажу вам пирог…

– Я не собираюсь на него смотреть. Мне нужно, чтобы ты придерживалась недельного меню, которое я для него составила.

– Он не может питаться, как инвалид.

– Он и есть инвалид.

Вернувшись домой после долгого рабочего дня в клинике, Гаррет обнаружила, что Элиза возится с любимым пирогом отца, слишком жирным и тяжелым для его чувствительного кишечника. Кроме того, пирог выходил чересчур дорогим – для него требовалось шесть фунтов смородины и изюма, три фунта яблок, три фунта нутряного сала, два фунта сахара, два фунта говядины, по пинте вина и бренди, а также куча разных пряностей.

Сверху, из комнаты отца, не доносилось ни звука.

– Через час-два папа начнет жаловаться на боли в животе, – заметила Гаррет. – Этот пирог готовится из тех продуктов, что ему противопоказаны, начиная от нутряного сала и заканчивая сахаром.

Вид у Элизы был одновременно и дерзкий, и виноватый.

– Мистер Гибсон привык его есть каждое воскресенье. А сейчас ему не разрешают даже один кусочек. Какие удовольствия у него остались? Ни женщин, ни сладкого. Ходит он с трудом, видит плохо, читать не может. Лишь сидит у себя в комнате и считает дни до следующей игры в покер. Позвольте ему хотя бы толику радости.

У Гаррет было что возразить, но она передумала. В словах Элизы имелся смысл.

Когда-то сильный и энергичный – отец служил лондонским констеблем, – сейчас Стэнли Гибсон проводил свои дни в тиши комнаты, красивой и удобной, которую все равно воспринимал как тюрьму. Может, и правда ничего страшного, если позволять ему небольшие послабления время от времени? Делая все необходимое для поддержания физического здоровья отца, Гаррет не должна была лишать его маленьких радостей, которые помогают мириться с жизнью.

– Ты права, – неохотно признала она.

Элиза не поверила своим ушам.

– Правда?

– Я согласна – каждый из нас время от времени заслуживает толику радости.

– Очень мудрые слова, доктор.

– Но имей в виду: если твоя «толика» заставит его полночи маяться животом, ухаживать за ним будешь ты.

Довольная, служанка улыбнулась.

– Да, доктор.

Навестив отца, который выглядел исключительно довольным собой и упрямо настаивал, что сдобный пирог пойдет ему только на пользу, Гаррет прошла в приемную и принялась просматривать почту. Рядом стояла тарелка с пирогом, который ей подала Элиза. Откусив от него всего пару раз, Гаррет отодвинула тарелку. Она была равнодушна к сладкому и совершенно не разделяла любовь отца к подобным лакомствам. По ее мнению, сдобный пирог – тяжелое, трудно перевариваемое блюдо, к тому же Гаррет испытывала легкую тошноту. Весь день прошел в беспокойстве. Она знала, что Этан передал улики в Скотленд-Ярд, машина правосудия запущена, а лорду Тэтхему и сэру Дженкину придется приложить максимум усилий, чтобы не оказаться на виселице. Гаррет успокаивала себя тем, что Этан прекрасно знает каждый уголок Лондона, что он умен, действует без колебаний и сможет о себе позаботиться.

Через несколько дней, когда заговорщики окажутся за решеткой, Этан придет к ней. Гаррет с удовольствием представляла, как он объявится у двери, большой и красивый, и, возможно, слегка занервничает, когда она пригласит его войти в дом. Они обсудят будущее… Их будущее… И тогда она убедит его, что лучше им быть вместе. А если Этан почему-то не сможет сделать ей предложение, Гаррет сделает это за него.

Интересно, как вообще делают предложение руки и сердца?

В художественных романах после прогулки при луне парочки появлялись уже обрученными. Это было как fait accompli – свершившийся факт. Таким образом читателю предоставлялось право самому додумывать эту сцену. Гаррет слышала, что нужно опуститься на одно колено, но она не собиралась этого делать, если только кому-то не потребуется ее медицинская помощь.

Складывать слова в красивые романтические фразы она тоже не умела, поэтому было бы лучше, если бы предложение сделал все-таки Этан. Он мог бы сказать что-нибудь милое и поэтичное с этим своим прелестным ирландским акцентом. Да, Гаррет найдет способ заставить его сделать предложение.

Неужели она на самом деле собиралась выйти замуж за мужчину, которого знала всего ничего? Если бы другая женщина спросила ее мнение на этот счет, Гаррет посоветовала бы ей подождать и разузнать как можно больше о потенциальном муже. Шансов, что все пойдет наперекосяк, было намного больше, чем сулящих счастье.

«Но мне приходилось так часто ждать в жизни…» – пришло ей вдруг в голову. Она несколько лет училась, потом работала, пока другие молодые женщины обзаводились семьями. Стать врачом было ее мечтой и призванием. Она никогда не верила, что в будущем найдет серьезного и любящего человека, который возьмет на себя заботы о ней. Ей не хотелось ни от кого зависеть без особой на то необходимости.

Гаррет ни о чем не жалела. Она хотела жить такой жизнью. И в то же время… она устала проявлять осторожность и быть ответственной. Ей захотелось сломя голову броситься в отношения с мужчиной, почувствовать себя любимой и желанной, захотелось, чтобы ею обладали и обладать самой. Этан Рэнсом оказался единственным, с кем она захотела сблизиться не только физически, но и эмоционально. Не было ничего опасного в том, чтобы впустить его в свои самые сокровенные мысли и чувства – он не оскорбит насмешкой, не сделает больно, не заберет больше, чем даст. И в то же время он может быть требовательным любовником, который не позволит ей что-нибудь от него утаить, и это пугало точно так же, как и возбуждало.

Из глубокой задумчивости Гаррет вывел громкий стук молотка у парадной двери. Для посетителей и посыльных было уже поздно. Не прошло и пяти секунд, как стук повторился.

К входной двери уже спешила Элиза, на ходу ругая тех, кто барабанит в дверь так, словно хочет поднять всех мертвых.

– Добрый вечер, – услышала Гаррет ее приветствие. – Вы по какому делу?

Последовал приглушенный разговор, а вскоре на пороге появилась Элиза со сложенным листком бумаги в руке и недовольно пробормотала:

– Это лакей лорда Тренира, доктор. Он попросил передать записку и сказал, что будет ждать вас.

Сломав восковую печать, Гаррет пробежала глазами по строчкам, написанным торопливым почерком жены графа леди Кэтлин Тренир:

«Доктор Гибсон! Если возможно, прошу вас как можно скорее приехать в особняк Рейвенел-хаус. Произошел несчастный случай с одним из наших гостей. Дело весьма деликатное, поэтому большая просьба соблюдать полную конфиденциальность.

Благодарю вас, мой друг.

К.»

Гаррет встала так резко, что чуть не уронила стул, и заявила:

– Кто-то ранен. Я еду в Рейвенел-хаус. Проверь, чтобы весь хирургический набор лежал в саквояже, и принеси плащ и шляпу.

Элиза – благослови ее Господь! – не стала тратить время на расспросы и вылетела из комнаты. Она не раз помогала Гаррет, когда требовалось быстро собраться, чтобы навестить пациента.

Несмотря на то что Гаррет была личным врачом леди Хелен и Пандоры, остальные Рейвенелы пользовались услугами домашнего доктора. Почему не послали за ним? Не сумели найти или решили, что Гаррет лучше справится с ситуацией?

Лакей, высокий светловолосый парень, тут же подчинился, когда она жестом приказала следовать за ней в операционную.

– Кто ранен? – коротко спросила Гаррет.

– Боюсь, не знаю, мисс… э-э… мадам доктор. Это незнакомый человек.

– Женщина или мужчина?

– Мужчина.

– Что с ним случилось? – Увидев, что лакей колеблется, Гаррет нетерпеливо добавила: – Я должна знать характер раны, чтобы взять с собой все необходимое.

– Несчастный случай с огнестрельным оружием.

– Понятно.

Открыв шкаф с препаратами, она стала быстро отбирать нужные и складывать в проволочную корзинку. Хлороформ, эфир, карболовая кислота, йод, коллодий, раствор висмута, корпия, марля, бинты, глицерин, лигатура из кетгута, изопропиловый спирт, соли металлов…

– Забирайте это, – указала она на корзинку и, подняв с пола большой кувшин со стерилизованной водой, тоже передала его лакею. – И вот это.

Слегка удивившись, лакей обхватил его свободной рукой.

– Пойдемте. – Она направилась в прихожую, где ее уже ждала Элиза с плащом и шляпой. – Не знаю, сколько я буду отсутствовать. Если отец начнет жаловаться на боли в желудке, дай ему порцию настойки для пищеварения. Она в шкафу у него в спальне.

– Да, доктор. – Элиза передала ей тяжелый саквояж и трость.

Лакей заторопился к двери и попытался открыть ее. Безуспешно – руки были заняты. Подбежав к двери, Элиза сделала это за него.

Увидев простую черную карету без эмблемы владельца, Гаррет остановилась на пороге и подозрительно посмотрела на лакея.

– Почему на карете нет герба? У всех карет Рейвенела на дверце присутствует лакированный герб.

– Так решил лорд Тренир. Он сказал, это сугубо частное дело.

Гаррет не двинулась с места.

– Как зовут их собак?

Лакей немного обиделся.

– Наполеон и Жозефина. Маленькие черные спаниели.

– А теперь назовите любое слово из лексикона леди Пандоры.

Пандора, одна из близняшек, часто придумывала слова, когда обычные почему-то ее не устраивали, например: «портшхеры» вместо «портьеры». И хотя она пыталась избавиться от этой привычки, время от времени такие словечки проскальзывали в ее речи.

Лакей на миг задумался.

– Овцеумие? Она так сказала, когда леди Тренир переставила ее корзину с вязаньем в другое место.

Это было похоже на леди Пандору. Гаррет кивнула:

– Пойдемте.

Расстояние от Кингс-Кросс до особняка Рейвенелов на Саут-Одли-стрит составляло примерно три с половиной мили, но по ощущениям Гаррет получалось три сотни. Она едва сдерживалась от нетерпения, держа саквояж на коленях, а корзинку со звякающими пузырьками под рукой. Она была готова сделать для Рейвенелов все, что от нее потребуется, потому что эти люди всегда были любезны и добры с ней и никогда не позволяли себе выказывать пренебрежения в ее адрес, несмотря на свой высокий социальный статус.

Нынешний граф Девон, лорд Тренир был дальним кузеном Рейвенела и унаследовал титул неожиданно для себя после того, как скоропостижно, один за другим, скончались два графа. И хотя у Девона, еще молодого человека, не было никакого опыта в управлении большим поместьем и штатом слуг, он достойно нес эту ношу на своих плечах. Также он взял на себя ответственность за трех сестер Рейвенел – Хелен, Пандору и Кассандру, на тот момент незамужних, хотя мог спокойно умыть руки.

Наконец показался величественный особняк в якобинском стиле, фасад которого украшали волюты, пилястры, арки и парапеты. Несмотря на огромные размеры, в резиденции всегда царили тепло и уют, а ее обитатели славились гостеприимством. Как только карета остановилась, один лакей бросился открывать дверцу, а второй подал Гаррет руку, чтобы помочь выйти.

Она без всяких предисловий передала ему корзинку, предупредив:

– И поаккуратней с ней. Большинство медикаментов легко воспламеняются.

Лакей с затаенной тревогой взглянул на корзинку и осторожно взял в руки.

Гаррет самостоятельно вышла из кареты и заторопилась по мощенной плиткой дорожке к парадной двери.

На пороге ее дожидались две женщины: полная седовласая экономка миссис Эббот и леди Кассандра – юная белокурая девушка с голубыми глазами и нежным лицом. В огромном холле позади них, казалось, царила паника. Служанки и лакеи носились взад-вперед с тазами, полными воды, грязными полотенцами и простынями.

Уловив в воздухе запах явно органического происхождения с примесью едких химикалий, Гаррет наморщила нос. Откуда бы этот запах ни взялся, воняло гнилью и тухлятиной.

Экономка помогла Гаррет раздеться.

– Доктор Гибсон, – обратилась к ней Кассандра с искаженным от тревоги лицом, – слава богу, вы приехали так быстро.

– Расскажите, что случилось.

– Мне мало что известно. Недавно речные полицейские доставили к нам мужчину, попросив никому об этом не говорить. Мужчина упал в реку, и когда они вытащили его, то подумали, что он мертв. Но тут мужчина закашлялся и застонал. Его привезли к нам, потому что в бумажнике у него оказалась визитная карточка кузена Уэста, а куда еще его можно было отвезти, полицейские не знали.

– Бедный парень, – тихо сказала Гаррет. Даже здоровый человек, если его облить ядовитой водой из Темзы, серьезно пострадает. – Где он сейчас?

– Его отнесли в библиотеку. – Миссис Эббот махнула рукой в сторону ближайшего к холлу коридора. – Там творится невесть что. Лорд и леди Тренир попытались отмыть его от грязи и устроить поудобнее. – Она раздраженно покачала головой. – Теперь ковры… мебель… вне всякого сомнения, все можно выбрасывать.

– Почему граф и графиня лично занялись чужим человеком? – удивилась Гаррет.

– Он не чужой, – раздался низкий мужской голос.

Гаррет обернулась и перестала дышать от удивления и замешательства. Этан! Синие-синие глаза… темные волосы… атлетическая фигура… Но это был не он! На нее свинцовым грузом навалилось разочарование, а вслед за ним и плохое предчувствие.

– Я – Уэст Рейвенел. – Мужчина взглянул на Кассандру и тихо произнес: – Дорогая, позволь мне на пару минут остаться с доктором наедине.

Девушка тут же удалилась, а вслед за ней и экономка. Повернувшись к Гаррет, мужчина так же тихо заговорил:

– Раненый – ваш хороший знакомый. Вы здесь потому, что это он попросил.

Ледяные шипы страха вонзились ей в грудь. Те несколько кусочков пирога, которые она успела проглотить, перевернулись в желудке и двинулись вверх по пищеводу. Подавив тошноту, Гаррет заставила себя спросить:

– Это мистер Рэнсом?

– Да.

Еще больше острых лезвий вонзилось в грудь, пригвоздив к месту лихорадочно бившееся сердце. Гаррет почувствовала, как лицо сводит судорога.

Рейвенел заговорил с размеренной медлительностью, чтобы дать ей время усвоить информацию.

– У него в груди пуля. Он потерял много крови. Кровотечение сейчас остановилось, но он в очень плохом состоянии. На какое-то время приходит в себя, а потом вновь теряет сознание. Мы послали за вами не потому, что понадеялись на ваш профессионализм, а потому, что он захотел увидеться с вами в последний раз.

Гаррет захлестнул поток болезненного ужаса. Ей хотелось завизжать, зарыдать, рухнуть на пол, но когда она подумала о тех людях, которые его ранили, ею овладела бешеная ярость, внезапно помогая преодолеть отчаяние. Как они посмели сделать такое с ним? Приступ гнева успокоил ее и придал сил. Она еще крепче вцепилась в ручки саквояжа и спокойно произнесла:

– Проводите меня к нему. Я его вылечу.

Глава 16

– Мне кажется, вы не понимаете, в каком тяжелом он состоянии, – сказал Рейвенел, показывая ей дорогу к библиотеке. – Его жизнь висит на волоске.

– Я прекрасно понимаю его состояние. – Гаррет быстро шла по коридору, печатая шаг. – Любое проникающее ранение в грудь смертельно опасно. Более того, в воде Темзы содержится огромное количество болезнетворных бактерий, нитратов и ядовитых химикатов. Избавить его от них – дело довольно трудное.

– Но вы считаете, что у вас есть шанс его спасти? – недоверчиво спросил Рейвенел.

– Я обязательно спасу его. – И услышав, как у нее задрожал голос, Гаррет нетерпеливо тряхнула головой.

Они вошли в библиотеку – просторное помещение из двух соединенных между собой комнат с рядами книжных шкафов красного дерева. Их дополняла солидная, тяжелая мебель. В центре стоял массивный стол, рядом – длинный низкий диван. На огромном промокшем персидском ковре лежали груды полотенец и стояли тазы с водой. Омерзительная вонь смешивалась с запахом карболового мыла, которым обычно пользовались, чтобы отмыть лошадей или отчистить помещение от трудновыводимой грязи.

Над неподвижной фигурой, лежавшей на диване, склонилась маленькая хрупкая леди Тренир и более внушительный ее муж Девон.

Сердце Гаррет билось так сильно, что ей казалось, что свет в комнате пульсирует в такт его ударам.

– Добрый вечер. – Она изо всех сил старалась говорить спокойно, впрочем, без особого успеха.

Граф и графиня повернулись к ней.

Леди Кэтлин, обладающая какой-то кошачьей красотой, тихо поприветствовала ее:

– Доктор Гибсон.

– Графиня, – сказала Гаррет в ответ и коротко кивнула графу – высокому темноволосому мужчине. – Лорд Тренир. – Затем ее взгляд остановился на Этане.

Если бы не постоянная мелкая дрожь, которая сотрясала его тело, она решила бы, что он уже умер. Лицо напоминало восковую маску, губы посинели, глубоко запавшие глаза были закрыты. На Рэнсома накинули стеганое одеяло, оставив неприкрытыми плечи и одну руку, которая лежала поверх одеяла ладонью вверх. Пальцы были чуть согнуты, ногти приобрели фиолетово-серый оттенок.

Поставив саквояж на пол, Гаррет опустилась на колени рядом с диваном и взяла руку Этана. Пульс едва прощупывался, а вены сделались бесцветными и плоскими. О боже! Он потерял слишком много крови. Что бы она ни предприняла, это его убьет.

Этан слегка вздрогнул от ее прикосновения. Густые ресницы затрепетали, вспыхнули неземной синевы глаза. Дезориентированный взгляд с трудом сосредоточился на ее лице. На губах появилась слабая улыбка.

– Гаррет. Мое время… истекает.

– Чушь! – решительно остановила она его. – Очень скоро я верну тебя в нормальное состояние.

Гаррет попыталась стянуть с него одеяло, но Рэнсом остановил ее, схватив за руку своей большой холодной ладонью.

– Я умираю, любимая, – услышала она его шепот.

Эти слова потрясли ее, как никакие другие. Словно со стороны, она услышала свой четкий ответ:

– Давай все-таки диагнозы буду ставить я.

Он переплел ее пальцы со своими.

– Гаррет…

Свободной рукой она спустила одеяло и стала рассматривать рану. Круглое отверстие было на удивление аккуратным и маленьким. Учитывая эластичность кожи, пуля была явно большего размера, чем диаметр отверстия.

Не отрываясь глядя на нее, Этан с трудом заговорил:

– Когда я увидел тебя в первый раз, то сразу понял, что ты моя судьба и полюбил тебя. И если бы мог выбирать свое будущее, то никогда бы не расставался с тобой. Acushla… биение моего сердца, дыхание моей души… в мире нет никого честнее и красивее тебя. Твоя тень на земле – это солнечный свет для меня.

Он замолчал и от боли свел брови на переносице, словно задумался над чем-то серьезным. Глаза закрылись.

Гаррет неуклюже отодвинулась от него и стала рыться в саквояже в поисках стетоскопа. Сердце разрывалось на части. Хотелось кинуться Этану на грудь и завыть от отчаяния. «Я для этого недостаточно сильна, – подумала она. – Я этого не вынесу. Господи, прошу, не дай этому случиться… пожалуйста…»

Но когда она взглянула на его посеревшее лицо, ее охватила спокойная решимость: она не потеряет его!

Гаррет осторожно прикладывала стетоскоп к разным точках на его груди, начиная от ключицы и заканчивая у самой диафрагмы. Несмотря на то что дыхание Рэнсома было частым и неглубоким, складывалось впечатление, что легкие не задеты. Ухватившись за эту крошечную хорошую новость, Гаррет нашла в саквояже коробочку с иглами для внутримышечных инъекций и приготовила шприц с морфином.

– Этан, – тихо позвала она, – ты можешь сказать, из какого пистолета в тебя стреляли? Ты видел, как далеко от тебя находился стрелявший?

Он разлепил глаза и посмотрел на нее так, словно не понимал слов.

Позади послышался голос лорда Тренира:

– Судя по наличию пороховых ожогов, в него стреляли в упор. Выходного отверстия нет. Могу предположить, что выстрел был произведен круглой пулей большого калибра на низкой скорости.

Гаррет понадеялась, что он прав: раневой канал, оставленный крупным зарядом, шире, а поэтому его легче обследовать и извлечь пулю.

– Он сказал, что стрелял один из людей Дженкина, – продолжал Тренир. – Профессиональный убийца будет использовать более современные пули с конической головкой вместо круглой. Если так, тогда пуля может быть покрыта оболочкой из меди или стали.

– Спасибо, милорд.

Пуля с острым концом пробивает тело по прямой и не рикошетит внутри, хаотично меняя направление и превращая внутренние органы в фарш. И если она была в твердой оболочке, значит, свинец не разлетелся в теле.

Пристально посмотрев на нее, Тренир понял, что Гаррет собирается оперировать Этана прямо тут.

У лорда были синие глаза с черной окантовкой вокруг радужки… как у Этана. Она что, сходит с ума? Нет, надо думать только о предстоящей работе.

– Что вам понадобится? – спросила Кэтлин. – У нас есть три больших бадьи с кипяченой водой. Остальные греются. Мы использовали ее, когда отмывали мистера Рэнсома с карболовым мылом.

– Прекрасно, – сказала Гаррет. – Лакей принес корзинку с хирургическими химикатами. Если вам не трудно, миледи, найдите пузырек с этикеткой «Содиум гипохлорид» и растворите его содержимое в одном ведре воды. Продезинфицируйте этим раствором каждый дюйм поверхности стола и накройте его потом свежевыглаженными простынями. Кроме того, здесь потребуется столько ламп, сколько вы готовы предоставить. – Она повернулась к Девону: – Милорд, не могли бы вы послать кого-нибудь за доктором Хевлоком?

– Я съезжу за ним сам.

– Благодарю вас. И еще: пожалуйста, напомните, чтобы он захватил с собой аппарат для переливания крови. Доктор может заартачиться, но без него пусть сюда не является.

Продолжая стоять на коленях, Гаррет протерла плечо Этана тампоном с антисептиком, затем подняла шприц с морфином и выпустила воздух. На кончике иглы появилась прозрачная капля.

Рэнсом заворочался и заморгал, явно приходя в себя.

– Гаррет… – едва слышно произнес он, словно узнал ее, но не был уверен, что помнит, как ее зовут. При виде шприца у нее в руке его глаза сверкнули. – Не надо этого.

– Еще скажешь мне спасибо, когда я начну доставать пулю.

Грудь у него вздымалась и опускалась от возбужденного дыхания.

– Даже не думай вскрывать меня, как… банку с тушенкой.

– Ты получишь квалифицированную помощь, – успокоила она его.

– Если я и переживу хирургическую операцию, меня убьет лихорадка.

– Ты переживешь хирургическую операцию, а лихорадка у тебя будет в любом случае. Тяжелая лихорадка. После купания в полной дерьма Темзе ты – ходячий набор опасных бактерий. К счастью, я привезла с собой разные антисептики, и очень скоро ты станешь чистеньким, как новорожденный.

– Ради бога, женщина… Ах, дьявол! Что это?

– Это морфий. – Она нажала на поршень шприца, медленно вводя лекарство в крупную мышцу плеча.

Поняв, что ее не остановить, Этан пробурчал:

– В твоем теле нет ни одной романтической косточки.

Это было так похоже на обычного Этана, что Гаррет чуть не рассмеялась.

– В медицинской школе из набора костей я собирала целый человеческий скелет. Не было там никакой романтической кости.

Он отвернулся от нее.

Гаррет переполняли любовь и мучительное беспокойство. Почувствовав, что губы начинают дрожать, она поджала их. Гаррет знала, что Этан понимал, насколько близко к смерти оказался, и покорно приготовился, как ему казалось, к неизбежному. Последние минуты своей жизни он хотел провести в полном сознании на руках женщины, которую любил, но вместо того чтобы утешать, ее руки должны были готовить хирургические инструменты, а вместо того чтобы смотреть на него с обожанием – исследовать рану.

Да, романтика не ее стезя.

Отложив в сторону шприц, Гаррет осторожно потерлась губами о мочку его уха и прошептала:

– Этан, послушай меня. Я помогу тебе пройти через это испытание и позабочусь о тебе. Каждую минуту я буду рядом с тобой. Доверься мне.

Но по его взгляду она поняла, что Рэнсом ей не верит. Свет в его глазах померк, когда он тихим шепотом попросил:

– Скажи, что любишь меня.

В голове стрелой пронеслись слова: «Я люблю тебя. Ты мне нужен. Ради бога, не покидай меня…» А вдруг, сказав это, она позволит ему уйти? Словно даст разрешение мирно умереть, вместо того чтобы сражаться за свою жизнь?

– Позже, – мягко проговорила Гаррет. – Когда придешь в себя после операции, я тебе это скажу.

К тому времени, когда приехал доктор Хевлок, Этана уже уложили на стол из массивного дуба. Уэст Рейвенел и три лакея, приложив немало усилий, перенесли его со всей осторожностью, чтобы избежать смещения осколков костей или частиц свинца и не допустить еще каких-нибудь осложнений. Этан погрузился в сон, время от времени прерываемый стонами и нечленораздельными восклицаниями.

С помощью Кэтлин Гаррет протерла его с головы до ног дезинфицирующим раствором и выбрила участок вокруг раны, приготовив таким образом к операции. На бедра ему положили полотенце, а сверху накрыли чистыми хлопчатобумажными простынями. Бледность кожи создавала иллюзию совершенного тела, вырезанного их холодного мрамора и отполированного до атласного блеска.

Видеть мужчину, у которого всегда было отменное здоровье, доведенным до такого состояния, было страшно. Морфий подействовал, но Этан все равно страдал от боли, и это было заметно. Гаррет не осмелилась дать ему еще одну дозу из-за низкого давления.

Никогда еще она не испытывала такого облегчения, как в тот момент, когда приехал Хевлок. Само его присутствие придавало ей веры в то, что вместе они сумеют спасти Этана. Копна седых волос доктора была причесана наспех, щеки и подбородок мерцали серебром от отросшей за день щетины. Он спокойно и уверенно осмотрел Этана, что-то ласково приговаривая в ответ на бессвязное бормотание раненого.

Когда Хевлок закончил осмотр, Гаррет отвела его в дальний конец библиотеки, чтобы обсудить положение дел наедине.

– Он на грани коллапса кровеносной системы, – мрачно заметил коллега. – Вряд ли кто способен выдержать такую обильную потерю крови. Пуля пробила левую грудную мышцу. Меня не удивит, если и артерия перебита.

– Я как раз подумала об этом… Но в таком случае фатальный конец был бы мгновенным. Почему кровотечение прекратилось? Если бы кровь проникала в грудную полость, легкие перестали бы работать, но этого нет.

– Возможно, произошла временная закупорка артерии.

– Если я перевяжу поврежденную артерию, хватит ли крови для снабжения руки?

– Да, существует ведь дополнительное кровообращение. Но я не советовал бы этого делать.

– Тогда что бы вы посоветовали?

Хевлок бросил на нее долгий взгляд, полный сочувствия.

– Уложи беднягу как можно удобнее и дай ему умереть в мире.

Его слова были как пощечина.

– Что? – изумилась Гаррет. – Я собираюсь спасти его.

– Ты не сможешь. Этот человек подвергся такому уровню бактериального заражения внутри и снаружи, что нет никакой надежды. Считать, что ему показана хирургическая операция, это прихоть и эгоизм. Если нам удастся отсрочить его смерть на день или два, он пройдет через немыслимые мучения. Все его тело изрешетит сепсис, пока не откажут все органы. Я не собираюсь взваливать это на свою совесть и тебе не советую.

– Позвольте мне самой позаботиться о моей совести. Просто помогите мне, Хевлок. Я не смогу сделать это одна.

– Оперировать, когда медицинские показатели не гарантируют успех, противозаконно по всем стандартам.

– Мне все равно, – безрассудно заявила Гаррет.

– Будет не все равно, если это разрушит твою карьеру. Тебе ведь известно, что таких, кто не преминет воспользоваться шансом, чтобы отобрать у тебя медицинскую лицензию, немало. Первая женщина-врач в Англии, которую выгнали из профессии из-за скандала и должностного преступления… Как это скажется на тех женщинах, которые мечтают пойти по твоим стопам? А как насчет пациентов, которым ты уже никогда не сможешь помочь?

– Если я ничего не сделаю для этого человека, то больше никому не смогу помочь, – взорвалась Гаррет, дрожа от захлестнувших ее эмоций. – Это будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. Я не смогу жить с мыслью, что был шанс спасти его, а я им не воспользовалась. Если бы я оказалась на его месте, он сделал бы для меня все. Я должна бороться за него. Должна!

Пожилой доктор смотрел на нее так, словно видел в первый раз.

– Ты не даешь отчета в том, что говоришь.

– Напротив, я уверена в своих словах, как никогда в жизни.

– Вы познакомились с этим мужчиной только минувшим вечером у лорда Тэтхема.

Вспыхнув, Гаррет выдержала его взгляд и призналась:

– Мы уже были знакомы. Он мой… Он… очень важен для меня.

– Понятно. – Хевлок замолчал, потирая рукой седую щетину, а драгоценные секунды жизни Этана Рэнсома тем временем утекали.

– Вы привезли аппарат для переливания крови? – не выдержала Гаррет, решив действовать.

Вид у Хевлока был мрачный.

– Я делал переливание крови в семи разных случаях. И каждый из них за исключением одного заканчивался шоком, болью, ударом или инфарктом. Никто не может объяснить, почему одна кровь совместима, а другая – нет. Ты не видела того, что происходило после неудачной операции, а я видел. И больше не хочу причинять людям такие мучения.

– Так привезли? – не обратила внимания на его предостережения Гаррет.

– Привез, – рассердился Хевлок. – Помоги Господь тебе и этому бедняге, если попытаешься пустить аппарат в дело. Будьте честны перед собой, доктор Гибсон. Вы собираетесь действовать ради пациента или ради себя?

– Ради нас обоих!

По выражению его лица она поняла, что это неверный ответ.

– Я не буду помогать тебе в том, что идет вразрез с вашими интересами! – заявил Хевлок. – Это безумие, Гаррет.

Еще никогда он не называл ее по имени.

Бросив на Гаррет взгляд, который одновременно был и умоляющим, и суровым, Хевлок направился к двери.

– Вы уходите? – потрясенно спросила она.

Не говоря ни слова в ответ, он вышел за дверь.

Гаррет замерла в оцепенении. Доктор Уильям Хевлок – ее коллега и советчик, ее опора и конфидент, человек, обладавший безошибочной способностью отличить хорошее от плохого даже в самых сложных ситуациях, – оставил ее одну, не захотел принять участие в операции, и не потому, что был не прав, а потому что она была не права. У него были свои принципы, а вот у нее…

У нее не было принципов, если дело касалось Этана Рэнсома. Она просто любила его.

В отчаянии Гаррет часто заморгала, чтобы избавиться от слез, которые застили глаза, попыталась сделать вдох и не смогла.

Проклятье! Проклятье! И тут она разрыдалась.

В дверях появился Уэст Рейвенел. Привалившись широким плечом к косяку, он спокойно наблюдал за ней. Синие глаза выделялись на сильно загорелом лице.

Гаррет низко склонила голову. У нее не осталось сил защищаться. Этот человек может презирать ее, может жалеть, но в любом случае одно сказанное им слово может ее уничтожить.

– Займитесь делом, – сказал Рейвенел обыденным тоном. – Я вам помогу.

Вскинув голову, Гаррет непонимающе уставилась на него. Ей потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он предлагает свою помощь. Сглонув ком в горле, она спросила:

– Вы обладаете медицинскими навыками?

– Ни в коем случае. Но я буду делать все, что вы скажете.

– Вы не боитесь крови?

– О господи, нет, конечно. Я же фермер. Кровь вокруг меня все время, и животных, и человеческая.

С сомнением глядя на него, Гаррет вытерала щеки краем рукава.

– На ферме льется так много крови?

Рейвенел усмехнулся:

– Я не сказал, что она льется из-за меня.

Сверкнувшая на его лице улыбка странным образом напомнила ей Этана. Грудь пронзила острая боль. Рейвенел достал из кармана носовой платок и протянул ей.

Униженная тем, что ее увидели плачущей, Гаррет промокнула щеки, вытерла глаза и высморкалась.

– Вы слышали наш разговор?

– Большую часть. Здесь звуки легко разносятся.

– Вы считаете, что Хевлок прав?

– Относительно чего?

– Относительно того, что я должна удобнее устроить мистера Рэнсома в последние минуты жизни, вместо того чтобы попытаться спасти?

– Нет. Вы уже испортили предсмертную сцену. Я не мог дождаться, что последует после слов: «Твоя тень на земле – это солнечный свет для меня», – но тут вы начали отдавать команды словно сержант-инструктор. Вы можете спокойно оперировать Рэнсома: сегодня мы не дождемся от него добрых слов.

Сбитая с толку, Гаррет хмуро разглядывала лорда. Этот человек либо не понимал, что шутить в таких обстоятельствах неприлично, либо его это не волновало. Она решила, что скорее всего второе. В то же время его холодная безмятежность обнадеживала. Гаррет подумала, что Рейвенел может выступать в роли мерзавца, если его это будет устраивать, но не настолько плох, чтобы легко сломаться под давлением обстоятельств. В данный момент именно такой человек ей и был нужен.

– Ладно, – сказала Гаррет. – Отправляйтесь на кухню и вымойтесь до пояса горячей водой с карболовым мылом. И убедитесь, что вычистили всю грязь из-под ногтей.

Она взглянула на его изысканно длинные пальцы с коротко подстриженными, идеально чистыми ногтями.

– Во что мне одеться? – спросил Рейвенел.

– В белую полотняную или хлопчатобумажную рубашку. После мытья не касайтесь ничего, особенно столов или дверных ручек. Возвращайтесь прямо сюда.

Согласно кивнув, он быстрым шагом вышел из комнаты, и уже из холла донесся его голос:

– Миссис Эббот, я иду мыться на кухню. Хорошо бы вам предупредить служанок, чтобы они не заглядывались на мой торс.

Леди Тренир подошла к Гаррет и сухо поинтересовалась:

– О каких служанках он говорил? Все наши соберутся в буфетной, откуда обзор лучше.

– Он надежный человек? – спросила Гаррет.

– Как скала. Уэст управляет всеми семейными фермами и ведет дела с арендаторами. Он знает абсолютно все: и как принять окот овец, и как выходить больное животное, – и может выполнять любую работу, какой бы противной она ни была. Обычно я веду себя так же, но… – Кэтлин помолчала. – Я опять беременна, и меня все время тошнит.

Гаррет с беспокойством оглядела графиню. Та была вялой, бледной, и ее заметно лихорадило. Возможно, тошноту вызвала вонь от грязной воды.

– Вам нельзя подвергать себя угрозе инфекции, – сказала она. – Вы должны сейчас же принять ванну и прилечь в хорошо проветриваемой комнате. Прикажите горничной приготовить вам чай с имбирем. Это поможет нормализовать желудок.

– Так и сделаю, – улыбнулась Кэтлин. – У вас есть Уэст и слуги – они вам помогут. Муж распорядится, чтобы мистера Рэнсома увезли из Лондона как можно скорее. Его нужно устроить в каком-нибудь безопасном месте, пока он не встанет на ноги.

– Боюсь, вы переоцениваете мои возможности, – мрачно заметила Гаррет.

– После операции, которую вы сделали Пандоре? У нас нет никаких сомнений, что вы творите чудеса.

– Спасибо. – К ее досаде, на глаза снова набежали слезы.

Кэтлин взяла ее руки в свои и ласково их пожала.

– Сделайте все наилучшим образом, и пусть судьба распорядится сама. Вы не сможете винить себя в случае неудачного исхода, если будете знать, что сделали все от вас зависящее.

Гаррет улыбнулась дрожащими губами:

– Простите меня, миледи… Но вы мало знаете о докторах.

– Это щипцы для артерий, – сказала Гаррет, указывая на блестящие стерилизованные хирургические инструменты, разложенные на подносе, покрытом полотном. – Скручивающие щипцы, щипцы для ран, щипцы для наложения швов. Пила для ампутаций. Обоюдоострая пила для ампутаций. Ампутационный нож. Резекционный нож. Изогнутый скальпель. Прямые и изогнутые ножницы…

– Будет лучше, если вы объясните все по ходу дела. После «ампутационного ножа» мое сознание почти отключилось.

Уэст Рейвенел стоял рядом с Гаррет возле стола, на котором в беспамятстве лежал Этан, укрытый белыми простынями и хлопчатобумажным одеялом. Гаррет по капле начала вводить хлороформ в цилиндрический ингалятор, заполненный стерилизованной корпией. Рейвенел в это время наложил на лицо Этана маску, соединенную с ингалятором трубкой в шелковой обмотке.

Гаррет осторожно приспустила простыни, обнажив мускулистый торс Этана, и услышала небрежное замечание Рейвенела:

– Вот это экземпляр! Оказывается, у него есть мускулы в тех местах, где их, как мне казалось, быть не может.

– Мистер Рейвенел, – сказала Гаррет, взяв в руки шприц для орошения, – пожалуйста, сведите все разговоры до минимума. – Тщательно обработав рану раствором хлористого цинка, она отложила шприц в сторону. – Передайте мне зонд Нелатона. Тот, который с наконечником из неглазурованного фарфора.

Вставив зонд в рану, она обнаружила пулевой канал и исследовала его, пока наконечник не наткнулся на что-то твердое. Вытащив зонд, Гаррет рассмотрела голубое пятнышко на кончике.

– Что это? – спросил Рейвенел.

– Фарфор приобрел голубой цвет после контакта со свинцом.

Пуля застряла в области, где проходили основные вены, артерии и нервы, защищенные крепкими, плотными мышцами.

В медицинской школе Гаррет внушили, что хирург никогда не должен оперировать родственников и тех, с кем имеет эмоциональную связь, чтобы не потерять объективность. Сейчас, глядя на застывшее лицо Этана, она осознала, что начинает сложнейшую операцию мужчине, которого любит. «Господи, помоги!» – мысленно помолилась Гаррет, а вслух произнесла:

– Подайте скальпель с изогнутой кромкой.

Рейвенел неуверенно протянул ей инструмент, а когда Гаррет приготовилась сделать надрез сразу под ключичной костью, спросил:

– Мне нужно наблюдать за происходящим?

– Я предпочла бы, чтобы вы подавали мне нужные инструменты, – решительно проговорила она. – Это потребует от вас держать глаза открытыми.

– Жду указаний, – сказал Уэст.

Гаррет осторожно рассекла фиброзную ткань и фасцию и поставила зажимы на края разреза.

Пуля засела в подмышечной артерии вместе с кусочком материи то ли от рубашки, то ли от жилета. Как и предполагал Хевлок, с одного конца пораженную артерию запирала пробка, с другого – кусок свинца.

– Он должен был истечь кровью и умереть за несколько минут, – пробормотала Гаррет, – но пуля закупорила артерию и вместе со свернувшейся кровью сыграла роль пробки. – Не отрывая глаз от раны, она спросила: – Можете вдеть нитку в иголку?

– Да.

– Прекрасно! Возьмите пинцет и достаньте вон из того пузырька нить кетгута, потом вставьте ее в самую тонкую иглу, какая есть на подносе. – Она переложила руку Этана под нужным ей углом.

Увидев, что Гаррет готовится сделать еще один разрез, Рейвенел поинтересовался:

– Почему вы собираетесь резать рядом с подмышкой, если рана на груди?

– Сначала нужно перекрыть периферический конец артерии. Пожалуйста, дайте мне сосредоточиться.

– Извините. Я привык лечить домашних животных. Если бы это была корова, мне сразу стало бы понятно, что к чему.

– Мистер Рейвенел, если вы не перестанете болтать, я дам вам хлороформ.

Он послушно затих.

Несколько следующих минут Гаррет проводила деликатную работу – исключительно осторожно, чтобы не затронуть сеть нервов и вен в подмышечной области, перекрыла артерию в двух местах, извлекла пулю вместе с кусочком материи, удалила пораженные ткани, оросила рану, вымывая остатки грязи и бактерий. Под ее руководством Рейвенел с помощью кюретки обработал места разрезов антисептическим раствором. Гаррет вставила дренажные трубки, тщательно закрепила их несколькими стежками обработанной фенолом шелковой нити, а раны укрыла слоями марли, смоченной в борной кислоте.

– Мы закончили? – спросил Рейвенел.

Она ответила не сразу, оценивая состояние Этана.

Его колени и ступни покрылись пятнами, а лицо было смертельно бледным. Пульс упал до сорока ударов в минуту.

Он умирал.

– Еще нет. – Гаррет велела себе мыслить трезво. – Мне нужен… Нам нужен кто-то еще. Один человек станет донором, второй будет мне помогать. А где аппарат Руселла?

– Вы собираетесь сделать переливание крови? Обычно это помогает?

Не глядя на Рейвенела, она заявила:

– По меньшей мере в половине случаев смерть наступает в течение часа.

С другого конца комнаты донесся тихий голос лорда Тренира:

– Аппарат здесь, у меня.

Гаррет не сразу сообразила, что он наблюдал за операцией: была слишком сосредоточена, чтобы обратить внимание на его появление.

Подойдя ближе, Тренир поставил ящик полированного красного дерева на стол.

– Что мне нужно делать?

– Поднимите крышку, но ничего не трогайте внутри. Один из вас мне нужен в качестве донора, другой поможет с аппаратом.

– Возьмите мою кровь, – с готовностью предложил граф.

– Нет, – возразил Рейвенел. – Настаиваю на том, что донором буду я. Если Рэнсом выживет, его это еще больше разозлит. – Встретившись взглядом с Гаррет, он коротко улыбнулся. Его присутствие добавляло ей спокойствия и уверенности.

– Хорошо, – согласилась она и тихо выдохнула. – Лорд Тренир, пожалуйста, вымойте руки в тазу на другом конце стола и протрите их потом карболовым раствором. Мистер Рейвенел, а вы снимите рубашку и сядьте на стол так, чтобы ваша левая рука оказалась рядом с правой рукой мистера Рэнсома.

Трансфузер, аппарат для переливания крови, уже стерилизовали. Это был странного вида прибор, который состоял из тонких каучуковых трубок, отходящих от стеклянной полусферы, и напоминал какое-то механическое морское животное. Одна трубка соединялась с водным аспиратором, другая – с маленьким краником и канюлей с иглой, а еще одна – с каучуковой мембраной, которая контролировала помпу.

Руки Гаррет слегка дрожали, пока она доставала аппарат из ящика. Однажды ей довелось ассистировать при переливании крови, но оперировавшие хирурги пользовались все-таки более простыми старомодными инструментами.

Если бы только Хевлок остался и рассказал, как работает эта хитрая штуковина… К черту его!

Оторвав взгляд от трансфузера и увидев Уэста Рейвенела без рубашки, Гаррет удивленно захлопала глазами. Несмотря на язвительное замечание по поводу атлетического сложения Рэнсома, Рейвенел и сам не отличался худобой: у него была крепкая рельефная мускулатура человека, который привык таскать тяжести, но еще больше ее удивило то, что его торс был покрыт таким же густым загаром, как и лицо.

Что это за джентльмен такой, который разгуливает на солнце без рубашки?

Увидев выражение ее лица, Рейвенел усмехнулся, в глазах сверкнули озорные огоньки, и сухо пояснил:

– Работа на ферме, а еще в каменном карьере.

– Полуголым? – саркастически заметила Гаррет, водрузив аппарат на чистую простыню.

– Я гружу камни на телегу, – сказал Рейвенел, – что прекрасно соответствует моему уровню развития, но заниматься этим в рубашке очень жарко.

И хотя Гаррет даже не улыбнулась, ей понравилось его чувство юмора, которое помогало справляться с приступами нервозности. Ведь одна ошибка – маленький пузырек воздуха в вене например, – и жизнь Этана закончится.

К ней подошел граф.

– Что теперь?

Гаррет подала ему стерилизованный стеклянный сосуд.

– Наберите кипяченой воды.

Пока граф выполнял поручение, она стетоскопом послушала сердцебиение Рейвенела и проверила пульс. Сердце у него было как у быка: с сильным и ровным ритмом. Она наполнила водяной аспиратор и крепко перевязала массивный бицепс на руке жгутом.

– Сожмите кулак. – Загорелый до черноты бицепс напрягся. – Роскошная артерия, – заметила Гаррет, протирая внутреннюю поверхность локтя спиртом. – Можно даже не накладывать жгут.

– Я был бы горд и счастлив услышать комплимент моим венам, – сказал Рейвенел, – если бы не увидел эту трехдюймовую иглу, приделанную к трубке.

– Постараюсь причинать как можно меньше боли, – пообещала Гаррет, – но, боюсь, все равно будет неприятно.

– По сравнению с пулей в груди, мне кажется, это сущая ерунда: я же не трусишка какой-нибудь.

Старший брат добродушно подначил его:

– Кто бы говорил… Давай начинай плакать.

– Можете смотреть в сторону, мистер Рейвенел, – предложила Гаррет, – только не разжимайте кулак.

– Зовите меня Уэст.

– Мы еще недостаточно хорошо с вами знакомы.

– Вы выкачиваете из меня кровь, – заметил он. – Меня называют по имени женщины, для которых я сделал гораздо меньше. Сукин сын! – вдруг выругался он, когда Гаррет ввела иглу ему в артерию. Потом нахмурился и, глядя на то, как кровь по каучуковой трубке стекает в аспиратор, спросил: – Сколько ему потребуется?

– Думаю, не больше десяти унций. Мы заново наполним его сосуды, чтобы восстановить пульс. – Она наложила жгут на вялую руку Этана и стала искать вену. Ничего! – Лорд Тренир, будьте любезны, прижмите его руку вот здесь и здесь…

Граф приложил пальцы к указанным точкам.

Вена не прощупывалась.

Пульса не было.

Этан сделал последний вздох.

Он ушел.

– Нет, не смей! – с жаром воскликнула Гаррет, протерла ему руку спиртом и взялась за скальпель. – Только попробуй так поступить со мной, свинья эдакая! – Ловко прихватив складку холодной кожи, она сделала молниеносный разрез, чтобы добраться до обескровленной вены, и приказала сквозь стиснутые зубы: – Подайте направляющий скальпель!

Лорд Тренир замешкался, не зная, какой инструмент выбрать, и она прикрикнула:

– Тот, с острым концом.

Он моментально сообразил.

За несколько секунд Гаррет приподняла вену направляющим скальпелем, сделала в ней поперечный надрез и вставила канюлю, а пока лорд Тринир удерживал ее на месте, присоединила к трансфузеру и с помощью помпы и аспиратора выпустила весь весь воздух из трубки и промыла ее кипяченой водой. Гаррет никогда самостоятельно не занималась переливанием крови, но руки каким-то непостижимым образом сами делали что нужно, отчасти направляемые командами мозга, который соображал в десять раз быстрее, чем обычно. Поворот серебряного краника, и кровь начала поступать в вену Этана.

Теперь два человека были соединены друг с другом герметичным каналом. С помощью помпы Гаррет снизила скорость потока получаемой Этаном крови, чтобы не создавать лишнюю нагрузку на сердце. Ее губы шевелились, беззвучно повторяя: «Вернись! Вернись! Вернись!..»

Прошла минута, и с безжизненным телом произошли чудесные метаморфозы. Пульс восстановился. Понемногу зарозовело лицо. Грудь поднялась один раз, потом второй, и Этан начал прерывисто дышать. Еще через минуту он покрылся испариной, а потом шевельнулся.

Гаррет испытала несказанное облегчение и смущенно всхлипнула. Почувствовав, как защипало глаза, она прикрыла их рукой и постаралась восстановить самообладание, но когда по щекам все же побежали слезы, у нее вырвалось несколько бранных слов.

– Вы так очаровательно ругаетесь, – сухо заметил Рейвенел. – Немногие дамы способны браниться с такой естественной легкостью.

– Вы бы слышали, как я ругаюсь по-французски.

– Лучше не надо, а то еще влюблюсь в вас. Кстати, может, Рэнсом получил уже достаточно крови? У меня немного кружится голова.

Промыв инструменты и оснащение трансфузера, Гаррет в десятый раз проверила жизненные показатели Этана: пульс – 100; температура – 37,3; частота дыхания – 30. Он начал обильно потеть и беспокойно ворочаться – действие наркоза стало снижаться.

Оставив его на попечение миссис Эббот, Гаррет, едва волоча ноги от усталости, прошла в уголок библиотеки, присела на ступеньки низенькой приставной лестницы и опустила голову на колени. До нее вдруг дошло, что ее трясет, как в приступе лихорадки, а чем ее остановить, она не могла придумать. Так и сидела, сжавшись в комочек и выбивая зубами дробь.

Внезапно большая теплая рука легла ей на плечо. Краем глаза она увидела, что это Уэст Рейвенел присел рядом на корточки. Никаких шутливых комментариев с его стороны не последовало, только дружеское участие, от которого заметно стало легче. Гаррет начала успокаиваться, дрожь потихоньку прошла. Рука Рейвенела так и оставалась у нее на плече, пока она, глубоко вздохнув, наконец не выпрямилась.

Рейвенел тут же убрал руку и, ни слова не говоря, протянул ей бокал с небольшим количеством то ли виски, то ли бренди. Гаррет с признательностью приняла его и сделала глоток, клацнув зубами о край бокала. Мягкая янтарная жидкость помогла снять остатки нервного напряжения.

– Прошел почти час, – напомнил Рейвенел. – Переливание крови прошло благополучно, не так ли?

Гаррет сделала еще глоток и вяло проговрила:

– Он умрет не от пулевого ранения, а от того, что проникло внутрь по пулевому каналу. Вирусы, бактерии, смертельно опасные микробы, растворенные химикаты… Я предпочла бы, чтобы он окунулся с головой в яд, а не в эту реку. Сам Нептун не вышел бы живым из вод Темзы после пяти минут пребывания в них.

– Не думаю, что его обязательно ждет смертельный исход, – заметил Рейвенел. – В его роду у всех было крепкое здоровье. Длинная череда отпетых мерзавцев… И Рэнсом уже не раз доказывал, что может выживать в обстоятельствах, в которых другие давно бы загнулись.

– Вы знаете его семью? – удивилась Гаррет.

– Значит, он вам ничего не рассказывал. Рейвенелы – вот его семья, а отец – старый граф. Если бы Рэнсом не был незаконнорожденным, то лордом Трениром уже давно стал бы он, а не мой брат.

Глава 17

Гаррет Гибсон ошеломленно уставилась на него своими зелеными глазами, и Уэст беззаботно ухмыльнулся.

– Так вот откуда такое сходство, – сказала она после долгой паузы.

Сжавшись в углу библиотеки, Гаррет казалась такой несчастной! А еще полтора часа назад раздавала команды, была собранна и решительна, а ее стальной взгляд выражал суровость. Продвигаясь дюйм за дюймом, она выполняла ювелирную работу, оперируя вены и удаляя пораженные ткани с потрясающей точностью. И хотя Уэст мало что знал о хирургии, все же понимал, что стал свидетелем редчайшего мастерства.

Сейчас блестящий хирург напоминала ему девочку, которая свернула не туда по дороге домой.

Гаррет очень понравилась Уэсту, и теперь он сильно сожалел, что постоянно отмахивался от настойчивых предложений Хелен их познакомить. Женщину-врача он представлял строгой матроной, неприязненно относившейся к мужчинам, и никакие заверения Хелен, что доктор Гибсон милая и чудесная, не убеждали его.

Но Гаррет Гибсон оказалась не только милой и чудесной, но и умной, образованной, воспитанной, с едва уловимым ощущением таившейся в глубине нежности. И это его интриговало.

В этот вечер сюрпризы следовали один за другим. Все началось с того, что два испуганных речных полицейских принесли в его дом полумертвого Этана Рэнсома, причем им явно не хотелось каким-то образом оказаться замешанными в это дело. Остановив патрульный катер под мостом Блэкфрайерс, чтобы вдали от посторонних глаз приложиться к фляжке с виски, полицейские стали свидетелями происходившей над их головами сцены. После того как нападавший покинул мост, они втащили раненого в катер, обыскали его карманы и не нашли ничего, что помогло бы установить его личность, только визитную карточку Уэста. Но полицейские уже достаточно слышали, чтобы сообразить – если они доложат о случившемся, это обернется для них неразрешимыми проблемами.

– Кто это сделал? – спросил Уэст, когда Рэнсома, как грязную вонючую кучу тряпья, уложили на диван.

– Один из людей Дженкина, – задыхаясь, произнес тот, стараясь не потерять сознание.

– Дженкин отдал такой приказ?

– Да. Не доверяйте полиции. И Фелбригу тоже. Когда они меня найдут…

– Не найдут.

– Они придут сюда.

«Пусть только попробуют!» – подумал Уэст, пребывая в гневе от того, что сделали с его родственником.

Склонившись над умирающим, Кэтлин вытирала мягкой белой простыней грязные потеки с его лица. На несколько секунд Рэнсом потерял сознание, а когда очнулся, тихо застонал.

– Может, нужно кого-нибудь позвать? – спросила она.

Рэнсом с трудом произнес несколько едва различимых слов, но Кэтлин каким-то образом сумела уловить смысл и, повернувшись к Уэсту, озадаченно произнесла:

– Он хочет видеть доктора Гибсон.

– Гибсон с улицы Кингс-Кросс? Мы можем послать за нашим семейным врачом, он прибудет намного быстрее.

– Она ему нужна не как врач, – покачала головой Кэтлин, – а как любимая женщина.

Такой в высшей степени немыслимый союз – доктор и правительственный агент – поразил Уэста, но увидев их вместе, он пришел к выводу, что такую связь не сможет понять никто, кроме них двоих.

Поднявшись, он посмотрел на измученную Гаррет и сообразил, что она находится на пределе сил.

– Доктор, – мягко обратился он к ней, – я только что говорил с братом: он готов вывезти нас вместе с Рэнсомом в Гэмпшир. Мы можем отправиться через пару часов.

– Его нельзя перевозить.

– Здесь он в опасности, да и мы тоже. Другого выхода нет.

Гаррет тут же пришла в себя.

– Любая тряска убьет его. Об этом не может быть и речи.

– Клянусь, его перевезут быстро и осторожно.

– По деревенским ухабам? – поинтересовалась она насмешливо.

– Мы поедем по железной дороге и к рассвету будем в нашем фамильном поместье. Там тихо, безлюдно. Рэнсом сможет поправить здоровье в уединении.

Уэст не мог дождаться, когда снова вернется в Эверсби. Он уже потихоньку ненавидел Лондон с его хаосом из улиц, зданий, экипажей, поездов, с его грязью и дымом, богатством и пышностью. О как он скучал по нему иногда! Но после нескольких дней, проведенных в столице, начинал мечтать о том, как вернется в Гэмпшир.

Главный дом родового поместья Рейвенелов стоял на вершине холма, откуда можно было увидеть любого, кто приближается к поместью, за несколько миль. Десятки тысяч акров окрестных земель принадлежали их семье еще со времен Вильгельма Завоевателя. Это было бы совершенно естественно, чтобы Этан Рэнсом, несмотря на незаконное происхождение, получил защиту от врагов в доме своих предков. Они с Гаррет Гибсон будут там в безопасности – Уэст лично займется этим.

Гаррет покачала головой.

– Я не могу бросить отца – он стар и очень болен.

– Заберем его с собой. А теперь скажите, что нужно Рэнсому для поездки.

Уэст был абсолютно уверен, что в обычных обстоятельствах Гаррет поспорила бы с ним, но сейчас она выглядела безвольной, будто заторможенной.

– Если вы не захотите поехать с нами, – продолжил он после паузы, – я найму Рэнсому сиделку. Может, так будет лучше. Вы останетесь в Лондоне, будете показываться на людях, в то время как…

– Наймите в больнице медицинскую повозку, чтобы довезти его до станции, – сердито нахмурившись, прервала его Гаррет, – а потом от станции в Гэмпшире до вашего дома. Мы возьмем повозку с собой.

– Повозку целиком? – Уэсту стало интересно, каким образом они разместят ее в вагоне. – Может, обойдемся носилками и мягкими матрацами?

– Рама медицинской повозки подвешена на специальных мягких рессорах, которые амортизируют удары от выбоин и ухабов. Иначе прооперированная артерия не выдержит, и Этан умрет от кровотечения. Также нам понадобятся канистры для воды, ящик со льдом, ручные фонари, тазы, простыни, полотенца…

– Составьте список, – поспешно сказал Уэст.

– Еще нам придется забрать мою служанку, которая будет приглядывать за отцом.

– Что еще?

Гаррет прищурилась.

– Почему вы это делаете? Мистер Рэнсом не жалует Рейвенелов. От одного этого имени он звереет.

– Все потому, что Эдмунд, старый граф, очень дурно отнесся к нему и к его матери. – Уэст закатал рукав рубашки и принялся отдирать кусок бинта, который Гаррет налепила ему на место укола. Кровотечение уже остановилось, кожа под повязкой начала зудеть.

– Я хочу помочь Рэнсому, потому что некоторое время назад он проявил доброту к Хелен и Пандоре, а еще потому, что вне зависимости, понравится это ему или нет, он тоже Рейвенел, а нас и так осталось немного. Мы с братом еще в детстве потеряли родителей, и я всю жизнь лелеял идиотскую фантазию об ужинах в кругу большой семьи, о детях и о собаках, носящихся по дому.

– Сомневаюсь, что мистеру Рэнсому захочется стать частью вашей фантазии.

– Может, и так. Но мы, мужчины, не настолько примитивны, какими кажемся. Пуля в груди может подвигнуть любого из нас пересмотреть свои убеждения.

Гаррет смутно осознавала поднявшуюся вокруг нее суматоху, связанную с приготовлениями к отъезду. Она оставалась с Этаном в некогда элегантно отделанной библиотеке, сейчас превратившейся в грязное помещение с изгаженной мягкой мебелью и коврами в грязных пятнах. Ситуация, судя по всему, вышла из-под ее контроля. Лорд Тренир и Уэст Рейвенел принимали решения без нее, а она слишком устала, чтобы встревать в происходящее.

Этан постепенно приходил в себя после операции, испытывая боль, не ориентируясь в пространстве, мучаясь от последствий анестезии и отравления токсичной водой Темзы. Он с трудом узнавал Гаррет и односложно отвечал на вопросы. А она делала все, что было в ее силах, чтобы облегчить ему страдания: сделала еще один укол морфия, то и дело протирала лицо влажным платком, подложила под голову маленькую подушку.

Усевшись за стол, она опустила голову на руки, на секунду закрыла глаза и почувствовала, что уплывает в сон.

– Доктор, – донесся до нее голос Кэтлин.

Резко вскинув голову, Гаррет постаралась прийти в себя.

– Как вы себя чувствуете, миледи?

– Намного лучше, спасибо. Мы отправили двух слуг, чтобы они помогли вашей служанке собрать вещи. У нас с лордом Трениром есть предложение, которое может вам понравиться.

– Да?

– Мы давно запланировали уехать из Лондона, но перед возвращением в Эверсби по приглашению родственников мужа Пандоры, герцога и герцогини Кингстон, проведем две недели в Суссексе. У них очаровательный особняк на берегу моря, собственная песчаная бухточка и достаточное количество комнат для гостей. Мне кажется, что вашему отцу пойдет на пользу, если он поедет с нами: покупается в море, посидит на солнышке. В этом случае у вас останется только одна забота – выходить мистера Рэнсома, и не придется разрываться между ним и отцом.

– Миледи, мне неловко пользоваться вашей добротой, как и расположением герцога и герцогини…

– После того, как вы спасли Пандору, они с удовольствием окажут прием вашему отцу. С ним обойдутся как с членом королевской семьи.

Потерев защипавшие глаза, Гаррет смущенно сказала:

– За него отвечаю я, и мне кажется…

– Этом в том числе и вопрос безопасности, – осторожно заметила Кэтлин. – Если из-за пребывания мистера Рэнсома в Эверсби возникнут какие-либо осложнения, я уверена: вы предпочли бы, чтобы ваш отец находился как можно дальше.

– Возможно, вы правы. Я спрошу отца, что он думает по этому поводу, однако сомневаюсь, что ему понравится идея пожить с незнакомыми людьми.

– Ваша служанка останется при нем, конечно. – Кэтлин смотрела на нее с теплом и заботой. – Как только он приедет, я провожу его к вам, и вы все обсудите.

– Он захочет поехать со мной, – сказала Гаррет. – Я – все, что у него есть.

Однако когда Стенли Гибсон появился в Рейвенел-хаусе и ему предоставили выбор, он повел себя совсем не так, как ожидала Гаррет.

– Отдых на морском побережье в компании герцога? – изумился он. – Для меня? Человека, который ни разу в жизни не купался в море? Простой констебль будет водить компанию с франтами из высших классов, ужинать с ними из золотой посуды и пить отборные французские вина?

– Я поняла, папа, – покачала головой Гаррет. – Тебе не нужно…

– Ей-богу! Конечно, я согласен, – искренне обрадовавшись, воскликнул отец. – Если герцог захотел пообщаться со мной, пусть так и будет. Мне кажется, ему пойдет на пользу провести какое-то время со мной и узнать про годы моей службы.

– Папа, – начала Гаррет, скрывая тревогу, – я не думаю, что герцог специально попросит…

– Значит, все решено, – поспешно встряла Элиза. – Мистер Гибсон, мы с вами отправимся в Суссекс, чтобы не разочаровать герцога. «Делай все, что можешь, ради людей» – так говорила моя мамочка. А теперь пойдемте: экономка приготовила комнату, где вы сможете отдохнуть до утреннего поезда.

И прежде чем Гаррет сумела произнести хоть слово, парочка поспешила из библиотеки.

Рейвенелы еще до рассвета достали все, что значилось в списке Гаррет, и это казалось ей проявлением чуда. Этана осторожно переложили на носилки, и два лакея вместе с самим графом отнесли их к медицинской повозке, которая стояла за конюшнями. Небо было угольно-черным, свет исходил только от уличных фонарей, которые отбрасывали на мостовую кривые тени.

Сидя рядом с Этаном в крытой повозке, Гаррет не видела, в каком направлении они двигались. Уэст сказал, что их маршрут лежит к частной железнодорожной станции на южной окраине Лондона, где они сядут на специальный поезд, в обход необходимых разрешений и существующих запретов. Для беспрепятственного проезда мимо станций и разъездов и во избежание лишних остановок в пути были предприняты особые меры предосторожности.

Лошадь тянула медицинскую повозку размеренным шагом. Несмотря на мягкие рессоры, Этана все равно качало и трясло. Наконец он не выдержал и глухо застонал. Не в силах представить, какой ад он переживает, Гаррет держала его за руку и не отпускала, даже когда его хватка причиняла ей боль.

Повозка замедлила ход, и Гаррет, выглянув из-под тента, увидела ворота с башенками, заросшие высокой травой, а за ними похожие на призраков скульптуры ангелов и мрачные статуи мужчин, женщин и детей со смиренно сложенными руками на груди. Могильные памятники. Ее объял ужас, и она перебралась вперед, где вместе с кучером сидел Уэст Рейвенел.

– Куда, дьявол побери, вы нас привезли, мистер Рейвенел?

Бросив на нее взгляд через плечо, он вскинул брови.

– Я уже говорил – на частную железнодорожную станцию.

– Она очень походит на кладбище.

– Это кладбищенская станция, – признался Уэст. – С выделенной линией, по которой ходят траурные поезда до места захоронения. К счастью, она соединена с главными линиями и ветками лондонской железной дороги, которой владеет наш общий друг Том Северин.

– Вы рассказали обо всем мистеру Северину? О боже! Разве можно ему доверять?

Уэст слегка поморщился.

– Никому не захотелось бы оказаться в положении, когда нужно довериться Северину, но Том единственный, кому удалось быстро получить разрешение на рейс специального поезда.

Они подъехали к массивному сооружению из кирпича и камня, в котором находилась железнодорожная платформа. Над подъездной дорогой для экипажей висела огромная вывеска: «Сады тишины» – с изображением каменной книги. На каменной странице были вырезаны слова: «Ad Meliora».

– «До лучших времен», – перевела Гаррет вполголоса.

Обернувшись, Уэст с удивлением посмотрел на нее.

– Вы изучали латынь?

Она ответила с насмешливым взглядом:

– Я же врач.

Быстрая извиняющаяся улыбка пробежала по его лицу.

– О, конечно.

Повозка остановилась на платформе, где уже стояли карета Рейвенела и еще два экипажа. К ней тут же кинулись лакеи и пара носильщиков, чтобы выгрузить носилки.

– Осторожнее! – прикрикнула на них Гаррет.

– Я займусь ими, – успокоил ее Уэст. – А вы пока занимайте место в вагоне.

– Если они его стукнут обо что-то или тряхнут…

– Да, я понял. Позвольте мне заняться этим.

Нахмурившись, Гаррет вышла из повозки и огляделась по сторонам. Рядом с дверью висела стеклянная вывеска: «Морг, крипты, склад и зал ожидания третьего класса – в полуподвале; часовня, раздевалка и зал ожидания второго класса – на первом этаже; офисы и зал ожидания первого класса – на верхних этажах».

Вторая вывеска указывала, какие вагоны в траурных поездах предназначались для гробов первого класса, какие – для второго и третьего.

Гаррет изумленно покачала головой: оказывается, покойники в вагонах размещались в соответствии с социальными классами, как и просто пассажиры. Для врачей, однако, не было никакой разницы между обнаженными телами, живыми или мертвыми. Каждый человек – богатый или бедный – представал в своем натуральном обличье.

В ее мысли вторгся веселый мужской голос с уэльским акцентом:

– Да, даже покойники должны знать свое место.

Гаррет резко обернулась и воскликнула:

– Мистер Уинтерборн! Мне никто не сказал, что вы будете здесь. Простите меня за беспокойство.

Ее работодатель улыбнулся. Неяркий свет от ближайшего газового фонаря отразился в его черных глазах.

– Никакого беспокойства, доктор. Примерно в это самое время я обычно встаю по утрам. Просто мне хотелось убедиться, что поезд полностью готов к вашим услугам.

У нее округлились глаза.

– Это ваш поезд?

– Пассажирский вагон – мой, а локомотив и товарный вагон принадлежат Тому Северину.

– Сэр, я перед вами в неоплатном долгу.

– Вовсе нет. Мы с леди Хелен считаем вас членом нашей семьи. – Уинтерборн заколебался, быстро обвел взглядом платформу и снова вернулся к Гаррет. – Мне рассказали, что Хевлок отказался помочь вам на операции. Не знаю, насколько это важно, но его решение мне очень не понравилось.

– Пожалуйста, не вините его.

– Вы тоже его не вините?

Гаррет покачала головой и процитировала:

– «Преданность моя вся в ранах от друзей». Настоящий друг всегда скажет, что ты совершаешь ошибку.

– Настоящий друг совершил бы ошибку вместе с вами, – сухо заметил Уинтерборн. – Я не согласен, что вы сделали что-то не так. Окажись я на вашем месте, поступил бы точно так же.

– Правда?

– Пока есть шанс спасти жизнь любимому человеку, я убрал бы любого, кто встанет у меня на дороге. – Окинув Гаррет взглядом, Уинтерборн откровенно сказал: – Вы выглядите очень уставшей. В пассажирском вагоне есть два отдельных купе. Найдите несколько минут, чтобы отдохнуть перед прибытием в Гэмпшир. – Сунув руку во внутренний карман плаща, он вытащил увесистый бумажник из кожи и протянул Гаррет. – Возьмите это.

Осторожно заглянув внутрь, Гаррет увидела, что он набит стофунтовыми банкнотами. Такого количества наличных она не видела за всю свою жизнь.

– Мистер Уинтерборн, я не могу…

– Деньги не могут решить всех проблем, – сказал он, – но никогда не помешают. Напишите, если вам что-нибудь понадобится. И дайте мне знать, когда состояние Рэнсома улучшится.

– Да, сэр. Благодарю.

Уинтерборн пошел проводить ее до поезда.

Группа рабочих деловито снимала колеса с медицинской повозки, чтобы ее было удобнее транспортировать. Носилки уже перенесли в пассажирский вагон, который оказался настоящим дворцом на колесах. Здесь было два отдельных купе, при каждом имелись ванные комнаты с горячей и холодной водой, а также смотровая и гостиная с торшерами и низкими креслами, обитыми бархатом.

Плотники Уинтерборна придумали подвесить носилки на поперечных кронштейнах, прикрепленных к стенам тяжелыми металлическими крюками с пружинами. Увидев, что крюки привинчены болтами прямо к стенам вагона, отделанным чудесным английским дубом, она нахмурилась. Как бы то ни было, но эта конструкция минимизирует тряску и раскачивание, когда поезд тронется.

Пока же носилки установили на постель, и Гаррет, придвинув к ней стул, нежно приложила ладонь ко лбу Этана, сухому и горячему, и проверила пульс. Лицо Рэнсома раскраснелось, он вел себя беспокойно, дыхание было прерывистым.

Уинтерборн, хмуро наблюдавший за ним, тихо произнес:

– Он всегда производил впечатление неуязвимого, а теперь нажил себе могущественных врагов. Мне очень не нравится, что вы так тесно с ним связаны.

– Ему это тоже не нравилось. Поэтому он старался держать между нами дистанцию.

– Плохо старался, – саркастически заметил Уинтерборн.

Гаррет слабо улыбнулась.

– Я всячески ему мешала. Временами я бываю страшно упрямой.

– Я заметил, – произнес Уинтерборн, но глаза его оставались добрыми.

Глядя на Этана, Гаррет сказала:

– Он с самого начала предполагал, что все закончится именно так. Ему казалось, что у него нет другой дороги.

– Возможно, вам удастся ему доказать, что он не прав, – пробормотал Уинтерборн.

– Я постараюсь, – сказала она. – Если у меня будет шанс, я постараюсь.

Глава 18

Когда поезд двинулся на юго-запад, в сторону Гэмпшира, приглушенные серые и голубые тона, так характерные для Лондона, уступили место взрывной палитре сияющих красок. Розово-оранжевый рассвет растаял, открыв безупречно чистые голубые небеса. В глазах лондонцев, всю жизнь проживших в городе, Гэмпшир был чем-то вроде сказочной страны с извилистыми ручьями, вековыми лесами и зелеными пастбищами, разделенными бесконечными милями живых изгородей.

Убаюканный постоянным тихим покачиванием движущегося поезда, Этан забылся неспокойным сном. Гаррет повернулась к Уэсту Рейвенелу, который сидел у окна и с искренним интересом разглядывал проплывающие пейзажи.

– Как вы узнали о мистере Рэнсоме? – спросила она.

Взгляд Уэста был добрым и открытым в отличие от отстраненного и проницательного взгляда Этана. Судя по всему, Уэст был в ладу с миром и собой – редкий дар во времена, когда люди его класса столкнулись с экономическими и социальными потрясениями, грозившими обрушить их привычный образ жизни.

– О том, что он имеет отношение к нашей семье? – беззаботно уточнил Уэст и продолжил, не дожидаясь ответа: – Недавно я узнал о тайном завещании, касавшемся земельных угодий, которые отходили ему по воле старого графа. Старый слуга, живший в семье с незапамятных времен, подтвердил, что Рэнсом является внебрачным сыном Эдмунда от какой-то ирландской девушки, которая скорее всего подрабатывала проституцией. – Губы его скривились. – Из-за того что Эдмунд не захотел обеспечивать девушку и ее ребенка, ей пришлось, в конце концов, выйти замуж за охранника из тюрьмы Клеркенуэлла. Не сомневаюсь, что их жизнь была не сахар. То, что Эдмунд оставил мать и дитя без пропитания и спокойно жил с этим, прекрасно характеризует его как человека.

– Может, он сомневался в своем отцовстве.

– Нет, Эдмунд говорил своему камердинеру, что ребенок его. Да и во внешности Рэнсома явно просматриваются фамильные черты. – Помолчав, Уэст покачал головой. – Господи, я и представить не мог, что когда-нибудь привезу Рэнсома в Гэмпшир. Когда мы встретились в Лондоне несколько недель назад, он был настроен крайне враждебно и не хотел иметь ничего общего со всеми нами.

– Он был предан своей матери, – сказала Гаррет. – Возможно, ему казалось, что общение с Рейвенелами будет предательством ее памяти.

Нахмурившись, Уэст задумался.

– Как бы старый граф ни поступил с Рэнсомом и его родительницей, я весьма сожалею об этом. Но Рэнсом должен знать, что он не единственный, с кем граф обращался жестоко. Собственные дети были излюбленными жертвами Эдмунда. Спросите любую из его дочерей – и они расскажут, что жизнь с ним отнюдь не походила на пикник.

Поезд дернулся, и Этан застонал в забытьи. Гаррет пригладила ему волосы, обычно шелковистые, а сейчас жесткие и свалявшиеся, как собачья шерсть.

– Уже скоро мы будем на месте, – сказал Уэст. – Не могу дождаться. Несколько дней назад я чуть не уехал из Лондона, так меня потянуло назад.

– По чему вы так сильно скучаете?

– Я скучаю по каждой репе, по каждому стогу сена, по каждому цыпленку на птичьем дворе, по каждой пчеле в ульях.

– Вы говорите как прирожденный фермер, – удивилась Гаррет. – А ведь в вас течет голубая кровь.

– Разве? – Уэст посмотрел на нее, и мелкие морщинки вокруг глаз стали заметнее. – Хоть я и старался смотреть в сторону, но краем глаза заметил, что она красная. – Удобно вытянув длинные ноги, он сплел пальцы на животе. – Мы с братом относимся к дальней ветви Рейвенелов. Никому и в голову не могло прийти, что мы оскверним порог Эверсби своим присутствием, и уж тем более, что Девон унаследует титул и все с ним связанное.

– Как получилось, что вы стали заниматься землей и фермами арендаторов?

– Кто-то должен был этим заниматься. Девон больше разбирается в юридическом крючкотворстве и в денежных делах. В тот момент мои представления о сельском хозяйстве сводились к тому, что надо уметь складывать сено в живописные стога. На деле оказалось, что все намного сложнее.

– Что вам нравится в сельской жизни?

Пока Уэст обдумывал вопрос, поезд, пыхтя, решительно взбирался вверх по склону холма, покрытого золотыми цветами дрока.

– Мне нравится расчищать новое поле, слышать, как трещат корни, и наблюдать, как плуг вытягивает из земли пни. Мне нравится знать, что если посеешь три бушеля пшеницы на акр, то при правильном сочетании солнца, дождя и удобрений это принесет урожай в сорок шесть бушелей. Долго прожив в Лондоне, я подошел к такой черте, когда мне понадобился смысл в жизни. – Его взгляд стал отсутствующим и мечтательным. – Я люблю летние бури, которые приходят со стороны моря, и запах доброй земли, и запах сена в стогах. Я люблю плотный завтрак из только что снесенных яиц, сваренных «в мешочек», булочек, политых горячим маслом и медом из сот, жареного бекона и тонко нарезанной гэмпширской ветчины, и чтобы на столе стояла миска со свежей черной смородиной, и…

– Пожалуйста! – взмолилась Гаррет, ощутив подступающую тошноту от качки. – Не надо говорить о еде.

Уэст улыбнулся.

– После небольшого отдыха и пары дней, проведенных на воздухе, вы снова нагуляете аппетит.

Проезжая городок Альтон, известный своими ярмарками, поезд не остановился, а проследовал дальше, на частную железнодорожную станцию, расположенную на восточной окраине огромного поместья Эверсби.

Станция состояла из одной-единственной платформы под деревянным навесом, украшенным металлическим орнаментом. Построенная специально для обслуживания карьера по добыче красного железняка, расположенного на землях Рейвенелов, станция включала несколько мелких построек и приспособления для погрузки. Неподалеку стояли вагонетки, громоздились паровые бурильные установки, помпы и другое буровое оборудование.

Уэст открыл дверь, и слабый утренний ветерок проник в вагон.

– Потребуется несколько минут, чтобы выгрузить и собрать медицинскую повозку, – заметил он и после паузы добавил извиняющимся тоном: – Наверное, лучше дать ему какое-нибудь обезболивающее на последний отрезок нашего путешествия. Тут не все дороги мощеные.

Брови Гаррет сошлись на переносице.

– Вы что, пытаетесь убить его? – ядовитым шепотом произнесла она.

– Явно нет. В противном случае я бы просто оставил его в Лондоне.

Уэст вышел из вагона, а Гаррет приблизилась к Этану, который начал ворочаться. Глаза у него запали еще сильнее, а губы стали сухими, как мел.

Она поднесла к его рту гибкую резиновую трубку, и Этан сделал несколько глотков холодной воды.

Неожиданно он распахнул глаза и нашел Гаррет неуверенным взглядом.

– Все еще здесь, – хрипло прошептал Рэнсом, и она не услышала в его голосе особого счастья.

– Скоро тебе станет лучше. Сейчас ты должен только спать и выздоравливать.

У Этана был такой вид, словно он слушал иностранную речь и пытался ее перевести. Несмотря на сухость и жар, его сотрясала крупная дрожь. «Травматическое воспаление», – поняла Гаррет. Антисептические средства не помогли, и инфекция поселилась в нем. За ознобом последует резкое повышение температуры.

– Мне плохо, – сглотнув, прошептал Этан. – Нужно что-то делать.

Одному богу известно, чего ему стоило пожаловаться!

– Я введу тебе морфий, – сказала Гаррет и быстро приготовила шприц.

К тому времени, когда лекарство подействовало, медицинскую повозку собрали и запрягли в нее спокойную, с широкой спиной ломовую лошадь. Поездка до главного дома поместья казалась бесконечной, пока колеса на индийской резине осторожно катились по ухабистой местности.

Наконец они подъехали к массивному особняку на вершине холма, сложенному из кирпича и камня, украшенному парапетами, арками и длинными рядами сияющих стеклами окон. Утыканная печными трубами плоская крыша казалась огромным тортом ко дню рождения, украшенным огромным количеством свечей.

Повозка остановилась перед парадным входом. Из двойных дубовых дверей выскочили четыре лакея в сопровождении пожилого дворецкого. Не тратя время на лишние разговоры, Гаррет принялась объяснять, как отсоединить носилки и выгрузить с повозки. Ее прервал Уэст:

– Они лакеи, доктор. Перетаскивать вещи – это их работа.

– Он не вещь! – разозлилась Гаррет. – Он мой… мой пациент.

– Никто не уронит вашего пациента, – сказал Уэст, приглашая Гаррет в дом. – Знакомьтесь, доктор Гибсон, вот эта приятная дама со взглядом бригадного генерала – наша экономка миссис Черч. А юные создания рядом с ней – наши служанки. Я представлю их вам немного позднее. Пока вам достаточно знать, что у нас есть две Марты, и если вам что-то понадобится, просто произнесите это имя.

Поспешно поклонившись Гаррет, экономка вместе с лакеями направилась вверх по лестнице, показывая, куда нести носилки с раненым. Гаррет двинулась следом, бросая мимолетные взгляды по сторонам. Но этого оказалось достаточно, чтобы развеять ее беспокойство. Несмотря на почтенный возраст дома, повсюду царила идеальная чистота, помещения отлично проветривались, а в воздухе витали запахи восковой мастики и розового мыла. На стенах и потолках, выкрашенных в белый цвет, не было видно ни грибковой плесени, ни следов от протечек. Гаррет доводилось посещать больничные палаты, которые находились куда в более худшем состоянии.

Этана внесли в небольшую, но очень опрятную комнату. В открытое окно был вставлен сетчатый экран, который задерживал насекомых и уличную пыль, но пропускал в комнату свежий воздух.

– Они что, заранее знали, что мы приедем? – удивилась Гаррет, заметив, что на блестящем деревянном полу нет ковра, а кровать застелена белым бельем, как и должно быть в комнате больного.

– Мы дали телеграмму, – коротко пояснил Уэст, помогая лакеям поставить носилки на пол.

По его счету они с величайшей осторожностью подняли Этана и уложили в кровать.

Потирая затекшую шею, Уэст повернулся к Гаррет:

– Вы совсем не спали. Пусть миссис Черч приглядит за ним пару часов, а вы пока отдохните.

– Я подумаю, – пообещала Гаррет, хотя это не входило в ее планы. Комнату вымыли по обычным стандартам, но условия были далеки от стерильных. – Благодарю вас, мистер Рейвенел. Пока я подежурю сама. – Она выпроводила его и закрыла дверь.

Миссис Черч помогла ей заменить простыни и одеяла, которыми Этана укрывали во время поездки, на свежие. Сейчас он был одет в ночную рубашку лорда Тренира. Гаррет взяла с собой настоящую рубашку для пациентов, которая расстегивалась и спереди и сзади, но решила, что переоденет его потом.

Этан очнулся, посмотрел на нее затуманенным взглядом и задрожал всем телом, с головы до ног.

Накрыв его еще одним одеялом, Гаррет осторожно коснулась небритой щеки и проверила пульс – больше в силу привычки, чем по необходимости. Неожиданно Этан пошевелил рукой и переплел свои пальцы с ее пальцами. Моргнул один раз, другой и снова впал в дремоту.

– Бедняжка. Такой красивый молодой человек! – тихо воскликнула экономка. – Как его ранили, доктор?

– Выстрелили из револьвера. – Гаррет осторожно высвободила руку.

Миссис Черч покачала головой и мрачно заметила:

– Это все темперамент Рейвенелов. Многие из них погибли вот так, в цветущем возрасте.

Вздрогнув, Гаррет вопросительно посмотрела на нее.

– Я узнаю Рейвенелов с первого взгляда, – пояснила экономка. – Эти высокие скулы, и прямой нос, и линия волос, выступающая мысом. – Разглядывая Этана, она задумчиво продолжила: – Блудни старого хозяина ни для кого не были секретом. Полагаю, этот молодой человек его настоящий сын. И наверняка не он один.

– Не мне судить, – пробормотала Гаррет, еще туже заворачивая в простыни неподвижное тело Этана.

Она чувствовала необходимость защитить его. И не только потому, что он был физически беспомощен. Один из самых сокровенных секретов больного обсуждали над его постелью.

– Как бы то ни было, его рана не является результатом необузданного темперамента. На него напали после того, как он, рискуя собственной жизнью, пытался спасти огромное количество ни в чем не повинных людей.

Удивленная, миссис Черч долго смотрела на Этана.

– Значит, он добрый и смелый человек. Побольше бы таких в мире.

– Именно так, – согласилась с ней Гаррет, хотя была уверена, что Этан поднял бы на смех столь высокую оценку его героической натуры.

– Что с ним будет дальше?

Гаррет жестом позвала экономку отойти вместе с ней к окну.

– Рана инфицирована, – сказала она. – Это отравляет кровь. Жар будет подниматься, пока не достигнет пика. Надо содержать его в абсолютной чистоте, чтобы помочь организму справиться с инфекцией и уберечь рану от нагноения. Иначе… – Гаррет замолчала, сердце болезненно сжалось.

Отвернувшись к окну, она стала разглядывать ухоженный сад с дорожками вдоль каменной ограды, увитой плющом. В отдалении виднелись ряды теплиц, сверкавших стеклами на солнце. Этот мир был далек от Лондона и казался таким упорядоченным и безмятежным, словно ничего ужасного здесь не могло случиться.

Экономка терпеливо дожидалась ответа.

Гаррет кивнула в сторону стола, на котором стояли небольшая ваза со свежими цветами и миниатюра в рамке, а также лежало несколько книг и газет.

– Нужно освободить этот стол и вымыть. Также пошлите за стопкой чистых полотенец и ведром горячей воды, которую кипятили как минимум полчаса. Еще распорядитесь, чтобы лакеи как можно скорее принесли сюда все оборудование и материалы из медицинской повозки. После этого никто, кроме вас, не должен заходить в эту комнату. Никто не должен прикасаться к нему, не вымыв тщательно руки с карболовым мылом. Стены нужно помыть раствором бихлорида, а полы обработать дезинфицирующим порошком.

– Порошок Макдугалла подойдет? Мы используем его в конюшнях.

– Да.

– Я так поняла, что все нужно сделать немедленно.

Гаррет понравилась готовность экономки. Эта женщина сможет оказать неоценимую помощь в ближайшие несколько дней. Отчасти из-за симпатии, а возможно, просто от усталости, язык у нее развязался, и Гаррет произнесла:

– Вы сразу обратили внимание на его сходство с Рейвенелами, хотя ни леди Хелен, ни Пандора не заметили этого. Я тоже не смогла сложить два и два.

Остановившись на порога, миссис Черч улыбнулась:

– Я начала служить здесь еще девчонкой, когда мне было пятнадцать лет, доктор. Работа слуг как раз и заключается в том, чтобы замечать детали. Мы изучаем привычки и предпочтения членов семьи. Читаем по их лицам, чего им захочется, еще до того, как они обратятся к нам с приказом. Осмелюсь сказать, что я уделяла каждому из Рейвенелов намного больше внимания, чем они уделяли друг другу.

Когда дверь за ней закрылась, Гаррет снова взяла Этана за руку, от которой исходил жар, как от камней, нагретых солнцем. Лихорадка быстро развивалась.

«Я почти потеряла контроль над ней», – беспомощно подумала она.

Осторожно опустив его руку, Гаррет положила ладонь ему на грудь поверх одеяла, прислушиваясь к быстрому поверхностному дыханию и вспоминая слова, которые Этан сказал ей перед операцией: слова, которые, как он думал, станут последними в его жизни.

В голове не укладывалось, как она, практичная женщина с научным складом ума, могла вызывать такую страсть.

Но сейчас, в этой комнате, она вдруг нашла слова, которые никогда не произносила и даже не помышляла произнести.

– Это все мое. – Перебирая пальцами одеяло, она словно собирала бесценные удары его сердца, как собирают рассыпавшиеся жемчужины. – Ты – мой. Теперь ты принадлежишь мне.

Глава 19

На следующий день температура Этана поднялась до тридцати восьми, а еще через день – до сорока градусов. Он начал бредить. Воспаленное сознание продиралось сквозь воспоминания и кровавые кошмары, из которых Рэнсом выходил ослабевшим и возбужденным. Речь стала невнятной. Даже доза сильных опиатов не могла успокоить его. Временами пот лил с него ручьями, жар обжигал, но вскоре он уже трясся от пробиравшего до костей холода.

Гаррет покидала комнату больного лишь на несколько минут по крайней необходимости и даже спала в кресле рядом с кроватью Этана, моментально просыпаясь от малейшего шума или движения. Она доверяла только миссис Черч, которая помогала ей менять простыни и обтирать Этана полотенцами, пропитанными антисептиком. Когда температура резко подскочила, они обложили его завернутыми в полотно брикетами со льдом. Гаррет постоянно промывала рану и заставляла его пить воду. Казалось, что рана начала заживать, и все же на третий вечер у Рэнсома был такой вид, словно он отправился в такие дали, где она не смогла бы до него добраться.

– У меня девять дьяволов в башке, – бормотал он, пытаясь встать с постели. – Выгони их, не дай мне…

– Тшш, – прошептала она, пытаясь приложить полотенце со льдом к его лбу, но Этан задергался и закричал в отчаянии.

Гаррет пришла в ужас из-за того, что резкие движения могли вызвать кровотечение.

– Этан, лежи спокойно. Пожалуйста! – Она попыталась уложить его на подушку, но он в бреду с силой оттолкнул ее.

От неожиданности Гаррет потеряла равновесие и, если бы не сильные руки, обхватившие ее со спины, упала бы на пол.

Это был Уэст Рейвенел. От его одежды пахло лесной зеленью и лошадьми. В обычной ситуации этот запах вряд ли понравился бы Гаррет, но в данный момент показался приятно мужественным и бодрящим.

Уэст подошел к мечущемуся на постели Этану и, не соблюдая тишину, громко и решительно заявил:

– Рэнсом! Нет здесь никаких дьяволов. Они сбежали. Ложись на спину и отдыхай. – Он положил руку ему на лоб. – Горячий, как адское пламя. У тебя, наверное, голова раскалывается. У меня так всегда при высокой температуре.

К удивлению Гаррет, Этан затих и задышал глубже.

– Вы мыли руки? – спросила она Уэста.

– Да. Но поверьте мне, никакие бактерии, которые я могу сюда занести, не принесут ему вреда. – Его хмурый взгляд остановился на бледном, заострившемся лице Этана. – Какая у него температура?

– Тридцать девять и четыре, – вяло ответила Гаррет. – Сейчас ему хуже.

– Когда вы ели в последний раз?

– Выпила чаю с хлебом часа два назад.

– Двенадцать часов назад, как говорит миссис Черч. И вы не спите в течение уже трех проклятых дней.

– Я спала, – огрызнулась Гаррет.

– Я имею в виду тот тип сна, когда тело укладывают в горизонтальное положение. Спать, сидя в кресле, – это не сон. Вы вот-вот свалитесь от усталости.

– Я могу сама прекрасно оценить свое состояние.

– Вы уже взгляд ни на чем не можете сфокусировать! Довели себя до полного истощения. И это в то время, когда толпа служанок только и ждет, чтобы охладить горячий лоб Рэнсома. Если мы не позволим старшей служанке хотя бы обтереть его губкой, она сделает это самостоятельно.

– Губкой? – вяло возмутилась Гаррет. – Вы хоть знаете, какие болезнетворные бактерии в ней присутствуют? Там по меньшей мере…

– Ради бога! Я уже и так знаю слишком много о бактериях. – Раздраженный, Уэст наблюдал, как она направилась к креслу возле кровати. – Доктор, я вас умоляю – без какого-либо намека на сладострастие – отправляйтесь в постель! Всего лишь на час. А я за ним присмотрю.

– У вас есть опыт ухода за больными?

Он замешкался с ответом.

– Овца со вздутием живота считается?

Гаррет опустилась в кресло и упрямо заявила:

– Буду в полной боевой готовности после одной чашки крепкого чая. Я не могу оставить Этана сейчас. У него вот-вот начнется кризис.

– А у вас он уже начался. Просто вы настолько устали, что не замечаете этого. – Уэст коротко вздохнул. – Ну ладно. Сейчас прикажу подать чай.

Вызвав экономку и тихо поговорив с ней у двери, Уэст подошел к кровати.

– Как выглядит рана? Затягивается?

– Все вполне сносно, – ответила Гаррет. – Но в его организме, вероятно, существует еще один источник инфекции.

– Уже проявились какие-то симптомы?

– Пока нет. – Чувствуя себя на грани нервного истощения, она не отрываясь смотрела на фигуру в постели.

Принесли чай. Пробормотав слова благодарности, Гаррет взяла чашку в руки и, не потрудившись добавить сливок, быстро выпила.

– Чем вы обрабатываете рану? – спросил Уэст, разглядывая коллекцию пузырьков на столике.

– Глицерином и дезинфицирующими каплями, а потом покрываю рану муслином, пропитанным в масле.

– И прикладываете лед.

– И пытаюсь заставить его сделать несколько глотков воды, по крайней мере раз в час, но он не хочет… – Гаррет замолчала, почувствовав шум в голове. Она закрыла глаза, но это было ошибкой. Все вокруг закачалось.

– Что такое? – забеспокоился Уэст, но его голос донесся до нее откуда-то издалека.

– Голова закружилась, – промямлила она. – Надо выпить еще чаю или… – Ей с трудом удавалось держать глаза открытыми.

Уэст осторожно забрал фарфоровую чашку из ее ослабевших пальцев, чтобы та не грохнулась на пол, и окинул Гаррет оценивающим взглядом. В эту минуту она все поняла и запаниковала:

– Что было в чае? Что вы туда подмешали?

Гаррет попыталась подняться из кресла, но комната завертелась, и она почувствовала, как Рейвенел обхватил ее за талию.

– Ничего, кроме щепотки валерьянки. Она не оказала бы такое воздействие, если бы не ваша чрезмерная усталость.

– Я вас убью, – пообещала Гаррет.

– Конечно. Только чтобы осуществить задуманное, вам для начала нужно набраться сил. Я прав?

Гаррет попыталась было его оттолкнуть, но он легко уклонился и подхватил ее на руки.

– Отпустите меня! Мне нужно позаботиться о нем… Он нуждается во мне…

– Я сделаю все необходимое, а вам нужно отдохнуть.

– Нет, вы не сможете, – слабо возразила Гаррет и с ужасом услышала собственное всхлипывание. – У ваших пациентов четыре ноги, а у м-моего всего две.

– Стало быть, и проблем у него вдвое меньше, – резонно заметил Уэст.

Гаррет скрутило в беспомощной ярости. Этан лежит на смертном одре, а этот человек шутит.

Рейвенел выдержал все ее попытки освободиться с раздражающим спокойствием, а пока нес ее по коридору, Гаррет отчаянно пыталась справиться с рыданиями. Глаза жгло от слез. Голова кружилась и болела и вдруг стала такой тяжелой, что пришлось положить ее ему на плечо.

– Теперь сюда, – приговаривал Уэст. – Всего лишь на пару часов. А когда проснетесь, отомстите мне по полной программе.

– Я раскромсаю вас, – пробормотала Гаррет. – Разрежу на миллион кусочков…

– Да-да, – успокоил ее Уэст. – Просто подумайте, каким инструментом начнете. Может, тем двусторонним скальпелем с потешной ручкой? – Он внес ее в очаровательную спальню с обоями в цветочек и крикнул: – Марта! Обе Марты! Идите сюда и присмотрите за доктором Гибсон.

Никакие мистические картины ада с разверстыми пропастями и человеческими телами, обугленными на огне, не могли сравниться с тем местом, где оказался Этан. Тут было все намного хуже. В темноте на него накинулись демоны со стальными когтями. Он заметался, пытаясь увернуться, но с каждой секундой их когти все глубже погружались в его плоть. Демоны подтащили его к огненной яме и принялись поджаривать на раскаленных углях, а когда он начал проклинать их, оглушительно загоготали.

Иногда он осознавал, что прикован к постели, а за его измученным телом самым ужасным образом ухаживает ангел с равнодушным лицом. Это вызывало новые приступы боли. Рэнсом предпочел бы демонов. Он не помнил ее имени, но знал, кто она такая. Она настойчиво удерживала его на земле своими изящными непреклонными руками. Ему хотелось сказать, что он находится слишком далеко и назад дороги нет, но ее воля оказалась сильнее его слабости.

С пола поднялась волна огня, расцвеченная раскаленным жаром. Рэнсом завыл и задохнулся, карабкаясь вверх, чтобы спастись, всплыть на поверхность этого источника извивающегося пламени. Внезапно над головой появился круг света, и оттуда спустился человек. Увидев мускулистые узловатые руки отца, Этан неистово потянулся вверх и прошептал:

– Папа… Огонь… Вытащи меня… Не дай ему забрать…

– Уже вытащил. Я тебя держу. – Его руки оказались в крепком захвате.

– Не отпускай, папа.

– Не отпущу. Лежи спокойно. – Отец вытащил его, уложил на спину и провел по лицу чем-то холодным. – Успокойся. Худшее уже позади.

Таким добрым он никогда не был, отвратительные черты его характера сгладились и превратились в терпеливую силу.

Когда по телу разлилась благословенная прохлада, Этан расслабился и задрожал. Вцепившись в большую руку отца, он слепо притянул ее к своему лицу. Успокаивающие движения возобновились, и утомленное сознание Этана накрыла тишина.

Его разбудил ровный утренний свет. Кто-то сдирал с него повязку, как кожуру с фрукта. Обжигающая жидкость равномерной струйкой полилась на плечо. Все это время говорил какой-то мужчина, но не с ним, а над ним. Легкомысленный, ни к кому не обращенный словесный поток не требовал ответа. И это раздражало больше всего.

– …никогда раньше не имел дел с мужскими телами. И с женскими тоже на этот предмет. После такого можно и в монахи податься.

Мужчина ловко накладывал новую повязку на грудь и спину, осторожно приподнимая его, когда требовалось перейти с одной стороны на другую.

– …Тяжелый, прямо как гэмпширский боров. У них мышечная масса больше, чем у любой другой породы, потому-то и весят они больше, чем кажется. Помяни мое слово, ты можешь стать кабаном-призером, и имей в виду, что это комплимент.

Возмущенно зарычав, Этан вырвался из рук ошеломленного мужчины и оттолкнул его. Быстро оглядевшись, повернулся к столику у кровати и схватил первый попавшийся металлический предмет. Потом, не обращая внимания на жгучую боль в плече, лег на бок и уставился на мужчину.

Это был Уэст Рейвенел, который разглядывал его, склонив голову набок.

– Нам сегодня явно полегчало, да? – заговорил он с деланым оживлением.

– Где я? – хрипло спросил Этан.

– В наших родных пенатах, в Эверсби, конечно. – Заметив, что повязка сползла с груди, Уэст потянулся, чтобы поправить ее. – Позволь мне закончить бинтовать тебя, или…

– Еще раз дотронешься до меня, – прорычал Этан, – я убью тебя вот этой штукой.

Уэст посмотрел на то, что Этан зажимал в руке.

– Это же ложка.

– Я знаю!

Уголки губ Уэста дернулись в улыбке, но он отступил на два шага.

– Где Гаррет? – требовательно спросил Этан.

– После операции, переезда в Гэмпшир и дежурства возле тебя на протяжении полутора суток ей просто необходимо немного отдохнуть. Ночью температура у тебя спала, и это, без сомнения, станет для нее радостной новостью. А пока о тебе позабочусь я. – Уэст помолчал. – Хотя я предпочел бы, чтобы ты оставался без сознания.

Когда Этан сообразил, что этот человек ухаживал за ним, пока он пребывал без сознания, его захлестнула волна унижения. О господи!.. Привидевшийся отец… Проявление родительской нежности, о которой он так мечтал… Руки, удерживавшие его… Ему это привиделось, или?..

– Успокойся, – невозмутимо сказал Уэст, хотя в его глазах прыгали веселые чертики. – Мы одна семья.

Впервые он напрямую обозначил принадлежность Этана к Рейвенелам. Рэнсом взглянул на него настороженно и предпочел ничего не отвечать.

– Вообще-то, – продолжал Уэст, – теперь в твоих жилах течет моя кровь. Мы с тобой фактически братья.

Сбитый с толку, Этан замотал головой.

– Переливание крови, – пояснил Уэст. – Ты получил десять унций крови «Рейвенел» урожая тысяча восемьсот сорок девятого года. Вполне приличной крови, как кажется, если благодаря ей ты вернулся к жизни после остановки сердца. – Увидев выражение лица Этана, он усмехнулся: – Гляди веселее! Теперь у тебя может прорезаться чувство юмора.

Однако напряженный взгляд Этана говорил не о возмущении или испуге. Рэнсом пребывал в изумлении. Он прекрасно знал, что после переливания крови выживает ничтожно малое количество людей. А Уэст Рейвенел, эта высокомерная задница, добровольно решился преодолеть кучу трудностей, пойти на риск, испытать неудобства – и все ради него. Причем он не только отдал ему свою кровь, но и перевез в Эверсби, ухаживал за ним, отлично осознавая, какая опасность ему грозит.

Заглянув в эти синие глаза, так похожие на его собственные, Рэнсом понял, что Уэст ждет от него какого-нибудь брюзгливого, оскорбительного замечания, и просто сказал:

– Спасибо.

Удивленно захлопав глазами, Уэст более пристально взглянул на Этана, словно желая убедиться в его искренности, и так же просто ответил:

– Обращайся. – После неловкой, но вполне дружелюбной паузы, он продолжил: – Если хочешь, могу придать тебе более презентабельный вид перед встречей с доктором Гибсон. И прежде чем отказываться, ты должен знать, что твоя борода напоминает стальную проволоку, а несет от тебя, как от ангорского козла, – я знаю, о чем говорю. А если предпочитаешь кого-нибудь другого, могу для этой цели вызвать своего камердинера. Хотя не уверен, что он тебя выдержит.

Гаррет проснулась, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Прежде чем сознание включилось, тело уже ощутило приближение катастрофы.

Утро было в полном разгаре. Солнце пробивалось в комнату через жалюзи на окнах. А Гаррет тупо смотрела на белую пустоту оштукатуренного потолка.

К этому времени естественное течение лихорадки у Этана добралось до своего логического конца. Зрачки расширились и не реагировали на свет. Температура тела упала до температуры окружающей среды. Она могла бы удерживать в своих руках его тело, но душа была для нее недостижима.

Она никогда не простит Уэста Рейвенела за то, что он лишил ее последних минут жизни Этана.

Сгорбившись, как старуха, Гаррет вылезла из постели. Все мышцы и суставы заныли. Каждый дюйм кожи саднил. Не спеша она перешла в смежную туалетную комнату, чтобы воспользоваться удобствами и умыться. Торопиться не имело смысла.

На стуле лежал незнакомый ей зеленый халат с цветочным орнаментом, рядом на полу стояли домашние туфли. Гаррет смутно припомнила двух служанок, которые помогли ей переодеться в ночную рубашку и расчесали волосы. Ее одежды нигде не было видно, лишь заколка лежала на туалетном столике. Она надела халат и затянула пояс на талии. Туфли оказались ей малы.

Босая, Гаррет вышла из комнаты и двинулась к пропасти, полной скорби, которая ее поджидала. Она дойдет до самого края, а потом упадет в бесконечную бездну. Этан сверкающим метеором пролетел по ее жизни и скрылся, прежде чем она поняла, что потеряла.

Солнечный свет пробивался через окна и падал на пол. Услышав голоса слуг, занимавшихся своими повседневными делами, Гаррет вздрогнула. Теперь до нее дошло, почему в момент скорби люди уединяются, – любой громкий звук раздражал.

Услышав обрывки разговора, доносившегося из комнаты с покойником, она замедлила шаги. Уэст Рейвенел со свойственной ему непочтительностью с кем-то болтал возле тела.

Но прежде чем гнев заявил о себе, Гаррет открыла дверь и увидела сидевшую на постели фигуру. Она резко, как спицы зонта, распрямилась и схватилась рукой за косяк, чтобы не упасть.

Этан!

В воздух взлетели искры, которые заполнили глаза и набились в легкие. На миг она потеряла способность видеть и дышать. Кровь забурлила от страха и ликования. Это правда? Гаррет не поверила своим глазам и повернулась к Рейвенелу. Ей пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем она увидела его, но даже тогда Уэст был как в тумане.

– У него упала температура, а вы не разбудили меня? – Ее голос был похож на карканье вороны.

– А смысл? Вам надо было выспаться, а я знал, что утром он не станет менее живым.

– Вы точно станете менее живым, когда я посчитаюсь с вами!

Приподняв брови, Уэст чопорно произнес:

– Неужели теперь каждый мой день будет начинаться с угроз от вас обоих?

– Похоже, да, – донеслось с кровати.

Это был его голос! Дрожа всем телом, Гаррет повернулась к Рэнсому, боясь, что он исчезнет.

Этан сидел, опираясь на подушки, выбритый и умытый, и выглядел неестественно хорошо, учитывая, что еще несколько часов назад стоял на пороге смерти. Его взгляд обежал Гаррет с головы до ног, задержавшись на растрепанных волосах, бархатном халате и босых ногах, выглядывавших из-под него. Синие глаза были полны тепла, заботы, нежности… И это все для нее! Для нее одной!

Она направилась к нему словно через реку вброд, по пояс воде. Ноги не держали ее. Когда она приблизилась к кровати, Этан схватил ее за руку и мягко потянул к себе, так что ей пришлось сесть на край матраца.

– Acushla! – Подушечкой большого пальца он погладил ее по щеке. – С тобой все в порядке?

– Со мной? – Ее поразило, что его первый вопрос оказался о ней, и Гаррет почувствовала себя смятым комком папиросной бумаги.

Этан медленно притянул ее к себе и заставил положить голову на здоровое плечо. К собственному неудовольствию, от душевного облегчения она разразилась слезами, хотя желала сохранить видимость собственного достоинства. Этан заключил ее в объятия и, поглаживая по голове, ласково забормотал:

– Да-да, любовь моя, теперь готовься к трудным временам. Ты хотела меня, и ты меня получила.

Утешенная и успокоенная, Гаррет сделалась слабой и беззащитной, как новорожденное дитя.

– Ты слишком крепко прижимаешь меня к себе, – сказала она, обретя дар речи, и попыталась от него отодвинуться. – У тебя может начаться внутреннее кровотечение.

Его объятия стали еще крепче.

– Я сам решу, с какой силой тебя прижимать.

– Чувствую, что я здесь лишний, – объявил Уэст, стоя возле двери. – Думаю, мне пора удалиться. Но сначала, доктор, вам наверняка захочется узнать, что рана пациента обработана, а новая повязка наложена. Никаких следов нагноения пока не наблюдается. Мы предложили больному немного ячменной воды, но он отказался, потом попробовали дать воду из-под тостов, однако больной потребовал настоящих тостов. И продолжал требовать, пока мы не сдались. Он также заставил нас подать ему чаю, чтобы все запить. Надеюсь, это не приведет к каким-нибудь осложнениям.

– Он обижал тебя? – спросила Гаррет приглушенным голосом.

– Нет, – ответил Уэст, – но угрожал мне ложкой.

– Я спрашивала Этана.

На губах Рэнсома появилась слабая улыбка:

– У меня нет никаких жалоб – разве что на ячменную воду. – Он взглянул на мужчину, стоявшего у двери. – Спасибо, Рейвенел, и прошу прощения за свое поведение в нашу первую встречу. – К удивлению Гаррет, в его голосе прозвучали нотки дружелюбия.

В ответ Уэст просто пожал плечами:

– «Все по-родственному, а не по-дружески».

Этан задержал дыхание.

– Это же из «Гамлета», да? Здесь есть эта книга?

– Да, полное собрание сочинений Шекспира, – ответил Уэст. – А с какой стати ты интересуешься?

– Дженкин велел прочитать. А еще сказал, что пьеса «Гамлет» – это зеркало человеческой души.

– Господи! Тогда нет ничего удивительного, что я терпеть не могу эту пьесу.

Гаррет отстранилась, чтобы взглянуть на Этана. Он выглядел бледным и усталым, на лице залегли морщины, и это говорило о том, что он по-прежнему испытывает боль.

– Единственное, чем ты будешь заниматься всю следующую неделю, это лежать и отдыхать, – заявила она. – Чтение «Гамлета» будет слишком возбуждать тебя.

– Возбуждать? – фыркнул Уэст. – Эта пьеса о том, как постоянно откладывать принятие главного решения.

– Это пьеса о женоненавистничестве, – поправила его Гаррет. – Как бы то ни было, я сделаю мистеру Рэнсому инъекцию морфия, чтобы он спокойно спал.

– Спокойной ночи, прекрасный принц! – ухмыльнулся Уэст и вышел из комнаты.

Этан обхватил Гаррет за бедра, чтобы удержать на кровати, и сказал:

– Пока никакого морфия. Я и так несколько дней пребывал в беспамятстве.

Его потрясающе синие глаза особенно выделялись на бледном исхудавшем лице. Он был живым, свободно дышал и принадлежал ей! Между ними вновь запульсировал знакомый поток энергии – невидимая связь, которую Гаррет не ощущала ни с кем другим.

– Рейвенел рассказал, что произошло, – сказал Этан. – Но я хочу услышать от тебя все подробности.

– Если он выставил меня жестокосердной мегерой, – заявила Гаррет, – ничуть не буду возражать.

– Он сказал, что ты отважная и мудрая, как Афина. Рейвенел высоко ценит тебя.

– В самом деле? – удивилась Гаррет. – Я никогда так не сомневалась в себе, как последние несколько дней. И никогда так не боялась. – Она с волнением посмотрела на него. – Когда восстановишься после операции, какие-то остаточные явления, возможно, сохранятся. Например, в руке будет меньше силы или ты не сможешь двигать ею свободно. Но все равно физически ты будешь сильнее, чем среднестатистический мужчина. Мне кажется, пройдут месяцы, прежде чем ты перестанешь чувствовать боль, поднимая руку. Я знаю, ты не привык быть уязвимым. Если тебе придется драться и кто-нибудь нанесет удар в то место, где находится рана, то…

– Я буду осторожен, – заверил ее Рэнсом и добавил с кривой усмешкой: – Дьяволу известно, что я не ищу приключений.

– Мы останемся здесь, пока ты не окрепнешь. Даже не рассчитывай уехать отсюда раньше чем через месяц.

– Я не могу ждать так долго.

Оба замолчали, понимая, что им нужно многое обсудить, но молчаливо соглашаясь отложить споры на потом.

Гаррет осторожно просунула руку за ворот ночной рубашки, чтобы проверить, как закреплена повязка, и он тут же накрыл ее ладонь своей и прижал к теплой груди. Шелковистые завитки волос, на которые она не обращала внимания, пока Этан лежал в лихорадке, сейчас показались весьма соблазнительными. В животе возникло ощущение слабости.

Положив свободную руку ей на затылок, Рэнсом притянул Гаррет к себе. Помня о его состоянии, она осторожно ответила ему невесомым поцелуем. Губы Этана были сухими и горячими, но не из-за высокой температуры: это была реакция на нее здорового мужского тела. Гаррет ничего не могла с собой поделать – и поддалась его настойчивому требованию, ощутив легкий привкус сладкого чая и его собственный притягательный вкус… Господи, а ведь она уже не думала, что снова будет чувствовать это! Губы Этана повели себя более решительно, и наслаждение окутало Гаррет словно бархат. Она попыталась отстраниться, но Рэнсом продолжал ее крепко обнимать, а упереться ему в грудь руками она не рискнула, боясь причинить боль. Прошла минута, другая, а он все так же прижимался губами к ее губам.

Словно одурманенная, Гаррет наконец сумела отвернуться и выдохнула.

– Ради всего святого, ты же был на грани жизни и смерти всего несколько часов назад!

– Мы вместе в одной постели. Нужно быть мертвым, чтобы не среагировать на тебя.

Бросив взгляд в сторону приоткрытой двери, Гаррет представила, что будет, если кто-нибудь из проходящих мимо слуг увидит их в таком положении.

– Если у тебя подскочит кровяное давление, это может закончиться фатально. Ради твоего же здоровья, все сексуальные игры запрещаются!

Глава 20

Чтобы соблазнить ее, Рэнсому потребовалось примерно две недели.

Гаррет начала вести дневник, где подробно описывала весь процесс его выздоровления. В первый день Этану позволили сидеть на кровати, обложившись подушками в качестве опоры. На четвертый или пятый день он смог пересаживаться в кресло, где проводил один час утром и один час во второй половине дня. Гаррет сообщила ему, что только через месяц он сможет ходить по дому без посторонней помощи.

Большую часть времени они были предоставлены сами себе, поскольку Уэст решал проблемы, которые накопились, пока пребывал в Лондоне. Он общался с арендаторами и занимался улучшением их земель, а также следил за эксплуатацией недавно закупленных сенокосилок. Обычно Уэст уходил из дома с восходом солнца и возвращался не раньше чем к ужину.

В отсутствие постоянных обязанностей у Гаррет появилось столько свободного времени, сколько не было даже в детстве. Почти каждую минуту она проводила с Этаном, который восстанавливался с поразительной быстротой. Рана затянулась без всяких признаков инфекции, полностью восстановился аппетит. Предназначенные для него диетические блюда – говяжий бульон, бланманже, желе, пудинги – он отвергал и требовал обычную еду.

Если поначалу Этан почти все время спал, особенно после употребления опиатов, которые Гаррет назначила ему в качестве успокоительного, то теперь мог бодрствовать часами. Тогда Гаррет садилась в кресло рядом с кроватью и читала ему «Гамлета» или свежую прессу. Внезапно она обнаружила, что получает удовольствие, когда делает для него разные мелочи: расправляет простыни, следит за его питанием, отмеряет ему дозы питья. Иногда Гаррет просто сидела у постели и наблюдала за ним, пока он спал. После того как она чуть не лишилась его, особое удовлетворение ей доставляло то, что Этан сейчас в полной безопасности, чистоте и комфорте и что ему обеспечен хороший уход.

Ее чрезмерное внимание, должно быть, Этана немного раздражало, как и любого другого мужчину, но он ни словом об этом не обмолвился. Очень часто Гаррет ловила его на том, что он со слабой улыбкой наблюдает за ней, пока она занимается самыми обычными делами: перекладывает инструменты, скатывает простерилизованные бинты, опрыскивает комнату карболкой. Судя по всему, он понимал, как ей нравится – как ей необходимо! – ощущать, что все у нее под контролем.

Однако к исходу второй недели Этану настолько надоело сидеть в заточении, что Гаррет нехотя разрешила ему покидать комнату и устраиваться на небольшой террасе на втором этаже с видом на обширные сады. Без рубашки, с марлевой повязкой, прикрывавшей рану, он сидел, вольготно развалившись, как тигр, время от времени лениво потягиваясь на солнце. Гаррет с удивлением заметила, как несколько служанок собираются у окна гостиной и наблюдают за происходящим на террасе. Так продолжалось до тех пор, пока миссис Черч всех не разогнала. Вряд ли их можно было винить за желание украдкой посмотреть на полуодетого, загорелого, прекрасно сложенного Рэнсома.

Ленивые солнечные дни сменялись один за другим. Гаррет пришлось привыкать к неторопливой жизни в Эверсби: выбора-то все равно не было. Некогда время здесь текло по-другому. Особняк с его толстыми стенами населяли не меньше дюжины монахов, а камины были в человеческий рост. Грохот поездов на железной дороге здесь редко был слышен. Вместо этого сюда долетало пение пеночек и славок, поселившихся в живой изгороди, стук дятла из ближнего леса да ржание фермерских лошадей. Издалека доносился стук молотков и визг пил – это плотники трудились над южным фасадом здания. Но этот шум не шел ни в какое сравнение с грохотом и суетой при строительстве домов в Лондоне.

В Эверсби за стол садились два раза: утром – обильный завтрак, по вечерам – гедонистический ужин. Оставшаяся еда, искусно оформленная, выставлялась в буфетной. Сметана, сливочное масло и сыр были в изобилии. Сочный нежный бекон и копченую ветчину подавали практически каждый день либо в натуральном виде, либо в салатах и как дополнение к острым закускам. Всегда был большой выбор овощей, выращенных на огороде при кухне, и спелых фруктов из сада. Привыкшая к быстрому приему пищи, Гаррет заставляла себя есть медленно и тянуть время за столом. Да и спешить было некуда.

Пока Этан спал после обеда, она взяла за обычай ежедневно прогуливаться в саду. Клумбы с летними цветами поддерживались в прекрасном состоянии, хоть им специально и придавали слегка небрежный вид, что только добавляло очарования строгому во всех отношениях дизайну.

Гаррет обратила внимание, что во время прогулок ей легко думается, и не о том, что лежит на поверхности, а о чем-то более глубинном. «Вот почему доктор Хевлок советовал мне отправиться на отдых», – осенило ее однажды.

Миновав бронзовый фонтан с фигурками резвящихся херувимчиков и клумбы хризантем с замысловатыми белыми лепестками, Гаррет вспомнила еще кое-что из сказанного Хевлоком: «Наше существование, даже наш интеллект, зависит от любви. Без нее мы будем не более чем бревна и камни».

Теперь она поступила так, как советовал Хевлок: уехала на отдых – хотя он начался совсем не как отдых, – и нашла свою любовь.

Как же необычно все сложилось. Бо́льшую часть своей жизни Гаррет бежала от чувства вины за смерть матери и никогда не замедляла бег, чтобы заметить или озаботиться тем, что при этом могла упустить. Только одного ей не удалось предвидеть. Любовь свалилась на нее каким-то непостижимым образом и пустила в ней корни, как дикие фиалки, цветущие в расщелинах мостовой.

Хевлок наверняка предостерег бы ее, что она слишком плохо знает Этана, чтобы довериться ему или своим чувствам. Многие могли бы сказать, что все случилось слишком быстро. Но кое в чем Гаррет была совершенно уверена. Она знала, что Рэнсом готов мириться с ее недостатками и любит ее без всяких условий. Каждый из них шел своим жизненным путем, но, встретившись на перепутье, они получили шанс идти вместе по новой дороге, если им хватит для этого смелости.

На обратном пути к дому Гаррет решила прогуляться по извилистой тропинке, которая вела к огороду и птичнику. Местные куры содержались не в стандартном сарае, огороженном сеткой, а во дворце. Центральную его часть, выстроенную из камня и крашеного дерева, венчала шиферная крыша с ажурным парапетом, фасад украшали белые колонны. От центральной постройки полукругом отходили два крыла, огораживавшие мощеный дворик с небольшим прудом для птиц.

Гаррет обошла птичник и оказалась с задней стороны, где рядом с сетчатым забором росли фруктовые деревья. Возле одного из угловых столбов стоял пожилой садовник и что-то говорил молодому человеку, который сидел на корточках и чинил сетку забора, ловко соединяя проволочные секции и закрепляя их с помощью плоскогубцев.

Даже не видя его лица, скрытого полями потрепанной шляпы, Гаррет узнала Уэста Рейвенела по низкому голосу:

– Господи, помоги, даже не знаю, что еще нужно сделать. Попробуйте перенести их из холодного помещения в оранжерею.

Ответ раздраженного садовника Гаррет не расслышала.

– Орхидеи! – Уэст произнес это слово как ругательство. – Просто сделайте, что в ваших силах. Я возьму вину на себя.

Старик кивнул и зашаркал прочь.

Увидев Гаррет, Уэст поднялся и приложил пальцы к шляпе в знак уважения. В рабочих брюках и мятой рубахе с закатанными до локтей рукавами, он больше походил на крестьянина, чем на высокородного джентльмена.

– Добрый день, доктор.

Гаррет улыбнулась. Несмотря на чай с валерианой, она неохотно призналась себе, что Уэст так поступил из лучших побуждений, а теперь, когда Этан быстро выздоравливал, решила простить его.

– Добрый день, мистер Рейвенел. Извините, что оторвала вас от дел. Я просто хотела посмотреть на птичник. Он очень живописен.

Уэст рукавом рубахи вытер пот с лица.

– Когда мы приехали сюда в первый раз, птичник находился в лучшем состоянии, чем главный дом, из чего я сделал вывод, что здесь предпочтение отдают курам, а не людям.

– Могу я спросить, зачем нужны все эти ящики?

– Это гнезда для откладывания яиц.

– Как много… – начала Гаррет и тут же умолкла: прямо на нее неслась пара гусей с растопыренными крыльями. Они шипели, гоготали и издавали душераздирающий свист. И хотя агрессивные птицы находились по другую сторону сетки, она все равно инстинктивно отпрянула.

Уэст моментально подскочил к ней и схватил за руку, чтобы увериться, что она не споткнется, а затем повернулся к гусям и предупредил:

– Назад, вы оба, не то я набью вашими перьями перину! – После того как он отвел Гаррет подальше от забора, гуси притихли, но продолжали внимательно следить за ней. – Прошу простить дурно воспитанных бедняг, – сказал Уэст, и его синие глаза засветились весельем. – Они враждебно настроены к любому чужаку, если он не гусенок.

Гаррет поправила свою соломенную шляпку, украшенную сбоку букетиком цветов.

– Я поняла. Это гуси-сторожа.

– Совершенно верно. У гусей инстинкт защиты своей территории. Когда они видят приближающегося хищника, то поднимают тревогу.

Она хмыкнула, но, следуя вдоль забора, все же старалась держаться на расстоянии от подозрительных гусей.

– Я невольно услышала ваш разговор с садовником. Надеюсь, у вас нет проблем с орхидеями Хелен?

В одной из четырех оранжерей поместья размещалась обширная коллекция бромелиад, за которыми ухаживала Хелен. Большинство экзотических растений перевезли в Лондон, когда Уинтерборн устроил для Хелен оранжерею на крыше дома, однако некоторые экземпляры остались в Эверсби.

– Конечно, у нас с ними куча проблем, – сказал Уэст. – Содержание орхидей не что иное, как отчаянная попытка отсрочить неизбежный итог – высохший прутик в горшке. Я говорил Хелен, что не надо оставлять эти чертовы растения здесь, но она даже слушать не захотела.

– Ни разу не слышала, чтобы она кому-то перечила, – развеселилась Гаррет.

– Нет, конечно. Лишь смотрит недовольно, как она это умеет. Лично меня это мало волнует, но ведь никому не понравится, если весь штат садовников зальется слезами. – Наклонившись, он взял молоток из ящика для столярных инструментов, стоявший у забора. – Полагаю, когда вы вернетесь в дом, то проверите, чем занимался Рэнсом?

– Он спит, пока я гуляю.

– В последнее время – нет.

Гаррет бросила на него вопросительный взгляд.

– Три дня назад Рэнсом попросил выдать ему поэтажные планы и чертежи всех фасадов дома, включая перечень переделок и реконструкций, которые мы провели. Кстати, план местности он тоже потребовал. Когда я совершенно естественно поинтересовался, зачем ему это, он разозлился и сказал, что расскажет, если сочтет нужным. – Уэст помолчал. – А вчера он расспрашивал одну из служанок о расположении комнат на половине слуг, об общих комнатах и о том, где находится оружейная.

– А я-то думала, что он сейчас отдыхает! – возмутилась Гаррет. – У него все еще сохраняется риск повторного кровотечения.

– Вообще-то меня больше беспокоит, зачем ему понадобилась оружейная.

Гаррет коротко вздохнула.

– Попробую выяснить.

– Только не выдавайте меня, – попросил Уэст. – Или я буду все отрицать с искренним негодованием. Мне не хочется, чтобы Рэнсом разозлился на меня.

– У него ведь постельный режим, – бросила Гаррет через плечо. – Что он вам сделает?

– Этот человек натренирован убивать людей обычными бытовыми предметами, – бросил Уэст ей вслед.

А она, пряча усмешку, быстро направилась к дому.

Вернувшись с прогулки, Гаррет переоделась в светлое, лимонного цвета платье, позаимствованное в гардеробной Кэтлин.

Миссис Черч, увидев два практичных темных платья, которые упаковала Элиза, принесла Гаррет целую коллекцию нарядов.

– В этих темных тяжелых платьях вы сваритесь на ярком гэмпширском солнце, – откровенно сказала экономка. – Миледи наверняка настояла бы, чтобы вы позаимствовали у нее несколько нарядов.

Поблагодарив, Гаррет приняла предложение и сразу полюбила воздушные, невесомые платья из шелка и муслина.

Прежде чем войти в комнату Этана, она тихо постучала. Как и ожидала, Рэнсом устроился на кровати с внушительной кипой бумаг.

– Я думала, ты отдыхаешь.

Этан отложил бумагу и усмехнулся:

– Я же в постели.

– Как сказал бы мой отец, это то же самое, что рубить солому топором.

Глядя на него, такого довольного, ленивого и мужественного, с этими спадающими на лоб темно-каштановыми прядями, она ощущала, как сердце ускоряет бег. Рэнсом был босой, в рубашке и брюках Уэста, которые поддерживали кожаные подтяжки, – вынужденная мера, потому что брюки были ему великоваты в талии и все время норовили сползти вниз.

Этан пил холодный чай, заваренный с жимолостью и чертополохом. Он окинул Гаррет взглядом, и у нее все задрожало внутри. Внезапно она испытала приступ стыда.

– В этом платье ты очаровательна, как бледно-желтый нарцисс, – сказал он. – Подойди поближе, дай рассмотреть тебя.

Желтое платье из нескольких слоев тончайшей шелковой ткани предназначалось для дома, застегивалось на несколько пуговиц и было скроено таким образом, чтобы лишь создавать видимость надетого под него корсета, позволяя его обладательнице не пользоваться этой неудобной деталью женского туалета.

Когда Гаррет подошла к кровати, Этан ухватился за складку желтого шелка.

– Как прогулялась, acushla?

– Очень хорошо. Прошлась по саду, а на обратном пути осмотрела птичник.

– Рядом с огородом?

– Да. – С насмешливой улыбкой она посмотрела на бумаги. – Зачем тебе потребовалось изучать планировку поместья?

Этан помолчал, прежде чем ответить:

– Оцениваю уязвимые места.

– Ты переживаешь, что кто-то может вломиться в дом?

Рэнсом лишь дернул плечом.

– Настоящее чудо, что их еще не обворовали дочиста. Здесь никто, как мне кажется, не запирает двери.

– Возможно, это из-за ремонта, – предположила Гаррет. – Много подрядчиков, много рабочих, ходят туда-сюда. Проще оставлять двери открытыми. Мистер Рейвенел рассказывал, что пришлось вскрывать полы, чтобы уложить современную канализацию, и возвести новые стены вместо сгнивших из-за плохого дренажа. Восточное крыло закрыли полностью, пока не восстановят в неопределенном будущем.

– Я бы сровнял этот дом с землей и построил новый. Зачем мучиться и возрождать к жизни кучу хлама?

Улышав такое описание элегантного, оставившего след в истории особняка, Гаррет скривила губы и поинтересовалась:

– А как же фамильная гордость?

Этан фыркнул.

– Из того, что я знаю о предках Рейвенелов, у них мало поводов для гордости.

Гаррет присела на край кровати и заметила:

– Они и твои предки. Их имена довольно известны.

– Для меня это ничего не значит, – раздраженно заявил Этан. – У меня нет права носить фамилию Рейвенел и нет никакого желания претендовать на родство с любым из них.

Гаррет постаралась говорить нейтрально, хотя полностью избавиться от беспокойства в голосе не смогла:

– У тебя три сводных сестры. Неужели не хочется познакомиться с ними?

– А зачем? Что мне это даст?

– Семью!

Этан прищурился.

– Тебе ведь нравится общаться с ними, я прав? Надо было позволить леди Хелен познакомить тебя с Уэстом Рейвенелом. Сейчас ты бы уже была полноправным членом семьи.

Такая быстрая смена его настроения поразила Гаррет.

– Господи боже, ты что так разозлился? Мне не нужен мистер Рейвенел, мне нужен ты. Для меня неважно, какую фамилию ты носишь или какие у тебя связи. Если общаться с Рейвенелами тебе в тягость, мы не будем иметь с ними ничего общего. Твои чувства для меня важнее всего.

Этан нерешительно взглянул на нее, и холод в глазах сразу исчез. Он потянулся к ней и с тихим стоном привлек к себе.

Помня о незажившей еще ране и повязке под рубашкой, Гаррет запротестовала:

– Пожалуйста, поосторожне…

Но мускулистые руки не отпускали, и ей все же пришлось склониться на его крепкую грудь. Этан запустил пальцы в ее волосы, растрепал заколотые пряди и уткнулся лицом в затылок. Так они и сидели, прижавшись друг к другу, и дышали в едином ритме.

Наконец Этан пошевелился.

– Разве я смогу когда-нибудь заявить, что Ангус Рэнсом не был моим отцом? Он взял мою мать в жены, вырастил меня как родного и никогда даже словом не обмолвился, что я выродок. Достойный человек и настоящий мужчина – вот кем он был. Тепло относился ко мне и ни разу не отверг. Выкормил меня, научил работать, поддерживал во всем, позаботился, чтобы я получил образование. Какие-то черты в нем я ненавидел, но все равно любил его.

Гаррет тронула такая преданность.

– Значит, ты должен уважать память о нем. Делай, как считаешь правильным. Только запомни: обвинять мистера Рейвенела и лорда Тренира в последних событиях не следует, они к ним не имеют никакого отношения. Они пытались помочь тебе. Мистер Рейвенел зашел так далеко, что дал тебе свою кровь для переливания. – И очень мягко добавила: – Это все-таки заслуживает благодарности, не так ли?

– Да, – угрюмо кивнул Этан и затих, перебирая пальцами пряди ее волос. – Насчет переливания крови… Изменится ли человек… его природа, его естество… если ему перельют чужую кровь?

Гаррет подняла голову и улыбнулась, словно хотела подбодрить.

– Этот вопрос до сих пор обсуждается среди ученых. Но нет, я в это не верю. Хоть кровь и жизненно важная жидкость, но никакого отношения к характеру личности не имеет, как, например, сердце не имеет отношения к эмоциям. – Она легонько побарабанила по его лбу кончиками пальцев. – Все, чем ты являешься, все, что ты думаешь и чувствуешь, заключено вот тут.

Этан был сбит с толку.

– Тогда что такое сердце?

– Всего лишь мышечный орган.

– Нет, это что-то более существенное, – возмутился Рэнсом, как ребенок, которому вдруг сказали, что Санта-Клауса не существует.

– Символически – да. Но эмоции рождаются не там.

– Нет, там, – не согласился с ней Этан и приложил ее ладонь к своей груди, где сильно билось сердце. – Любовь, которую я испытываю к тебе… Я чувствую ее как раз здесь. Мое сердце бьется быстрее, когда ты рядом, и болит, когда мы врозь.

Если у Гаррет еще и оставались какие-то защитные барьеры внутри, то теперь они рухнули, как строительные леса, открыв доступ к сердцу.

Кому нужны эти споры о психологии или лекции о влиянии сознания на мышечную активность? Она приподнялась и нежно поцеловала Этана.

Гаррет хотела лишь прикоснуться к его губам, но он воспользовался моментом и страстно ответил. Он продолжал прижимать ее руку к своей груди, и Гаррет вспомнила первую ночь в Эверсби: как она стояла у его кровати и ловила пальцами удары его сердца.

Сейчас он насыщался ею, пил ее, наслаждался ею, словно медом из сот. Так продолжалось несколько долгих минут, пока она не сообразила, что большое мускулистое тело Рэнсома готово к действиям, которые пока были ему противопоказаны. Когда Гаррет ощутила, насколько он возбужден, сознание отправило ей сигнал, который был принят, несмотря на чувственный туман. Она попыталась отстраниться, но руки, лежавшие у нее на бедрах, пригвоздили ее к месту. Задыхаясь, она тихо произнесла:

– Отпусти… Тебе больно держать меня.

– Ты легкая, как лепесток.

Тогда Гаррет решила выскользнуть из его объятий по-другому. Извиваясь, она стала сползать вниз, пока ее не пронзила дрожь. Она словно приросла к нему бедрами, не в силах пошевелиться. Нервы и мышцы напряглись. Гаррет была на грани взрыва и думала только об одном: «О, как мне хочется впустить его в себя!»

Она посмотрела на Этана и увидела, как в его глазах зажглись озорные веселые огоньки. Он совершенно точно знал, о чем она думала. Лицо Гаррет вспыхнуло от стыда.

Этан крепко стиснул ее ягодицы и двинул бедрами вверх, заставив ее ахнуть.

– Давай я помогу тебе, – шепотом предложил он.

– Ты мне поможешь, если будешь спокойно лежать!

У него хватило нахальства ответить:

– Мне осталось показать тебе еще сто восемнадцать позиций.

Освободившись, Гаррет осторожно слезла с него. Шпильки вылетели, волосы рассыпались по плечам.

– Нет! Вдруг еще испустишь дух во время показа.

– Сядь сюда. – Он похлопал себя по бедрам. – Мы кое-что исполним легко и неторопливо.

– Я переживаю не только из-за физических усилий. Проблема в твоем кровяном давлении. Две недели назад ты перенес операцию на сосудах, поэтому должен сохранять спокойствие и избегать физических нагрузок, пока не вылечишься полностью.

– Я уже вылечился. И стал практически таким же, как раньше.

Гаррет сердито взглянула на него.

– До тех пор, пока будешь игнорировать законы анатомии, ты не вылечишься окончательно.

– Для этого я вполне здоров.

– Как твой доктор, я не согласна.

– Я тебе докажу. – Наблюдая за ее реакцией, он положил руку на ширинку и начал медленно поглаживать.

Гаррет широко раскрыла глаза.

– Ты же на самом деле не собираешься… О боже! Прекрати немедленно… – Она схватила его руку и отдернула.

Больше всего ее злило то, что Рэнсом только весело смеялся в ответ.

– О! Давай-давай, продолжай, ублажи себя и заработай аневризму, – прошипела она.

– Оставайся, и увидишь, – усмехнулся он и, обхватив Гаррет за талию, вместе с ней повалился на кровать, но тут же застонал от боли: – А-а-а! Вот черт!

– Так тебе и надо, – съязвила она, хотя Этан уже снова смеялся.

– Не зуди, – примирительно сказал он и уложил ее спиной к себе. – Вот так. Полежи со мной. – Его улыбающиеся губы нежно коснулись ее за ухом, потом продолжили свой путь вдоль шеи. – Оставайся в моих объятиях, cushla macree[10]. Между прочим, нам есть что обсудить. – Он поцеловал ее в мочку уха. – Ты не держишь свое обещание.

Озадаченная, Гаррет обернулась к нему.

– Какое обещание?

Его губы ткнулись ей в щеку.

– Помнишь ночь перед операцией? Последнее, о чем я просил, чтобы ты произнесла несколько слов. Но ты не захотела сказать их тогда.

– О! – Кожа под нежным прикосновением его губ раскраснелась. – Я боялась. Я подумала, что ты проживешь дольше, если заставить тебя ждать.

– И я жду.

– Я не собиралась… Извини, я была тогда… Но я скажу. Конечно, скажу. – Гаррет осторожно повернулась к нему лицом, откашлялась и, слегка задыхаясь, произнесла: – Я тебя люблю.

– Ты имеешь в виду… – одновременно с ней заговорил он.

Оба тут же замолчали. Какая неловкость! Застонав от неудачной попытки, Гаррет откинулась на спину и закрыла глаза, не в силах взглянуть на него.

Впервые в жизни она решилась признаться мужчине в любви, и вот такой провал.

– Я тебя люблю, – повторила Гаррет и хотела что-нибудь добавить, чтобы признание прозвучало более убедительно, но ничего не смогла придумать и недовольно проворчала: – Ты так красиво говоришь об этом, даже в полубессознательном состоянии. Мне хотелось бы сказать что-нибудь поэтическое, потому что я чувствую… я чувствую… Но ты прав, в моем теле нет романтической косточки.

– Любимая… Посмотри на меня.

Гаррет открыла глаза. Взгляд Рэнсома ослепил ее ярче солнечного света.

– Тебе не надо быть поэтичной, – сказал он. – Ты держала мою жизнь в своих руках. Когда я был при смерти, ты стала якорем моей души. Я не осмеливался даже мечтать о том, чтобы услышать от тебя эти три слова. Они прекрасны, когда их говоришь ты.

Против воли Гаррет засмеялась и повторила:

– Я тебя люблю. – Теперь слова дались ей легче и прозвучали естественнее.

Его губы коснулись кончика ее носа, потом щек, подбородка, губ…

– Позволь доставить тебе наслаждение: в конце концов, ты ведь столько заботилась обо мне, – разреши сделать для тебя такую малость.

Эта мысль отозвалась дрожью предвкушения во всем теле, но Гаррет покачала головой.

– Я не для того спасала тебе жизнь, чтобы потом приносить ее в жертву твоим слабостям.

– Я всего лишь хотел отплатить тебе… – Уговаривая ее, Этан начал расстегивать пуговицы на лифе платья.

– Это опасные игры…

– Что это? – Он нащупал шелковый шнурок и, потянув за него, вытащил из-под рубашки небольшой предмет. Это был тот самый свисток, который он ей подарил. Зажав в кулаке серебряную вещицу, которая еще хранила тепло ее тела, Этан вопросительно посмотрел на Гаррет.

Смутившись, она робко призналась:

– Это что-то вроде… талисмана. Когда тебя нет рядом, мне кажется, что, если я дуну в него, ты тут же появишься, как в сказке.

– Любимая, когда я понадоблюсь тебе, то тут же примчусь.

– В последний раз, когда я звала тебя, ты не появился.

– Я был там. – Этан провел круглым концом свистка у основания ее шеи. – Ты просто меня не заметила.

– Правда?

Он кивнул.

– На тебе было темно-зеленое платье с черной отделкой. Плечи опущены, и я понял, что ты очень устала. Тогда я подумал обо всех женщинах Лондона, которые в безопасности и комфорте сидели по домам, в то время как ты день за днем до глубокой ночи боролась за жизнь людей, которые не могли заплатить тебе и пенни за работу. Ты самая лучшая женщина в мире… И самая красивая…

Этан приспустил нижнюю рубашку и положил ладонь ей на грудь, при этом словно невзначай коснувшись мизинцем нежной розовой горошины. Горло Гаррет перехватило спазмом.

– Для этого еще слишком рано, – возразила она с беспокойством и повернулась к нему спиной.

Этан прижал ее к себе, и она ощутила тяжесть его возбужденного тела. А еще поняла, что он улыбается, приложившись губами к ее затылку. Рэнсом словно говорил, что ее логически обоснованная обеспокоенность совершенно неуместна.

– Acushla, ты командовала две недели, а я терпеливо придерживался твоих правил.

– Ты каждую минуту боролся против моих правил, – запротестовала она.

– Но я пил этот отвратный настой, которым, кстати, ты продолжаешь меня пичкать, – заметил Этан.

– Ты выливаешь его в горшок с папоротником, когда думаешь, что я отвернулась.

– У него вкус гаже, чем у воды из Темзы, – категорично заявил Рэнсом. – Папоротник тоже пришел к такому выводу, потому что из зеленого стал коричневым, а потом и вовсе загнулся.

Гаррет рассмеялась, но когда его рука проникла к ней под подол и проскользнула в разрез панталон, у нее перехватило дыхание. Эти массирующие движения большого пальца… Она почувствовала, что слабеет от возбуждения.

– Ты меня хочешь, – удовлетворенно заметил Этан, ощутив, что она дрожит.

– Ты невыносим, – простонала Гаррет. – Ты наихудший пациент из всех, что у меня были.

Рэнсом хрипло рассмеялся и шепотом произнес:

– Я самый лучший. Давай покажу, насколько я хорош.

Тяжело дыша, Гаррет начала извиваться всем телом, пытаясь вывернуться из кольца его рук, но вдруг резко остановилась.

Это опять вызвало у него приступ веселья.

– Правильно, не сопротивляйся: ты можешь меня травмировать.

– Этан, – сурово заговорила она, – это потребует от тебя большого напряжения.

– Я остановлюсь, если почувствую, что слишком сильно отдаюсь страсти. – Развязывая подвязки и спуская с нее панталоны, он продолжал бормотать ей на ухо, какое это немыслимое наслаждение – ласкать ее, целовать и любить каждую часть ее тела.

Его рука, устроившись у нее между ног, гладила и дразнила горячие складки до тех пор, пока все мышцы не напряглись. Палец осторожно нащупал вход в ее тело и проник в шелковую, влажную, пульсирующую теплоту.

Оба тихо застонали.

Гаррет отчаянно старалась не шевелиться, пока палец медленно погружался в нее, а затем также медленно выходил.

– Этан, – умоляюще попросила она, – давай подождем, пока ты не выздоровеешь окончательно. Пожалуйста! Пожалуйста… Еще каких-то семь дней, и все.

– Даже семь секунд – слишком долго, – рассмеялся Рэнсом, расстегивая брюки.

Гаррет съежилась, когда его естество прижалось к нежному лону, и не смогла сдержать стон.

– Ты пытаешься втянуть меня в себя, – послышался его шепот. – Я чувствую это. Твое тело само знает, что ему нужно.

Гаррет ощутила плавный толчок и уступила. Он вошел в нее на дюйм-два. Возбуждение ускорило бег крови, пока она лежала, как в люльке, прижимаясь к нему и ощущая его горячее дразнящее присутствие.

Гаррет не знала, сколько времени прошло, пока они лежали не шелохнувшись и лишь дышали в унисон. Ее тело расслабилось… и тут он опять продвинулся чуть дальше. Замерев, словно во сне, Гаррет ощутила, как Этан заполняет ее собой, причем так осторожно, что она даже не понимала, от кого исходит инициатива – от него или от нее.

В тишине все ощущения казались немыслимо прекрасными. Она остро чувствовала движение воздуха по голым ногам, прохладу полотняных простыней, хвойный аромат бритвенного мыла, слабый солоноватый запах их близости…

Почувствовав, как пульсирует в ней его горячее естество, Гаррет зажмурилась. Этан погрузился в нее целиком, заполняя так плотно, что она могла ощутить каждое его вздрагивание, каждый удар пульса. Внешне они оставались неподвижны, но внутри ее плоть обволакивала его, завлекая и с жадностью лаская по всей длине. Наслаждение омывало ее с головы до кончиков пальцев, и его мужское естество пульсировало и вздрагивало в ответ. Эти ощущения не поддавались контролю, как биение сердца. Волна жара накрыла ее, и с сухих губ, как короткое рыдание, сорвалось его имя, произнесенное на ирландский манер:

– Eatan…

Его рука принялась нежно, в но то же время настойчиво массировать ее между бедер, и Гаррет изогнулась всем телом, задрожала и, наконец, получила освобождение, без сил продолжая лежать в его объятиях, как горсть опавших лепестков.

Этан ощутил ее внутреннюю дрожь и провел рукой по ее ногам, жалея, что она не обнажена целиком. У Гаррет было роскошной тело – стройное, нежное, но в то же время полное силы. Их руки встретились, когда они оба попытались освободиться от желтого шелка. Ему нравилось любоваться ее телом, залитым солнечным светом.

Время от времени Гаррет стискивала его внутри, словно хотела убедиться, что он по-прежнему в ней. Этан осторожно приподнял ее ногу и отвел в сторону. Гаррет слабо запротестовала, опасаясь, что это приведет к перенапряжению, но Этан успокоил ее, поцеловав в шею и прошептав:

– Доверься мне. Из любви к тебе я не сделаю ничего дурного, обещаю. А теперь дай мне вкусить тебя чуть-чуть больше.

И она расслабилась, давая ему возможность продвинуться еще глубже. От неожиданности Гаррет задохнулась и схватила его за руки. Забеспокоившись, что причинил ей боль, Этан слегка отодвинулся, но ее бедра тут же повторили это движение, чтобы не отпускать его.

– Ах ты, маленькая горячая чертовка, – усмехнувшись, произнес Этан у нее над ухом. – Я наполню тебя до краев, если ты этого хочешь.

Обхватив Гаррет за бедра, он начал неторопливо двигать ее взад-вперед, контролируя и сохраняя медленный ритм. Дыхание ее участилось, она как будто плавилась в его руках, позволяя делать все, что он посчитает нужным. Все мысли и ощущения сошлись в одной точке, когда он все глубже и глубже погружался в нее. Кроме Гаррет, не существовало никакого другого мира, никакого бытия, никакого языка, никакого солнца, никаких звезд. Ничего! Все начиналось и заканчивалось в ней.

Этан почувствовал, как наслаждение вновь уносит ее ввысь. Он был с ней, лаская ее каждой частью своего тела. Ослепительная кульминация обожгла его с невообразимой силой. Он вышел из нее, прижал свое естество к сладостной ложбинке между тугими ягодицами и принес себя в жертву опаляющему белому огню, испытывая очищение, похоть, любовь и наслаждение, все вместе.

Ощутив на коже его горячее семя, Гаррет вздрогнула. Осторожно перевернув ее на живот, он стер с нее остатки семени изрядно помятыми панталонами, заключил в объятия и глубоко, удовлетворенно выдохнул:

– Если это не убило меня, значит, ничто не убьет.

Глава 21

На следующий день, когда Гаррет отправилась на прогулку, Этан рискнул самостоятельно спуститься на первый этаж. Он знал, как она отнесется к его экскурсии, и будет права. Но это необходимо было сделать. Находясь в Эверсби, он представлял собой легкую мишень, а заодно с ним и Гаррет, и Уэст Рейвенел, да и все остальные обитатели дома. Правильно оценить ситуацию, не выходя из комнаты, у него бы не получилось.

После посещения террасы и беглого осмотра второго этажа Этан прекрасно понимал, что его возможности ограниченны. Кроме того, он все еще испытывал слабость и быстро уставал. Как человека, привыкшего действовать на пределе физических сил, его выводило из себя то, что он не может без проблем преодолеть один пролет лестницы. Рана все еще ныла, а когда поднимал руку, ее пронзала острая боль.

Спускаясь по главной лестнице, Рэнсом опирался на перила, чтобы не упасть, и уже дошел до середины, когда внизу, в холле, появился лакей и, увидев его, резко остановился.

– Сэр? – Молодой широкоплечий парень с кроткими карими, как у доброго щенка, глазами с беспокойством посмотрел на него. – Вы… Вам… Могу ли я помочь вам?

– Нет, – любезно ответил Этан. – Я слегка потянул ногу. Вот и все.

– Да, сэр. Но ступеньки… – Лакей начал нерешительно подниматься по лестнице, словно боялся, что Этан рухнет у него на глазах.

Рэнсом не знал, скольким слугам было известно, кто он такой и в каком состоянии, но этот лакей совершенно точно понимал, что Этану не следует передвигаться по дому в одиночку.

Тут поневоле разозлишься.

К тому же возникшая ситуация еще раз напомнила, насколько опасно его положение. Достаточно одному из слуг пошептаться с кем-нибудь из жителей окрестных деревень, и пойдут слухи.

«Все слуги болтливы, – сказал ему однажды Дженкин. – Они замечают любые отклонения от обыденной жизни домочадцев и делают свои выводы. Им известны все секреты, которые хозяева держат друг от друга в тайне. Они знают, где хранятся ценности, как тратятся деньги и кто с кем спит. Никогда не верь слуге, который уверяет, что ему ничего не известно. Они знают все».

– Если позволите, мистер Смит… – Лакей остановился рядом. – Я помогу вам спуститься.

Мистер Смит? Как они додумались до такого?

– Вот дьявол! – выругался Рэнсом себе под нос и уже громче сказал: – Нет, в этом нет нужды. – Но понимая, что лакей не оставит его одного, сухо добавил: – Впрочем, как хочешь.

Лакей начал спускаться вместе с ним, готовый прийти на помощь, если потребуется.

– Как тебя зовут? – спросил Этан.

– Питер, сэр.

– Питер, что говорят о моем пребывании в поместье?

Лакей заколебался.

– Нам сказали, что вы друг мистера Рейвенела и что с вами произошел несчастный случай, но мы не должны болтать об этом, как и вообще о делах гостей.

– И это все? Никаких слухов, никаких домыслов?

После долгой паузы Питер тихо признался:

– Ходят кое-какие слухи.

– Расскажи.

– Я… – Опустив глаза, парень беспокойно переминался с ноги на ногу. – Я не должен, сэр. Но можно, я покажу вам кое-что?

Заинтригованный, Рэнсом прошел за ним по длинному коридору, который упирался в узкую прямоугольную галерею. Ее стены от пола до потолка были увешаны картинами в рамах. Лакей медленно провел его мимо висевших в ряд портретов предков Рейвенелов в старинных одеждах. Некоторые из них были изображены в полный рост и заключены в тяжелые золоченые рамы высотой до семи футов.

Они остановились перед впечатляющим изображением темноволосого синеглазого мужчины, принявшего властную позу. На нем была голубая парчовая мантия до пят, подпоясанная золотой цепью. Портрет излучал власть и высокомерие. Рука с длинными пальцами, лежавшая на стройном бедре, давала отчетливый намек на чувственность изображенного, как и его холодный, оценивающий, полный таинственности взгляд. В изгибе губ присутствовало что-то жестокое.

Застигнутый врасплох, поскольку увидел несомненное сходство с собой, Этан инстинктивно отшатнулся от портрета, и его душа восстала. Он с трудом отвел взгляд от полотна и принялся разглядывать потертый персидский ковер.

– Это хозяин Эдмунд, – услышал Рэнсом слова лакея. – Я начал работать здесь уже после того, как его светлость скончались, поэтому не встречался с ним лично, но кое-кто из старых слуг, увидев вас, понял, кто вы на самом деле. Они были очень тронуты, сэр, и пообещали сделать для вас все, что потребуется, потому что вы последний прямой потомок рода.

Этан молчал, и лакей услужливо продолжил:

– Ваш род восходит к Браноку Рейвенелу, одному из двенадцати пилигримов Карла Великого. Он был великим воином – первый Рейвенел, хоть и француз.

Несмотря на то что в душе царило смятение, губы Этана дернулись в усмешке.

– Спасибо, Питер. Мне хотелось бы несколько минут побыть одному.

– Да, сэр.

Лакей ушел, а Этан прислонился к стене и принялся задумчиво рассматривать портрет. В голове царил полный сумбур.

Почему Эдмунд выбрал такой необычный наряд, чтобы запечатлеть себя для потомства? Выразил таким образом пренебрежение, словно ему было все равно, в чем позировать? Богато расшитая мантия была роскошна – что-то подобное могли носить принцы крови эпохи Ренессанса – и эффектно передавала самоуверенность человека, который не сомневался в собственном превосходстве вне зависимости от того, во что одет.

Пока Этан разглядывал блистательную фигуру на портрете, на него нахлынули воспоминания.

– Эх, мамочка, – прошептал он. – Не следовало тебе с ним связываться.

Как мать могла подумать, что из этого может выйти что-то хорошее? Должно быть, ею владел благоговейный страх. Должно быть, она была отравлена мыслью, что ее желает мужчина высокого положения. Какой-то дальний уголок ее сердца всегда принадлежал человеку, который обращался с ней как с вещью, а потом выбросил за ненадобностью.

К глазам подступили слезы.

– Уже встал и вовсю ходишь, понятно, – неожиданно прозвучал в тишине мужской голос. – Рад, что тебе подобрали подходящую одежду.

Этан застыл в ужасе от того, что Уэст Рейвенел застал его врасплох в такой уязвимый момент. Он перевел на него затуманенный взгляд и заставил себя сосредоточиться на разговоре. Что-то насчет одежды… Дворецкий и камердинер Уэста принесли Рэнсому несколько костюмов разных размеров, которые достали из шкафов и сундуков. Некоторые оказались дорогими, отличного покроя, с пуговицами из золота или полудрагоценных камней, но для Этана оказались слишком просторными.

– Да, подобрали, – буркнул он. – Спасибо.

Смахнув рукавом пиджака выступившие слезы, Рэнсом произнес первое, что пришло на ум:

– А ты был толстым.

Уэст скорее удивился, чем обиделся.

– Предпочитаю говорить «приятно упитанным». Я был лондонским повесой, а все настоящие повесы толстые, к твоему сведению. Мы целыми днями сидим дома, пьем и едим, а единственная физическая нагрузка – уложить в постель готовую на все девицу. Или двух. – Он ностальгически вздохнул. – Господи, временами я страшно скучаю по тем денькам! К счастью, я всегда могу сесть на поезд до Лондона, когда нужда подпирает.

– В Гэмпшире не осталось женщин? – удивился Этан.

Уэст выразительно посмотрел на него.

– Ты предлагаешь мне соблазнить невинную дочку какого-нибудь местного эсквайра? Или пышущую здоровьем доярку? Мне нужна дама с опытом, Рэнсом. – Он подошел к Этану и, точно так же прислонившись к стене, проследил направление его взгляда, и это вызвало у него саркастическую усмешку: – Полотно прекрасно передает его сущность: представитель высшего общества, бог и владыка.

– Ты хорошо его знал?

– Нет. Я видел графа всего несколько раз на больших семейных торжествах: на свадьбах, похоронах и тому подобных. Мы были бедными родственниками, и наше присутствие не создавало нужного впечатления. Мой отец был сволочью, а мать – записной кокеткой, про которую говорили, что «у нее винтиков не хватает». Что касается меня и моего брата, мы были парой угрюмых малышей, которые постоянно высматривали кузенов, чтобы навалять им. Граф нас обоих терпеть не мог. Один раз он поймал меня за ухо и сказал, что я дурной и испорченный, что он лично позаботится о том, чтобы меня взяли юнгой на корабль, отплывающий в Китай, и его непременно захватят пираты.

– А ты что ответил?

– Я сказал ему, чтобы он сделал это как можно скорее, потому что пираты вырастят и воспитают меня лучше, чем собственные родители.

Улыбка осветила лицо Этана, хотя минуту назад он был готов поклясться, что перед этим проклятым портретом ни за что не улыбнется.

– После этого отец выпорол меня чуть ли не до смерти, но оно того стоило, – признался Уэст и задумчиво умолк. – Это мое последнее воспоминание о нем. Вскоре после этого он умер, подравшись из-за женщины. Дорогой папаша был не из тех, кто предпочитает разумные разговоры драке на кулаках.

Этан даже представить не мог, что Уэсту и Девону была предназначена какая-то другая жизнь, кроме обеспеченной и изнеженной. Это открытие неожиданно родило в нем симпатию к сводному брату: Уэст всегда был дерзкий, легкомысленный и в то же время сохранял твердость характера. Такого родственника Рэнсом вполне мог принять и найти с ним общие темы для разговоров.

– А ты встречался с графом? – спросил Уэст, прохаживаясь перед портретами предков.

– Один раз. – Этан не рассказывал об этом ни одной живой душе, нр в тишине портретной галереи его вдруг потянуло поделиться воспоминанием, которое преследовало его всю жизнь. – Моя мать в молодости была содержанкой графа. Он поселил ее в отдельной квартире, оплачивал все счета. Их отношения длились ровно до того момента, пока мать не обнаружила, что беременна. После этого граф не захотел даже видеть ее, а просто дал денег и снабдил рекомендацией для устройства на работу, которая, впрочем, ничего не значила. Семья ее отвергла, податься было некуда. Мать могла отдать меня в приют и тогда устроиться на фабрику, но не сделала этого. Ангус Рэнсом, который служил охранником в тюрьме Клеркенуэлла, предложил выйти за него, пообещав воспитывать меня как собственного сына.

Этан долго молчал и наконец, справившись с нахлынувшими чувствами, продолжил:

– А потом настали трудные времена, средств не хватало, и мама решила обратиться за помощью к графу. Она подумала, что тот не откажет подкинуть деньжат на своего ребенка, но это было не в обычаях графа – что-то отдавать, не получая ничего взамен. Мама все еще была красива, а ему по-прежнему нравилось кувыркаться в постели. Вот так и повелось: когда нам требовались деньги на еду или уголь, она тайком встречалась с ним.

– Позор ему! – тихо возмутился Уэст.

– Я был еще мальчишкой, – рассказывал Этан, – когда однажды мама взяла меня с собой в город, сказав, что мы едем навестить ее знакомого, который хочет увидеться со мной. Кеб остановился у дома, каких я в жизни не видел: роскошного, с золочеными колоннами у входа. Граф спустился к нам в бархатном халате, похожем на этот. – Этан кивнул на портрет. – Спросил, хожу ли я в школу и какая история из Библии моя самая любимая, потом, погладив по голове, сказал, что на вид я умный мальчик, хоть и говорю с акцентом ирландского жестянщика, достал из кармана халата мешочек со сладостями и отдал мне. В нем были леденцовые палочки. Мама велела мне посидеть в гостиной, а сама поднялась наверх, якобы поговорить с графом. Не знаю, сколько я просидел в ожидании, посасывая эти леденцы, но когда мама спустилась, вид у нее был вроде бы такой же, но при этом она казалась униженной. Я был достаточно взрослый, чтобы понять: граф сделал с ней что-то мерзкое. Мешочек с леденцами я оставил под стулом, но еще целую неделю не мог избавиться от их вкуса во рту. По дороге домой мама сказала, что мой настоящий отец не Ангус Рэнсом, а этот высокородный джентльмен. Она вроде бы даже гордилась этим. Ей казалось, мне как-то поможет, что мой отец аристократ! Она не понимала, что я только что лишился единственного отца, которого знал. Потом долгие месяцы я не мог смотреть на Ангуса и до самой его смерти удивлялся, как мог он, глядя на меня, чужого ребенка, даже не намекнуть на это.

Рейвенел долго молчал, в гневе переваривая услышанное, и наконец с горечью произнес:

– Мне очень жаль.

– Ты тут ни при чем.

– И все равно. Знаешь, Рейвенелы, одно поколение за другим, рождались жестокими безответственными задницами. – Засунув руки в карманы, Уэст обвел взглядом ряды мрачных, надменных лиц из прошлого. – Да, это я о вас говорю, – обратился он к портретам. – Грехи ваших отцов проливались на ваши головы как яд, а вы передавали их дальше, вашим детям, и они делали то же самое. – Он повернулся к Этану. – Вскоре после того, как у Девона родился сын, он пришел ко мне и сказал: «Кто-то должен принять в себя весь яд, который веками изливался на поколения Рейвенелов, и избавить от него тех, кто придет после нас. Я должен положить этому конец. С Божьей помощью я собираюсь защитить моего ребенка от своих низменных инстинктов: пресечь любой импульс к насилию и эгоизму, которым меня наградили. Это будет нелегко. Но будь я проклят, если воспитаю сына похожим на моего отца, столь мне ненавистного».

Пораженный мудростью и решимостью этих слов, Рэнсом молча смотрел на Уэста. Он понял, что эти дальние кузены Рейвенелов были не просто парой легкомысленных оболтусов, которым по счастливому случаю досталось наследство. Нет, они изо всех сил пытались спасти поместье, и даже более того – спасти семью. За это они заслужили его полное уважение.

– Твой брат, может быть, первый граф, который достоин своего титула.

– Он пока не пошел по этому пути, – засмеялся Уэст и, посерьезнев, добавил: – Я понимаю, почему ты не хочешь иметь с Рейвенелами ничего общего. Эдмунд был бесчувственным чудовищем, а кроме того, продуктом инбридинга[11] длиной в шесть веков. Но любому человеку может потребоваться помощь, а мы – твоя семья, поэтому должны общаться. И имей в виду: я самый худший из Рейвенелов, – остальные намного лучше.

Этан подошел и подал ему руку, мрачно заявив:

– Ты уже так много сделал для меня.

Уэст усмехнулся.

Когда они пожимали руки, создавалось впечатление, что они дают друг другу какое-то обещание.

– А теперь ответь, где вы держите оружие? – ни с того ни с сего спросил Этан.

Брови Рейвенела взлетели вверх.

– Рэнсом, я не привык менять тему разговора вот так, внезапно.

– Прости, – усмехнулся Этан. – Я еще быстро устаю, а сейчас как раз время сонного часа.

– Позволь тогда спросить, почему ты решил вооружиться, вместо того чтобы отправиться спать.

– Потому что две недели назад меня чуть не убили, и мы прекрасно знаем, что кое-кто заявится сюда, чтобы закончить дело.

Уэст мгновенно стал серьезным.

– Если бы мне пришлось пройти через что-то подобное, я бы тоже заволновался, но искать тебя здесь никто не будет. Все думают, что ты мертв.

– Нет, – покачал головой Этан. – Пока не найдут тело, они не перестанут меня искать.

– С какой стати они будут думать, что ты здесь? Твое имя не свяжут с Рейвенелами, а речные полицейские, которые принесли тебя в Рейвенел-хаус, были слишком напуганы, чтобы кому-нибудь об этом проболтаться.

– На тот момент, возможно, так и было, но любой из них мог упомянуть о происшествии другу, или любимой девушке, или, выпив лишнего в таверне, ее хозяину. В конце концов, они окажутся на допросе, потому что дежурили в ту ночь. Долго молчать они не смогут. К тому же кто-нибудь из слуг Рейвенел-хауса может проболтаться ненароком – например, в разговоре с продавцом фруктов на рынке.

Уэст был полон скепсиса.

– Ты в самом деле думаешь, что несколько слов, оброненных в таверне, или какой-то слушок, переданный служанкой торговцу фруктами, дойдут до ушей Дженкина?

Вопрос имел смысл, и это ошеломило Этана. До него вдруг дошло, что слишком долго он жил в сложном, полном секретов мире Дженкина, и забыл, что большинство людей понятия не имеют о происходящем вокруг них.

– Задолго до того, как завербовал меня, – продолжил Рэнсом, – Дженкин начал создавать сеть информаторов и шпионов по всему Соединенному Королевству. Это были обычные люди в обычных городках: кучеры, содержатели трактиров, продавцы, проститутки, прислуга в богатых домах, фабричные рабочие, студенты университетов… Все они части большой машины по сбору сведений. Им платят из секретных фондов, средства для которых Дженкин получает от министерства внутренних дел. Премьер-министр знает об этом, но предпочитает оставаться в неведении относительно деталей. Дженкин придумал целую науку о сборе и анализе информации. У него задействовано по меньшей мере восемь офицеров, специально натасканных для выполнения любой задачи, которую он им поставит. Для них закон не писан. Они не знают страха, не знают сомнений и меньше всего ценят человеческую жизнь, в том числе и свою.

– И ты – один из них, – тихо заметил Уэст.

– Был одним из них. Теперь я мишень. В одной из соседних деревень уже наверняка знают, что в Эверсби живут двое чужаков.

– Мои слуги никому об этом не скажут.

– А плотники, маляры и рабочие, которые постоянно ходят туда-сюда? У них тоже есть глаза и уши.

– Ладно. Положим, ты прав и Дженкин пришлет кого-нибудь по твою душу. Я смогу в два счета заблокировать дом полностью.

– Во всем особняке не найдется ни одного замка, который они не смогли бы вскрыть меньше чем за минуту, включая парадную дверь. А твои слуги вообще не запирают двери. – Этан помолчал. – Через неделю-другую я окончательно встану на ноги и смогу вернуться в Лондон, но до этого момента мы должны предпринять все меры безопасности на случай, если люди Дженкина все-таки поймут, что я здесь.

– Я покажу тебе чулан, где мы храним оружие.

– В соответствии с поэтажными планами здесь есть целая оружейная комната. Как раз на этом этаже.

– Мы ее переделали в кабинет, а оружие держим в чулане, рядом с помещением для слуг, под присмотром дворецкого.

Прищурившись, Этан взглянул на Уэста. Тот выглядел раздраженным.

– Мы похожи на тех, кто может устраивать многодневные дорогостоящие охоты? Собак мы продали. Наш егерь – старая развалина. Мы позволяем ему отстреливать птиц, но только для того, чтобы чем-нибудь его занять. Животные, обитающие в поместье, предназначены для еды, работы и продажи, а не для развлечений. И прежде чем я отведу тебя в чулан с оружием, ты должен быть готов к тому, что большинство наших ружей старые и ржавые. Никто, кроме меня, даже не знает, как ими пользоваться.

– Ты хороший стрелок?

– Средний. Я отлично стреляю по неподвижным мишеням, но такое ведь редко случается.

Пока Этан обдумывал ситуацию, на него накатила волна слабости.

– Тогда забудь про чулан с оружием. Сделаем что сможем, чтобы обезопасить себя. Для начала прикажи слугам запирать все эти проклятые двери на ночь, а еще поставить задвижки на все чердачные и подвальные люки, погреба, потайные двери, подъемники багажа и угля. Также надо убрать строительные леса и платформы с южной стороны дома.

– Что? Нет, я не могу это сделать!

– Строительные леса обеспечивают доступ к любому окну и балконной двери по всему фасаду.

– Да, Рэнсом, в том-то и дело. Каменщики восстанавливают архитектурный орнамент. – Натолкнувшись на неумолимое выражение его лица, Уэст застонал. – Ты хоть представляешь, сколько дней понадобилось каменщикам, чтобы возвести эти леса? И что они со мной сделают, когда я прикажу все разобрать, а через неделю снова поставить? Можешь не беспокоиться насчет убийц из Лондона: мои рабочие вздернут и тебя и меня гораздо раньше.

Слабость стала овладевать всеми мышцами, Этану необходимо было прилечь и поспать. К черту!

– Если бы я мог, то избавил тебя от всего этого немедленно, – пробормотал он, прикладывая руку ко лбу.

– Нет, – тут же сказал Уэст, сменив тон. – Не обращай внимания на мои жалобы. Это и твой дом. – Он окинул Этана оценивающим взглядом. – Ты выглядишь уставшим. Я провожу тебя наверх.

– Мне не нужна помощь.

– Если думаешь, что я рискну навлечь на себя гнев доктора Гибсон, тогда ты безумец. Лучше уж столкнуться с дюжиной убийц.

Этан кивнул, и они покинули галерею.

– За мной пришлют не больше трех человек. Те придут в предрассветный час, пока еще темно, а весь дом спит.

– В Эверсби больше двухсот комнат: им не известно их расположение.

– Узнают. Поэтажные планы можно добыть в конторе любого архитектора, подрядчика или землемера, которые имели отношение к ремонтным работам здесь.

Уэст тяжело вздохнул, признавая его правоту, и мрачно заметил:

– Не забудь про моего лондонского банкира. Ему потребовались все эти документы, когда мы договаривались о ссуде.

– Им не нужны лишние жертвы. Единственный, кто им нужен, – это я. Я готов сдаться, лишь бы никто не пострадал.

– Да провались ты, если вздумаешь так сделать! – возмутился Уэст. – Девиз Рейвенелов: «Преданность объединяет нас». Я снесу башку любому мерзавцу, который станет угрожать моим родственникам.

Глава 22

– Вот так это устраивали в школе мисс Примроуз? – спросил Этан, пока двое слуг под придирчивым взглядом дворецкого Симса церемонно расстилали скатерти на траве в тени деревьев. Потом очередь дошла до фарфоровых тарелок, серебряных приборов и хрустальных графинов.

Кивнув, Гаррет с ошеломленной улыбкой наблюдала, как рядом с тарелками появились ведерки со льдом, наполненные лимонадом, имбирным пивом и кларетом.

– Мы на пикники брали только хлеб, джем и нарезанный сыр.

Это была ее идея – устроить ленч на природе, в укрытии высокой садовой стены. Она рассказала Рэнсому о пикниках, которые они часто устраивали с одноклассницами, и он признался, что никогда не знал ничего подобного. Гаррет попросила у экономки корзинку, чтобы сложить в нее еду, ежедневно выставляемую на буфет в столовой, но вместо этого повариха снабдила ее двумя солидными корзинами из ивовых прутьев, сложив туда то, что она назвала пристойным пикником.

Когда Симс и лакеи ушли, Этан уселся на траву, прислонившись к стволу дерева, и стал наблюдать, как Гаррет достает еду из корзины: вареные яйца, маслины, пучки хрустящего зеленого сельдерея, банки с маринованной морковью и огурцами, сандвичи, завернутые в парафиновую бумагу, устрицы с крекерами, банки с мелко нарезанными салатами, головку белого сыра. В другой корзине, выстланной изнутри муслином, лежали пальчиковые кексы, бисквиты, пропаренный пудинг в рифленой керамической формочке и широкогорлая стеклянная бутыль с компотом.

В тени густой листвы бука они неторопливо поели. Гаррет нравилось, что Этан выглядит спокойным и расслабленным. Последние несколько дней он был более активным, чем ей хотелось бы. Вместе с Уэстом они исследовали каждый уголок дома. Как и большинство старинных зданий, на протяжении веков особняк несколько раз переделывали, что привело к появлению странных, причудливой формы помещений, заброшенных лестниц и заколоченных окон.

Несмотря на беспокойство Гаррет за его здоровье, Этан упорно обходил этаж за этажом, чтобы увидеть все своими глазами. На дверях появились новые задвижки и замки, строительные леса были убраны. В доме вошло в обычай запирать на ночь двери, а также окна первого и цокольного этажей. Всех слуг предупредили, что если ночью они услышат какой-нибудь подозрительный шум, то должны немедленно поднять тревогу и не пытаться без лишней необходимости самостоятельно оказывать сопротивление взломщику.

Этан быстро восстанавливался, но ему требовалось еще несколько недель, а то и месяцев, чтобы вернуть первоначальную форму. Его бесило, что он, привыкший к неиссякаемым запасам энергии и сил, сейчас вынужден считаться с физическими ограничениями.

Прошло почти три недели с того дня, как Этана подстрелили. В обычных обстоятельствах Гаррет настояла бы на том, чтобы выждать еще столько же, прежде чем он сможет покинуть поместье, однако сложившаяся ситуация была далека от обычной. Согласится с ним Гаррет или нет, Рэнсом решил отправиться в Лондон послезавтра. Он больше не мог оставаться в Эверсби и подвергать опасности обитателей поместья, поскольку узнал, что Дженкин передал восемь тонн взрывчатки террористам, которые, вполне возможно, попытаются взорвать палату общин.

Этан прилег на одеяло и, покусывая сорванный с ближайшего кустарника зеленый лист с мятным ароматом, уставился на небо и густую крону деревьев. Кроме шороха листьев и трелей пеночки, сюда не доносилось больше ни звука. Воздух был свеж, пахло черноземом.

– Я никогда не бывал в таком мирном месте за исключением церкви, – заметил он.

– Этот мир далек от Лондона. Звон колоколов пожарных бригад, рев поездов, грохот строек… воздух, пропитанный дымом и пылью… высотные дома, заслоняющие солнце…

– Да, – откликнулся Этан, – я тоже скучаю по всему этому.

Они рассмеялись.

– Я скучаю по моим пациентам и клинике, – призналась Гаррет. – Сейчас, когда ты достаточно окреп, мне нужно заняться каким-нибудь делом.

– Можешь начать писать мемуары.

Не в силах сопротивляться соблазну, Гаррет склонилась над ним, и их носы едва не соприкоснулись.

– Моя жизнь, – сказала она, – не настолько сенсационная, чтобы вызвать у кого-нибудь интерес.

– Ты скрываешься вместе с беглецом.

Ее губы дернулись в усмешке.

– Это означает, что интересной жизнью живешь ты, а не я.

Этан провел пальцем вдоль линии выреза ее платья и задержался на нежной ложбинке между грудями.

– Скоро мы вернемся в Лондон, и я обещаю тебе все радости, какие захочешь. – Его сухие теплые губы коснулись ее губ.

Гаррет даже не вздумала сопротивляться, когда он притянул ее к себе. Все ее чувства были переполнены им – сладким вкусом его губ, телом, полным жизненных сил…

За последнюю неделю они были близки еще два раза. Этот человек был настоящим сладкоречивым дьяволом. Он шептал, целовал, ласкал ее до тех пор, пока даже самое легкое движение не начинало отзываться пением тайных струн тела.

Пытаясь сосредоточиться на разговоре, Гаррет отстранилась от него.

– Что ты собираешься делать, когда мы вернемся? Встретишься с лорд-канцлером? Обратишься к генеральному прокурору?

– Я не знаю, кому можно доверять, – с сожалением сказал Этан. – Думаю, будет лучше подвесить их всех на крючок, проинформировав общественность.

Опершись на локоть, Гаррет заглянула ему в лицо и слегка нахмурилась.

– Но все улики ты отдал комиссару Фелбригу. Нам что, нужно опять вскрывать сейф лорда Тэтхема?

– Я оставил несколько страниц, – просто ответил Рэнсом. – Так, на всякий случай.

У нее округлились глаза.

– Где ты их спрятал?

На губах Этана появилась ленивая улыбка. Он, конечно, был красавец – с этой кожей, золотившейся на солнце, и ярко-синими глазами.

– А ты как думаешь?

– Где-то у себя в квартире?

– Я отдал их тебе.

– Мне? Как… О! – Гаррет расхохоталась. – Ты завернул в них картину с обезьяной?

– Я прилепил конверт с обратной стороны, – сказал Этан. – В нем те страницы и мое завещание.

– Ты написал завещание? – недоверчиво спросила она.

Этан кивнул.

– И указал тебя в качестве единственной наследницы.

Гаррет была тронута и удивлена.

– Очень мило с твоей стороны. Но почему бы тебе не завещать свое состояние родным?

– Семья моей матери отказалась от нее. Я не дам им и фартинга. А родня со стороны Рэнсома все спустит. Нет, это только для тебя. Когда придет время – надеюсь, не очень скоро, – о тебе позаботятся. Мои адвокаты помогут получить деньги за продажу патентных прав не только здесь, но и за границей.

– Бога ради, о чем ты говоришь? – Гаррет была в недоумении. – Патенты на что?

– На механизмы замков. – Он начал играть с отделкой ее платья, проводя по швам указательным пальцем. – У меня их почти три дюжины. Большинство пустячные, но несколько…

– Это поразительно! – воскликнула Гаррет, сияя от гордости. – Оказывается, у тебя столько талантов! Со временем ты добьешься больших успехов… в какой-нибудь профессии, помимо шпионской, я имею в виду.

– Спасибо. – Ее похвала была ему приятна. – Но есть еще кое-что, о чем ты должна знать. Понимаешь…

– Да, расскажи мне все. Как это началось?

– Я был еще подмастерьем у слесаря по замкам в тюрьме Клеркенуэлла, когда придумал способ, как защитить замки на камерах от взлома, приделав стопорную планку на задвижку. Тюремные начальники и слесарь велели мне сделать чертеж и описание, а потом получили патент на изобретение. И заработали на этом приличные деньги. – Презрительно усмехнувшись, Этан добавил: – Со мной они не поделились, ведь я был всего-навсего мальчишкой.

– Проходимцы! – возмутилась Гаррет.

– Да, – уныло согласился Этан. – Но этот опыт заставил меня изучить патентное право. В последующие годы, когда мне приходила идея об усовершенствовании существующих замков или о новом прототипе, я регистрировал патенты на имя анонимной холдинговой компании. – Он помолчал. – Некоторые из них до сих пор приносят доход.

– Какая прелесть! – Ее мозг тут же начал просчитывать возможности. – Если мы добавим эти деньги к моему заработку, то со временем сможем продать мой дом на Кингс-Кросс и купить другой, побольше.

По какой-то причине эти слова привели Рэнсома в замешательство.

Поняв, какую бестактность допустила, Гаррет вспыхнула и торопливо сказала:

– Прости. Я совершенно не хотела намекать… У нас нет никаких обязательств друг перед другом…

– Помолчи, – решительно остановил ее Этан, привлек к груди и, успокоив долгим поцелуем, наконец отстранился и улыбнулся. – Ты сделала неправильные выводы, любимая. Дай мне объяснить.

– Тебе не нужно…

Его палец ласково прижался к ее губам.

– У меня есть ежегодный доход от продажи прав на производство и эксплуатацию замков, но иногда вместо денег я получаю акции компаний. У меня скопилось столько акций и ценных бумаг разных предприятий, что вот так, с ходу, я даже не смогу их перечислить. На меня работают трое поверенных, которые отслеживают нарушение моих прав, еще два юриста занимаются общим контролем.

Постепенно до Гаррет стало доходить, что это так называемое хобби куда прибыльнее, чем она могла предположить.

– Но ты же сказал, что твои патенты пустяковые.

– Бόльшая их часть, но кое-какие очень даже не пустяковые. Несколько лет назад мне пришла идея о перекидных замках.

– Что это?

– Конструкция с набором активных и пассивных тумблеров, расположенных на центральной оси, которая их регулирует… – Увидев ее озадаченное лицо, Этан замолчал. – Короче, это замок с наборным диском вместо ключа.

– Как на сейфе в кабинете лорда Тэтхема?

В уголках его глаз появились мелкие морщинки.

– Именно.

Возможно, из-за близости его тела или из-за руки, которая мягко поглаживала ее по бедру, но затуманенный мозг Гаррет медленно усваивал смысл того, в чем Рэнсом только что ей открылся.

– Так это был твой замок? Именно поэтому ты знал, как его открыть?

– Да. – Этан продолжил, но говорил медленнее, чтобы она успевала переварить информацию: – Такие замки используют в банках, судовых и железнодорожных компаниях, на верфях, в универмагах, военных представительствах и правительственных зданиях – в общем, в учреждениях.

От удивления глаза у нее стали огромными.

– Этан… – начала она, но потом остановилась, не зная, как повежливее сформулировать вопрос. – Ты что, богат?

Он кивнул с серьезным видом.

– Насколько?

Прижимая ее к себе, он шепнул ей на ухо:

– Я чертовски богат.

Смущенно засмеявшись, Гаррет покачала головой.

– Тогда зачем ты работаешь на сэра Дженкина? В этом нет смысла.

Этот вопрос вызвал у Рэнсома беспокойство.

– К тому времени, когда начали поступать роялти за патенты, я уже работал на него и не хотел прекращать. Он мне был как отец. Его одобрение… его интерес ко мне… многое значили для меня.

– Извини, – мягко сказала Гаррет, а когда поняла, насколько болезненным для него оказалось предательство наставника, сердце защемило. Возможно, Рэнсом еще долго будет переживать последствия этого поступка Дженкина.

Этан коротко усмехнулся:

– Мне всегда не везло с отцами.

– Сэру Джасперу известно о твоих патентах?

– Не думаю. Я всегда тщательно заметал следы.

– Поэтому жил в пустой квартире? Чтобы никому и в голову не пришло подозревать, что у тебя есть другой доход?

– Отчасти. Меня никогда не волновало, удобна ли кровать, в которой я сплю, или стул, на котором сижу.

– Но это имеет значение. – То, что Рэнсом отказывал себе в элементарном комфорте, беспокоило Гаррет и ставило в тупик. – Это должно иметь значение.

Молча они смотрели друг другу в глаза.

– Сейчас имеет, – тихо сказал Этан.

В порыве нежных чувств Гаррет прикоснулась рукой к его худой щеке.

– Ты должен относиться к себе более внимательно.

Он уткнулся носом в ее ладонь.

– Для этого у меня есть ты. И можешь относиться ко мне как пожелаешь.

– Я хотела бы тебя одомашнить, совсем чуть-чуть: вот настолько. – Большим и указательным пальцами она показала расстояние в полдюйма. – Но так, чтобы ты не чувствовал себя собачкой на коленях.

– Я не против. – В его глазах заиграли веселые искорки. – Все зависит от колен. – Он уложил ее на белое покрывало на земле и покрыл поцелуями ключицу и шею.

Сверкающая мозаика из солнца, голубого неба и зеленых листьев – это все, что она могла видеть, когда Этан не спеша исследовал ее тело под легким платьем, наслаждаясь ее ароматом и соблазнительными формами.

– Кто-нибудь увидит, – запротестовала Гаррет, почувствовав его язык в ложбинке над ключицей.

– Нас прикрывают две корзины величиной с речные баржи.

– А вдруг кто-нибудь из лакеев вернется…

– Они и не такое видели. – Расстегнув лиф и выпустив на волю грудь, он принялся ласкать ее пальцами, отчего соски затвердели до боли. Теперь можно было взять их в рот.

Гаррет прикрыла веки, чтобы защититься от солнечного света, который, пронзая ветви над головой, бил в глаза. Ее тело уже настолько привыкло к его искушенным ласкам, что достаточно было непродолжительной увертюры, чтобы все нервы напряглись в сладостном предвкушении. Этан втянул в рот розовую горошину и принялся играть с ней языком. Одновременно его руки проникли под платье, аккуратно стягивая детали одежды, пока наконец тонкая ткань не перестала быть преградой.

Иногда Гаррет охватывало такое нетерпеливое желание, что ей хотелось наброситься на Рэнсома, вцепиться в него и обнимать всего целиком, но бывало и по-другому, как сейчас, когда странная томная нега охватывала все тело, и ей оставалось только одно – безвольно лежать под ним. Сердце неистово колотилось, а мышцы подергивались и сокращались от переживаемого наслаждения. Между поцелуями Этан что-то ласково бормотал, говорил, как она прекрасна, как он любит ее мягкость и силу. Поочередно играя шелковистыми складками ее лона, он развел ей ноги в стороны. Тихий стон слетел с губ Гаррет, и она приподнялась ему навстречу.

– Терпение, – улыбнулся Этан. – Ты получишь свое удовольствие, когда я буду готов дать его.

Его пальцы, мягко поглаживая и лаская, добрались до главной точки, и Гаррет овладел исступленный восторг. Она содрогнулась, сладостные ощущения отдавались в ушах подобно колокольному звону. Тихо зарычав от удовольствия, Этан поцеловал ее в шею, а потом выбранил шепотом, делая вид, будто не доволен тем, что она не контролирует себя, и внезапно погрузил в нее два пальца, отчего Гаррет испытала еще более сладостные судороги.

Она была слишком ошеломлена, чтобы произнести хоть слово, поэтому лишь обхватила Этана за шею и еще шире развела ноги, желая его так сильно, что все остальное стало неважно.

Над ухом прозвучал легкий смешок. Этан зашептал ей, что она милашка, бесстыдница и шалунья и что существует только одна вещь, которую можно с ней сделать. Высоко задрав подол платья, он лег на Гаррет и вошел в нее с немыслимой осторожностью, но не для того, чтобы утвердить свое обладание ею, а чтобы еще раз продемонстрировать благоговение перед ней, лаская ее изнутри и снаружи. У его поцелуев был вкус мяты, его кожа пахла солью и солнцем, его глаза цвета жаркой синей полуночи сияли, а лицо покрылось румянцем, когда он начал медленно совершать круговые движения бедрами.

Господи, как он двигался… Волнообразно и естественно, как трепещущее пламя или рябь на воде. Неожиданно Этан задел самую чувствительную точку, и Гаррет непроизвольно захныкала. Он повторял этот прием раз за разом, впиваясь в ее губы пьянящим поцелуем, и она ощущала его присутствие в каждой клеточке своего существа, в своей крови, в костях; ощущала, как их тела сливаются в едином первозданном ритме – наступая и отступая, открывая и закрывая, вздымаясь и опадая.

Вне себя от желания, Гаррет с усилием оторвалась от его губ и умоляюще попросила:

– Оставайся во мне до самого конца. Я хочу всего тебя, хочу впитать тебя в себя. Я хочу…

Этан заставил ее замолчать страстным поцелуем и произнес с тихим смешком:

– Acushla, как женщина, которая не любит неожиданностей, ты выбираешь неожиданные моменты. Когда мы окажемся в безопасности в Лондоне, я дам тебе все, что пожелаешь.

– Я хочу прожить жизнь с тобой.

Прожить долгие годы! Иметь кучу детей!

– Моя жизнь принадлежит тебе, – хрипло сказал он. – Каждая минута из того, что мне осталось. Ты знаешь об этом… так ведь?

– Да! Да!

Чувства затопили ее, смыв все мысли. Гаррет осознавала лишь одно – во всем мире нет никого, кроме них двоих, опьяненных летним солнцем и любовью. Сливаясь и плавясь, их тела и души превращались в одно целое.

Глава 23

За три недели, проведенные в Эверсби, Гаррет открыла для себя, что, вопреки распространенному мнению, за городом, в тиши и спокойствии, не все спят глубоким сном. Вместо знакомых убаюкивающих звуков большого города ее окружала тишина, настолько всеобъемлющая, что даже оптимистическое стрекотание сверчка или кваканье одинокой жабы заставляло ее вскакивать на постели.

Из-за того, что она не могла воспользоваться снотворным, приходилось читать, чтобы побыстрее заснуть, однако и это не всегда не помогало. Очень интересная книга, наоборот, лишала сна, а довольно скучная не могла удержать ее внимание настолько, чтобы расслабиться и заснуть. После долгих поисков в богатой библиотеке на первом этаже она наконец нашла «Историю Рима» Тита Ливия в пяти томах. Пока она одолела только первый том, закончив на Первой Пунической войне и разрушении Карфагена.

Сегодня Гаррет особенно сильно страдала от бессонницы. Было уже далеко за полночь, а она все еще ворочилась с боку на бок, забываясь коротким беспокойным сном. Мозг продолжал постоянно возвращаться к мысли, что послезавтра они вернутся в Лондон. В какой-то момент Гаррет подумала, не отправиться ли в комнату Этана, чтобы получить утешение, однако прекрасно понимая, чем именно это может закончиться, отбросила эту мысль, ведь он нуждался в отдыхе больше ее.

Спускаться посреди ночи в библиотеку за вторым томом «Истории Рима» было лень, и, взбив подушку, Гаррет попыталась сосредоточиться на чем-то монотонном: вот вереница овец марширует через ворота, вот из дождевой тучи одна за другой падают капли… Она повторила алфавит с первой буквы до последней и в обратном порядке, вспомнила таблицу умножения – все тщетно.

Наконец, возмущенно вздохнув, она бросила взгляд на каминные часы: четыре утра – слишком поздно и вместе с тем слишком рано. Это было время фермеров, шахтеров, тех, кто, как она, страдает бессонницей и второго тома «Истории Рима».

Зевнув, она накинула халат, сунула ноги в домашние туфли и, прихватив масляную лампу, вышла из комнаты.

Коридоры в доме скупо освещались лишь запальниками в газовых лампах. На главной лестнице слабым светом горели две бронзовые лампы в виде херувимов, установленные на колоннах внизу, и запальники в свисавшей с потолка люстре. Если бы линию, подающую газ, на ночь отключали целиком, утром это обернулось бы большим риском и трудностями, когда потребовалось бы включить все освещение.

В доме было тихо, спокойно и прохладно, пахло канифолью и маслом для мебели. Миновав холл, она прошла по слабо освещенному коридору и добралась до библиотеки, но перед тем как переступить порог, вдруг услышала странные звуки и застыла.

Они доносились до нее откуда-то… снаружи?

Гаррет двинулась по небольшому проходу, ведущему в заднюю часть дома, и вошла в небольшое помещение, которым пользовались камердинеры и лакеи, когда нужно было надраить туфли и сапоги или почистить верхнюю одежду. Поставив лампу на невысокий шкафчик, она отодвинула щеколду, открыла окно и внимательно прислушалась.

Шум доносился из-за кухонного огорода. Это воинственно гоготали гуси на птичьем дворе. «Наверное, увидели сову», – подумала Гаррет, но сердце забилось чаще, а пол словно ушел из-под ног. Она наклонилась к лампе и с трудом сделала вдох, чтобы задуть пламя.

Нервы закишели, как ползучие твари. Стали жалить. О таком эффекте она слышала от одного пациента, который говорил, что нервное расстройство вызывает в нем желание выпрыгнуть из кожи.

Гуси уже успокоились. Видимо, причина их агрессивного поведения исчезла.

Трясущимися руками Гаррет закрыла окно и задвинула щеколду.

Теперь где-то рядом раздавался неясный шум. Скрежет, звяканье металла. Тихий визг петель. Скрип полов.

Кто-то влез в дом через кухню.

Паника лишила ее сил. Рука взлетела к шее, нащупывая шелковый шнурок, на котором висел серебряный свисток. Он издавал звук, который мог облететь по меньшей мере четыре городских квартала. Если она несколько раз свистнет в холле, то поднимет на ноги весь дом.

Стиснув пальцами свисток, Гаррет вышла из служебного помещения, крадучись двинулась по коридору и, задержавшись на углу, посмотрела по сторонам. Не увидев злоумышленника, она что было сил помчалась в сторону холла.

Внезапно путь ей преградила темная фигура, а последовавший из ниоткуда удар угодил в висок, свалив с ног. Потеряв ориентацию в пространстве, Гаррет упала на пол. Боль ярким цветком распустилась в голове. Подбородок оказался зажатым в грубых пальцах, и кто-то сунул ей в рот тряпку. Гаррет попыталась отвернуться, но вырваться из похожего на тиски захвата было невозможно. Еще один кусок материи наложили поверх рта и крепко завязали на затылке.

Мужчина, присевший рядом с ней на корточки, казался огромным, а его движения были быстрыми и четкими. Он находился в отличной физической форме, но лицо было тяжелым и чересчур широким, словно раздувалось с течением времени. Глаза опасные и проницательные. Маленький рот грозил исчезнуть совсем под большими черными усами, так дотошно выстриженными и напомаженными, что было очевидно – они являются предметом гордости для их обладателя. И хотя Гаррет не видела нож в его руках, он чем-то срезал шелковый шнурок с ее шеи и обмотал его вокруг ее запястий, затем перевязал их крест-накрест и затянул узел.

Рывком поставив ее на ноги, мужчина случайно уронил свисток на пол и расплющил его, наступив каблуком сапога.

Когда Гаррет увидела раздавленный, треснувший кусок металла, не подлежавший восстановлению, в глазах и в носу защипало.

В поле ее зрения показалась пара ботинок. Она подняла глаза и увидела Уильяма Гэмбла. Инстинктивно Гаррет отпрянула от него с такой силой, что непременно упала бы, если бы второй мужчина не удержал ее на ногах. Она тут же почувствовала, как дурнота поднимается к горлу, и испугалась, что ее сейчас вырвет.

Гэмбл, глядя на нее без всякого выражения, убрал от лица несколько выбившихся прядей и увидел ссадины на виске и щеке.

– Больше никаких отметин на ней, Биком. Дженкину это не понравится.

– Какое ему дело до того, что я немного помял служанку?

– Она не служанка, идиот. Это женщина Рэнсома.

Биком уставился на нее с интересом.

– Женщина-хирург?

– Дженкин распорядился привезти ее в Лондон, если найдем.

– Лакомый кусочек, – заметил Биком, проведя рукой вдоль ее спины. – Я ею займусь, пока мы будем добираться до города.

– Почему бы тебе сначала не заняться делом? – резко спросил Гэмбл.

– Считай, мы уже все сделали. – Биком поднял правую руку на которую было надето какое-то хитроумное устройство, напоминавшее латунные пальцы, потом оттянул тонкий крючок сбоку, нажал на кнопку, и спереди выскочило похожее на коготь лезвие.

Глаза Гаррет наполнились ужасом. Механизм напоминал пружинный ланцет, которым пользовались для кровопускания.

Увидев выражение ее лица, Биком ухмыльнулся:

– Вот этим маленьким ножичком я могу выпустить кровь из любого человека, и он станет пуст, как церковь в будний день.

Гэмбл закатил глаза:

– Ты мог бы сделать это обычным перочинным ножом.

– Отвали! – весело ответил Биком и двинулся вверх по главной лестнице, без труда перешагивая через ступеньки.

Гаррет поняла, что он направляется в комнату Этана, и бросилась следом, однако Гэмбл обхватил ее сзади. Твердо встав на обе ноги, Гаррет резко наклонилась вперед, как ее учил Этан, но Гэмбл лишь слегка покачнулся. Она сделала шаг в сторону, а потом, развернувшись, врезала ему связанными руками в пах.

К сожалению, удар не достиг цели. То, что должно было стать непереносимым ударом, превратилось в шлепок по касательной. Тем не менее Гэмбл все равно ощутил, насколько это болезненно, и ослабил захват. Гаррет вырвалась и метнулась вверх по лестнице, стараясь, несмотря на кляп, производить как можно больше шума.

Когда она уже домчалась до следующего этажа, Гэмбл нагнал ее и, несколько раз встряхнув, прорычал:

– Прекрати! Или я прямо здесь сверну тебе шею, невзирая на приказ Дженкина.

Гаррет затихла и тут услышала шум в разных частях дома – звон бьющегося стекла, грохот мебели, тяжелый топот ног. Господи, сколько же народу прислал сюда Дженкин?

Пренебрежительно взглянув на нее, Гэмбл сказал:

– Лучше бы ты позволила Рэнсому умереть от пули. Это было бы намного милосерднее, чем то, что с ним сделает Биком. – Он подтолкнул ее вперед. – Давай показывай, где его комната.

Пока Гэмбл тащил Гаррет по коридору, по ее подбородку текли жгучие слезы. Она напомнила себе, что Этан спит чутко и, возможно, проснется вовремя и сумеет защититься или спрячется где-нибудь. А вскоре слуги поймут, что в доме чужие, и спустятся с третьего этажа. Только бы Этану удалось дожить до этого…

Дверь в его комнату была широко распахнута, внутри царил полумрак. Сюда едва доходил свет запальника от газовой лапы в коридоре, да в окно слабо светила луна.

Увидев, что Этан лежит в постели, спиной к двери, Гаррет издала приглушенный крик. Он тихо стонал, словно от боли или от кошмарного сна. Что это с ним? Неужели приступ? Или он делает вид, что не может двигаться?

Гэмбл за шиворот втащил ее в комнату.

Она почувствовала, как что-то твердое упирается ей в висок, потом услышала щелчок взводимого курка.

– Биком, – тихо позвал Гэмбл и выглянул в коридор, по-прежнему прижимая револьвер к голове Гаррет. – Биком?

В ответ – молчание.

Гэмбл переключил внимание на человека в кровати и сухо осведомился:

– Сколько раз я должен тебя убивать, Рэнсом?

Этан издал какой-то неясный звук.

– Тут у меня доктор Гибсон, – ухмыльнувшись, сообщил Гэмбл. – Дженкин желает, чтобы я доставил ее к нему. Это очень плохо! Его допросы всегда плохо кончались для женщин, так ведь?

Краем глаза Гаррет увидела на полу тень, которая медленно росла, словно лужа теплой смолы. Кто-то крадучись подходил сзади. Она подавила в себе искушение обернуться и посмотреть, кто там, вместо этого уставившись на фигуру в кровати.

– Может, мне лучше послать ей пулю в голову? В качестве одолжения старому другу, – спросил Гэмбл и отвел дуло в сторону от головы Гаррет. Или мне начать с тебя, Рэнсом? Если я это сделаю, ты никогда не узнаешь, что случилось с ней. Может, попросишь меня пристрелить ее первой? – Он направил револьвер на кровать и подбодрил: – Ну давай! Дай мне это услышать.

Как только Гэмбл прицелился в Этана, Гаррет решила действовать и правым локтем нанесла ему резкий удар в горло.

Такая взрывная активность застала Гэмбла врасплох. Пусть ей и не удалось нанести прямой удар, но она все равно задела адамово яблоко. Гэмбл задохнулся и, пошатнувшись, схватился свободной рукой за горло, едва не выронив револьвер.

Несмотря на то что кисти у нее были связаны, Гаррет кинулась на него, отчаянно пытаясь вцепиться в руку, сжимавшую оружие, но прежде чем успела добраться до цели, внезапно столкнулась с огромной темной фигурой, которая встала между ними. Это было то же самое, что удариться о каменную стену.

Потрясенная и оглушенная, она рухнула на пол и попыталась понять, что же все-таки произошло. Комната наполнилась яростным, неистовым движением, словно здесь разыгрался морской шторм. Двое мужчин бились у нее на глазах, пуская в ход кулаки, локти, колени…

Дотянувшись до узла на затылке, Гаррет освободилась от кляпа, выплюнула тряпку и провела сухим языком по нёбу. Неожиданно рядом с ней по полу пролетел револьвер. Он был так близко, что она сумела остановить его ногой. Схватив оружие, Гаррет бросилась к кровати.

Хрипло выкрикивая имя Рэнсома, она откинула покрывало… и застыла.

Мужчина, лежавший в кровати, оказался Бикомом. Жутко избитый, в полубессознательном состоянии, он был связан подтяжками для брюк и хирургическими бинтами.

Не веря своим глазам, Гаррет повернулась к сражавшимся у двери мужчинам. Один из них повалился на пол. Другой оседлал его и принялся нещадно избивать, явно намереваясь забить до смерти. На нем были только брюки, торс – голый. Она узнала его по форме головы и широким плечам.

– Этан! – крикнула она и бросилась к Рэнсому.

Каждое его движение натягивало артериальные лигатуры и угрожало разрывом тканей. Каждый удар, который он наносил, мог закончиться смертельным кровотечением.

– Остановись! Достаточно! – Этан не отвечал. Им владела слепая, животная ярость. – Пожалуйста! Остановись… – Ее крик перешел в мучительное рыдание.

В комнату влетел Уэст, а за ним по пятам следовали двое слуг в ночных рубашках и бриджах. Один из них держал лампу, и комната сразу озарилась ровным желтоватым светом.

С одного взгляда оценив ситуацию, Уэст навалился на Этана и оттащил его от Гэмбла.

– Рэнсом! – Он удерживал его с заметным трудом. Этан сопротивлялся, хрипя, как обезумевший бык. – Рэнсом, он уже на полу! Он готов. Успокойся. Возьми себя в руки. У нас в доме и без того полно одержимых убийством. – Почувствовав, как Этан начал успокаиваться, он проговорил: – Вот так. Хороший мальчик. – И повернулся к столпившимся в коридоре слугам. – Здесь темно как в преисподней. Кто-нибудь, зажгите эти чертовы лампы в коридоре и дайте сюда свет. И найдите что-нибудь, чтобы связать этого мерзавца на полу.

Слуги кинулись исполнять приказ.

– Гаррет… – вдруг тихо произнес Этан, отпихивая Уэста. – Гаррет…

– Она здесь, – сказал Уэст. – Она в шоке, и в руке у нее револьвер, что меня жутко нервирует.

– Я не в шоке, – ядовито возразила Гаррет, хотя продолжала дрожать всем телом. – Более того, мой палец не на спусковом крючке.

Этан быстро подошел к ней, забрал револьвер и, поставив его на предохранитель, положил на каминную полку. Затем нашел ножницы для обрезки фитилей, перерезал шнурок, стягивавший ее запястья, и, увидев оставленные им следы на коже, низко, по-звериному зарычал.

– Со мной все в порядке, – быстро сказала Гаррет. – Через несколько минут от них ничего не останется.

Внимательно осмотрев ее и обнаружив ссадины на виске и щеке, Этан застыл, а глаза его потемнели так, что Гаррет даже стало страшно. Он осторожно развернул ее, чтобы лучше рассмотреть повреждения.

– Кто из них это сделал? – спокойно спросил Рэнсом, но этот тон не обманул ее.

Гаррет неуверенно улыбнулась:

– Ты ведь не рассчитываешь всерьез, что я скажу.

Насупившись, Этан нашел глазами Рейвенела.

– Нужно обыскать весь дом.

– Лакеи уже осматривают комнату за комнатой. – Уэст стоял над лежавшим ничком Уильямом Гэмблом. – Рэнсом, боюсь, твои друзья не замедлят со следующим визитом, если не преподать им хороший урок. Кстати, мы схватили третьего их человека.

– Где он?

– В моей спальне. Связан, как голубь для зажарки.

Этан удивился:

– Ты его одолел?

– Ну да.

– Голыми руками?

Уэст ехидно посмотрел в ответ.

– Да, Рэнсом. Конечно, может, этот тип и натаскан убивать, но он допустил одну грубую ошибку: оторвал Рейвенела от сладкого сна. – Уэст махнул в сторону двери. – Почему бы тебе не проводить доктора Гибсон в ее комнату, а я пока приберусь здесь? Мы перетащим наших гостей в холодильник, а потом ты решишь, что с ними делать.

Хотя Гаррет всегда гордилась собой за умение сохранять спокойствие в чрезвычайных ситуациях, дрожь в теле никак не могла унять. Если бы не тревога за состояние Этана, она развеселилась бы от того, как они шли по коридору – словно парочка изнуренных стариков, морщившихся от боли.

Оказавшись в комнате, она сразу направилась к саквояжу, достала стетоскоп и проговорила, клацая зубами:

– Мне надо осмотреть тебя. Вторичное кровотечение чаще всего наблюдается между второй и четвертой неделями после пулевого ранения. Хотя обычно это происходит в тех случаях, когда рана плохо затянулась, а у тебя…

– Гаррет. – Этан обнял ее со спины и повернул к себе лицом. – У меня все прекрасно.

– Позволь мне судить об этом. Одному богу известно, какой вред ты нанес сам себе.

– Можешь обследовать меня с головы до ног, но только позже. А сейчас я хочу просто подержать тебя в объятиях.

– В этом нет необходимости. – Она попыталась увернуться, чтобы добраться до саквояжа.

– Это нужно мне. – Он сел на кровать и, не обращая внимания на ее протесты, усадил Гаррет к себе на колени.

Она прижалась к широкой, покрытой волосами груди, слушая, как бьется его сердце, и вдыхая знакомый мужской запах. Рэнсом гладил ее по волосам, бормотал что-то ласковое, и Гаррет чувствовала себя в кольце его рук словно в тихой безопасной гавани.

Как он может быть таким нежным после того, как несколько минут назад хладнокровно расправился с двумя убийцами? В какой-то мере насилие для него было столь же естественным, как и для тех мужчин, что пришли за ним. Гаррет сомневалась, что когда-нибудь сможет смириться с этой стороной его натуры. Но ведь Рэнсом доказал, что может быть полон сочувствия и бескорыстия. Он верен своему коду чести. И любит ее! Этого оказалось более чем достаточно.

– Когда до меня донесся шум с нижнего этажа, – тихо заговорил Этан, – я первым делом отправился в твою комнату, но тебя там не было.

– Я спустилась в библиотеку за книгой, – объяснила Гаррет и рассказала, как услышала гусей и как ее схватил мистер Биком. – Он сломал мой свисток, – закончила она, уткнувшись лицом в его гладкое плечо, к глазам подступили слезы. – Он бросил его на пол, а потом растоптал.

Этан еще крепче прижал Гаррет к себе и нежно поцеловал в щеку.

– Я подарю тебе другой, любовь моя, а потом поквитаюсь с Бикомом.

Гаррет беспокойно зашевелилась.

– Ты уже лихо наподдал ему.

– Этого недостаточно. – Этан повернул ее голову и еще раз взглянул на ссадину на виске. – Это же он ударил тебя, я прав? За это я превращу его в фарш. Размозжу все, кроме головы. Она мне понадобится для…

– Я не хочу, чтобы ты связывался с ним, – перебила его Гаррет, встревоженная такой тихой свирепостью. – Месть еще никому не приносила облегчения.

– Мне принесет.

– Нет, это не так. – Она посмотрела ему в глаза. – Пообещай, что близко не подойдешь к этим двоим.

Ничего не сказав, Этан криво усмехнулся, и она поспешила добавить:

– Кроме того, на это нет времени. Мы должны прямо сейчас уехать в Лондон, пока сэр Дженкин не прознал, что здесь произошло.

Этан заговорил нарочито нейтральным тоном:

– Будет лучше, если я поеду в Лондон один, а ты останешься здесь.

Резко вскинув голову, Гаррет бросила него взгляд, полный гнева и удивления.

– Зачем ты так говоришь? Как ты мог подумать, что нужно уехать без меня?

– Когда я увидел, что Гэмбл держит револьвер у твоей головы… – Этан с беспокойством посмотрел на нее. – Я в жизни ничего не боялся до сегодняшней ночи. Если бы я тебя потерял, мне настал бы конец. Ну а теперь, зная, что ты в безопасности, позволь мне заняться делами, а потом я вернусь за тобой.

– Ты оставишь меня мучиться в безызвестности, пока тебя не будет? – Гаррет дотронулась до его щеки. – Этан, я не хочу чувствовать себя беспомощной принцессой, заточенной в башне. И не хочу, чтобы передо мной преклонялись, как перед какой-нибудь богиней на мраморном пьедестале. Я хочу, чтобы ты меня любил как равного партнера, чье место рядом с тобой.

Эти слова поразили Этана в самое сердце. Последовала долгая пауза, прежде чем он наконец отвел от нее глаза и, запустив пальцы в растрепанные волосы, тихо выругался. Гаррет, уткнувшись лицом ему в шею, терпеливо ждала, какое решение он примет.

– Ладно, – нехотя произнес Рэнсом. – Мы поедем вместе.

Она отстранилась и улыбнулась ему.

– Но ты не всегда будешь поступать по-своему, – предупредил ее Этан, явно недовольный сложившейся ситуацией.

– Я знаю.

– И я буду преклоняться перед тобой, как перед богиней на пьедестале… пусть и небольшом.

– Что так?

– Во-первых, ты для меня и есть богиня, и это никогда не изменится. А во-вторых… – Притянув ее к себе, он прошептал ей прямо в губы: – Я высокого роста, без пьедестала тебе не дотянуться до лучших частей моего тела.

Гаррет тихо засмеялась, и ее теплое дыхание коснулось его губ.

– Любовь моя, – прошептала она, – все части твоего тела – лучшие.

К началу дня они были готовы отправиться на железнодорожную станцию в соседнем городе Альтоне. Хотя Уэст предложил проводить их до Лондона, в конце концов, все сошлись на том, что в Эверсби от него будет больше пользы. Трех агентов Дженкина держали в овощном погребе под неусыпным надзором слуг, возмущенных тем, что кто-то осмелился вломиться в особняк.

Перед тем как сесть в фамильную карету, Рэнсом протянул Уэсту карманный револьвер «бульдог» и предупредил:

– Если кто-то из них начнет создавать тебе проблемы, воспользуйся им. Это модель двойного действия. Нужно просто снять предохранитель, и он будет стрелять очередями при каждом нажатии на спусковой крючок.

Уэст с сомнением посмотрел на оружие.

– Если эти идиоты начнут создавать проблемы, у меня целый сарай сельскохозяйственных орудий, которыми я и воспользуюсь. Тебе это нужнее, если собираешься выступить против Дженкина.

– Мы вооружены кое-чем посерьезнее огнестрельного оружия, – сказала Гаррет.

Уэст с притворным ужасом посмотрел на Этана.

– Неужели ложкой?

Тот с неохотой оценил шутку.

– Нет. Доктор Гибсон хочет сказать, что у нас на вооружении сила слова.

– Слова? – Уэст недоверчиво покачал головой и спрятал револьвер в карман. – Я всегда скептически относился к фразам типа «перо сильнее меча». Это верно в одном-единственном случае: если перо приделано к рукоятке кортика из немецкой стали.

– Слова напечатают в газете, – сказала Гаррет. – Мы едем в редакцию «Таймс».

– О, ну тогда все в порядке. «Таймс» сильнее любого пера, меча и всей королевской армии ее величества.

Уэст подал Гаррет руку, и она поднялась на откидную подножку. Теперь их глаза оказались на одном уровне. Гаррет улыбнулась Рэйвенелу с такой теплотой, что Этан ощутил укол ревности, однако тут же напомнил себе, что Уэст стал для нее другом и союзником в один из самых трудных периодов жизни.

– Вы, может быть, и не самый профессионально подготовленный помощник хирурга из тех, что у меня были, – обратилась она к Уэсту, – но зато самый любимый.

Поцеловав его в щеку, Гаррет поднялась в карету, а Уэст, заметив выражение лица Рэнсома, ухмыльнулся:

– Нет нужды метать в меня взглядом кинжалы. Как ни восхитительна доктор Гибсон, у нее нет задатков фермерской жены.

Этан вскинул брови.

– Ты собрался жениться?

Пожав плечами, Уэст признался:

– Ночи в деревне могут быть длинными и тихими. Если я встречу женщину, которая будет интересной собеседницей и достаточно привлекательной, чтобы уложить в постель, тогда… Да, я подумаю о женитьбе. – Немного помолчав, он добавил: – Будет еще лучше, если она окажется образованной и, как приятное дополнение, с чувством юмора. Рыжие волосы не обязательное условие, но у меня к ним фатальная слабость. – Губы Уэста скривились в усмешке. – Конечно, ей придется не обращать внимания на то, что еще три года назад я был развязным повесой. – И на его лице едва заметно промелькнуло выражение горечи, прежде чем он успел скрыть его.

– Кто она? – тихо спросил Этан.

– Никто. Воображаемая женщина. – Отведя глаза, Уэст носком сапога откинул камешек на обочину дороги. – Та, которая презирает меня.

Рэнсом посмотрел на него с удивлением и сочувствием.

– Постарайся изменить ее мнение.

– Это возможно, если только вернуться в прошлое и избить себя до потери пульса. – Уэст тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, и оценивающе взглянул на Этана. – Для поездки ты выглядишь неважно. Не слишком ли ты себя загоняешь?

– Время поджимает. – Этан потер ноющие мышцы шеи. – Я предпочел бы разобраться с Дженкиным как можно скорее. Чем дольше придется ждать, тем труднее будет это сделать.

– Ты его боишься? – тихо спросил Уэст. – Любой бы боялся.

Этан горько улыбнулся:

– Не в физическом смысле. Но… Я научился у него многому, чему не научился у отца. В нем есть то, что меня восхищает, даже сейчас. Он знает мои сильные и слабые места, и у него острый как бритва ум. Я даже не знаю, чего именно боюсь… Он может сказать несколько слов, и они убьют во мне что-то… каким-то образом все разрушат. – Оглянувшись на дом, Этан рассеянно провел рукой по затянувшейся на груди ране. – На рассвете я сходил еще раз посмотреть на портрет Эдмунда, – продолжил он задумчиво. – Проникающий из окна тусклый серебристый свет создавал впечатление, что фигура на картине парит передо мной в воздухе. Это напомнило мне ту сцену из «Гамлета»…

Уэст моментально понял его.

– Когда перед ним появляется дух отца, закованный в латы?

– Да, та самая. Призрак приказал Гамлету убить дядю из мести, но не представил никаких доказательств его вины. Что это за отец, который посылает сына на такое дело?

– Мой с удовольствием приказал бы мне кого-нибудь убить, – сказал Уэст. – Но так как мне тогда было всего пять лет, уверен, мое искусство убивать находилось не на должном уровне.

– Почему Гамлет подчинился отцу, который потребовал сотворить дьявольскую вещь? Почему не проигнорировал привидение, не оставил отмщение Богу и не отдался на волю судьбы?

– Возможно потому, что, если бы он так поступил, спектакль шел бы примерно на два с половиной часа меньше, – усмехнулся Уэст. – И по-моему, стал бы только лучше. – Он бросил на Этана изучающий взгляд. – Мне кажется, сэр Дженкин был прав: эта пьеса – зеркало человеческой души, но подозреваю, что ты пришел к другому выводу, нежели он ожидал. Ни один человек не должен слепо покоряться другому, несмотря на то, что тот для него сделал. Более того, ты не должен считать себя сыном своего отца, особенно если твой отец – аморальный тип, который плетет заговоры, чтобы убивать людей.

В окно кареты высунулась Гаррет и громко произнесла:

– Нам нужно отправляться. Или мы опоздаем на поезд.

Уэст простодушно посмотрел на нее.

– У нас тут важный психологически спор, доктор.

Она побарабанила пальцами по оконной раме.

– Психологические споры ведут к нерешительности и колебаниям. У нас нет на это времени.

Этан почувствовал, как лицо само расплывается в улыбке.

– Она права, – сказал он. – Сначала придется действовать, а думать будем потом.

– Говоришь как истинный Рейвенел.

Достав из кармана лист бумаги, Этан протянул его Уэсту.

– Как только откроется телеграф, сможешь отправить телеграмму?

Уэст прочитал текст:

«Сэру Джасперу Дженкину

43, Портланд-плейс, Лондон

Открытый заказ на покупку исполнен. Возвращаюсь с товарными излишками, требующими немедленной доставки. Посылка будет доставлена в вашу резиденцию поздним вечером.

У. Гэмбл».

– Я сам отвезу ее на телеграф, – пообещал Уэст и протянул руку, чтобы обменяться рукопожатиями. – Удачи, Рэнсом. Позаботься как следует о нашей маленькой посылке. Телеграфируй, если еще что-нибудь потребуется.

– Ты тоже, – ответил Этан. – Кстати, я все еще должен тебе пинту крови.

– Черт возьми! Ты мне должен за все строительные леса, которые разобрали.

Они обменялись улыбками, а пожатие рук вышло теплым и крепким. Надежным! «Должно быть, это и есть братское чувство, – подумал Этан. – Ощущение товарищества и родства, молчаливое понимание того, что мы находимся по одну сторону».

– И последний совет. – Уэст сжал его руку от всего сердца. – В следующий раз, когда кто-нибудь начнет в тебя палить… попытайся увернуться.

Глава 24

Вскоре после полуночи карета Риза Уинтерборна остановилась на Портленд-плейс. Этана и Гаррет сопровождали два хорошо натренированных и знающих свое дело частных охранника из тех, что обеспечивали безопасность его универмага.

Среди изысканных домов, ярко освещенных уличными фонарями, особняк Дженкина был одним из самых больших. Миновав монументальный портик перед входом, карета свернула в узкий переулок, где располагались конюшни, и остановилась у черного входа, которым пользовались слуги и посыльные.

– Если мы не вернемся через пятнадцать минут, – тихо предупредил Этан охранников, – поступайте согласно плану.

Оба кивнули, сверив время на часах.

Рэнсом помог Гаррет выйти из кареты и с беспокойством оглядел ее. Гаррет вымоталась, как и он, но выдержала долгий утомительный день без единой жалобы.

Сначала они забрали бумаги, спрятанные в доме Гаррет, и отправились на Принтинг-хаус-сквер, где располагались самые авторитетные столичные издания. Земля в этом месте ощутимо содрогалась от работы типографских машин, печатавших огромное множество газетной продукции. Вскоре после того как они вошли в здание газеты «Таймс», их проводили в «логово льва» – так называли офис главного редактора. Именно там они провели восемь часов в компании выпускающих и ночных редакторов, а также автора колонки, пока Этан излагал факты, называл имена, даты и подробности преступной деятельности Дженкина и связанных с ним заговорщиков из числа чиновников министерства внутренних дел.

Все это время Гаррет держалась стоически, проявляя бездну терпения. Этан понятия не имел, что женщина может обладать такой выносливостью. Почти без сна и еды она сохраняла ясность ума и была готова лицом к лицу встретить все, что выпадет на ее долю.

– Ты уверена, что не хочешь подождать меня на улице? – с надеждой спросил Этан. – Я вернусь через пятнадцать минут.

– Каждый раз, когда ты будешь спрашивать об этом, – терпеливо ответила она, – я буду отвечать «нет». Почему бы тебе не перестать задавать ненужные вопросы?

– Я подумал, что это ослабит твою стойкость.

– Нет, это только делает меня упрямее.

– Запомню на будущее, – сухо заметил Этан, надвинув шляпу ниже на глаза.

За все время их знакомства в доме Дженкина ему довелось побывать всего три раза. Если повезет, слуги не станут внимательно его разглядывать и не узнают.

Гаррет засунула ему за воротник белый носовой платок, имитируя таким образом зоб Гэмбла, и, ласково погладив по щеке, прошептала:

– Все будет хорошо.

С удивлением и досадой Этан вдруг понял, что заметно нервничает. Казалось, что его тело превратилось в набор отдельных механизмов, которые не взаимодействуют между собой. Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и, развернув Гаррет от себя, завел ей руки за спину, словно вел ее силком.

– Может, пока мы идем по дому, мне нужно ругаться и вырываться? А ты потом усмиришь меня, – предложила она, входя в роль.

– Нет, acushla, мы не будем заходить так далеко, – покачал головой Рэнсом и, поцеловав ее в шею, шепнул: – Но я усмирю тебя немного позже, если захочешь.

Почувствовав, как ее тело пронзила дрожь, он улыбнулся, но уже в следующий момент его лицо приняло непроницаемое выражение, и он постучал в дверь.

Их впустил высокий жилистый дворецкий с широкими прусскими бровями и сединой в волосах. Этан, не поднимая головы, хрипло произнес:

– Передайте Дженкину, что у меня посылка, которую он ждет.

– Да, мистер Гэмбл. Следуйте за мной.

Пока дворецкий вел их по дому, он даже не взглянул в сторону Гаррет. Интерьеры особняка поражали обилием изогнутых линий и форм: овальные ниши, круглые плафоны на потолке, круглые апсиды, извилистые коридоры. Этану, который предпочитал прямые углы и линии, такая змееподобная планировка показалась сбивающей с толку.

Они пересекли круглую приемную и остановились перед дверью в личные апартаменты. Пропустив их внутрь, дворецкий удалился.

Стены кабинета были покрыты богатыми темными обоями и украшены позолотой и резьбой. На полу лежал толстый, бордового цвета ковер. По стенам висели головы диких животных: льва, гепарда, белого волка и других хищников. Пламя в камине то вспыхивало, то угасало, пожирая потрескивающие дубовые поленья. Перед очагом, с пачкой документов в руках, сидел Дженкин.

Сердце Этана тревожно застучало.

– Гэмбл, – сказал Дженкин, не поднимая головы от бумаг, – подведи гостью ближе и давай сюда свой отчет.

Этан отпустил Гаррет и, вытаскивая платок из-за воротника, отрывисто произнес:

– Все пошло не так, как было запланировано.

Дженкин вскинул голову и уставился на Рэнсома немигающим взглядом, черные зрачки расширились, скрыв радужку.

Пока они неотрывно смотрели друг на друга, в Этане проснулось что-то порочное и отвратительное. На несколько ужасных секунд он почувствовал, что разрывается между желанием убить и желанием разрыдаться. Ему показалось, что место ранения запульсировало, и он едва удержался, чтобы не прикрыть его рукой в защитном жесте.

Дженкин заговорил первым:

– Гэмбл был уверен, что из вас двоих уцелеет именно он.

– Я не стал его убивать, – равнодушно заметил Рэнсом.

Казалось, эти слова поразили Дженкина даже сильнее, чем вид живого Этана. Не поднимаясь из кресла, он снял с подставки на соседнем столике сигару и попытался ее разжечь. Руки у него заметно дрожали, но голос звучал спокойно:

– А я был бы не против. От Гэмбла нет никакой пользы, если он не сумел устранить тебя с двух попыток.

Этан понял, что они оба не вполне контролируют себя. В отличие от них Гаррет демонстрировала полное самообладание и чувствовала себя почти спокойной, когда медленно обходила комнату, разглядывая картины и экспонаты на полках. Из-за того, что она всего лишь женщина, Дженкин почти не обращал на нее внимания.

– Какова природа твоих отношений с Рейвенелами? – вдруг спросил он. – Почему они решили приютить тебя?

Значит, он не знал. Этан невольно удивился тому, что кое-какие секреты недоступны даже Дженкину, и отрезал:

– Это не важно.

– Никогда не отвечай мне в подобном роде, – отрывисто заявил Дженкин, возвращаясь к своему начальственному тону. – Если я спрашиваю, значит, это важно.

– Прошу прощения, – тихо произнес Этан. – Я имел в виду, что это не ваше дело.

На лице Дженкина появилось удивление.

– Пока я выздоравливал, – продолжил Рэнсом, – у меня появилась возможность дочитать «Гамлета». Вы хотели знать, какие мысли возникнут у меня после знакомства с данной пьесой. Так вот, я здесь ради этого. – Заметив промелькнувший интерес в глазах старика, он замолчал и с изумлением понял, что по какой-то странной причине небезразличен Дженкину, хотя тот и не оставлял попыток убить его. – Вы говорили, что в разрушающемся мире Гамлет осознал: нет ничего хорошего или плохого, правильного или неправильного… Все зависит лишь от личного мнения. Факты и правила – бессмысленны. Истина не важна. – Этан заколебался. – В этом и есть свобода, ведь так? Она позволяет вам поступать как заблагорассудится и говорить все, что угодно, лишь бы достичь своих целей.

– Да. – Дженкин не отрываясь смотрел на Этана, и в его глазах цвета меди плясали огоньки пламени. – Я надеялся, что ты это поймешь.

– Но эта свобода не для всех, – заметил Рэнсом. – Эта свобода только для вас. И вы пожертвуете любым ради своей выгоды. Вы можете оправдать убийство ни в чем не повинных людей, даже детей, заявив, что это ради высшего блага. Я не могу так поступать. Я верю фактам и силе закона. А еще в слова, которые мне недавно сказала одна мудрая женщина: любая жизнь стоит того, чтобы ее спасти.

Огоньки в глазах Дженкина, казалось, погасли. Чиркнув спичкой, он зажег обрезанный кончик сигары, словно воспользовавшись ритуалом как убежищем, и с горечью произнес:

– Наивный дурак. Ты даже не представляешь, что бы я для тебя сделал и какой властью ты мог бы обладать. Я научил бы тебя видеть мир таким, какой он есть на самом деле. Но ты предал меня: после всего, что я тебе дал, после того, как я создал тебя. Как какой-нибудь примитивно мыслящий крестьянин, ты предпочел цепляться за свои иллюзии.

– Моральные принципы, – мягко поправил его Этан. – Человек, занимающий высокий пост, должен понимать разницу. Вам не место в правительстве, Дженкин. Человек, который меняет свои принципы с такой же легкостью, как одежду, не должен иметь власти над жизнями других людей.

Сказав это, Рэнсом ощутил, как на него снизошли покой и легкость, словно он перерезал канат с грузом, который тащил за собой много лет.

Он взглянул на Гаррет, которая в этот момент рассматривала безделушки на каминной полке, и испытал острое чувство нежности, смешанной с желанием. Все, чего ему хотелось, – это увести ее отсюда и найти где-нибудь кровать. И страсть тут явно ни при чем… по крайней мере пока. Ему хотелось просто обнять Гаррет и заснуть.

Этан достал из кармашка жилета часы: полвторого ночи – и мимоходом заметил:

– Уже начали печатать. Один из редакторов «Таймс» сказал, что за час они могут наштамповать двадцать тысяч штук. А это значает, что к утру будет готов тираж в шестьдесят, а может, и в семьдесят тысяч экземпляров. Надеюсь, они не ошибутся в написании вашего имени. Я старательно, буква за буквой выводил его, чтобы быть уверенным в этом.

Медленно опустив сигару в хрустальную пепельницу, Дженкин взглянул на Рэнсома со все возрастающей злобой.

– Я совсем забыл упомянуть про сегодняшнюю встречу с журналистами, – добавил Этан. – У меня было много интересной информации, а им, судя по всему, очень хотелось ее услышать.

– Ты блефуешь. – Лицо Дженкина потемнело от гнева.

– Скоро мы в этом убедимся, не так ли? – Этан стал убирать часы в кармашек жилета и чуть не уронил, отвлекшись на звук, производимый быстро рассекающим воздух предметом. Затем раздался тошнотворный удар по телу, хруст костей и вопль от боли.

Рэнсом сжался, как пружина, и был готов действовать, но остановился, заметив успокаивающий жест Гаррет. С каминной кочергой в руке, она стояла рядом с Дженкином, а тот, согнувшись пополам в кресле и схватившись за голову, мучительно выл.

– Я уклонилась по меньшей мере на три дюйма от цели. – Гаррет хмуро разглядывала железяку. – Наверное потому, что эта штука тяжелее моей трости.

– Зачем ты это сделала? – Этан не верил своим глазам.

Гаррет взяла со стола небольшой пистолет и показала ему.

– Лежал на подставке для сигар. Он забрал его, когда зажигал сигару. Судя по всему, сэр Дженкин решил, что если создал тебя, то имеет право и уничтожить. – Она бросила на стонущего человека холодный взгляд и твердо сказала: – Он ошибся в обоих пунктах.

В комнату вломились дворецкий и лакей, а за ними тут же влетели два охранника из универмага. Кабинет наполнился вопросами и криками. Гаррет отошла в сторону и достаточно громко, чтобы Этан услышал ее через стоявший ор, спросила:

– Дорогой, после того как здесь все закончится, нельзя ли найти какое-нибудь местечко, где никто не захочет в тебя выстрелить?

Глава 25

Последовавшие за инцидентом в особняке Дженкина дни протекали в суматохе и волнении, но Гаррет находила множество поводов для радости. После отдыха в поместье герцога Кингстона вернулся отец. Солнечные ванны, свежий воздух и купание в море сотворили с ним чудеса. Он поправился, щеки порозовели, и у него всегда было отличное настроение. По словам Элизы, которая тоже выглядела отдохнувшей и сияющей, герцог с герцогиней и все семейство Чаллон постоянно проявляли заботу о Стенли Гибсоне, баловали его и во всем ему потакали.

– Видели бы вы, как они умирали со смеху над его шутками, – доложила Элиза. – Даже над такой старой, как про попку-дурака.

Гаррет содрогнулась и прикрыла глаза рукой.

– Он рассказал им про попку-дурака?

– Три раза. И в третий раз все смеялись так же заразительно, как и в первый.

– Шутка им точно не понравилась, – простонала Гаррет, глядя на служанку сквозь пальцы. – Просто они в высшей степени добры.

– А герцог два раза сыграл с мистером Гибсоном в покер, – продолжала Элиза. – Вы упадете в обморок, если я скажу, сколько раз выиграл.

– Герцог? – слабым голосом спросила Гаррет, и перед ее внутренним взором пронеслись видения долговой тюрьмы.

– Нет, ваш отец! Оказалось, что герцог худший игрок в покер в мире. Мистер Гибсон обдурил его оба раза и оставил бы без средств, если бы задержался подольше. – Элиза замолчала и с удивлением посмотрела на Гаррет. – Доктор, что случилось? Почему вы уронили голову на стол?

– Просто отдыхаю, – глухо произнесла Гаррет.

Герцог Кингстон, один из самых могущественных и влиятельных людей в Англии, в юности владел игровым клубом и лично управлял им. Он не мог быть худшим игроком в покер и наверняка использовал игру как предлог, чтобы набить пустые карманы отца деньгами.

Впрочем, неловкость, вызванная щедростью семейства Чаллон, вскоре забылась, потому что Гаррет вернулась в клинику и увиделась со своими пациентами. В первый же день, стремясь наладить былые отношения, она встретилась с доктором Хевлоком, который с несвойственной ему нерешительностью первым делом спросил:

– Ты сможешь простить меня?

Гаррет порывисто его обняла и, одарив сияющей улыбкой, просто ответила:

– Тут нечего прощать.

– Это абсолютно непрофессионально, – проворчал сконфуженный Хевлок, однако не отстранился.

– Я всегда буду нуждаться в вашей честности. – Гаррет прижалась щекой к его плечу. – Знаю, что в тот момент вы пытались поступить правильно. Я была не согласна с вашей позицией, но приняла ее. И вы оказались правы. Просто мне неожиданно повезло, как и пациенту, имевшему недюжинное здоровье.

– Было ошибкой недооценивать твое мастерство. – Хевлок уважительно посмотрел на нее. – Больше не позволю себе такого. И да, твой молодой человек удивительно живучее создание. – Седые брови доктора игриво взметнулись вверх, когда он, словно в шутку, поинтересовался: – Мистер Рэнсом как-нибудь заскочит к нам в клинику? У меня к нему пара вопросов о его намерениях в отношении тебя.

Гаррет рассмеялась.

– Уверена, что заскочит, как только сможет. Однако он предупредил меня, что несколько дней будет очень занят.

– Да-да, – закивал Хевлок, став серьезным. – В связи с этими скандалами в министерстве внутренних дел и в столичной полиции настали беспокойные времена. А твой мистер Рэнсом, судя по всему, ключевая фигура в этом деле. Он стал очень популярным, и, боюсь, прошли те деньки, когда он мог слоняться по Лондону неузнанным.

– Наверное, вы правы, – пробормотала Гаррет, ошеломленная этим замечанием.

Этан привык к абсолютной конфиденциальности и свободе, и сейчас ему приходилось приспосабливаться к изменившимся обстоятельствам.

Однако у Гаррет не было возможности поговорить с ним на эту тему. В течение ближайших двух недель Этан не мог с ней увидеться, при том что она каждый день получала от него почтовые открытки с несколькими нацарапанными на них фразами. Иногда открытка была вложена в букет цветов или корзиночку с фиалками.

Газета «Таймс» шокировала нацию, опубликовав серию статей о частной детективной компании, которая действовала нелегально, в обход министерства внутренних дел. Принимая самое активное участие в многочисленных расследованиях, Этан не сидел на месте, и о его передвижениях Гаррет узнавала из сообщений в прессе.

Дженкина обвинили в несанкционированном сборе разведывательных данных, но позже стало известно, что он вместе с неистовыми радикалами и крупными авторитетами криминального мира готовил политический заговор с целью не допустить реформ по самоуправлению Ирландии. Эта информация произвела эффект разорвавшейся бомбы. Секретную организацию Дженкина расформировали, а большинство агентов отправили под арест. Также была доказана их причастность к исчезновению доставленной из Гавра партии взрывчатки, которую обнаружили в короткие сроки.

Обе палаты парламента учредили следственные комиссии и назначили слушания о распространении коррупции в министерстве внутренних дел. Полетело много голов. Лорда Тэтхема и Фреда Фелбрига заставили уйти в отставку, а против последнего еще и возбудили дело о совершении незаконных действий и процедур. Тем временем в столичной полиции царила полная неразбериха. Всем было понятно, что необходима глубокая реорганизация всех силовых ведомств, но ни у кого не возникало сколько-нибудь хороших идей, как ее провести.

Впрочем, Гаррет волновало только одно – здоровье Этана. Вместо того чтобы отдыхать, сразу по возвращении из Гэмпшира он развил бурную деятельность. Не помешает ли это его выздоровлению? Нормально ли он питается? Гаррет ничего не оставалось, кроме как погрузиться в работу и терпеливо ждать.

Отпустив последнего пациента, она стояла за стойкой в хирургическом кабинете и заполняла историю болезни, когда неожиданно раздался стук в дверь.

– Доктор, – донесся до нее голос Элизы, – тут к вам просится еще один пациент.

Нахмурившись, Гаррет отложила перо.

– У меня никто не записан.

После паузы Элиза объявила:

– Экстренный случай.

– Какой экстренный случай?

Элиза не ответила.

Гаррет бросило в жар, сердце неистово забилось, однако она спокойно подошла к двери и медленно ее открыла.

В коридоре, прислонившись к плечом к стене, стоял улыбающийся Этан. От восторга у нее закружилась голова.

– Гаррет, – тихо сказал Рэнсом таким тоном, словно ее имя олицетворяло дюжину разных чудесных вещей, и ей пришлось сжать колени, чтобы не растаять тут же, у него на глазах.

«Две недели, и ни единой встречи», – напомнила она себе сурово и, нахмурившись, строго произнесла:

– У меня нет времени на еще одного пациента.

– У меня серьезный недуг, – мрачно объявил Этан.

– О!

– Опять обострилась проблема с большой бедровой костью.

Чтобы не расхохотаться, Гаррет прикусила щеку и закашлялась.

– Мне кажется, вы можете позаботиться о себе сами, – наконец смогла выговорить она.

– Мне требуется профессиональная консультация.

Гаррет скрестила руки на груди и, прищурившись, посмотрела на него.

– Я ждала и беспокоилась две недели, а теперь ты появляешься без предупреждения и хочешь от меня…

– Нет-нет, acushla, – мягко сказал Этан. Взгляд его синих глаз проникал до глубины сердца. – Я хочу лишь быть рядом с тобой. Я так скучал по тебе, дорогая. Любовь к тебе полностью завладела мной. – Вцепившись в дверной косяк рукой, он шепотом попросил: – Позволь войти.

Желание охватило ее, как пламя сухой валежник. Она еще шире распахнула дверь и отступила.

Этан переступил через порог, ногой закрыл дверь, и не успела Гаррет сделать вдох, как прижал ее к стене и страстно поцеловал. Она тихо застонала, выгибаясь ему навстречу и утопая в ощущении силы, которая облаком окружила ее.

– Каждую минуту я хотел тебя, – прошептал Рэнсом, покрывая ее лицо нежными поцелуями. Затем отстранился и взглянул на нее с улыбкой. – Но все-таки я сумел помочь столичной полиции навести порядок в ее рядах, а еще дал показания перед двумя комиссиями и участвовал в обсуждении новых перспектив работы…

– Думаю, это уважительная причина, – нехотя согласилась Гаррет и опять нашла его губы. После еще одного долгого, потрясающего поцелуя она открыла глаза и словно в тумане спросила: – Так что у тебя с новой работой?

Этан потерся носом о ее нос.

– Меня хотят назначить помощником комиссара. Мне предстоит организовать новый департамент расследований с несколькими отделами, начальники которых будут подотчетны мне напрямую.

Гаррет в изумлении посмотрела на него.

– А еще в моем подчинении будет специальное подразделение из двенадцати детективов, которых я буду лично отбирать и тренировать. – Он помолчал и неуверенно засмеялся: – Не знаю, справлюсь ли я. Эту работу мне предложили только потому, что половина сотрудников Фелбрига подали в отставку, а остальные оказались в тюрьме.

– Ты справишься наилучшим образом, – заметила Гаррет. – Другой вопрос, хочешь ли ты этого сам.

– Да, хочу, – признался Рэнсом и усмехнулся. Ямочка, которую она обожала, появилась на щеке. – Правда, придется привыкать к нормированному рабочему дню. К этому назначению прилагается роскошный дом на Итон-сквер и прямая телеграфная линия со Скотленд-Ярдом. После непродолжительных переговоров я заставил их разориться на фаэтон и пару приличных лошадей для моей жены.

– Для твоей жены? – повторила Гаррет и вдруг испытала слабость.

Кивнув, Этан полез в карман, однако предупредил:

– Но я не собираюсь делать это обычным образом.

Гаррет задохнулась от смеха.

– Вот и прекрасно!

Он вложил ей в руку что-то гладкое и металлическое. Гаррет опустила глаза и увидела, что это серебряный свисток на сверкающей цепочке, на котором была выгравирована надпись: «В любое время, когда захочешь меня».

– Гаррет Гибсон, – услышала она его голос, – ты обладаешь редким искусством возвращать к жизни, и я тому живой пример. Но если ты не выйдешь за меня замуж, тебе придется лечить мое разбитое сердце. Я не смогу прожить без тебя и дня. Станешь моей женой?

Гаррет подняла на него ясные, влажные от слез глаза, но от переполнявшего ее счастья не смогла произнести одно простое слово.

Дунуть в свисток, когда тебя одолевает радостный смех, тоже оказалось непросто, но она умудрилась это сделать.